Ричард Престон

Кризис в красной зоне

Самая смертоносная вспышка Эболы и эпидемии будущего

Переводчик Андрей Гришин

Научный редактор Федор Катасонов

Редактор Мария Несмеянова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Корректоры И. Астапкина, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайн обложки Ю. Буга

© Richard Preston, 2019

All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2021

* * *

Посвящается отважным женщинам и мужчинам из государственной больницы Кенемы, которые рисковали жизнью и жертвовали ею в борьбе против геморрагической лихорадки Эбола, защищая свою страну и весь мир.

И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела.

Откровение Иоанна Богослова

Предисловие

«Кризис в красной зоне» — это в известной степени продолжение моей книги «Горячая зона» (1994 г.). Обе книги — документальная литература. В них действуют реальные люди и происходят реальные события, и я постарался по мере сил правдиво рассказать обо всем. Повествование основано на сотнях личных интервью и годах исследования опубликованных и неопубликованных документов и различных источников. Вся прямая речь в тексте взята из моих интервью с персонажами книги или из их воспоминаний о словах, произнесенных теми, кто уже завершил свой жизненный путь.

Люди, о которых говорится в этой книге, остались по большей части неизвестными широкому миру. И все же — по крайней мере, для меня — их действия и решения, их жизнь и смерть как будто приобретают зримые черты в средоточии самой смертоносной и быстро развивающейся эпидемии, какую только знало человечество, доставшей своими щупальцами Даллас и Нью-Йорк и, быть может, явившей собой образец грядущего развития событий. Хотя повествование сосредоточено вокруг нескольких человек в определенные моменты времени, я надеюсь, что его можно рассматривать как окно, через которое открывается зрелище общего будущего.

Ричард Престон

* Вождество — автономная политическая единица, включающая в себя несколько деревень или общин, объединенных под постоянной властью верховного вождя. Вождество основано на социальном ранжировании, но в его структуре и управлении преобладают кровнородственные отношения, а статус индивидуума обусловлен тем, насколько близким родственником вождя он является. — Прим. ред.

Действующие лица

Кризис 2014 года

(в порядке появления)

Эмиль Уэмуно — двухгодовалый мальчик в деревне Мелианду, Гвинея.

Мениндор (Финда Ньюма) — травница и целительница в деревне Кпонду, Сьерра-Леоне.

Доктор Хумарр Хан — главный врач Программы исследований лихорадки Ласса, государственная больница Кенемы, Сьерра-Леоне.

«Тетушка» Мбалу Фонни — главная медсестра отделения лихорадки Ласса, государственная больница Кенемы.

Лиза Хенсли — заместитель директора Многоотраслевого исследовательского центра (МИЦ), Форт-Детрик, Мэриленд.

Питер Джарлинг — директор МИЦа.

Симбири Джеллох — координатор Программы исследований лихорадки Ласса, государственная больница Кенемы.

Доктор Пардис Сабети — ученый-геномик из Гарвардского университета и Института Броуда.

Лина Мозес — сотрудница Школы здравоохранения и тропической медицины Университета Тулейна, Новый Орлеан.

Доктор Ланс Плайлер — руководитель службы неотложной медицинской помощи организации «Сумка самаритянина» при больнице ELWA, Монровия, Либерия.

Доктор Кент Брэнтли — главный врач отделения Эболы от организации «Сумка самаритянина» при больнице ELWA, Монровия, Либерия.

Майкл Гбаки — эпидемиолог, специалист по биологической безопасности, участник Программы исследований лихорадки Ласса, заместитель Хумарра Хана.

Огюстен Гоба — директор Лаборатории Ласса («Горячей» лаборатории) Программы исследований лихорадки Ласса, государственная больница Кенемы.

Надя Вокье — эпидемиолог биотехнологической фирмы «Метабиота» (Metabiota).

Сахр Ньокор — водитель машины скорой помощи, государственная больница Кенемы.

Доктор Том Флетчер — врач Всемирной организации здравоохранения, сотрудник Ливерпульского института тропической медицины, Великобритания.

Люси Мей — медсестра, государственная больница Кенемы.

Айе Принсес Гбори — медсестра, государственная больница Кенемы.

Мохамед Йиллах — эпидемиолог Программы исследований лихорадки Ласса, государственная больница Кенемы. Брат «Тетушки» Мбалу Фонни.

Алекс Мойгбой — старший фельдшер отделения Эболы, государственная больница Кенемы.

Ларри Цейтлин — соучредитель и президент Mapp Biopharmaceutical Inc., Сан-Диего.

Джин Олингер — сотрудник МИЦа, Форт-Детрик, Мэриленд.

Гэри Кобингер — руководитель Сектора инфекционных болезней Национальной микробиологической лаборатории, Виннипег, Канада.

Доктор Тим О'Демпси — врач Всемирной организации здравоохранения; преподаватель Ливерпульского института тропической медицины, Ливерпуль, Великобритания.

Элис Ковома — медсестра отделения Эболы, государственная больница Кенемы.

Нэнси Йоко — медсестра, а позднее старшая сестра отделения Эболы, государственная больница Кенемы.

Доктор Джон Шиффлин — врач Всемирной организации здравоохранения; педиатр из Медицинской школы Университета Тулейна, Новый Орлеан.

Нэнси Райтбол — медик из «Сумки самаритянина».

Кризис 1976 года

(в порядке появления)

Сестра Беата (Иоанна Вертоммен) — акушерка больницы католической миссии Ямбуку, Заир (теперь Демократическая республика Конго).

Отец Санго Жермен — священник католической миссии Ямбуку, Заир (теперь демократическая республика Конго).

Доктор Жан-Жак Муембе-Тамфун — вирусолог Национального университета Заира, Киншаса, Заир.

Сестра Мириам (Луиза Экран) — медсестра больницы католической миссии Ямбуку.

Доктор Жан-Франсуа Рюпполь — глава бельгийской медицинской миссии в Заире.

Доктор Карл Джонсон — руководитель Филиала особых инфекций Центров по контролю заболеваний, Атланта, Джорджия, США.

Патрисия Вебб — вирусолог Филиала особых инфекций CDC.

Сокращения

CDC — Центры по контролю и профилактике заболеваний (Centers for Disease Control).

ELWA — «Вечная любовь, покоряющая Африку» — благотворительная христианская организация, базирующаяся в Либерии.

HEPA-фильтр — фильтр очистки воздуха высокой эффективности.

МИЦ — Многоотраслевой исследовательский центр (IRF, Integrated Research Facility).

НИЗ — Национальные институты здоровья (NIH — National Institutes of Health).

СИЗ — средства индивидуальной защиты.

USAMRIID — Исследовательский институт инфекционных болезней Армии Соединенных Штатов Америки.

ВОЗ — Всемирная организация здравоохранения.

Часть первая. Безымянный

Причастие

КАТОЛИЧЕСКАЯ МИССИЯ ЯМБУКУ, ЗАИР

(СЕЙЧАС ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА КОНГО)

9 сентября 1976 года

Начался сезон дождей. Ночами гремели нескончаемые ливни, в деревнях лютовала малярия. 9 сентября 1976 г. в родильном покое католической миссии Ямбуку, отдаленного аванпоста в районе Зона Бумба Экваториальной провинции Заира, расположенном милях в 50 от реки Конго, появилась женщина по имени Сембо Ндобе. У миссис Ндобе, которой пришло время рожать, была высокая температура.

Больница миссии Ямбуку, находившаяся в роще масличных пальм и другой тропической растительности, представляла собою кучку одноэтажных павильонов, соединенных крытыми переходами. Вдоль домов, выстроенных из коричневого кирпича, тянулись открытые портики. Один из этих скромных павильонов занимало родильное отделение с единственной палатой на 19 коек. В одном конце стоял помятый металлический родильный стол, а рядом — доска, на которой персонал записывал мелом сообщения о родах. В отделении работали три акушерки-конголезки и монахиня-бельгийка сестра Беата.

Беата была женщиной средних лет с гладкими темными волосами, которые она тщательно убирала под белый головной убор, простосердечной и дружелюбной. В миру она носила имя Иоанна Вертоммен и была родом из Фландрии. Сестра Беата обычно одевалась в белую блузу с короткими рукавами и белую юбку, но порой, то ли для разнообразия, а может быть, для удобства, носила длинную африканскую юбку с крупным ярким узором. Работая в родильном отделении, она надевала поверх своей одежды белый хлопчатобумажный медицинский халат. Резиновыми перчатками она не пользовалась. Возможно, ей нравилось ощущение непосредственного контакта с младенцами и матерями.

Сейчас она осматривала миссис Ндобе. Женщину мучили сильные боли в верхней части живота. На лице миссис Ндобе застыло странное, отстраненное выражение, как будто она была слегка не в себе. Она отвечала на вопросы, но, похоже, не до конца осознавала окружающее. Белки ее глаз были воспалены и покраснели; на них блестела пленка крови, покрывавшая глазные яблоки. У нее также кровоточили десны и, возможно, в моче тоже была кровь.

В этом не было ничего очень уж необычного. Картина походила на типичный случай церебральной малярии взрослых, поражающей мозг, которую называют также «лихорадкой черной воды». При этой лихорадке у больных наблюдаются кровоизлияния в глазные яблоки, бурая или черная кровь в моче, кровотечения из других естественных отверстий; она приводит к повреждению мозга и заканчивается комой и смертью. Сестра Беата не стала тратить время на постановку диагноза. Она стремилась извлечь новорожденного и попытаться спасти две жизни.

Она помогла миссис Ндобе поднять и согнуть ноги, ввела обнаженную руку в родовые пути, проверила раскрытие шейки матки и, вынув руку, увидела, что кисть и запястье покрыты кровью. У миссис Ндобе было маточное кровотечение, из чего следовало, что роды проходят с серьезной патологией или случился спонтанный выкидыш. Несколько акушерок подняли миссис Ндобе на металлический родильный стол, чтобы она могла родить или выкинуть плод. Вытекающая из матки кровь струилась по столу.

На улице ассистентки жгли древесный уголь в очаге и грели на огне воду в тазах. Одна из них принесла теплой воды к родильному столу. Чистое полотенце, смоченное теплой водой, уложили вокруг родильного отверстия миссис Ндобе, чтобы смягчить кожу и хоть немного облегчить явную болезненность родовых схваток. Потом тем же полотенцем вытерли кровь, продолжавшую вытекать из родовых путей, прополоскали полотенце в тазу, дали ему вновь пропитаться горячей водой и осторожно приложили к выходному отверстию. Полотенцем обтирали от крови бедра роженицы. Когда подошло время, сестра Беата извлекла младенца. Он оказался мертворожденным и был густо покрыт кровью.

Увидев, что ребенок мертв, сестра Беата, несомненно, перекрестилась и вознесла молитву. Плацента, обычно похожая на аккуратную губку, представляла собой алую массу, испещренную пузырями кровоизлияний. Однако плацента была не единственным источником кровотечения у миссис Ндобе. После удаления плода и плаценты кровотечение усилилось. После родов кровь в поврежденных сосудах матки обычно быстро сворачивается, и кровотечение прекращается. У миссис Ндобе, напротив, кровотечение усилилось, и кровь уже густо заливала поверхность стола. Роженица истекала кровью. По мере того как кровь растекалась по столу, артериальное давление падало, частота сердцебиения резко возросла, а дыхание сделалось поверхностным и неровным. Она умерла от потери крови и шока то ли на столе, то ли на одной из кроватей родильного отделения. После этого сестра Беата, вероятно, вымыла руки теплой водой. Родовое кровотечение является одной из основных причин смертности молодых матерей в Африке.

Через пять дней после этих трагических родов сестра Беата почувствовала себя плохо: она сделалась вялой, обычная бодрость покинула ее. Такое состояние продолжалось около 12 часов. А потом внезапно у нее началась резкая головная боль и поднялась температура. Симптомы походили на малярию. В дождевых лесах бассейна Конго уберечься от малярии невозможно. Сестра Беата пошла в свою комнату в доме для сотрудников миссии и улеглась в постель. В сезон дождей это здание, находившееся недалеко от больницы, напротив церкви миссии, белым островом возвышалось над грязевым озером, разливавшимся вокруг церкви. Сестра Беата быстро слабела, у нее началась рвота. В нижней части живота возникла острая боль, случилось несколько приступов легкой диареи. Диарея была не очень сильной, зато боль в животе быстро нарастала, пока не сделалась нестерпимой, а потом перекинулась на позвоночник. Сестра Беата так ослабела, что с трудом двигала руками и ногами и не могла самостоятельно встать с постели. Стало ясно, что ее необходимо поместить в больницу.

Медсестры перенесли ее из дома персонала и устроили в отдельной палате женской части главного взрослого отделения. Там сестру Беату уложили в кровать, и ее вырвало в таз, который держала перед нею санитарка. Мы не знаем точно, какие симптомы были у сестры Беаты, но, как следует из отчетов медицинской комиссии, позднее собравшей сведения о сестре Беате у выживших монахинь из миссии Ямбуку, ее болезнь протекала с драматической скоростью и впечаталась им в память.

У нее началась бурная рвота (ее также называют рвотой фонтаном), при которой желудок с особенной силой сокращается и его содержимое выбрасывается метра на два. Рвотные массы оказались на кровати, на полу и даже местами на стенах и, конечно, на всех сестрах и санитарках, ухаживавших за больной. В первый день рвоты рвотные массы имели нормальный вид, но на второй день в них появились кровавые включения, а потом они сплошь окрасились в красный цвет.

Фонтанирование прекратилось, когда ее желудок совершенно опустел, но позывы к рвоте тем не менее продолжались. Она начала извергать черные водянисто-творожистые рвотные массы. В тропических странах хорошо знакомы с этим симптомом и называют его черной рвотой. Она встречается у больных летальной формой желтой лихорадки. Это, собственно, кровь из слизистой желудка, а рвотные массы состоят из гранул или сгустков почерневшей крови, частично переваренной желудочным соком. Черная рвота имеет характерный вид кофейной гущи, в которой гранулы смешаны с темной водянистой жидкостью, сходной с некрепким черным кофе. Больная могла страдать еще и от изнурительной икоты, которая начинается без явных причин и не прекращается. У женщины, неспособной встать с постели, началось недержание кала. На первых порах стул был осветлен слизью и имел кровянистые включения. Когда больной стало хуже, стул превратился в черную жидкость. Жидкость — мелена — представляет собой кровь, выделяющуюся из слизистых оболочек кишечника. Слизистые оболочки кишечника отмирают и подвергаются бактериальному разложению, по мере которого кровь начинает сочиться из некротизированных тканей и заполняет толстую кишку. Кровь меняет цвет и, когда кишка оказывается заполненной, исторгается. Это разновидность профузного кровотечения. По туловищу больной распространялась сыпь, среди которой попадались красные волдыри. Красные пятна — петехии — представляли собой мелкие кровоизлияния в коже больной. Ряд врачей характеризует данный тип геморрагий как кровоизлияние в интерстиций больного. Интерстицием называются мягкие ткани, отделяющие кожу от мышц и жира; он может заполняться жидкостями или кровью. Лицо сестры Беаты изменилось, превратившись в лишенную эмоций маску, на которой пылали воспаленные глаза.

КАТОЛИЧЕСКАЯ МИССИЯ ЯМБУКУ

Воскресное утро 19 сентября 1976 года

Еще не рассвело, когда отцу Санго Жермену, викарию католической миссии Ямбуку, стало известно, что его присутствие требуется в больничной палате, где лежала сестра Беата. Отец Жермен, сухопарый мужчина за 60, в очках, с поседевшими волосами и эспаньолкой, взял святые дары, бутылочку со святым миром и, покинув дом персонала, направился в больницу. В предрассветную пору в источавших запах влаги джунглях вокруг миссии пронзительно стрекотали цикады. Начали пробуждаться пальмовые стрижи, мелкие шумные птички, ночующие на верхушках пальм, которые уже выделялись на фоне светлеющего неба; их раскидистые, похожие на пауков кроны производили несколько зловещее впечатление.

Викарий поднялся на крыльцо центрального павильона и прошел в отдельную палату, где находились еще несколько сестер, ухаживавших за больной или молившихся. Имен всех присутствовавших мы не знаем, доподлинно известно лишь, что там находилась сестра Женовева. Эта фламандка, носившая в миру имя Анни Гизебрехтс, была довольно разговорчивой, а не столь робкой, как большинство прочих монахинь.

Отец Жермен возложил руки на лоб сестры Беаты и приступил к молитве. Жара у нее уже не было, и кожа была чуть теплой на ощупь. Из-за носового кровотечения вокруг ноздрей темнели кольца запекшейся крови. Если она и икала прежде, то теперь икота прекратилась. Она была в сознании, но, казалось, смотрела на что-то такое, чего не видел больше никто из присутствовавших. Глаза у нее, под полуприкрытыми веками, сделались ярко-красными, и меж ресницами, крохотными рубинами, виднелись капельки выступившей крови.

Вынув пробку из флакона с мирром, Отец Жермен взял масло на палец и последним помазанием нанес знак креста на лоб и кисти рук умирающей. После этого он приступил к причастию — последнему из христианских таинств на жизненном пути человека. Он поднес сестре Беате кусочек гостии: «…Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира»[1].

Она открыла рот, или, возможно, он пальцем помог ей раздвинуть челюсти. Ее губы были сухими на ощупь. В углах рта запеклись черные корочки крови. Язык ее был ярко-красным, цвета артериальной крови, и влажным, и из десен сочилась кровь. Он положил гостию ей на язык.

Отец Жермен не оставил записей о последовавших событиях. А вот сестра Женовева примерно через месяц рассказала о случившемся по меньшей мере двоим врачам из комиссии. По ее словам, когда отец Жермен приступил к причастию, сестра Беата расплакалась, и по ее щекам потекли кровавые слезы. Слезная жидкость смешивалась с кровью, которая сочилась из слизистых оболочек век. Кровь сестры Беаты больше не сворачивалась и растворялась в слезах, как краска в воде.

По словам сестры Женовевы, увидев кровавые слезы, текущие по лицу сестры Беаты, отец Жермен тоже расплакался. Он вынул из кармана носовой платок и ласково вытер лицо монахини, потом приложил окровавленный платок к своим глазам, обоим по очереди, вытер слезы и убрал платок в карман. Отец Жермен сам себя заразил через кровавые слезы сестры Беаты; ему предстояло умереть через 13 дней. Сестра Беата скончалась на рассвете в воскресенье, в те самые минуты, когда пальмовые стрижи начали вылетать из крон пальм, извещая о начале нового дня.

Почти сразу же после смерти сестры Беаты больницу начали покидать медсестры-конголезки и пациенты. В больнице начались серьезные проблемы. В главном отделении больные умирали в постелях, пропитанных собственной кровью и испражнениями. В этом заболевании виделось нечто дьявольское. Лица умирающих делались маскообразными, они икали, у них шла кровь носом, они теряли рассудок, а потом, с дальнейшим развитием болезни, начинали испражняться черной кровью. Через некоторое время у многих пациентов понижалась температура и самочувствие улучшалось. Это кажущееся улучшение продолжалось около 48 часов и заканчивалось внезапным резким падением артериального давления и смертью. По мере угасания и агонии у больных развивался тремор, некоторые перед смертью бились в судорогах. Пациенты, перепуганные болезнью, лютовавшей в отделении, покидали больницу; тех, кто не мог ходить, родственники увозили на мотоциклах или уносили на раскладных походных креслах. В четыре часа того же дня одна из монахинь включила имевшийся в миссии коротковолновой радиопередатчик и начала вызывать помощь.

Конец дороги

ЗОНА БУМБА

Через четыре дня после смерти сестры Беаты,

23 сентября 1976 года

Жан-Жак Муембе-Тамфун, доктор медицины, PhD, заместитель декана медицинского факультета Национального университета Заира трясся на заднем сиденье лендровера, тащившегося по раскисшей грунтовой дороге через джунгли северного Заира. Быстро темнело, а луна еще и не думала всходить. Фары машины освещали только дорогу, которая убегала прямо вперед, в пустоту, между стенами могучих деревьев, опутанных лианами. Толчки бросали Муембе на сидевшего рядом с ним врача конголезской армии К. Омомбо. Муембе мог лишь предполагать, какое имя скрывается за инициалом «К» его коллеги.

В низинах дорогу пересекали ручейки, и водитель осторожно направлял машину через них. В разгар ежегодного сезона дождей дороги в бассейне Конго делаются труднопроходимыми. Безобидная на первый взгляд лужа может оказаться ямой, наполненной жидкой глиной, способной поглотить лендровер почти до крыши. «Для Заира дорога, можно сказать, хорошая», — думал Муембе. Машина уверенно преодолевала по десять миль в час.

Жан-Жак Муембе был вирусологом со степенью PhD, полученной в Лёвенском университете в Бельгии. Этот энергичный, не толстый, но и не худой, молодой еще — всего 31 год — пухлощекий человек среднего роста по всем приметам находился на старте блестящей карьеры. Он обладал трезвым разумом, разговаривал мягко и имел обыкновение прищуриваться, когда задумывался или что-нибудь забавляло его. Муембе заведовал университетской биологической лабораторией.

Муембе и Омомбо по приказу министра здравоохранения Заира направлялись в католическую миссию Ямбуку, чтобы попытаться идентифицировать загадочную болезнь и по возможности остановить ее. Докторов доставили в Зону Бумба на военно-транспортном самолете «Геркулес C-130», принадлежавшем ВВС Заира. Самолет приземлился на грунтовый аэродром торгового городка Бумбы, расположенного на северном берегу реки Конго, примерно в 800 милях вверх по течению от Киншасы. В Бумбе врачи погрузили в лендровер несколько коробок с медикаментами и оборудованием и немедленно выехали в Ямбуку. Они знали, что могут не успеть засветло, но были твердо настроены как можно скорее добраться до миссии.

Сидя в переваливавшейся по ухабам громыхающей машине, Муембе перебирал в памяти все, что знал о новом заболевании. Начальник медицинской службы Зоны Бумба доктор Нгой Мушола несколько дней назад посетил миссию Ямбуку и осмотрел сестру Беату и еще нескольких больных монахинь и местных жителей. Доктор Нгой пытался помочь больным, но вскоре понял, что все его усилия тщетны. Зато он детально записал свои наблюдения и составил доклад. Болезнь была крайне тяжелой, со «стремительным смертельным исходом через примерно трое суток», писал он. Изучая клиническую картину, доктор Нгой Мушола пришел к выводу, что столкнулся с неизвестным заболеванием, которое никогда не описывалось докторами и не имеет собственного названия.

Жан-Жак Муембе не до конца разделял его уверенность. В медицинской науке верным оказывается обычно самое простое объяснение явления. Исходя из вероятности и здравого смысла, Муембе думал, что вряд ли болезнь совершенно неизвестна. Куда вероятнее было, что она, напротив, довольно распространена и уже имеет имя. Пока что информации о том, заразная ли это болезнь, у него не было.

В восемь лендровер добрался до перекрестка в деревне Яндонги, и водитель свернул налево. Дорога вошла в низинный, выглядевший совершенно диким дождевой лес, где стояла смоляная темнота, и сделалась заметно хуже. На самом деле лес отнюдь не был диким. В многочисленных разбросанных по округе деревнях обитали десятки тысяч человек, принадлежащих к народности будза, которые охотились, ловили рыбу и выращивали кассаву и бананы. Лендровер теперь уже буквально полз, и окружающий лес казался невидимой силой, сдавливающей машину со всех сторон, будто вода в океанских глубинах. Муембе мучила жажда. В конце концов лес закончился и дорога потянулась между полями кассавы и рощами масличных пальм. Они добрались до миссии Ямбуку.

Как только в свете фар забелели стены дома сотрудников миссии, оттуда высыпала кучка монахинь и священников с коулмановским газовым фонарем и кувшином воды. Все они были бельгийцами. Они сердечно приветствовали врачей и предложил им холодной воды. Муембе жадно напился и потребовал немедленно провести его по больнице.

Все монахини были чрезвычайно застенчивы и не склонны к беседам, за исключением сестры Женовевы, оказавшейся не столь замкнутой. Скорее всего, именно она светила фонарем и вела рассказ во время обхода больницы. Приезжие и хозяева поднялись по лестнице в главный корпус.

В здании было тихо и темно. Справа от входа находился кабинет. Его осветили фонарем, но там не оказалось ничего интересного. Чуть дальше здание делилось на два крыла, в которых находились просторные палаты, где рядами стояли железные койки. Все они пустовали. В палатах не было ни души. Кое-где на полу виднелись неубранные нечистоты; белья на кроватях не было, одни матрасы из тонкого поролона. Многие из матрасов были определенно пропитаны кровью и телесными истечениями.

Безлюдная больница являла собою удручающее зрелище. Ни разу еще Муембе не доводилось видеть в Экваториальной Африке больниц без единого пациента. Африканские больницы всегда переполнены больными и их родственниками, там кипит бурная деятельность: плачут дети, суетятся люди, медики что-то обсуждают, снуют разносчики, предлагающие купить еду, в воздухе плавает дым. Больницу Ямбуку ежемесячно посещало от шести до двенадцати тысяч человек, но сейчас она буквально обезлюдела. Муембе и Омомбо пока не увидели ни одного человека, пораженного странной болезнью.

Монахини провели Муембе и Омомбо по тропинке в небольшое здание, стоявшее на травянистой лужайке среди пальм и густых кустов. Домик, сложенный, как и все остальные, из коричневого кирпича, отличался от других корпусов забеленными окнами и черепичной крышей. К двустворчатой деревянной двери вел бетонный пандус. В доме находилась единственная комната — операционная.

Посередине стоял современный операционный стол, а рядом с ним — операционный светильник. На полу валялись грязные бинты и пропитанные кровью хирургические тампоны, как будто все медики поспешно сбежали оттуда после операции. Группа двинулась дальше.

Проходя по крытому переходу, они услышали из-за одной из дверей какой-то писк. Оказалось, что в больнице все-таки оставались пациенты. Войдя в темную палату, они в свете газового и электрических фонарей увидели ряды люлек и кроваток. Это было детское отделение. Звуки доносились из люльки.

Муембе склонился над нею и увидел младенца в агонии. Он понятия не имел, что с ним происходило. Что случилось с его родителями? Была ли у младенца та же болезнь? Похоже, что Муембе и Омомбо ничем не могли помочь ему. Минут через пять после того, как ребенка нашли, он перестал дышать и расстался с жизнью.

Группа посетила родильное отделение, где работала сестра Беата. С тех пор по меньшей мере три женщины родили мертвых или безнадежно больных детей. Младенцы появлялись на свет в лужах крови; все роженицы и младенцы умерли. Отделение выглядело так, будто оттуда бежали в великой спешке. На столе у стены лежала аккуратно сложенная ситцевая юбка, украшенная крупным красно-черным рисунком. А поверх юбки валялся скомканный медицинский халат, как будто акушерка внезапно сорвала с себя униформу и выбежала из комнаты. Поверхность металлического родильного стола густо покрывала засохшая кровь. На полу были разбросаны пропитанные кровью хирургические тампоны. Кроме того, в родильном зале стояло множество ведер с бурой застоявшейся водой. Для родов брали чистую нагретую воду; акушерки использовали ее для горячих компрессов. Окрашенная кровью вода оставалась в ведрах несколько дней, и уже протухла на жаре.

Форма жизни

ЯМБУКУ

21 час, 23 сентября 1976 года

Осмотрев больницу, Муембе и Омомбо пообедали в доме персонала миссии в обществе священников и монахинь. К столу тем вечером подали фуфу[2], овощные бананы-плантаны и рис с зеленым соусом из толченых листьев кассавы. Муембе обед по-настоящему понравился. Это была прекрасная сельская пища — простая, вегетарианская, вкусная, полезная.

После смерти пациентов и медсестер верующие люди пребывали в крайне тревожном состоянии и поэтому ели молча. Очень может быть, что глава миссии отец Огюстен Слегерс сильно потел, и столовый прибор, вероятно, плясал в его трясущихся руках. Его, похоже, трепала малярия. Сестра Женовева, самая разговорчивая их монахинь, вроде бы была здорова. Алкоголь в миссии был запрещен, однако отец Леон Клас, крепкий весельчак, которого все называли отцом Лео, как выяснилось, любил угощать своих товарищей-миссионеров особым коктейлем своего собственного изобретения — из вермута, лимонов и бананового вина. Отец Лео, казалось, сохранял присутствие духа, и не исключено, что благодаря своим коктейлям. А вот викарий миссии отец Санго Жермен, пожилой сухопарый человек с густой эспаньолкой, был крайне подавлен. Скорее всего, он был глубоко опечален или даже травмирован последним причастием, которое принял у сестры Беаты всего четыре дня тому назад. За столом присутствовала также монахиня сестра Мириам, худая, чрезвычайно тихая бельгийка средних лет с вытянутым лицом и длинным тонким носом. Сестра Мириам чувствовала, что заболевает, но если она и ощущала недомогание, то за столом об этом не сообщила.

Поедая листья кассавы и поддерживая вялую беседу со служителями церкви, Муембе размышлял о том, что видел в опустевшей больнице. Он думал над двумя простыми вопросами: что это такое и как это прекратить?

Он пока так и не осмотрел ни одного пациента с загадочной болезнью. Как они с доктором Омомбо будут бороться с этим заболеванием, если даже не знают, что это такое? А как узнать, если они до сих пор не видели ни одного больного? Что касается младенца в детском отделении, то в сельской Африке маленькие дети умирают от чего угодно. Пока что болезнь оставалась лишь слухом или миражом, жуткой тенью, которая прошла по больнице, убивая пациентов, и куда-то скрылась, по крайней мере в данный момент. Муембе как вирусолог должен был учитывать возможность того, что причиной заболевания может оказаться вирус. Он весьма почтительно относился к вирусам, зная, какой могущественной властью над человеческими организмами они обладают.

Вирусная частица представляет из себя крохотную капсулу[3], состоящую из белков, сплетенных в правильный узор, куда более сложный, чем у снежинки. Белковая капсула может быть завернута в липидную[4] мембрану. В капсуле находится небольшое количество ДНК или РНК — молекул, содержащих генетический код вируса. Генетический код является операционной системой, «мозгом» вируса, содержащей полный набор инструкций, следуя которым вирус копирует сам себя. В отличие от снежинки или любой другой разновидности кристаллов, вирус способен воспроизводить свою форму. Представьте себе, что одинокая снежинка в полете принялась копировать себя и ее копии тоже копируют себя, создавая стремительно увеличивающееся количество идентичных копий первой снежинки, пока все пространство не заполнится падающим снегом, состоящим из точных копий первой снежинки.

Многие вирусологи не считают вирусы по-настоящему живыми существами. В то же время вирусы определенно не мертвая материя. Вирусологи склонны описывать их как форму жизни. Этот термин содержит в себе внутреннее противоречие: как может быть формой жизни что-то, не являющееся живым? Вирусы ведут свое существование на зыбкой границе между живым и мертвым, в серой зоне, обитателей которой нельзя с уверенностью назвать ни живыми, ни мертвыми.

Один из подходов к трактовке вирусов предлагает рассматривать их как биологические машины. A вирус — это наномашина с живым компонентом, крошечный сложный механизм, характеризующийся эластичностью, гибкостью, неустойчивостью и зачастую некоторой неточностью в своей работе — этакий микроскопический самородок из мягких частей. Вирусы коварны, логичны, хитры, способны на ответную реакцию, изощрены и обладают высокой приспособляемостью. Они непрерывно эволюционируют, с ходом времени они постоянно изменяются. Как и все формы жизни, вирусы обладают неослабевающей тягой к самовоспроизведению, благодаря чему способны противостоять времени.

Процесс стремительного и массового самокопирования вируса в организме-носителе называется размножением вируса. Когда вирус многократно воспроизводит себя в клетках хозяина, последний — живой организм — может быть уничтожен. Вирусы — это нежить живого мира, зомби древнейших геологических эпох. Никому не ведомо происхождение вирусов — как и на каком этапе истории жизни на Земле они зародились. Вирусы могут быть реликтами, возникшими на самой заре жизни на Земле. Не исключено, что вирусы появились с первыми проблесками жизни на планете, этак миллиарда четыре лет тому назад. Впрочем, они могли появиться и после возникновения жизни, в те времена, когда уже существовали бактерии. Так ли это — не знает никто.

Размышляя о том вирусе, который, видимо, распространялся среди обитателей миссии, Муембе полагал, что они с доктором Омомбо оказались свидетелями взрывной вспышки желтой лихорадки. Эта тяжелая болезнь вызывается вирусом желтой лихорадки и отличается высокой летальностью. Молниеносная форма этой болезни неизбежно приводит к смерти. У умирающих от нее отмечается высокая температура, мучительная боль в области живота и черная рвота. Вирус, как хорошо знал Муембе, передается от человека к человеку через укусы комаров. Комар, в свою очередь, становится носителем вируса, укусив уже зараженного человека. Вспышки желтой лихорадки зачастую происходят именно в мелких поселениях тропических широт, таких как Ямбуку, где вирус может размножаться в местной популяции так же стремительно, как распространяется в сухом лесу вышедший из-под контроля огонь.

Или, размышлял он, может быть, это вспышка молниеносного брюшного тифа? Брюшной тиф — желудочно-кишечная инфекция, вызываемая не вирусом, а бактерией. Он чрезвычайно заразен, но, с другой стороны, заразиться можно, только съев пищу или выпив жидкость, загрязненные тифозными бактериями. Нельзя заразиться брюшным тифом через контакт с кровью или биологическими жидкостями больного тифом или через выдыхаемый им воздух. Эта болезнь характеризуется ужасной болью в области живота и неудержимым кровавым поносом, бактерия же может проникнуть в кровоток и вызвать септический шок и смерть. У больного в состоянии септического шока могут быть кровотечения из любых естественных отверстий. При отсутствии лечения антибиотиками смертность от брюшного тифа очень высока.

Брюшной тиф надежно диагностируется бактериологическим посевом крови. Несколько капель крови больного помещают в чашку Петри. Если в крови есть тифозные бактерии, в чашке Петри образуются пятна-колонии. Поэтому, думал Муембе, ему просто необходимо взять несколько образцов крови у больных. Но больных он не видел. Не было пациентов, которых можно было бы осмотреть и у которых можно было бы взять кровь. Им с доктором Омомбо отвели места в доме для посетителей, где они благополучно переночевали.

На следующее утро Муембе и Омомбо узнали, что этой ночью у себя дома умерла одна из больничных служительниц-конголезок. Муембе безотлагательно собрал все необходимое для осмотра тела. Труп способен рассказать о болезни очень многое. Взяв из ящика со снаряжением оборудование для забора крови и несколько пробирок, он через футбольное поле направился к кучке домиков, где обитали местные работники больницы. Родные умершей впустили его в дом. Дом был маленьким, скромным и чистым. Родные укрыли умершую простыней. Наконец-то он получил возможность встретиться с болезнью. Муембе откинул простыню и испытал настоящее потрясение.

Нож

МИССИЯ ЯМБУКУ

9 часов утра, 25 сентября 1976 года

Перед ним лежала совсем молодая женщина. Он не ожидал, что жертва окажется столь юной и столь красивой — даже после смерти. Зрелище наполнило его сознанием невосполнимой потери. Как было отмечено в журнале, который вел один из врачей, позднее исследовавших вспышку заболевания, девушку звали Амана. Она была помощницей медсестры и, судя по всему, совсем недавно приступила к этой работе. Муембе воспринял ее как коллегу, такого же медика, как он сам, погибшего при выполнении своего долга в больнице. Она была одной из павших на медицинском поле боя, случайной жертвой в глухом местечке, которое не могло позволить себе лишиться ее. Чего могла бы достичь эта юная женщина, доведись ей прожить полноценную, долгую жизнь? Сколько хорошего она могла бы сделать для своих пациентов, кем она сама могла бы стать?

Муембе наклонился над телом и приступил к исследованию. Он обратил внимание на небольшие липкие, подсыхающие пятна крови вокруг ноздрей и рта. Это был признак эпистаксиса — носового кровотечения. Что означал окровавленный нос? Что означала кровь на краях губ? Была ли у нее черная рвота? Могла ли черная жидкость заполнить ее рот, испачкать губы и попасть в нос в ходе рвоты?

Вирус желтой лихорадки поражает печень. Когда печень начинает отказывать, глаза делаются желтыми или коричневатыми. И у этой умершей глаза изменили цвет и приобрели не то красновато-коричневый, не то багровый оттенок. Он решил более внимательно исследовать глаза. Торопясь осмотреть тело, он забыл взять с собою резиновые перчатки. Впрочем, это было неважно, поскольку вирус желтой лихорадки не передается даже при непосредственном контакте с кровью или биологическими жидкостями — желтой лихорадкой можно заразиться только через укус комара.

Голыми пальцами Муембе приподнял и завернул веко. Конъюнктива оказалась красной. Воспаленной. Что же это значило? Глаза выглядели нетипично для желтой лихорадки.

Он осторожно раздвинул ноги умершей и увидел, что кровь запеклась и вокруг вагины. Кровь была липкой и темной. Она выступила в результате внутреннего кровотечения и выглядела так же, как и та, что запеклась вокруг ноздрей и рта. Увиденное обрушилось на душу Жан-Жака Муембе неподъемной тяжестью. Это был жуткий для него момент.

Женщина истекала кровью из естественных отверстий. Был ли это тиф? Была ли это молниеносная форма желтой лихорадки? Чтобы диагностировать желтую лихорадку, необходимо было взять кусочек ткани печени и изучить ее под микроскопом. Если женщина умерла от желтой лихорадки, в тканях печени обнаружатся определенные изменения, которые точно укажут на эту инфекцию. К несчастью, среди снаряжения, которое он привез в Ямбуку, не было микроскопа. Микроскопа не имела и больница миссии; по крайней мере насколько ему было известно. Поэтому оставался один выход — отвезти фрагмент печени в свою лабораторию в Киншасу. Для этого следовало вскрыть труп.

Он впопыхах забыл не только резиновые перчатки, но и скальпель. Но образец был ему совершенно необходим. Он очень торопился и поэтому не пошел в больницу за скальпелем, а достал из кармана перочинный нож. Открыл лезвие — вроде бы длина его позволяла добраться до печени.

Проведя пальцами по животу трупа справа, чуть ниже реберной дуги, он нащупал край печени и примерно определил ее середину. Он приставил острие лезвия к коже и нажал вертикально вниз.

Проткнув кожу и брюшные мышцы, лезвие проникло в печень. И сразу же из-под ножа потекла кровь. Кровь лилась ровно и плавно, без толчков. Сердце не билось, и кровь вытекала из тела под действием силы тяжести. Обильное кровотечение из разреза обрадовало врача. Это позволило ему понять, что нож проткнул одну из крупных вен в середине печени, и из разрезанной вены вылилось значительное количество крови. Похоже, что он достиг цели.

Он провел ножом по небольшой окружности, вырезав из печени узкий цилиндр тканей. Пока он работал, кровь продолжала вытекать из разреза, сбегала по рукояти ножа и затекала на пальцы. У нее был коричневатый цвет и осклизлая консистенция. Сгустков в крови не было. Трупная кровь не сворачивается. Не имеющая фибриновых сгустков кровь покрыла кисти его руки, сбегала струйками к запястью и собиралась около запястья. К счастью, врач был в рубашке с короткими рукавами — будь рукава длинные, кровь обязательно запачкала бы манжеты. Кровь стекала с его запястья и капала на пол.

Прищурившись, как обычно, когда он сосредотачивался, Муембе наклонял лезвие ножа, пока ему не удалось полностью отделить образец от печени. Затем он начал извлекать из разреза кончиком ножа вырезанный кусочек ткани. Взяв пробирку, он вынул из нее красную пробку и приставил горловину к разрезу. Потом он окончательно вытащил образец, вместе с которым в пробирку попало немного крови. Закупорив пробирку пробкой, врач снова накрыл тело простыней.

Кисть и запястье его правой руки были густо покрыты трупной кровью.

Поблагодарив родных умершей и высказав соболезнование, он вышел из дома, нашел водяную колонку и смыл кровь с руки.

И тут ему сообщили, что узнали о еще одной больничной служительнице с тем же заболеванием. Она была еще жива. Войдя к ней в дом, он увидел, что она безнадежно больна — почти умирает — и что она беременна. Он решил взять образец крови и у живого пациента, чтобы сделать анализ в Киншасе. Открыв чемоданчик, он перетянул плечо больной резиновым жгутом, нашел вену и наполнил пробирку кровью. Закончив, он приложил к локтевому сгибу больной ватный тампон, чтобы остановить кровь, текущую из прокола. Но клочок ваты не остановил кровотечение, а лишь пропитался кровью — кровь беременной больной не сворачивалась.

Никогда еще доктору Муембе не попадался пациент с неконтролируемым кровотечением из прокола от иглы. Это было явной аномалией.

В больницу он вернулся с двумя пробирками: в одной находилась кровь беременной женщины, а во второй — проба печени. Но к тому времени в окрестных деревнях узнали о приезде врачей, и народ потянулся в больницу за помощью. Доктор Омомбо занялся сортировкой пациентов, взяв на себя столько больных, сколько был в силах принять, и Муембе пришлось присоединиться к нему. Больные прибывали кто на обычных носилках, кто на переносных креслах, а кто и на заднем сиденье мотоцикла, цепляясь за водителя.

На улице, перед входом в главный корпус больницы, Муембе брал у прибывающих венозную кровь на анализ. Он заполнил кровью около 20 пробирок. У некоторых, как у беременной больничной служительницы, кровотечение из места прокола продолжалось, и кровь не сворачивалась. Пока Муембе набирал кровь и пытался остановить ее, на руки ему то и дело попадали брызги. В самых неприятных случаях он надевал резиновые перчатки, но ему приходилось торопиться. Время от времени он мыл руки с мылом, но порой надолго забывал об этом.

Уже приближался полдень. На тропической жаре образцы крови и печени должны были быстро начать разлагаться. Муембе хотел как можно скорее доставить эти образцы в Киншасу, в свою лабораторию, и взяться за анализы, однако Киншаса находилась в 800 милях вниз по течению Конго. Образы нужно было хранить в холоде, особенно препарат печени. Если за время пути препарат испортится, он станет непригодным для микроскопического исследования на предмет желтой лихорадки. В католической миссии Ямбуку не было льда, и препараты нельзя было ни заморозить, ни даже просто остудить.

Муембе и Омомбо намеревались покинуть миссию вскоре после полудня. Им предстояло на том же лендровере добраться с образцами крови и тканей до Бумбы, а оттуда попытаться вылететь на самолете в столицу. Муембе тщательно упаковал пробирки, чтобы они не разбились дорогой.

Когда доктора совсем уже собрались садиться в машину, к Муембе робко подошла одна из монахинь. Это была сестра Мириам, худенькая женщина с вытянутым лицом и длинным тонким хрящеватым носом. В миру ее звали Луиза Экран. В больнице она работала медсестрой. «У меня жар и головная боль», — тихо сказала сестра Мириам Муембе.

Он попросил у монахини разрешения осмотреть ее. Та согласилась, и доктор с сестрой прошли в смотровой кабинет.

Полет

КАТОЛИЧЕСКАЯ МИССИЯ ЯМБУКУ

14 часов, 25 сентября 1976 года

Сестра Мириам разделась до пояса. Руки у нее были тонкими; на левом запястье она носила маленькие элегантные часики. Приступив к осмотру, Муембе сразу заметил необычную сыпь, покрывавшую ее грудь и туловище.

Она представляла собой ковер мелких красных пупырышков, выступающих над поверхностью покрытой красными пятнами и точками кожи. Красные точки были петехиями — крохотными звездообразными кровоизлияниями в толщу кожи. Через тонкую прозрачную белую кожу монахини-европеянки эти кровоизлияния были очень хорошо видны.

Муембе никогда еще не видел такой сыпи. Она говорила о еще одной аномалии. Теперь у него складывалось впечатление, что заболевание было полиморфным, то есть могло проявляться в различных формах у разных людей на разных стадиях болезни. Полиморфные заболевания трудно распознавать, потому что они многолики. Разглядеть полную картину болезни, разыгравшейся в Ямбуку, было так же невозможно, как различать отражение солнечного диска на неспокойной воде, когда видишь только пляшущие блики, никогда не складывающиеся в законченную фигуру.

Муембе ласково заговорил с монахиней по-французски:

— Я думаю, сестра… Я думаю, что нам с вами нужно ехать в Киншасу, чтобы найти ответы на вопросы, потому что я не понимаю природы этого заболевания.

Она отказалась покинуть миссию:

— Мне нельзя ехать с вами в Киншасу. Ведь получится, что я бросила свой пост и свою работу.

Теперь она оказалась его пациенткой. А пациент имеет свободу выбора. Оставалось лишь убеждать ее.

— В Киншасу необходимо поехать, — сказал Муембе, — потому что там у нас есть лаборатории, где мы сможем найти разгадку тайны.

— Не могу. Люди скажут, что я бросила их.

Он уговаривал сестру Мириам поехать в киншасскую больницу Нгальема. Эта частная клиника, расположенная в старом колониальном районе, была лучшей больницей в городе.

— Если мне и больничным врачам удастся идентифицировать болезнь, то мы сможем предложить вам лечение. И это пойдет на пользу всем жителям Ямбуку. Если позволите мне отвезти вас в больницу, — сказал Муембе, — то по возвращении в Ямбуку вы сможете продолжить медицинское обслуживание своих пациентов.

С этим аргументом сестра Мириам вынуждена была согласиться.

На тот случай, если в поездке ей потребуется уход, необходимо было взять с собой сопровождающую. Заботиться в дороге о сестре Мириам согласилась одна из монахинь, сестра Эдмонда.

Когда они второй раз собрались сесть в машину, на лихорадку пожаловался глава миссии, отец Огюстен Слегерс. Врачи с готовностью согласились взять священника с собой. Регулярные авиарейсы в Бубму совершались обычно трижды в неделю. Следующий самолет должен был приземлиться на грунтовую полосу местного аэродрома на следующий день, примерно через 30 часов. Они предполагали отправиться с этим самолетом, если, конечно, он прибудет. В дождливый сезон авиасообщение было ненадежным.

Муембе положил коробку с пробирками образцов крови в багажный отсек лендровера, отъезжающие погрузились в машину и отправились в Бумбу. До города было 50 миль, пять часов езды по труднопроходимой проселочной дороге, по которой доктора накануне добирались в Ямбуку. Теперь в лендровер набилось шесть человек, у двоих из которых — сестры Мириам и отца Слегерса — проявлялись явные симптомы болезни.

Вместе с больными в путь отправились сестра Эдмонда, Омомбо, Муембе и шофер.

Муембе оказался на заднем сиденье рядом с сестрой Мириам, и его прижимало к ней при каждом толчке автомобиля. Ее лихорадка, похоже, усиливалась. Он чувствовал, что у монахини продолжает подниматься температура, на лице и руках выступил обильный пот. Он заметил, что ее странная сыпь тоже распространяется. Теперь она показалась из-под воротника белой блузки, захватывала шею и лицо, выступила из-под коротких рукавов блузки и начала расползаться по обнаженным рукам. Одна его рука непрерывно терлась о ее голую руку, и он ощущал пот на коже больной. Сестра Мириам стоически переносила жестокую тряску.

До католической миссии в Бумбе они добрались уже затемно. Глава миссии отец Карлос Роммель встретил прибывших, отвел им комнаты для ночлега, и две монахини смогли уединиться. Следующий день группа отдыхала в миссии Бумбы. Но, увы, там тоже не нашлось льда для того, чтобы хранить пробирки с кровью и препарат печени. Образцы начинали разлагаться.

Вечером, почти на закате, на аэродром Бумбы сел двухмоторный турбовинтовой «Фоккер-Френдшип», рабочая лошадка африканских небес. Небольшая группа поднялась на борт, и доктора помогли устроиться монахиням и священнику. «Френдшип» оторвался от земли, набрал высоту над рекой и свернул на восток, в противоположную сторону от Киншасы, куда направлялись медики и больные, вдоль русла Конго, которое служило единственным ориентиром на пути самолета к озеру Виктория, в Восточную Африку. Это был единственный авиарейс из Бумбы, так что выбора у докторов не было. «Френдшип» летел вверх по течению над рекой, постепенно поворачивавшей к юго-востоку, а солнце тем временем ушло за горизонт, и небо обрело кобальтово-синий цвет. Под самолетом простиралась великая река во много миль шириной, усеянная островами, и в наступающей темноте уже трудно было различать ее бесчисленные протоки. Отцу Слегерсу и сестре Мириам постепенно становилось все хуже и хуже. На борту «Френдшипа» находился и возбудитель инфекции. Вместе с людьми он направлялся кружным путем в Киншасу, город с двухмиллионным населением, связанный авиалиниями с городами всего мира.

Теперь мы знаем, что инфекционным агентом являлся неизвестный прежде вирус, который вскоре получит имя «Эбола». Он принадлежит к семейству филовирусов и в обычных условиях паразитирует в организме какого-то животного, обитающего в Экваториальной Африке. Это животное — естественный хозяин вируса Эбола. Им вполне может оказаться, например, летучая мышь или какое-то другое мелкое животное, живущее на теле летучей мыши, скажем кровососущее насекомое вроде блохи или клеща. Время от времени несколько вирусных частиц (вирионов) Эбола случайно покидают естественного хозяина и попадают в кровоток человека. Вирус начинает размножаться в клетках человеческого организма.

В кровотоке вирус Эболы размножается и достигает крайне высоких концентраций. Когда человек умирает от Эболы, капля его крови размером с букву «o» в этом тексте вполне может содержать 100 млн вирионов. Иммунную систему человека вирус Эбола может разрушить за семь-десять дней. ВИЧ для этого требуется несколько лет. У больных лихорадкой Эбола, как правило, наблюдается дезориентация и спутанность сознания: вирус неизвестным способом влияет на мозг, что приводит к изменениям мимики, при которых лицо человека становится похожим на маску. Больные умирают внезапно от инфекционно-токсического шока и целого комплекса патологических процессов. Часто перед смертью у них наблюдаются тремор и судороги. Пока никто точно не знает, что вирус Эбола делает с организмом человека в процессе его разрушения: непосредственная причина смерти от лихорадки Эбола неизвестна.

Несмотря на свирепость к людям, вирус Эбола представляет собой до таинственности простую форму жизни. Вирион Эбола состоит всего лишь из шести соединенных вместе структурных белков, которые образуют объект, похожий на короткую прядку вареных спагетти, около 80 нанометров в ширину и порядка 1000 — в длину. Если представить себе вирус Эбола размером с настоящие спагетти, то человеческий волос рядом с ним окажется более 3,5 метров в диаметре и будет походить на ствол гигантской секвойи.

Эксперименты показывают, что даже одна жизнеспособная частица вируса Эбола при попадании в кровоток может вызвать летальную инфекцию. Инфекция передается от человека к человеку через прямой контакт с биологическими жидкостями, выделяемыми телом, особенно кровью и потом. Попав в кровоток, частица вируса Эбола дрейфует, пока не прикрепится к клетке. Далее она внедряется в клетку, где берет под контроль клеточные механизмы репликации[5] и заставляет клетку воспроизводить копии вируса. Большинство вирусов использует для самовоспроизводства клетки определенных тканей. Например, многие вирусы, вызывающие ОРВИ, размножаются в носовых пазухах и горле. Вирус Эбола размножается во всех тканях тела, за исключением скелета и крупных скелетных мышц, и особенно часто поражает эндотелий — внутреннюю оболочку кровеносных сосудов. Примерно через 18 часов инфицированная клетка высвобождает тысячи новых вирионов Эбола, которые прорастают из нее нитями, пока клетка не станет напоминать шар спутанной пряжи.

Каждую частицу вируса Эбола покрывает примерно 300 мягких шипообразных выростов, помогающих ей проникать внутрь клетки. В каждой частице находится трубка, состоящая из перекрученных белков, которая тянется по всей длине частицы наподобие полого рукава. В электронный микроскоп видно, что на этом «рукаве» имеется нечто вроде насечек. Как и весь вирус в целом, «рукав» был сформирован силами естественного отбора, работавшими на протяжении чрезвычайно длительного времени. Можно обоснованно предположить, что филовирусы, семейство, в которое входит вирус Эбола, существуют в той или иной форме уже много миллионов лет. Во внутреннем «рукаве» частицы вируса Эбола хранится невидимая даже в мощный микроскоп молекула РНК, которая содержит генетический код вируса (геном). Код записан в последовательности нуклеотидов (букв) РНК. Эти нуклеотиды, составленные в надлежащем порядке, содержат полный комплект инструкций, который позволяет вирусу копировать самого себя.

Согласно одному из недавних подсчетов в геноме вируса Эбола содержится 18 959 букв. По меркам живых существ это очень маленький геном. Человеческий геном, например, содержит порядка 3,2 млрд букв кода ДНК, а в генетическом коде сосны ладанной 22 млрд букв. Вирусы, подобные Эболе, которые хранят генетическую информацию в РНК, подвержены появлению ошибок в коде по мере размножения. Эти ошибки называют мутациями.

Вирус Эбола относится к классу инфекционных агентов, называемых эмерджентными вирусами.

Эмерджентными чаще всего называются вирусы, которые изначально инфицируют какие-то виды диких животных, но способны заражать и людей. Вирус может передаться от своего дикого хозяина человеку и начать размножаться. Этот процесс именуется межвидовым переходом вируса. Генетики, изучающие генетические коды вирусов, считают, что вирусы осуществляют межвидовые переходы от одного вида хозяев к другому уже миллиарды лет. Как правило, перейдя к хозяину нового вида, вирус быстро видоизменяется. Генетический код его начинает меняться при столкновении с незнакомыми условиями в организме нового хозяина. Вирус приспосабливается к своему новому носителю, обеспечивая собственное выживание на протяжении веков и эпох.

Совершив межвидовой переход от животного к человеку, эмерджентный вирус может начать распространяться от человека к человеку, порождая цепную передачу инфекции и расширяя ее ареал в своем новом носителе — человеке. Вирус, перешедший из экосистемы к людям, можно рассматривать как своего рода дикого зверя. Как и множество диких зверей, эмерджентный вирус может быть непредсказуемым и опасным.

В 1976 г. в Ямбуку несколько частиц вируса Эбола ускользнули из организма животного, обитавшего в дождевом лесу Центральной Африки, и попали в кровоток какого-то человека. Первого человека, заболевшего лихорадкой Эбола в Ямбуку, так и не удалось установить. Возможно, это был Антуан Локела, 42-летний школьный учитель из миссии Ямбуку, умерший в больнице миссии 8 сентября 1976 г. с сильными кровотечениями из естественных отверстий. От него вирусом заразилась его жена, Софи Лизоке, которая, хоть и пребывала на грани смерти, все же выжила. Софи Лизоке стала первым человеком, которому удалось выжить после болезни Эбола.

Из тела своей первой жертвы вирус начал наступление — древний, ловко приспосабливающийся, мгновенно адаптирующийся, можно сказать, хитрый в биологическом смысле. Единственная собственная цель Эболы состоит в том, чтобы никогда не прекращать самокопирование и перемещение от человека к человеку и таким образом обеспечить себе бессмертие на базе рода человеческого.

Никто не знал тогда — не знает и теперь, — куда движутся эмерджентные вирусы и чем может стать любой из них. Носители-люди собрались в гигантские супергорода, тесные мегаульи, где десятки миллионов людей втиснуты в небольшое пространство, дышат испарениями друг друга и соприкасаются телами. И эти супергорода непрерывно растут. Многие из крупнейших городов переполнены людьми, имеющими крайне ограниченный доступ к врачам и медицинскому обслуживанию, а то и вовсе не имеющими его. Города связаны между собой авиалиниями, а носитель-человек не имеет никакого иммунитета ни к одному из вновь появляющихся вирусов.

По степени заразности лихорадка Эбола примерно соответствует сезонному гриппу.

Часть вторая. Грозовые сполохи

Дерево у пруда. 37 лет спустя

ВЕРХОВЬЯ РЕКИ МАКОНА, ЗАПАДНАЯ АФРИКА

Декабрь 2013 года

Западноафриканская народность кисси, разговаривающая на собственном языке и имеющая собственный уклад жизни, обитает в холмистой зеленой местности, раскинувшейся между Сьерра-Леоне, Гвинеей и Либерией — тремя небольшими странами на западном побережье Африки. Территория кисси занимает область, где национальные границы всех трех стран сходятся, образуя нечто вроде трискелиона[6], или трех соединенных спиралей. Значительные по протяженности отрезки границ совпадают с рекой Макона. Неширокая желтовато-коричневая, с нечастыми быстринами река Макона извивается по землям кисси, уходит на юго-запад через Сьерра-Леоне и впадает в Атлантический океан. В этой книге земли кисси, раскинувшиеся по берегам реки, будут именоваться Маконским треугольником. Обитатели Маконского треугольника то и дело переправлялись через реку, навещая родственников, решая деловые вопросы, обращаясь за медицинской помощью, и им было совершенно безразлично, в какой стране они сейчас находятся.

Маконский треугольник расположен в северной части пояса тропических лесов и природных пастбищ, который некогда тянулся на тысячу миль вдоль вогнутого побережья Западной Африки, от Гвинеи до Ганы.

Экосистема западноафриканского леса отличается исключительным биоразнообразием. Там произрастают сотни различных видов деревьев, наряду с множеством злаков, кустарников, лиан, папоротников и мхов, и все это служит домом шимпанзе, грибам, слонам, лишайникам, антилопам, водорослям, простейшим, слизевикам, клещам, летучим мышам, кольчатым и круглым червям, грызунам, лягушкам, птицам, насекомым, паукообразным и поистине астрономическому количеству бактерий. В западноафриканском лесу также обитает целый океан вирусов.

Океан вирусов в мире живой природы именуется виросферой. Виросфера включает в себя все вирусы, равно как и инфекционные белки — прионы. Биосфера, в отличие от виросферы, объединяет организмы, состоящие из клеток. Биосфера включает в себя все живое, от тигров до черной слизи на скалах. Все живые организмы биосферы состоят из клеток — что одноклеточные, что многоклеточные.

Виросфера и биосфера сосуществуют и глубоко проникают друг в друга, как молоко и чай, как туман и воздух. Все, что живет, инфицируется вирусами. Как всем известно, вирусы размножаются в клетках живых организмов всех видов, абсолютно всех, от бактерий до голубых китов. Виросфера пронизывает земную атмосферу: вирусы наполняют ее и свободно переносятся ветром. Ежедневно на каждый квадратный метр поверхности земли оседает из воздуха около 10 млн вирионов. Вирусами насыщены суша и море. В литре морской воды вирусных частиц содержится куда больше, чем любых других форм жизни. Огромное количество вирусов населяет человеческий кишечник, где они заражают все без исключения четыре тысячи видов бактерий[7], там обитающих. Случается порой, что вирусы заражают даже другие вирусы. Гигантский вирус, получивший название мамавирус, найденный у амеб в одной из парижских градирен, оказался заражен крохотным вирусом, которому дали имя «спутник». Вирион мамавируса, в который вторгается вирус «спутник», заболевает — у него повреждается механизм репликации и новые вирусные частицы получаются с деформированными структурами.

Науке известна лишь ничтожно малая часть вирусов, обитающих в любой экосистеме.

На протяжении последних десятилетий западноафриканские леса активно вырубались. Одновременно стремительно и многократно выросло население. На месте деревень возникли небольшие города, а небольшие города превратились в миллионные мегаполисы. Этот рост сопровождался неуклонным истреблением лесов, от которых в результате остались небольшие островки. Саванны начали возделывать, и дикие еще недавно степи превратились в лоскутные одеяла, где соседствовали поля кассавы, заливные рисовые поля, плантации масличных пальм, рощи какао и обширные заросли густых кустарников (фармбуш), занявшие место вырубленных деревьев. Но даже и в этих обстоятельствах сохранилось немало участков древнего западноафриканского леса, в частности на вершинах холмов, где старые деревья, словно сгрудившись для обороны от подступающего врага, образуют нечто вроде пучка волос.

Народность кисси считает оставшиеся островки дикого леса священными местами. Старейшины деревень защищают эти лесочки и не позволяют никому срубить хоть одно дерево в священной роще. Кисси отправляют там обряды, хоронят мертвых, в этих лесных островках обитают духи их предков. Если пользоваться биологической терминологией, то фрагменты старого леса в Западной Африке — это остатки древней экосистемы, которая существовала миллионы лет, а сейчас находится под угрозой полного исчезновения. Эти уцелевшие фрагменты дикого леса стали зонами контакта, где формы жизни, все еще существующие в лесу, сталкиваются с человеческим миром.

В давние годы, когда девственные леса покрывали огромные пространства, охотники кисси добывали антилоп, обезьян, дукеров[8], слонов и быков. Когда лесов не стало, охотничья дичь стала быстро исчезать. В наши дни охотники кисси ограничиваются ловлей тростниковых крыс и добычей различных рукокрылых. Тростниковая крыса — это крупный, размером порой с енота, грызун, обитающий в саваннах и кустарниках. Из рукокрылых больше всего ценятся летучие лисицы. Это относительно крупные животные с мехом светло-коричного цвета, большими настороженными глазами и острым, как у лисицы, носом. Если повезет, то одним выстрелом дробью в верхушку пальмы можно сбить сразу 10, а то и 20 летучих лисиц. По словам жителей тех мест, мясо летучей лисицы нежное на вкус. Они готовят из него соус к рису.

Другую разновидность рукокрылых кисси именуют лолибело, или летучими мышами. Летучие мыши гораздо мельче, у них серый мех и тонкий бесшерстный хвост, и они могут поразительно быстро ползать. В отличие от летучих лисиц, они питаются не плодами, а насекомыми. Летучие мыши испускают резкую вонь, сходную с запахом мышиной мочи. Взрослые кисси зачастую отказываются есть летучих мышей, а вот дети охотно поедают их. Детей, похоже, вовсе не смущает запах, отвращающий взрослых.

В деревне кисси под названием Мелианду, находящейся в гвинейской части Маконского треугольника, дети любили играть у подножья засохшего дерева, испускавшего неприятный запах. Мелианду расположена под холмом, на котором не осталось деревьев, милях в пяти от реки Макона и границы с Либерией и в 14 милях от Сьерра-Леоне, и состоит из жмущихся друг к другу домиков. Их 31 плюс школа и крохотная больница. Дома сделаны из глиняного кирпича-сырца или бетонных блоков и крыты ржавой жестью. Как и многие деревни кисси, Мелианду находится в кольце небольшого леса, деревья которого по большей части посажены жителями, собирающими их плоды для еды и на продажу. В этом лесу растут деревья какао, манго и масличные пальмы, но среди них попадаются и отдельные дикие деревья с мощными стволами и величественными кронами. Через лес, окружающий Мелианду, течет быстрый ручей, образующий пруд, где местные женщины моются сами, купают детей и стирают белье. Около этого пруда и стояло высокое, толстое, полое внутри вонючее дерево — драгоценный реликт исчезнувшей экосистемы. Пока матери стирали, их дети любили играть под этим деревом. Они прятались между похожими на контрфорсы выступами ствола, расходившимися звездой вокруг его нижней части, и, конечно же, залезали в огромное дупло, начинавшееся от самой земли. Дупло, открываясь, как пещера, тянулось вверх посередине ствола, теряясь из виду в вышине. И это дупло было плотно заселено вонючими летучими мышами.

В середине декабря 2013 г. к пруду пришла женщина по имени Сиа Дембадоуно с двухлетним сынишкой Эмилем Уамуно и, возможно, четырехлетней дочерью Филоменой. Вероятно, дело обстояло так: пока мать возилась у пруда, Эмиль нашел группу детей постарше и принялся играть с ними около мертвого дерева.

Дети Мелианду иногда разжигали в дупле небольшие костры. Дым поднимался по полому стволу, пугал мышей, и они вылетали из своего укрытия. Некоторые, наглотавшись дыма, падали в огонь или рядом с ним.

Старшие дети насаживали упавших летучих мышей на острые палочки и жарили на огне. Они, в отличие от взрослых, с удовольствием поедали эту добычу. Они ели жареных летучих мышей прямо с палочек и частенько делились лакомством друг с другом. Эмиль был еще слишком мал для того, чтобы самостоятельно убить и поджарить мышь; вероятно, он отведал сырого или недожаренного зверька, или поиграл с упавшей летучей мышью, или ему в глаз или царапину попала капля крови или мочи летучей мыши.

Или малыша укусила кровососка — паразит летучих мышей, слепая бескрылая мошка, питающаяся их кровью. У кровососок длинные членистые волосатые ноги, как у пауков, и они быстро ползают. Кровососок находят в местах массового обитания рукокрылых, где они переползают от одной особи к другой и пьют у них кровь. Возможно, кровососка переползла на Эмиля и укусила его. Возможно, при этом в ее ротовом аппарате оставалось немного крови летучей мыши, которую она впрыснула мальчику. В крови летучей мыши могло находиться несколько вирусных частиц. Впрочем, все это лишь догадки. Никто не знает доподлинно, каким образом заразился Эмиль. Известно лишь, что несколько вирионов (возможно, всего один), перешли из виросферы в организм малыша.

В Рождественский сочельник у малыша начался понос, быстро сделавшийся черным, и 28 декабря мальчик умер на руках у матери. Через неделю после Эмиля точно так же, с черным поносом, умерла его четырехлетняя сестра Филомена. В африканских деревнях, где нет проточной воды, матери часто вместо умывания чистят перепачканных детей собственными ладонями и слюной. После смерти Филомены с лихорадкой слегла ее мать. Она умерла 11 января 2014 г. 25 лет от роду. По местной традиции родственники похоронили ее рядом с домом. Вскоре после этого у ее матери, бабушки Филомены и Эмиля, началась рвота; она умерла через несколько дней.

Во время болезни за матерью и бабушкой ухаживала местная акушерка. Довольно скоро и у нее подскочила температура. К тому времени жители деревни не на шутку перепугались начавшейся череды смертей. Встревоженные родственники акушерки доставили ее в больницу близлежащего городка Гекеду. Этот город с 200-тысячным населением находится в Гвинее. От Мелианду до него всего семь миль. Акушерка умерла в городской больнице. Потом свалилась санитарка, ухаживавшая за ней перед смертью. Она обратилась за помощью в больницу города Масенты, находящегося в 40 милях от Гекеду, и умерла там. Болезнь начала распространяться в районах Масенты и Гекеду. Вирусная инфекция, как молния, ударила из леса и поразила малыша. Малыш умер, положив начало цепной передаче инфекции среди окружающих. Вирус начал размножаться в двух точках Гвинеи, откуда перепрыгнул в другие места, и вскоре инфекция, как пожар, охватила Маконский треугольник.

Через несколько месяцев, когда пламя разгорелось и стало заметно издалека, Фабиан Леендертц, вирусолог из берлинского Института Роберта Коха, с группой коллег, среди которых был антрополог, провел в Мелианду восемь дней, пытаясь проследить путь, каким вирус попал туда из окружающей экосистемы. Естественно, прежде всего был задан вопрос, каким образом заразился маленький Эмиль. Мальчик стал первым установленным носителем заболевания — нулевым пациентом. Судя по всему, вирус перешел к мальчику от какого-то дикого животного. Его организм сыграл роль моста, по которому вирус совершил путешествие из виросферы к человеческому роду. Но какой же именно вид животных принес этот вирус? И в какой части экосистемы он прячется?

Женщина с миндалевидными глазами

МЕЛИАНДУ

Февраль — начало марта 2014 года

Фабиан Леендертц вспоминал, что обитатели Мелианду «искренне обрадовались нашему приезду». Когда ученые прибыли в деревню, там никто не болел. Вирус перекочевал. Но смерти глубоко встревожили местных жителей, и они очень хотели узнать, откуда же взялась болезнь. Они старательно помогали группе Леендертца ловить летучих мышей и грызунов, которых следовало проверить, не являются ли они носителями инфекции. Местные жители также подробно рассказывали о том, как охотятся на диких животных, о том, кто и когда умирал в их деревне, и о том, как они хоронят умерших.

Правда, перед самым приездом группы Леендертца в Мелианду, дерево, где гнездились летучие мыши, загорелось. Во время пожара из огромного дупла выпало множество мертвых рукокрылых, усеяв землю вокруг дерева. Жители набили мертвыми летучими мышами шесть мешков из-под риса и, забыв о неприятном запахе, употребляли их в пищу после более тщательного приготовления. Леендертц узнал, что не заболел никто из тех, кто прикасался к летучим мышам или ел их. Это позволяло предположить, что прежними носителями вируса были не летучие мыши. Или же вирус имелся только у некоторых зверьков, а у большинства — нет. То есть это заболевание редко встречалось у летучих мышей, не затрагивая большинство из них. У рукокрылых, как и у людей, существуют редкие заболевания. Как бы там ни было, ни у одного из грызунов или летучих мышей, пойманных или найденных в деревне, смертоносный вирус обнаружен не был. В результате Фабиану Леендертцу не удалось доказать, что источником инфекции являлись рукокрылые или какие-то другие животные. Однако же свое подозрение, что мальчик заразился от летучей мыши, он не отбросил. «У нас имеются только разрозненные улики, но нет доказательств», — говорит Леендертц.

В месяцы, последовавшие за вспышкой в Мелианду, заболевание продолжало распространяться. В деревне Данду, находящейся в 15 минутах езды на мотоцикле от Мелианду, заболел мужчина. Он был родственником акушерки из Мелианду, той самой, которая умерла в больнице Гекеду после того, как ухаживала за матерью и бабушкой Эмиля. Понимая, что умирает, больной попросил близких отнести его в священный лес. Там его положили на землю под деревьями, и он отошел, окруженный любящими родными. После этого, согласно местной традиции, друзья и родственники по очереди укладывались рядом с телом умершего. Они обнимали труп, плакали над ним и ели рядом с ним любимые блюда покойного. Так в этих местах поминают умерших и проявляют любовь к ним. Вскоре некоторые из плакальщиков заболели.

В конце февраля жительница деревни Кпонду в Сьерра-Леоне по имени Сиа Ванда Конионо, женщина лет 35–40, решила поехать в гвинейский город Кисидугу навестить сына. Кпонду представляет собой кучку домов менее чем в 300 метрах от реки Макона, по которой проходит граница с Гвинеей. Миссис Конионо переправилась через реку в деревянной лодке, которой управлял перевозчик с шестом. На противоположном берегу, в суматошном гвинейском городе, она либо наняла такси в складчину с другими путешественниками, либо поехала на рейсовом автобусе, которые здесь называют буда-буда. Так или иначе, ехавший по соседству с нею пассажир был болен. Как только миссис Конионо вернулась в Кпонду, ее скрутили понос и рвота.

Ей делалось все хуже, и она обратилась за помощью к соседке Финде Ньюме, глубокоуважаемой местной знахарке. Впрочем, та была больше известна под именем Мениндор. Мениндор — миссис Ньюма — изгоняла злых духов и составляла лечебные снадобья из трав.

Рослая, видная собою Мениндор отлично разбиралась в растениях, не хуже знала мир духов и в некотором отношении сама была таинственной личностью. У нее было продолговатое лицо с миндалевидными глазами и ласковой загадочной улыбкой; голову она покрывала кружевной шалью. Никто, кажется, не знал истинного возраста Мениндор, но она не была ни очень молодой, ни очень старой.

Мы ничего не знали бы ни о самом существовании Мениндор, ни тем более о каких-то подробностях ее жизни, если бы не блестящие публикации доктора Шери Финк и ее коллег, рассказавших в The New York Times об эпидемиологическом исследовании начального этапа распространения вируса в Сьерра-Леоне. В деревнях по берегам Маконы Мениндор любили и почитали. Большинство ее пациентов составляли женщины и девочки, приходившие к ней даже из далеких селений. Местные жители верили, что в доме Мениндор в сундуке живет могущественная змея, но не обычная, а сверхъестественное существо.

Миссис Конионо, заболевшая после поездки в Гвинею, лечилась у Мениндор, но рвота и понос не прекращались. В конце концов родственники решили отвезти ее в гвинейский город Гекеду, где жил ее брат и имелась больница. От города до Кпонду всего десять миль. После поступления в больницу рвота у миссис Конионо сделалась кровавой, и 3 марта она умерла. Родные решили похоронить ее в Сьерра-Леоне. По традиции тело готовят к похоронам женщины. Тело миссис Конионо обмывали пять ее сестер. Согласно обычаю, они с помощью своеобразной клизмы промыли труп внутри, очистив его кишечник от содержимого. В тропическом климате это очень важно, иначе труп будет быстро разлагаться. Затем они вымыли тело чистой водой. Тело миссис Конионо доставили обратно в Кпонду. На следующий день покойницу отнесли на расстояние нескольких миль и похоронили там.

По имеющимся сведениям, в следующие несколько недель все пять сестер миссис Конионо, жившие в Гвинее, умерли. В Кпонду, находящейся в соседней стране Сьерра-Леоне, к Мениндор обращалось все больше больных, преимущественно женщин и девочек. Она прилагала все свое медицинское искусство, пустила в ход всевозможные тайные орудия и средства, но тщетно.

Идентификация

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ, СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

13 марта 2014 года

Кенема — небольшой город с населением порядка 180 000 человек, расположенный на востоке Сьерра-Леоне у подножья гряды холмов Камбуи. Их горбы, похожие на китовые спины, поросшие лесом, вздымаются на западе от города и смотрят сверху вниз на лабиринт жестяных крыш и немощеных улиц. Вокруг Кенемы раскинулась зеленая равнина с невысокими холмами, по которой тут и там разбросаны деревни и городки. Селения окружены плантациями кассавы, рисовыми полями, клочками леса, рощами масличных пальм и полосками густого кустарника. Рыжевато-бурые почвы не слишком плодородны, а местность изборождена ручьями, текущими в песчаных ложах, и болотами. В песке попадаются алмазы. В наши дни на всех речках и ручьях Кенемы можно увидеть вольных старателей, промывающих через сита песок и грязь в попытках отыскать алмазы. Совсем недавно христианский пастор, просеивавший песок севернее Кенемы, нашел желтый алмаз размером с лимон. Дорога протяженностью в сотню миль связывает Кенему с расположенной в Сьерра-Леоне деревней Кпонду, где жила знахарка Мениндор. На машине этот путь можно преодолеть за пять-шесть часов, и проходит он в основном по разбитым проселочным дорогам.

Главная больница этого региона — Кенемская государственная больница — находится в центре города и окружена высокой стеной. За стеной беспорядочно разбросаны приземистые корпуса, соединенные между собой крытыми галереями и земляными дорожками. Ближе к середине марта, когда Мениндор пыталась лечить больных в своей деревне, к доктору медицины Хумарру Хану, вирусологу государственной больницы Кенемы, начали поступать доклады о вспышке геморрагической лихорадки в Гвинее близ границы со Сьерра-Леоне.

В то время доктор Хумарр Хан был главным врачом Программы исследования лихорадки Ласса, которую проводила государственная больница Кенемы. Будучи вирусологом, он специализировался по геморрагической лихорадке Ласса, тяжелому и зачастую смертельному вирусному заболеванию. Вирус Ласса, микроорганизм IV группы патогенности[9], поражает головной мозг и приводит к развитию геморрагического синдрома. Вирусы IV группы относятся к особо опасным. Они вызывают угрожающие жизни высокозаразные заболевания, против которых в большинстве случаев не существует не только вакцин, но и методов консервативного лечения и эффективного ухода. Пораженному вирусом IV группы мало кто из врачей сможет предложить что-то лучшее, чем обильное введение жидкости и предотвращение контактов с другими людьми. Во многих странах, в том числе в США, правила требуют, чтобы исследователи, работающие с вирусами IV группы, обязательно надевали изолирующие костюмы биозащиты с принудительной подачей отфильтрованного воздуха. Вдобавок манипуляции, для которых используются костюмы биозащиты, должны проводиться в лаборатории 4-го уровня биологической безопасности (УББ-4). Лаборатории 4-го уровня иногда называют «горячими» лабораториями или «горячими» зонами. Это комплекс помещений, изолированных от внешнего мира, куда можно попасть только через воздушный шлюз, оснащенный стальными дверями и душевой с химическими растворами для обеззараживания спецкостюмов при выходе персонала из «горячей» зоны.

Программа исследования лихорадки Ласса, которую вела государственная больница Кенемы, была направлена на поиск методов и средств лечения заболевания, выявления и прекращения вспышек лихорадки Ласса в регионе, а также изучение вируса для того, чтобы в дальнейшем полностью искоренить болезнь. Базой программы было небольшое подразделение больницы с высоким уровнем биоизоляции, так и называвшееся — «отделение-изолятор лихорадки Ласса»: несколько кабинетов и отдельное здание, внутри которого помещалась максимально изолированная специализированная лаборатория, именуемая в просторечии «горячей».

В «горячую» лабораторию ученые и медперсонал Программы Ласса входили только в средствах индивидуальной защиты (СИЗ). Комплект СИЗ отличается от космического скафандра лишь тем, что не полностью герметичен. Он состоит из цельного костюма из тайвека (воздухонепроницаемого материала), высокоэффективной дыхательной маски с HEPA[10]-фильтром, способным задерживать находящиеся в воздухе вирионы, прозрачного лицевого щитка или очков, резиновых перчаток и тяжелых резиновых сапог.

Узнав о случившейся в Гвинее вспышке геморрагического заболевания, Хумарр Хан прежде всего заподозрил геморрагическую лихорадку Ласса. Вирус Ласса не только относится к особо опасным возбудителям инфекции IV группы патогенности, но и признан эмерджентным. Это значит, что вирус способен совершать межвидовые переходы из природной среды к людям и впоследствии расширять свой ареал, то есть область географического распространения. В естественных условиях вирус встречается у определенных пород крыс, обитающих в различных местах Западной Африки. Люди контактируют с крысами, и вирус переходит от крыс к человеку. Далее вирус Ласса начинает путешествовать от человека к человеку при соприкосновении с кровью и биологическими жидкостями.

Вирус Ласса поражает мозг и жизненно важные органы, вызывая полиморфное заболевание, которое у разных людей проявляется разными симптомами. У некоторых лихорадка Ласса вызывает головную боль, продолжающуюся около двух недель, после чего вирус исчезает — больной полностью излечивается.

Другие заболевают геморрагической формой лихорадки Ласса. В этих случаях вирус разрушает мозг и наносит серьезные поражения жизненно важным органам. У больных лихорадкой Ласса могут возникать носовые кровотечения, а также кровотечения изо рта, глаз и почек. Лицо такого больного отекает, теряет мимическую подвижность и обретает вид мертвенной маски, у человека могут выпадать волосы, случаются судороги, возможна кома, заканчивающаяся необратимой остановкой дыхания.

Предположительно, вирусом Ласса в Западной Африке инфицируется ежегодно около 300 000 человек[11]. Точных данных о ежегодном количестве умерших от геморрагической лихорадки Ласса нет, но, несомненно, они исчисляются тысячами. Среди них много беременных женщин и их нерожденных детей. Программа «Ласса» в Кенеме финансируется правительством Сьерра-Леоне и международным консорциумом научно-исследовательских учреждений, в число которых входят Университет Тулейна, Гарвард и Научно-исследовательский институт им. Скриппс. Во всех этих институтах у Хумарра Хана было много друзей и коллег.

Узнав о распространении в Гвинее вирусной геморрагической лихорадки, он тут же сообщил о вспышке некоторым из своих коллег за рубежом и пообещал держать их в курсе развития событий. Хан предвидел массовое поступление больных лихорадкой Ласса в свое отделение. По его мнению, наблюдался обширный переход вируса от диких крыс.

БРЮССЕЛЬ, ЛИОН, ЖЕНЕВА

13–21 марта

Тревожные сообщения о вспышке вирусной геморрагической лихорадки в Гвинее получали также в кирпичном здании офиса организации «Врачи без границ»[12], находящемся на рю Дюпре в столице Бельгии Брюсселе. Брюссельский офис — это оперативный центр организации. Его распорядители быстро организовали экспедицию в Гвинею. 13 марта группа эпидемиологов, в которую входили представители «Врачей без границ» и гвинейские медики, выехала на полноприводных вездеходах из Конакри, столицы Гвинеи, чтобы узнать, что происходит в Треугольнике. Со времени смерти малыша в Мелианду прошло два с половиной месяца.

Медики посетили больницу в Гекеду, встретились с местными руководителями здравоохранения, осмотрели больных и взяли у них кровь для анализа. Образцы крови отправили самолетом в лабораторию Жан Мерьё — INSERM[13] в Лионе (Франция) и в Институт тропической медицины имени Бернарда Нохта, находящийся в Гамбурге (Германия). Французская лаборатория в Лионе как раз и представляет собой ту самую лабораторию 4-го уровня биологической безопасности (УББ-4), где одетые в костюмы биозащиты сотрудники работают с возбудителями особо опасных инфекций. Там вирусолог Дельфина Паннетье с коллегами, среди которых была и вирусолог парижского Института Пастера Сильвен Без, приступили к работе по идентификации возбудителя инфекции в образцах крови, доставленных из Гвинеи.

К утру 21 марта у французских ученых не осталось сомнений в том, что вирус в образцах принадлежит к семейству филовирусов. Это семейство объединяет весьма схожие между собой вирусы, большинство из них крайне смертоносны. Сильвен Без немедленно сообщила о выявлении филовируса по электронной почте в штаб-квартиру Всемирной организации здравоохранения, находящуюся в швейцарском городе Женеве. Но ни французские, ни немецкие ученые еще не знали, какой именно это филовирус. Они трудились, не жалея сил, чтобы как можно скорее «установить личность» обнаруженного в Западной Африке вируса. Французские исследователи обратили внимание на то, что у части пациентов наблюдалась икота. Эта подробность показалась им немаловажной. Икота была характерным признаком заболевания, вызываемого вирусом Эбола.

Лиза Хенсли

ФРЕДЕРИК, МЭРИЛЕНД

Перед рассветом, 21 марта 2014 года

Через восемь часов после того, как французские ученые определили, что возбудителем инфекции в образцах крови из Западной Африки является филовирус, вирусолог Лиза Хенсли, жительница города Фредерик в штате Мэриленд, крутила педали велотренажера в спальне на втором этаже своего дома. Дело было студеным, туманным утром, еще затемно. Нажимая на педали, она взяла телефон и принялась просматривать почту и отвечать на нее. В 5:48 ей попалось сообщение от коллеги, который спрашивал, не знает ли она что-нибудь о неопознанном вирусе геморрагической лихорадки, случившейся в Гвинее.

Она напечатала, продолжая упражнение: «Говорят, это „эбо“. Больше пока ничего не знаю — информация конфиденциальная».

Она завершила зарядку, умылась и оделась. Весна вроде бы уже началась, но утро было совершенно зимним. Она надела колготки, юбку, свитер, мокасины на массивной платформе. У Лизы Хенсли зеленовато-коричневые глаза, точеные черты лица и прямые каштановые, местами мелированные, стриженые волосы, обрамляющие скулы. Она нанесла немного косметики и решила надеть серебряные серьги-кольца.

Пора было будить сына. Она вошла в его спальню и подняла взгляд к потолку. Джеймс спал на кровати-чердаке, приделанной над письменным столом.

— Пора вставать, дорогой!

Под потолком завозились, лицо Джеймса показалось над краем кровати; его волосы были взлохмачены сильнее обычного. Она подумала, что мальчик, вероятно, вчера засиделся допоздна за ноутбуком, копаясь в интернете или играя.

Джеймс спустился по лесенке и начал одеваться, а Лиза вернулась к себе в комнату. Вскоре она услышала: «Мама, отнеси меня вниз». Она вернулась в комнату сына, мальчик взобрался к ней на спину, и она отнесла его вниз по лестнице в кухню.

Джеймс страдал гемофилией, наследственной болезнью, при которой кровь плохо свертывается. У больного гемофилией кровотечение из маленького пореза может продолжаться бесконечно, а результатом удара по голове или телу может стать опасное внутреннее кровотечение. У Джеймса была легкая форма гемофилии, которая без проблем поддавалась лечению, но, когда сын был еще младенцем, Хенсли решила носить его вверх и вниз по лестнице, чтобы он не упал, особенно в то время, когда малыш учился ходить. Теперь, в девять лет, он был активным, сильным, спортивным мальчиком. По лестнице он поднимался и спускался сам, и лишь утром, из постели, и вечером, в постель, мать все еще носила его. Это стало у них традицией, которая обоим доставляла удовольствие.

Высадив сына у школы, Лиза Хенсли поехала в Форт-Детрик[14]. За военной базой вздымался к небу серый силуэт горы Катоктин. Деревья на горе еще стояли без листьев и под дождевым небом больше походили на дым, облепивший гору, чем на лес. Она въехала на территорию базы через ворота с контрольно-пропускным пунктом и припарковала машину возле Национального межведомственного кампуса биологической защиты (National Interagency Biodefense Campus). Все, кроме одной, постройки кампуса, находящегося в самой середине Форт-Детрика, были совершенно новыми.

Через проходную Хенсли вошла на территорию кампуса и направилась к Г-образному зданию, где размещался МИЦ — Многоотраслевой исследовательский центр (Integrated Research Facility, IRF). Строительство МИЦ, продолжавшееся девять лет, наконец-то завершилось. Он был частью Национального института аллергических и инфекционных заболеваний (National Institute of Allergy and Infectious Diseases), который, в свою очередь, входил в структуру НИЗ — Национальных институтов здоровья (National Institutes of Health, NIH). Перед МИЦ стояла задача разработки экспериментальных лекарств и вакцин — так называемых мер медицинской защиты — для борьбы с летальными эмерджентными вирусами и современным биологическим оружием. Лиза Хенсли недавно была назначена заместителем директора МИЦ и отвечала за все научно-исследовательские программы учреждения. Ее обязанностью была организация исследований самых опасных вирусов, какие только обнаруживались в мире. Хенсли всего два месяца как пришла в МИЦ и еще не полностью освоилась со своей работой.

Одно крыло здания МИЦ было застеклено и походило на аквариум, а во втором — биоизоляционном блоке, построенном из монолитного бетона и облицованном темно-красным кирпичом, — окон, напротив, было мало. В этом блоке размещались лаборатории 4-го уровня биологической безопасности, где изучают самые опасные вирусы, существующие на планете. МИЦ — самое передовое в мире исследовательское учреждение 4-го уровня биологической безопасности — можно назвать бриллиантом короны Национальных институтов здоровья.

Миновав второй КПП, Хенсли вошла в МИЦ и направилась по коридору к своему кабинету. Там еще не выветрился запах нового ковра. К двери была прилеплена картинка — разноцветный жираф, которого нарисовал Джеймс. Она села за стол и стала просматривать список намеченных на сегодня дел. Совещания. Кадровые вопросы. Исследовательские программы, порядок их структурирования и предметы исследования. Бюджет. Техника безопасности. Лаборатории МИЦ 4-го уровня безопасности еще не приступили к работе — помещениям с максимальной изоляцией лишь предстояло получить сертификаты безопасности от федеральных инспекторов. То есть МИЦ пока что являлся рядовой лабораторией и не был готов к «горячим» исследованиям. Такое право он получит лишь после того, как пройдет все необходимые проверки по технике безопасности. Тогда сюда начнут поступать замороженные пробирки с возбудителями инфекций 4-го уровня биологической опасности, которым предстоит храниться при сверхнизких температурах в суперморозильниках максимально защищенных лабораторий МИЦ. Тогда лаборатории станут «горячими», а МИЦ превратится в тюрьму сверхстрогого режима для самых опасных форм жизни, какие только существуют в природе.

Просматривая электронную почту, Хенсли не могла отрешиться от мыслей об Эболе. 16 лет она искала методы лечения от болезни, вызываемой вирусом Эбола. Их не было. Не было и вакцины. Ни медикаментов, ни лечения — ничего. Каждая вспышка Эболы отбрасывала врачей в Средневековье. Для пресечения вспышек Эболы не видели другого пути, кроме как поместить людей в карантинные лагеря, где они мёрли как мухи, словно дело происходило в чумном бараке XIV в. Даже самые знающие врачи могли только давать больным Эболой обильное питье и уповать на лучшее.

Когда Лиза Хенсли была студенткой младшего курса в Университете Джонса Хопкинса и изучала организацию здравоохранения, у нее вызвал интерес вирус иммунодефицита человека (ВИЧ). Данные современных исследований позволяют предположить, что самый распространенный тип ВИЧ попал к людям, совершив межвидовой переход от какого-то шимпанзе приблизительно в 1910 г. на юго-востоке Камеруна, в бассейне реки Конго. От первого человека-носителя ВИЧ начал распространяться дальше, пока им не оказались затронуты все регионы мира. На день написания этой книги зарегистрировано около 70 млн человек, инфицированных ВИЧ, и 35 млн, умерших от СПИДа. По словам Хенсли, она еще студенткой осознала, что эмерджентные вирусы станут самой большой угрозой для здоровья человека. Именно тогда она решила стать ученым и искать способы остановить их еще на выходе из экосистемы, прежде чем любой из них успеет нанести удар по человеческому роду. «Представьте себе, что нам удалось бы опередить ВИЧ, — говорит она сейчас. — Представьте себе, что сразу же после обнаружения заболевания можно было бы сделать полноценный анализ крови. Было бы спасено бесчисленное множество жизней. Мне хотелось предпринять что-то полезное для победы над следующим ВИЧ».

В 1996 г., получив степень магистра общественного здравоохранения и PhD по молекулярной биологии, Хенсли начала работать в Медицинском исследовательском институте инфекционных болезней Армии Соединенных Штатов Америки (the United States Army Medical Research Institute of Infectious Diseases, USAMRIID), находящемся в Форт-Детрике. Основное здание USAMRIID — это просторный, почти не имеющий окон биоизоляционный блок, построенный в конце 1960-х гг. и насыщенный массой «горячих» зон. Сегодня USAMRIID — часть находящегося в том же Форт-Детрике Национального межведомственного кампуса биологической защиты, причем старейшая его часть. Начиная работать в USAMRIID, Хенсли еще не имела представления о костюме биологической защиты и не интересовалась работой в «горячей» зоне; она намеревалась изучать сравнительно безопасные вирусы, вызывающие обычные ОРВИ, особенно у детей. Такими вирусами могут заражаться многие виды диких животных. Хенсли считала, что в какой-то местности один из подобных вирусов может перейти из дикой природы к человеку и вызвать эпидемию смертельно опасной эмерджентной ОРВИ, способную охватить весь мир.

ОРВИ глубоко интересовала Лизу Хенсли, а вот полковник из USAMRIID Нэнси Джаакс, специалист по вирусу Эбола, ее интереса не разделяла. Когда Хенсли уже проработала в USAMRIID около года, Джаакс пригласила ее для разговора наедине. «Нэнси привела меня в свой кабинет и сказала: „Пора тебе заняться Эболой“», — рассказывала Хенсли. И было сразу понятно, что полковник Джаакс не советует, а скорее приказывает.

Нэнси Джаакс и другие специалисты, изучавшие Эболу, обучили Хенсли работе по протоколам 4-го уровня: правильно надевать и снимать герметичный костюм биозащиты, проходить через воздушный шлюз и пользоваться стерилизационным душем для обмывания наружной стороны костюма. Постоянному контролю ситуации, в частности точному осознанию, где в любую секунду находятся твои руки. Обращению с иглами и режущими инструментами с чрезвычайной осторожностью. Хенсли понравилось работать на 4-м уровне. Исследования в «горячей» лаборатории сделались ее пристрастием, и она оказалась очарована вирусом Эбола. И правда, когда держишь колбу с жидкой суспензией, содержащей 10 млрд вирионов Эбола, одетыми в перчатки руками в нескольких дюймах от прозрачного щитка лицевой панели скафандра, испытываешь необычное ощущение. Следует никогда не забывать о том, что этот вирус способен сделать с человечеством в целом, если дать ему возможность свободно воспроизводиться в человеческих телах.

Среди медиков-исследователей очень трудно найти тех, кто искренне хочет работать в гермокостюме с вирусами 4-го уровня биологической опасности. Работа в костюме биозащиты опасна и физически утомительна. Она требует полной сосредоточенности, и даже простые задачи в таких условиях выполняются гораздо дольше. И если в костюме образуется крошечная дырочка и вы ее не заметите, то внутрь вполне могут пробраться несколько опасных вирионов, которые подружатся с вашим организмом, но вы ничего не узнаете об этом до тех пор, пока вас не начнет рвать кровью.

Лиза Хенсли принимала участие практически во всех разработках лекарств и вакцин, которые, предположительно, могли бы остановить или хотя бы существенно замедлить развитие инфекционного процесса в человеческом организме при лихорадке Эбола. Из всех известных разновидностей вируса Эбола она выбрала для детального изучения заирский штамм, выявленный после вспышки лихорадки Эбола, случившейся в 1976 г. в католической миссии Ямбуку на территории Заира.

На сегодня выявлено шесть видов вируса Эбола, шесть братьев-вирусов. По порядку и по месту обнаружения их именуют: Заир, Судан, Рестон, Таи Форест, Бундибугио и Бомбали. Каждый вид вируса Эбола имеет собственный геном, отличающийся от других. Заирский вид — самый старший из шести братьев — наиболее смертоносен. Во время заирской вспышки в 1976 г. погибли 88 % зараженных, тогда как в последующих вспышках жертвами стали от 60 до 70 % зараженных. Эбола-Заир превосходит смертоносностью не только пять остальных видов вируса Эбола, но и вообще все известные филовирусы, к семейству которых принадлежат вирусы Эбола. Эбола-Заир — вождь в своем племени.

Лиза Хенсли расширила область своих исследований, включив туда и другие эмерджентные вирусы. В число объектов вошли вирусы, вызывающие SARS и MERS[15], относящиеся к патогенам 3-го уровня опасности с высокой летальностью, которые циркулируют среди животных и могут переходить к людям. По сути, это и есть вирусы, приводящие к возникновению ОРВИ у животных, которых опасалась Хенсли; и они на самом деле вызывали чрезвычайно летальные респираторные инфекции у людей. SARS и MERS заразны и способны мутировать очень быстро. Хенсли изучала возбудителей особо опасных инфекций 4-го уровня: вирус Хендра, вирус Ласса, вирус оспы обезьян, вирус Марбурги, вирус Равн. Вирус Равн был впервые выделен из крови десятилетнего мальчика, датчанина Петера Кардинала, умершего от заболевания, вызванного этим вирусом, которым он, вероятно, заразился во время экскурсии по населенной летучими мышами пещере Китум, находящейся на склоне кенийской горы Элгон. Причем вирус Равн не нашли больше ни у кого, на сегодня несчастный мальчик — единственный из всех людей, кто заразился этим вирусом. Тем не менее возможность перехода вируса Равн к людям из неизвестного пока природного резервуара существует. Хенсли изучала также эмерджентный вирус 4-го уровня, получивший название Нипах. Нипах, который переносят рукокрылые, вызывает энцефалит — воспалительное заболевание, приводящее к размягчению участков мозга и изменениям личности. Нипах слабо заразен, однако он проникает в легкие, вызывая у специалистов опасения, что вирус может мутировать и стать возбудителем разрушающей мозг нейроинфекции, передающейся воздушно-капельным путем при кашле. Ни вакцины, ни методов лечения для борьбы с вирусом Нипах не существует.

Хенсли работала также с вирусом натуральной оспы. Оспа, считающаяся одним из самых страшных заболеваний в истории человечества, в 1979 г. была объявлена исчезнувшей. Тем не менее вирус оспы может сохраняться в тайных военных лабораториях отдельных стран, в том числе России и Северной Кореи[16]. Поксвирусы, к числу которых принадлежит и вирус оспы, легко поддаются модификации путем генной инженерии. Хенсли и ее коллеги занимались поиском лекарственных средств, способных защитить население от генетически измененной супероспы. Хенсли опубликовала 110 научных работ, в большинстве из которых рассматриваются возможности медицинского противодействия смертельным эмерджентным вирусам. Со временем она возглавила в USAMRIID направление по разработке противовирусных лекарственных средств и вакцин. Несмотря на видное положение, по крайней мере в замкнутом, невидимом широкому миру круге людей, занятых поиском средств защиты от самых опасных представителей виросферы, Хенсли не питала иллюзий по поводу своей личной важности в науке. Биомедицинские исследования проводятся коллективно. Исследования занимают много времени, обходятся очень дорого и зачастую приводят к разочаровывающим результатам. При настойчивости, таланте, удаче и щедром финансировании биомедицинской исследовательской группе иногда удается снять завесу с какой-нибудь небольшой загадки природы и человеческого организма и найти более эффективный способ лечения болезни.

Годы шли, но вирус Эбола все так же оставался старейшим и самым неизбывным из врагов Лизы Хенсли. Она в мечтах представляла себе, как найдет медицинское оружие, которое сможет пресечь смертоносное срастание вируса с родом человеческим. Ангелы убивают демонов мечами. Вот и вирусологи надеялись отыскать ангельский меч, которым удастся разделаться с Эболой, истребить ее, — лекарство, способное пронзить полуживое сердце Эболы и заставить ее умереть окончательно и бесповоротно. Но пока ангельского меча, способного убить Эболу, не находилось. А теперь, в своем кабинете Многоотраслевого исследовательского центра, Хенсли решила дождаться официального подтверждения. В то утро она погрузилась в канцелярские дела, но мысль о том, что люди, умирая, икают, то и дело возвращалась к ней.

МНОГООТРАСЛЕВОЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР

9 часов утра, 23 марта 2014 года

И французская, и немецкая команды скоро сумели точно идентифицировать филовирус из Западной Африки. 23 марта Всемирная организация здравоохранения объявила, что это, несомненно, Эбола: «В лесистых областях юго-восточной Гвинеи быстро развивается вспышка болезни, вызванной вирусом Эбола (БВВЭ, EVD[17]). На 22 марта 2014 г. поступили сообщения о 49 случаях заболевания, 29 из которых закончились смертью (смертность составила 59 %)».

Явившись в тот день на работу и наскоро ознакомившись с электронной почтой, Лиза Хенсли направилась в кабинет директора МИЦ, вирусолога Питера Джарлинга. Джарлинг — виртуоз работы в костюме биологической защиты, специалист по вирусу Ласса и один из первооткрывателей вируса Эбола Рестон. У него лицо, изборожденное морщинами, жесткие седеющие волосы, и в целом он выглядит как раз так, как большинство людей представляет себе ученого. Он носит очки в металлической оправе и обычно надевает серые пиджаки с галстуками в тон. Лиза Хенсли 16 лет работала под руководством Питера Джарлинга в USAMRIID; они отлично знали друг друга.

Джарлинг отвернулся от компьютера:

— Привет, Лиза. Как дела?

— Значит, это Эбола, — сказала она.

— Ну да. По-моему, это довольно-таки неожиданно.

— Мы будем в этом участвовать, сэр?

Джарлинг вскинул на нее тревожный взгляд:

— И в чем же может выразиться наше участие?

— МИЦ может составить полевую бригаду, — предложила Лиза, — выездную бригаду. Мы можем послать группу в Западную Африку и попытаться спасти там людей. Я сама поеду туда, сэр, — сказала она, имея в виду, что возглавит группу.

— Я против того, чтобы вы ехали сейчас в Западную Африку, — ответил Джарлинг. — Многоотраслевой исследовательский центр — это лаборатория. Укомплектованная… м-м-м… людьми лабораторного склада. Молодыми. Честолюбивыми. Умело обращающимися с пипетками и пробирками. Пусть их воспринимают как оторванных от жизни «ботаников», но в науке они асы. А вот подготовка выездных бригад для борьбы с филовирусом в Африке дело не МИЦ, а Центров по контролю и профилактике заболеваний. К тому же в МИЦ в самом разгаре подготовка к открытию.

Джарлингу совершенно не хотелось, чтобы его заместительница внезапно сорвалась в Африку, взяв с собой сотрудников.

Аргументы Джарлинга, безусловно, были весомыми. Хенсли трудно было спорить с ним — объективно он был прав. К тому же ей нужно было думать о Джеймсе. Она давно уже развелась с мужем и воспитывала сына одна, и, чтобы отправиться в Африку помогать больным Эболой, ей пришлось бы оставить сына дома. Главную проблему представляла собою его гемофилия. Она была легкой, но непредсказуемой. Сегодня мальчик мог упасть без всяких последствий, а на следующий день из поцарапанного на спортплощадке колена могла начать безостановочно сочиться кровь. Джеймсу, похоже, нравилось пугать учителей кровоточащими царапинами. Из школы в панике звонили Хенсли и говорили, что мальчик порезался и его необходимо забрать. Она отвозила его домой, обрабатывала травму, и кровь могла остановиться, а могла и нет. Если кровотечение не прекращалось, приходилось везти его в Больницу Джонса Хопкинса в Балтиморе, где врачи вводили ему фактор свертывания крови, и все сразу приходило в норму. Поездки в больницу были нечастыми, но непрогнозируемыми. Как мать, она чувствовала, что ей следует находиться рядом с сыном. Но, с другой стороны, в Африке умирали люди, а она была одним из немногих специалистов в мире, знающих о филовирусах, и в частности об Эболе, все, что к тому дню смогла выяснить наука.

Хенсли вернулась к себе в кабинет с ощущением неуверенности в собственной полезности. Уже больше года она не надевала гермокостюм и не имела дела с вирусами 4-го уровня. Ее способности и целеустремленность в непосредственной исследовательской работе привели к повышению по службе и переходу на руководящую должность. Конечно, ей было бы интересно организовывать большие исследовательские проекты. Но сейчас она тратила все свое время на совещания, за что получала значительно большее, чем в лаборатории, государственное жалование. Но вакцины ни от одного филовируса, в том числе и от Эболы, как не было, так и нет. Не было ни вакцин, ни медицинских средств лечения от других вирусов, которые, похоже, готовились к прорыву в человеческий мир: SARS, MERS, Нипах. Ей хотелось захватить эмерджентный вирус на пороге экосистемы, когда он только-только вырвался из виросферы и начал переход к людям. Ей хотелось помочь людям, спасти кого-то, если удастся. И, откровенно говоря, она соскучилась по гермокостюму.

Поступившие новости озадачили специалистов по Эболе. Никогда еще вирус Эбола не наблюдали в этой части Западной Африки. К тому же он принадлежал к разновидности Заир, самой тяжелой из всех шести видов вируса Эбола. Это был тот самый вид Эбола, который в конце 1976 г. обнаружился в католической миссии Ямбуку. От Ямбуку, где вирус впервые появился и убил немало людей, после чего исчез, Маконский треугольник отделяли больше 3500 километров. 37 лет спустя вирус Эбола-Заир возник ниоткуда в Западной Африке и уже пожирал людей в долине реки Маконы. Предводитель рода воскрес из мертвых.

«Красная зона»

БРЮССЕЛЬ, БЕЛЬГИЯ

КОНАКРИ, ГВИНЕЯ,

23 марта 2014 года

К тому времени, когда ВОЗ сделала свое заявление, менеджеры Брюссельского оперативного центра «Врачей без границ» уже работали, готовясь к очередной схватке с Эболой. Уже много лет «Врачи без границ» выступали в роли ударной кавалерии при отпоре, который человечество давало при каждом прорыве Эболы. Эболу необходимо подавлять как можно быстрее, прежде чем она успеет широко распространиться и собрать обильную жатву. И вот «Врачи без границ» начали спешную переброску медикаментов и снаряжения в Конакри, столицу Гвинеи, и стали формировать группы из медиков и волонтеров для отправки в Маконский треугольник на борьбу с вирусом.

В считаные дни представители «Врачей без границ» организовали пункты для приема больных Эболой в Гекеду и Масенте, двух маленьких городах, куда успела проникнуть зараза. Типичный пункт «Врачей без границ» по борьбе с Эболой представляет собой комплекс белых пластиковых палаток, где больные лихорадкой Эбола пребывают в строгой биологической изоляции, чтобы не заражать окружающих. Пациенты лежат на койках в палатках, палатки находятся в середине лагеря, и участок, который они занимают, называется «красной зоной». «Красную зону» в несколько рядов окружают пластиковыми загородками, чтобы не допустить контакта инфицированных со здоровыми. Пока анализы крови пациента дают положительный результат на вирус Эбола, ему не разрешается покидать «красную зону». И умирают больные тоже в «красной зоне»; нельзя допускать, чтобы они умирали в каких-то других местах. Когда медики выходят из «красной зоны», служители поливают их дезинфицирующим раствором, чтобы простерилизовать спецкостюмы и убить все вирусные частицы, которые могут попасть на одежду. Выздоровевших пациентов выпускают из «красной зоны» и отправляют домой. Тела умерших в «красной зоне» помещают в специальные двухслойные мешки и зарывают в землю рядом с лагерем. Для отправления естественных надобностей в «красной зоне» устраивают выгребные ямы, закрытые пластиковыми будками. В лагере имеется также палатка-лаборатория, где делают анализы крови, и генераторы для электроснабжения.

Можно сказать, что «красная зона» лагеря «Врачей без границ» — это огромный пластиковый мешок, в котором содержат людей, зараженных эмерджентным вирусом Эбола. При этой методике вирус оказывается заперт в мешке, где ему предоставляется возможность делать что угодно с телами находящихся там людей, — но ускользнуть из мешка вирус не может. «Красная зона» — это искусственные стены, возводимые вокруг очагов болезни Эбола для того, чтобы остановить лавину распространения инфекции среди людей.

При каждой попытке вируса Эбола атаковать человечество «Врачи без границ» выставляют отряды заслона с палатками и расправляются с вирусом. Действия «Врачей без границ» очень похожи на работу лесных пожарных, которые прыгают с самолетов в очаги возгорания и гасят огонь, пока он еще не разгулялся. С 1976 г., когда Эбола впервые дала о себе знать, случилось еще 19 вспышек заболевания, при которых заражалось очень немного людей. Ни одна из этих вспышек не унесла более 280 жизней. По имеющимся официальным данным, за 37 лет шесть видов вируса Эбола погубили в общей сложности 1539 человек. На фоне сведений о других инфекционных заболеваниях количество умерших от болезни Эбола представляется очень незначительным: скажем, один только туберкулез уносит ежегодно порядка 1,3 млн человек. За многие годы, на протяжении которых «Врачи без границ» успешно сдерживали заболевание, среди специалистов в области общественного здравоохранения широко распространилось мнение о том, что Эбола не представляет большой опасности для человечества и никогда не будет представлять. Однако следует помнить, что природа нередко бывает очень изобретательна по части опровержения утверждений экспертов.

Доктор

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

5 часов утра, 24 марта 2014 года

В первое же утро после того, как Всемирная организация здравоохранения объявила о появлении болезни Эбола в Западной Африке, доктор Хумарр Хан, руководитель Программы исследования лихорадки Ласса в государственной больнице города Кенемы, находящегося в Сьерра-Леоне, как обычно проснулся до рассвета. Хан снимал дом на Сомбострит в центре Кенемы. В то утро он оделся в темные брюки и рубашку с короткими рукавами. Он положил в карман немного бумажных денег и совершил утреннюю молитву на коврике.

Завершив молитву, он вышел в гостиную. В комнате с выложенным плиткой полом, где находились немногочисленные предметы обстановки и телевизор с плоским экраном, было темно; шторы еще оставались закрытыми.

— Доброе утро, доктор, — приветствовал его слуга Питер Каима.

— Доброе утро.

Каима подал доктору чашку растворимого кофе и, пока тот пил, достал из холодильника сэндвич с курицей. Хан надел белую бейсболку, сунул сэндвич в портфель и вышел во двор, где ждала машина скорой помощи. Это была белая полноприводная «Тойота-Лендкрузер» с дизельным мотором и шинами с крупным протектором; такие машины в Африке называют «лесной скорой помощью», потому что они добираются до мест, куда вроде бы вовсе нет дорог. Хан расположился на переднем сиденье и разговаривал с водителем, пока они ехали по Сомбо-стрит и Комбема-роуд, пыльной оживленной улице, по сторонам которой тянулись магазинчики и лавчонки. Кенема представляет собой лабиринт немощеных улиц и кварталов домов с жестяными крышами. Только-только начался утренний час пик, и народ тянулся пешком по обочинам или на велосипедах и мотоциклах спешил на работу в разные концы города и за его пределы, на поля. Вершин холмов Камбуи, плавно выгибавшихся, как китовые спины, покрытые тропическим лесом, уже коснулись первые лучи восходящего солнца. Кухонные запахи и дым от очагов плавали в воздухе, смешиваясь с выхлопом мотоциклов и пылью. Стоял сухой сезон.

Машина въехала в ворота государственной больницы Кенемы, представлявшей собою кучку одноэтажных оштукатуренных домов, обнесенных высокой стеной. Разноцветные — желтые с коричневым или белые с голубым — дома соединялись между собой крытыми переходами. Множество грунтовых дорожек тянулось по земле, огибая купы цветущих манговых деревьев, мощные кроны которых давали густую тень.

Хумарр Хан вышел из машины возле отделения для взрослых — нескольких домиков почти посередине участка. Войдя туда, он приступил к утреннему обходу. Больные размещались в просторных, ничем не разгороженных палатах, где рядами стояли койки. Медсестры в бледно-голубой форменной одежде уже занимались пациентами. Как обычно, им помогали родственники больных, пришедшие позаботиться о близких. Хан осматривал больных, беседовал с их родней, давал указания медсестрам. Он также уделял время обучению сестер многообразным особенностям лечения больных и ухода за ними и поощрял их задавать вопросы. «Если у вас есть какие-то неясности, — часто повторял он, — я всегда готов их разъяснить».

Хумарр Хан, которому на тот момент исполнилось 39 лет, был энергичным, красивым, не слишком высоким мужчиной с квадратным лицом, большими, глубоко посаженными внимательными глазами с тяжелыми веками, из-за которых его взгляд порой казался непроницаемым. Он мог быть восторженным и общительным, но, если требовалось, не забывал о сдержанности. Он был разведен и жил один, впрочем, у него была девушка, о которой он никогда не рассказывал. Белая бейсболка была для него чем-то вроде опознавательного знака. Другим опознавательным знаком служил старый белый мерседес с хромированными колпаками на колесах. Когда он проезжал по Кенеме в своем мерседесе с белой кепкой на голове, его узнавал каждый. Хан увлекался футболом и был страстным болельщиком итальянского клуба «Милан».

Пока Хумарр Хан вел обход, больница просыпалась. Пешком, на мотоциклах или на такси туда тянулись люди. Переходы и портики заполнили родственники больных. Там всегда плакали дети, люди с тревогой ждали возле палат новостей о близких, кто-то отдыхал в тени манговых деревьев, машины «лесной скорой», поднимая пыль, медленно проезжали между постройками. По дорожкам расхаживали торговцы с лотками сэндвичей и сумками с газировкой; здесь они расхваливали свой товар негромко, чтобы не тревожить больных.

Закончив обход, Хан направился через автостоянку к своему кабинету для амбулаторного приема. Под него приспособили белый металлический грузовой контейнер, защитив от солнца дополнительной крышей из пальмовых листьев. В контейнере имелись дверь и два окна, но не было кондиционера. Приемная представляла собою просто несколько лавок, расставленных рядом с контейнером под навесом из тех же пальмовых листьев; там уже набралось изрядное количество пациентов. Многие из них пришли затемно.

Внутри контейнера помещались письменный стол, вращающееся кресло и небольшой смотровой стол. Амбулаторные больные приходили с дизентерией, глистами, кожными язвами, лихорадками непонятной этиологии, сыпями, кровоточащими язвами желудка, заражением печеночными двуустками, бактериальными инфекциями, цереброспинальным менингитом, сердечными приступами, раком, ВИЧ и СПИД. Часто случалось, что люди с серьезными заболеваниями сначала пытались лечиться у травников и знахарей и попадали к Хану, когда было уже поздно. Он видел женщин, страдающих раком груди, у которых опухоль разрывала кожу, и мужчин с раком простаты, у которых метастазы распространились в позвоночник, вызвав паралич. Он делал то, что было в его силах. Больным с запущенным раком прописывал паллиативную терапию. Тех раковых больных, кто мог позволить себе расходы, он отправлял на лечение во Фритаун, столицу Сьерра-Леоне.

Если пациент был истощен или казался голодным, Хан вынимал из кармана несколько купюр из тех денег, которые всегда носил с собой, и говорил, чтобы тот купил себе еды. «Ты должен есть, а то никогда не вылечишься», — говорил он. Давал он пациентам деньги и на лекарства, которые сам же выписывал. Деньги эти он брал из собственного жалования и дохода от частной клиники, которой руководил. Курс антибиотика, обеспечивающий спасение жизни, мог стоить около $25. Далеко не каждый житель Кенемы способен был быстро найти такую сумму, даже если она в буквальном смысле жизненно необходима.

Пока Хан осматривал больных в основных лечебных корпусах больницы, женщина по имени Мбалу Фонни совершала обход в «горячей» зоне изолятора лихорадки Ласса — белом домике, стоявшем рядом с контейнером-амбулаторией Хана. Мбалу Фонни, главная сестра отделения Ласса, была всемирно признанным специалистом по клиническому уходу за больными геморрагической лихорадкой Ласса в условиях больничного отделения с высоким уровнем биологической безопасности. В отделении она ходила в хлопчатобумажном хирургическом костюме, резиновых ботах, медицинской шапочке, двухслойных хирургических перчатках, защитных очках и респираторе с высокоэффективным воздушным фильтром, способным не пропустить вирусные частицы в легкие. Фонни была приземистой, пухленькой женщиной под 60 лет; эта очень тихая, чрезвычайно серьезная христианка почти никогда не смеялась и даже не улыбалась. Некогда она чуть не умерла от геморрагической лихорадки Ласса. Побывав из-за вируса на пороге смерти, Фонни считала, что должна теперь обладать определенной сопротивляемостью к нему, — но полного иммунитета к вирусу Ласса не бывает. Уже 25 лет она заведовала и изолятором Ласса, и родильным отделением, где появилось на свет очень много местной молодежи, и некоторым из них помогла родиться она сама. Чаще всего ее называли Тетушкой Мбалу или просто Тетушкой.

«Горячая» зона отделения Ласса представляла собой один-единственный узкий коридор, в котором были выгорожены девять отсеков, открывающихся в коридор с обеих сторон. В отсеках стояли койки с больными. «Горячая» зона могла принять 12 пациентов — в части отсеков стояли по две кровати, занимавшие их почти полностью. Имелась там и умывальная с проточной водой, где сестры могли смывать с перчаток кровь, фекалии или рвоту. В конце коридора размещалось резервное помещение, а также относительно изолированный уголок, находящийся вне поля зрения обитателей прочих кроватей в отделении.

Тем утром в отделении было лишь двое пациентов — оба с лихорадкой Ласса. Ими занимались две медсестры, одетые примерно так же, как и Тетушка. Как и Тетушка, все сестры в этом отделении переболели лихорадкой Ласса и, по общему мнению, обладали некоторой устойчивостью к вирусу.

Осмотрев обоих больных, Тетушка направилась к выходу из отделения, находившемуся в конце коридора. Она открыла дверь, вышла на свежий воздух и вошла в находившийся поблизости контейнер, где располагались раздевалка и вспомогательное помещение «горячей» зоны. Там она сняла хирургический костюм, под которым на ней было надето безупречно чистое, накрахмаленное белое сестринское одеяние. Надев маленькую шапочку, она покинула раздевалку, прошла за угол к главному входу в отделение, села в вестибюле за сестринский столик и стала ждать Хумарра Хана. Они каждое утро встречались в вестибюле отделения Ласса.

Закончив амбулаторный прием, Хан прошел в находившееся по соседству отделение Ласса, где его уже ждала Тетушка. Тем утром поступили важные новости. Накануне Всемирная организация здравоохранения объявила, что в Гвинее произошла вспышка не лихорадки Ласса, как полагал сначала Хан, а геморрагической лихорадки Эбола. Болезни имели сходство, но смертность при Эбола гораздо выше, и она значительно более заразна, чем лихорадка Ласса. И Хан рассказал Тетушке, что от Эболы уже погибло немало медицинских работников. Отделение Лассы было единственным медицинским учреждением с высокой степенью биоизоляции во всей Сьерра-Леоне. Его хорошо обученные сотрудники имели многолетний опыт ухода за истекающими кровью заразными больными. Тетушке Мбалу Фонни и ее медсестрам предстояло стать передовой линией обороны, если Эбола доберется до Сьерра-Леоне.

Тетушка всегда была немногословна. У нее был британский акцент, и она обычно говорила очень тихо, чуть ли не шепотом. Она внимательно слушала рассказ Хана об Эболе, не упуская ничего из описания болезни. Он был настроен мрачно. Дослушав до конца, она, вероятно, сказала что-то вроде: «Господь нас убережет. Господь отведет беду». Она могла также сказать: «Пути Господни неисповедимы». Это была одна из ее любимых фраз, означавшая, что Господь всемогущ и никто не может предугадать Его намерений, пока событие не свершится.

После беседы с Тетушкой Хан спустился по грунтовой дороге под горку, где в углу больничной территории находилась стройплощадка с несколькими незаконченными домами. Комплексу зданий из бетонных блоков предстояло стать новым отделением Ласса. Хан обошел еще один контейнер, сел на пластмассовый стул, поставленный так, чтобы его не было видно со стороны больницы, и закурил сигарету. Никто из работников больницы или пациентов никогда не видел Хана курящим. Он и стул поставил сюда, чтобы устроить себе потайное место для курения. Он курил и думал о лихорадке Эбола. В ближайшие часы и дни ему предстояло проинформировать об этом вирусе всех сотрудников больницы. Перед этим он собирался почитать об Эболе и побеседовать с коллегами, изучавшими это заболевание. Необходимо было также подумать о возможных экспериментальных методах медикаментозного лечения — вдруг найдется какое-либо лекарство, способное помочь инфицированному пациенту.

Хумарр Хан руководил Программой Ласса в Кенемской больнице уже десять лет. Его предшественником был Аниру Контех. В 2004 г. в отделении Ласса у беременной женщины с геморрагической лихорадкой Ласса случился выкидыш, сопровождавшийся кровотечением. Затем у нее последовало профузное кровотечение из родовых путей, и она впала в шоковое состояние от потери крови. В отделении не было запаса консервированной крови, и доктор Контех не мог сделать переливание. Он решил хотя бы сделать внутривенное вливание физиологического раствора — стерильного раствора соли в дистиллированной воде, чтобы стабилизировать состояние. Капельницу он подключил к вене на ноге. Закончив вливание, он вынул иглу из вены и автоматически стал надевать на нее колпачок, чтобы обезопасить ее[18]. Колпачок прошел мимо иголки, и острие прорвало оба слоя тонкой резины перчатки и поцарапало ему кожу на пальце. Доктор Контех вряд ли заметил этот укол. Через десять дней он умер от лихорадки Ласса в своем собственном отделении, где за ним ухаживали Тетушка Мбалу Фонни и медицинские сестры, плакавшие под медицинскими масками.

После этого врач из Америки Дэниел Баух занялся поисками нового руководителя для кенемской Программы Ласса. Дэн Баух, профессор Школы здравоохранения и тропической медицины Университета Тулейна в Новом Орлеане, курировал Программу Ласса от США и был близким другом доктора Контеха. Прилетев в столицу Сьерра-Леоне Фритаун, он приступил к собеседованиям с местными врачами, чтобы отыскать того, кто пожелает заменить доктора Контеха. «Если выпадет случай обсуждать с врачами в Сьерра-Леоне работу, которую они хотели бы получить, — сказал мне недавно Дэн Баух, — приготовьтесь к тому, что вряд ли хоть кто-нибудь пожелает заведовать отделением лихорадки Ласса в Кенеме». Кенема — это глухой городишко в районе алмазных копей, казенное жалование нищенское, а отделение Лассы, как уже все знали, оказалось смертельной ловушкой для его руководителя.

Потратив несколько недель на бесплодные поиски, Баух повстречался с Хумарром Ханом. Хану тогда было 29 лет, и он только что закончил ординатуру в Медицинском колледже Университета Сьерра-Леоне. Баух пригласил его выпить пива во фритаунском отеле и после непродолжительной беседы предложил новому знакомому эту работу.

Хан не сразу принял предложение. Баух повысил ставку: он развернул перед Ханом перспективу возможного будущего. Лихорадка Ласса, несомненно, представляет собой серьезную проблему, и Хан, приняв эту должность, поможет сохранить немало жизней. Он будет изучать вирус Ласса в содружестве с лучшими американскими специалистами. Он будет выступать на международных конференциях. Он вполне может стать соавтором статей в ведущих научных журналах. «Но казенное жалование ужасно», — добавил Баух.

Хан попросил день-другой на размышление. На самом деле он должен был встретиться с отцом. Для принятия важного решения требовался отцовский совет. Его родители, Ибрагим и Амината Хан, жили в приморском городке на противоположной от Фритауна стороне залива. Мистер Хан, которому уже сравнялся 91 год, пользовался общенациональной известностью как деятель образования и был поборником строгой дисциплины. Хумарр был самым младшим из десяти сыновей и дочерей этой супружеской четы.

Братья и сестры относились к нему как к малышу, способному, но безответственному, и до сих пор называли его детским прозвищем. Он переправился через залив на ржавом пароме и поехал на такси по проселочной дороге туда, где в густой тени прятались домики из бетонных блоков. В море, у самого берега, рыбаки в длинных деревянных лодках забрасывали сети; дым кухонных очагов расползался окрест, смешиваясь с резким соленым запахом Атлантического океана.

Он сел с родителями на веранде и на фула, их родном языке, рассказал о предложении работы, полученном от Дэна Бауха.

Мистер Хан буквально вышел из себя:

— Работать с вирусом Ласса очень опасно! — воскликнул он на фула. — Ты же знаешь, что случилось с доктором Контехом.

Конечно, Хумарр знал: об этом писали все фритаунские газеты.

— Не беспокойтесь, сэр. Я знаю, что нужно делать, чтобы не подвергаться опасности.

— Ты не умеешь думать о безопасности! — горячился мистер Хан.

Миссис Хан была полностью согласна с ним. Она не желала, чтобы ее сын связывался с вирусом Ласса.

— Не смей! — добавил мистер Хан.

— Но я хочу заниматься именно этим, — настаивал Хумарр.

По мнению родителей, в этом и состояла главная беда Хумарра: он делал то, что хотел. Когда он учился в медицинском колледже, родители решили, что он совсем съехал с катушек. Он пил пиво, курил сигареты, засиживался допоздна с друзьями, болтался по барам и ночным клубам и заводил подружек. «Ты идешь прямой дорогой в ад! Прямо в ад!» — предупреждал его мистер Хан. А сейчас он уговаривал сына выкинуть из головы мысли о лихорадке Ласса и ехать в Америку:

— Молодежь переезжает в Штаты и зарабатывает большие деньги. (Сахид, старший брат Хумарра, IT-специалист, жил в Филадельфии.) Сахид поможет тебе устроиться в Филадельфии.

— Я не хочу жить в Филадельфии. И не смогу работать в офисе. Только врачом.

— Так будь врачом в Филадельфии. Или в Балтиморе.

— Нет, сэр, я не поеду в Америку. Я останусь здесь! — решительно заявил Хумарр.

На следующий день он сказал Дэну Бауху, что согласен на предложенную работу.

За десять лет все предсказания Дэна Бауха сбылись: Хумарр вел исследования в сотрудничестве с известными американскими учеными и некоторые из них сделались его близкими друзьями. Выступал на международных конференциях. Стал соавтором научных статей в ведущих журналах, хотя не имел еще публикаций в Science, что считается вершиной любой научной карьеры. Казенная зарплата и впрямь оказалась жалкой, но он завел в Кенеме и частную практику, дававшую ощутимый доход. Приступая к работе в Кенеме, Хан, естественно, в подробностях знал о том, что случилось с его предшественником доктором Контехом. Он нечасто заходил в отделение Ласса, даже в СИЗ. В «горячей» зоне даже мелкая случайность может стоить жизни.

Докурив сигарету, Хан вышел из своего укрытия и пошел по дорожке к офису Программы Ласса, занимавшему маленький одноэтажный оштукатуренный домик, спрятавшийся за пальмой. Под деревом обычно сидели на скамейке и болтали в ожидании вызова несколько водителей скорой помощи и больничных служителей. Хан поздоровался с ними, прошел в кабинет координатора Программы Ласса, молодой женщины по имени Симбири Джеллох, и спросил о поступивших электронных письмах и телефонограммах. Она ответила, что одна из иностранных коллег, американская исследовательница Пардис Сабети, известила о телефонном совещании по поводу Эболы и хотела, чтобы он принял в нем участие.

Сабети

КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС

9 утра, 24 марта 2014 года

Доктор Пардис Сабети уже много лет поддерживала связи с Программой Ласса и находилась в дружеских отношениях с Хумарром Ханом. Когда Хан присоединился к совещанию, она сидела за столом в своем кабинете лаборатории северо-западного корпуса Гарвардского университета. Прочие участники совещания находились в других городах и странах. Любимица Сабети, серая крыса Коко, либо спала на коленях хозяйки, либо гуляла по кабинету. («Может быть, кто-то сочтет меня ненормальной, но я не держу животных в клетках», — говорит Сабети.) Пардис Сабети, хрупкой дружелюбной женщине, тогда было под 40, она занимала пост ассоциированного профессора[19] биологии в Гарварде и специализировалась в области чтения и анализа геномов. Помимо руководства лабораторией в Гарварде, Сабети возглавляла исследования геномов вирусов в Институте Броуда Массачусетского технологического института (МТИ) и Гарвардского университета. Она, в частности, изучала эволюцию вирусов — их изменения в процессе приспособления к окружающему миру. А в свободное время она еще выступала ведущей вокалисткой инди-бенда Thousand Days («Тысяча дней») и писала для него песни. Завершение работы над четвертым альбомом группы пришлось отложить из-за вспышки Эболы.

— Хумарр, как у тебя дела? — спросила Сабети. — Я о тебе беспокоилась. Опасаюсь, что Эбола может переброситься в Сьерра-Леоне.

Хан ответил, что сам этого опасается. «Горячая» лаборатория Программы Ласса была единственной лабораторией высокого уровня биологической безопасности в обширном регионе Западной Африки. Первый принцип военных действий против эмерджентного вируса состоит в том, чтобы установить, куда он перемещается. Но у Хумарра Хана не было лабораторного оборудования, позволяющего выявить в крови вирус Эбола. Если Эбола пересечет реку и окажется в Сьерра-Леоне, Хану и его группе нужно будет как-то выявлять носителей этого заболевания. Выявленные зараженные будут изолированы в отделении Ласса, где за ними будут ухаживать прошедшие специальную подготовку сестры, одетые в защитные спецкостюмы. Это не позволит вирусу переходить к другим людям и остановит цепное распространение инфекции.

Сабети предложила Хану амплификатор для проведения полимеразной цепной реакции (ПЦР)[20]. Этот прибор способен распознать генетический код Эболы в крови человека. Она пообещала немедленно отправить ему такой аппарат и прислать людей, которые обучат сотрудников «горячей» лаборатории Хана пользоваться им.

Закончив разговор, Сабети вышла из кабинета, заперла дверь, чтобы крыса не убежала, и поехала в Институт Броуда занимавший два сверкающих, словно хрустальные, здания на Кендалл-сквер, рядом с кампусом МТИ. Только штатных сотрудников, занимавшихся расшифровкой и анализом геномов, в этом институте насчитывалось около 4000. В своем отделе, расположенном на шестом этаже, Сабети собрала совещание с небольшой группой сотрудников, которой предстояло увеличиться в численности и получить известность под названием Оперативного штаба по борьбе с Эболой. Они приступили к планированию и распределению ресурсов для обороны человечества от нападения вируса. Сабети решила изъять из бюджета своей Гарвардской лаборатории $600 000 в виде лабораторного оборудования и расходных материалов, а также наличных на текущие расходы. К концу дня она поручила двоим коллегам, Кристиану Андерсену и Стивену Гайру, возглавить группу, которая отправится в Кенему к Хумарру Хану и организует там лабораторию для исследования крови на Эболу. Андерсен и Гайр безотлагательно принялись готовиться к отъезду в Западную Африку.

МНОГООТРАСЛЕВОЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР ФРЕДЕРИК, МЭРИЛЕНД

На следующий день, 25 марта

Хумарр Хан углубился в изучение литературы об Эболе и очень встревожился. На следующий день после разговора с Пардис Сабети он связался с Джозефом Фейром, ученым из американской биотехнологической фирмы «Метабиота» (Metabiota). Хан и Фейр были близкими друзьями, иногда выпивали вместе, и был даже случай, когда Хан спас Джозефу Фейру жизнь. Фейр предложил устроить в Кенеме лабораторию для исследования крови, и Хан, не раздумывая, согласился. Пардис Сабети тоже посылала ему лабораторию, но он, одобрив, решил подстраховаться.

Составив план помощи Хану, Джозеф Фейр тут же связался со своей приятельницей Лизой Хенсли в МИЦ. Он спросил, не хочет ли она поехать вместе с ним в Кенему налаживать лабораторию для Хана. Хенсли была хорошо знакома с Ханом. Ей уже довелось однажды вместе с Фейром побывать в Кенеме, где они организовали для Хана лабораторию для проведения анализов крови на вирус Ласса.

Лиза симпатизировала Хумарру Хану, и мысль о помощи в борьбе со вспышкой Эболы неотрывно занимала ее. Она вернулась к своему начальнику Питеру Джарлингу и спросила, нельзя ли получить в МИЦ небольшой отпуск, чтобы можно было съездить в Кенему и помочь Хану. «Мне это вполне по силам», — сказала она Джарлингу.

«В тот раз мне нечего было возразить Лизе», — говорит сейчас Джарлинг. Он тоже был знаком с Хумарром Ханом и тоже симпатизировал ему. Джарлинг обратился к своему начальству, и было выработано такое решение: НИЗ откомандирует Лизу Хенсли в распоряжение Министерства обороны США для трехнедельной военно-медицинской операции в государственной больнице Кенемы. Хенсли была гражданским лицом, но во время пребывания в Африке ей предстояло включиться в военный порядок подчиненности.

Вскоре Хенсли получила письмо от Хумарра Хана:

Дорогая доктор Хенсли,

Обращаюсь к Вам с просьбой помочь Вашими знаниями в подготовке к проведению противоэпидемических мероприятий в связи с возможной вспышкой лихорадки Эбола… Большая протяженность границы нашей страны с Гвинеей увеличивает опасность возможного занесения этого заболевания в нашу страну.

Тем временем сотрудники Пардис Сабети уже не только прибыли в Кенему, но и заканчивали установку оборудования для анализов крови в «горячей» лаборатории Программы Ласса.

Тогда же военные США изменили план работы Хенсли. Поступив в распоряжение военных, она должна была отправиться, куда прикажут, и ей было предписано ехать в Монровию, столицу Либерии, разворачивать там лабораторию для проведения анализов крови на Эболу для правительства этой страны: оттуда поступили сообщения о нескольких случая этого заболевания. Так что ей не довелось попасть в Кенему и поработать с Хумарром Ханом.

Хенсли и Джозеф Фейр приступили к комплектованию переносной лаборатории с наивысшей степенью биозащиты для анализов крови. Все отобранное они упаковывали в армейские ящики для отправки самолетом в Либерию. Однажды вечером, когда Хенсли укладывала личные вещи, Джеймс зашел к ней домой и предложил помощь в сборах. Открыв платяной шкаф, он достал широкополую пляжную шляпу и сунул ее в рюкзак. «Без шляпы в Африке нельзя, а то сгоришь на солнце», — сказал он.

Примерно в это время знахарка Мениндор, целительница с миндалевидными глазами из деревни Кпонду, державшая в хижине волшебную змею, заболела и слегла. Хенсли собирала вещи для поездки в Африку, а Мениндор, страдавшая рвотой и поносом, лежала в постели у себя дома под присмотром престарелой матери и сестры. Очень многие из тех, кому Мениндор когда-то помогала и кто питал к ней глубокое почтение, страшно перепугались, узнав о ее болезни. Ведь из этого следовало, что даже искусство Мениндор не смогло противостоять злой силе мора, обрушившегося на деревни Сьерра-Леоне.

Разведка

КЕНЕМА, СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

Последняя неделя марта

К доктору Хумарру Хану, в государственную больницу Кенемы, находившуюся в сотне миль от деревни, где жила Мениндор, пока не поступило ни одного сообщения об обнаружении лихорадки Эбола в Сьерра-Леоне. Она распространялась по Гвинее, на другом берегу Маконы. Хан опасался того, что вирус переправится через реку с кем-нибудь из путешествующих людей и начнет свое шествие по деревням Сьерра-Леоне. В штате Программы лихорадки Ласса была группа эпидемиологов, именовавшаяся группой эпидемиологической разведки. Группа на «лесной скорой» доставляла в Кенему больных с подозрением на лихорадку Ласса и, если диагноз подтверждался, оставляла их в изоляторе.

Хан собрал своих разведчиков в одной из комнат лаборатории Ласса, носившей громкое название «Библиотека». Книг там было немного, зато имелись два стола и соединение с интернетом, которое даже иногда работало. Хан объяснил сотрудникам, что отличить Эболу от лихорадки Ласса будет непросто. При заражении оба вируса вызывают сходные симптомы: понос, рвоту, очень сильные боли, кровотечение из естественных отверстий, шок или кому и смерть. При обнаружении кого-нибудь с симптомами, позволяющими заподозрить Эболу, на больного следует надеть костюм биологической защиты, чтобы обезопасить медиков от инфекции, и доставить на машине в Кенему, где его кровь исследуют и на Лассу, и на Эболу.

Группа разведки посещала деревни, расположенные на берегу Маконы, эпидемиологи расспрашивали жителей, описывая им симптомы Эболы и разыскивая людей, у которых они могут проявляться, но возвращались с пустыми руками. Обитатели деревень говорили, что такая болезнь им незнакома.

Консультантом разведчиков Кенемской больницы была ученый из Америки Лина Мозес, энергичная женщина чуть старше 30, постдок Школы здравоохранения и тропической медицины новоорлеанского Университета Тулейна; она специализировалась в области экологии инфекционных заболеваний, изучающей состояние и взаимодействие экосистем, вирусов и людей. Мозес ежегодно по несколько месяцев лично проводила исследования в Кенеме. Она говорила на крио, одном из двух государственных языков Сьерра-Леоне (вторым является английский), а также могла объясняться на менде, одном из этноязыков страны. Пребывая в Кенеме, Мозес проводила много времени за городом, где ловила крыс и исследовала их кровь на вирус Ласса, стараясь проследить потаенное движение вируса в экосистеме и среди людей.

В 2011 г. больницу Кенемы посетила молекулярный биолог Эрика Сафир; тогда она и познакомилась с Линой Мозес. «Я увидела потную, перепачканную грязью темноволосую молодую женщину с выразительным лицом, — вспоминает Сафир. — Она была одета в простую рубашку, джинсы, походные ботинки и несла в руке пластмассовое ведро, полное дохлых крыс. Крысы плавали в жиже, похожей на заготовку для каджунского супа гумбо». Конечно же, Лина Мозес не могла напугать своим крысиным гумбо армейского ученого из Форт-Детрика, напротив, она очень понравилась Сафир.

Мозес часто встречалась с группой эпидемиологической разведки в той же библиотеке. Она разбирала их донесения и давала рекомендации по поводу дальнейших действий. И постоянно думала о том, где может скрываться вирус, если он все же сумел перебраться через реку. Она подолгу изучала карты восточной части Сьерра-Леоне, разложенные на столе в библиотеке. Мозес неплохо знала территорию.

Но свои знания она в значительной степени хранила в голове. Карты Маконского треугольника ненадежны. По местности рассыпаны крохотные деревушки, которые обычно разделяет расстояние всего в несколько сот метров. У деревень часто бывают похожие и даже одинаковые названия. На языке крио одно и то же слово может иметь несколько разных вариантов написания, и поэтому на разных картах одна деревня может иметь разные названия. Более того, многие деревни на карте представлены только точками — у них вовсе нет названий. Есть и мелкие поселения, даже не нанесенные ни на какие карты. До некоторых из них можно добраться только пешком.

Лина Мозес обзвонила все сельские медицинские учреждения в Маконском треугольнике и поблизости от него. Она рассказывала их руководителям о лихорадке Эбола и спрашивала, не встречались ли им пациенты с такими симптомами. Она звонила также районным медицинским инспекторам и просила обращать особое внимание на сообщения о подозрительных заболеваниях. Разведывательная группа Программы Ласса разъезжала по деревням, информировала население об Эболе, расспрашивала, не слышал ли кто-нибудь о людях с признаками такой болезни. И разведчики, и Лина Мозес так никого и не обнаружили. Местные жители утверждали, что не видели ничего похожего на болезнь Эбола.

ГВИНЕЯ

Последние дни марта

На гвинейском берегу реки местные медики и сотрудники «Врачей без границ» выявляли больных Эболой и помещали их в «красные зоны» палаточных городков, где за пациентами ухаживали в соответствии с инструкциями «Врачей без границ». Умерших в «красной зоне» погребали рядом с городком. Чем больше распространялся вирус, тем сильнее местные жители боялись «Врачей» и их палаточных городков. Городки из белых палаток выглядели зловеще, и командовали там белые иноземцы. Иноземцы говорили местным, что они заражены вирусом и должны отправиться в этот лагерь, и после этого люди пропадали навсегда. Иноземцы, одетые в скафандры, в каких гуляют по Луне, выносили мертвые тела в белых мешках и закапывали их рядом с лагерем. Открывать мешки, чтобы взглянуть на близких, никому не разрешалось — иноземцы говорили, что трупы опасны.

Обитатели Маконского треугольника никогда не слышали об Эболе. Многие не верили в инфекционную теорию заболеваний — в то, что болезнь могут вызвать невидимые глазу микробы. Зато у многих обитателей страны кисси имелись мобильные телефоны и они обсуждали положение в социальных сетях. По Маконскому треугольнику разносились текстовые сообщения со слухами о городках медиков. Белые иноземцы, уверяли слухи, впрыскивают людям хлор и проводят на их телах ужасные эксперименты.

Врач Арманд Шпрехер, специалист в области общественного здоровья из организации «Врачи без границ», позднее объяснял мне, что карантинные городки «Врачей» всегда вызывают страх у местного населения. «При каждой вспышке Эболы нас воспринимают как странных людей в странных одеждах, которые ставят на несчастных африканцах эксперименты или вырезают у них органы, — сказал Шпрехер. — Предполагается, что мы извлекаем какую-то выгоду из своей работы. В нас было брошено немало камней».

Если бы группа могущественных иностранцев, не говорящих по-английски или говорящих очень плохо и с сильным акцентом, вздумала устроить палаточный городок в пригороде Уэллсли (Массачусетс) и при этом они были одеты в скафандры биологической защиты и говорили горожанам, что на Уэллсли обрушился смертельно опасный вирус и что каждый, у кого проявятся симптомы болезни, должен отправиться в их городок и оставаться там до самой смерти, то, по всей видимости, местные жители как-то воспротивились бы. А если еще учесть, что большинство попавших в городок уже никто не видел ни живыми, ни мертвыми, и если иностранцы зарывают белые мешки с трупами неподалеку от своих палаток, и в немалой части этих мешков, как видно со стороны, лежат мертвые дети, и если социальные сети бурлят от разговоров об ужасных экспериментах, можно с уверенностью предположить, что жители Уэллсли возьмутся за ружья и выгонят приезжих к чертям. «Это воплощение наихудшего из кошмаров», — пояснил Арманд Шпрехер.

К 31 марта — ровно через неделю после того, как ВОЗ сообщила об обнаружении Эболы в Гвинее, — количество сообщений о заболевших в Гвинее подскочило с 49 до 112; 70 больных умерли. Уровень летальности твердо держался около 60 %. Обитатели Маконского треугольника начали тревожиться. Многие не верили в какую-то неведомую Эболу, но все же заболевали. Некоторые из них отправлялись в другие деревни, чтобы получить уход и помощь от близких или найти исцеление у знахарей, кое-кто отправлялся в города, где рассчитывал получить лучшую медицинскую помощь, чем в палатках.

«Врачи без границ» тоже нервничали. 31 марта организация выпустила новое официальное обращение, которое прямо-таки излучало тревогу: «Мы столкнулись с угрозой эпидемии, способной, судя по распространению по стране случаев заболевания, принять невиданный еще размах».

Впрочем во Всемирной организация здравоохранения к тревоге «Врачей» отнеслись скептически. Официальный представитель ВОЗ Грегори Хартл заявил в ответ, что вспышка «относительно невелика», что «нет никакой необходимости еще сильнее раздувать то, что плохо само по себе» и что «вспышек Эболы, которые насчитывали бы больше пары сотен случаев, никогда еще не бывало». И эта новая вспышка ничуть не больше всех прежних — самая типичная вспышка Эболы.

Лина Мозес наблюдала за ситуацией из Кенемы. Ни ей, ни Хумарру Хану не случалось прежде иметь дела с Эболой. Они регулярно обсуждали в библиотеке положение вещей. Оба сходились в том, что Эбола, весьма вероятно, доберется до Сьерра-Леоне, если еще не попала туда. Простой здравый смысл не позволял сомневаться в том, что вирус сможет пересечь реку. Но Мозес и Хан сходились в том, что в Сьерра-Леоне будет не более нескольких дюжин случаев Эболы. Не было никаких оснований предполагать, что Эбола сможет далеко углубиться на территорию Сьерра-Леоне. Большинство специалистов здравоохранения придерживались мнения, что Эбола не представляет серьезной угрозы для населения Земли и что этот вирус можно контролировать без особого труда.

ДЕРЕВНЯ КПОНДУ, СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

1–8 апреля

Целительница Мениндор лежала в своем маленьком глинобитном доме, и ей становилось все хуже. Мать Мениндор переселилась из близлежащей деревушки Сокомы в ее хижину, чтобы ухаживать за больной, но она ничем не могла помочь дочери. Помогала матери и сестра Мениндор. 1 апреля, когда безнадежно больная Мениндор еще лежала в своей постели, Джейкоб Майкере, врач из Фритауна и сотрудник «Врачей без границ», распространил по электронной почте английский перевод доклада министерства здравоохранения Гвинеи. Среди адресатов письма были Министерство здравоохранения Сьерра-Леоне и Лина Мозес.

Доклад был выпущен неделей раньше, 24 марта, и был написан на французском — государственном языке Гвинеи. В докладе перечислялись случаи заболевания лихорадкой Эбола, предположительно в Сьерра-Леоне или Либерии. Одной из заболевших была миссис Сиа Ванда Конионо, жительница Кпонду, поехавшая в Гвинею, где она в такси или автобусе оказалась рядом с больным. В докладе сообщалось, что она умерла в больнице гвинейского города Гекеду 3 марта. Умершая была из Сьерра-Леоне и жила в деревне Пелуан. Потом ее тело похоронили рядом с деревней Гбанду. В докладе не говорилось, где находится «Гбанду». В действительности деревня называется не Гбанду, а Кпонду и находится в Сьерра-Леоне; в этой самой деревне жила целительница Мениндор.

Электронная почта Лины Мозес работала плохо: очень уж ненадежным было интернет-соединение в Кенеме, и доктор не увидела нужного письма. Из доклада создавалось впечатление, что больная заразилась Эболой в Гвинее, умерла в Гвинее и была похоронена в Гвинее. Однозначно утверждалось, что труп женщины доставили в «Гбанду», но в докладе не было сказано, что Гбанду находится в Сьерра-Леоне. Более того, в Гвинее есть деревня под названием Гбанду. Гвинейская Гбанду находится в трех с половиной милях от Кпонду, что в Сьерра-Леоне. И название деревни в Сьерра-Леоне, где жила Мениндор, имеет четыре разных написания: Kpondu, Gbandu, Koipondu и Koipind. Как тут догадаться, что Гбанду и Койпинд это одна и та же деревня и находится она в Сьерра-Леоне? Это яркая иллюстрация того, каким кошмаром была идентификация деревень в Маконском треугольнике.

Мениндор умерла в своем жилище в Кпонду 8 апреля. Ее смерть потрясла жителей деревень по берегам Маконы. Весть о ее смерти вызывала массовую скорбь, особенно среди женщин. Родственники Мениндор запланировали пышные похороны, которые собирались посетить сотни людей с обоих берегов реки. За пределами этой местности смерть Мениндор осталась совершенно незамеченной.

Вспышка

КПОНДУ, СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

8–10 апреля 2014 года

Сестра и мать Мениндор заботились о ней при жизни и продолжили свои заботы и после ее смерти. Промыв тело изнутри при помощи клизмы, они тщательно вымыли его водой снаружи. Когда они поливали тело, то, вероятно, собрали использованную воду в какой-то сосуд, например в пластмассовое стиральное корыто. А может быть, они и не собирали эту воду. Нам это просто неизвестно.

Я побывал в Кенеме, собирая материалы для этой книги, когда кризис уже пошел на убыль. Однажды вечером я пил пиво с Макмондом Каллоном, экспертом в области здравоохранения Сьерра-Леоне, и он рассказал мне нечто такое, о чем я не имел представления. Каллон, работавший тогда во Всемирной организации здравоохранения, ездил по деревням в тех местах, где жила Мениндор, искал больных Эболой и пытался переселить их в карантинные центры, чтобы воспрепятствовать заражению других.

По словам Каллона, главный секрет распространения Эболы состоит в том, что воду, которой мыли труп, собирают и используют снова. Воду от омовения тщательно собирают в сосуды. А потом родственники используют эту воду для поминального обряда. Той самой водой, водой от омовения трупа, совершает омовение сын покойного, после сына этой же водой моется дочь. Обряд омовения частенько устраивают в священных рощах, остатках старых лесов. Этот обряд имеет определенное сходство с тем, когда скорбящие едят любимые блюда покойного, усевшись в лесу вокруг мертвого тела. Во время церемонии омовения родственники частенько пьют эту воду — таким образом они принимают в себя дух умершего.

Жертвы Эболы всегда сильно потеют. Потовые железы выделяют вместе с влагой огромное количество частиц вируса Эбола. Пот растекается по коже и испаряется, оставляя слой вирусных частиц. Пот все продолжает выделяться, вынося с собой на кожу новые вирионы. К моменту смерти больного его тело сплошь покрывают вирионы вируса Эбола. На квадратном сантиметре кожи может быть 10 млн вирусных частиц, а то и больше. Для заражения другого человека достаточно одной частицы. Вирионы вируса Эбола очень стойки, пока остаются во влажной среде. Эксперименты показали, что они, оставаясь на коже разлагающегося трупа, сохраняют свои опасные свойства до семи дней.

Четверг, 10 апреля

Похороны Мениндор состоялись через два дня после ее смерти. На них присутствовало не менее 200 человек, в основном женщины и девушки, и их скорбь по усопшей была непритворна. Мениндор лежала на похоронных носилках; тело было завернуто в тонкую материю, но лицо и, вероятно, руки оставались открытыми. Скорбящие рыдали над телом, обнимали его, гладили лицо умершей. Когда прощающиеся прикасались к телу, вирусные частицы Эбола, находившиеся на его коже, переходили на их одежду и кожу, прежде всего на ладони. Плакальщики обнимали друг друга и утирали слезы руками. Вокруг последнего ложа Мениндор двигалась огромная толпа возбужденных, растерянных, оглушенных потерей людей.

Я помню смерть моего отца. Мы с матерью тогда находились рядом с ним. Когда он перестал дышать, мать припала к нему, а я обнял ее за плечи. Потом, через несколько секунд, я протянул руку и прикоснулся ладонью к лицу отца, ощутил кожу, еще теплую на ощупь… мой отец и жизнь, покидающая его. Я не мог удержаться от ласкового прикосновения к отцу в момент его ухода. На похоронах Мениндор, когда экспансивные люди, прощаясь, прикасались к умершей, а потом друг к другу, вирусные частицы, обволакивавшие ее открытую кожу, постепенно передавались от человека к человеку, пока вся толпа не оказалась испачкана вирусными частицами. Вирионы теперь находились на пальцах и ладонях, на лицах и одежде, на волосах и в глазах. Вирус Эбола передается от человека к человеку по самым глубинным и личным связям любви, заботы и долга, которые соединяют людей между собой и отчетливо определяют нашу принадлежность к человеческому роду. Для перехода от человека к человеку вирус использует лучшие стороны человеческой натуры. В этом смысле вирус является истинным чудовищем.

Стоит единственной полностью сформированной частице вируса Эбола попасть на влажную слизистую оболочку века человеческого глаза, как она в считаные секунды проникнет сквозь мембрану и окажется в одном из микроскопических кровеносных сосудов. Оттуда вирусная частица выплывает в систему вен, ведущих к сердцу. Вирусная частица — это крошечная гибкая ниточка, извивающаяся, крутящаяся и свободно плывущая в потоке крови. Она натыкается на эритроциты, но не прилипает к ним, а отталкивается. Если бы вирион был размером с кусочек спагетти, то эритроцит оказался бы размером с обеденную тарелку. Вирион Эбола проходит с кровью через сердце, через легкие и попадает в систему артерий, ведущих от сердца во все закоулки тела. Попав на веко, вирион уже через 60 секунд может оказаться в любом месте организма.

Затем где-то в глубине тела вирусная частица прикрепляется к оболочке клетки и ее нуклеокапсид — белковый футляр (капсид), содержащий нуклеиновую кислоту вируса, — проникает в клетку. Теперь одна частица вируса Эбола находится внутри одной клетки человеческого организма. И с этого момента человек подвергается смертельной опасности.

Внутри клетки нуклеокапсид вирусной частицы разваливается на части. Ее РНК, то есть ее генетический материал, высвобождается из разорванного капсида, словно нить, разматывающаяся с катушки. Затем геном вируса подчиняет себе клеточный аппарат и заставляет клетку воспроизводить копии вирусных частиц. Через 18 часов клетка начинает выпускать из себя новые частицы вируса Эбола, которые торчат из нее, как волоски, отрываются и уносятся кровью. Каждая инфицированная клетка выделяет до 10 000 новых вирусных частиц. Вирионы оказываются в самых разных частях организма, заражают новые клетки, и каждая клетка извергает еще тысячи вирусных частиц. При этом происходит экспоненциальное размножение вируса. Вскоре организм оказывается насыщен вирусными частицами, и иммунная система отказывает. К моменту смерти огромное количество клеток по всему человеческому телу перестраивается на синтез частиц вируса Эбола. Эти вирионы создаются исключительно из материалов человеческого тела; Эбола — это направленное против человека перерождение его собственной плоти. Размножение вируса Эбола в человеческом организме — одно из зловещих чудес природы.

После похорон Мениндор скорбящие разошлись из Кпонду по своим деревням, разбросанным по всему Треугольнику, и вскоре многие из них начали заболевать. Близкие ухаживали за больными, и вирус переходил к ним, двигаясь по цепочке привязанности и долга. Паразит Эбола пристроился к системе человеческих связей, основанных на любви и заботе, к тем самым человеческим качествам, которые в конечном счете объединяют любого человека со всеми людьми на свете.

Часть зараженных обращалась куда-то за помощью — к врачам, в больницы, к родственникам, к знахарям — в своих и других странах, как в Маконском треугольнике, так и за его пределами. Сеть человеческих взаимосвязей, пораженная вирусом, распространилась на города Западной Африки. Похороны Мениндор, похоже, стали центральной, ключевой точкой в цепи событий, которым предстояло вскоре стать полномасштабной эпидемией лихорадки Эбола, самым смертоносным и быстро распространяющимся наступлением возбудителя тяжелой инфекции за последние 100 лет.

Когда эпидемиологи наконец-то узнали о похоронах Мениндор и проследили цепное распространение инфекции, начавшееся оттуда, они обнаружили по меньшей мере 365 случаев Эболы, которые можно было связать с этим событием. Прощание с умершей Мениндор запустило цепное распространение инфекции во всех направлениях — и в Либерию, и в Гвинею, и в направлении государственной больницы Кенемы, находящейся в 70 милях от Кпонду. Цепная реакция началась с того, что маленький мальчик потрогал зверюшку, возможно летучую мышь, и всего лишь несколько вирусных частиц преодолели ненадежную границу, которая отделяет организм человеческого существа от всего остального мира природы.

Через семь недель после того, как паразит перешел из окружающей среды в организм мальчика и размножился там, он добрался до миссис Сиа Ванды Конионо из Кпонду; вероятно, это произошло, когда она оказалась в автобусе рядом с заразившимся раньше пассажиром. Она умерла 3 марта и была похоронена близ Кпонду. Через 29 дней, 1 апреля, Хумарр Хан и его сотрудники не заметили электронное письмо от Джекоба Майкере, в котором он сообщал о смерти и погребении миссис Конионо.

Если бы они увидели письмо и осознали его значение — что Эбола уже проникла в Сьерра-Леоне и проявилась в Кпонду, — они обязательно послали бы туда группу эпидемиологической разведки, чтобы выяснить, что же на самом деле происходит. Медики оказались бы в Кпонду вскоре после 1 апреля. Несомненно, они обнаружили бы Мениндор, умирающую от Эболы в своей постели.

Если бы медики из Кенемы обнаружили больную Мениндор, они, скорее всего, смогли бы обеспечить ее изоляцию и таким образом ограничить соприкосновение окружающих с Эболой. Группа из Кенемы также могла бы воспрепятствовать многолюдным похоронам Мениндор. Получил бы вирус Эбола столь стремительное распространение, не соберись жители окрестных деревень на похороны Мениндор? Оказалась бы эпидемическая вспышка столь масштабной? Смогла бы тогда Эбола добраться до Далласа, Лагоса и Нью-Йорка? Если бы Мениндор обнаружили вовремя, зрелые семена эпидемии могли бы и не взойти и вспышка инфекции оказалась бы локальной и более управляемой.

Может, да, а может быть, и нет. Мы никогда этого не узнаем, потому что действительность живет по иным правилам. И это не значит, что во всем виноваты Хумарр Хан и его команда. В случившемся нет их вины. Дело в том, что незначительные события способны изменить ход истории. Мелкие, незаметные происшествия могут поднять волну, а волна перерастает в бурю. Малыш трогает летучую мышь… женщину в автобусе прижимает к человеку, который чувствует себя нездоровым… электронное письмо остается незамеченным среди многих других… человек болеет, а медики об этом не знают… и внезапно наступает будущее.

Эбола — не единица, а масса. За время, прошедшее с тех пор, как в организм мальчика попали несколько частиц вируса Эбола, вирус размножался в телах все большего и большего количества людей. Возникла огромная популяция вирусных частиц, различающихся между собою; каждая частица конкурировала с другими за шанс проникнуть внутрь клетки и начать копировать себя. В ходе самокопирования частиц случаются ошибки, и в общей массе образуются несколько иные разновидности вируса. Можно представить себе вирус как косяк рыб, в котором каждая вирусная частица — это рыбка. Рыбы, составляющие косяк, плавают и в процессе плавания и размножения меняются, так что в конце концов косяк, многократно увеличившийся в размере, оказывается скопищем разнообразных рыб, некоторые из которых лучше плавают и вооружены более острыми и крупными зубами.

К 26 марта — примерно тогда Мениндор заразилась Эболой — тот вирус, который убил малыша, успел мутировать в несколько разновидностей Эбола-Заир. Вирус передавался от человека к человеку, сокрушая их иммунные системы, испытывая на прочность и прорывая оборону жертв и быстро приспосабливаясь к человеческому виду. Где-то в начале марта в Маконском треугольнике возникла новая разновидность вируса Эбола. Этот мутант — Эбола-Заир — в четыре раза успешнее проникал в клетки человеческого организма. Мутант особенно легко связывался с человеческими клетками. Он оказался той самой рыбиной с самыми острыми зубами. Мениндор была инфицирована мутантом, и он убил ее. Затем, после ее смерти, мутант выбрался из ее тела и широко распространился во время похорон.

Изменение Эбола-Заир ограничилось одной буквой генетического кода. Вирус, распространившийся на похоронах Мениндор, мутант, видоизмененная Эбола, носит официальное наименование лихорадки Эбола, вариант Заир «A82V Макона». В этой книге он будет упоминаться просто как «штамм Макона», или «высокопатогенный штамм Макона». Ученые считают, что первоначально он возник как единственный мутировавший вирион Эбола в организме какого-то неустановленного лица, жившего неподалеку от гвинейского города Гекеду. Эта единственная мутировавшая частица высокопатогенного штамма Макона, единственная рыбина с особенно острыми зубами, размножилась в теле жертвы. После этого высокопатогенный штамм Макона каким-то образом передался Мениндор. Вероятнее всего, что она заразилась от кого-то из пациентов. Но и на сегодня многие вопросы, относящиеся к штамму Макона, не получили ответов.

Штамм Макона действительно легко внедряется в человеческие клетки. Не исключено, что он способен распространяться по организму быстрее и активнее, чем любая другая разновидность Эболы, но это пока не доказано. Макона может быть заразнее прочих разновидностей Эболы. Этот штамм может быть более опасным — более летальным, — чем любой другой филовирус, даже Эбола-Заир. Нам пока неясны истинные характеристики штамма Макона. Но к настоящему времени получено уже немало подтверждений того, что штамм Макона является наиболее заразным и смертоносным видом Эболы из всех обнаруженных.

То, что произошло на похоронах Мениндор, имеет сходство с первыми мгновениями ядерного взрыва, зафиксированными высокоскоростной съемкой. Мы смотрим в самую сердцевину расширяющегося огненного шара в самом начале взрывного процесса. Похороны обеспечили невидимый биологический выброс нового вируса, который тут же приступил к взрывному размножению в представителях человеческого рода.

В 90 милях от места события, в больнице Кенемы, никто не заметил вспышки и не имел о ней никакого представления. Сотрудники больницы знать не знали, что случилось нечто такое, из-за чего многие из них расстанутся с жизнью. Никто не заметил движения мутировавшего вируса, когда штамм Макона начал распространяться по цепочке, ветвясь и образуя новые ветви, из которых вырастают новые цепочки и ветки. Высокопатогенный штамм Макона лесным пожаром ринулся в мир, стремясь проникнуть в каждое человеческое тело. Но, хотя мы все еще многого не знаем об этом штамме, не может быть сомнений в том, что в первых числах апреля он стал новым вождем своего племени.

Дыхательный аппарат

ФРЕДЕРИК, МЭРИЛЕНД

Четверг, 10 апреля, примерно через шесть часов после похорон Мениндор

В восточном Мэриленде стоял прекрасный весенний день, первый солнечный день за долгое время, было тепло, но ветрено, и по голубому небу быстро бежали пухлые белые облака. Лизе Хенсли предстояло назавтра отправиться в Западную Африку, и в этот день она укладывала в ящики оборудование биологической защиты. Во второй половине дня она поехала, чтобы забрать Джеймса из школы. Дорога пересекала реку Монокаси неподалеку от места, где в гражданскую войну состоялось известное сражение. Дубы над речными обрывами еще не распустились; их ветки были усыпаны красными, как вино, почками. На заднем сиденье машины лежал работающий от электрических батарей дыхательный аппарат для легкого биозащитного скафандра.

Джеймс запихнул сумку на колесиках, набитую книгами, на заднее сиденье и уселся на переднее, рядом с матерью. Он, конечно же, заметил дыхательный аппарат:

— Мама, что это такое?

— Шланговый респиратор, — ответила она. — Если точнее, респиратор с принудительной подачей воздуха. Он работает от батареек, подсоединяется к костюму и фильтрует воздух, которым я дышу в скафандре. И поддерживает в скафандре повышенное давление.

— Ты в Африке будешь ходить в скафандре?

— Да, милый, обязательно.

— Мама, а что будет, если я заражусь Эболой?

Вопрос Джеймса застал ее врасплох. Конечно же, он отыскал сведения об Эболе в интернете со своего ноутбука. И наверное, видел изображения больных Эболой.

А ответа на вопрос Джеймса — что Эбола может сделать с ним? — она просто не знала. Ни разу еще никто не наблюдал, как протекает болезнь Эбола у страдающего гемофилией. Эбола вызывает у людей кровотечения, и их кровь теряет способность сворачиваться. То же самое происходит и при гемофилии.

— Ну прежде всего тебя посадят в большой пузырь, — сказала она, чуть помолчав. — А пузырь нужен, чтобы ты не смог заразить никого другого.

— А чем ты будешь заниматься в Африке?

Она взглянула на сына. Беспокоится ли он о ней? Они ехали через пригород, где в садиках, огороженных сетчатыми изгородями, цвели бледно-желтые нарциссы. Миновали автомастерскую.

— Я буду искать способы, как помочь людям. Буду брать у них кровь на анализы, чтобы они узнали, не заразились ли Эболой.

— Ты делаешь лекарство от Эболы? — спросил Джеймс.

— От Эболы пока нет лекарства.

— Но разве ты не делаешь вакцину от нее?

— Пытаюсь, родной. Я работаю над такой вакциной. Но пока что вакцины от Эболы мы не сделали.

Джеймс скорчил недоуменную гримасу:

— Ты и раньше этим занималась?

Она улыбнулась:

— Еще до твоего рождения.

— Мам, а чем еще ты занимаешься?

Она чуть не расхохоталась. «Чем еще? Хм-м-м…» И правда: чем еще она занимается? Пишет научные статьи. Старается быть хорошей матерью. Следит за своей безопасностью и безопасностью своих сотрудников при работе в «горячей» лаборатории. Старается заботиться о стареющих родителях. Ведет исследования в области мер медицинской защиты от других эмерджентных вирусов, например SARS. Состоит в то прерывающейся, то возобновляющейся связи с Рейфом. Но не думает о замужестве. У нее давно сложилось впечатление, что романтическая сторона жизни для нее как-то поблекла. После развода с отцом Джеймса она решила больше не выходить замуж, а может быть, просто ей не случилось встретиться с такой любовью, какая бывает в сказках.

— У меня много разных дел, милый, — ответила она.

На следующее утро они с Джеймсом вместо школы отправились в блинную IHOP и до отвала наелись оладьями. После этого она отвезла его в школу — с очень большим опозданием — и крепко поцеловала, правда, без объятий и чрезмерной сентиментальности. О мальчике будут заботиться ее родители — они уже приехали во Фредерик из своего дома в Северной Каролине.

Хенсли оставила машину на стоянке Форт-Детрика и пересела в служебный микроавтобус, забитый армейскими транспортными контейнерами, в которых было надежно упаковано оборудование быстроразвертываемой полевой лаборатории 4-го уровня биологической безопасности для анализа крови. Микроавтобус доставил Хенсли и ее багаж в Международный аэропорт Далласа. И к вечеру Хенсли со всем оборудованием оказалась в воздухе над Атлантическим океаном, направляясь в Монровию, столицу Либерии.

Змея Мениндор

МОНРОВИЯ, ЛИБЕРИЯ

В тот же день

Больница ELWA (Eternal Love Winning Africa Hospital) — «Вечная любовь, покоряющая Африку» — занимает участок земли около мили длиной на побережье, немного южнее центра Монровии, столицы Либерии. ELWA — благотворительная христианская организация, где работают и местные жители, и иностранцы, среди которых много американцев. Многие из иностранцев работают в больнице на условиях долгосрочной командировки. Они живут в бунгало, разбросанных вдоль берега, а работают в бетонных больничных строениях, сгрудившихся вокруг маленькой часовни. Берег окаймлен пальмами, теплый воздух пропитан соленым запахом океана, в неумолчный шум атлантического прибоя вторгаются резкие крики чаек, парящих над территорией больницы. Американская евангелическая организация медицинской помощи под названием «Сумка самаритянина» (Samaritan's Purse) держит в больнице ELWA свою миссию, занимающую двухэтажное офисное здание из бетонных блоков с продуманной системой вентиляционных отверстий.

В день, когда Всемирная организация здравоохранения объявила о вспышке Эболы в Западной Африке, доктор Ланс Плайлер, руководитель службы неотложной медицинской помощи миссии «Сумка самаритянина» при больнице ELWA, начал подготовку к возможному поступлению больных Эболой. Ланс Плайлер — стройный худощавый темноволосый энергичный мужчина за 40. Плайлер попросил одного из коллег по «Сумке самаритянина», врача-американца Кента Брэнтли, организовать в больнице ELWA отделение Эболы. Ланс Плайлер и Кент Брэнтли были близкими друзьями. Им довелось работать от имени «Сумки самаритянина» при чрезвычайных ситуациях в разных точках мира.

Кент Брэнтли принялся подбирать на территории больницы участок для отделения Эболы, где можно было бы устроить «красную зону» для биоизоляции пациентов. Поразмыслив, он решил приспособить для этой цели больничную часовню и сделать вокруг нее «красную зону»: он расставил пластмассовые барьеры и перенес медицинские принадлежности и средства индивидуальной защиты в находившуюся рядом кладовую. В отделении было предусмотрено пять коек. После этого Кенту Брэнтли, Лансу Плайлеру и прочим сотрудникам «Сумки самаритянина» оставалось лишь следить за обстановкой и ждать.

12 апреля

Лизу Хенсли, вышедшую из самолета в Международном аэропорту Робертс, встретил подполковник морской пехоты, прикомандированный к посольству США в Монровии. Они погрузили транспортные контейнеры в посольские машины, и те доставили их из аэропорта по грунтовой лесной дороге в Либерийский институт биомедицинских исследований (Liberian Institute for Biomedical Research, LIBR). Прежде здесь находилась станция по изучению шимпанзе, которую переоборудовали в ведущую государственную медицинскую диагностическую и научно-исследовательскую лабораторию Либерии.

Хенсли и ее коллега Джозеф Фейр встретились с сотрудниками и осмотрели центр, состоявший из бетонных построек, среди которых имелись и дома для шимпанзе с зарешеченными дверями и окнами. Исследования шимпанзе прекратили, и животных переселили на остров посреди реки.

Несколько помещений были превращены в хорошо оборудованные лаборатории для исследований в области ВИЧ. Хенсли и Фейр решили, что эти помещения вполне годятся для устройства «горячей» лаборатории, где кровь будут проверять на наличие лихорадки Эбола. Они начали распаковывать свой багаж и знакомиться с местными сотрудниками, которым предстояло осваивать эту лабораторию и самостоятельно работать в ней после того, как Хенсли вернется в Соединенные Штаты. Вечером машина посольства отвезла Хенсли и Фейра в Монровию, в прибрежный отель. Этому отелю предстояло на несколько недель стать их домом.

На следующий день рано утром та же машина доставила Хенсли и Фейра обратно в бывший обезьяний центр, и они приступили к обязанностям консультантов местных медиков, установке оборудования и обучению местных лаборантов работе на нем. Сотрудникам-либерийцам не доводилось прежде работать в скафандрах высшей биозащиты. Но в самый разгар работы Джозеф Фейр неожиданно оставил их, так как его перебросили в Сьерра-Леоне в качестве советника министерства здравоохранения.

Хенсли продолжила работу с либерийскими медиками, и они общими усилиями завершили создание «горячей» лаборатории. В нескольких смежных комнатах герметизировали окна и двери — получилось помещение с контролируемым воздухообменом. Была установлена система циркуляции воздуха с HEPA-фильтрами с отрицательным давлением, благодаря чему в лаборатории поддерживалось пониженное давление и наружу выходил только очищенный воздух. Фильтры должны были задержать любые частицы вируса Эбола или микроскопические капельки крови, которые могут попасть в воздух лаборатории, и не допустить их в атмосферу. Они создали отсек обеззараживания — «серую зону» между «горячей» лабораторией и остальным зданием, где сотрудникам предстояло опрыскивать скафандры хлоркой, чтобы убить все попавшие на костюм вирусы Эбола, перед тем как снять защитное снаряжение.

Завершив подготовительные работы, сотрудники-либерийцы во главе с Хенсли включили циркуляционно-фильтрационную систему воздухообмена, понизили давление в лаборатории и проверили качество изоляции. Лаборатория была готова к работе в «горячем» режиме.

Хенсли научила коллег надевать и снимать легкий герметичный костюм биологической защиты. Костюм был оснащен работающим от электрической батареи респиратором с принудительной подачей воздуха, прикрепленным к поясу. Шлем представлял собой прозрачный пузырь из мягкого пластика, обеспечивающий практически круговой обзор. К 15 апреля, через три дня после прибытия Хенсли, работы по созданию лаборатории Эболы Либерийского института биомедицинских исследований (LIBR) были завершены, и ее сотрудники сразу же приступили к исследованию образцов человеческой крови на предмет наличия вируса Эбола. Образцы крови доставляли туда со всей Либерии.

Врачи расположенной в нескольких километрах от бывшего центра по изучению шимпанзе, на берегу океана, больницы ELWA тоже старательно брали кровь у пациентов и отправляли ее Хенсли и ее команде в LIBR. Ни в одном из образцов крови, поступивших в лабораторию LIBR, вирусы Эбола не были обнаружены. Впору было подумать, что Эбола затронула в Либерии лишь несколько человек и исчезла. Так что лабораторию Хенсли пока что нельзя было считать «горячей». Вирус Эбола туда еще не попал.

К тому дню, когда Хенсли прибыла в Либерию, в стране было зарегистрировано 94 случая Эболы, из них 40 со смертельным исходом. Семь случаев было отмечено в Монровии, численность населения которой немногим превышает миллион человек; казалось, вирус начал набирать силу в Монровии, но потом его активность по всей Либерии снизилась. В последнюю неделю апреля по всей стране было зарегистрировано лишь 13 новых случаев Эболы. Вспышка, похоже, начала гаснуть.

Теперь нам известно, что вирус, проявившийся тогда в Либерии, был генетически близок тому виду Эбола-Заир, который поразил малыша в Мелианду. Другими словами, в Либерию первым проник «дикий» вирус Эбола, тот, что пришел прямо из экосистемы. Вариант «A82V Макона», штамм Макона, мутант, впервые появившийся в Гвинее всего за несколько недель до того, все еще обретался в Треугольнике, не прорвавшись пока в города. И никто еще не знал о существовании штамма Макона.

Хенсли работала в лаборатории 12-часовыми сменами. Коллеги-либерийцы проявили себя квалифицированными специалистами и хорошо справлялись с работой в лаборатории 4-го уровня. Она не испытывала разочарования из-за того, что им не удавалось найти вирус Эбола в крови, которая поступала в лабораторию на анализ, однако ей казалось, что от нее ускользает шанс получить в руки вирус Эбола и по-настоящему вступить с ним в бой. Стоявший на берегу отель можно было считать даже роскошным, но у Хенсли не было времени, чтобы поплавать в океане. Каждый вечер перед сном она звонила домой по скайпу. Она говорила Джеймсу, что исправно носит широкополую шляпу, которую он положил ей в рюкзак. И думала, что он вроде бы не волнуется.

Джеймс волновался. Однажды вечером родители Хенсли рассказали, что у мальчика выдался в школе тяжелый день. На уроке рассказывали о русском композиторе Чайковском, который умер от холеры. Заболевание сопровождается неудержимой диареей и заканчивается внезапной смертью. Услышав об этих симптомах, Джеймс вдруг разволновался. Заметив это, учитель вышел вместе с ним из класса и спросил, что случилось. Мальчик ответил, что переживает за свою мать. Учитель привел Джеймса обратно в класс и сказал остальным ученикам, что мать их товарища сейчас находится в Африке и помогает местным жителям бороться с Эболой — опасным заболеванием, сходным с холерой. «Я так горжусь мамой!» — сказал Джеймс.

28 апреля она улетела обратно в Соединенные Штаты, так и не обнаружив Эболу ни в одном из образцов крови. Подготовленные ею коллеги продолжали делать анализы крови на Эболу в национальной лаборатории Либерии. Хенсли вернулась к своей работе в Многоотраслевом исследовательском центре. Она продолжала организовывать и запускать исследовательские программы и поддерживала связь с либерийскими коллегами, трудившимися в бывшем питомнике шимпанзе. Шли недели, а они так и не обнаруживали Эболы в образцах крови, поступавших в лабораторию. Эбола, похоже, прекратилась.

МАКОНСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Конец апреля

Сестра Мениндор, та самая, которая ухаживала за нею и обмывала ее тело, умерла в Кпонду через несколько недель после целительницы. Мать Мениндор, тоже ухаживавшая за нею, слегла у себя в деревне и умерла где-то в апреле или, может быть, в начале мая. 21 апреля умер муж Мениндор. Через девять дней в Кпонду умер внук Мениндор. К началу мая вирус принялся косить женщин в Буеду, Нюмунду, Колосу, Фокоме и Сасани. Эти женщины или сами присутствовали на похоронах Мениндор, или тесно общались с кем-то из побывавших там. Все они умерли от болезни, вызванной высокопатогенным штаммом Макона.

Смерть мужа Мениндор впечатлила и напугала окружающих. В той местности многие считали, что болезни вызываются действием злых сил. Среди местных жителей бытовало верование, что Мениндор держала в сундуке сверхъестественную змею. После смерти целительницы прошел слух, что муж Мениндор случайно или по неразумию открыл клетку. Змея выбралась, убила его, и теперь рыщет по деревням и губит людей, вонзая в них невидимые зубы. Так местные жители объяснили происходящие несчастья.

Штамм Макона потихоньку распространялся по деревням, а количество сообщений о выявленных в Западной Африке случаях Эболы между тем уменьшалось. Эбола-Заир, та разновидность Эболы, которая погубила мальчика в Мелианду, пошла на убыль, но тем временем уже началось цепное распространение штамма Макона. Одна рыбина в косяке вырвалась вперед.

В «горячей» лаборатории национальной лаборатории Либерии, созданной в помещении бывшего центра по изучению шимпанзе неподалеку от аэропорта Монровии, медики продолжали проверять на предмет Эболы образцы крови, которые туда доставляли из больниц, но создавалось впечатление, что вирус оставил Либерию в покое. В Кенеме Хумарр Хан и Лина Мозес не теряли бдительности, продолжали высылать разведчиков в деревни для выявления вируса, но в Сьерра-Леоне пока что не было отмечено ни одного случая Эболы. Поскольку Эбола никак не проявляла себя, Хумарр Хан решил принять участие в научной конференции, которая проходила в городе Дейтона-Бич (Флорида). 25 апреля он выехал из Кенемы.

Америка

2 мая

После конференции во Флориде Хумарр Хан полетел в Балтимор, где жили две из его сестер, Исату и Уму, и брат Альфа. Альфа занимался торговлей и хорошо знал город. Может быть, даже чересчур хорошо. Хумарр с братом допоздна бродили по городским барам и хорошо повеселились.

Другой брат Хумарра, Сахид, IT-менеджер из Филадельфии, был 16 годами старше Хумарра и, пока тот рос, в какой-то мере заменял ему отца. Хумарр до сих пор обращался к Сахиду, как и в детстве, «сэр» или прозвищем «Брат Джей».

Сахид начал слегка тревожиться из-за развлечений, которым Хумарр и Альфа предались в Балтиморе. В конце концов он позвонил Хумарру.

— Похоже, вы, ребятки, занялись как раз тем, что, как говорит отец, ведет прямо в ад, — сказал Сахид. (Их отцу уже сравнялось 99 лет, и он пребывал в добром здравии.)

— Ну, дело совсем не так плохо, сэр.

— И все же — чем вы с Альфой занимаетесь?

— Да так, по паре пива для расслабона, — ответил Хумарр.

— А как насчет марихуаны? Курите марихуану?

— Нет, сэр. Я не курю марихуану. Я курю только сигареты, сэр. А Альфа вообще не курит.

Сахид добродушно рассмеялся:

— Ну ладно, ладно. Я ничего не имею против хорошего времяпрепровождения. Но всегда буду призывать тебя к умеренности.

— Да, сэр.

Сахида начала забавлять необычно почтительная манера, с которой брат разговаривал по телефону.

— Сэр? Кого это ты так называешь?

Хумарр рассмеялся:

— Тебя, брат Джей.

Сахид чувствовал, что его брат подвергается опасности. Много лет он боялся, что с Хумарром может случиться несчастье в его отделении Ласса. А теперь еще и Эбола.

— В Америке всей этой дряни нет, — сказал он Хумарру по телефону. — Так что оставайся здесь. Зачем тебе возвращаться в Сьерра-Леоне? Устроишься в Балтиморе, рядом с сестрами.

— Я не хочу жить здесь, сэр.

— Тогда приезжай в Филадельфию. Я помогу тебе устроиться. Будешь здесь врачом.

— В американских городах без меня обойдутся, — ответил Хумарр брату. — А вот там, где болеют лихорадкой Ласса, — нет.

— Ты хотя бы знаешь, сколько здесь зарабатывают врачи? Шестизначные суммы.

— Сэр, я опытный и знающий вирусолог, — его голос звучал твердо и уверенно, — и очень хорошо разбираюсь в своем деле.

Хумарр совсем недавно провел три года в Гане, где получал дополнительное медицинское образование. Сахид и сестра Уму дали ему $17 000, потому что скудного правительственного жалования не хватало на оплату переподготовки. Сахид напомнил ему, что в Соединенных Штатах врач легко может заработать такую сумму.

«Я должен сам платить за свое обучение», — сказал Хумарр. Полный решимости вернуть деньги, он открыл в Кенеме частную практику, доход от которой позволял надеяться на то, что долг будет выплачен. Он также сказал Сахиду, что всего через месяц, в июне, снова приедет в Соединенные Штаты — Пардис Сабети обещала поспособствовать ему в получении гранта от Гарвардского университета.

— Что ж, надеюсь, когда ты будешь в Кембридже, у нас найдется больше времени, чтобы поговорить о твоем переезде в Соединенные Штаты, — сказал Сахид.

— Да, сэр. Непременно.

Напоследок Сахид сказал, что очень скучает по младшему братишке. Ему очень не нравилось, что Хумарр возвращается в Кенему.

Темные крылья

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

7 мая

Хан вернулся из Соединенных Штатов и вновь приступил к своим обязанностям в больнице. Вспышка Эболы, похоже, угасала. 7 мая представители органов здравоохранения Конакри объявили о резком снижении заболеваемости Эболой в городе: за день там был зарегистрирован лишь один случай нового заболевания. В Либерии Эбола сошла на нет. И ни единого случая так и не было отмечено в Сьерра-Леоне.

ДЕРЕВНЯ КПОНДУ

7 мая

Одним из руководителей группы эпидемиологической разведки Кенемской больницы был Майкл Гбаки. Этот сорока с лишним лет спокойный, никогда не повышавший голос мужчина с внимательным взглядом был главным специалистом по биобезопасности в исследовательской программе Ласса. Он ездил в белом лендкрузере с водителем и обычно еще с кем-нибудь из «разведчиков». Они заезжали в деревни, описывали клинические проявления Эболы и расспрашивали жителей, не встречался ли им кто-нибудь с похожим заболеванием.

7 мая Майкл и его сотрудники узнали, что в деревушке Кпонду, находящейся в районе под названием вождество Кисси-Тенг, умерли несколько человек. Они тут же отправились в Кпонду, оказавшуюся кучкой прямоугольных маленьких домиков с жестяными крышами, окружавших площадь. Рядом с каждой хижиной имелась кухня — навес из пальмовых листьев: в тропическом климате еду не готовят в жилище. Приезжие объяснили, что представляют Министерство здравоохранения и разыскивают людей, страдающих заболеванием под названием Эбола. Они описали симптомы и спросили, не случилось в деревне смертей в последнее время.

Жители рассказали, что не так давно умерла их знаменитая целительница, пользовавшаяся непререкаемым авторитетом среди женщин, по имени Мениндор. Заболела и умерла.

Майкл и его спутник принялись расспрашивать местных жителей о причине смерти целительницы и о том, не походила ли болезнь на Эболу.

— Нет, она нарушила закон дыма, — отвечали им.

Майкл не понимал, что они имели в виду, и не собирался спорить с жителями деревни насчет причин болезней. Он всего лишь хотел узнать, не была ли болезнь местной целительницы похожа на Эболу.

— Нет, это не Эбола, — отвечали местные. — Помимо нарушения закона дыма, целительница еще и нарушила свои обязательства перед своей змеей, что и стало причиной ее смерти.

Майкл по-прежнему решительно не понимал, о чем шла речь.

— Муж Мениндор тоже умер, — сообщили они. — Он открыл мешок или сундук жены и увидел там змею. Увидел змею и потому умер. А потом умер мальчик. Мальчик умер из-за того, что Мениндор изготовила волшебный камень, который держала над притолокой двери своего дома. Волшебный камень убрали, и это стало причиной смерти мальчика, — говорили жители деревни.

Гбаки и его спутник, не владевшие наречием кисси, разговаривали с жителями деревни через переводчика. Через переводчика они говорили: «Поймите, ведь Эбола где-то рядом с вами. Пожалуйста, отнеситесь к этому серьезно». Они убеждали жителей деревни, что, если у кого-нибудь обнаружатся подобные симптомы, нужно немедленно отправляться в ближайшую сельскую больницу, которая находится в городе Коинду. Руководитель больницы поддерживает связь с Хумарром Ханом и, обнаружив что-то похожее на Эболу, немедленно сообщит об этом.

Майкл Гбаки и его спутники вернулись в Кенему 8 мая, уверенные в том, целительница Мениндор умерла совсем недавно. На самом деле она скончалась ровно за месяц до того, 8 апреля. После ее похорон штамм Макона распространялся почти целый месяц, но все еще оставался незамеченным. Такое впечатление, что жители деревни знали об Эболе, но, возможно, не хотели раскрывать своей осведомленности из страха перед карантинным лагерем. Таким образом, Майкл Гбаки и его группа подошли вплотную к штамму Макона, но ему удалось ускользнуть от них.

К третьей неделе мая вспышка как будто прекратилась. За все время вспышки в Западной Африке было отмечено 258 случаев установленного или предполагаемого заболевания Эболой. Эбола-Заир проявилась точно так же, как и во всех предыдущих вспышках: пара сотен человек заразилась, а потом вирус унялся под нажимом борцов с эпидемией. Всемирная организация здравоохранения готовила сообщение об окончании вспышки; его намеревались обнародовать в конце мая. «Врачи без границ» уже планировали сворачивание карантинных пунктов и вывоз персонала по домам.

В это время в Западной Африке заканчивался сухой сезон. В Кенеме дожди обычно начинаются в последних числах мая. Но в 2014 г. май уже подходил к концу, а небо оставалось голубым и безоблачным. Дни шли за днями, и в горячем сухом воздухе появлялось нечто необычное, тревожное. Небо казалось гладкой голубой бездной, пустоту которой нарушали только кажущиеся снизу крохотными белые цапли, плывущие высоко над землей. Местные предания утверждали, что цапли — это стражи, наблюдающие с высоты за землей и защищающие всех прочих животных: коров, коз, крокодилов, ящериц, даже змей. Лишь на мух не распространяется их покровительство. Мухи слишком мелки и их слишком много для того, чтобы цапли могли уследить за каждой из них. Отсюда следовало, что мухам приходится самим заботиться о себе, и они хорошо справляются с этим. По ночам, когда в городе наступала тишина, в черном безоблачном небе сияли экваториальные звезды да на юго-западе сверкали зарницы, извещавшие о приближающейся буре. После многих месяцев жары, неба цвета львиной шкуры, дыма горящих полей, висевшего в воздухе и смешивавшегося с пылью, которую ветры несли из Сахары, люди вожделели дождя. Они ждали штормов, которые исхлещут мир и сделают его изумрудно-зеленым, они мечтали услышать журчание воды, переливающейся через края канав, тянущихся вдоль улиц, и вымывающей грязь из города.

КЕНЕМА

20 мая

Сезон дождей приближался, Эбола не давала о себе знать, а Лина Мозес, американский биолог, консультировавшая группу эпидемиологической разведки Кенемской больницы, все сильнее скучала по дому, маленькому домику в Новом Орлеане, где ее ждали муж, художник Арон Белка, и две маленькие дочурки. Она жила в Кенеме уже несколько месяцев, и страшно тосковала по ним. Зайдя к Хану в офис Программы Ласса, она сообщила ему о своем отъезде.

«Очень жаль, что вы не останетесь подольше», — сказал ей Хан и признался, что все еще тревожится по поводу Эболы. Вирус в Гвинее не мог полностью исчезнуть и был вполне способен пересечь реку. Как только в Сьерра-Леоне обнаружится хоть один случай Эболы, придется начать интенсивный поиск вируса у населения. В этом случае присутствие в Кенеме Лины Мозес было бы для него более чем желательно.

Но Мозес не могла остаться. Дочери находились целиком и полностью на попечении отца, он возил их в школу и из школы (хотя им все же приходилось посещать группу продленного дня), готовил им еду, водил их на детские площадки, позволял им играть в своей мастерской, пока писал картины. Ей было просто невыносимо оставаться в отрыве от семьи. Покинув Кенему, она с пересадками полетела домой. Через полтора дня она обнимала мужа и детей, рыдая от счастья, что наконец-то вернулась домой.

Мозес еще находилась в воздухе над Атлантическим океаном, когда в гинекологическое отделение государственной больницы Кенемы с высокой температурой и кровотечением из родовых путей поступила 20-летняя Виктория Йиллиах. Она была беременна и рожала в местной больнице городка Коинду, находящегося в вождестве Кисси-Тенг. Младенец миссис Йиллиах родился мертвым и вышел из родовых путей с обильным кровотечением. Ее муж, Энтони, отвез супругу в Кенемскую больницу.

В родильном отделении ее осмотрели акушеры-гинекологи. Когда же ей сделали инъекцию и поставили капельницу с физиологическим раствором, вокруг проколов началось кровотечение — кровь больной не сворачивалась и устойчиво сочилась из крохотных дырочек, оставленных иголками. Симптомы указывали на тяжелый случай геморрагической лихорадки Ласса. Ее перевели в отделение Ласса, где она оказалась под присмотром старшей сестры Тетушки Мбалу Фонни.

Дождь

КАРАНТИННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ЛИХОРАДКИ ЛАССА

23 мая

В отделении Ласса Тетушка облачилась в защитный костюм и снова осмотрела Викторию Йиллиах. Было сразу ясно, что она обречена. Летальность при лихорадке Ласса у беременных особенно высока. Вирус поражает и мать, и плод, который умирает и может быть самопроизвольно выкинут, а у матери начинается профузное кровотечение из родовых путей; матери, как правило, тоже умирают. Тем не менее Тетушке удавалось спасать жизни некоторых инфицированных матерей, проведя им аборт с последующим кюретажем — операцией, при которой внутренняя поверхность матки выскабливается при помощи особого инструмента — гинекологической кюретки для полного удаления остатков плаценты. В случае лихорадки Ласса эта процедура была последней попыткой спасти женщину, которая, если ничего не делать, скорее всего, умрет. В случае быстрого удаления плода и безотлагательного проведения операции для матери сохраняется пусть небольшой, но все же шанс на выживание. Спасти младенца не удается никогда.

Миссис Йиллиах уже потеряла младенца. Тетушка решила провести ей выскабливание полости матки и попытаться спасти ее жизнь. Она собрала бригаду; все медики надели защитные костюмы. Фонни при помощи ассистентов провела тщательное выскабливание, и операция прошла нормально. Затем миссис Йиллиах осталась в отделении Ласса под присмотром Тетушки и других сестер. Она не умерла. Тетушка не слишком удивилась этому. Несколько дней Виктория Йиллиах пребывала между жизнью и смертью в отделении Ласса, но постепенно пошла на поправку. Она переборола свою болезнь. Ей предстояло выписаться из больницы в июне и вернуться домой к мужу. Вероятно, выскабливание спасло ей жизнь.

Пока участь Виктории Йиллиах, лежавшей в отделении Ласса, оставалась неопределенной, над холмами Камбуи собирались в громадные белые башни грозовые тучи. Между облачными башнями сверкали молнии, рокотал гром, на Кенему обрушился ливень грохоча по крышам больницы. Начался сезон дождей.

Гроза продолжалась недолго. Снова вышло солнце, и от жестяных крыш повалил пар. Но тут же подошла следующая гроза. Дожди шли волнами, гроза за грозой, то и дело развешивая над холмами Камбуи завесы ливня. Молнии начали бить в землю, и постепенно грозы сменились затяжными дождями.

Под грохот дождя Хан разговаривал с главным врачом больницы в Коинду, где у Виктории Йиллиах случился выкидыш с кровотечением. Тот сообщил, что у одной из находящихся там женщин имеются симптомы Эболы. Более того, продолжил он, еще двух женщин с симптомами, похожими на Эболу, родственники забрали из местного стационара и отвезли в Кенему, в больницу.

Новости были весьма тревожными. Хан попросил собеседника прислать в Кенему образец крови больной женщины, чтобы сделать анализ на Эболу. И похоже, что Эбола могла оказаться у двух пациенток, которые уже находились где-то там, в Кенемской больнице. Хан позвонил одному из штатных врачей больницы, Абдулу Азизу Джеллоху, и попросил его срочно поискать по всем отделениям женщин с симптомами Эболы.

Доктор Азиз обошел больницу и действительно обнаружил женщину, у которой наблюдались классические симптомы Эболы. «Конъюнктива [слизистая оболочка глазных век] была сильно воспалена, глазные яблоки покрасневшие, неподвижное, как маска, лицо, понос, рвота, сухие губы и воспаленные десны», — вспоминал позднее доктор Азиз. Женщину звали Сатта К. Врач распорядился взять у нее кровь на анализ и перевести ее в отделение Ласса. Сатта К. оказалась в отделении Ласса рядом с Викторией Йиллиах.

На следующее утро из больницы Коинду выехал курьер на мотоцикле. Он вез собой пластмассовую коробку, в которой находилась единственная пробирка, содержавшая совсем немного — не покрыть и фалангу пальца — крови. Кровь взяли у той самой женщины с симптомами Эболы. Ее звали Мами Лебби, она была родственницей Мениндор и присутствовала на похоронах целительницы. Посыльный попал в грозу, добрался до Кенемы уже под вечер и вручил пробирку Августину Гобе, заведующему «горячей» лабораторией.

Мистер Гоба облачился в белый защитный костюм, надел очки, двойные перчатки и резиновые бахилы. Держа в руке пробирку, он толкнул тяжелую дверь «горячей» лаборатории. Когда он входил внутрь, в приоткрытой двери вокруг него зашипел воздух. Гоба занялся подготовкой образца крови к анализу. Это длительное занятие. Время было позднее; Гоба продолжит работу завтра, в воскресенье.

«ГОРЯЧАЯ» ЛАБОРАТОРИЯ

Кенема, Сьерра-Леоне

Воскресенье, 25 мая

Воскресным утром часть медсестер, приходящих в общие отделения к восьми, перед началом работы пела гимны для того, чтобы подбодрить пациентов и вдохновить себя. По воскресеньям мусульмане Кенемы настраивали радио на христианские программы и слушали евангельские песнопения в изложении для трехголосного хора, точно так же, как по пятницам христиане Кенемы слушают по радио проповеди имамов. Немного позже христиане семьями выходят на улицы и направляются в церковь. Люди наряжаются по-праздничному, мужчины носят брюки и спортивные рубашки, мальчики одеваются так же, как отцы, девочки красуются в белых или розовых платьях, а женщины — в длинных пестрых юбках и тюрбанах в тон на головах. Некоторые на ходу набирают и читают сообщения или разговаривают по мобильному телефону.

Тем утром в маленькой лаборатории, устроенной в белом контейнере, который стоял рядом с лабораторией Ласса, француженка Надя Вокье готовилась присоединиться к работе по анализу образца крови, доставленного из больницы Маконского треугольника. Надя Вокье работала в американской биотехнологической фирме «Метабиота», а в Кенеме занималась выявлением эмерджентных вирусов. В ее распоряжении имелся амплификатор[21], способный распознать в человеческой крови генетический материал вируса Эбола. Уже несколько недель она с помощью своего прибора анализировала кровь пациентов Кенемской больницы, стараясь выявить у больных малейшие признаки этого вируса.

Августин Гоба должен был провести анализ образца крови на амплификаторе, полученном из Гарварда от Пардис Сабети. Наде Вокье предстояло провести контрольный анализ на своем приборе. Двойная проверка позволяла получить надежный результат.

Надя и ее ассистентка Моинья Кумбер надели защитные костюмы и вошли в «горячую» лабораторию. Они приступили к очистке образца — крохотной капли крови размером с кунжутное семечко, с которым предстояло работать. Августин Гоба в своей лаборатории занялся другой каплей крови. Подготовка требовала времени, а ведь нужно было подготовить еще семь образцов — Надя продолжала заниматься и рутинными анализами крови пациентов. Хумарр Хан расположился за столом в библиотеке, напротив двери «горячей» лаборатории, и ждал, гадая о том, каков же будет результат. Пролился дождь, прекратился, снова выглянуло солнце.

Вечер того же дня, 17:30

Надя в своем контейнере-лаборатории держала в руке пробирку из тонкого стекла. В ней содержался очищенный препарат крови, взятой у больной Мами Лебби в сельской больнице. Она установила пробирку в гнездо амплификатора — устройства размером с микроволновую печку. Рядом с ней находились еще семь пробирок, в каждой из которых содержался препарат очищенной крови кого-то из пациентов Кенемской больницы.

Эти семь были просто обычной, рядовой проверкой; Надя уже не первый месяц проверяла кровь пациентов на наличие Эболы, и пока ни один анализ не дал положительного результата. Она запустила прибор. В нем содержалось восемь образцов.

Через час, когда уже темнело, она увидела, что работа почти закончена. К тому времени в ее лабораторию пришли Августин Гоба и Хумарр Хан. Едва они склонились к монитору компьютера, как на нем появились результаты.

Глядя на экран, Надя сразу поняла, что в анализе случилась какая-то ошибка. Из восьми препаратов три дали положительный результат на Эболу. Один из этих образцов принадлежал Мами Лебби. Два других — пациентам Кенемской больницы. Сразу три человека с Эболой, два из которых — здесь? «Не может этого быть», — заявила Надя.

После недолгого совещания они решили, что положительные результаты неверны. «Давайте, повторим все это, для уверенности», — сказал Хан. Выйдя за дверь, он прямо со двора позвонил министру здравоохранения Сьерра-Леоне Миатте Каргбо. Он звонил ей недавно и сообщил, что Эбола могла уже проникнуть в Сьерра-Леоне. «Госпожа министр, у нас возникли некоторые технические проблемы. Мы будем повторять анализ».

Министр очень обеспокоилась. «Доктор Хан, я хочу, чтобы вы задержались в лаборатории, — сказала она, — до получения окончательного результата. Я буду звонить вам каждые полчаса. Очень надеюсь, — добавила она, — что это окажется холера, а не Эбола».

Августин Гоба приступил к работе; он занимался лишь одним образцом — кровью Мами Лебби, доставленной из Коинду. Он надел защитный костюм и вернулся в «горячую» лабораторию. А Моинья Кумбер, лаборантка Нади, начала готовить следующий комплект препаратов из тех же восьми образцов крови для повторного анализа в аппарате Нади.

Работа закипела, и Хумарр Хан вышел из домика, сел на ступеньку и закурил. Он был близок к панике. Министр здравоохранения требовала от него немедленного точного ответа. По общему мнению, вспышка Эболы практически закончилась. Но если в Сьерра-Леоне обнаружится хоть один человек, больной Эболой, это будет значить, что вспышка продолжается. Сколько народу сейчас умирает от Эболы в деревнях? Он погасил сигарету и тут же прикурил следующую.

Вечер того же дня, 20:40

Надя Вокье сидела в библиотеке напротив двери «горячей» лаборатории и сразу заметила, как та приоткрылась. Августин Гоба выглянул в щелку; он был одет в полный комплект СИЗ. «Похоже, что у меня положительный результат, — сказал он сквозь маску, — но я не уверен».

Надя бросилась надевать защитный костюм и уже через две минуты вместе с Гобой рассматривала камеру для электрофореза. Внутри отчетливо просматривался на темном фоне узор из светящихся зеленых полос, «отпечаток пальца» чего-то присутствующего в крови Мами Лебби. Вокье разглядывала узор и не могла сказать с уверенностью, Эбола это или нет.

«Давайте свяжемся с Кристианом Андерсеном», — предложил Гоба. Андерсен, входивший в оперативный штаб Пардис Сабети, доставил оборудование в Кенему. Тратить время на выход из «горячей» лаборатории и переодевание было жаль. Вокье расстегнула костюм, достала из кармана сотовый телефон и сфотографировала получившийся узор. Потом перешла в меню электронной почты. «Привет, — напечатала она. — Мы в лаборатории, и у нас сложный вопрос». Она присоединила фотографию к письму, нажала «отправить» и стала ждать ответа. Ответа не последовало. В США был воскресный полдень выходных, предшествующих Дню поминовения.

Оперативный штаб

КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС

Воскресенье, 25 мая, 16:55

Кристиан Андерсен с женой воскресным днем гуляли по горам Уайт-Маунтинс в Нью-Хэмпшире и вернулись домой примерно к пяти часам. Переодевшись, Андерсен в 17:30 проверил электронную почту, увидел письмо от Нади Вокье и рассмотрел фотографию зеленых полосок, сделанную за 40 минут до того в «горячей» лаборатории. Он думал, что это может быть Эбола, но не мог точно сказать, что же видит. Это могло быть и ровным счетом ничего. Но могло оказаться и гигантской вспышкой Эболы, невидимо для всех разгоревшейся в Сьерра-Леоне. Встревожившись, Андерсен попросил Вокье прислать дополнительную информацию.

Надя тем временем перешла из «горячей» лаборатории в свою лабораторию-контейнер. Там амплификатор уже должен был выдать результаты нового анализа крови Мами Лебби и еще семи образцов, взятых у пациентов разных отделений Кенемской больницы. И снова среди них оказалось три положительных, считая кровь женщины из деревни.

Увидев повторные результаты анализа, Надя не на шутку растерялась. Ошибки не было — это действительно Эбола. И инфекция уже в больнице. В государственной больнице Кенемы находились двое пациентов с Эболой, и больница сделалась центром распространения инфекции.

На душе у нее было очень тяжело. Она была ученым, а это предполагало рациональность мышления. И все же она отказалась с первого раза признать положительные результаты анализа на Эболу. Ее прибор работает верно. Он криком кричал ей: «Эбола!» — но разум не пожелал воспринять то, чего ему не хотелось видеть.

Надя вышла из своего контейнера и увидела Хумарра Хана, который все так же сидел в темноте на ступеньке домика. Он поднялся ей навстречу:

— Ну что?

— Ничем не могу порадовать.

— Что, снова переделывать?

— Нет. У женщины из Коинду, Мами Лебби, настоящая Эбола. И еще у двоих, находящихся здесь, в больнице.

— О, господи! — Хан тяжело опустился на ступеньку.

В этот самый момент Пардис Сабети работала, сидя за обеденным столом своей квартиры в бостонском районе Бэк-бэй. Ручная крыса спала у нее на коленях. Телефон зазвонил. Кристиан Андерсен сообщил, что, по его мнению, Эбола добралась до Сьерра-Леоне.

Мысли завертелись у Сабети в голове. Не бывает единичных случаев Эболы. Значит, началась вспышка. Невидимая. Неизвестного размаха. Возможно, большого. Хумарр Хан в беде. Кенемская больница в беде. Сьерра-Леоне в беде.

Она объявила сбор оперативного штаба по Эболе через полчаса. Потом она опустила крысу на пол, подошла к холодильнику, вынула оттуда морковку и сельдерей, порезала и разложила кучками в разных местах квартиры, чтобы зверек в ее отсутствие мог заняться поисками сокровищ. После этого она, надев роликовые коньки и шлем, покатила по Коммонвил-авеню, через мост Массачусетс-авеню на Кендалл-сквер, переобулась и, держа ролики в руке поднялась в оперативный штаб по Эболе на шестом этаже Института Броуда.

Оперативный штаб располагался в просторной комнате со стенами, облицованными белыми панелями, которые ученые с помощью разноцветных маркеров постоянно покрывали непонятными для непосвященных записями, и с большим светлым деревянным столом; вместо одной из стен было окно, откуда открывался вид на восточный Кембридж. За столом расположились с десяток ученых из МТИ, Гарварда и Института Броуда. «На данный момент Эбола оставила в Сьерра-Леоне лишь единственный всплеск на экране радиолокатора, — сказала Сабети собравшимся. — Есть лишь один подтвержденный случай, но он означает вспышку. И то, с чем столкнулись Хумарр Хан и его люди, меня пугает».

Сабети изложила план действий. Аппаратура Института Броуда была способна прочитать геном той разновидности вируса Эбола, что обнаружилась в Сьерра-Леоне и в больнице Хумарра Хана. Она знала, что в процессе перехода от человека к человеку геном вируса меняется. Мутации вируса Эбола накапливаются по мере его самокопирования в организмах людей. Но насколько сильно вирус изменился? Не начал ли западноафриканский вирус Эбола мутировать в нечто совсем не похожее на классический вариант Эбола-Заир? Нечто более заразное? Труднее поддающееся лечению?

Сабети и ее сотрудники решили как можно скорее приступить к расшифровке генома вируса. Лишь зная генетический код вируса, можно было принимать какие-то решения относительно любых экспериментальных лекарств, экспериментальных вакцин и диагностических тестов на Эболу. Мог ли вирус Эбола эволюционировать таким образом, что стал хуже выявляться с помощью стандартных тестов? Мог ли западноафриканский вирус Эбола превратиться в какую-то другую разновидность, которую не смогут остановить даже непроверенные экспериментальные препараты? Откуда взялся этот вирус? Берет ли вспышка начало от единственного источника — несчастного малыша? Или она началась у разных людей, в разное время и в разных местах? Не ведет ли Эбола атаку на человечество из разных опорных пунктов? Ответы на эти вопросы напрямую касались каждого человека на Земле.

Оперативный штаб запланировал получение образцов крови у лиц с достоверно диагностированной Эболой и расшифровку геномов всех вирусов Эболы, какие удастся там обнаружить.

Вирус — это не отдельная единица, а масса частиц. Эта масса движется в организме человека, увеличивается в объеме и может в процессе размножения претерпевать мутации, меняя свои свойства. Ученые рассчитывали, что, исследовав несколько геномов вируса Эбола, они смогут составить представление о вирусе в целом, который можно было бы отобразить как жизненную форму, видимую в четырех измерениях, как огромное количество кодированной информации, текущей сквозь пространство и время. Чтобы разобраться с геномом, была необходима кровь.

КЕНЕМА

Понедельник, 26 мая

Девять часов спустя Хумарр Хан стоял перед окном в библиотеке. В комнату набились все сотрудники Программы исследования лихорадки Ласса. Воздух в комнате был тяжелым от водяных испарений и тревоги. «Друзья, — сказал Хан, — Эбола добралась до нас». Он сообщил, что двое больных лихорадкой Эбола уже находятся в больнице. Это Сатта К. и Виктория Йиллиах; обе женщины сейчас лежат в отделении Ласса и пребывают в очень тяжелом состоянии. Группе эпидемиологической разведки по вирусу Ласса продолжал он, следует немедленно собрать автоотряд и поехать в Коинду, городок в Маконском треугольнике, где в местной больнице лежит Мами Лебби — первый точно установленный случай Эболы в Сьерра-Леоне. «Доставьте ее в отделение Ласса, чтобы изолировать, и изучите окрестности на предмет других случаев Эболы», — наставлял он группу эпидразведки.

Пока Хан раздавал инструкции, одна из женщин, находившихся в комнате, — Вероника Джатту Корома, помощница Тетушки, — вдруг расплакалась.

— Почему ты плачешь, Вероника? — резко спросил ее Хан на языке крио.

— Я плачу, — сказала она присутствовавшим, — потому что сама побывала в руках лихорадки Ласса, а ведь Эбола еще хуже.

Как и все сестры карантинного отделения, Вероника переболела геморрагической лихорадкой Ласса. Болезнь протекала очень тяжело, она впала в кому и была близка к смерти, а когда начала поправляться — облысела. Вирус Ласса убил волосяные луковицы. Кроме того, она впала в тяжелую депрессию. За прошедшие с тех пор годы депрессия ослабла, значительная часть волос отросла, но она носила парик, чтобы скрыть потери. «Эбола намного вирулентнее», — сказала она коллегам.

Хан не стал успокаивать ее. Он напомнил, что она, как и все остальные здесь, является медиком и имеет определенный круг обязанностей. Кенемская Программа Ласса — единственное в стране медицинское учреждение, способное работать с больными Эболой. Все, присутствовавшие на совещании, находились на государственной службе. «Министерство здравоохранения с нас глаз не сводит», — добавил он.

После совещания Вероника Корома побрела вверх по склону холма, чтобы приступить к работе в отделении Ласса. Через несколько минут ей предстояло встретиться лицом к лицу с больными лихорадкой Эбола. Она никогда не имела дела с этим заболеванием, и ей было очень страшно. У входа в отделение она встретила свою начальницу, Мбалу Фонни. «Ах, Тетушка, мне так страшно», — сказала она и снова расплакалась.

У Фонни был суровый вид. «Вероника, что за плач? К чему эти слезы? Сейчас мы наденем защитные костюмы и пойдем к пациентам». Обе женщины вошли в контейнер рядом с отделением Ласса, где находилось подсобное помещение отделения. Там они облачились в комбинезоны биозащиты с капюшонами, надели респираторы с HEPA-фильтрами, прозрачные щитки на глаза, двойные перчатки, резиновые бахилы и резиновые передники. Потом они пересекли узкое пространство, разделяющее домики, и вошли в «горячую» зону — вытянутое, похожее на коридор помещение, разделенное на отсеки. С этого момента национальное отделение Ласса превратилось в национальное отделение Эбола.

После совещания Хумарр Хан отправился в контейнер-лабораторию Нади Вокье обсудить результаты анализов. Во время разговора Хан попросил у нее сигарету, не забыв закрыть входную дверь: он не хотел, чтобы местные сотрудники видели его курящим, — и продолжил разговор. Вдруг Хан хлопнул себя по лбу:

— Черт!

— Что? — удивилась она.

— Проклятье! Анализ кала!

Курьер-мотоциклист, доставивший пробирку с кровью в Кенему, помчался дальше, во Фритаун, чтобы отвезти несколько образцов кала в правительственную лабораторию для анализа на холеру. Но, как выяснилось, у пациентки была лихорадка Эбола.

— Эти образцы опасны! — воскликнул Хан.

Это было самое грязное дерьмо на свете. Они закатились истерическим хохотом и никак не могли остановиться, но ситуация была и в самом деле опасной. Хан должен был позвонить во фритаунскую лабораторию и предупредить сотрудников, чтобы они не открывали контейнеры и простерилизовали их.

Но постойте… каким образом можно простерилизовать контейнер с калом, кишащим вирусом Эбола? Надя и Хан обсудили и эту проблему. Следует ли сжечь образцы вместе с контейнерами в мусоросжигательной печи? Фекалии, попав в огонь, создадут дым. Возможно ли заразиться вирусом, вдохнув дым сгоревших фекалий? Похоже, никто не имел представления о том, представляет ли биологическую опасность дым от сгоревшего кала, инфицированного Эболой. Позвонив во Фритаун, Хан посоветовал коллегам сжечь образцы вместе с упаковкой и держаться в стороне от дыма.

26 мая, 10:30

Покурив вместе с Надей, Хан вернулся в отделение Ласса, чтобы обсудить с Тетушкой тактику ведения двух пациенток с Эболой, Виктории Йиллиах (перенесшей выкидыш с кровотечением и кюретаж) и Сатты К., матери троих детей — двоих мальчиков-подростков и маленькой девочки. Дети сидели перед кабинетом Хана для амбулаторного приема на скамейке под навесом из пальмовых листьев, рядом с отделением Ласса, в ожидании известий о матери. Разразилась очередная гроза, и Хан увел детей в свой кабинет-контейнер, где они побеседовали, укрывшись от дождя. Дети отказывались смириться с мыслью о том, что лихорадка Эбола вообще существует и что их мать страдает именно этой болезнью. Хан не смог переубедить их и в конце концов отвел в лабораторию Нади Вокье, чтобы показать, как изучают кровь. Надя вывела результат анализа на экран компьютера и рассказала, каким образом он был получен.

Дети Сатты внимательно слушали. Они оказались сообразительными и заявили Хану, что хотели бы, чтобы кровь матери отправили в другую лабораторию для проверки результатов первого анализа. Надя позднее записала в дневнике:

Детишки, похоже, неплохо образованы. Я сказала им, что… для этого нужно отправить [образец крови их матери] далеко за границу, в Европу или США. Объяснила, что результат будет таким же. Тут они засыпали меня вопросами вроде: «Какие шансы на спасение? Существует ли лечение или вакцина?» Я посмотрела на Хана, ожидая от него помощи, но он помотал головой: продолжай сама. Нелегко сказать детям, что их мать с вероятностью 80 % обречена на смерть. Они восприняли эти слова на удивление спокойно… Искренне поблагодарили меня за беседу и вышли под дождь. Через несколько минут я увидела их на улице. Девочка рыдала.

Их мать умерла в отделении Эболы через четыре дня.

Пока Надя рассказывала о лихорадке Эбола детям Сатты К., группа эпидемиологической разведки на трех полноприводных машинах, одна из которых была «лесной скорой», спешила в Маконский треугольник. Машины были загружены снаряжением биологической защиты. Через несколько часов езды по раскисшим грунтовым дорогам отряд прибыл в Коинду, тот самый городок, где в палате местной больницы лежала Мами Лебби, наличие у которой Эболы подтвердили лабораторные анализы.

Проверка того, правильно ли члены группы надевают защитные костюмы, а также исключение ошибок во время работы в больнице и при общении с пациенткой, больной Эболой, было обязанностью Майкла Гбаки.

Прежде всего группа эпидразведки встретилась со старейшинами кисси, обладавшими немалым политическим весом, рассказали им про Эболу и объяснили, чем занимается их команда. Майкл говорил на четырех языках — английском, крио, менде и коно, а вот кисси не владел. Из всей группы этот язык знал только водитель одной из машин Сахр Ньокор, принадлежавший к народу кисси; он и помогал с переводом. Завершив переговоры, отряд припарковал свои машины перед больницей — одноэтажным домиком с желтыми оштукатуренными стенами, превратившимся теперь в «горячую» зону.

Было доподлинно известно, что один человек из находившихся внутри был болен Эболой, и еще несколько человек могли быть инфицированы этим вирусом. На любом предмете, любой поверхности в этом домике — стенах, полах, кроватях, медицинском оборудовании, уборных — могли находиться частицы вируса Эбола. Как принято в африканских медицинских учреждениях, там, несомненно, должны присутствовать и родственники больных, ухаживающие за ними. Родственники бывают очень заботливы. И любой из них тоже может быть заражен Эболой.

Группа эпидразведки стала одеваться в спецкостюмы. Это была их первая вылазка в район, затронутый Эболой, и они очень нервничали. Майкл внимательно следил, как они надевали комбинезоны из тайвека[22], респираторы HEPA, лицевые щитки, по две пары перчаток и резиновые бахилы. Водителям, среди которых был и Сахр Ньокор, Майкл велел не отходить от машин, а сам с другими врачами вошел в дом, где, как они теперь знали точно, обосновалась Эбола-Заир, королева филовирусов.

Нападение

КОИНДУ

26 мая, 14 часов

Войдя в здание, Майкл Гбаки и его спутники прежде всего осмотрелись по сторонам. В больнице имелось четыре небольших палаты, и все они были полны. Безнадежно больная Мами Лебби, женщина за 30, лежала в кровати, окруженная заботливыми родственниками во главе с мужем. Медики попросили их отойти от больной и больше не прикасаться к ней, а потом приступили к осмотру других пациентов и, к своему изумлению, обнаружили еще восемь человек с симптомами Эболы. Удивило их еще и то, что все они были женщинами.

Появление в больнице правительственных медиков в диковинных одеяниях перепугало и больных, и их родственников. Объясняясь через респиратор на крио, Майкл рассказал Мами Лебби и ее близким, что у нее тяжелая болезнь под названием Эбола. Болезнь очень опасна и может передаваться окружающим, объяснил он. Он хотел бы отвезти Лебби в государственную больницу Кенемы, где за ней будут лучше ухаживать, а болезнь не передастся другим. Он не имеет права силой усадить Мами Лебби в машину. Решение за больным — за нею.

Но Мами Лебби оказалась слишком слаба и не смогла принять решение. Так что решать пришлось ее близким. Муж был за перевод в Кенемскую больницу, но прочие родственники воспротивились. «Родственники встали стеной против, — вспоминал потом Майкл. — Они то и дело поминали карантинный центр „Врачей без границ“ в Гвинее и говорили, что в Гвинее людей забирали туда, и все они исчезали насовсем».

Майкл и его сотрудники решили остаться в защитных костюмах и все же попытаться убедить семью. Они еще добрых четыре часа вели разговоры с родственниками Мами Лебби, но те были непреклонны: больная останется здесь.

Вспомним приведенный выше пример с подобной ситуацией в городском предместье где-нибудь в Массачусетсе. Допустим, вы навещаете больную мать в больнице Ньютон-Уэллсли, и вдруг туда вламывается толпа чиновников в скафандрах. Они являются в палату вашей матери и объявляют, что ее поразил смертоносный вирус и они сейчас увезут ее в правительственную больницу, — у вас обязательно появятся вопросы к ним. Вероятно, вы возмутитесь.

Дискуссия вокруг Мами Лебби продолжалась, а у больницы тем временем начала собираться толпа, и по окрестным деревням поползли слухи и полетели эсэмэски. Толпа росла, и производимый ею шум стал проникать внутрь больницы, где находились Майкл и его сотрудники. Было слышно, как под окнами дома прохаживались люди. В толпе, где было много молодежи, говорили на кисси.

Водители, как и было приказано, держались около машин. Сахр Ньокор, естественно, понимал разговоры на родном языке, и ему стало страшно. Он подошел к окну и замахал руками; Майкл Гбаки увидел его и чуть-чуть приоткрыл створку.

— Молодежь, — сказал ему Ньокор, — собирается напасть на приезжих медиков. Они хотят сначала сжечь машины, чтобы приезжие не удрали, а потом избить, а то и вовсе убить их.

Гбаки кинулся к своим спутникам и велел им выбегать из больницы и сбрасывать защитные костюмы, не тратя времени на обеззараживание. Все они, в своих скафандрах, выскочили за дверь и оказались перед группой враждебно настроенных молодых людей, державших в руках камни. Толпа стояла рядом с машинами, отрезав медикам путь к бегству.

Медики сбросили респираторы, поспешно содрали комбинезоны и стряхнули с ног резиновые бахилы. Водители отступили от машин к медикам. Гбаки и его заместитель, эпидемиолог Лансана Каннех, наскоро обсудили положение и решили, что лучше всего будет попытаться укрыться в местном полицейском участке, до которого было чуть больше 350 метров. Поскольку переобуться они не могли, бежать пришлось в одних носках.

Агрессивная молодежь приближалась, и медики пустились наутек. Стараясь держаться вместе, они неслись к полицейскому участку, и не исключено, что призом этого забега могла оказаться жизнь. Местные парни бежали следом, швыряя булыжники с яблоко размером, каждый из которых вполне мог пробить череп. Медики, то и дело оглядываясь, чтобы уворачиваться от камней, благополучно добежали до полицейского участка и, задыхаясь, ввалились туда, когда толпа уже совсем догоняла их. Никто из них не пострадал.

Полицейские, странным образом, до этой минуты не замечали происходящего. Майкл и прочие сотрудники группы эпидразведки сказали, что хотят составить заявление о нападении, от которого только что чудом спаслись, и сообщили, что боятся, как бы их машины не сожгли. Полицейские велели им заполнить форму, описав подробности инцидента, место, где все происходило, время события и т. д.

Майкл заполнил форму. Но медики не могли покинуть полицейский участок, потому что толпа молодежи никак не расходилась. Шли часы, стемнело. Глядя из окна в ночную тьму, они ждали, что вот-вот увидят языки пламени от горящих машин. В городке неумолчно трещали моторы мотоциклов.

Но еще через несколько часов город, кажется, утих. Они вернулись к своим машинам, которые оказались невредимыми. Но за те часы, которые они просидели взаперти, все девять женщин с симптомами Эболы, включая Мами Лебби, исчезли из больницы. Их койки опустели.

Дело обстояло так: у жителей этих мест имелись телефоны и мотоциклы, и новости быстро распространялись. Родственники больных женщин организовали спасательную экспедицию. Добраться до Коинду на мотоциклах из деревень на берегу Маконы можно было за 20 минут. Люди приехали под покровом ночи, проникли в больницу и забрали оттуда своих близких. Всех девять инфицированных Эболой женщин усадили за спины к мотоциклистам и увезли в безопасные места — спрятали в деревнях или переправили за реку, в Гвинею. Мами Лебби, как выяснилось позднее, так же, на мотоцикле, отвезли к лодочной переправе и доставили в Гвинею. (Через несколько недель выяснилось, что для нее все закончилось благополучно; тогда она в качестве выздоровевшей от Эболы дала несколько интервью местным СМИ.)

Ночевать в Коинду было нельзя, обстановка в городе оставалась слишком опасной, и разведывательная группа поехала в другой город, более крупный и спокойный, где и осталась до утра. На следующий день они вернулись в окрестности Коинду и взялись за объезд близлежащих деревень в поисках девяти женщин, увезенных из больницы. Искали они и других людей с признаками Эболы. Местные жители отказывались разговаривать с ними. А в деревнях, несомненно, прятали всех, у кого можно было заподозрить Эболу.

КЕНЕМА

27 мая, 20 часов

Когда группа эпидразведки тронулась в обратный путь в Кенему, Майкл Гбаки позвонил своей жене Зейнаб. Он сказал, что с ним все в порядке и что он вернется домой из патруля — так обычно именовались такие поездки — как раз к позднему ужину. Дети обычно ели раньше и ложились спать — им с утра надо было в школу. Автомобили въехали на территорию больницы и остановились рядом с офисом Программы Ласса. Майкл вошел в свой кабинет, расстегнул дорожную сумку и вынул часть бумаг. Он был измотан донельзя. На крючке висела толстовка L. L. Bean; он надел ее, потому что его знобило от ночной прохлады. На стене, над его столом, была прикреплена большая карта восточной Сьерра-Леоне, испещренная сотнями точек, обозначающими деревни. Он часто пользовался этой картой, изучая распространение лихорадки Ласса. Сейчас вид россыпи деревень не улучшил его настроения.

Где-то там гнездилась Эбола, но найти ее будет очень трудно. Он забросил на плечо сумку на молнии, надел шлем, вышел из кабинета и завел мотоцикл.

Он ехал не спеша, объезжая лужи и ощущая лицом поток свежего воздуха. В сезон дождей ночи были красивыми, прохладными и грозовыми. Его путь пролегал мимо скученных домишек из бетонных блоков, разделенных ухабистыми немощеными улочками. Многие дома были темными, лишь кое-где в окнах виднелся зеленоватый свет люминесцентных ламп. Там родители, уложив детей, убирали посуду после ужина или сами ложились спать.

Не так давно Кенема была разорена в ходе гражданской войны, известной под названием «Война кровавых алмазов». Мародеры-солдаты, вооруженные автоматическим оружием, застрелили множество местных жителей, отрубали им руки и ноги мачете и заставляли работать на алмазных приисках под страхом смерти. Причиной войны были алмазы. Власть над алмазными приисками — это и есть власть над Сьерра-Леоне. Война закончилась и положение изменилось к лучшему, и Гбаки часто раздумывал о том, что жизнь в Кенеме не была легкой. И объяснить коллегам, приехавшим из других стран, чего стоит содержать семью в Кенеме, тоже было непросто. Он проехал по дороге, тянувшейся вдоль грунтовой взлетной полосы заброшенного аэродрома, уже много лет не принимавшего самолеты.

Свернув на дорожку, ведущую к кучке домов, построенных близ конца бывшей взлетно-посадочной полосы, он остановил мотоцикл возле выкрашенного в желтый цвет скромного, но безукоризненно чистого, оштукатуренного домика под новой жестяной крышей. Они с Зейнаб растили много детей. Их родные дети стали уже подростками и юношами, и еще с ними жили дети брата Майкла — помладше. Дети услышали звук мотоцикла Майкла и высыпали из дома. Он был любящим отцом. Как только мотоцикл остановился, дети кинулись обниматься.

— Как патруль? Как патруль? — спрашивали они.

— Слава богу, не так плохо, как могло бы, — сказал он и сурово добавил: — Не прикасайтесь ко мне.

Ребятишки попятились. Они не могли понять, почему вдруг отец решил сторониться их. А он сошел с мотоцикла и первым делом снял туфли и носки. Дети с изумлением смотрели на него. Майкл два дня ходил по зараженным районам, и на его обуви вполне могли попасть вирусные частицы. Он обулся в пластмассовые шлепанцы, которые специально на этот случай оставил за дверью. Частицы вируса Эбола могли попасть и на кожу ног. Шлепанцы должны были исключить контакт его кожи с любой поверхностью, к которой могли прикасаться дети. Обувшись, он напомнил детям, чтобы они не подходили к нему, и велел идти в дом.

Обувь и сумку он положил в специальное место, к которому никому не разрешалось прикасаться. Потом он подошел к уличному колодцу, набрал ведро воды и направился к стоявшей чуть поодаль от дома будке из тех же бетонных блоков. Это была прачечная. Он вошел туда.

Перед сном

27 мая

Прачечная во дворе дома Майкла Гбаки была оборудована камерой обеззараживания, этакой самодельной «серой зоной», предназначенной для того, чтобы не допустить вирус в семью. Там находилась пластмассовая ванна, сейчас полная воды, щетка, полотенца и пакет тампонов, пропитанных спиртом. Сейчас в это помещение было строго настрого запрещено входить кому бы то ни было, кроме него самого.

Там он сбросил шлепанцы, снял часы и положил их на сухое место. Отмерил дозу дезинфицирующего раствора и вылил в воду. Потом разделся донага, положил одежду в чан с дезинфицирующим раствором и стал тщательно тереть ее щеткой. Удостоверившись, что все предметы одежды полностью пропитались раствором, он оставил ее там на полчаса. Это должно было гарантированно убить все вирусные частицы. После этого он медленно облился водой из ведра, тщательно намылился, смыл мыло и вытерся чистым полотенцем. Часы и ремешок он вытер проспиртованным тампоном, чтобы простерилизовать, и надел на руку.

Затем, совершенно голый, если не считать часов, и предположительно очищенный от частиц вируса Эбола, Майкл Гбаки завернулся в полотенце, сунул ноги в пластиковые сандалии, пересек двор и вошел в дом. В спальне он облачился в чистое, и вышел в гостиную, где наконец-то обнял жену и детей.

Зейнаб приготовила на обед листья кассавы, рис и копченую рыбу со стручками бамии. Все, кроме Майкла, уже поели, и он наполнил тарелку и сел за стол. Всем было интересно, как же прошла его вылазка в район, где была отмечена Эбола. Он рассказал о том, как местные жители напали на них и чуть не сожгли их машины, как они обнаружили и упустили девять больных лихорадкой Эбола, и о том, что люди не верят в реальность Эболы.

Дети слушали как зачарованные. Зейнаб же не на шутку испугалась, особенно когда он сказал, что завтра вернется со своей группой в тот же район и будет искать других заболевших. К тому времени, когда Майкл ложился в постель, у него возникло стойкое ощущение, что ситуация уже полностью вышла из-под контроля.

НОВЫЙ ОРЛЕАН

В то же самое время

Пока Майкл Гбаки рассказывал в кругу семьи о своей поездке в «красную зону», Лина Мозес стояла в коридоре второго этажа Центра здравоохранения Тулейна, находящегося в центре Нового Орлеана и рассматривала биозащитное снаряжение и медицинские расходники на сумму в $60 000. Все это было разложено во множество картонных коробок, занимавших чуть ли не всю длину коридора. Она срочно возвращалась в Кенему. Дома она провела всего два дня.

Американский консультант кенемской Программы Ласса, профессор микробиологии Университета Тулейна Роберт Гарри, уже вылетел в Кенему с грузом первой необходимости. Он поручил Лине Мозес закупить как можно больше биозащитного снаряжения — сколько удастся найти в продаже без заказа, санкционировал выдачу для этой цели большой денежной суммы и попросил безотлагательно доставить все это в Кенему. Хумарру Хану и Тетушке Мбалу Фонни это будет крайне необходимо, и как можно скорее.

Глядя на груду закупленного снаряжения, Лина ощущала странную смесь страха и воодушевления. Горы одноразовых негерметичных защитных комбинезонов. Респираторы с фильтрами тонкой очистки HEPA. Очки. Высокие резиновые сапоги. Нитриловые хирургические перчатки — особо прочные. Множество рулонов клейкой ленты. Она очень часто бывает нужна при работе в биологически опасной обстановке, чтобы заклеивать разрывы и подгонять защитный костюм. Множество комплектов для взятия крови, которую будут изучать в «горячей» лаборатории на наличие вируса Эбола. Системы для внутривенного вливания, иглы к ним и инфузионные мешки для вливания физраствора больным лихорадкой Эбола, чтобы избежать обезвоживания. Насосы с распылителями для разбрызгивания хлорсодержащего дезинфицирующего раствора. Биозащитные мешки для трупов из белого тайвека — в них будут хоронить умерших от Эболы.

Еще во время обучения в колледже Лина Мозес хотела бороться с Эболой во время вспышки. И несколько лет мечтала об этом. Теперь ее мечта наконец-то сбудется. Это была своего рода битва, битва здравоохранения, целью которой было спасение жизней. Врагом была Эбола-Заир, и никто из тех, кто выйдет против нее, не могут чувствовать себя в безопасности. Конечно, она может заразиться, любой может заразиться, но Мозес не сомневалась в своей квалификации и опыте. Она была эпидемиологом-практиком и уже не один год работала с вирусом Ласса, а ведь это такой же патоген 4-го уровня, как и Эбола. Всю вторую половину дня она перекладывала покупки из магазинных коробок в 27 больших пластмассовых дорожных ящиков, купленных в Walmart.

Домой она попала поздно. Арон забрал девочек из школы, а потом из группы продленного дня и приготовил ужин. В тот вечер Лина и Арон устроились в кровати вместе с пятилетней Одри и читали ей книгу. Старшая дочь уединилась в своей спальне с научно-фантастическим романом-антиутопией. Той ночью в доме Лины Мозес никто не упоминал об Эболе. Ни слова о том, что мама, едва успев приехать, отправляется обратно в Африку, чтобы бороться с Эболой. Ни разу не было произнесено само слово «Эбола». О существовании вирусов не вспоминали вообще.

Лежа в постели рядом с мужем, Лина Мозес ощущала себя защитницей и его, и девочек. Ей и впрямь не хотелось, чтобы дочки знали об Эболе. Они еще слишком малы для того, чтобы рассказывать им о вирусах, Арон же вирусами не очень интересуется. У него сильно развитое зрительное воображение. Он написал ее портрет и передал ее глаза, как никто другой, их зелено-карий цвет, вспышки эмоций, заставляющих глаза порой наполняться слезами. Она не хотела, чтобы мысленному взору мужа представлялись ее тело и лицо, тронутые симптомами лихорадки Эбола. Арон останется дома и будет воспитывать девочек, а она отправится на передовую.

ФРЕДЕРИК, МЭРИЛЕНД

Той же ночью

Лиза Хенсли отнесла Джеймса по лестнице в спальню, поцеловала на ночь, и он забрался на свою подвесную кровать, взяв с собою ноутбук. В Западной Африке разгоралась вспышка Эболы, и в Либерии внезапно обнаружилось сразу изрядное количество случаев заболевания. Ей предстояло вновь отправиться в командировку в лабораторию, устроенную в бывшем обезьяньем питомнике близ Монровии. Находясь дома, она уделяла много внимания Джеймсу и думала о том, как он воспримет ее следующую поездку в район эпидемии. На этот раз он, кажется, вовсе не боялся. Скорее, был расстроен расставанием. Чтобы подбодрить сына, она пообещала, что, как только вернется, они устроят себе отпуск и поедут в Южную Каролину купаться в океане и наслаждаться радостями жизни.

На следующее утро Майкл Гбаки рано вышел из дома и поехал на мотоцикле в больницу, захватив с собою сумку. Он собирался уехать на несколько дней. Мобильная связь в Маконском треугольнике существует лишь местами, и он предупредил Зейнаб, что даст о себе знать лишь на обратном пути — позвонит с дороги, когда будет подъезжать к Кенеме.

Провожая взглядом мужа, удалявшегося по дороге на мотоцикле и свернувшего к взлетной полосе, Зейнаб Гбаки молилась за него. Она очень боялась, что ни она, ни дети больше не увидят его. Он был медиком на государственной службе, и служебный долг заставлял его посещать очень опасные места, где легко можно было расстаться с жизнью.

Засада

МАКОНСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК

28 мая — 1 июня

Следующие три дня Майкл и его группа эпидемиологического надзора на нескольких лендкрузерах колесила по восточной части Сьерра-Леоне, пробираясь по раскисшим дорогам, останавливаясь в деревнях и расспрашивая жителей. Они быстро отыскали 12 женщин с симптомами Эболы; среди них были и те, кого «спасли» из больницы в Коинду, пока медики прятались в полицейском участке. Все эти женщины присутствовали на похоронах Мениндор. Всех 12 больных доставили в Кенемскую больницу. Там их кровь исследовали в «горячей» лаборатории, все результаты показали наличие вируса Эбола, и женщин поместили в изолятор под опеку Тетушки и ее подчиненных.

В поездках Майклу Гбаки часто сопутствовал коллега Лансана Каннех. Время от времени их машиной управлял Сахр Ньокор из племени кисси. В тех деревнях для группы эпидразведки человек, говорящий на кисси, ценился на вес золота. Но водитель Ньокор оказался также и причиной серьезной проблемы. Он был родом из Дару, крупного города, расположенного в углу Треугольника, примерно в часе езды от Кенемы, и в Дару у него было много друзей и родственников. Отряд быстро выявил несколько случаев Эболы в Дару — вирус приближался к Кенеме. 29 мая Ньокор вел машину скорой помощи, чтобы забрать из Дару пациента с подозрением на Эболу.

От водителей не требовали, чтобы они ходили в защитных костюмах. Им полагалось оставаться в машинах. Больными Эболой должны были заниматься медики, одетые в полные комплекты СИЗ. Однако во время поездки в Дару Сахр Ньокор покинул машину и зашел в один из домов, где жил кто-то из его знакомых или родственников. По-видимому, боясь напугать друзей, он не стал надевать спецкостюм. Позднее оказалось, что кто-то в этом доме заболел Эболой.

На следующий день после того, как Ньокор зашел в дом в Дару, Лина Мозес со своими 27 ящиками биозащитного и медицинского снаряжения прибыла в международный аэропорт неподалеку от Фритауна. Пройдя таможенный контроль, она доставила все имущество к лендкрузеру, который дожидался ее на посыпанной гравием стоянке, где всегда толпились желающие помочь приезжим с их багажом за соответствующую плату. Они кинулись к Мозес, но она сказала, что справится сама, и принялась загружать ящики в машину. Забив салон, она забралась на крышу, чтобы уложить оставшиеся ящики на багажник. Кучка носильщиков стояла рядом, наблюдая за ее работой. Она обхватила ящики веревкой и стала крепить ее.

— Вы только посмотрите на руки и плечи этой женщины, — сказал на крио один из зевак.

— Да сильная-то какая! — воскликнул другой. Они, конечно же, не знали, что она владеет их языком.

— Ее мужу повезло, — сказал третий. — У него сильная и работящая жена.

Мозес улыбнулась им. Она пребывала в приподнятом настроении.

Через несколько часов Мозес уже разговаривала в библиотеке лаборатории Ласса с Робертом Гарри, микробиологом из Университета Тулейна, главным американским консультантом Программы Ласса. Гарри прилетел из Нового Орлеана несколькими днями раньше и тоже привез с собой большой груз биозащитного снаряжения. Они спланировали стратегию будущих действий. Мозес надлежало немедленно организовать прямо в этой комнате, в библиотеке, кризисный штаб. Ей самой предстояло обеспечивать связь и оперативную поддержку Тетушке в отделении Ласса, Хану и группе эпидемиологической разведки. На ней лежало снабжение отделения Ласса биозащитными костюмами и медицинским оборудованием и координация связи и действий различных частей Программы, которая представляла собой главную линию обороны в Сьерра-Леоне.

Роберт Гарри должен был изучать вирус в лаборатории, работая в тесном контакте с Пардис Сабети, геномиком из Гарварда, и Хумарром Ханом. Они намеревались собрать коллекцию образцов крови, взятых у больных Эболой и пациентов, у которых подозревается это заболевание. Образцы следовало доставить самолетом в США, к Сабети, а той предстояло провести в Институте Броуда секвенирование геномов вируса, чтобы определить, как он менялся при передаче от человека к человеку.

В Кенеме Роберт Гарри должен был заниматься сбором и хранением образцов крови и отправкой их в Гарвард, а также работать в «горячей» лаборатории. Хумарр Хан и руководители министерства здравоохранения Сьерра-Леоне как манны небесной ждали секвенирования генома Эболы и для облегчения работы Хан и Сабети, с одобрения начальства, собирались использовать метод получения образцов, позволяющий не вмешиваться в лечебный процесс: брать сыворотку крови, оставшуюся после выполнения других анализов. Этот материал относился к чрезвычайно опасным медицинским отходам. «Мы сделали все возможное, чтобы не оставлять следов при отборе образцов», — вспоминала потом Сабети.

Помимо работы в «горячей» лаборатории с собранной кровью, Роберт Гарри должен был еще ездить вместе с Хумарром Ханом по местным больницам селений Маконского треугольника для просвещения медиков насчет Эболы. Хан и Гарри хотели также наблюдать за ситуацией вблизи, на месте событий. Мозес и Гарри завершили наметки планов, и Мозес взялась за переноску части доставленного снаряжения в отделение Эболы, к Тетушке. К тому времени там лежало уже 15 пациентов с Эболой. В отделении поначалу было лишь 12 коек, но Тетушка разместила еще три. И люди с этим диагнозом продолжали поступать. Тетушка и остальные медсестры ходили в СИЗ, выбивались из сил на дежурствах среди пациентов, которые страдали рвотой, поносом и в конце концов умирали. Мозес нашла Тетушку в вестибюле отделения Эболы. Женщины обнялись. Шла вторая половина дня 30 мая.

В то же самое время

Майкл Гбаки и Лансана Каннех на машине, за рулем которой сидел Сахр Ньокор, въехали в деревню Колусу, находившуюся в вождестве Кисси-Тенг. Колусу, окруженная участком густого леса, приткнулась на крутом склоне холма. Медики получили сведения, что в этой деревне умерла одна из тех предположительно больных Эболой женщин, которых увезли на мотоциклах из больницы. В другой машине рядом с водителем сидел эпидемиолог из американской биотехнологической фирмы «Метабиота». Машины остановились в лесу, немного не доехав до деревни. Водители остались при машинах, готовые к поспешному отъезду в случае волнений. Майкл со спутником осторожно направились в деревню. После недолгих переговоров местные жители проводили их к дому, где лежало в кровати тело умершей. Ее лицо было знакомо Майклу и его напарнику. Это действительно оказалась одна из девяти женщин, увезенных из больницы. И умерла она, несомненно, от Эболы.

Врачи рассказали обитателям деревни, что труп опасен и его нужно немедленно захоронить, соблюдая особые предосторожности.

Предложение не встретило понимания. «Они категорически не соглашались на это. Мы долго убеждали их, преодолевая множество возражений, — рассказывал позднее Гбаки. — Они совершенно не желали верить в Эболу. Переговоры шли очень тяжело».

Гбаки и Каннех провели в деревне три часа, убеждая местных жителей похоронить умершую. Опускалась ночь, но эпидемиологи ясно дали понять, что не уедут, пока тело не будет похоронено. В конце концов двое подростков согласились зарыть тело. Тревожась о мальчишках, медики одели их в спецкостюмы, оделись сами. Обрызгав тело дезинфицирующим раствором, они поместили его в мешок для опасных биологических отходов, взяли вместо носилок старую дверь, отнесли труп к лесной поляне, где находилось местное кладбище, и парни принялись рыть могилу, обливаясь потом в своих костюмах. Когда они закончили, было уже девять вечера. В лесу стало совсем темно, а фонарей медики не взяли. Они с трудом видели, что делают. И как только они собрались опустить тело в яму, разверзся ад.

Оказалось, что похороны были ловушкой. Пока двое парней рыли могилу, толпа молодежи из деревни тихонько подкралась и затаилась в кустах возле могилы. По сигналу они принялись швырять камни в эпидемиологов. Над головами Гбаки и Каннеха свистели булыжники размером с бейсбольный мяч. Врачи пригнулись и с криками, не разбирая дороги, кинулись в лес и вверх по склону, пытаясь отыскать машины, а агрессивная молодежь гналась за ними с камнями. Нападавшие отлично знали свой лес, а белые защитные костюмы представляли собой отличные мишени. Майкл и Лансана понятия не имели, куда бегут, и не видели ничего в лесу. Но вскоре им удалось как-то оторваться от преследователей.

Гбаки услышал, как заработал мотор машины, — и тут же звук стал удаляться. Это удирал представитель «Метабиоты». «Они попросту сбежали», — рассказывал позднее Майкл. Тут они услышали крики Сахра Ньокора и побежали на голос. Водитель продолжал кричать, чтобы они смогли найти его, а сам тем временем завел мотор и развернул машину, чтобы сразу же уехать. Они добежали до скорой помощи, но выяснилось, что там устроена вторая засада. Снова из темноты полетели камни, заколотили по дверям. Ньокор нажал на газ, машина рванулась вперед, и тут камень пробил дыру в лобовом стекле, а еще два разбили боковые зеркала. Через несколько секунд они уже мчались через лес, окружающий деревню.

Они едва-едва спаслись от гибели. До Кенемы они ехали без остановок. Майкл Гбаки попал домой лишь в три часа ночи, так и не успев отойти от глубокого потрясения. Он прошел в свою умывальную комнату, простерилизовался, оделся в чистое и прошел в дом. Зейнаб и один из старших сыновей ждали его и очень беспокоились. Зейнаб держала для мужа подогретую еду, но он был так расстроен, что не мог есть; лишь выпил воды и лег, чтобы попытаться поспать хоть несколько часов. Завтра ему с группой предстояло снова ехать в зону распространения Эболы в поисках людей, задетых этой болезнью.

Теперь проблема вырисовалась перед ним во весь рост: местные жители не верили в реальность Эболы. Вирус существовал, распространялся, но обитатели затронутых им мест яростно восставали против медиков, пытавшихся найти его. Ему стало совершенно ясно — после того, как его чуть не убили, — что его страна идет к бедствию. Лично ему оставалось одно: продолжать делать свое дело и стараться уберечь семью.

Роберт Гарри, ученый из Университета Тулейна, в «горячей» лаборатории отбирал кровь из пробирок с образцами для других клинических анализов. «Горячая» лаборатория располагалась в тесной комнатушке, где имелся лишь необходимый минимум оборудования. Августин Гоба и его лаборанты с помощью амплификатора проверяли кровь на наличие вируса, чтобы отделить пациентов, зараженных Эболой, от тех, кто не затронут ею. Надя Вокье, француженка, работавшая в «Метабиоте», делала анализы на своем амплификаторе параллельно с Гобой, то есть каждого пациента тестировали дважды; это гарантировало достоверность исследований и позволяло избежать ошибки в результатах, которая могла бы стоить пациенту жизни. Если бы у кого-нибудь, не болеющего Эболой, результат анализа ошибочно оказался положительным, его поместили бы в карантин, где человек неизбежно заразился бы. А если анализ окажется отрицательным, но в действительности человек будет заражен, его выпишут домой или переведут в общее отделение, где он передаст вирус окружающим. Таким образом, каждый анализ, сделанный Августином Гобой и Надей Вокье, был делом жизни или смерти. И Гоба, и Вокье, и их лаборанты испытывали постоянное сильное эмоциональное напряжение, — а ведь им приходилось иметь дело с зараженной кровью. Малейшая ошибка может стоить жизни. Никому из работавших в «горячей» лаборатории не удавалось толком высыпаться.

Это оборудование требовалось и Роберту Гарри, и он работал по ночам, когда лаборатория была менее загружена. Но чем дальше, тем труднее в моральном плане становилось ему заниматься в «горячей» лаборатории исследовательской работой, в то время как главной задачей лаборатории были анализы крови для спасения людских жизней. Однако уже за несколько дней Гарри смог собрать образцы для исследования от 49 пациентов с подозрением на Эболу — множество микропробирок с сывороткой человеческой крови. Сыворотка крови — это прозрачная золотистая жидкость, содержащая в себе все, что имеется в крови, кроме эритроцитов, которые оттуда специально удаляют[23]. Каждая микропробирка длиной с кончик заточенного карандаша содержит каплю сыворотки крови размером не больше лимонного семечка. И в каждой такой капельке содержится от нескольких сотен миллионов до миллиарда частиц вируса Эбола. Геном нового вируса Эбола, находившегося в этих каплях, был еще не прочитан и не расшифрован. Капли смешали с большим количеством стерилизующих химических веществ, убивающих вирус, и заморозили. Августин Гоба упаковал пробирки со стерилизованной сывороткой крови в коробку с сухим льдом и отправил ее международной курьерской службой в Гарвард.

КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС

4 июня

Четыре дня спустя ящик прибыл в лабораторию Сабети, расположенную в северо-западном корпусе Гарварда, и Стивен Гайр облачился в костюм биологической защиты, внес ящик в крошечную лабораторию с биоизоляцией и там открыл его. Предполагалось, что образцы не опасны, но Гайр не желал испытывать судьбу.

Гайр высок, немногословен и окружен аурой серьезности и аккуратности. Войдя с закрытым ящиком доставленных из Африки образцов крови в биоизолированное помещение, он сообразил, что не взял нож. Расстегнув молнию защитного комбинезона, он вынул из кармана ключи от машины и разодрал ими ленту, которой была заклеена коробка. Лед растаял, но пробирки оставались холодными и их вид не внушал опасений: цвет содержимого говорил о том, что сыворотка была стерилизована.

Первым делом Гайру следовало выделить из сыворотки генетический материал и исследовать все образцы на наличие вируса Эбола. Из 49 человек, у которых была взята кровь, 14 были заражены Эболой. Эти образцы можно было отличить невооруженным глазом: в них вирус повредил кровь и сыворотка выглядела мутной из-за распада эритроцитов. Гайр допоздна сидел в лаборатории, центрифугируя пробирки, чтобы отделить сыворотку от осадка. Он добавлял в образцы спирт и другие вещества. Вирусные частицы в жидкости распадались, их белковая сердцевина разрывалась, нити РНК разматывались и вываливались оттуда и плавали в жидкости, как невидимые волоски. При помощи пипеточного дозатора, предназначенного для перемещения микроскопических объемов жидкостей, Гайр переносил капли из пробирки в пробирку. Нити РНК в жидкости были тонкие и хрупкие, как стекло. По мере перемещения капель прядки РНК дробились на короткие отрезки.

Когда Гайр закончил работу, у него в отдельных пробирках было 14 прозрачных капель водного раствора. 14 капель от 14 людей из Маконского треугольника, больных Эболой. Каждая капля содержала множество обрывков нити РНК — фрагментов генетического кода той Эболы, которая недавно бушевала в крови 14 человек. В пробирках оказалось множество разных вариантов генома, поскольку вирус в ходе самовоспроизводства мутировал.

На следующее утро Гайр на машине отправился в кампус МТИ, взяв с собою коробочку с 14 пробирками, в которых находилась РНК вируса Эбола. Припарковав машину, он направился в Институт Броуда. Там Гайр и его коллега Сара Уинники, а также еще две группы исследователей взялись за подготовку РНК к расшифровке. Работа, на которую ушло несколько дней, проходила в комплексе «чистых комнат» — специальных помещений со стеклянными стенами — в Институте Броуда. Все это время Гайр и Уинники, почти не тратя времени на сон, возились с каплями, подготавливая жидкость для обработки в секвенаторе, который должен был прочитать код всех образцов Эболы, собранных в Маконском треугольнике. Сначала обрабатывали 14 капель по отдельности. Потом объединили содержимое капель, смешав между собою геномы вирусов Эбола, полученных от 14 разных людей.

Пардис Сабети находилась на связи с Хумарром Ханом и сообщала ему о ходе работ. А его крайне интересовало, как проходит расшифровка и как скоро она завершится. Информация о генетическом коде вируса могла бы точно сказать ему, с какой именно разновидностью Эбола он имел дело в Сьерра-Леоне, а также предупредить, каких изменений можно ожидать по мере распространения вируса в человеческом обществе.

Сабети сообщила ему, что расшифровка еще не произведена, но, как только это случится, она опубликует результаты в интернете, чтобы ученые всего мира могли получить представление о том, как со временем изменяется вирус Эбола. Если в геноме вируса обнаружится что-нибудь существенное, она сразу же даст ему знать об этом.

Шлепанцы

ОТДЕЛЕНИЕ ЭБОЛЫ, КЕНЕМА

Начало июня

Пока ученые работали с образцами в «чистых комнатах» Института Броуда, ситуация в отделении Эбола с каждым часом ухудшалась. Все койки были заняты, и, как только кто-то из пациентов умирал, его место занимал следующий. Тетушка находилась у входа в отделение и шепотом, со своим британским акцентом, давала указания сестрам, принимала и отправляла сообщения медикам и время от времени, облачившись в защитный костюм, входила в «красную зону», чтобы помочь медсестрам и разобраться с трудностями.

Тайвек — материал, из которого делают биозащитные костюмы, — не «дышит». Сестры в них страдали от жары и обливались потом. В тропическом климате просто нельзя находиться в полном комплекте СИЗ больше часа без опасения получить тепловой удар, который может оказаться смертельным. Тетушка отправляла медсестер в «красную зону» попарно. Такая пара медсестер именовалась «горячей» сменой. Пока «горячая» смена работала в отделении, одна из сестер, находившихся снаружи, следила за временем. Когда час подходил к концу, контролер сообщала «горячей» смене, что ей пора выходить, и в «красную зону» отправлялась следующая пара. По такой же методике, со строгим контролем времени, работают аквалангисты во время опасных операций.

Медсестры старались cо всей тщательностью выполнять правила техники безопасности, но им было очень страшно. У них не было никакого иммунитета к вирусу Эбола. Сильного кровотечения у пациентов вроде бы не наблюдалось, но были неудержимый понос и бурная рвота. В отделении царил хаос. Наблюдая страдания пациентов и то, как состояние больных, только что казавшихся стабильными, на глазах ухудшается и они умирают в считаные минуты, персонал приходил в ужас. Очень боялись и родственники медсестер. Те, возвращаясь домой после дежурства в отделении Эболы, вступали в контакт со своими детьми, супругами, родителями. Во многих семьях требовали, чтобы медсестры из отделения Эболы бросили работу, и часть из них стала прогуливать. Это страшно удручало Тетушку.

Чуть ниже по склону холма, в полусотне ярдов от отделения Ласса, в библиотеке лаборатории Ласса, Лина Мозес трудилась в своем кризисном штабе. Прямо напротив двери в библиотеку в холле находился вход в «горячую» лабораторию, и она видела ее сотрудников, то надевавших защитные костюмы, то освобождавшихся от них. Сама библиотека была до потолка завалена ящиками с защитным и медицинским снаряжением. Мозес, сидя за столом, звонила по сотовому телефону и отвечала на звонки, печатала электронные письма на ноутбуке и общалась с лаборантами, врачами, сестрами, санитарками и работниками эпиднадзора, которые шли к ней неиссякающим потоком. Ей то и дело приходилось выходить по делам на территорию больницы, и почти всегда она бежала с тем или иным снаряжением вверх, к отделению Эболы, и так же бегом возвращалась оттуда в лабораторию с пробирками крови. Кровь нужно было передать кому-нибудь у входа в «горячую» лабораторию.

Мозес обувалась в пластмассовые шлепанцы. Она испытывала настоятельную потребность передвигаться бегом — ведь постоянно происходило нечто неожиданное и кому-то что-то неотложно требовалось. Было ясно, что ходить в шлепанцах ей не следовало. Нужно было обуваться в тяжелые резиновые биозащитные сапоги, особенно когда она подходила к отделению Эболы. У входа в отделение постоянно толклись больные и их родственники, и некоторые из них были заражены вирусом. Земля перед отделением была загрязнена биологическими жидкостями — рвотой и испражнениями. Мозес отказывалась носить биозащитную обувь, потому что в ней нельзя бегать. В шлепанцах ее ступни оставались практически незащищенными от окружающей среды. Она часто прибегала, хлопая шлепанцами, о чем-то поговорить с Тетушкой. Мозес была уверена, что может определить, где Эбола есть, и где ее нет. Нагруженная горой биозащитных костюмов, она краем глаза посматривала на землю и осторожно переступала через загрязненные места, чтобы не запачкать обнаженные ступни. Тех, кто выглядел нездоровым, она старалась обходить за пару метров.

Надя Вокье, делавшая в «горячей» лаборатории анализы крови на своем амплификаторе, все сильнее тревожилась насчет Лины Мозес. Они были близкими подругами. Надя считала, что Лина, стремясь помочь Тетушке, перестала думать о собственной безопасности. Лина то и дело бегала в отделение Эболы, и Надя все время нервничала из-за ее шлепанцев. Она думала, что стоит Лине поцарапать ногу или попади ей на кожу капля крови или рвоты, ее вполне может настичь инфекция. Но говорить что-то Лине о ее обуви она не стала — понадеялась, что Лина не сделает никаких глупостей.

Хумарр Хан вел общее руководство борьбой с кризисом: посещал общие отделения, выискивая больных с симптомами Эболы, совещался с Тетушкой, с сотрудниками лаборатории, с другими врачами больницы, беседовал с родственниками больных и пытался подбодрить медсестер Тетушки, чтобы они не отказались работать в «красной зоне». Он поддерживал постоянное взаимодействие с районным руководителем здравоохранения, энергичным врачом Мохамедом Ванди. Хан и Ванди то и дело звонили во Фритаун, в министерство здравоохранения, выпрашивая припасы и медикаменты, помощь, деньги.

Медсестрам из отделения Эболы за день работы в обстановке смертельной опасности платили всего $5. Хан и местный медицинский начальник Ванди просили министерство здравоохранения повысить оклады сестрам из отделения Эболы. Правительственные чиновники после уговоров согласились прибавить им по $3,5 в качестве доплаты за опасные условия работы. Но деньги никак не приходили. Обещание пока оставалось лишь словами. Хан начал опасаться, что или деньги уже разворовали, или бюрократы решили не утруждаться поиском дополнительных средств для его медсестер.

Хан и Ванди пытались отыскать помощь и за рубежом, прежде всего врачей с опытом работы с больными Эболой. Выяснилось, что во всем мире очень мало врачей, знающих хоть что-то о работе с пациентами, пораженными вирусом 4-го уровня опасности и страдающими кровотечениями и фонтанной рвотой. Хан связался со своим давним другом Дэном Баухом (тем самым, который уговорил его возглавить Программу Ласса). Баух тогда работал от Всемирной организации здравоохранения в больнице в Конакри, столице Гвинеи, помогал организовывать отделения Эболы и как можно скорее привлекать к работе врачей-волонтеров. Хан попросил Бауха о помощи, и тот пообещал немедленно прислать в Кенему врача от ВОЗ. Баух пообещал также прислать еще врачей-специалистов по Эболе от ВОЗ, как только удастся их привлечь. И еще он добавил, что при первой же возможности сам приедет в Кенему, чтобы помочь своему другу Хану.

8 июня в Кенемскую больницу прибыл от Дэна Бауха первый врач ВОЗ. Перед отделением Эболы остановился лендкрузер, оттуда вылез крепкий мужчина лет 30 с небольшим, с бритой головой и жидкой бородкой и спросил Хумарра Хана. Это был врач из Великобритании Том Флетчер, вирусолог из Ливерпульского института тропической медицины. Флетчер, специалист как раз по клинической помощи при вспышках Эболы, был волонтером ВОЗ, чем-то вроде медицинского авангарда. Он приезжал в охваченную хаосом больницу, где бушевала Эбола, до появления специалистов по Эболе, чтобы стабилизировать положение в больнице и обеспечить безопасную работу тем врачам, которые приедут следом. С собою у Флетчера был лишь один ящик с медицинскими принадлежностями. «Я тревожился из-за Хана. Я понимал, что он выбивается их сил», — рассказывал позднее Флетчер.

Хан вышел к нему, врачи обменялись несколькими словами. Они никогда прежде не встречались. Флетчер с ходу оценил Хана и счел его компетентным и целеустремленным. Потом они направились в отделение Эболы, чтобы оценить обстановку, предварительно одевшись в контейнере-раздевалке в спецкостюмы и проверив облачение друг у друга. Флетчер отметил, что Хан неидеальным образом справляется с защитным снаряжением. После этого они вошли в «красную зону».

В отсеках коридора-палаты лежали 15 больных лихорадкой Эбола. Флетчер увидел, что сестры выглядят отнюдь не лучшим образом. «Они были вымотаны и очень боялись», — вспоминал он впоследствии. Хан рассказал Флетчеру, что часть штата отделения уклоняется от работы. Они боялись подцепить вирус, и родственники настаивали, чтобы они сидели дома и не несли заразу своим близким.

Пациенты были изнурены, их мучили рвота и понос. Сестры поили их жидкостями, которые извергались с рвотой, отчего у больных развивалось сильнейшее обезвоживание. При этом уровень калия в крови опускался ниже допустимого уровня. Недостаток калия в крови может спровоцировать инфаркт миокарда.

Хан бы очень озабочен поддержанием водного баланса у пациентов. Уже не первый год он прописывал своим пациентам кокосовую воду. Кокосовая вода дешева, ее могут позволить себе и бедняки, и она богата солями и минералами. Но у пациентов были трудности с усвоением жидкостей — они извергали их с рвотой.

Альтернативный путь заключался во внутривенном вливании больным Эболой физиологического раствора через капельницы, что могло быстро нормализовать водный баланс организма и содержание калия. И физраствора, и комплектов для капельниц в отделении Эболы имелось вдоволь. Но введение иглы в вену больного Эболой само по себе очень опасно: медик может уколоться. Группы по борьбе с Эболой от Международного Красного креста и «Врачей без границ» обычно не практикуют внутривенные вливания для больных Эболой: слишком велик риск для медика при этой процедуре наткнуться на окровавленную иглу. Хан и его медицинские сестры следовали принятому во всем мире правилу не использовать иглы в «красной зоне».

Том Флетчер владел приемом, позволяющим безопасно ввести иглу в вену. Он продемонстрировал медсестрам, как ввести инъекционную иглу в руку пациента, не подвергая себя опасности. Хитрость состоит в правильном использовании защитного колпачка, что исключает для медика вероятность уколоть себя. С этого дня медицинские сестры из отделения Эболы Кенемской больницы, активно поддерживаемые Ханом, начали делать внутривенные вливания физраствора всем больным Эболой. «Сестры были поистине феноменальными, — говорил Флетчер. — Они стремились оказывать помощь по самым высоким стандартам, ставили всем капельницы и делали абсолютно все возможное для больных Эболой». Такое их поведение вселяло уверенность и в него. «Я был полон надежды и говорил себе: „Все идет замечательно“».

Тем вечером Флетчер и Хан пообедали вместе в городском отеле, выпили пива и обсудили стратегию дальнейшей работы отделения Эболы. После обеда они вернулись в больницу, надели защитные костюмы, прошли в отделение Эболы и работали там до поздней ночи.

Проходили дни. Хан в защитном костюме обходил «красную зону», и они с Флетчером работали вместе. Каждый вечер эти двое врачей ужинали в отеле, пили пиво, составляли план действий и возвращались в больницу к ночи, чтобы продолжить работу. Чем дальше, тем сильнее Флетчер уважал Хана. Они подружились. Тем временем в больницу поступали новые больные с Эболой, в том числе и дети. Тетушка ставила в отделение все новые койки, и через некоторое время их набилось столько, что стало трудно проходить между ними. Пациенты умирали в своих кроватях, и сестры укладывали тела в биоизолирующие мешки и уносили. А ведь существовала еще и проблема питания. Пациентам, способным удержать в себе пищу, особенно детям, было необходимо есть. Хан и Флетчер занимались организацией поставки еды в отделение.

Врачи сохраняли оптимизм по поводу возможности удержать под контролем обстановку в больнице, но контролировать вирус за ее пределами они не могли. Через четыре дня после приезда Флетчера в отделении находилось уже 25 больных Эболой. Более того, Флетчер и Хан знали, что в общих отделениях наверняка имеются еще не распознанные случаи Эболы. Симптомы не всегда были очевидны. Оказалось, что у Эболы множество личин, и на ранних стадиях она бывает похожа на малярию или дизентерию. Во время утренних обходов Хан продолжал находить людей с симптомами Эболы. Он направлял кровь на анализ, у некоторых он оказывался положительным, и этих людей отправляли в отделение Эболы.

Сестры из общих отделений — не имевшие СИЗ и не обученные ими пользоваться — не могли отличить инфицированных Эболой от не затронутых ею. С точки зрения всего больничного штата, вирус в больнице мог быть где угодно, то есть везде.

Было ясно, что отделение Эболы не в состоянии справиться с растущим количеством пациентов. Хан и начальник местного медицинского управления Ванди взялись за установку пластикового шатра, который больнице пожертвовали «Врачи без границ». Едва успели закончить монтаж, как его разрушило одной из бурь, обычных в дождливый сезон. Хан и Ванди тут же принялись сооружать другой шатер, еще больше. Тем временем отделение Эболы переполнилось. Лина Мозес носилась в шлепанцах по безотлагательным делам. В постоянной спешке она позабыла про профилактику и подхватила малярию. То трясясь в ознобе, то изнемогая от жара, Мозес продолжала управлять кризисным центром. Майкл Гбаки и Лансана Каннех все так же разъезжали по Треугольнику на машинах скорой помощи, выявляли и доставляли в Кенему новых пациентов. Том Флетчер и Хумарр Хан стали опасаться, что не смогут обеспечить стабильную работу государственной больницы Кенемы. И тут медсестры из общих отделений начали бросать работу, опасаясь, что вирус проник в их корпуса. Численность больничного персонала стала сокращаться.

Тут-то Хан понял, что вирусу удалось обойти с фланга и его, и весь коллектив Программы Ласса. Вирус заставил разбежаться основной штат больницы, и теперь ему противостояли только Хан и его сотрудники. Вирус продолжал набирать силу; он все сильнее бил по больнице и начал разрушать медицинскую систему Кенемы, как прилив подмывает песчаный замок. Хан и его коллектив продолжали удерживать позиции, но было совершенно неясно, как долго они смогут сопротивляться вирусу. А остальной мир и знать не знал о вспышке Эболы в Западной Африке и тем более о Кенемской больнице — крохотной, не интересной никому больничке посреди алмазных копей Сьерра-Леоне, где происходило что-то очень нехорошее. Хан решил действовать и собрал на совещание весь штат Программы Ласса, потребовав обязательного присутствия каждого.

Речь

КРИЗИСНЫЙ ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ

12 июня, 8 утра

Совещание Хан проводил в кризисном оперативном штабе — в библиотеке, рядом с «горячей» лабораторией. Собрался практически весь штат Программы Ласса — эпидемиологи, медицинские сестры, не занятые в этот час на дежурстве, лаборанты, водители, санитарки. Работавший кондиционер не справлялся с изнуряющей жарой. Набившиеся в тесную комнату люди стояли плечом к плечу и молча ждали недоброго.

Хан негромко заговорил на сьерра-леонском диалекте английского языка:

— Господа, мы вступили в тяжкое противостояние с Эболой. И битва эта ох как нелегка. Происходящее беспрецедентно, и нам приходится принимать чрезвычайные меры, действовать во многом наугад.

Хан видел, что персонал покидал больницу, но общие отделения по-прежнему были заполнены пациентами. В отсутствие медицинского персонала весь уход за больными ложился на плечи их близких. Вирус проник в общие отделения. Люди были очень, очень напуганы.

— Многие медики сбежали из больницы, и, значит, нам нужно настраиваться на большую работу, — продолжал он. — Если вы работаете по восемь часов в день, приготовьтесь к тому, что работать придется намного больше. На нас смотрят министры и все правительство. Персонал отделения Ласса должен был остаться на своих постах и воевать с Эболой, а не дезертировать, как сотрудники общих отделений. Пусть во всей остальной больнице работа остановится, но моя группа обязана держать оборону!

В комнате послышался тихий плач. Его тут же подхватили еще несколько голосов.

Хан продолжал:

— Это наша работа. Битва, от которой мы не имеем права отказаться. Мы работаем для нашего народа.

Плачущих еще прибавилось.

Хан повысил голос:

— Если вы откажетесь, то кто же будет работать? Мы должны сделать все, что в наших силах, пожертвовать собой ради блага страны!

Как только Хан произнес «пожертвовать собой», заплакали почти все находившиеся в комнате. Работники Программы Ласса безошибочно поняли, что он имел в виду. Он предсказывал, что часть присутствующих ожидает смерть. Они находились на государственной службе. И работали на министерство здравоохранения Сьерра-Леоне. Смерть каждого из них окажется самопожертвованием во имя народа. И все же, оглядываясь друг на друга, сотрудники Программы Ласса видели, как их мало. Они все уместились в одной комнате — единственная на всю страну группа людей, обученных иметь дело с вирусом геморрагической лихорадки. Они были на передовой. Глядя друг на друга, они не могли предсказать, кто окажется принесенным в жертву, то есть обречен на смерть. А этого нельзя было избежать, и Хан предупреждал их об этом.

— Не надо плакать, — сказал Хан. — В этой войне нам может помочь только осторожность. Просто будьте внимательны.

Комната опустела, и сотрудники разошлись по рабочим местам.

Один из сотрудников программы Ласса отсутствовал на собрании. Это был водитель Сахр Ньокор из народа кисси. Он остался дома, и его рвало кровью.

Слезинка

КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС

На следующий день, 13 июня

Ученые из Института Броуда, работавшие за стеклянными стенами «чистых комнат», составили комбинацию из всех 14 капелек с РНК вируса Эбола, полученной от 14 разных людей из Маконского треугольника. Результатом стала одна кристально прозрачная капля водного раствора. Она была размером с дождевую каплю и содержала в себе около 6 трлн фрагментов ДНК. В большинстве своем это были части человеческой ДНК, принадлежавшей тем 14 пациентам, но многие из них — около 200 млрд фрагментов — представляли собой зеркальные отражения РНК генома вируса Эбола. И конечно, там присутствовали многие миллиарды фрагментов генетического материала бактерий и других вирусов — всего того, что населяло кровь. Такие капли называются геномными библиотеками (или просто библиотеками).

К каждому фрагменту ДНК в капле был прицеплен уникальный штрих-код — короткая комбинация из восьми букв ДНК-кода, свидетельствующий, что данный фрагмент был получен от одного из 14 пациентов. «Каждый подписанный штрих-кодом фрагмент ДНК можно рассматривать как своего рода книгу, — объяснял Стивен Гайр. — Книга находится в переплете, на которой проставлен ISBN [международный стандартный книжный номер]. Книга короткая, и читатель может легко разобраться в ее содержании. Книга без труда разыскивается по ее ISBN; потому-то капля и называется библиотекой. Книги в геномной библиотеке ДНК скреплены таким образом, чтобы библиотеку можно было поместить в машину — генетический секвенатор, которая читает все книги». Все «книги» из букв ДНК были свалены в громадную беспорядочную кучу, и что скрывалось под их обложками, было неизвестно. Хотя капля — это всего лишь вода и ДНК, она содержит не меньше информации, чем 50 000 Библиотек Конгресса. Это служит прекрасной иллюстрацией способности жизни хранить гигантские количества информации в крайне малом объеме. Капля-библиотека содержит 14 изображений вируса Эбола, 14 кадров из фильма, запечатлевшего вирус, запустивший цепную реакцию распространения в человеческих популяциях. Внутри капли-библиотеки изображения раздроблены на крошечные фрагменты и смешаны с огромным множеством других фрагментов. 14 изображений еще нужно было найти и вытащить из капли.

В пятницу 13 июня Гайр принес единственную пробирку с каплей-библиотекой в регистратуру Геномной платформы Института Броуда. Поместив пробирку вертикально в контейнер, он зарегистрировал заявку на секвенирование в кратчайшие сроки. Требовалось считать из капли содержащуюся в ней генетическую информацию объемом в 50 000 Библиотек Конгресса, положив начало выявлению изменений вируса Эбола в Западной Африке при переходе от человека к человеку.

Лаборант взял коробочку, в которой находилась крошечная пробирочка с прозрачной каплей — геномной библиотекой вируса Эбола из Маконского треугольника, вынес ее из здания, прошел по улице, завернул за угол и оказался в приземистом домике землистого цвета, где когда-то хранили орешки и пиво, которыми торговали в парке Фенвей. Теперь здание принадлежало Институту Броуда; здесь находился самый мощный в мире комплекс секвенаторов ДНК. Посреди бывшего продовольственного склада рядами стояли 60 таких аппаратов, которые, под присмотром сменных команд операторов, круглые сутки все семь дней в неделю считывали последовательность букв ДНК, извлеченной из биологических образцов.

В те дни, когда велась расшифровка генетического материала вируса Эбола, каждый секвенатор был размером с тележку мороженщика и стоил $1 млн. Сейчас, когда я пишу эти строки, в Институте Броуда используют секвенаторы величиной с обычный принтер. Они до сих пор стоят $1 млн каждый и до сих пор размещаются в бывшем складе орешков и пива парка Фенвей. Ученые Института Броуда почему-то так и не переместили свое самое важное оборудование в дорогие хрустальные дворцы, возвышающиеся за углом.

За последнее время эти аппараты прочитали последовательности в геноме человека, связанные с шизофренией, аутизмом, обсессивно-компульсивным расстройством, большим депрессивным расстройством и детскими аллергиями. Секвенаторы Института Броуда используются также в проекте, цель которого — выяснить, какие функции выполняет каждый белок каждой клетки человеческого организма. Приборы считывали ДНК раковых клеток — в ходе долговременной работы, направленной на выяснение, как убить любую раковую клетку у любого пациента. С их помощью были прочитаны геномы полного человеческого микробиома — всех разновидностей бактерий, живущих в человеческом теле и на нем. Микробиом человека находится в кишечнике, в придаточных пазухах носа, в грязи под ногтями, перхоти, налете на языке и зубах, ушной сере, подмышечном поте, смегме крайней плоти, пупочном войлоке и катышках между пальцами ног.

Аппаратура Института Броуда секвенировала геном туберкулезной палочки, малярийного паразита и комара — переносчика малярии. Она прочитала ДНК целаканта, кролика и 4400 скелетов людей, которые жили в различных регионах Европы на протяжении очень интересного периода бронзового века, который наступил вскоре после создания Стоунхенджа.

Но вернемся к капле с вирусом Эбола. В машинном зале, где некогда хранились продукты, лаборант пипеткой отобрал из пробирки примерно десятую часть капли-библиотеки размером с капельку влаги в воздухе в туманный день и поместил жидкость на стеклянную пластинку — проточную кювету. В микроскопической капельке содержалась вся геномная библиотека из крови 14 больных Эболой из Маконского треугольника. В капилляры проточной кюветы ввели определенное количество воды, после чего кювету вставили в гнездо секвенатора.

Следующие 24 часа секвенатор работал автоматически, прогоняя воду через освещаемую лазером проточную кювету. На поверхности проточной кюветы сотни миллионов фрагментов ДНК собирались в сотни миллионов микроскопических цветных пятнышек. В ходе работы пятнышки меняли цвета, а камера фиксировала эти изменения в россыпи пятен и сохраняла данные. Через 24 часа машина закончила считывание предоставленной Гайром библиотеки отмеченных штрих-кодами фрагментов ДНК. Данные были пересланы в компьютерную сеть Института Броуда, где все фрагменты были сложены и геном сформирован — система верно расставила все книги в библиотеке и расположила в верном порядке буквы в них.

Ближе к вечеру, воскресенье, 15 июня

Гайра и Сабети известили о том, что компьютер закончил работу. Были получены 12 полных геномов вируса Эбола, «живших» в телах 12 из 14 человек. (С материалами из двух образцов компьютеры не справились.) Сабети и ее группа приступила к анализу геномов, чтобы увидеть, как Эбола меняется. Они распечатывали последовательности букв в геноме вируса Эбола и вглядывались в них, пытаясь определить закономерность. В тот день они работали дотемна.

Когда на Восточном побережье Соединенных Штатов солнце клонилось к закату, в Западной Африке уже стояла ночь, но Лина Мозес продолжала трудиться в кризисном штабе. Вдруг поблизости заработал дизельный автомобильный мотор — одна из машин скорой помощи, подумала она. Водителям запрещалось выезжать с наступлением темноты, потому что народ был настроен враждебно к медикам, и на дорогах было опасно. Но эта скорая выехала среди ночи. Случилось что-то нехорошее, но Мозес понятия не имела, что именно.

Бригада отправилась забрать одного из своих — Сахра Ньокора, который дважды спасал жизнь Майкла Гбаки и других членов группы разведчиков. Это Ньокор услышал, как в толпе говорили о нападении на врачей и вовремя предупредил Майкла, это Ньокор дождался их и вывез, когда в Колусу устроили засаду. А теперь у Ньокора началось кровотечение. Кто-то из домашних позвонил в скорую.

Друзья-водители привезли его в лучшее отделение больницы, которое медики называли между собою «Пристройкой». Это отделение, где пациентам за плату предоставляли наилучшие возможные лечение и уход, находилось рядом с отделением Эболы. Поздно ночью Ньокора положили в «Пристройку». Как только он оказался в кровати, ему сделалось лучше, его перестало рвать.

«Рой»

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

16 июня

На следующий день доктор Том Флетчер, сотрудник ВОЗ, специалист по организационной подготовке, понял, что его миссия, похоже, обречена на неудачу. Он не верил, что ему удастся стабилизировать положение в Кенемской больнице и подготовить ее к прибытию врачей для борьбы непосредственно с Эболой. В городе Дару, на внешней стороне Маконского треугольника, в часе езды от Кенемы, Флетчер обнаружил 28 новых случаев Эболы. 20 человек находились в местной больнице, уже охваченной Эболой, а остальные восемь были найдены больными или умершими в своих жилищах. Предвкушая, как поможет Хану взять ситуацию под контроль, Флетчер был исполнен оптимизма, но теперь он видел, что вирус от человека к человеку волнами распространяется из Маконского треугольника. Люди ездят на мотоциклах, автобусах и такси, приезжают в Кенемскую больницу, гостят у родственников, обращаются за помощью, куда придется, стремятся попасть во Фритаун. Дорога из Дару во Фритаун проходила через Кенему. Флетчер не сомневался, что волна Эболы выплеснется из Дару и захлестнет Кенему примерно через неделю. Наступающая волна Эболы скорее всего должна была захлестнуть Хумарра Хана и его сотрудников. Вирус уже вышел из-под человеческого контроля, сделался неуправляемым и превратился в природную силу.

Флетчеру нужно было уезжать по другим столь же важным и неотложным делам — его прислали к Хумарру Хану ненадолго, и ему нельзя было задерживаться. Он обратился в ВОЗ с просьбой немедленно прислать в Кенему нескольких врачей — специалистов по Эболе, чтобы поддержать Хана. Но незанятых врачей не оказалось. Все медики, имевшие какое-то представление об Эболе, уже сражались с нею где-то в других местах Западной Африки. Дэн Баух, друг Хана, пообещал Флетчеру, что не позже чем через две недели ВОЗ пришлет в Кенему двух врачей, ветеранов борьбы с Эболой. Одним из этих двоих собирался стать он сам. Но все равно Хану предстояло две недели биться в одиночестве. Флетчер боялся, что за это время хаос захлестнет Хана и его людей. Волна Эболы стремительно нарастала.

Флетчер не знал, как ему поступить и склонялся к мысли о том, чтобы задержаться в Кенеме еще на пару недель, пока к Хану не прибудет подкрепление. Флетчер позвонил своему начальству в Ливерпульский институт тропической медицины. «Мне очень не хотелось бы уезжать отсюда сейчас».

Он очень тревожился за Хумарра Хана. К тому же после его отъезда в больнице не останется медиков-иностранцев, кроме Лины Мозес и Нади Вокье. Он чувствовал, что им угрожает серьезная опасность.

Тем не менее 17 июня Том Флетчер бросил свой рюкзак в лендкрузер и попрощался с Мозес и Вокье. «Готовьтесь к худшему», — сказал он женщинам дрожащим голосом. Он обнял их, и им показалось, что его глаза увлажнились.

«Я был готов расплакаться, — вспоминал потом Флетчер. — Мне было очень тяжело уезжать. Но мы не могли отправить на помощь Хану необученную молодежь, а, кроме нее, в распоряжении ВОЗ никого не было. Требовались врачи, имевшие опыт работы с Эболой». Флетчер не знал, доведется ли ему увидеть живыми этих женщин и Хумарра Хана.

Женщины проводили взглядами машину Флетчера, ползущую по грунтовой дороге к воротам больницы, находившимся выше по склону. «Мы с Линой почувствовали себя брошенными, — рассказывала потом Надя Вокье, — и не знали, когда кто-нибудь еще придет нам на помощь».

После отъезда Флетчера Хумарр Хан позвонил Пардис Сабети в Кембридж:

— Мне стало совсем одиноко, — пожаловался он. — Нам не хватает ресурсов. Мы не получаем необходимой помощи. Все благотворительные организации устремились в Гвинею. А мы в Кенеме не обойдемся без иностранной помощи и врачей.

Сабети услышала в голосе Хана отчаяние, и сама прониклась этим состоянием. Оперативный штаб разрастался с каждым днем, но Сабети чувствовала себя бессильной и неспособной хоть чем-нибудь помочь Хану. Она глубоко сочувствовала и медицинским сестрам из Кенемской больницы. Ей случалось бывать там, и персонал произвел на нее сильное впечатление. У нее сложились прочные связи с Кенемой. Но даже все секвенаторы в мире не могли помочь Хумарру Хану и его персоналу. Она боялась за Хана, но все же попыталась приободрить его и дать ему понять, что оперативный штаб делает все возможное, чтобы подыскать врачей для Кенемы:

— Хумарр, мы стараемся добыть для вас помощников. Звоним во все инстанции.

Но телефонные обращения Сабети не давали результатов. Получить обещание помощи от правительственной или благотворительной организации было легко, а вот добиться от них реальных действий — чрезвычайно трудно.

Роберт Гарри, коллега Сабети, тот самый, что по ее поручению собирал в кенемской «горячей» лаборатории образцы крови, вылетел в Вашингтон, чтобы добиться от правительства США помощи для Кенемской больницы и Сьерра-Леоне в целом. Он только что покинул Кенему. Он знал, что происходило в отделении Эболы, он посетил Дару и своими глазами видел некоторых из 28 больных Эболой, которых обнаружили там. Как и Том Флетчер, Роберт Гарри видел в реальном времени взрывное нарастание численности заболевших, знал, что волна Эболы направляется к Кенеме, и пытался объяснить это чиновникам в американском правительстве. «Я обивал пороги в Вашингтоне, — вспоминал потом Гарри. — Я был в Министерстве здравоохранения и социальных служб и в Агентстве по международному развитию, в Государственном департаменте и НИЗ». Как раз в это время проходил чемпионат мира по футболу. «Я проводил семинар о ситуации с Эболой. Возможно, я плохой докладчик, но не заметить, как слушатели искали в телефонах информацию о результатах матчей, я не мог. Боже, как можно было относиться к этому столь несерьезно?» В итоге Гарри так и не смог найти в правительстве США никого, кто взялся бы за оказание неотложной помощи Кенеме или смог бы осознать, что кризис в маленькой больнице в Африке может отозваться на каждом жителе Северной Америки. «Глаза у них открылись лишь после того, как Эболу обнаружили в далласской больнице», — сказал Гарри.

Среди экспертов в области здравоохранения преобладало мнение, что Эбола «сожжет сама себя, оказавшись в человеческой популяции». Вирус слишком агрессивен, слишком летален, он слишком быстро убивает людей и поэтому просто не сможет обосноваться в человеческой популяции как ее постоянная болезнь. Да, таково было господствующее мнение. Из которого следовало, что вирус Эболы не считали серьезной опасностью.

Другой причиной, не позволявшей Пардис Сабети и Роберту Гарри предоставить помощь Хумарру Хану, была крайняя малочисленность медиков, имевших подготовку и опыт для работы в условиях вспышки вирусной геморрагической лихорадки 4-го уровня биологической опасности. В борьбе с прошлыми вспышками Эболы основной удар принимали на себя «Врачи без границ». «Врачи» знали, как построить биоизолированное отделение и грамотно вести в нем работу. У них имелись биозащитные палатки, насосы с распрыскивателями, лабораторное оборудование, генераторы, провиант, доктора, надежные линии снабжения и, самое главное, большой практический опыт в этой области. Но «Врачи» уже работали на пределе своих возможностей. Медицинский мир в целом не знал и даже не имел обоснованных предположений о том, как остановить вспышку Эболы или хотя бы как безопасно вести клиническую терапию пациентов, инфицированных агрессивным вирусом 4-го уровня биологической опасности.

— Меня очень тревожит ваш стресс, — говорила Сабети Хану. — Хумарр, самое главное — это собственная безопасность. Пожалуйста, не забывайте о себе.

— Такое ощущение, что остается лишь делать все, что в моих силах, — ответил Хан.

Он расспрашивал о результатах секвенирования генома Эболы. Подвергся ли вирус мутациям? Стал ли он более летальным, чем Эбола-Заир? Хан, Лина Мозес, Мбалу Фонни и медсестры — все они изумлялись особенностям Эболы, наблюдавшимся у больных в отделении Ласса. У них, похоже, было меньше внешних кровотечений, но очень сильные рвота и понос. Лина Мозес предполагала, что новая разновидность болезни еще заразнее, чем Эбола-Заир, потому что пациенты выделяют очень много инфицированных жидкостей, которыми защитные костюмы бывают сплошь обрызганы и облеплены. У пациентов могли кровоточить десны, моча могла быть окрашена кровью, но сестры не встречали носовых кровотечений. Конечно, бывали и извержения мелены вследствие кровотечений в кишечном тракте. Имелось ли в этой западноафриканской Эболе что-то новое? Была ли это в самом деле классическая Эбола-Заир?

И наконец, имели ли место мутации? Опять же, среди экспертов утвердилось мнение, что вирус Эбола не видоизменяется при прохождении через человеческую популяцию. Не похоже, уверяли они, что Эбола претерпевает существенные мутации во время вспышек. Пардис Сабети, изучая геномы вируса Эбола 12 человек из Треугольника, определенно видела, что вирус мутировал. В некоторых местах 12 геномов, с которыми она работала, буквы кода были изменены. Но никто не мог сказать, были эти изменения всего лишь шумом, всего лишь бессмысленными случайными перестановками, появляющимися при движении вируса Эбола в человеческой популяции, или же вирус эволюционировал и начинал лучше «понимать» человека.

Но, что бы ни делал вирус, он определенно представлял собой «рой». На 18 июня растущий рой частиц вируса Эбола в Западной Африке был еще довольно мал. Вирус к тому времени инфицировал самое большее четыре сотни человек. Каждый инфицированный организм содержал от сотни триллионов до нескольких квадриллионов частиц вируса Эбола. В целом же «рой» насчитывал примерно от сорока квадриллионов до квинтиллиона вирионов.

Если записать квинтиллион цифрами, он будет выглядеть так: 1 000 000 000 000 000 000. Для вируса это немного. Действительно, совсем немного. На этом этапе, в середине июня, «рой» являл собой лишь зачаток того гигантского сообщества, в которое ему предстояло вскоре превратиться.

В геноме вируса Эбола содержится 18 959 букв, расположенных в определенном порядке. При репликации каждой вирусной частицы существует определенная вероятность ошибки при подстановке той или иной буквы, в результате чего геном изменится. Многие изменения порядка букв не меняют свойств данного вируса. Но случаются нарушения, способные быстро и сильно изменить свойства вируса. Растущий «рой» Эболы можно представить в виде огромного невидимого биологического автомата патинко[24], который сразу выбрасывает квинтиллион шариков. Похожее на облако расширяющееся сообщество проникает в человечество по множеству цепочек инфекции, в каждом случае производя массу случайных проб на предмет того, как проще проникать в человеческий организм, перемещаться между организмами и обеспечить себе бессмертие в популяции. Сабети с коллегами в немалой степени опасались, что в массе вирионов Эбола может случиться мутация, которая резко изменит вирус и позволит ему лучше приспособиться к человеческому организму. Они пытались составить представление об этом явлении. А оно пришло от мальчика, потрогавшего зверюшку, жившую рядом с его домом, и заполучившего в свою кровеносную систему несколько вирусных частиц.

Хану пришлось иметь дело с вирусным роем. Он рассказал Сабети, что вирус упорно бьет по больнице и что он и его коллеги каким-то образом не заметили его первого появления в Сьерра-Леоне. «Как мы могли его пропустить? Как мы могли его пропустить?» — вновь и вновь повторял Хан. Он спросил Сабети, знает ли она, меняется ли вирус. Она ответила, что они с коллегами все еще анализируют данные и пока не знают, насколько существенно изменился генетический код Эболы и изменялся ли вообще. Как только что-то прояснится, тут же позвоню, пообещала она и еще раз попросила Хана быть осторожнее.

КЕНЕМА

Через десять часов

18 июня, перед рассветом, доктор Азиз Джеллох, все еще продолжавший работать в общих отделениях, делал обычный обход в «Пристройке». Там он обнаружил водителя скорой помощи Сахра Ньокора, которого госпитализировали с подозрением на прободную язву желудка. Позднее доктор Азиз вспоминал, что Ньокор «сильно мучился». Сознание у больного было спутано, и он корчился от боли в животе.

«Не может ли это быть Эбола?» — подумал доктор Азиз. Но симптомы не сходились. Температура у водителя была лишь немного повышена, и рвоты с момента поступления не случалось. И поноса тоже не было. Более того, у него был запор, и позывов к дефекации он не ощущал уже два дня. Доктор Азиз осмотрел полость рта мистера Ньокора на предмет характерных признаков Эболы. Он искал там воспаление или кровотечение из десен. При осмотре рот мистера Ньокора выглядел совершенно нормальным. Но в действительности у него наступила ложная ремиссия лихорадки Эбола, и он был близок к смерти.

Несмотря на отсутствие выраженных симптомов Эболы, интуиция говорила доктору Азизу, что у водителя скорой именно эта болезнь.

Пока доктор осматривал больного, рядом стояла медсестра. В этой книге она выступит под именем Люси Мей. (Ее настоящее имя останется нераскрытым ради конфиденциальности личных данных.) Доктор Азиз дал Люси Мей указания насчет мистера Ньокора и покинул отделение около шести часов утра.

Люси Мей, истовая католичка, 30-летняя хрупкая замужняя женщина с волосами, собранными в скромный пучок, осталась опекать мистера Ньокора. У Люси Мей был изумительный певческий голос, и она пела в хоре собора Святого Павла в Кенеме. В отличие от многих других сестер, она продолжала работать в отделении даже после того, как ее коллеги из страха перед вирусом отказались выходить на работу. Не может быть сомнений в том, что на посту ее удерживала глубокая и искренняя вера.

Примерно через час после того, как доктор Азиз покинул отделение, около семи утра, Ньокор поднялся с постели и прошел в туалет, находившийся в конце помещения. И там у него случился приступ поноса — запор внезапно кончился. Потом он лишился сил, упал и ударился обо что-то головой. Сестра Люси вошла в туалет, чтобы помочь ему, и увидела, что из рассеченной головы течет кровь. Она вытерла кровь и помогла больному добраться до кровати. Часом позже Ньокор впал в шок и неожиданно умер.

Мы не знаем наверняка, но, по всей вероятности, Люси Мей оставалась с Ньокором до самого конца. Они были штатными работниками больницы и, вероятно, были знакомы, по крайней мере знали друг друга в лицо. Нетрудно представить себе, как, осознав, что ее коллега умирает, она стала молиться за него, прося у Бога милосердия к нему в предстоящей вечности, и, возможно, держала его за руку, пока он умирал. Через несколько минут после смерти водителя дежурство медсестры закончилось. В восемь утра ночные медсестры сдавали пост дневной смене. Люси Мей покинула «Пристройку» и отправилась домой, чтобы отдохнуть. Отдых был ей особенно необходим, потому что она была беременна и до родов оставалось уже недолго.

Анализы крови

18 июня, 8 утра

Смену у Люси Мей приняла Айе Принсес Гбори, высокая статная женщина, на лице которой часто можно было увидеть скептическую мину. Она тоже была христианкой. На шее она носила золотую цепочку с золотым крестиком. Водитель скорой только что умер, и ей надлежало проделать с телом последние медицинские манипуляции. Сестра Принсес, как и сестра Люси, не покинула свой пост и после того, как Эболу обнаружили в общих отделениях. Если бы Эболу обнаружили в общем отделении хоть какой-нибудь из больниц США, это послужило бы поводом для объявления тревоги по всей стране. В Кенемской больнице случилось как раз такое бедствие общенационального масштаба, и сестрам это было известно. Именно поэтому Принсес Гбори вызвалась работать в то утро, хотя очень боялась вируса.

Она закрыла глаза умершему водителю. Она могла быть лично знакома с ним или, по крайней мере, знала в лицо. Если на рассеченной голове еще оставалась кровь, она, вероятно, стерла ее. Как христианка, она, несомненно, помолилась за него. Она сложила его руки и ноги и расправила одежду и, возможно, обмыла лицо. Закончив эти незначительные, но необходимые дела, она накрыла тело простыней.

Примерно через час пришел лаборант и взял у покойника кровь для того самого анализа на Эболу, о котором недавно распорядился доктор Азиз.

Кровь Сахра Ньокора изучали дважды, один раз — Августин Гоба с сотрудниками на гарвардском амплификаторе, и второй — Надя Вокье со своей группой на своем амплификаторе. К концу дня оба анализа дали одинаковые результаты, подтверждавшие, что водитель скорой умер от Эболы. Августин Гоба простерилизовал и заморозил в пластиковом флаконе с половину чайной ложки сыворотки крови Ньокора. Через два дня эта проба, наряду с большим количеством других образцов, уже была в воздухе, направляясь через Атлантический океан в Соединенные Штаты, чтобы пройти секвенирование в Институте Броуда.

Чем хуже становились дела в отделении Эболы и во всей больнице, тем реже Лина Мозес писала мужу и дочерям и в конце концов почти совсем перестала слать электронные письма. Она вообще недолюбливала этот вид связи, а телефонная связь между Кенемой и Новым Орлеаном была настолько плоха, что редко удавалось разобрать слова друг друга. Мозес искренне хотела избавить родных от слишком живой информации о том ужасе, который разворачивался вокруг нее. Первое ее предположение о том, что масштаб вспышки Эболы окажется невелик и с нею легко будет справиться, не оправдалось. И ей не хотелось, чтобы близкие тревожились о ней. Она не сомневалась, что свою-то безопасность она обеспечит. Между тем школы в Новом Орлеане готовились закрыться на летние каникулы. Арон намеревался поехать с девочками по восточному побережью на север, чтобы посмотреть Вашингтон и другие достопримечательности.

20 июня эпидемиолог из Британии, приехавший для того, чтобы помочь отследить пути распространения инфекции среди населения, заметил, что Лина Мозес бегает через толпу, каждый день собирающуюся перед отделением Эболы, в пляжных шлепанцах. В этой толпе присутствовали и больные Эболой; их рвало. Он возмутился таким легкомыслием: «Вы в своем уме — так ходить?! Нужно носить резиновые боты!» Поскольку в резиновых ботах не побегаешь, Мозес пошла на компромисс — обула старые туристические ботинки. На земляной площадке перед отделением Эболы стояли лужи, и когда она шлепала по ним, ботинки, вероятно, напитывались водой, содержавшей частицы вируса Эбола.

Мозес жила в одной из комнат гостевого дома Университета Тулейна, неухоженного строения с верандой и погибшим садом на Хангха-роуд, оживленной дороге, выходившей из города на севере и тянувшейся у подножья холмов Камбуи. После Войны кровавых алмазов дом пришел в изрядное запустение, но оставался удобным и чистым. Он был окружен высокой стеной и имел постоянную охрану. Домоправительница Женеба Каннех готовила еду и следила за порядком. В комнате Мозес имелись кровать с москитным пологом, стол-бюро, электрическая лампочка под потолком и направленный на кровать электрический вентилятор на полу.

Мозес почти совсем забросила переписку с мужем и дочерьми. «Здесь такая штука под названием Эбола», — написала она им в электронном письме, но не стала объяснять, что это такое. Она не могла объяснить им, что происходило в Кенеме и как она к этому относится. Она носила на шее медальон с портретами своих дочек. Поздно ночью, лежа в кровати после очередного не поддающегося описанию дня, занятого беготней со всякой всячиной в отделение Эболы и с пробирками с инфицированной кровью оттуда в «горячую» лабораторию, Лина Мозес, вероятно, открывала медальон и рассматривала лица девочек. Что они будут вспоминать о своей матери? То, что ее никогда не было дома? Или будут воспринимать ее как пример в жизни, как героиню? Она твердо знала одно: покинуть сейчас Кенему она не может ни при каких обстоятельствах.

ГОСТЕВОЙ ДОМ УНИВЕРСИТЕТА ТУЛЕЙНА, КЕНЕМА

22 июня, 7 утра

На следующий день после того, как эпидемиолог заставил Лину Мозес сменить шлепанцы на что-нибудь более надежное, Женеба Каннех возилась на кухне гостевого дома Университета Тулейна. Она налила в термосы кипятку для растворимого кофе и поставила на обеденный стол в гостиной бананы, манго и кашу для завтрака. Тут дверь комнаты Мозес шумно распахнулась, обитательница пробежала в туалет, и ее начало сильно рвать. Каннех подошла к двери и спросила Мозес, все ли с ней в порядке. «Ах, ничего», — ответила та сквозь дверь.

Через некоторое время Мозес вернулась в спальню, но почти сразу же снова побежала в туалет, и ее опять стало рвать. Когда она вновь вернулась в комнату, домоправительница постучала в дверь и снова спросила Мозес, как она себя чувствует. Мозес сказала, что ей немного нездоровится.

Примерно часом позже в лабораторию Ласса пришла Надя Вокье. Заглянув в библиотеку — кризисный оперативный штаб, она увидела, что Мозес нет на месте. Это вызвало у нее легкое беспокойство. Лина Мозес недавно перенесла приступ малярии, но, даже когда ее кидало в жар и трясло от озноба, она не бросала свою работу. Почему же она сейчас не пришла? Надя стала расспрашивать окружающих, не видел ли кто-нибудь Лину.

Никто ее сегодня не видел.

Надя отправила Лине эсэмэску: «Где ты?» — и получила ответ: «Неважно себя чувствую». Лина добавила также, что сегодня останется дома.

Это если и встревожило Надю, то не сильно. У Лины повторился приступ малярии, подумала она. Она перешла через коридор к двери «горячей» лаборатории, облачилась в СИЗ, вошла на свое рабочее место и начала готовить образцы крови для анализа на Эболу. Так прошло несколько часов. Потом она вышла, сняла спецкостюм, отнесла образцы в свою лабораторию-контейнер и поместила их в амплификатор.

За работой Надя то и дело поглядывала на телефон. Она все время ожидала, когда же Лина пришлет сообщение об изменениях в своем состоянии, но эсэмэсок не поступало. Прошло время ланча. Перевалило за полдень, а Лина так ничего и не сообщала. Надя заметила, что местные сотрудники обратили внимание на отсутствие Лины. Судя по всему, они гадали, не заболела ли она, и беспокоились о ней.

Время шло. В 14:59 Надя получила сообщение от Лины: «Я почти уверена, что у меня лихорадка».

Надя убеждала себя, что не может быть ничего серьезного. Что это никак не связано со шлепанцами Лины и ее привычкой забегать в вестибюль отделения Эболы без защитного снаряжения. У Лины, скорее всего, обычное расстройство желудка. Но… на всякий случай… просто на всякий случай… стоит, пожалуй, сделать анализ ее крови. Потихоньку. Если станет известно, что Лина…

Лина казалась совершенно неуязвимой. Она уверяла, что точно знает, где вирус есть и где его нет. Может быть, она не всегда угадывала правильно… В общем, необходимо получить образец крови Лины. Сама Надя не умела брать кровь из вены. Нужно было срочно найти медсестру или лаборанта, которые могли бы тайно взять кровь на анализ и потом не болтать об этом.

Надя вышла из «горячей» лаборатории и отыскала лаборанта Хассана Катту, друга Лины Мозес. Он согласился взять кровь и держать все дело в тайне. Надя и лаборант очень осторожно собрались, положили в машину комплект СИЗ, доехали до огороженного квартала, где размещался гостевой дом Университета Тулейна и остановились возле дома, почти вплотную к черному ходу. Двор был виден из некоторых ближних домов. Если кто-нибудь из соседей увидит, что в дом заходит человек в защитном костюме, может начаться паника.

Надя и Катта открыли двери машины, чтобы ограничить поле зрения для возможных наблюдателей. Укрываясь за дверями, Катта надел тайвековый комбинезон и застегнул его на молнию. Затем обулся в резиновые боты, надел респиратор, лицевой щиток и перчатки. Достал иглу для венепункции и пробирку-вакутейнер с красной крышкой.

Надя заметила, что иголка в руке Катты дрожала. Он был крайне взволнован.

Они взяли с собой только один защитный костюм, и Надя осталась стоять около черного входа в дом. Она видела оттуда гостиную, просторную комнату, где не было ничего, кроме обеденного стола и нескольких стульев. Дверь комнаты Лины, находившаяся слева, была закрыта. Катта вошел в дом, постучал в нужную дверь и вошел.

В комнате, залитой солнечным светом, было очень жарко. Шторы были раздвинуты, и электрический вентилятор, стоявший на полу, гнал воздух в сторону кровати. Лина лежала в постели. Она пребывала в сознании, но явно была тяжело больна. Раскрасневшееся лицо было усыпано каплями пота, и на рубашке выступили влажные пятна. Катта забыл взять с собою термометр. Приложив одетую в перчатку руку к ее лбу, он оценил температуру как опасно повышенную — 39,5–40 °C. Потом приготовил жгут.

ГОСТЕВОЙ ДОМ УНИВЕРСИТЕТА ТУЛЕЙНА, КЕНЕМА

22 июня, около 16 часов

Руки Катты дрожали, и Лине Мозес это не понравилось. «Дайте-ка я затяну жгут» — предложила она и, сев в постели, обернула руку резиновой лентой, затянула ее, а потом стала смотреть, как Катта ощупывал ее руку пальцем в резиновой перчатке в поисках вены. Снял колпачок с иглы, и тут его руки снова затряслись. Он воткнул иглу ей в руку, но его пальцы дрожали, и он не попал в вену. Он с извинениями вынул иглу. Покрытая кровью игла приплясывала в его пальцах. Он ввел иглу еще раз и опять промахнулся мимо вены. Но из задетого сосуда кровь потекла под кожу, вздувшись пузырем с гусиное яйцо размером. Катта было очень стыдно, он просил прощения.

В конце концов кровь все же потекла в пробирку и быстро наполнила ее. Он вынул иглу из руки Лины, закрыл ее колпачком, положил пробирку в пакетик с застежкой и закрыл его. Потом вышел из дома и вручил пакетик Наде, обрызгав его хлоркой, чтобы продезинфицировать снаружи.

Вокье сжала ладонью ампулу, находящуюся в пакете. Ампула была теплой, почти горячей. Значит, у Лины жар. Всемирная организация здравоохранения не прислала врачей. Они с Линой были заперты в Кенеме, и на быструю помощь им рассчитывать не приходилось. «Но пугаться незачем, — сказала она себе. — Сохраняй спокойствие. Сделай тест».

Фонни

ОТДЕЛЕНИЕ ЛАССА

В то же самое время, 22 июня

Мрачная даже на фоне своей постоянной неулыбчивости Тетушка Мбалу Фонни стояла в вестибюле отделения Эболы у столика, рядом с которым обычно проходили ее беседы с Хумарром Ханом. Она была одета в белый сестринский костюм, волосы ее прикрывала маленькая белая шапочка. Чуть слышным голосом с британским акцентом она раздавала указания сестрам и разговаривала с посетителями, толпившимися у входа, пытаясь успокоить паникующих родственников, которые жадно ждали новостей о больных. Из отделения тянуло сильным запахом. Медсестры, которыми командовала Фонни, выбивались из сил. Некоторые попрятались по домам, но большинство из них продолжали ходить на работу. Мелькали сотрудники больницы, приносившие Тетушке записки из разных отделений и лабораторий и уносивших записки от нее. А перед входом неизменно торчали близкие пациентов вперемешку с больными. Перед отделением имелось нечто вроде загона, обнесенного сетчатой изгородью. Те, у кого наблюдались явные проявления, сходные с симптомами Эболы, должны были ждать в этом загоне, чтобы ограничить прямые контакты со всеми остальными. Порою Фонни покидала свой пост и шла по каким-то делам по территории больницы — то за какими-нибудь вещами или медикаментами, то чтобы отыскать Хана. Вместе с Ханом они совершали обходы общих отделений, осматривали лежавших там пациентов, выискивая признаки заражения Эболой. Тетушка и Хан знали, что в общих отделениях имеются недиагностированные случаи Эболы и пытались выявить этих больных и перевести в изолятор. В общих отделениях было по-прежнему много пациентов, и штатные врачи по-прежнему лечили их от самых различных болезней. Одному из этих врачей, Сахру Роджерсу, не суждено было пережить происходившие события. Тетушка работала по 15 часов кряду, начиная до рассвета и заканчивая глубокой ночью.

Во время работы она почти не проявляла эмоций, за исключением разве что почти отчаянной сосредоточенности на каждой текущей задаче. Она не плакала, не смеялась, не улыбалась. Она ожидала от своих сестер большего, чем они способны были сделать, и требовала от себя больше, чем было ей по силам. «Все в руках Божьих, — повторяла она. — Пути Господни неисповедимы».

Незадолго до описываемых событий Фонни потеряла мужа, Ричарда, и горевала по нему. Ричард Фонни, рослый представительный мужчина с великолепным чувством юмора, был единственным на свете человеком, способным рассмешить Тетушку; по крайней мере, так считали окружающие. Для своей растущей семьи он построил у подножья холмов Камбуи дом, внушительное сооружение из цементных блоков, обнесенное стеной. Ричард умер внезапно, не успев довести строительство до конца. Тетушка, по местному обычаю, похоронила Ричарда возле фундамента дома. После этого она оказалась главой семейного клана. В этом доме жил брат Тетушки, эпидемиолог Мохамед Йиллах с семьей, и Кади, мать Мбалу и Мохамеда.

Йиллах, высокий, худой, тихий человек, был предан своей старшей сестре. Он возил Тетушку на работу и с работы на своем мотоцикле, выезжая до рассвета и возвращаясь поздней ночью. Когда они проезжали по Хангха-роуд, их нельзя было не узнать — высоченный мужчина, которого обнимает за талию сидящая сзади женщина в белом. И когда Тетушка работала в отделении Эболы, Йиллах всегда пребывал поблизости от нее. Он приносил ей еду, бегал с поручениями и разносил записки по больнице, а также пытался следить, чтобы она не переутомлялась.

В отделение Эболы имелось отдельное помещение, где сестры могли отдыхать в перерывах между сменами. Там стоял стол, обычно занятый женскими сумками — сестры, выходя к больным, оставляли их там. Когда Тетушке требовался отдых, сестры убирали свои вещи со стола, она ложилась на освободившееся место и лежала, вытянувшись, некоторое время. Брат частенько сиживал в комнате, глядя, как она отдыхала на столе. При этом она никогда не засыпала. Минут через 15 она слезала со стола и возвращалась к своим делам в отделение Эболы.

Теперь там, в помещении, рассчитанном на 12 человек, находилось уже 35 больных. Девять отсеков были тесно забиты кроватями и раскладушками, на каждой из которых лежало по два человека; на некоторых помещалось даже по три. Дети лежали вместе со взрослыми. Умирающие — рядом с живыми. При Эболе у людей нарушаются мыслительные функции, и в таком состоянии они выбирались из постелей, начинали бродить по коридору, падали на пол и не могли подняться. Медсестры отделения Эболы ставили капельницы всем, у кого проявлялись признаки обезвоживания. Их биозащитные костюмы были покрыты брызгами и пятнами биологических жидкостей. Полы были липкими от грязи. Люди умирали по ночам, и их трупы лежали до утра. Лежали на кроватях и на полу. Когда хватало времени, сестры укладывали трупы в биозащитные мешки и оставляли в маленьком домике рядом с отделением — морге. Бригады скорой помощи, одетые в СИЗ, вывозили тела умерших на кенемское кладбище — заросшее кустами поле за городом, где на участках для бедных было полно безымянных могил. Умерших от Эболы разрешалось хоронить только там.

ГОСТЕВОЙ ДОМ УНИВЕРСИТЕТА ТУЛЕЙНА

22 июня, 16:30

Стоя в двери черного хода дома Лины Мозес и держа в руке пакет, в котором лежала пробирка с кровью Лины, Надя Вокье через коридор обсуждала ситуацию с подругой, лежавшей в постели. Они сошлись на том, что Лина не будет выходить из комнаты, кроме как в туалет. Надя пообещала Лине позвонить по мобильному телефону, как только будет получен достоверный результат.

После этого Надя и лаборант вернулись в больницу, и Надя поспешила в лабораторный корпус. В тамбуре «горячей» лаборатории она облачилась в полный комплект СИЗ и вошла через стеклянную дверь в лабораторное помещение.

На подоконнике, который тянулся во всю длину окон, образующих одну из стен, лежал журнал, где она регистрировала все образцы крови, которые приносили в лабораторию. Вокье не хотела писать в журнале «Лина Мозес»: имя, вероятно, попадется на глаза лаборантам, и они перепугаются. Поэтому она написала «Люсия Муза». Имя «Мозес» на крио произносили как «Муза». Затем она сняла с пробирки красную резиновую пробку, опустила туда пипетку, набрала капельку крови подруги, перенесла ее в совсем крохотную пробирку и отцентрифугировала. В результате эритроциты опускаются на дно пробирки, а сыворотка крови располагается над ними. После этого она занялась очищением сыворотки, извлекая из нерасщепленной РНК молекулу, в которой закодирована генетическая информация вируса Эбола. Тем временем стемнело.

«ГОРЯЧАЯ» ЛАБОРАТОРИЯ

19:30

Через час после заката Надя Вокье в защитном костюме подошла к двери «горячей» лаборатории изнутри. Она встала обеими ногами в пластмассовую бадью с раствором хлорки, чтобы продезинфицировать резиновую обувь, густо опрыскалась таким же раствором и с особой тщательностью вымыла в хлорке руки в резиновых перчатках. Потом опрыскала снаружи и изнутри коробку, содержавшую множество пробирок из тонкого стекла с очищенными образцами крови, взятой у пациентов с подозрением на Эболу. На одной из пробирок имелась пометка «Люсия Муза».

Завершив стерилизацию, Надя сняла маску и бросила ее в большую пластиковую бочку для биологически опасных отходов. Потом она с величайшей осторожностью расстегнула молнию комбинезона, вылезла из него, стянула с рук перчатки и положила все это в ту же бочку. Оставшись в повседневной одежде, Надя повернулась спиной к двери и обвела взглядом помещение «горячей» лаборатории. И вышла оттуда спиной вперед. Так требовали правила техники безопасности: открываешь дверь спиной, выходишь задом наперед и оказываешься в крошечном, похожем на шкаф, тамбуре. Смысл такого выхода из «горячей» лаборатории задом наперед состоит в том, чтобы удостовериться, что ты не тащишь за собою какой-нибудь загрязненный предмет — что угодно, что могло прицепиться к тебе в лаборатории.

Покинув «горячую» лабораторию, Надя со своей коробкой свернула за угол, к своей лаборатории-контейнеру. Там она разместила пробирки в лотке амплификатора и запустила прибор.

Первый цикл завершился через две минуты. На экране появилось несколько точек. Второй цикл — и точек стало больше. Каждые две минуты на экране прибавлялось точек. В их расположении стала намечаться закономерность. По экрану тянулось несколько горизонтальных линий из точек, и с появлением новых точек каждая линия удлинялась. Каждая линия относилась к определенному образцу крови. Если в нем содержался вирус Эбола, то горизонтальная в начале линия точек начнет загибаться вверх, и чем дальше, тем круче. То есть если линия пошла вверх, значит, человек заражен Эболой.

Но амплификатор даст внятный результат не раньше чем через час. В это время Надя обдумывала дальнейшие действия. Если анализ Лины укажет на наличие Эболы, ее нужно будет немедленно эвакуировать. Каждый час на счету. Лина — американка. Планов срочной эвакуации американцев отсюда не существовало. О происходившем в Кенеме никто ничего не знал. Эвакуацией Лины придется заниматься самой Наде. У Нади был в Кенеме любовник, бизнесмен из Ливана по имени Хади. У него имелись связи и деньги. Надя останется с Линой, что бы ни случилось. Лучше всего было бы вывезти ее в Швейцарию.

Но, возможно, вывезти Лину в Швейцарию не удастся. Если анализ окажется положительным, ее просто не пустят на борт коммерческого авиалайнера. Следовательно, чтобы попасть в Швейцарию, придется нанимать частный самолет. С экипажем, умеющим работать в биозащитном снаряжении. Если самолет не удастся найти и оплатить в течение суток, нужно будет посадить подругу в скорую помощь, везти во Фритаун и поместить ее в больницу там. Но Эбола уже начала появляться и во Фритауне. Больницы там стали небезопасны. И система здравоохранения во Фритауне вполне могла не устоять перед опасностью. Надя не очень-то волновалась. Она следила за работой прибора.

Пророк и пророчества

КОНТЕЙНЕР-ЛАБОРАТОРИЯ НАДИ ВОКЬЕ,

22 июня, 22:30

За три часа Надя дважды проделала тест, но так и не увидела признаков наличия Эболы в крови Мозес. Она ощущала себя совершенно спокойной. Не исключено, что вирус действительно присутствует в крови Лины, но его, по крайней мере, недостаточно для того, чтобы прибор мог выявить опасность. Надя позвонила Лине и сообщила ей результат. Та немного приободрилась — ведь мало кто в состоянии сохранять спокойствие, представляя себе все последствия этого заболевания.

Но на следующее утро Лина почувствовала себя еще хуже. У нее были жар и сильная слабость, рвота, понос и острая боль в животе. И все же она отказалась от повторных анализов и вышла на работу в кризисный центр. Ее муж и дочери понятия не имели о том, что с нею происходило. Прошло 48 часов, болезнь не прогрессировала, и Мозес решила, что, по-видимому, Эболы у нее нет. Но ее состояние оставалось очень плохим.

Через несколько дней на помощь Хумарру Хану наконец-то приехал от Всемирной организации здравоохранения врач военно-морского флота США Дэвид Бретт-Мейджер. Он прежде всего осмотрел Лину, назначил ей антибиотик, и ее симптомы пошли на убыль. После этого Бретт-Мейджер приступил к работе в отделении Эболы, где делал все, что в его силах. Он был крайне встревожен сложившейся ситуацией и удручен обнаруженными серьезными недостатками в обеспечении биобезопасности. Например, медсестры должны были опрыскивать защитные костюмы дезинфектантом перед тем, как снять их, но сплошь и рядом или в опрыскивателе не было раствора, или персонал не давал себе труда обработаться дезинфектантом.

Потом анализ показал наличие Эболы у мужчины-санитара из родильного отделения; позднее он умер в изоляторе. Это был второй сотрудник Кенемской больницы, умерший от Эболы, — первой жертвой стал водитель скорой Сахр Ньокор. Смерть санитара из родильного ужасно напугала медсестер, которые еще не бросили работу: если уж там можно подхватить вирус, то, значит, и где угодно по всей больнице.

Едва известие о смерти санитара успело распространиться, как в ворота больницы неожиданно вошел совсем еще молодой человек и принялся кричать. Этого тощего, жилистого парня лет 18 звали Вахаб. Вахаба отлично знали в Кенеме и окрестностях. Он был знахарем, лечившим больных травами, и считался пророком, способным видеть будущее. Кое-кто из жителей города считал Вахаба немного сумасшедшим, а некоторые полагали, что им овладел Сатана, оттого мысли у него путаются. Но многие верили, что Вахаб на самом деле способен провидеть будущее и что его видения истинны. Вахаб ходил по домам. Когда кому-нибудь хотелось узнать свое будущее, он мог постучать в дверь Вахаба, если у него было такое желание. Он не брал денег за предсказания, он делал их бесплатно и лишь в том случае, если у него случалось прозрение.

Пророк Вахаб утверждал, что судьба реальна, но не безусловна: порой судьбу человека можно и изменить. Если человеку было что-то предопределено, Вахаб мог увидеть его будущую участь, но случалось, что он видел и возможность этой участи избежать.

И вот он зашагал по дорожкам между больничными корпусами и остановился перед родильным отделением. «О! — пронзительно заорал он — так, что его голос был хорошо слышен внутри: — О! Здесь умер санитар! (Он говорил на крио, на английском его слова изложили несколько сотрудников больницы, слышавшие эти речи собственными ушами.) Трое медиков умрут! — орал Вахаб. — Один уже умер! Еще двое умрут! Трое медиков умрут! Это неизбежно!»

Итак, он утверждал, что трое медиков обречены на смерть и с этим ничего нельзя было поделать. Один санитар уже умер, еще двум медработникам предстояло умереть; Вахаб, правда, не говорил, кому именно. Вахаб между тем бродил по дорожкам среди больничных корпусов и тем же диким голосом выкрикивал свое предсказание, согласно которому еще двоим сотрудникам больницы неизбежно предстоит умереть. Его голос разносился по территории, и его слышали все медики и больные.

А потом Вахаб поведал окружающим, как изменить судьбу. «Все еще живые медики должны совершить жертвоприношение или молитву! — вопил он. — Вы должны сделать обряд!» Если же медики не послушаются его, стращал пророк, не пойдут на церемонию, то умрут не только трое обреченных, но гораздо больше. Но три человека из них умрут в любом случае. «Совершите вы обряд или нет, но трое из вас умрут! — надрывался Вахаб. — Но если не совершите, то умрут многие и многие! Жертвуйте и молитесь!» И так же неожиданно, как появился, юноша выскользнул за ворота и исчез в городе.

Пророчество Вахаба напугало медиков — в первую очередь медсестер и медбратьев, которые все еще не бросили работу и находились в это время в больнице. Тем, кто не слышал воплей, быстро передали их содержание, а потом весть молниеносно долетела до родственников медиков. Вахаб, впрочем, поскупился на подробности в своем пророчестве. Он не объяснил, что за «обряд» или «жертвоприношение» имелись в виду и что именно медикам надлежит сделать, чтобы спасти большую часть своего коллектива от смерти. Он не указал те две персоны, которые обречены в любом случае. Медперсонал гадал, кому же из них не удастся ускользнуть от горькой участи.

На следующее утро, в пятницу, медики толпой собрались на пыльной площадке перед родильным отделением — тем самым, где работал умерший санитар. Они возносили христианские и мусульманские молитвы, пели гимны, каялись перед Богом и умоляли Его простить им грехи, сохранить жизнь им и всем, кто находится в больнице.

Люси Мей, беременная медсестра, ухаживавшая за водителем скорой перед смертью и сразу после нее, тоже могла присутствовать в толпе тем утром. Не исключено, что она пела гимны вместе с другими сестрами, потому что у нее был замечательный голос и она участвовала в церковном хоре. Восемь дней назад она отерла от крови голову Сахра Ньокора как раз перед тем, как он умер от Эболы. Люси Мей была ночной медсестрой в отделении «Пристройка» и могла как раз освободиться со смены к началу «обряда». Но она находилась на завершающем сроке беременности и поэтому вполне могла уклониться от церемонии и сразу отправиться домой, особенно если чувствовала себя не очень хорошо.

В восемь вечера того же дня Люси Мей, дисциплинированная и старательная работница, не вышла на свою смену в «Пристройку». Коллеги решили, что у нее одно из недомоганий, связанных с беременностью. Следующий день, субботу, она провела дома в постели и была явно нездорова. Воскресным утром она не пошла на мессу и не пела в хоре собора Святого Павла. К ночи воскресенья Люси Мей стало совсем плохо. Кто-то из ее близких позвонил в больницу, приехала скорая помощь, и Люси доставили в «Пристройку», где она работала.

Ее положили в палату на двоих, и доктор Хумарр Хан осмотрел больную. Поскольку она была сотрудницей больницы, Хан обратил на нее особое внимание и лично взялся за ее лечение. Было очевидно, что у нее имеются некоторые симптомы Эболы, и врач распорядился взять у нее кровь на анализ. Несмотря на возникшие подозрения, он решил оставить ее в удобной палате привилегированного отделения. Переводить беременную женщину в отделение Эболы без анализа, подтверждающего предположение, было бы неэтично. Если она не инфицирована и попадет в отделение Эболы, то и она, и младенец неизбежно заразятся.

Известно, что вирус Эболы имеет почти 100 %-ную летальность для беременных женщин и их нерожденных детей. Вирус обычно убивает младенца в матке и вызывает профузное кровотечение из родовых путей во время родов. Младенец, инфицированный Эболой, или оказывается мертворожденным, или умирает непосредственно после родов. Эта особенность Эболы известна врачам с 1976 г., когда сестра Беата, акушерка из Ямбуку, приняла по меньшей мере двоих младенцев в результате родов с патологическим кровотечением. Смерть сестры Беаты, последовавшая после этих родов, ясно показала, что вирус Эбола чрезвычайно опасен для медиков, имеющих непосредственный контакт с инфицированными вирусом Эбола кровью или биологическими жидкостями рожениц в процессе родов.

Образец крови сестры Люси отправили в «горячую» лабораторию на анализ. К следующему утру Надя Вокье и Августин Гоба подтвердили, что Люси Мей больна лихорадкой Эбола. Ее кровь показала высокопозитивный результат — в ней уже создалась высокая концентрация вирионов. Это значило, что она и ее младенец с почти 100 %-ной вероятностью обречены на смерть. Люси Мей перевели в отделение Эболы, где она оказалась под опекой Тетушки Мбалу Фонни.

Спасти Люси Мей

3 июля

Принимая Люси Мей в отделение Эболы, Мбалу Фонни, Хумарр Хан и медицинские сестры решили не класть ее вместе с остальными пациентами. Слишком уж кошмарная обстановка была там. Для сестры Люси удалось отыскать относительно обособленный закуток в конце коридора «красной зоны». Туда поставили койку и уложили Люси таким образом, чтобы она не видела остальных больных и имела хотя бы иллюзию уединения. Ночью за Люси ухаживал Алекс Мойгбой, старший медбрат отделения Эболы. Он дежурил в отделении ночами по 12 часов, не снимая СИЗ, и ухаживал за 30 больными Эболой. Алекс делал для Люси все что мог, то и дело заглядывал к ней, заботливо выполнял все ее просьбы и старался почаще находиться рядом, чтобы она не чувствовала себя покинутой. Он поставил Люси внутривенный катетер и запустил капельницу с физраствором, чтобы не допустить обезвоживания.

Заболевания лихорадками Ласса и Эбола протекают у беременных очень похоже: обширное кровотечение, смерть младенца, смерть матери. Оба вируса почти всегда летальны для новорожденного и обычно летальны для матери. И все же Тетушка Мбалу Фонни год за годом спасала обреченных, казалось бы, рожениц с патологическим кровотечением. Тетушка прибегала к следующей методике: как можно скорее извлечь из чрева матери плод путем аборта или искусственно вызванных родов, а затем провести выскабливание полости матки. Вирус Ласса часто убивал плод и вызывал выкидыш, но случалось, что инфицированный младенец рождался живым, хотя такие дети крайне редко выживали. После извлечения младенца путем аборта или естественных родов проводилось выскабливание полости матки, при которой с ее внутренних стенок удалялись все остатки плаценты и тканей плода.

По неясным до сих пор причинам данная процедура многократно увеличивает шансы инфицированной вирусом Ласса беременной женщины на выживание — вероятность выжить становится практически 50 на 50. Тетушка задумалась о том, может ли процедура, отработанная для лихорадки Ласса, спасти женщину, инфицированную вирусом Эбола. Поможет ли она Люси Мей? У Тетушки были основания надеяться на благополучный исход операции. Ведь ей уже доводилось видеть, как инфицированная вирусом Эбола беременная женщина выжила после такого лечения, опровергая самые пессимистичные прогнозы. Это была 20-летняя Виктория Йиллиах, первая пациентка Кенемской больницы, у которой была диагностирована Эбола. У миссис Йиллиах после рождения мертвого ребенка началось обширное кровотечение, и она попала в отделение Ласса, к Тетушке. Тетушка, решив, по незнанию, что у миссис Йиллиах лихорадка Ласса, проделала с нею отработанную для таких случаев операцию. Мертворожденный младенец миссис Йиллиах уже был извлечен, однако Тетушка провела ей тщательное выскабливание. В это время у миссис Йиллиах продолжалось кровотечение, но она выжила.

Манипуляции острым инструментом в матке женщины, пораженной Эболой и страдающей патологическим кровотечением, могут показаться безумием, но миссис Йиллиах постепенно оправилась после операции. Опираясь на опыт излечения этой женщины, Тетушка задумалась о возможности спасти Люси Мей по методике, апробированной для лихорадки Ласса. Вопрос заключался во времени. Если решаться на эту меру, то когда именно? Люси дохаживала последние дни, если не часы, беременности. Младенец мог родиться естественным путем и даже иметь шанс на выживание. Тетушка решила немного подождать. Нельзя искусственно исторгать младенца, если только он не умрет во чреве матери. Пусть Бог решает, жить ребенку или нет. Фонни внимательно следила за состоянием Люси и младенца, давала задания сестрам, а временами сама надевала защитное снаряжение и лично ухаживала за нею. К ночи Люси вернулась на попечение Алекса Мойгбоя. Ее лицо превратилось в неподвижную маску.

3 июля, 20 часов

Медсестра, вышедшая из «красной зоны» сообщила Мбалу Фонни, что у Люси Мей начинается выкидыш. Фонни облачилась в защитный спецкостюм, вошла в отделение и направилась в закуток, где лежала Люси. Прослушав живот, она удостоверилась в том, что ребенок умер.

У больной началось кровотечение из родовых путей. Это говорило о том, что у Люси развилось диссеминированное внутрисосудистое свертывание (ДВС). В ее крови образовались крошечные тромбы, которые закупорили все мельчайшие сосуды, и одновременно кровь утратила способность сворачиваться и вытекала из тела. Источником кровотечения могли быть стенки матки или плацента.

Фонни вызвала в отделение трех медсестер, сообщила им, что ребенок Люси умер, и спросила, будут ли они помогать ей в попытке спасти жизнь Люси. Фонни намеревалась как можно скорее спровоцировать роды и извлечь мертвого младенца. Но делать это надлежало немедленно. Люси Мей истекала кровью и могла умереть в любой момент.

Сестры были донельзя испуганы, но согласились помочь Фонни, потому что дело касалось их коллеги. В контейнере-раздевалке они облачились в защитные костюмы. Одноразового биозащитного снаряжения уже заметно не хватало. Сестры использовали одни и те же костюмы по несколько раз, обрызгивая их дезинфицирующим раствором — а то и не обрызгивая, — снимали их, покидая «красную зону», и вновь надевали, возвращаясь туда.

Надев СИЗ, все они направились к кровати Люси. Одной из трех ассистенток была Принсес Гбори, та самая медсестра, которая проделывала посмертные манипуляции с телом водителя скорой Сахра Ньокора. Тетушка недавно переманила Принсес Гбори в отделение Эболы и научила пользоваться СИЗ. Принсес еще не набралась опыта и носила биозащитный костюм только несколько дней. Двух других сестер звали Сиа Мабай и Фатима Камара. Невзирая на запредельный испуг, они решились участвовать в операции в «красной зоне», потому что Люси Мей была их подругой и коллегой.

Примерно в 20:10 по приказу Фонни ассистентки ввели больной внутривенно окситоцин — препарат, вызывающий сокращения матки. Люси была в сознании и корчилась от невыносимой боли. Обезболить ее не было возможности: отделение испытывало острый недостаток многих важных медикаментов.

Лекарство прокапали быстро. Тетушка хотела извлечь младенца как можно скорее, потому что каждая лишняя минута пребывания его в чреве матери увеличивала риск ее смерти. Вскоре у Люси начались схватки. Боль, вероятно, была невыносимой — ведь в родовые схватки были вовлечены ткани, насыщенные вирусными частицами Эбола и пронизанные кровеносными сосудами, которые лопались и из которых вытекало большое количество крови. Кровь вытекала через родовые пути и не сворачивалась. Когда начались роды, кровотечение усилилось, кровь лилась на кровать. Медсестры держали колени Люси, говорили с нею, обтирали ее полотенцами и салфетками. Держали ее за руки. Взывали к Богу. Люси лежала в луже крови. В крови были перчатки сестер. В крови были рукава их костюмов. Сестры старались сохранять спокойствие ради Люси. В отделении не было запаса консервированной крови. Значит, нельзя было рассчитывать на переливание.

Фонни запустила руку до шейки матки, ощупала ее и оценила величину раскрытия. Младенец уже не был живым, и она решила извлечь его в ягодичном положении, ногами вперед. Она не намеревалась ждать полного раскрытия шейки матки: необходимо было извлечь младенца как можно скорее. Нельзя было использовать режущие инструменты для расчленения мертвого тела, потому что при этом возможно повреждение матки, а для Люси такая травма недопустима. Тетушка работала, и кровь все гуще покрывала ее перчатки и рукава защитного костюма. Брызги крови все чаще оказывались на прозрачном хирургическом лицевом щитке, на респираторе и, вероятно, попадали на крохотный участок открытой кожи на горле, под респиратором, закрывавшим нос и рот.

Тетушка запустила руку в шейку матки и вытащила младенца. Вместе с ним хлынула жидкость и кровь. Фонни извлекла плаценту, главный источник кровотечения, и отрезала пуповину мертвого младенца.

При виде мертворожденного ребенка, койки, промокшей от крови и околоплодных вод, и своих собственных защитных костюмов, покрытых этими же жидкостями, три медсестры, вероятно, получили наглядное подтверждение своей боязни заразиться в ходе этой процедуры. Слишком много было крови и выделений, вирус оказался везде, на них, на Люси, вышел из ее тела вместе с ребенком.

Нам не дано знать, о чем думала Тетушка Мбалу Фонни, когда смотрела на мертвого младенца Люси или опускала взгляд на собственный испачканный и мокрый защитный костюм. Возможно, Тетушка к тому времени слишком устала для того, чтобы думать о себе и о том, что может с ней случиться. Она была вдовой, тосковала по мужу, ее отделение разорила Эбола. Не исключено, что она говорила про себя или даже беззвучно шептала: «Все в руках Господа».

Неизвестно, провела ли Тетушка после этого выскабливание. Она могла решить, что при таком кровотечении скрести стенки матки острым инструментом слишком опасно. Когда процедура закончилась, сестры во главе с Тетушкой умыли Люси, помолились за нее, и она получила возможность отдохнуть. Около девяти вечера ее дыхание сделалось затрудненным. В отделении не оcталось кислорода, и поддержать ее дыхание было нечем. В 21:15 артериальное давление Люси резко упало, и у нее случился шок. Давление продолжало снижаться, начались перебои в работе сердца, и около 21:30 произошла остановка кровообращения. Спасти Люси Мей не удалось.

Когда стало ясно, что она скончалась, три ассистировавшие Тетушке сестры расплакались, и их плач вскоре перешел в горестный вой. Стенания разносились из отделения Эболы по всей больнице и донельзя пугали людей. Надя Вокье, одетая в защитный костюм, работала в «горячей» лаборатории в 50 ярдах вниз по склону холма от отделения Эболы. Она услышала рыдания медсестер и поняла, что в отделении Эболы случилось что-то ужасное.

Можно представить себе, что Тетушка сурово одергивала Принсес Гбори, Сиа Мабай и Фатиму Камара. Она могла потребовать от своих помощниц, чтобы они успокоились. Но могла и сказать им, что на все воля Божья. Не исключено, впрочем, что Тетушка рыдала вместе с ними.

В конце концов Тетушка прошла в помещение для дезинфекции и сняла биозащитный костюм, залитый околоплодными водами и кровью. Там имелся и опрыскиватель с дезинфицирующим раствором. Никто не знает, был ли он заполнен в ту ночь. Опрыскиватель часто оказывался пустым, поскольку в больнице не хватало уже и хлорки; впрочем, медики частенько ленились опрыскиваться обеззараживающей жидкостью. Никто не знает, опрыскала ли Тетушка свой костюм, прежде чем снять его. Под ним, как всегда, был белый накрахмаленный медицинский костюм, за тот вечер совершенно промокший от пота. Ее уже ждал брат, Мохамед Йиллах. Он завел мотоцикл, она уселась на заднее сиденье, обхватила брата за талию, и он повез ее домой. И тоже заразился.

На следующий день, после полудня, в ворота больницы опять вошел пророк Вахаб и опять принялся орать. Он оказался полностью осведомлен о смерти Люси Мей.

Огоньки свечей

4 июля, вторая половина дня

Пророк Вахаб, ведомый видением будущего, которое, судя по всему, язвило его хуже роя оводов, ворвался в ворота больницы быстрым шагом, выкрикивая на ходу. «О! — пронзительно орал он. — О! Ваша жертва была мала! Слишком мала!» Проведенный «обряд» не удался, вопил Вахаб. Люси Мей была одной из трех медсестер, обреченных на смерть. А теперь умрут многие и многие из медиков. Но для многих обреченных шанс на спасение все же оставался. Будущее еще можно изменить. Голос Вахаба разносился по всей территории, проникал за стены отделений, где к пророчествам напряженно прислушивались медики и пациенты — те, кто еще оставался в больнице. «Не теряйте времени, — кричал он, — зажигайте свечи, это будет ваша жертва!» Он кричал, что совершить жертвоприношение должны все медики, которые еще остались в живых. Что надлежало зажечь свечи по всей больничной территории. И участвовать в этом должны все медики без исключения! Если не сделать этого, многие умрут. Даже важный доктор — и тот умрет. И Вахаб исчез так же поспешно, как и появился.

Как только зашло солнце, около полусотни сотрудников и сотрудниц больницы собрались перед родильным отделением. Многие из них были в повседневной одежде, поскольку уже не выходили на работу. Они зажгли свечи и медленно пошли по дорожкам, распевая на крио евангельские песнопения в изложении для трехголосного хора. Их голоса звучали нежно и безмятежно. Процессия двигалась по больнице, и к ней присоединялись все новые и новые участники, и каждый нес горящую свечу, надеясь, что эта свеча будет сочтена достойным подношением и жизнь того, кто ее несет, будет спасена. В своих молитвах медики просили Бога уберечь их и всю больницу от смерти.

«Это было очень красиво, потрясающе, и очень, очень грустно», — вспоминала позднее Надя Вокье.

Процессия, в которой насчитывалось уже больше сотни человек, остановилась перед детским отделением, где был большой навес без стен, под которым родители с детьми собирались в ожидании приема врача. Крыша защищала их от дождя и солнца. Толпа втянулась под этот навес, те, кто не поместился, остались снаружи. Пространство под навесом и стены больничного детского корпуса озаряли свечи; медики продолжали петь. Предсказание Вахаба, казалось, висело в воздухе над множеством трепещущих огоньков свечей и лицами молящихся. Вахаб предсказал, что если и эта жертва будет сочтена недостаточной, то умрут еще многие и многие, и среди них доктор, от которого многое зависит. Если остановить вирус не удастся Тетушке Мбалу Фонни, рискующей в этой борьбе собственной жизнью, если его не удастся остановить огоньками множества свечей, то его не остановит уже никто и ничто.

Часть третья. Старинный закон

Дорога до киншасы

Чтобы лучше разобраться, что же представляют собой эмерджентные вирусы, нам придется вернуться во времени вспять, к кризису 1976 г., когда Эбола впервые дала о себе знать в отдаленной католической миссии, затерявшейся в низинном дождевом лесу на севере центральной части Заира. Если внимательно присмотреться к этому событию, первой вспышке Эболы, можно узнать нечто такое, что поможет подготовиться к появлению следующего эмерджентного вируса, где бы и когда бы оно ни произошло. Где-то на Земле какой-нибудь другой эмерджентный вирус 4-го уровня, не менее, а, возможно, и более заразный, чем Эбола, дожидается возможности перескочить из виросферы в представителя человеческого рода. Этот человек передаст инфекционный агент кому-нибудь еще, агент быстро переместится на большое расстояние по воздуху, путешествуя в ком-то из пассажиров самолета, и может положить начало цепной реакции распространения инфекции в городах, как это случилось с Эболой. Поскольку от такого эмерджентного вируса не будет ни вакцины, ни медикаментозного лечения, действие вируса окажется ужасным, и будет казаться, что на него нет никакой управы.

Если мы хотим одолеть следующий вирус, имеет смысл изучать историю. Глядя на людей, которые столкнулись с Эболой во время ее первой зарегистрированной встречи с человеческим родом, можно многое узнать. Можно узнать, как они жили и умирали и что делали при встрече с неведомым. Можно проследить их действия при столкновении с вирусом — и ответные действия вируса. Можно выведать их тайны.

Эбола — это в некотором роде существо, хотя и не разумное. Это даже не одно существо, это бесчисленное их множество, отчаянно стремящихся, в биологическом смысле слова, к выживанию и самовоспроизводству. Растущая масса вирусных частиц Эбола не ощущает себя сущностью. У нее нет ни памяти о прошлом, ни способности предвидеть будущее. У массы нет эмоций, нет желаний, нет страха, нет любви, нет ненависти, нет жалости, нет планов, нет такого понятия, как надежда. И все же, как и все другие формы жизни, каждая частица этой массы обладает неизменным биологическим стремлением к копированию себя и передаче своего генетического кода сквозь время.

Глядя на кризис 1976 г., можно увидеть, как удалось удержать то, что казалось неудержимым, и какие духовные и человеческие затраты понесли те люди, который впервые столкнулись с Эболой и попытались остановить ее. Узнав больше о событиях 1976 г., можно лучше воспринять ту битву, которая развернулась в государственной больнице Кенемы в 2014 г. и, по сути, распространилась на весь мир. Можно узнать кое-что новое о человеческом характере в кризисные моменты, когда решается вопрос жизни и смерти, можно воочию увидеть драматическое взаимодействие между человеческим родом и природой, которое всегда было предметом глубокого интереса для автора этой книги. Перед теми, кто сталкивается с вирусом, стоит простой вопрос: как убить вирус раньше, чем он убьет их?

ГДЕ-ТО В ВОЗДУХЕ НАД РЕКОЙ КОНГО, ЭКВАТОРИАЛЬНАЯ ПРОВИНЦИЯ, ЗАИР

26 сентября 1976 года, около 21 часа

Жан-Жак Муембе, доктор медицины, сидел в кресле салона самолета «Фоккер-Френдшип» и слушал звенящий гул турбовинтовых двигателей. За окном было темно. Самолет летел над областью почти нетронутых дождевых лесов, следуя руслу реки Конго против ее течения. Внизу не было видно никаких огней — ни городов, ни электрических фонарей, хотя там имелись деревни, примостившиеся в разрывах полога леса или укрывающиеся под кронами деревьев. Жители части этих деревень говорили на языках группы банту, а в других деревнях и совсем мелких поселениях обитали тва, люди очень маленького роста; их народ населял дождевые леса Центральной Африки десятки тысяч лет, намного дольше, чем любые другие местные племена.

Муембе хотел как можно скорее доставить больных — сестру Мириам и отца Слегерса — в лучшую больницу Киншасы. Их заболевание, характеризующееся полиморфной и загадочной клинической картиной, должно было быстро развиваться и могло оказаться смертельным. Муембе также очень тревожился о состоянии образцов крови и фрагмента печени, которые могли непоправимо испортиться на тропической жаре. Он надеялся, что, изучив эти образцы, он сумеет идентифицировать болезнь и тогда, возможно, станет понятно, как остановить ее распространение. Он склонялся к мысли о том, что это брюшной тиф или желтая лихорадка.

Через некоторое время появилась россыпь огней, «Френдшип» начал снижаться и приземлился в Кисангани, городе на реке Конго, который когда-то именовался Стенли-Фолз.

Аэровокзал в Кисангани, изрядно запущенное здание из выкрошившегося от дождей плохого бетона, охраняли солдаты, верные диктатору Мобуту Сесе Секо. Врачи помогли священнику и монахиням устроиться в креслах зала ожидания и купили им содовой воды. Сестра Мириам чувствовала себя достаточно хорошо для того, чтобы выпить фанты или кока-колы. В зале ожидания аэропорта Кисангани эти несколько человек провели почти всю ночь — вторую ночь после того, как выехали из миссии в Ямбуку. Муембе держал коробку с биологическим материалом рядом с собою на полу, где было так же жарко, как и везде. Он знал, что образцы разлагаются, но все же не терял надежды, что удастся сохранить достаточно для анализа.

В предутренний час в Кисангани приземлился реактивный «боинг» авиакомпании «Эйр Заир». Врачи и пациенты погрузились туда, и самолет понес их на запад, над беспросветными пространствами дождевого леса, по которому тут и там змеились реки. Вскоре после рассвета дождевой лес сменился просторами саванны, перемежающейся полосами галерейных лесов[25] и возделанными землями, и из дымки бурым пятном проступила Киншаса. Самолет приземлился в международном аэропорту Н'джили.

Медики и больные сошли на землю. К тому времени взошло солнце, и в столице начался новый день. Муембе проводил монахинь и священника на стоянку такси. Воздух был насыщен и выхлопными газами от дизельных двигателей, и дымом кухонных очагов; непрерывно тарахтели мотоциклы. Он посадил их в такси, велел водителю доставить пассажиров в больницу Нгальема, попрощался с ними и пообещал посетить их, как только выяснит что-то насчет заболевания. Препарат печени находился на жаре уже два дня. Врачу не терпелось поместить его под микроскоп и рассмотреть.

Таксист высадил Муембе около университета. Уютный кампус состоял из современных зданий. Доктор поспешно направился в свою лабораторию. Там он с помощью сотрудников разделил печень на несколько частей. Потом были сделаны тончайшие срезы, которые поместили на предметные стекла. Муембе хотел получить об этих образцах несколько заключений специалистов. Была ли это желтая лихорадка? Если нет, то что же? Он привлек к исследованию двух своих коллег и сам положил стеклышко со срезом под мощный микроскоп. Необходимо было посмотреть и самому.

При сильном увеличении в тканях печени, пораженных вирусом желтой лихорадки, видны специфические изменения. Но, как ни разглядывал Муембе препарат, он не видел ничего определенного. Видеть было просто нечего. Ткани разложились и превратились в бесструктурную массу. Это было из рук вон плохо. Он не мог ни подтвердить, ни опровергнуть наличие желтой лихорадки.

Но ведь оставались еще образцы крови. С их помощью он надеялся выявить брюшной тиф. Если люди в Ямбуку умерли от тифа, кровь должна быть насыщена тифозными бактериями. В теплой гниющей крови бактерии должны были размножиться. В несколько чашек Петри поместили по капле крови и поставили в теплое место. При наличии тифозных бактерий их колонии должны были вырасти за день-другой. Если они появятся, значит, в Ямбуку разразилась эпидемия брюшного тифа.

БОЛЬНИЦА НГАЛЬЕМА, КИНШАСА

27 сентября, середина дня

Больница Нгальема стоит на холме, возвышающемся над рекой Конго, той ее частью, которая образует обширное сонное озеро Малебо, ниже которого расположены Великие водопады[26]. Больница Нгальема представляет собой комплекс приземистых белых корпусов, выстроенных вокруг квадратных двориков, поросших травой. Сестру Мириам поместили в отдельную палату одного из корпусов; ей стало хуже. У нее началась рвота и периодически мучил понос. За нею ухаживал сестра Эдмонда, не надевавшая ни резиновых перчаток, ни маски, ни защитной одежды.

Настоятелю отцу Слегерсу, который тоже жаловался на высокую температуру, повезло. Как выяснилось, он болел малярией. В крови у него не нашли ничего, кроме малярийных паразитов, и после применения противомалярийных препаратов он пошел на поправку. А вот у сестры Мириам оказалась не малярия, и она быстро угасала.

Жан-Жак Муембе следил за состоянием сестры Мириам и одновременно наблюдал за чашками Петри, в которые поместил по несколько капель крови, взятой у разных людей со сходными симптомами. Никаких бактериальных культур там не появлялось. Тут у него возникла мысль, что он неверно оценил болезнь. Она могла передаваться не через укусы москитов или потребление загрязненных продуктов и напитков. Она могла быть заразной. Он позвонил в больницу лечащему врачу сестры Мириам. «Мы не смогли точно установить, что это за заболевание, — сказал он. — Нам следовало бы вести себя осмотрительнее». Он посоветовал больничным медикам, имеющим дело с сестрой Мириам, прибегнуть к стандартным предосторожностям инфекционного режима и учитывать потенциальную контагиозность заболевания. «Ce nest pas un probleme[27], — ответил врач. — Я думаю, что это обычный брюшной тиф».

Муембе был очень сильно занят в университете, где не только заведовал микробиологической лабораторией, но и занимал должность декана медицинского факультета. Дожидаясь результатов созревания образцов в чашках Петри, он встречался с преподавателями и студентами в своем кабинете и на территории кампуса. Прошло не так уж много времени с тех пор, как Заир получил независимость, и атмосфера в стране была насыщена оптимизмом и энергией. В кампусе шла бурная жизнь, в которую Муембе был активно вовлечен.

Но на следующий день после возвращения из Ямбуку он получил удручающие новости. Отец Жермен, престарелый тощий кюре с козлиной бородкой, дававший последнее причастие сестре Беате, заболел. Это было очень тревожно. Болезнь — чем бы она ни была — распространялась.

На следующий день у сестры Мириам начались кровотечения. Муембе то и дело возвращался мыслями к совету, который дал больничному врачу, — считать болезнь высокозаразной. А в чашках Петри так и не появлялось тифозных колоний. Следовательно, болезнь не была тифом.

Оставалось теряться в догадках. Тут-то он начал понемногу задумываться о сестре Мириам и о себе самом. О сыпи, которую он видел на ее теле. С красными бугорками и петехиями — подкожными кровоизлияниями. Он тогда обратил внимание, как быстро она распространилась на шею и на руки. А сейчас он думал о том, не мог ли сам подвергнуться воздействию неизвестного агента.

Кровотечения у сестры Мириам продолжали усиливаться, сыпь на теле потемнела и стала похожа на синяки, глазные яблоки сделались ярко-красными. Кровоточили и десны, и кишечник. Для восполнения кровопотери ей начали делать переливание крови. Кровь вливали в вену больной, но она вытекала через кишечник. Сестра Эдмонда, ухаживавшая за сестрой Мириам, уже не справлялась одна, и ей выделили в помощь 23-летнюю медсестру Майингу Н'Сека, приехавшую в Киншасу из одной из ближних деревень. Медсестра Майинга и сестра Эдмонда все время соприкасались с кровью, истекавшей из сестры Мириам.

Муембе постоянно думал о том, что происходило в больничной палате. Думал он и об отце Жермене, с которым сидел за обеденным столом и который сейчас, возможно, умирал в Ямбуку. Он помнил продолжительную поездку по жаре в набитом людьми лендровере, где он сидел, прижатый к сестре Мириам. Они постоянно соприкасались плечами и локтями, он ощущал кожей пот на ее руке. На ее светлой коже сыпь была очень хорошо заметна. На чернокожем африканце ее было бы куда труднее разглядеть.

Потом ему сообщили о смерти сестры Мириам. Муембе не знал, что явилось причиной заболевания, но, судя по всему, это был вирус. Вирус, не имевший имени. Он задумался о своей семье — жене и детях. У вирусной инфекции всегда есть инкубационный период между моментом заражения и проявлением симптомов. В инкубационном периоде симптомы не наблюдаются, заразившийся не чувствует ничего особенного. Муембе задавался вопросом, не находится ли он в инкубационном периоде. Его самочувствие оставалось нормальным.

В Ямбуку заболела еще одна монахиня, сестра Романа. Она вскоре умерла в женском отделении больницы Ямбуку, а через несколько часов скончался и отец Жермен, бывший единственным пациентом мужского отделения. Потом те же симптомы появились у сестры Эдмонды, сопровождавшей сестру Мириам в Киншасу и ухаживавшей за нею в больнице. Случай сестры Эдмонды выглядел не столь тяжелым, как у сестры Мириам, но у нее развился кровавый понос. Медсестра Майинга, ухаживавшая сначала за сестрой Мириам, теперь взяла на себя уход за сестрой Эдмондой. Сестра Эдмонда умерла в палате больницы Нгальема ранним утром 14 октября.

КИНШАСА

15 октября

Примерно через 30 часов после смерти сестры Эдмонды медсестра Майинга, проснувшись утром, почувствовала у себя жар. Она очень перепугалась, но не стала сообщать об этом на работу, а взяла выходной и отправилась в другие медицинские учреждения Киншасы за медицинской помощью — она не хотела говорить врачам больницы Нгальема, что могла заразиться той же болезнью, которой страдали монахини. С высокой температурой она провела несколько часов в приемном покое скорой помощи крупнейшей столичной больницы Мама Йемо, рассчитывая, что ее осмотрит врач. За это время она контактировала со множеством людей — приемное отделение больницы Мама Йемо было очень просторным и многолюдным. Так и не дождавшись врача, она отправилась в другую больницу. Закончилось все тем, что Майинга пришла к себе в больницу Нгальема и призналась, что заболела. Врачи изолировали ее в отдельной палате. Тем временем известие о болезни, обнаруженной в Ямбуку, понемногу распространялось, и, когда в газетах и по радио сообщили, что медсестра Майинга, у которой обнаружено это заболевание, целый день гуляла по городу, началась паника. Майинга могла разнести по Киншасе болезнь из Ямбуку. Инфекция добралась до столицы.

Декану медицинского факультета Жан Жаку Муембе надлежало выявить контакты Майинги за тот день, когда она с лихорадкой ходила по медицинским учреждениям города. Оказалось, что всего за несколько часов она лицом к лицу встретилась более чем с двумя сотнями людей. Эпидемиологический надзор должен был выявить всех этих людей и взять их под наблюдение, пока у любого из них не дал о себе знать возбудитель инфекции. Муембе не забывал и о том, что сам пребывал в тесном контакте с сестрой Мириам. Майинга могла подхватить вирус от сестры Мириам, или сестры Эдмонды, или от обеих.

В его памяти мелькали эпизоды поездки, когда он собирал сведения о заболевании в Ямбуку. Он мысленно видел и осязал трупную кровь, текущую по его пальцам и капающую на пол с запястья. Его контакт с вирусом был очень обширным и продолжительным. И сейчас вирус вполне может размножаться в его организме.

Муембе вновь и вновь возвращался мыслями к жене и детям. Он думал о тесных контактах со множеством людей в университете — с преподавателями, студентами, лаборантами, простыми горожанами. Он начал дважды в день, по утрам и вечерам, измерять температуру. Боясь передать вирус своим близким, он покинул дом и ночевал теперь в служебном кабинете в университете. Время шло, и он начал замечать у себя ужасные симптомы болезни, включая странную сыпь с красными волдырями и подкожными кровоподтеками. На белой коже сестры Мириам все это прямо бросалось в глаза. Но видел ли он такую же сыпь у остальных умерших? Возможно, она была не так заметна на более темной коже, но он думал, что видел эту сыпь на телах. Он подозревал, что температура у него начинает понемногу повышаться. Он осматривал себя, не понимая толком, появляются ли у него под кожей мелкие кровоизлияния и распространяются ли они.

«Лесной доктор»

КИНШАСА

28 сентября 1976 года

Пока сестра Мириам лежала на смертном одре в больнице Нгальема, преподобная сестра католической церкви обратилась к одному из киншасских врачей, Жану-Франсуа Рюпполю, с просьбой помочь разобраться с болезнью. Тридцативосьмилетний доктор Рюпполь был директором бельгийской правительственной медицинской миссии в Заире под названием «Фонд тропической медицины», сокращенно Фометро (Fonds Medical Tropical, Fometro). Рюпполь, низкорослый человек с острым подбородком, зеленовато-голубыми глазами, морщинистым лицом, покрытым тропическим загаром, и с волнистыми светло-каштановыми волосами, был известен тяжелым характером. Рюпполь жил в беленом оштукатуренном доме, расположенном в центре города на авеню Мфуму Лутуну, с женой Йосианой Виссок и двумя юными дочерьми. Как глава бельгийской медицинской миссии он руководил двумя сотнями врачей, работавших по всей территории Заира.

Рюпполь разъезжал по стране, организуя работу подчиненных ему медиков, посещал мелкие сельские больницы, участвовал в лечении больных, консультировал и помогал в работе персоналу. Прибывая в любую сельскую больницу, он начинал с организации амбулаторного пункта и лишь после этого приступал к приему пациентов. В этот организационный период по округе разлетались вести о прибытии важного доктора, и в больницу поспешно собирались больные. Бывало, что они добирались за 50 миль. Кто-то приходил сам, а кого-то доставляли родственники на распространенных в Конго креслах-носилках. Рюпполь лечил больных всеми имеющимися в его распоряжении медикаментами и средствами, делал все, доступное амбулаторной форме медицины, от изгнания глистов до приема родов. Жана-Франсуа Рюпполя в Заире называли «Лесным доктором».

«Лесной доктор» Рюпполь владел многими специальностями, в число которых входила и эпидемиология. Он следил, в частности, за вспышками сонной болезни, вел ее статистику и пытался бороться с распространением заболевания. Сонная болезнь — это трудно поддающееся лечению, часто смертельное заболевание, передающееся через укусы мухи цеце. Сонная болезнь способна опустошать целые деревни. Когда она начинается в селении, умирает так много народу, что уцелевшие часто бросают свои дома и переселяются в другое место.

Рюпполь согласился помочь разгадать тайну Ямбуку и получил от правительства Заира официальное предписание попытаться идентифицировать болезнетворный агент и воспрепятствовать его распространению. Он включился в группу, в состав которой входили также французский военный врач Жильбер Раффье и энергичный конголезский врач из киншасской больницы Мама Йемо доктор Буасса Крубва. (По местному обычаю его обычно называли по имени: доктор Буасса.)

Рюпполь намеревался собрать в Ямбуку образцы крови. Он поддерживал связь с Муембе и знал, что тому не удалось обеспечить охлаждение образцов и они разложились. Рюпполь отправился на городскую пивоварню и добыл несколько баллонов сжатого углекислого газа, для того чтобы сделать сухой лед, в котором можно было бы хранить охлажденные образцы крови.

Доктора Рюпполь, Раффье и Буасса прибыли на военный аэродром Киншасы на рассвете 4 октября. Транспортный самолет «Геркулес C-130» заирских ВВС уже стоял на бетонной полосе, дожидаясь их. Но, когда они собрались грузить баллоны с CO_2, пилот сказал, что об этом и думать нечего, потому что самолет уже загружен до предела.

Самолет направлялся в город на севере, где президент Мобуту строил себе дворец. Заглянув в грузовой отсек, Рюпполь и его коллеги увидели, что самолет забит всякой всячиной для дворца. Там были ящики импортных овощей, ящики местных овощей, коробки с бельгийским пивом, шампанским, винами из Бургундии и Медока, пармской ветчиной, консервированным паштетом фуа-гра, две коробки с нормандским сыром камамбер и целая гора бетонных блоков. Все это везли в президентский дворец. Пилот заявил, что, если погрузят еще и баллоны, самолет попросту не взлетит, а превратится в нашпигованный деликатесами огненный шар.

Рюпполь приступил к тому, что назвал в своем дневнике «трудными переговорами» с пилотом. В Заире повсеместным явлением были взятки, но Рюпполь никогда, никогда не давал взяток. Предложение взятки могло бы повлечь за собой очень тяжелые последствия для него. Поэтому Рюпполь угостил пилота сигаретой, и начались долгие утомительные уговоры. Пилот упорно отказывался. Рюпполь все больше раздражался. У него есть друзья в правительстве, говорил он. Он может позвонить кому-нибудь из министров, и вопрос уладят они, а не он. Когда же упоминание о кабинете министров не произвело впечатления на пилота, пришлось пустить в ход имя президента. Обо всем этом обязательно узнает президент Мобуту! В конце концов Рюпполь пригрозил, что сейчас позвонит президенту. Пилот, по всей видимости, не поверил.

Тогда Рюпполь направился к телефону и действительно набрал номер президента Мобуту. После непродолжительного ожидания Рюпполь услышал, что в данный момент президент не будет разговаривать с ним. Положив трубку, он вернулся к «Геркулесу» и сказал пилоту, что газовые баллоны нужно грузить немедленно.

Пилот наконец согласился взять баллоны, но сказал, что в таком случае придется выгрузить что-нибудь равное по весу. По неведомой причине оставить стройматериалы нельзя было ни в коем случае. Пилот обвел взглядом грузовой отсек, быстро прикинул что-то и приказал вынести и оставить прямо на взлетной полосе два ящика французского камамбера. Вместо сыра внесли газовые баллоны. После тряского разбега «Геркулес» оторвался от земли.

Через много лет французский военный врач Жильбер Раффье в мемуарах «Африка от А до Я» (Africa from A to Z) иронично признался, что во время взлета горько сожалел, что изумительный сыр из Нормандии будет валяться на асфальте и портиться под тропическим солнцем. Будучи французом, он мучительно сознавал всю глубину только что случившейся трагедии. Это была жертва, но ее необходимо было принести, чтобы можно было хранить образцы крови в холоде. После нескольких часов полета самолет приземлился возле президентского дворца. Врачи переночевали в городской гостинице. На следующее утро военный вертолет доставил их и баллоны с CO_2 в Бумбу.

Оказалось, что в городе паника. Правительство объявило карантин в Зоне Бумба, и на дорогах установили армейские блокпосты, чтобы никто не мог выехать. Встретившись с районным уполномоченным, врачи обошли город, развешивая объявления о том, что на рыночной площади состоится собрание жителей, на котором врачи расскажут о болезни и дадут советы. Затем Рюпполь и Раффье направились в местную больницу, чтобы узнать, нет ли там пациентов с загадочной болезнью, которых можно было бы осмотреть, пока доктор Буасса обсуждает с районным уполномоченным официальные меры по борьбе с вспышкой болезни.

В больнице Рюпполь и Раффье выяснили, что там лишь двое пациентов с этой болезнью, муж и жена, изолированные в отдельной палате. Мужчина был директором школы-интерната в Ямбуку, а его жена — учительницей и администратором той же школы. Они заразились вирусом от своего шестимесячного ребенка, который умер.

Рюпполь и Раффье приостановились перед закрытой дверью. Было очевидно, что за дверью имеется нечто заразное, а они не взяли с собой никакого биозащитного оборудования, кроме резиновых перчаток. Они надели перчатки и осторожно вошли в палату.

Женщина, лежала, скорчившись, на кровати и умоляла о помощи; клеенчатый матрас под нею был залит мочой. Ее муж сидел в кресле лицом к ней. Одна его нога была согнута в колене и стояла на полу, а вторая вытянута вперед. Одна рука, согнутая в локте под прямым углом, лежала на подлокотнике, и пальцы были сложены в несжатый кулак. Он пребывал в абсолютной неподвижности. И кресло, и пол покрывали пятна разноцветных жидкостей. Походившее на маску лицо мужчины ничего не выражало; неотрывный взгляд неподвижных глаз, словно вырезанных из тускло-красного сердолика, был устремлен на жену.

Рюпполь и Раффье осмотрели больных, не прикасаясь к ним; у них с самого начала не было сомнений в том, что жидкости, которыми была перепачкана вся комната, насыщены болезнетворным агентом. Пациенты находились в ужасном состоянии, а вот Рюпполя увиденное, как ни странно, приободрило. Оно подтверждало имевшиеся сведения: инфекционный агент провоцирует выделение из тела различными путями большого количества жидкостей. Это позволяло предположить, что инфекция передается через контакт с кровью и биологическими жидкостями. И от этого на душе у Рюпполя стало легче.

Куда хуже было бы, если бы агент передавался по воздуху. Воздушно-капельной инфекцией можно заразиться, просто подышав одним воздухом с инфицированным человеком, оказавшимся поблизости. В таком случае любому было бы крайне опасно входить в эту больничную палату и вдыхать ее зловонный воздух. Этот воздух представлял бы опасность для всего населения региона, потому что с ним вирус из помещения мог бы легко передаться каждому, вдохнувшему его, и дальше продолжить распространение таким же путем.

Судя по внешнему впечатлению, медицина уже не могла помочь больным. Рюпполь и Раффье были врачами. Осмотреть пациентов и тут же уйти, без намерения вернуться, было бы крайне неэтично. Поэтому они, выйдя из палаты, взяли пищи и воды и отнесли все это несчастным супругам. А потом выставили у дверей палаты полицейский пост, запретив впускать кого-либо в помещение. Эта мера позволяла исключить лишние контакты с находящимся в палате возбудителем инфекции. О том, каким именно он был, Рюпполь даже не пытался догадываться. Важным было то, что они с Раффье смогли предположить, как инфекция распространяется. Она присутствует в жидкостях, истекавших из тела. И чтобы задержать распространение болезни, нужно убедить людей не прикасаться к этим жидкостям.

Близился полдень, и врачам нужно было идти на рыночную площадь, где должна была состояться встреча с местными жителями. Когда Рюпполь, Раффье и Буасса пришли на площадь, несколько сот человек уже ждали, когда же доктора расскажут им о том, что происходит. Охваченные страхом люди были возбуждены и растеряны. Рюпполь нашел у одного из торговцев овощами крепкий стол и забрался на него, чтобы все его видели. Немного подождав, пока собравшиеся стихнут, он заговорил на местном языке лингала. «Сегодня, — сказал он, — мы с вами поговорим о болезни».

Старинный закон

РЫНОК, БУМБА

5 октября 1976 года, полдень

«Это опасная заразная болезнь, — продолжал Рюпполь, стоя на столе посреди рыночной площади. — Как она распространяется? Она распространяется через контакт с потом, слюной и другими жидкими выделениями больного. (Он видел эти выделения в больничной палате; они истекали из всех отверстий тел пациентов.) Остановить болезнь будет очень трудно, — продолжал он. — Что можете для этого сделать ВЫ? Прежде всего, присматриваться к каждому, кто будет нездоров. — Рюпполь перечислил симптомы болезни — то, что увидел при посещении заболевших. — К людям, с которыми творится что-то такое, нельзя подходить близко.

И еще что вам обязательно нужно делать, — продолжал он, — это по-особому обращаться с умершими. Ни в коем случае нельзя готовить мертвые тела к погребению традиционным способом. Возле тела покойника можно собраться, но не вздумайте обнимать его. К мертвому телу можно прикасаться только в резиновых перчатках, и захоронить его следует как можно скорее».

Потом он перешел к рекомендациям и рассказал о традиционном методе, который назвал «Старинным законом» и которому нужно следовать, чтобы обезопасить себя от неизвестной заразы. В своем дневнике Рюпполь записал:

Мне довелось случайно узнать, что в этих местах много веков существовал обычай, связанный с другой заразной болезнью, оспой, которая характеризовалась высокой летальностью и высокой контагиозностью, а к настоящему времени полностью побеждена. Если случались вспышки оспы, людей, у которых подозревали эту болезнь, и их маленьких детей отселяли в хижину, построенную за пределами деревни. Их снабжали запасами воды и пищи, а любые физические контакты с больными были строго запрещены. Если через некоторое время кто-то из изолированных оставался в живых, им разрешали вернуться в деревню. Когда же обитатели хижины переставали подавать признаки жизни, ее сжигали вместе с находившимися там трупами.

«К новой болезни нужно применить Старинный закон», — объявил собравшимся Рюпполь. Объяснять жителям Бумбы, о каком правиле шла речь, не было необходимости. Они отлично знали его, а многие из людей постарше помнили, что такое оспа. В Центральном Конго вирус был уничтожен в 1960-е гг., хотя отдельные очаги сохранялись и в 1970-х.

Вирус оспы передается от человека к человеку по воздуху. Вирусные частицы находятся в невидимых, микроскопических каплях жидкости, выделяемых изо рта инфицированного при разговоре и даже простом дыхании. Оспа также легко передается при контакте с гноем или струпьями.

Когда вирус оспы развивается в организме человека, тело покрывается тугими, наполненными гноем пузырьками — пустулами — и начинает испускать сладковатый нездоровый запах. Говорят, что пустулы чрезвычайно болезненны. Если пустулы сливаются в сплошную корку, особенно на лице больного, человек, как правило, умирает. Если же волдырей нет, но кожа темнеет, морщится и приобретает обугленный вид, и в глазных яблоках или естественных отверстиях тела возникают кровоизлияния, вероятность смерти пациента достигает 100 %. Оспа чрезвычайно заразна. Если больной оспой находится в отдельной комнате, то люди, пребывающие в других комнатах того же дома, могут заразиться, даже если не видят заболевшего. Для непривитого человека в случае заражения оспой вероятность смерти составляет около 33 % — один шанс из трех. От оспы существует вакцина. Уничтожение оспы во всем мире, проведенное десятками тысяч вакцинаторов под руководством небольшой группы врачей из Всемирной организации здравоохранения, — крупнейшее достижение за всю историю медицины.

В 1976 г. старики еще помнили оспу и знали Старинный закон. Рюпполь рассчитывал, что они объяснят людям помладше, что нужно делать, если окажется, что те не знают. Рюпполь произнес речь на лингала, а потом повторил по-французски. Кто-то из медиков больницы перевел сказанное Рюпполем на местный язык будза. Не прикасайтесь ни к кому из заболевших, не обнимайте мертвых, хороните их как можно скорее и следуйте Старинному закону.

На следующее утро доктор Буасса начал обход города; он снова и снова рассказывал местным жителям о болезни и искал предполагаемые случаи заболевания. Рюпполь и Раффье вновь пришли в больницу, чтобы проверить состояние больных супругов. Они хотели также взять у них кровь на анализ. В больнице они обнаружили, что охраны перед палатой нет. Они заглянули в комнату. Ровно ничего не изменилось. Жена все так же лежала на кровати в позе зародыша, а ее муж сидел в кресле точно так же, как врачи оставили его накануне, с одной ногой вытянутой, а другой согнутой в колене, опираясь левым локтем на подлокотник, с пальцами, сложенными в неплотно сжатый кулак. Оба были мертвы.

Рюпполь и Раффье не хотели тащить тела куда-нибудь далеко, поскольку они, очевидно, были заразны. Но трупы следовало похоронить. Врачи попытались найти в больнице кого-нибудь, кто взялся бы выкопать могилу. Никто не согласился помогать им, и доктора отыскали лопату и сами принялись копать яму в больничном дворе. Но день был жаркий, и работа шла медленно.

Правительственного уполномоченного в Зоне Бумба звали Ситизен Олонго. Его офис находился в центре города. Доктор Буасса отправился к нему, рассчитывая, что тот сумеет найти выход из положения. Уполномоченный тут же объявил по городу, что в больницу срочно нужен могильщик.

Ответа не было. Все могильщики вдруг оказались очень заняты.

Тогда уполномоченный обратился в городскую тюрьму и пообещал освободить любого из заключенных, кто согласится выкопать могилу в больничном дворе. Все до одного отказались. Заключенные решили, что лучше сгнить в конголезской тюрьме, чем приблизиться к трупам людей, умерших от страшной болезни.

Рюпполь и Раффье растерялись, но тут обнаружился доброволец, молодой человек по имени Мандо Лингбанда, больничный уборщик. Мистер Лингбанда взялся за работу и старательно копал, но чем глубже становилась яма, тем неспокойнее ощущали себя доктора. Кто-то сказал им, что уборщик считался местным дурачком. Врачи встревожились и задумались о том, понимает ли мистер Лингбанда, что имеет дело со смертельно опасным вирусом. Я считаю, что мы должны воздать должное Мандо Лингбанде. Конечно же, он знал, что делал: он копал могилу людям, умершим ужасной смертью. Мандо Лингбанда вошел в историю борьбы с Эболой как единственной человек из всего Бумбы, которому хватило смелости и доброты воздать простую почесть в виде погребения двум жертвам Эболы, учителям, супругам, любившим друг друга и заботившимся друг о друге и своем ребенке вплоть до страшного конца.

Когда могила была выкопана, Рюпполь и Раффье разделись и облачились в хирургические костюмы — одноразовые бумажные куртки и брюки, шапочки, резиновые перчатки, маски и бахилы. В этой одежде они отправились в палату, чтобы забрать тела. К тому времени труп сидевшего в кресле мужчины вступил в стадию трупного окоченения. Было ясно, что несчастный в этом согнутом положении не поместится в яму. Рюпполь попытался распрямить согнутую руку, но не смог. Изменить положение ноги также никак не удавалось. В конце концов врачи очень осторожно сняли согнутое тело с кресла, отнесли его к яме и опустили туда в этой позе. Тело оказалось в полусидячем положении с воздетым вверх кулаком. Потом в могилу опустили женщину — все в той же позе эмбриона. После этого Мандо Лингбанда немного присыпал трупы землей, врачи налили туда бензина, бросили горящую спичку, и над могилой поднялось пламя. Последним, что увидели врачи, похоронившие несчастных супругов, была рука, протянувшая к ним из огня полусжатый кулак, словно взывая о помощи. Это зрелище потом долго преследовало Рюпполя.

Доктор Буасса остался в городе, а Рюпполь и Раффье полетели на военном вертолете в католическую миссию Ямбуку, чтобы ознакомиться с положением дел там. Оказалось, что большинство медицинского персонала больницы к тому времени уже умерло или умирало. Врачи обошли больницу, и Рюпполь, по своему обыкновению, отправился в амбулаторию. Он заранее подозревал, что там могут обнаружиться проблемы, и сразу же нашел то, что искал. Это была металлическая кастрюля, в которой лежало несколько старомодных стеклянных шприцев и толстые стальные иглы, пригодные для многократного использования. Приступив к расспросам, он узнал две вещи. Во-первых, монахини практически ничего не смыслили в медицине. Во-вторых, они очень редко стерилизовали шприцы и иглы. Монахини одними и теми же грязными иглами делали инъекции витаминов и лекарств сотням пациентов ежедневно, время от времени споласкивая шприц в кастрюле с водой, чтобы смыть попавшую внутрь кровь. И лишь закончив прием, они могли прокипятить шприцы, но часто пренебрегали этим.

Более того, Рюпполь выяснил, что монахини давали шприцы медикам, которые объезжали окрестности на мотоциклах и делали множество уколов одним шприцем и одной иглой. При этом они посещали деревни, разделенные расстоянием в добрых полсотни миль, разнося инфекцию по всей Зоне Бумба.

В Ямбуку приезжие врачи посетили жилища заболевших и набрали у них много образцов крови. Они также взяли кровь у нескольких человек, выживших после болезни. Кровь выживших можно было бы использовать для идентификации вируса Х, убивавшего людей в Зоне Бумба. Когда человек болеет вирусным заболеванием, его иммунная система вырабатывает антитела к этому вирусу — белки, которые связываются с вирусными частицами и убивают их.

Антитела крови выживших должны реагировать на вирус X. Это очень важный фактор для его идентификации.

В продолжение своей поездки Рюпполь, Раффье и присоединившийся к ним доктор Буасса облетели Зону Бумба на вертолете. Они посетили 17 городов и деревень и повсюду рассказывали на местных языках о болезни. Знайте, как она проявляется. Не прикасайтесь к людям, у которых имеются такие признаки. Не обнимайте умерших. Погребайте их как можно скорее. Следуйте Старинному закону.

На том же вертолете они вернулись в Киншасу и привезли с собой несколько термосов, набитых пробирками с собранными образцами крови. Часть образцов перелили в новые пробирки, упаковали в сухой лед и отправили самолетом в Париж, в Институт Пастера. Институт Пастера тут же переслал кровь в американский Центр по контролю за заболеваниями[28] (CDC), находящийся в Атланте (Джорджия).

Вирус X

ШТАБ-КВАРТИРА CDC, АТЛАНТА

13 октября 1976 года

Поздним утром 13 октября образцы крови, отправленные Рюпполем, доставили в Отдел особо опасных патогенов (Special Pathogens Branch) CDC. Эта организация занимается самыми страшными обитателями виросферы, демонами 4-го уровня. В 1976 г. отделом заведовал врач Карл Джонсон, высокий бородатый мужчина с мягким голосом, научная карьера которого началась с исследования ОРВИ. Однако научные интересы Карла Джонсона не ограничились насморком. Вскоре он увлекся охотой за обитающими в джунглях вирусами, вызывающими кровотечение у людей. Помотавшись по дождевым лесам Центральной Америки, он отправился в Боливию, где открыл вирус, которому дал название Мачупо. Джонсон в Боливии исследовал Мачупо, а вирус исследовал его самого, и в конце концов врач оказался в панамской больнице с тяжелым кровотечением, но смог выжить.

За смертоносной болезнью в Заире Джонсон следил с глубоким интересом. Ему удалось довольно скоро получить образец крови сестры Мириам. К тому времени образец испортился и превратился просто в черную жижу, однако одна из сотрудниц Джонсона, Патрисия Вебб, добавила по капле этой жижи в несколько колб с клетками тканей обезьян, и там вырос вирус X — неопознанный вирус. (Как раз в это время Патрисия Вебб вышла замуж за Карла Джонсона.) Днем 13 октября специалист по электронной микроскопии Фред Мерфи сфотографировал частицы вируса Х в крошечной капельке жидкости, взятой из одной из колб. Частицы походили на змей.

Тем временем в холодильнике Отдела особо опасных патогенов уже дожидались своей очереди образцы крови, присланные Рюпполем. Их доставили только утром. Это была не черная тухлая жижа, а свежая красная кровь. Она как нельзя лучше подходила для анализов, а кроме того, среди образцов имелась кровь выздоровевших больных. В крови выживших имелись антитела к вирусу Х. Это значило, что кровь будет взаимодействовать с вирусом Х, а с другими вирусами — нет. В тот вечер Патрисия Вебб и ее коллега Джим Ланг установили, что кровь выживших не взаимодействует ни с одним известным вирусом. Следовательно, кровь была инфицирована неизвестным еще науке вирусом. Через две недели вирус получил название Эбола. Первооткрывателем вируса Эбола была признана Патрисия Вебб, а соавторами — Карл Джонсон, Фредерик Мерфи и Джеймс Ланг.

Группа CDC обнаружила бомбу замедленного действия. Ее механизм тикал 37 лет, выматывая нервы немногочисленным специалистам в этой области, пока бомба не взорвалась в 2014 г., вызвав у специалистов сердечный приступ. Врачи Жан-Франсуа Рюпполь, Жильбер Раффье и Буасса сыграли важную роль, собрав кровь, послужившую ключом к открытию, и умудрившись сохранять ее в охлажденном состоянии при помощи углекислого газа, который возили с собою, невзирая на, казалось бы, непреодолимые трудности. Открытие далось ценой прискорбной утраты двух коробок французского камамбера, протухшего на взлетной полосе аэродрома в Киншасе.

Уже через несколько часов после обнаружения вируса CDC сформировал многонациональную вирусологическую оперативную группу, которая должна была отправиться в Киншасу, чтобы попытаться побороть вирус, пока он не превратился в кошмар для всего человечества. Директор CDC хотел было назначить командиром международной группы Патрисию Вебб, однако почти сразу же передумал. «Для Патрисии это слишком сложное задание», — решил директор и назначил вместо нее Карла Джонсона. Патрисия Вебб осталась дома, в лаборатории, а мужчины полетели в Заир. Они покинули Атланту так поспешно, что даже не успели запастись биозащитным снаряжением.

Чего не хватает в ночи?

КИНШАСА

18 октября 1976 года

Через несколько дней Жан-Франсуа Рюпполь в своем беленом доме на авеню Мфуму Лутуну начал собирать вещи для второй экспедиции в Зону Бумба, на сей раз с международной группой. Карл Джонсон, руководитель группы, сформировал из добровольцев выездной отряд, получивший название эпидемиологической бригады. Ей ставилась задача посетить исходную точку вспышки в Бумбе, проследить движение вируса и попытаться приостановить цепную реакцию распространения инфекции. Рюпполю предстояло стать кем-то вроде проводника для этой бригады. Он знал страну, владел несколькими местными языками и, помимо всего прочего, уже побывал в Ямбуку и видел болезнь.

Рюпполь уложил в дорожный несессер все необходимое: трубку и табак, зубную щетку, безопасную бритву, носки. Ко всему этому он добавил бутылку виски Johnnie Walker Black, решив, что для выживших монахинь и священников оно может пригодиться в качестве лекарства для снятия стресса. Он вроде бы совершенно не волновался из-за предстоящей поездки.

А вот его жена Йосиана казалась ему в последнее время un peu inquiete — слегка встревоженной. Йосиана воспринимала ситуацию с вирусом отнюдь не так спокойно, как ее супруг. Как она объясняла ему, тревожил ее не столько сам вирус, сколько американцы. Она была бельгийкой, и у нее сложилось определенное отношение к американцам. Вполне позитивное — в целом. Нет, они неплохие люди, но американцы. В этом-то и проблема. Потому что американцы, как правило, не понимают, что делают. Ей представлялось, что американцы сделают с вирусом какую-нибудь глупость, из-за которой Жан-Франсуа заразится.

Она уже видела мысленно, как американцы возвращают ей труп мужа. Но даже увидеть его она не может (хотя вряд ли она так уж стремилась бы увидеть труп мужа, если бы он умер от этого вируса), потому что американцы в этих видениях держали его в этаком футуристическом алюминиевом гробу, наводящем на мысль об экспериментах NASA, с крышкой на резиновых прокладках, не позволяющих вирусу выбраться из гроба.

Впрочем, свои страхи она держала при себе, и поцеловала мужа на прощание, и пожелала ему счастливого пути, и дети обняли отца, и он сел в машину и отправился на аэродром.

19 октября, полдень

Через несколько часов эпидемиологическая бригада оказалась в воздухе, в грузовом отсеке военно-транспортного самолета «Геркулес» на высоте 10 000 футов над рекой Конго. Члены эпидемиологической бригады сидели на откидных стульях вдоль сплошных, без окон, стенок фюзеляжа. Посреди отсека стоял лендровер, заправленный топливом и готовый к использованию. А рядом с лендровером находился бар с виски, джином, шампанским и разнообразными аперитивами. Врачам выделили личный самолет президента Мобуту. Но им было не до выпивки.

В бригаду входил сотрудник Института Пастера Пьер Сюро. Его не на шутку тревожило отсутствие у группы биозащитной экипировки. Пока бригада в Киншасе занималась сборами, Сюро объехал на такси весь город в надежде купить хотя бы несколько комплектов спецкостюмов, но выяснил, что в Киншасе их просто нет. Ему удалось купить лишь дюжину рабочих комбинезонов, в каких любят ходить французские автомеханики. В комплект к ним он приобрел несколько мотоциклетных очков. Оставалось надеяться, что врач в рабочем комбинезоне и мотоциклетных очках сумеет произвести на местных жителей впечатление, будто знает, что делать с крайне опасным вирусом.

Командовал эпидемиологической бригадой врач из CDC Джоэл Бреман. После взлета он направился в кабину и болтал там с пилотами. Стоял жаркий безветренный день. Река Конго, русло которой, раскинувшееся на несколько миль в ширину, острова делили на бесчисленные протоки, была гладкой, как зеркало, отражающее безоблачное небо, тянулась вперед, насколько хватало глаз, и терялась в облачной завесе на горизонте. Джоэл Бреман думал о том, что им предстоит. «Я боялся прямо-таки до чертиков, — вспоминал позднее Бреман. — Мы же представления не имели, с чем столкнемся. Не знали, как оно распространяется и какова будет клиническая картина».

Жан-Франсуа Рюпполь, «проводник» бригады, во время полета почти не общался со своими спутниками. Английским он владел очень плохо. Он знал, как наладить работу амбулатории маленькой больнички, затерянной в джунглях. Он умел дать глистогонное и принять роды. Он говорил на лингала и киконго и знал, что делать при обнаружении сонной болезни. Но что ему было известно насчет инфекции 4-го уровня опасности, способной истребить миллионы? У него был при себе портфель-дипломат черной кожи. А в нем находилось тайное оружие для борьбы с эпидемией. Он не рассказывал своим спутникам о содержимом дипломата.

Приезжие врачи видели в качестве главного оружия против вируса свои эпидемиологические знания. Для начала изучить симптомы. Затем отыскать случай заболевания. Таким образом они выработают критерии точной диагностики заболевания. Затем они отправятся на поиски людей с этим заболеванием и в это время будут пытаться установить, каким образом оно передается от человека к человеку. Выяснив механизм передачи, можно будет взяться за отслеживание распространения вируса среди населения. И, выяснив, кто инфицирован вирусом, а кто нет, можно будет попытаться остановить распространение вируса, отделив инфицированных от всех остальных. Они рассчитывали таким образом подавить вирус прежде, чем тот захватит обширный плацдарм и станет неистребимым, а то и вовсе разрастется до масштабов бедствия. Их работа заключалась как раз в том, чтобы остановить вирус, пока заболеваемость не достигла размаха средневековой чумы.

«Эпидемиологи все равно что монтажники-высотники в медицине, — говорил Джоэл Бреман. — Мы сборщики, собираем над бездной воедино стальные балки небоскребов. Нам необходимо быть внимательными, полностью сосредоточенными на том, что нужно сделать».

«Геркулес» приземлился на аэродроме Бумбы. Рюпполь завел мотор лендровера прямо в самолете и съехал по наклонному трапу под восторженные крики «Ой-е!» толпы местных жителей, радовавшихся появлению помощи. Вскоре все прибывшие уже сидели за кофейным столом с уполномоченным Зоны Ситизеном Олонго (тем самым, который недавно предлагал свободу любому заключенному, который согласился бы по поручению врачей вырыть могилу для умерших учителей). Уполномоченный заявил, что Бумба полностью отрезана от остальной страны карантином и что здесь невозможно добыть съестное, даже соль и пиво в бутылках.

Рюпполь, сидевший за тем же столом, поднял свой дипломат, который держал на коленях. Он сидел рядом с Джоэлом Бреманом, который был озадачен действиями бельгийца. Как Бреман вспоминал позднее, Рюпполь открыл портфель, перевернул его вверх дном, и на стол посыпались деньги, пачки заирских банкнот. Это и было тайным оружием, приготовленным Рюпполем для борьбы с болезнью.

— Возможно, это поможет облегчить положение, — холодно сказал Рюпполь уполномоченному.

— Что за чертовщина? Qu'est-ce que vous faites?[29] — прошипел ему на ухо Джоэл Бреман, решивший, что это взятка.

Рюпполь пожал плечами:

— Так здесь делаются дела.

Бреман был шокирован его поступком.

— Если мы будем так поступать, нам и шагу не удастся сделать без взяток, — сказал он Рюпполю.

Рюполь объяснил Бреману, что это не взятка. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не дает взяток. Эти деньги — пособие от его организации «Фометро» должностному лицу, нуждавшемуся в них для того, чтобы выполнять свои обязанности в условиях кризиса.

20 октября

На следующее утро бригада выехала по грунтовой дороге в миссию Ямбуку. Когда они добрались туда, их встретили упавшие духом монахини. И все же они приготовили гостям на обед мясо по-фламандски. Их чрезвычайно тронуло, когда один из приезжих, бельгиец Петер Пиот, заговорил с ними по-фламандски и нахваливал жаркое. Доктор Рюпполь достал виски. Отец Лео, тот самый священник, который любил банановые коктейли, выпил полбутылки. После обеда приезжие задумались, где же им ночевать. Любая кровать в миссии могла оказаться смертельно опасной, если в ней полежал инфицированный человек. В конце концов решили спать на полу в школьном классе для девочек. Так и поступили — вымыли пол раствором хлорки и легли.

Рюпполь наотрез отказался спать на продезинфицированном полу. Сказав своим спутникам, что будет спать отдельно, он отправился искать кровать. После недолгих поисков он обнаружил пустую гостевую комнату миссии, где стояла кровать. Отодвинув москитную сетку, он осмотрел простыни. Не увидев на простынях никаких страшных пятен, он забрался в постель.

«La nuit fut calme»[30], — отметил Рюпполь в своем дневнике. И все же в ночных звуках было что-то неестественное. В джунглях, как обычно, хохотали обезьянки-колобусы, скрипели козодои, жужжали и стрекотали бесчисленные насекомые — доносились обычные звуки, присущие природе центральноафриканских джунглей, но все же чего-то в них не хватало. В ночи ощущалась какой-то изъян. Природные звуки присутствовали во всем своем полнозвучии. Не слышно было барабанов.

Рюпполь вырос в Заире. Ребенком он каждую ночь засыпал под ритмичный бой барабанов, доносившийся из открытого окна спальни. В темноте звуки разносятся дальше, и сельские жители по ночам переговаривались между собою издалека при помощи барабанов. Сплошь и рядом они барабанили просто для того, чтобы поболтать между собою, связаться со знакомыми, обменяться новостями, как в других местах звонят по телефону. С детства Рюпполь любил звуки бьющих в ночи барабанов. Их стук не мешал ему, а, напротив, успокаивал, как могут успокаивать ребенка доносящиеся из соседней комнаты негромкие голоса беседующих родителей. Но в ту ночь он слышал только природные звуки, а звуки человеческого присутствия в лесу куда-то исчезли. Как будто там происходило что-то настолько ужасное, что люди даже не решались говорить об этом…

…Кто-то постучал в дверь: «Доктор! Скорее, пожалуйста!»

Лоносечение по Сарате[31]

КАТОЛИЧЕСКАЯ МИССИЯ ЯМБУКУ

21 октября 1976 года, 5 часов утра

Услышав стук, Рюпполь сразу же поднялся с постели. Еще не начинало светать. Он открыл дверь и увидел сестру Женовеву. Она сообщила, что в больницу доставили рожающую женщину, состояние которой вызывает серьезную тревогу.

Рюпполь быстро оделся, взял свой докторский чемоданчик и вышел вслед за монахиней на площадь перед больницей, где на стоявших на земле носилках лежала женщина в окружении доставивших ее родственников. Осветив ее фонарем, он увидел, что белки ее глаз густо налиты кровью. Это был симптом нового вирусного заболевания. У нее был жар, она обильно потела, и дело явно близилось к смерти.

Глядя на нее, Рюпполь похолодел от страха. Она находилась в крайне тяжелом состоянии с очень высокой температурой. На карте стояли две жизни. В обычных условиях он немедленно сделал бы кесарево сечение. Но беременная женщина, инфицированная неизвестным вирусом, безусловно, являлась источником большой опасности. Если он сделает разрез, будет много крови. И будет точно так же, как в случае с акушеркой сестрой Беатой. Она заразилась вирусом, принимая роды у больной, умирающей матери.

С другой стороны, у нее могло и не быть вируса. Если она не поражена этой инфекцией, то ее нельзя вносить в больницу и делать разрез, впуская вирус в кровеносную систему. Определенно, ни в коем случае нельзя делать операцию в родильном отделении, где на столе несмытая кровь и повсюду разбросаны окровавленные бинты и тампоны. И местная операционная ничуть не лучше.

«Вирус в больнице повсюду», — словно подтверждая его невысказанные мысли, сказала сестра Женовева.

Он решил делать операцию на улице. Но ему понадобится операционный стол. Он спросил сестру Женовеву, нельзя ли отыскать стол в кухне или столовой и вынести его на веранду. Монахиня умчалась выполнять поручение, а он оделся в хирургический костюм — хлопковую блузу, шапочку, марлевую маску, резиновые перчатки. Вирус передается через биологические жидкости организма. Значит, нужно позаботиться о том, чтобы они совершенно не попадали на его кожу и тем более на слизистые оболочки его тела, в первую очередь глаз и рта.

Вернулась сестра Женовева; за ней двое мужчин тащили стол. Его поставили на веранду, под электрическую лампочку. Мужчины подняли женщину с носилок и переложили на стол. Судя по виду, она испытывала страшную боль. Одним из двух мужчин был медбрат Сукато Мандзоба.

Висевшая под потолком электрическая лампа давала мало света. Рюпполь попросил монахиню и Сукато осветить фонарями выход из родового канала женщины и увидел вокруг вагины слизистые выделения и что-то похожее на мазки крови. Запустив два пальца в родовой канал, он нащупал раскрытую шейку матки и прикоснулся к ягодице или ножке младенца, застрявшего на входе в шейку. Младенец пребывал в ягодичном предлежании и не мог пройти через родовые пути.

Рюпполь решил не делать кесарево сечение. Операция сопровождается обильным кровотечением, а кровь может оказаться крайне заразной. Вторая причина — в больнице нет препаратов для общей анестезии. И наконец, культура Заира не приемлет кесарево сечение. Женщина, ребенок которой появился на свет посредством кесарева сечения, считается искалеченной и может быть отвергнута обществом. Он решил обойтись простой операцией лоносечения по Сарате. Эта операция была изобретена еще в конце XVIII в. во Франции, а в 1920-х ее усовершенствовал аргентинский врач Энрике Сарате. В современных больницах от этой операции уже отказались, но Рюпполь время от времени практиковал ее, когда по какой-то причине нельзя было делать кесарево сечение.

Он вымыл лобок женщины йодом и сделал инъекцию для местной анестезии прямо в операционное поле. Она наверняка почувствует боль, когда он будет делать разрез, но местная анестезия все-таки поможет. Сестру Женовеву и Сукато он попросил взять роженицу за руки и ноги и держать покрепче. Не исключено, что она станет дергаться или вырываться, когда он приступит к операции, а ему необходимо сделать разрез очень осторожно и тщательно.

Монахиня держала руки женщины, а медбрат Сукато взял ее под колени и приподнимал их, пока ноги не согнулись. Рюпполь взял скальпель в правую руку, а указательным пальцем левой стал ощупывать лобок. Он вел пальцем, легонько нажимая, чтобы почувствовать структуру костей, пока не нащупал точку, именуемую лонным сочленением. В этой зоне, находящейся в верхней части лобка, лонные кости таза соприкасаются между собой. Соприкасаются, но не срастаются, образуя нечто вроде сустава: в зоне лонного сочленения парные кости удерживаются вместе толстым хрящом и мощными связками.

Определив место пальцем, он велел медбрату Сукато понемногу разводить колени роженицы. Нажимай на колени очень мягко, инструктировал он Сукато, но держи крепко, чтобы она не вырвалась в случае чего.

Сукато принялся нажимать на колени, а Рюпполь вонзил острие скальпеля вертикально в хрящ лонного сочленения. Затем он повел разрез прямо по линии, идущей от пупка к влагалищу. Он осторожными нажимами прорезал хрящевую ткань, а кровь сбегала из разреза к выходу из родовых путей. Женщина не сопротивлялась; она хотела одного — чтобы ребенка как можно скорее извлекли. Врач продолжал легкими движениями резать, все время прислушиваясь.

Вдруг что-то хрустнуло, как будто резинкой щелкнули по столу. Этот звук означал, что хрящ частично разрезан и кости таза начали расходиться. Услышав хруст, Рюпполь тут же убрал скальпель от разреза и велел Сукато прекратить нажим на колени. Рюпполь оставил нетронутым какую-то часть хряща, так чтобы он до какой-то степени придерживал кости таза наподобие ленты. Если по неосторожности разрезать хрящ полностью, тазовые кости полностью разойдутся.

Положение младенца стало свободнее; он повернулся. Врач просунул пальцы в шейку матки, обхватил затылок младенца и вытянул его наружу.

Младенец вышел в струе околоплодных вод и слизи. Потянув за пуповину, врач вытащил плаценту. Потом отрезал пуповину и поднял младенца.

Тот не дышал.

Рюпполь сдвинул с лица хирургическую маску, наклонился над младенцем, накрыл губами его рот и нос и легонечко дохнул. Он сделал несколько таких выдохов, каждый раз заставляя легкие младенца немного расправляться. Дыхнув слишком сильно, он мог бы порвать легкие.

Сестра Женовева и медбрат Сукато попятились от стола и ошалело уставились на Рюпполя. Они, конечно же, заметили, как изменилось выражение его лица. До него вдруг дошло, что он делает. Но он не отрывал губ от личика младенца. Грудка младенца приподнялась, его легкие расправились, и Рюпполь отодвинул дитя от своего лица. Младенец закричал, выталкивая воздух, который вдохнул в него Рюпполь своим дыханием. Он был жив.

Женовева и Сукато смотрели на Рюпполя, не скрывая ужаса. Его рот, нос и щеки были густо смочены слизью и околоплодными водами, смешанными с кровью, которая то ли вылилась из разреза, то ли просочилась из родовых путей. Он определенно ощущал эти жидкости во рту.

— Доктор, вы понимаете, что сделали? — прошептала монахиня.

— Теперь понимаю, — ответил Рюпполь.

Он, казалось, оцепенел от ужаса. Ассистенты видели блестевшие на его лице жидкие выделения. Он стоял, держа ребенка перед собою, и внимательно смотрел на него. Он автоматически следовал стандартной процедуре. Запустив дыхание у новорожденного, акушер должен три минуты смотреть на него, чтобы удостовериться, что младенец способен дышать самостоятельно. Если ребенок прекращает дышать, акушер повторяет искусственное дыхание.

Что еще оставалось Рюпполю, кроме как наблюдать за младенцем и быть готовым снова прийти к нему на помощь, если потребуется? Врачу было уже поздно спасать самого себя. Рюпполь не мог сделать ровным счетом ничего, он никак не мог изменить тот выбор, который только что сделал. Он принял так много родов, он делал искусственное дыхание бесчисленному множеству новорожденных… и в решительный момент забыл о себе и действовал, повинуясь инстинкту. Доктор Рюпполь точно знал, что сделал; об этом свидетельствует его запись в дневнике: «Я только что приговорил себя к смерти».

В то утро, за завтраком, Рюпполь выглядел подавленным. Он, кажется, не сказал никому из медицинской бригады о том, что сделал. Возможно, он был в смятении. Еще бы! Он объехал всю Зону Бумба, произнося речи о том, что нельзя прикасаться к тем, у кого наблюдаются симптомы заболевания, а сам полностью погрузил лицо в скопление вируса. Что касается сестры Женовевы и медбрата Сукато, они, судя по всему, хранили осторожное молчание по поводу ошибки Рюпполя.

Интернациональная эпидемиологическая бригада разделилась на группы и начала объезд Зоны Бумба в поисках людей с симптомами заболевания. Они исколесили на лендроверах 69 деревень в районе Ямбуку, расспрашивали и осматривали жителей, рассказывали им о симптомах заболевания, собирали информацию. Деревни соединяли между собою раскисшие от грязи, почти непроезжие дороги. Некоторые деревни болезнь вроде бы не затронула, и там жители нисколько не тревожились из-за нее, а другие жили в сильном страхе, пытались отгородиться от остального мира и даже заваливали дороги срубленными деревьями, чтобы ни одна машина не могла к ним приблизиться. Это был своего рода карантин наизнанку, попытка не пропустить заразу извне. По меньшей мере в двух деревнях врачи обнаружили дома, сожженные вместе с находившимися там мертвыми телами. Люди умерли от болезни в своих жилищах, и соседи предали дома огню, чтобы сжечь трупы. Итак, кое-где все же последовали суровым установлениям Старинного закона.

За время обследования местности эпидемиологическая бригада посетила деревни с общей численностью населения 170 000 человек, разбросанные на территории с поперечником почти в 100 километров. Новых случаев заболевания оказалось очень мало. Вирус почти исчез. Врачи обнаружили девять больных; пять из них быстро умерли. Было найдено также еще пять человек, возможно пораженных этой инфекцией; анализ крови еще одного человека показал, что он был инфицирован, но выжил. После того как исследователи объехали всю область, стало ясно, что вспышка болезни в Бумбе начала гаснуть еще до их приезда. Что-то остановило вирус.

Но если это сделала не международная бригада, то кто? И как?

Судя по всему, вирус остановили сами жители Зоны Бумба, благодаря тому, что поняли, как распознать болезнь и каким образом она передается от человека к человеку. И ключевую роль в обеспечении населения этой информацией сыграли доктора Рюпполь, Раффье и Буасса в ходе своего недавнего визита.

Такие вещи достигаются с большим, очень большим трудом. Старинный закон противоречит инстинкту заботы о своих близких, присущему всякому нормальному человеку. Вирус безжалостен, и людям тоже пришлось стать безжалостными, чтобы одолеть его. Им пришлось запретить себе оказывать помощь больным. Им пришлось полностью прервать контакты со всеми, кто, судя по внешним признакам, мог страдать этой болезнью. Им пришлось отказаться от традиционного выражения скорби по умершим. Жители Бумбы все это сделали. Они отстранились от семей, где появлялись заболевшие, и не оказывали им никакой помощи. Очень многие отвергли исконный обычай обнимать умерших и спать рядом с ними. Были случаи, когда сжигали дома. Помимо всего прочего, местные жители не приближались к больнице католической миссии Ямбуку. Любой разумный человек не мог не заметить, что болезнь распространяется от больницы и, чтобы не заразиться, нужно держаться подальше от нее. Жан-Франсуа Рюпполь, успешно убеждавший людей пойти на тяжелые моральные жертвы, хладнокровно отворачиваться от больных и слабых, пошел против собственных наставлений и потерял контроль над собой из-за младенца.

Обескровливание

КИНШАСА

15 октября

Жан-Жак Муембе был деканом медицинского факультета и отвечал за медицинскую безопасность двухмиллионной Киншасы. Той осенью самым опасным для города событием стало поведение медсестры из больницы Нгальема, Майинги Н'Сека, 21 года от роду, на руках у которой умерли монахини сестра Мириам и сестра Эдмонда. Она заразилась и, уже с высокой температурой, ходила по Киншасе и общалась со многими людьми. Пока медсестра Майинга лежала при смерти в больнице Нгальема, Муембе и его сотрудники отслеживали ее контакты в городе. Им удалось отыскать не менее сотни людей, ни один из которых не подцепил от нее вирус. Все это время Муембе думал, что если и он заразился вирусом от монахини, как это случилось с Майингой, то сам может в любой момент стать таким же источником опасности — он, главный наставник медиков. Вот это может привести в ужас Киншасу. Тем временем у Майинги началось образование тромбов в сосудах по всему телу — вирус вызвал у нее тромбоэмболию сосудов, охватившую весь организм. Маргарета Исааксон, врач из Южной Африки, пыталась спасти Майингу антикоагулянтами, препятствующими свертыванию крови, но лечение привело к негативным последствиям: у Майинги началось обширное кровотечение в кишечнике. Она впала в шок и умерла; доктор Исааксон находилась рядом с нею.

За два дня до смерти Майинги у нее взяли кровь и отправили несколько пробирок в Отдел особо опасных патогенных агентов CDC. Там кровь поместили в колбы и вырастили тот самый вирус, который присутствовал в крови юной медсестры. Теперь этот вирус получил название вирус Эбола-Заир, штамм Майинга, или просто Майинга. Это особый фрагмент меняющегося «роя» Эболы, который несколько дней воспроизводился в организме медсестры Майинги. Носящий ее имя штамм теперь бессмертен; он хранится в замороженной воде, которую в крохотных пластмассовых флаконах держат при сверхнизкой температуре в морозильниках лабораторий 4-го уровня биологической опасности CDC. А вот место упокоения медсестры Майинги, похоже, утрачено. Согласно одному источнику, ее останки упаковали в биозащитные мешки и выдали родным, которые похоронили ее где-то недалеко от Киншасы, в расположенной на берегу реки Конго деревне, где она родилась.

О смерти доктора Жана-Франсуа Рюпполя, директора Бельгийской медицинской миссии в Заире, первым сообщило 27 октября 1976 г. радио провинции Нижнее Конго[32], где он вырос и многие годы работал врачом. Доктор Рюпполь положил свою жизнь на борьбу с вирусом в Ямбуку. Он получил обширное заражение, и болезнь расправилась с ним так быстро, что его даже не успели эвакуировать в Киншасу, где у него был бы шанс на спасение. Покойника доставят в Киншасу, где состоятся торжественные похороны. Ожидается присутствие сотен людей.

Радио ошиблось. Примерно в два часа дня того самого дня, 27 октября, Рюпполь, ничего не знавший о своей смерти, остановил машину перед своим домом на авеню Мфуму Лутуну. Он тихонько вошел в дом. Дети услышали его и радостно кинулись встречать отца. Он бросил дорожную сумку, поднял детей на руки, обнял и поцеловал их. Потом прошел в гостиную и рухнул в кресло. Он чрезвычайно устал, но в остальном чувствовал себя вполне прилично.

В следующий миг в комнату вошла Йосиана. Она уже знала, что он жив, и была чрезвычайно рада этому. Теперь ее муж сидел в гостиной, пройдя по ковру прямо в уличных туфлях. Прежде всего она подумала о том, где эти туфли могли побывать. Мой Бог, подумала она, он же обнимал детей.

Он поднялся и сделал движение, чтобы поцеловать жену.

Она попятилась и резко бросила: «Никаких поцелуев! — Подошла к буфету и вынула бутылку виски. — Сначала хлебни, а потом будешь целовать меня». Алкоголь, несомненно, продезинфицирует рот. Она налила в стакан хорошую порцию виски и протянула мужу.

Он залпом выпил виски. Ему позарез нужно было выпить.

Она налила еще. «Выпей два стакана! Или три! Иди с бутылкой во двор и, если хочешь, выпей ее всю. А потом прими ванну».

Он послушно вышел во двор и продолжил дезинфекцию примерно тремя стаканчиками виски. А потом лежал в ванне, отмокал в воде и наслаждался восхитительным ощущением того, что жив и находится дома. Через некоторое время в дверь постучали, вошла Йосиана и забрала его одежду и обувь. Она, естественно, всегда тщательно стирала все.

Рюпполь отлично понимал, насколько близок был к непоправимому несчастью в случае с этим младенцем. Реанимировав новорожденного и набрав выделений в нос, рот и, вероятно, глаза, он ужасно испугался — как никогда в жизни.

Он не мог не думать о той супружеской чете из больничной палаты, о женщине, скорчившейся на кровати, о мужчине, который замер в кресле, не сводя глаз с жены, а потом протягивал к ним руку из объятой пламенем могилы. Он всего лишь хотел спасти ребенка. Несчастные супруги тоже заразились, пытаясь спасти своего ребенка. Рюпполь многие дни непрерывно произносил речи в разных поселениях по всей Зоне Бумба, убеждал людей, что они должны ожесточить свои сердца, не прикасаться к своим близким, если те заболеют или умрут, чтобы не подхватить заразу. И что они должны выполнять Старинный закон. И он же сам грубо нарушил этот закон. Почему? Потому что человеческие эмоции и инстинкт врача превозмогли этот закон, и он попытался спасти жизнь ребенка.

Убедившись, что состояние ребенка стабильно, Рюпполь поместил его и мать в гамаке, выбрав такое место, где вряд ли мог присутствовать вирус. Гамак требовался для того, чтобы тазовые кости матери пребывали в сжатом состоянии, пока происходит заживление разреза, сделанного при лоносечении. Он не стал говорить приезжим коллегам о своей ошибке. В общении с врачами из CDC и бельгийскими вирусологами он сохранял профессиональное спокойствие, но ужас не покидал его. Во время поездки никто из международной медицинской бригады не догадывался о терзаниях Рюпполя.

О вирусе было достоверно известно лишь одно: и мать, и младенец должны умереть. Он пристально, как ястреб, следил за ними. Если младенец умрет или матери станет хуже, то и он инфицирован.

Он наблюдал за ними 48 часов. К исходу этого времени они оставались здоровы и, похоже, вполне прилично себя чувствовали. Нервное напряжение, владевшее Рюпполем, пошло на убыль. Он решил, что имел дело с тяжелым случаем малярии. Малярия может давать те же симптомы, что и вирус Х: глазные яблоки больного делаются ярко-красными, сильно поднимается температура, начинаются понос и рвота, в моче может быть кровь и могут возникать кишечные кровотечения. Но заразиться малярией можно только от укуса комара, но не от родовых выделений, даже если проглотить их и набрать в нос. Впоследствии мать и дитя выздоровели и отправились домой.

Но сейчас, расслабленно лежа в ванне, Рюпполь ощущал лишь некоторое удовлетворение от деятельности в Бумбе. Безымянный инфекционный агент отступил и затаился. Проблема, можно сказать, решена. И он, и международная группа мало что сделали, чтобы остановить вирус, но он спас младенца. И, по крайней мере, не угробил себя, что поставило бы бельгийскую медицинскую миссию в неловкое положение и было бы ударом по его собственной репутации.

Роль, которую сыграл он вместе с коллегами Раффье и Буассой, заключалась в том, что они информировали людей на местных языках о том, как передается вирус и как нужно защищать себя от него. Им удалось убедить население. Осознав суть вируса, люди сами стали делать то, что необходимо. Оказалось, что этот вирус — сущий пустяк. Теперь можно вернуться к эпидемиологии опасных патогенов вроде сонной болезни, способной истреблять целые деревни и не поддающейся контролю.

Рюпполь уловил запах дыма.

Он вылез из ванны, оделся, вышел во двор, чтобы пообедать со всей семьей, и увидел, как в очаге возле кухни что-то догорало. «Зачем разводить костер в этот обычный для Киншасы вечер, насыщенный жаркой влажной духотой?» — удивился он.

— Что горит? — спросил он Йосиану.

— Твоя одежда, — сообщила она, — и туфли.

Йосиана объяснила, что вывалила в огонь все содержимое его дорожной сумки — перевернула кверху дном и потрясла. В огонь отправились его зубная щетка, носки, бритва, расческа, трубка и табак, белье — все, что он привез, а саму сумку она на всякий случай кинула сверху.

Он поблагодарил жену. С его точки зрения, она поступила совершенно правильно: сожгла все, что вступало в контакт с вирусом. Выполнила Старинный закон. Простое правило, практиковавшееся в бассейне реки Конго, наверное, не одну тысячу лет. В первом столкновении с вирусом Эбола верх взял Старинный закон.

Сегодня Жан-Франсуа Рюпполь и Йосиана Виссок живут в бельгийской деревушке, в небольшом каменном доме, и наслаждаются обществом внуков. Рюпполь избегает публичности. Он редко соглашается давать интервью. Он говорит, что не так уж часто вспоминает о первой вспышке Эболы в 1976 г., хотя и поддерживает связь с друзьями тех времен. Правда, кое-кто из них уже умер.

Семейство Рюпполей угощало меня ланчем в своем доме. Йосиана, яркая женщина с озорной улыбкой и замечательным чувством юмора, приготовила обильное угощение. Проблема Эболы была очень проста, говорит Рюпполь. Он пожимает плечами. Это была всего лишь простая вспышка, и достаточно было предоставить людям верную и доступную информацию о том, что представлял собою вирус. В борьбе с инфекцией активно участвовали местные жители. Когда мы ели на десерт торт-клафути и продолжали обсуждать Эболу, Йосиана рассказала о том, как всерьез боялась, что американцы вернут ей Жана-Франсуа в виде трупа, упакованного в какое-то немыслимое устройство в стиле NASA. Она говорит, что заставила его выпить целую бутылку виски. Представьте себе, каково было Жану-Франсуа, говорит она, когда он наглотался этой слизи. «И сумку его я тоже бросила в огонь», — говорит она и складывает руки так, как будто благодарит за счастливое избавление. После ланча мы выходим во двор и сидим под навесом, увитым глицинией; доктор Рюпполь раскуривает трубку и улыбается.

По словам Рюпполя, Эбола совсем не то, что сонная болезнь, которая убивает много народу и совершенно не поддается контролю. Доктор упирает на то, что, после того как он и двое его коллег прочитали местным доходчивые лекции о том, как передается вирус — через жидкости, выделяемые телом, — люди стали заботиться о себе. Они перестали прикасаться к умершим и быстро хоронили тела. Старинный закон очень быстро пресек распространение вируса. В вопросе о том, кого считать первооткрывателем вируса Эбола, Рюпполь отказывает в приоритете и Патрисии Вебб, и CDC в целом. «Кто первым открыл Эболу? — улыбается он и пускает дым из трубки. — Народ Заира открыл Эболу. Открыл ее в своих телах».

Доктор Жан-Жак Муембе-Тамфун так и не заболел лихорадкой Эбола. Он не понимает, почему не умер во время вспышки 1976 г. Он не может даже предположить, как получилось, что он сегодня жив. «Думаю, что мне повезло», — говорит он. У него было несколько обширных контактов с инфицированной кровью, в частности когда он вырезал препарат печени у молодой медсестры и густо измазал руки в крови, насыщенной вирионами Эбола. Он несколько часов ехал в лендровере, прижатый к сестре Мириам, и на всю жизнь запомнил ощущение жара, исходившего от ее тела, и сыпь, стремительно расползавшуюся по рукам. Тот факт, что Муембе жив до сих пор, является одной из многочисленных загадок вируса Эбола. Коллеги Муембе, другие специалисты по Эболе тоже не имеют ответа на этот вопрос. «Я до сих пор не понимаю, каким образом выжили Муембе и Рюпполь», — сказал недавно Петер Пиот. В молодости Пиот вошел в состав той самой международной бригады, которая в 1976 г. отправилась на эпидемию Эболы в Ямбуку, а сейчас он возглавляет Лондонскую школу гигиены и тропической медицины (School of Hygiene and Tropical Medicine). «Я считаю, что самое главное в жизни — это не быть невезучим», — сказал Пиот.

Сегодня Муембе один из ведущих мировых специалистов по вирусу Эбола. Он занимает виднейшее положение среди медиков Демократической республики Конго. Он обучил около 70 % врачей, работающих в настоящее время в стране. Начиная с 1976 г. Муембе руководит организацией противодействия эпидемиям лихорадки Эбола, если в стране снова обнаруживается этот вирус. Муембе участвовал в экспедициях, пытавшихся определить естественного хозяина вируса. Он также занимался выявлением и изучением оспы обезьян — острого вирусного заболевания, передающегося от лесных белок приматам, в том числе человеку. Вирус оспы обезьян способен когда-нибудь видоизмениться и завладеть обширными колониями приматов, такими, например, как Токио, Лондон и Кремниевая долина. В 2009 г. Муембе и его коллеги, исследуя странное смертельное заболевание, обнаружившееся в деревне Мангала в Нижнем Конго, отыскали неизвестный прежде вирус летучих мышей, сходный с вирусом бешенства, который назвали вирусом Нижнего Конго (Bas-Congo virus[33], BASV). У человека вирус Нижнего Конго вызывает заразную болезнь, имеющую одновременно признаки бешенства и геморрагической лихорадки. Никто не может быть уверен в том, что бешенство Нижнего Конго не способно когда-нибудь дать вспышку в человеческой популяции. Вирус Нижнего Конго может остаться отвратительной диковинкой, но может и начать распространяться среди людей. Практически нет сомнений в том, что летучие мыши являются носителями других вирусов, сходных с бешенством Нижнего Конго, и на людей рано или поздно перекинется любой другой из них. Единственное, что точно известно об эмерджентных вирусах: они совершенно непредсказуемы. Муембе также на протяжении всей своей медицинской карьеры отдает много сил изучению эмерджентного вируса ВИЧ и считается одним из мировых лидеров борьбы против СПИДа в Африке. В 2014 г.[34] Муембе был удостоен премии Кристофа Мерьё[35] за вклад в изучение вируса геморрагической лихорадки Эбола и борьбу с ее вспышками.

Часть четвертая. Кризис в «Красной зоне»

Оперативная сводка

4 июля 2014 года

Через день после смерти медсестры Люси Мей

За время, прошедшее с 1976 г. — первого появления Эболы, наши знания о вирусах и инфекционных заболеваниях заметно углубились. Сегодня о вирусах известно намного больше — о строении вирусных частиц, о том, как вирусы проникают в клетку, что они там делают, как они переходят от вида к виду, как они меняются со временем. Классификация вирусов стала более детальной и точной. Были открыты и названы шесть видов вируса Эбола. Вероятно, будут открыты и другие виды этого вируса — предсказать это невозможно.

Получившая мощное развитие геномика, наука, изучающая геномы и гены, принесла много откровений о функционировании живых организмов, в том числе человеческого, пролила свет на историю жизни на планете, приоткрыла некоторые секреты эволюции человека и истории человеческих популяций. Чрезвычайную эффективность показала высокоточная технология чтения геномов, получившая название «глубокое секвенирование». Глубокое секвенирование может использоваться для выявления и анализа геномов всех организмов, присутствующих в данном образце, — оно дает панорамный обзор всех форм жизни, которые существуют в каком-то участке природного мира. Например, можно подвергнуть глубокому секвенированию небольшое количество морской воды; таким образом будут выявлены генетические последовательности — ДНК и РНК — всех существ, в том числе и вирусов, присутствующих в этой капле. Глубокое секвенирование показало, что вирусы обитают повсюду.

В Институте Броуда Пардис Сабети и ее коллеги по оперативному штабу занимались глубоким секвенированием крови больных Эболой, чтобы установить точную последовательность букв геномов разновидностей вируса, реплицирующихся в клетках каждого из пациентов. Они пытались получить панорамный обзор всех вариаций вируса Эбола, заражавшего людей в Маконском треугольнике. Таким образом они надеялись как можно скорее узнать о западноафриканской Эболе все что возможно, чтобы выработать для органов здравоохранения рекомендации по мерам борьбы с эпидемией, а также выяснить, насколько существенно менялся вирус.

Пардис Сабети намеревалась опубликовать в интернете геномные последовательности всех разновидностей вируса Эбола, которые удастся обнаружить. Это помогло бы другим исследовательским группам изучать геномы вируса и, возможно, делать собственные открытия. «Во время вспышки Эболы, — объясняла Сабетти, — многие придерживают полученные сведения». То есть исследователи скрывают полученные данные и не делятся ими с другими учеными для ознакомления или использования. Общеизвестно, что исследователи Эболы строго блюдут секретность и не сообщают о своих открытиях до тех пор, пока статью не удастся поместить в престижном журнале и получить связанные с этой публикацией выгоды. Сабети считала, что подобная практика играет на руку вирусу. «Мы хотим сломать эту систему и призвать всех к совместной работе», — сказала она.

Вторая посылка с образцами крови из Кенемы прибыла в Гарвард 24 июня. В ней содержалось 84 пробирки со стерилизованной сывороткой крови, взятой у 66 человек с положительным результатом анализа на вирус Эбола. Все они жили в Маконском треугольнике или рядом с ним. Группа Сабети немедленно приступила к секвенированию образцов.

К 1 июля группа получила результаты глубокого секвенирования вирионов Эбола, размножавшихся в крови 78 больных. Это был своего рода кинофильм о вирусе Эбола из 78 кадров — достаточно для того, чтобы увидеть небольшую часть «роя» как четырехмерное изображение вируса, меняющегося во времени. Группа Сабети составила перечень всех мутаций вируса Эбола, обнаруженного у 78 больных. Этот перечень занял два листа бумаги. Ученые сделали копии листов и передали их в Институт Броуда.

КЕМБРИДЖ

1 июля

Сабети и ее коллеги целый день рассматривали эти распечатки. Проблема, с которой они столкнулись, была одновременно и проста, и очень сложна. Они видели мутации в геноме вируса Эбола и пытались понять, что же все это значит. Это было все равно что разглядывать зашифрованный текст на древнем папирусе, когда все буквы понятны, а значения слов, которые они образуют, неизвестны.

Геном вируса Эбола менялся по мере перехода от человека к человеку — то тут, то там переставлялись буквы, в геноме вируса, состоящем из 18 959 букв, все время возникали случайные ошибки. Количество ошибок нарастало; свойства «роя», судя по всему, менялись. Но что же означали эти ошибки? Эволюционировал ли вирус?

В числе ученых, изучавших распечатку, был Дэниел Парк, член оперативного штаба. Он размечал свой экземпляр цветным фломастером, отмечая меняющиеся буквы генома. «Первым вопросом было: какой вопрос нужно задать? — вспоминал он. — Что принесет наибольшую пользу тем, кто непосредственно сражается со вспышкой? Было много шумных обсуждений. Мы ходили по кабинетам и спрашивали друг у друга: „Что, по-твоему, это может значить? Может ли это быть цепью передачи инфекции? Удастся ли нам собрать по кусочкам цепь передачи?“» — рассказывал Парк. Сабети и ее коллеги действительно начали обнаруживать цепи передачи: им удалось увидеть, как различные штаммы вируса Эбола переходили от одного человека к другому, а от него дальше.

Они стремились точно установить, каким образом вирус передавался от человека к человеку. Верно ли мнение, что он передается только через контакт с биологическими жидкостями, или вирус может двигаться другим путями, например по воздуху? «Мы ученые и, следовательно, скептики, — продолжал Дэниел Парк. Мы говорили: существуют ли какие-нибудь другие пути, которыми передается вирус?»

Пока ученые изучали геном вируса Эбола, Пардис Сабети не могла усидеть на месте, ходила из кабинета в кабинет и вступала в громкие разговоры в коридорах, где то и дело собирались кучками сотрудники. Всех тревожило то, что происходило в Африке. Они не на шутку опасались, что Эбола может претерпеть серьезные мутации, может заметно изменить свои свойства и сделаться более заразной. Четкий и энергичный голос Сабети был слышен повсюду на шестом этаже Института Броуда. Она восемь лет пела в группе Thousand Days и использовала тренированные легкие и при анализе генома вируса Эбола.

Группа пришла к заключению, что вспышка началась в одной точке, предположительно с малыша в Мелианду, и что естественным резервуаром вируса является животное, скорее всего, из семейства рукокрылых. Было бы замечательно узнать, реагирует ли вирус из Маконского треугольника на вакцины или лекарства — вот только пока что не существовало никаких вакцин или лекарств, про которые было достоверно известно, что они помогают от какой-либо из разновидностей вируса Эбола, независимо от того мутировал он или нет.

К середине 2014 г. были частично разработаны две экспериментальных вакцины от Эболы — вакцины, которые, возможно, могли дать людям иммунитет против этого вируса, а возможно, нет. Одна вакцина называлась VSV-ZEBOV, а вторая — IFN-Alpha. Ни ту ни другую еще не опробовали на людях. Помимо этого, на разных стадиях разработки находилось около дюжины экспериментальных лекарственных препаратов, большая часть из которых тоже не была испытана на человеке. Господствовала уверенность в том, что большинство экспериментальных лекарств от Эболы окажутся неудачными, поскольку будут либо небезопасны для людей, либо попросту окажутся неэффективными. Среди разрабатывавшихся лекарств от Эболы было соединение под названием ZMapp. Оно показало обнадеживающие результаты при тестировании на морских свинках, но для лечения людей еще не применялось. История препарата ZMapp начинается с Ларри Цейтлина и спермы.

Плевательница

БАЛТИМОР, МЭРИЛЕНД

1996 год

Сегодня Ларри Цейтлин — сооснователь и президент маленькой биотехнологической фирмы Mapp Biopharmaceutical, штаб-квартира которой помещается в нескольких комнатах, арендуемых в бизнес-центре в окрестностях Сан-Диего. Цейтлин, худощавый темноволосый и темноглазый человек за 40 с вкрадчивым голосом, носит джинсы и футболки и известен как специалист по использованию антител для лечения инфекционных заболеваний.

В 1996 г. Цейтлин, тогда еще молодой постдокторант в лаборатории Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе, входил в исследовательскую группу, занимавшуюся разработкой вагинального бактерицида, который должен был уничтожать передающийся половым путем вирус герпеса, а заодно и убивать человеческую сперму, то есть служить и спермицидом — противозачаточным средством. Спермициды того времени были не очень хороши. Как выяснилось, сперматозоиды очень трудно убить. Этого можно было ожидать, особенно если учесть, что сперма успешно достигает своих целей при неблагоприятных условиях на протяжении почти 6 млн лет.

Цейтлин занимался спермицидом, содержащим антитела, убивающие сперматозоиды. Антитела — это белки, вырабатываемые иммунной системой высших животных. Антитела циркулируют в крови и, прикрепляясь к микроорганизмам, проникающим в кровоток, нейтрализуют их. Цейтлин работал с человеческими антителами, пытаясь понять, могут ли они прикрепляться к человеческим сперматозоидам и убивать их.

Цейтлин немного экспериментировал со спермой и антителами. Вот он сидит на табуретке в одной из лабораторий Университета Джона Хопкинса перед микроскопом, и рядом на столе две маленькие пластмассовые баночки для фотопленки. Он открывает одну баночку. В ней немного слизи, собранной с шейки матки некой женщины. Цейтлин набирает в пипетку каплю слизи и помещает ее на предметное стекло микроскопа. Затем он открывает вторую баночку, с еще теплой спермой. («Ее предоставил тем же утром студент колледжа, вероятно, направлявшийся на лекцию, — говорит Цейтлин. — И получил за это $10».) Цейтлин помещает в слизь каплю спермы. Потом кладет стеклышко под микроскоп и рассматривает.

Он видит, как сперматозоиды торопливо плывут через слизь. Это поистине одно из древнейших чудес природы. Сперматозоидами движет неиссякаемая яростная энергия. Кажется, что ничто не может остановить их.

Затем Цейтлин вынимает стекло из-под объектива, капает на него физраствор, в котором содержатся антитела, и поспешно, буквально через мгновение после того, как поместил антитела в сперму, кладет стекло обратно на предметный столик и смотрит в окуляр.

Несмотря на спешку, он опоздал. Антитела уже обездвижили сперматозоиды.

Сперматозоиды слиплись между собой в большие трясущиеся шары. Они застыли на месте и должны были вскоре умереть. Антитела убивали сперматозоиды в тысячу раз эффективнее, чем любой химический спермицид. Сперматозоиды могут восприниматься как вторгшиеся извне микробы. Антитела немедленно останавливают незваных пришельцев.

В 2000 г. Ларри Цейтлин решил переехать в Калифорнию и нанялся на работу в только что созданную в Сан-Диего биотехнологическую компанию Epicyte, разрабатывавшую промышленный процесс получения антител для лечения болезней и убийства сперматозоидов. Он уложил вещи в «фольксваген GTI» и поехал на Западный берег. Один из начальников Цейтлина из лаборатории Университета Хопкинса, специалист по вязким секретам, выделяемым различными железами, Кевин Уэйли, тоже получил предложение от Epicyte.

Сняв на двоих однокомнатную квартиру неподалеку от пляжа в Дель-Мар, Цейтлин и Уэйли вышли на работу.

Компания владела промышленным методом выращивания большого количества антител, используя зерна генетически модифицированной кукурузы. Но уже к лету 2003 г. у Epicyte начались неприятности. Одна проблема заключалась в том, что активистам анти-ГМО движения не понравилась сама идея генно-модифицированной кукурузы, способной убивать сперму. Что, если ген, убивающий человеческие сперматозоиды, переберется от генно-модифицированной кукурузы в обычную? И что тогда будет с людьми, которым доведется есть спермицидную кукурузу?

Цейтлин и Уэйли почувствовали приближение банкротства и покинули компанию незадолго до того, как оно случилось. Лишившись работы, Ларри Цейтлин обратился за пособием по безработице и стал ежемесячно получать по $1600.

Тогда же он задумался об инфекционных заболеваниях. Можно ли сделать на основе антител лекарство, которое убьет вирус, проникший в человеческий организм? Сможет ли это лекарство работать быстро — почти мгновенно, так же как антитела в считаные секунды расправлялись со сперматозоидами?

Цейтлин думал и об Эболе. Предположим, что Эболу удастся лечить антителами? Эбола, как ни странно, имеет сходство со спермой: «оплодотворенный» несколькими частицами вируса Эбола организм дней через десять родит ужасающий поток вирусных частиц, которые будут сочиться, выбрызгиваться и изливаться из каждой поры, каждого отверстия тела.

В том же 2003 г. Цейтлин и Уэйли основали Mapp Biopharmaceutical (или Mapp Bio), объявив своей целью лечение инфекционных заболеваний, и решили начать с Эболы. Позже они решили, что выбрали для своей компании неправильное название, потому что слово «Mapp» созвучно «crap[36]». Роль венчурного капитала[37] сыграло пособие по безработице, которое получал Цейтлин. На эти деньги они арендовали трехкомнатный офис в бизнес-центре. Дверь одной из комнат была от гаража, благодаря чему компания сразу же получила почти легендарную известность.

Главной проблемой новой компании была ее нежизнеспособность. После внесения арендной платы за офис у Цейтлина и Уэйли совершенно не осталось денег на покупку весьма дорогостоящего научного оборудования. А без аппаратуры нечего было и думать о поиске лекарства против Эболы. Существовала, однако, Epicyte, обанкротившаяся из-за спермицидной кукурузы. Компания потерпела кораблекрушение, а груз разбитого корабля разносит волнами во все стороны. Когда Epicyte объявила о банкротстве, лабораторное оборудование, приобретенное венчурной компанией[38] за огромные деньги, подготовили для продажи на аукционе по бросовым ценам. Пока шла подготовка к аукциону, аппаратуру держали в запертом складе. Но перед самым аукционом кое-что из оборудования Epicyte совершенно поразительным образом, в духе «Звездного пути»[39], дематериализовалось из запертого склада и рематериализовалось в гараже Mapp Bio. Ларри Цейтлин решил, что приборы в любом случае уйдут почти даром, а вот для борьбы с Эболой они могут очень даже пригодиться.

Цейтлин и его партнер ни в коем случае не хотели иметь дело с венчурными компаниями. Они занялись поиском грантов у правительственных организаций, связанных с вопросами биологической защиты. Общая идея состояла в том, что лекарства на основе антител будут полезны для защиты от биологического оружия. Через некоторое время им удалось получить часть 300 000-долларового гранта от Управления перспективного планирования оборонных научно-исследовательских работ (Defense Advanced Research Projects Agency, DARPA). Это агентство известно инвестициями в фантастические исследовательские проекты, имеющими мало шансов на успех, но способными в случае удачи принести большой доход.

Ученые планировали выращивать антитела к Эболе в генно-модифицированном табаке (а не в кукурузе). Прежде всего нужно было выяснить, возможно ли выращивать антитела в достаточно большом количестве, позволяющем производить лекарство. Они начали выращивать табак при свете ламп в своем арендованном офисе и купили два больших ресторанных блендера. На таких машинах повара измельчают шпинат в пюре. Цейтлин и Уэйли с помощью этих машин делали зеленое пюре из табачных листьев. Затем они очищали массу и извлекали из нее антитела к Эболе; этому сложному процессу был присущ неприятный запах, и поэтому в комнатах Mapp Bio воняло, как от плевательницы для курильщиков. В результате было получено очень небольшое количество антител, которые поместили в физраствор. О том, будут ли они убивать вирионы Эбола, можно было только гадать; до этой части работы исследователи еще не дошли.

USAMRIID, ФОРТ-ДЕТРИК

2000–2013 годы

Пока исследователи из Mapp Bio выращивали антитела в табачных листьях, сотрудник USAMRIID Джин Олинджер — младший, входивший в группу, где все, так же как и он, работали в защитных спецкостюмах, пытался отыскать антитела, способные убивать вирус Эбола. Олинджер исходил из той же идеи, что и Цейтлин с Уэйли, — что антитела могут быть мощным средством борьбы против эмерджентных вирусов или биологического оружия. В 2000 г. Олинджер и его группа получили небольшой исследовательский грант и начали тестировать 1700 различных антител на действенность против Эболы, используя для этого образцы, хранившиеся в USAMRIID.

Антитела, которые проверял Олинджер, были взяты у мышей. Большинство этих антител никак не влияли на вирионы Эбола, но пять или шесть заставляли вирусные частицы в пробирке слипаться и гибнуть.

Очень многие специалисты по Эболе считали, что, даже если мышиные антитела и смогут остановить вирус в пробирке, препарат из антител окажется слишком слабым, чтобы остановить Эболу в человеческом организме. Для этих сомнений имелись основания. В одном из более ранних экспериментов лекарство из антител не смогло излечить обезьян, которых заразили вирусом Эбола. Один из научных консультантов Олинджера убеждал его, что, если он будет продолжать работы по тестированию антител против Эболы, это может стать концом его научной карьеры. «Мне говорили, мол, не надейся на успех. Эбола — просто ужасная болезнь», — вспоминает Олинджер. Он не внимал совету здравомыслящих коллег. Он следовал интуитивной догадке. Как всегда бывает с исследованиями в области медицины, работа была изнурительной и дорогостоящей. Но он продолжал тестировать антитела.

Волшебный меч

Если построить трехмерное изображение молекулы белка антитела при помощи суперкомпьютера, вы увидите пухлую закорючку, похожую на букву Y или вилку с двумя зубцами. Эти вилочки плавают в крови. Зубцы вилки подобны бородке ключа и обладают поистине громадным набором возможных трехмерных вариаций. Если эти зубцы находят где-нибудь на внешней стороне микроорганизма место, сходное по конфигурации, антитело прикрепляется к микроорганизму, совместив свои зубцы с поверхностью недруга, как бородка ключа совпадает с замком. Антитела очень малы. Если представить себе человеческую клетку размером с арбуз, а частицу вируса Эбола — ниткой спагетти, то отдельно взятое антитело будет похоже на крупинку тщательно перемолотого черного перца, прилипшую к спагетти.

Человеческая кровь густо насыщена антителами. Антитела составляют порядка 2 % объема человеческой крови и в немалой степени определяют ее густоту. В капле крови, какой можно было бы прикрыть ноготь мизинца, содержится, примерно, 50 000 000 000 000 000 000 (50 квинтиллионов) молекул антител. У млекопитающих — в том числе у человека — при рождении младенца грудные железы матери начинают вырабатывать так называемое молозиво. Молозиво — это густая вязкая жидкость, в значительной степени состоящая из антител. Когда новорожденный младенец глотает молозиво, материнские антитела поступают к нему в кровь, которая таким образом настраивается на уничтожение любых чужеродных форм жизни, способных повредить младенцу.

Когда вирус начинает размножаться в организме, его иммунная система активизируется и начинает вырабатывать антитела к вирусу. Она бросает на вторгшегося врага многообразные антитела, снабженные сотнями различных зубцов-ключей. Практически все они оказываются бессильны — их зубцы не находят зацепки на поверхности вторгшегося вируса и, следовательно, не могут прикрепиться к нему и причинить ему вред. И все же некоторой, очень малой части антител это удается. Это антитела-киллеры, зубцы которых подходят к замку. Иммунная система переходит на предельный режим работы и начинает вырабатывать огромное количество таких антител, которые заполняют кровоток, прикрепляются к вирусным частицам и убивают их. Антитела — это своего рода естественные нанороботы, запрограммированные на уничтожение всех проникающих в организм чужеродных биологических объектов. В USAMRIID Джин Олинджер и его коллеги вели секретную работу по созданию антител против Эболы и испытывали их на мышах. В Сан-Диего группа Ларри Цейтлина также секретно вела работы в том же направлении. Аналогичным образом, без связей с другими, вел поиски антител против Эболы еще один коллектив.

ВИННИПЕГ, КАНАДА

2009–2014 годы

Фактически началась негласная гонка между разработчиками лечения от Эболы. В Виннипеге находится оснащенная по последнему слову науки Национальная микробиологическая лаборатория 4-го уровня биологической безопасности, являющаяся подразделением Агентства общественного здравоохранения Канады. Тогда лабораторию возглавлял микробиолог Гэри Кобингер. Кобингер с небольшой группой тоже испытывал антитела против Эболы. Таким образом, возможность лечения Эболы антителами изучали три группы: Ларри Цейтлина в Mapp Bio, Джина Олинджера в USAMRIID и Гэри Кобингера в канадской лаборатории. Все они знали о существовании соперников в этой гонке и держали свои разработки в секрете.

Лиза Хенсли тогда работала в USAMRIID, сотрудничала с Олинджером в области исследований Эболы и была хорошо знакома с ним. Она хорошо знала и Кобингера, была уверена, что, если конкуренты объединят усилия, работа пойдет быстрее и эффективнее, и активно уговаривала их встретиться и поговорить. Летом 2012 г., на конференции в Чикаго, они вняли ее уговорам и отправились в бар, чтобы побеседовать за кружкой пива. «Тогда-то, пожалуй, мы, под присмотром Лизы Хенсли, смогли оценить друг друга», — говорит Олинджер. В этом чикагском баре, вернее, вскоре после той встречи, ученые приняли непростое решение поделиться частью своих данных. Хенсли смогла также уговорить их связаться и с Ларри Цейтлином из Mapp Bio.

Немного спустя после этого Ларри Цейтлин и Джин Олинджер согласовали совместную программу экспериментов: они инфицировали мышей вирусом Эбола, а потом ввели им антитела, которые Цейтлин экстрагировал из табачной кашицы в своей лаборатории-«гараже». Таким образом удалось излечить часть инфицированных мышей.

Летом 2013 г. все соперники оказались на научном конгрессе в Мэриленде, и та же Хенсли пригласила их выпить в бистро «Зеленый бамбук». Хенсли, Цейтлин, Олинджер и Кобингер, расположившись за столиком на свежем воздухе, в патио, потягивали спиртное. Гэри Кобингер не только вел лабораторные исследования с особо опасными инфекционными агентами, ему доводилось также копать могилы для жертв Эболы во время вспышек, и он поведал коллегам немало баек, в частности, о том, как его чуть не убили взбунтовавшиеся местные жители, решившие, что он проводит какие-то жуткие опыты с трупами. Хенсли, которой нужно было укладывать Джеймса спать, ушла рано, а вот мужчины засиделись допоздна. Они пришли к выводу, что нужно объединить антитела из их тайных разработок и попытаться создать действенное лекарство против Эболы, которое представляло бы собой сочетание трех самых эффективных антител из всех, которые были испытаны. Олинджер назвал его коктейлем из антител. Хенсли впоследствии называла ту встречу перемирием в «Зеленом бамбуке». Теперь трое лидеров направления тесно сотрудничали между собой и уже строили планы испытаний антител не на мышах, а на морских свинках. Это было бы шагом вверх по лестнице испытательного процесса, вершиной которого должно было стать тестирование на человеке лекарственного средства, которое сможет или не сможет исцелить больного Эболой.

Одновременно Гэри Кобингер в своей канадской лаборатории трудился над экспериментальной вакциной под названием VSV-ZEBOV. Она была разработана еще в начале 2000-х гг. в USAMRIID исследователем Эболы Томасом Гейсбертом с коллегами. Вакцина VSV-ZEBOV, которую группа Гейсберта, куда входила и Лиза Хенсли, испытывала на приматах, вроде защищала их от инфекции Эболы. Однако в разгар работы у группы кончились деньги. Агентства, финансировавшие биомедицинские исследования, не желали тратить деньги на вакцину от Эболы. Считалось, что вирус легко поддается контролю и не представляет опасности для большинства населения. А вот Гэри Кобингер, невзирая ни на что, считал, что биооборона от Эболы должна быть приоритетным направлением. Он раздобыл денег в Агентстве общественного здравоохранения Канады и взялся за испытания вакцины VSV-ZEBOV в своей виннипегской лаборатории 4-го уровня биологической безопасности.

ВИННИПЕГ

14 января 2014 года

Через пять месяцев после того, как в ходе перемирия в «Зеленом бамбуке» было достигнуто соглашение о создании коктейля из антител против Эболы, — как раз в те дни, когда Эбола убивала малыша и всех его родных в Мелианду, — Гэри Кобингер в «горячей» зоне своей виннипегской лаборатории приступил к испытанию на морских свинках различных антител, убивающих Эболу. Часть этих антител он получил из USAMRIID от Джина Олинджера, а часть — из собственной лаборатории. Он составлял комбинации антител и пытался определить, какие комбинации окажутся более действенными. Кобингер, Олинджер и Цейтлин решили дать препарату название ZMapp и собирались испытать его на обезьянах.

Тем временем Ларри Цейтлин, глава Mapp Bio, договорился с фармацевтическим предприятием Kentucky BioProcessing из Оуэнсборо (Кентукки) о начале производства препарата ZMapp фармацевтической степени чистоты. Весной 2014 г., пока вспышка Эболы разгоралась, Kentucky BioProcessing освоила выпуск очень маленьких количеств сверхчистого ZMapp — для экспериментов на животных, а не для лечения людей.

Производственный процесс оказался сложным. К июню фабрика выпустила лишь крошечную партию сверхчистого Zmapp, из которой сделали шесть дополнительных официальных курсовых доз препарата — запас, не предназначавшийся для лабораторных экспериментов. Каждый курс ZMapp состоял из трех доз препарата, помещенного в пластиковые флаконы, наполненные содержащим антитела замороженным физраствором. Эти дополнительные дозы препарата для курсов, с номерами от одного до шести, хранились в холодильнике Kentucky BioProcessing и еще на каком-то охраняемом складе. Себестоимость производства препарата для каждого курса № 1–6 составляла около $100 000.

И это было не все. Существовал препарат по меньшей мере для еще одного курса ZMapp. Неучтенная заначка. В этой книге он будет именоваться «Курс № 0». Он хранился в секретном холодильнике, местоположение которого было известно только изобретателям ZMapp. «Курс № 0» представлял собою тайный запас лекарства на черный день.

Официальные лица «Врачей без границ» слышали о существовании ZMapp и в апреле попросили Mapp Bio прислать немного препарата в Швейцарию на случай, если кто-то из их интернационального состава подхватит Эболу. Mapp Bio отослала один из семи имевшихся курсов в штаб-квартиру Всемирной организации здравоохранения в Женеве. Это был «Курс № 1» ZMapp, предназначенный для использования в критической ситуации персоналом «Врачей без границ» или других международных медицинских организаций. «Курсы № 2–6» остались в холодильниках Кентукки и где-то еще.

ВИННИПЕГ

2 июня

Через неделю после того, как в отделение Эболы Кенемской больницы поступил первый пациент, Гэри Кобингер начал испытания ZMapp на обезьянах. Кобингер и его коллега Сянго Цю[40] облачились в защитные скафандры и через воздушные шлюзы отправились в «горячую» зону Канадской национальной микробиологической лаборатории. Там стояла 21 клетка, в каждой из которых находилась макака-резус. Кобингер с коллегой ввели каждой из обезьян по высокой дозе вируса Эбола, гарантирующей смерть животного. Затем, по мере того как состояние животных начало ухудшаться, ученые стали вводить им ZMapp, чтобы узнать, сможет ли препарат продлить жизнь обезьян.

Сразу же после начала эксперимента на обезьянах Гэри Кобингер улетел в Западную Африку с группой канадских врачей, выполнявших волонтерскую миссию в составе организации «Врачи без границ». В эти дни «Врачи» строили лагерь из белых палаток — Центр по лечению Эболы — в Сьерра-Леоне, в городе Кайлахуне, находящемся в Маконском треугольнике, на расстоянии чуть более 100 километров от Кенемы. Кобингер намеревался развернуть в лагере мобильную лабораторию для анализа крови, а потом заняться копанием могил.

Кобингер решил взять с собой немного ZMapp на тот случай, если заразится Эболой от трупа. В таком случае, рассуждал он, он поставит на себе первый эксперимент на человеке по применению ZMapp. Этот препарат никогда еще не применялся на человеке, и сказать, будет ли его применение безопасным, было пока что невозможно. Более того, Кобингер знал, что, применяя препарат, нельзя исключить опасности возникновения аллергического шока, который убьет его за пять минут. Но в любом случае это будет лучше смерти от Эболы. 18 июня Кобингер уложил три флакона замороженного ультрачистого ZMapp в белую пенопластовую коробку-холодильник. Это был «Курс № 2», предназначенный для использования в чрезвычайной ситуации им самим или кем-то еще из членов канадской группы.

Через несколько дней Кобингер и его коллеги прибыли в кайлахунский Центр по лечению Эболы «Врачей без границ». Коробку-холодильник он положил в стационарный холодильник лабораторной палатки. Установив оборудование для анализа крови, Кобингер отправился копать могилы. К началу июля он похоронил много трупов.

Распространение вируса активизировалось. Ко 2 июля в Гвинее было зарегистрировано 413 случаев; 303 человека из заболевших умерли. В Сьерра-Леоне из 239 случаев умерли 99 человек. Вирус ударил и по Либерии — там было отмечено 107 случаев заболевания с 65 умершими. Эбола дала о себе знать в столице Гвинеи Конакри. А теперь начала появляться в Монровии, столице Либерии.

ФРЕДЕРИК, МЭРИЛЕНД

1 июля

Лиза Хенсли из Многоотраслевого исследовательского центра в Форт-Детрике наблюдала за ростом заболеваемости лихорадкой Эбола с мрачным опасением. К середине июня стало ясно, что в Либерии ожидается взрывной рост численности заболевших. Она начала строить планы насчет повторной командировки от Министерства обороны в лабораторию по анализу крови, расположенную в бывшем питомнике шимпанзе. Она постоянно поддерживала контакт с либерийскими медиками; у них подходило к концу все необходимое для работы, и они нуждались в дополнительном оборудовании. Они каждый день делали анализы и обнаруживали все новые и новые случаи Эболы.

У Джеймса заканчивался учебный год и вот-вот должны были начаться летние каникулы. Лиза записала его на различные программы летнего лагеря местной ИМКА[41] и договорилась со своими родителями, Майком и Карен Хенсли, что те приедут во Фредерик и побудут с Джеймсом во время ее заокеанской поездки. Обсуждая с сыном свои планы работы в Западной Африке, она думала о том, что сейчас он, кажется, вовсе не беспокоится о ней. Скорее, он был раздосадован. Он спрашивал ее, долго ли она собирается находиться там на этот раз. Она договорилась с ним, что, как только вернется из Африки, они поедут в Южную Каролину и устроят себе настоящий отпуск на побережье океана.

Рейфу, другу Хенсли, очень не нравилось ее намерение вернуться в края, где разворачивалась вспышка страшного заболевания. Он просил ее отменить поездку. Он боялся, что она будет чрезмерно рисковать и подвергнется заражению. У Рейфа были свои дети. Он убеждал Лизу, что Джеймс должен быть для нее на первом плане и что она не имеет права рисковать жизнью, пытаясь спасти посторонних людей, а обязана заботиться о сыне.

Но Хенсли не сомневалась, что родители должны подавать детям личный пример. Людям требуется помощь, а она специалист по Эболе. У нее за плечами 17-летний опыт работы в защитном спецкостюме с опасными патогенами, в том числе с оспой. Она никогда не позволяла себе рисковать. Но, если она откажется помогать людям и отвернется от умирающих, какой урок вынесет из этого Джеймс? Дети замечают абсолютно все.

Хенсли взялась за подготовку запаса спецкостюмов и снаряжения, упаковала все это в перевозочные ящики, и Министерство обороны приготовило для нее документы на перелет.

А 1 июля Хенсли получила электронное письмо от своего друга и коллеги Гэри Кобингера, работавшего могильщиком в лагере «Врачей без границ». Новости были ошеломляющими.

Вау!

«ВРАЧИ БЕЗ ГРАНИЦ», ЦЕНТР ПО ЛЕЧЕНИЮ ЭБОЛЫ, КАЙЛАХУН, СЬЕРРА-ЛЕОНЕ

1 июля, 2014 год

В Западной Африке наступил вечер, и Гэри Кобингер, сидя с ноутбуком в пластиковой палатке, установленной возле ограждения «красной зоны», открыл письмо от Сянго Цю, своей коллеги из Виннипега, на которую он оставил завершение испытания ZMapp на обезьянах. Она сообщила потрясающую новость. Эксперимент на обезьянах только что закончился. Сверхлетальные дозы Эболы получили 18 обезьян. И ZMapp излечил все 18, причем некоторым из них оставались считаные часы до верной смерти. У некоторых из умирающих животных ZMapp остановил развитие Эболы за 90 минут.

Излечение от Эболы за полтора часа? Стопроцентная эффективность, даже в самых запущенных случаях? Практика фармакологических исследований просто не знала таких результатов. Они казались невероятными. Кобингер принялся рассылать электронные письма всем причастным к разработке лекарства, извещая их о результатах. В итоге о случившемся стали говорить как о «Вау-эксперименте», потому что все без исключения включили в ответы междометие «Вау!» Но результаты «Вау-эксперимента» не были опубликованы. О нем знали лишь несколько человек, входивших в список почтовой рассылки. А разработчики ZMapp понимали, что обезьяны — это не люди. Чудесное исцеление обезьян вовсе не значило, что ZMapp точно так же сработает на людях: действие может оказаться очень слабым, или препарат может убить человека, или он может убить Эболу. Никто не знал, как ZMapp поведет себя в организме человека.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

Первая неделя июля

После того как пророк Вахаб предсказал смерть многим медикам и ведущему врачу, в Кенемской больнице начался тотальный кризис. Сестры из отделения Эболы стали бросать работу. Им так и не начали выплачивать те $3,5 в день как надбавку за риск, которые обещало правительство Сьерра-Леоне. К тому времени в больнице образовалось уже три «красных зоны», получивших общее название Центр по лечению Эболы. В трех отделениях помещалось суммарно от 70 до 90 человек, инфицированных Эболой, и это количество неуклонно росло, невзирая на то, что многие пациенты умирали и их тела выносили. Больные Эболой съезжались со всей восточной части Сьерра-Леоне, кто на такси, а кто и на заднем сиденье мотоцикла, прижимаясь к кому-нибудь из родственников. Подчас пассажиры мотоциклов оказывались уже мертвыми. Мотоциклист сбрасывал тело у ворот больницы и стремительно мчался прочь.

Одной из трех «красных зон» Центра по лечению Эболы было бывшее отделение Ласса, рассчитанное изначально на 12 коек. Теперь туда втиснули около 30 больных Эболой.

Второй зоной стало отделение «Пристройка», где работала Люси Мей. Оно располагалось поблизости от отделения Эболы, и туда помещали пациентов с подозрением на Эболу, чьи анализы крови еще не были готовы.

Третьей зоной стало просторное помещение с металлической крышей и белыми стенами из синтетической ткани, которое во второй половине июня соорудили на площадке немного ниже по склону холма от отделения Эболы. Его так и назвали — «Палатка». К началу июля в «Палатке» лежали около 30 больных Эболой. И на все три отделения имелась лишь горстка медсестер, у которых не хватало одноразовых защитных костюмов и оборудования. Вернее говоря, запасы защитных костюмов в больнице быстро подходили к концу.

Пациенты в «Палатке» лежали на повсеместно используемых в африканских больницах «холерных кроватях». Больные холерой страдают неудержимым водянистым поносом. Поэтому «холерные кровати» снабжаются застеленным клеенкой матрасом с дырой в середине. Под дыру ставят ведро, куда испражняется лежащий пациент. Но в «Палатке» эта система работала плохо. Когда пациенты испражнялись таким образом, во все стороны разлетались брызги. Теряя рассудок, больные падали с кроватей и ползали по помещению, опрокидывая ведра. В «Палатке» работали только несколько сестер, которые выносили ведра, но поддерживать там чистоту было невозможно.

В «Палатке» имелось пластмассовое окно, сквозь которое посетители могли видеть своих близких, находившихся внутри, и разговаривать с ними. Родственники больных стояли за заградительным барьером и заглядывали в окно. Когда пациент подходил на своих ногах к окну, снаружи раздавались радостные крики родных, убедившихся в том, что он жив, если же они узнавали о смерти дорогого человека, то начинались рыдания. Кое-кто из собравшихся под окном терял дар речи при виде диковинных костюмов медсестер и врачей.

Хумарр Хан обходил все три отделения.

Майкл Гбаки, эпидемиолог и ответственный за биологическую безопасность, был заместителем Хана еще по Программе Ласса. В ситуации нарастания хаоса в больнице Майкл держался рядом с Ханом. Хан носил с собой три мобильных телефона. Собираясь войти в «красную зону», он отдавал телефоны Майклу, заходил в склад-контейнер и надевал спецкостюм и все, что к нему прилагалось. В контейнере находилось большое, в полный рост человека, зеркало. Хан становился перед зеркалом и, поворачиваясь, внимательно оглядывал себя в поисках возможных дефектов. Он даже дал этому зеркалу имя: Полисмен. Репортеру Reuters он говорил: «Я боюсь за свою жизнь, потому что, сознаюсь, отношусь к ней весьма трепетно». Осмотрев себя, он отправлялся в обход по отделениям Эболы.

В это время его телефоны непрерывно звонили. Майкл Гбаки отвечал на звонки и записывал сообщения на клочках бумаги. Когда Хан заканчивал обход и освобождался от защитного костюма, Майкл вручал ему пачку записок.

Кто только ни звонил Хану! Правительственные чиновники, врачи, сотрудники Всемирной организации здравоохранения, ученые из разных стран, представители некоммерческих организаций медицинской помощи, родственники и пациенты из Кенемы. Хан и сам очень много звонил, пытаясь добиться помощи для Кенемы. Хан и начальник местного медицинского управления Мохамед Ванди час за часом, день за днем сидели на телефонах и умоляли министра здравоохранения начать наконец-то выплачивать медсестрам отделений Эболы обещанные $3,5 в день за работу в условиях повышенной опасности. Они обзванивали чуть ли не все правительственные учреждения Фритауна в поисках денег, которые попросту не приходили. Средний медперсонал, работавший с Эболой, продолжал получать свои обычные $5 в день, но после ужасной смерти Люси Мей многие из них уже не соглашались работать за такое жалование.

7 июля в Кенему в качестве волонтера ВОЗ приехал Дэн Баух, друг и наставник Хумарра Хана, который десятью годами раньше уговорил его принять на себя руководство Программой Ласса. Теперь за больными в отделениях Эболы наблюдал не только Хан, но и Баух, а также американский военно-морской врач Дэвид Бретт-Мейджор. Они старались добиться того, чтобы всем обезвоженным пациентам вливали физраствор, чтобы все больные имели доступ к питьевой воде и хоть какой-то пище, но этим их возможности ограничивались. Все поверхности в «Палатке» и двух других отделениях Эболы покрывал толстый слой вирусных частиц.

Хан находился в чудовищном напряжении. Он стал раздражителен, вспыльчив, у него начали появляться приступы паранойи. Он по каким-то непонятным причинам злился на Лину Мозес. Он мог пропадать по нескольку часов подряд, и никто не имел представления о том, где он находился. Он неожиданно говорил коллегам: «Пойду вздремну». Он продолжал принимать пациентов в своей частной клинике. Не исключено, что он надеялся помочь хоть частным пациентам, при том что был бессилен помочь находившимся в отделениях Эболы. О ком же заботился Хан? Некоторые считали, что Хан подвел своих подчиненных.

В начале июля к работе в отделениях Эболы Кенемской больницы приступил врач ВОЗ Тимоти О'Демпси. Позднее он опубликовал свои впечатления от увиденного там:

ЦЛЭ [Центр по лечению Эболы] был плохо устроен и находился в состоянии дезорганизации, крайне мало внимания уделялось профилактике и контролю инфекций, наблюдались структурные и процедурные нарушения, катастрофически низкие стандарты в области гигиены, санитарии, организации утилизации медицинских отходов и трупов. Предметов первой необходимости для пациентов и средств индивидуальной защиты (СИЗ) для персонала остро не хватало, а имевшееся не соответствовало требованиям. Моральное состояние персонала неизменно было низким, средний медицинский персонал бастовал… Видя, как все больше их коллег заболевали и умирали… [медперсонал испытывал] все более усиливавшееся предчувствие неизбежности подобной участи для них самих.

Хумарр Хан был главным врачом отделений Эболы. Действительно ли он выглядел некомпетентным и трусливым врачом, не соответствующим занимаемой должности? Действительно ли он подвел своих подчиненных и больных? Его обвиняли в том ужасе, который творился в отделениях; может быть, обвинения и впрямь были заслуженными. Он был врачом, который за это отвечал.

Старший медбрат Алекс Мойгбой продолжал работать по 12 часов разрываясь между первым отделением Эболы и «Палаткой». Алекс, тихий заботливый человек, отдавал всего себя уходу за Люси Мей, пока она лежала в уединенном закутке отделения Эболы. Алекс и другой медбрат, Эдвин Конува, без какой-либо помощи непрерывно, каждую ночь, ухаживали за шестью десятками больных Эболой. В «Палатке» не было электрического освещения, и ночами в отделении стояла кромешная тьма. И Алекс, нащупывая во мраке лежащих, продолжал возиться с пациентами, разговаривал с ними, пытался успокаивать их. Казалось, ничто не могло заставить его покинуть отделение. Потом инфекция свалила его коллегу Эдвина Конуву, который остался в отделении Эболы уже в качестве пациента. Алекс ухаживал и за ним.

9 июля Алекс Мойгбой и Хумарр Хан облачились в СИЗ и отправились в обход по всем трем отделениям, осматривая больных и ставя капельницы. Потом вышли, обмыли костюмы обеззараживающим средством и сняли их. Тогда-то Алекс признался Хану, что неважно себя чувствует.

Хан приложил тыльную сторону ладони к его шее — он привык определять таким образом температуру. Кожа Алекса оказалась горячей и потной, у него был жар. У него, вероятно, малярия, подумал Хан, и решил проверить глаза Алекса. Он оттянул кончиком пальца нижнее веко глаза Алекса, так, чтобы слизистая вывернулась наружу. Она оказалась ярко-красной. «Посмотри вверх», — велел он, продолжая придерживать веко. Алекс повиновался, и Хан увидел, что нижняя часть глазного яблока покраснела, воспалилась, и на ней выделяются ярко-красные раздувшиеся сосуды. На втором глазу картина оказалась точно такой же. Все это походило на типичный случай малярии. Хан достал свою неизменную пачку денег, отсчитал несколько бумажек и вложил их в руку Алекса: «Купи средства от малярии, иди домой и не выходи на работу этой ночью». Алекс поблагодарил доктора и отправился в аптеку.

Исповедь

ОФИС ПРОГРАММЫ ЛАССА, ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

Позднее утро, 10 июля

Через некоторое время Хан задумался о том, что же он сделал. Он действовал инстинктивно, по привычке, выработанной за много лет приема амбулаторных пациентов. «Ох! — сказал он себе. — Я прикоснулся к Алексу». Слезная жидкость Алекса попала на кончики его пальцев. Пот Алекса — на тыльную сторону его руки. Он вложил деньги во влажную ладонь Алекса. И теперь на его руках должны были набраться миллионы и миллионы вирусных частиц. Мыл ли он руки? Когда он мыл руки? Люди то и дело прикасаются к лицу и глазам, сами того не замечая. Прикасался ли он к лицу или глазам до мытья рук?

На следующий день Хан зашел в кабинет Симбири Джеллох, координатора программы, и опустился на деревянный стул возле ее стола. Он служил своего рода «тревожным стулом» для всех участников программы, куда они садились, намереваясь излить на Симбири свои тревоги. «Симбири, я допустил ошибку», — сказал Хан и рассказал о том, как осматривал Алекса.

Выслушав его, Симбири сильно испугалась, но постаралась говорить спокойно: «Не переживайте так сильно, доктор Хан».

Посидев совсем немного, Хан вышел и вернулся к своим обязанностям.

В тот же день слегла, заболев Эболой, Баинду Камара, одна из трех медсестер, которые вызвались ассистировать Тетушке в ее неудачной попытке спасти Люси Мей.

Назавтра Алекс сообщил Хану, что купленные лекарства от малярии не помогли. Хан посоветовал ему сдать кровь для анализа на Эболу. Результат оказался положительным, и Алекса положили в относительно уединенное помещение в «Пристройке».

После того как Алекс слег, отчаяние Хана углубилось. Лихорадка Эбола, словно цунами, захлестнула Кенему, перелилась через нее и двинулась к Фритауну, столице страны. Хан снова зашел в кабинет Симбири и опустился на «тревожный стул».

— Симбири, я хочу попросить правительство, чтобы наш район закрыли на карантин.

Она подумала, что он выглядит немыслимо усталым.

— Народ разбегается кто куда и разносит Эболу по всей стране, — продолжал он.

— Доктор Хан, я то и дело звоню в правительство. — В правительстве не желали ее слушать, и даже давно обещанные $3,5 за работу в особо опасных условиях еще ни разу не поступили. — Я просто не знаю, что делать, — сказала она Хану.

Посидела на том же стуле в кабинете Симбири Джеллох и Тетушка:

— Симбири, я плохо себя чувствую. Все тело ломит.

— Тетушка Мбалу, вам нужно отдохнуть, — сказала Симбири. — Вы устали. Вы потеряли мужа. Вы просто обязаны заставить себя отдохнуть.

— Что мне делать? Люди умирают.

— Тетушка Мбалу! Вам просто необходимо отдохнуть!

Тетушка побрела вверх по склону холма к отделению Эболы.

12 июля

Джозеф Фейр, тот самый ученый, который поначалу собирался вместе с Лизой Хенсли организовывать лабораторию по анализу крови для Хумарра Хана, в это время обретался во Фритауне в качестве советника министерства здравоохранения Сьерра-Леоне. Фейр не на шутку тревожился о Хане и решил съездить в Кенему и своими глазами посмотреть, чем можно ему помочь.

Фейр познакомился с Хумарром Ханом в 2006 г., когда приехал в Кенему в качестве аспиранта для сбора материалов для диссертации. Ему отвели комнату в Католическом пастырском центре на окраине города. По приезде он почувствовал себя плохо и слег с высокой температурой, кишечным кровотечением и кровавой рвотой. Он также лишился голоса и мог лишь чуть слышно шептать. Фейр, истовый католик, попросил священника Центра об исповеди и последнем причастии. Но тот предпочел позвонить Хумарру Хану.

Вскоре Фейр увидел, как перед окном его комнаты остановился белый мерседес с колпаками, имитирующими спицы, и из машины вышел Хан. Белая бейсболка придавала ему спортивный вид. Он вошел в комнату и осмотрел Фейра. «Вы непременно поправитесь», — бодро заявил Хан. Потом он вышел на минутку из комнаты, забыв закрыть за собою дверь. Фейр услышал, как Хан сказал кому-то: «Этот парень умирает! Моей репутации совершенно не нужен мертвый иностранец!»

После этого Хан вернулся в комнату Фейра и принялся ставить капельницу с антибиотиками.

«Думаю, что я умираю, — прошептал Фейр. — Мне нужно исповедаться. Вы согласитесь принять мою исповедь?»

Хан, продолжая возиться с трубкой, согласился. Фейр рассказал Хану о каких-то своих постыдных деяниях, а тот отпустил ему грехи — сказал: «Бог простит». Фейр пожаловался также, что у него нет завещания. Хан добыл для него лист бумаги и авторучку. Фейр написал несколько строк. Не имея мирского имущества, он завещал свое тело науке и попросил, чтобы на тот случай, если он умрет от чего-то интересного, его труп вскрыл вирусолог в спецкостюме в «горячей» зоне 4-го уровня. Хан заверил это завещание как свидетель. Однако очень скоро антибиотики оказали благотворное действие. Фейр совершенно выздоровел. Врач и больной стали близкими друзьями и не раз выпивали вместе. Фейр узнал, что Хан глубоко верующий человек, хотя и редко говорил об этом вслух.

Поездка из Фритауна в Кенему продолжалась пять часов, и в конце концов Джозеф Фейр остановил машину около отделения Эболы и отправился искать Хана. Хлестал ливень, а он все никак не мог найти друга. В конце концов Фейр подошел к пластмассовому окну «Палатки» и увидел, что Хан работал внутри. В это время в «Палатке» лежало уже 40 больных Эболой. «Доктор Хан, одетый в спецкостюм, работал внутри, и ему помогал лишь кто-то один, тоже в СИЗ, — вспоминал Фейр. — Пол покрывали кровь, фекалии, рвота и урина». У него не было возможности поговорить с Ханом.

Тогда Джозеф Фейр отправился искать Тетушку, с которой был коротко знаком. Он отыскал ее в вестибюле отделения Эболы; они обнялись. Фейр обошел небольшой корпус снаружи. Позади, у черного хода, он обнаружил 20 мертвых тел, лежащих под проливным дождем. Они не только не были упакованы в спецмешки, но даже не прикрыты, и дождь омывал их. Все эти люди умерли в отделении. Дверь черного хода была открыта, и больные со своих коек могли видеть трупы.

Фейр спросил Тетушку, что происходит. «В госпитале кончились мешки для трупов, — объяснила она. — И мешков нет по всей стране». Фейр пообещал раздобыть для нее мешки. Вернувшись во Фритаун, он организовал доставку из Женевы 200 мешков в распоряжение Хумарра Хана и Мбалу Фонни.

Понедельник, 14 июля

Двумя днями позднее, поздним утром, Симбири Джеллох сидела за столом в своем кабинете и пыталась решить, что ей делать дальше. Она думала, не стоит ли ей оставить работу. Люди разбегались, бросали больницу. Мать названивала ей и уговаривала покинуть Кенему и ехать к ней во Фритаун. Она очень боялась, что дочка подхватит Эболу, но настаивала, чтобы Симбири и в этом случае ехала во Фритаун, и она, мать, будет за нею ухаживать. Приезжай во Фритаун, даже если обратишься в камень, говорила ей мать словами старинной пословицы.

Хумарр Хан вошел в ее кабинет и опустился на «тревожный стул». Правительство Сьерра-Леоне только что объявило его национальным героем за борьбу против Эболы во имя своего народа. Хан, похоже, не слишком радовался признанию своих заслуг; он сказал Симбири, что вирус полностью вышел из-под контроля. Волна Эболы прорвала заслон в Кенеме и движется на Фритаун, столицу страны. И снова Хан заговорил о карантине.

— Доктор Хан, я просто не представляю, чем помочь…

Хан обзвонил буквально все организации по оказанию медицинской помощи, какие только знал, но не добился никаких результатов. И он постоянно возвращался к мыслям о том, что трогал глаза Алекса Мойгбоя. Анализ на Эболу дал у Алекса высокоположительный результат, что почти наверняка означало смерть.

— Сомневаюсь, что Алекс выкарабкается, — сказал Хан. — Если Алекс умрет, мне тоже придется опасаться за жизнь, — он стиснул запястье правой руки пальцами левой. — Симбири, я отрезал бы себе эту руку, если бы это могло спасти Алекса.

Симбири подумала о том, что Хан постоянно соприкасается с вирусом и заплакала.

Хан принял суровый вид.

— Не плачь, Симбири, — сказал он на крио. — Не надо, — и перешел на английский: — Когда дела оборачиваются по-настоящему плохо, остается лишь делать то, что можешь.

Она продолжала плакать.

— Не плачь, Симбири, — повторил он уже более мягким тоном.

В его поведении появилось что-то необычное, напугавшее ее. Напряженная поза, в которой он сидел на краешке стула в нескольких дюймах от ее стола. Он совершенно не прикасался к столу. Он не протянул руку, чтобы успокаивающе погладить ее. Он как будто старался не прикасаться ни к ней, ни к чему-либо из того, с чем она может соприкоснуться. Вдруг он резко встал и вышел из комнаты.

Симбири Джеллох осталась за своим столом, в слезах. Почему он сидел так странно? Почему старался ни к чему не прикасаться? Куда он пошел? Она решила попытаться отыскать его.

Место для курения

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

Позднее утро, понедельник, 14 июля

Симбири Джеллох помчалась вверх по склону к отделению Эболы, но там Хана не оказалось. Она заглянула в его кабинет-контейнер, но и там его не было. Он мог пойти в общие отделения, подумала она и побежала по остальной территории больницы, но так и не смогла его найти. Она была близка к панике. Потом ей пришло в голову, что он может прятаться от всех, и она поспешно спустилась по грунтовой дороге туда, где строили новое отделение Ласса, и заглянула за контейнер. Действительно, Хан оказался там. Он сидел в пластмассовом кресле и пил спрайт из бутылки.

— Доктор Хан, с вами все в порядке?

Он сразу предупредил, чтобы она не подходила к нему:

— Симбири, лучше мне держаться от тебя подальше. Я не знаю, заразился или нет. Неизвестно, кто окажется следующим.

Она снова заплакала.

— Симбири, ну что же ты все время плачешь? — Хан держал в руке бутылку с газировкой и смотрел на бетонные стены и ярко зеленеющую под дождем пышную высокую траву. — Этот мир полон загадок, — продолжал он. — Когда ты силен и здоров, ты помогаешь другим. А когда ты угаснешь, твое дело продолжит следующий.

— Давайте помолимся, доктор Хан.

Хан поставил наземь бутылку с водой и встал. Держась поодаль друг от друга, они поднесли руки к груди, сложив их в молитвенном жесте, и начали возносить молитву.

Закончив, Хан сел в кресло. Симбири попыталась уговорить его перестать возиться с больными Эболой.

— Но кто еще позаботится об этих людях? Нужно делать свое дело и молиться. — Он отхлебнул спрайта. — Вы слишком вымотались.

— Ничего я не вымоталась.

Он думал о том, что мать сможет позаботиться о его сотруднице:

— Поезжай к маме во Фритаун и оставайся там две недели.

Она отказалась.

Он слабо улыбнулся ей:

— Врачебное предписание. Две недели отдыха.

Оставив Хана сидеть в кресле, Симбири поплелась обратно в свой кабинет. На следующий день она уехала во Фритаун к матери. У нее было ощущение, что она трусливо сбежала с поля битвы. Хуже того, она бросила своего начальника, оставила его одиноко сидеть в углу больничной территории, а ведь он сражался в буквальном смысле не на жизнь, а на смерть.

Примерно в то же время, понедельник, 14 июля

Представитель ВОЗ, британский врач Тим О'Демпси, делал в отделениях Эболы Кенемской больницы все, что было в его силах. Случалось, что в разгар дня он обнаруживал Тетушку отдыхавшей лежа на столе в сестринской. Однако на сей раз у стола стоял штатив с капельницей, и брат Фонни, Мохамед Йиллах, следил за прозрачной трубкой, присоединенной к руке Фонни. Он вливал ей лекарство от малярии.

О'Демпси встревожился. Выйдя из помещения, он разыскал Дэна Бауха и рассказал, чем занимается Тетушка. Баух поспешил в сестринскую и, не подходя близко, очень мягким голосом предложил Фонни сдать кровь для анализа на Эболу.

Тетушка согласилась. Баух сказал, что это нужно сделать немедленно. Надев перчатки, он взял у нее кровь из вены, отнес образец в «горячую» лабораторию и передал ее из-за двери тем, кто находился внутри.

Как раз в то время, когда Баух находился в «горячей» лаборатории, Лина Мозес вошла в сестринскую, намереваясь поговорить с Фонни, и увидела, что та лежит на столе и брат Йиллах ставит ей капельницу. Она отвела Йиллаха в сторону:

— Что с ней случилось?

— Она сдала кровь на анализ, — ответил Йиллах.

Мозес аж покачнулась. Такого просто не могло случиться. С кем угодно, только не с тетушкой Мбалу. Следующая ее мысль была о брате Тетушки. Он возил ее на мотоцикле. И только что ввел ей в руку инъекционную иглу, прикоснувшись к ее крови.

— Вы хоть защитились? — понизив голос, спросила она Йиллаха.

Он промолчал. Но она разглядела выражение его лица и все поняла. Он тоже заболел Эболой, заразившись ею от сестры.

Тетушку поместили в отдельную маленькую палату «Пристройки» — ту самую, где лежал при смерти Алекс Мойгбой. Он был ближайшим помощником Тетушки, и теперь они умирали вместе. Йиллах, брат Тетушки, расположился в той же палате и стал ухаживать за обоими, делая все возможное для того, чтобы его сестра и Алекс одолели Эболу и выжили. Он не стал обременять себя никакими средствами защиты, поскольку в защите от Эболы уже не нуждался.

Определитель номера

МОНРОВИЯ, ЛИБЕРИЯ

На следующий день, 15 июля

Лиза Хенсли работала в Национальной справочной лаборатории Либерии, устроенной в бывшем питомнике для шимпанзе, по 12 часов кряду. Почти все это время она не снимала защитный костюм и находилась в помещении «горячей» зоны, где поддерживалось пониженное давление, и изучала образцы крови при помощи амплификатора, который мог распознать геном вируса Эбола. Ближе к полудню она выходила из «горячей» зоны, ступала в приготовленное корыто с раствором хлорки, снимала защитную обувь, обмывала дезинфицирующим раствором весь костюм и снимала его. Под спецкостюмом она носила голубой хирургический костюм, хирургические перчатки и носки. Затем обувалась в лоферы и выходила в комнату, балкон которой выходил на металлические крыши вольеров для шимпанзе. Шел сезон дождей, и струи ливня со страшным шумом барабанили по жести.

Она съедала несколько крекеров с арахисовым маслом и пила воду из бутылки. Это был ланч. После еды она делала несколько звонков по казенному телефону, снова облачалась в костюм, возвращалась в лабораторию и продолжала работать, покуда у нее оставались силы держаться на ногах. Ее напарником был врач армии США Рэндал Шопп. Время от времени ей или Шоппу приходилось выходить из «горячей лаборатории» из-за желудочно-кишечных расстройств, что в Африке случается сплошь и рядом. При каждом недомогании Хенсли полушутя спрашивала себя, не является ли это признаком размножения вируса Эболы.

Вирус яростно атаковал Монровию. Все городские больницы заполнялись больными Эболой, и медицинская система города обрушилась. В лабораторию поступил образец крови, взятой у беременной женщины, у которой начались преждевременные роды. Она лежала на тротуаре около главной городской больницы Монровии, истекая кровью. Врачи отказались принять ее, так как роженица с Эболой на стадии кровотечения представляет чрезвычайную опасность для медиков. Хенсли понимала, что в данном случае требуется экстренная медицинская помощь. Она немедленно сделала анализ, но на это все же ушло два часа. В результате оказалось, что Эболы у женщины не было. Ее можно было принять в больницу и спасти и ее саму, и младенца. Но к тому времени, когда она сообщила в больницу результат, женщина и ее ребенок уже умерли прямо на тротуаре.

К ночи автомобиль посольства США доставлял Хенсли и Шоппа в отель на берегу океана. На улицах было неспокойно: случались беспорядки и нападения. В отеле Хенсли что-нибудь ела и, перед тем как лечь спать, звонила домой по скайпу. О Джеймсе заботились ее родители; в это время он ужинал. Она говорила с сыном, потом с родителями. Ее отец, Майк Хенсли, изрядно тревожился о дочери. Он не говорил ни слова об этом, но как-никак он был ученым и разрабатывал лекарства от ВИЧ. Он следил за официальными сообщениями об эпидемии в Африке, по меньшей мере раз в день говорил с Лизой и отчетливо видел, что положение в Монровии быстро ухудшается. У него сложилось впечатление, что вспышка только-только разгорается и Лиза находится в самом сердце бури. Он отлично знал свою дочь и думал, что она в стремлении помочь людям вполне может пренебречь своей безопасностью. Но о своих страхах он не говорил ни Лизе, ни ее матери Карен.

КЕНЕМСКАЯ БОЛЬНИЦА

6 часов, суббота, 19 июля

Тетушка быстро угасала. Вскоре ее перенесли из двухместной палаты в «Пристройке» в отделение Эболы. Она оказалась на койке в том самом закутке, где умерла медсестра Люси Мей. Алекс, помощник Тетушки, остался в палате один.

В субботу, на рассвете, медсестра, заглянувшая к нему, обнаружила, что он умер ночью в одиночестве. Не нашлось никого, кто мог бы помочь упаковать тело в биозащитный мешок, и его так и оставили на кровати.

Тем же утром, около девяти часов, Симбири Джеллох, уехавшая к матери во Фритаун, позвонила Хумарру Хану. Он не ответил. Это было не похоже на него. Его телефон был снабжен определителем номера, и Хан всегда отвечал на ее звонки.

Выждав час, она позвонила снова. И снова ответа не последовало. Она принялась звонить по всем трем номерам его телефонов — вдруг какой-то из них разрядился или испортился. Хан не отвечал ни по одному из номеров. Она звонила весь день, и ею все больше овладевало беспокойство. В конце концов, когда уже стемнело, она позвонила водителю скорой помощи, который по утрам возил Хана в больницу. «Что случилось с доктором Ханом? Я звонила ему раз десять, и все без толку».

Доктор сегодня остался дома, ответил шофер.

Это значило, что он весь день видел ее номер, высвечивающийся на определителе, но не желал отвечать. Почему? Почему он не отвечал? Ей стало страшно до дрожи. И тут ее телефон зазвонил. Это был Хан. «У меня жар», — сказал он.

Вот и весь разговор, после которого Симбири Джеллох затрясло еще сильнее. Она сказала матери, что должна немедленно вернуться в Кенему. Теперь она никак не могла бросить Хана одного.

Стенания

ОТДЕЛЕНИЕ ЭБОЛЫ

Около 10 часов, воскресенье, 20 июля

На следующее утро, когда Симбири Джеллох ехала на такси в Кенему, в дом Хумарра Хана пришла медсестра, взяла у него кровь из вены и поспешно доставила ее в «горячую» лабораторию. В тот момент, когда образец его крови стали готовить к анализу, в отделении Эболы у Тетушки остановилось сердце. Медсестра Элис Ковома, ухаживавшая за ней, позвала на помощь и начала вместе с врачом ВОЗ Дэвидом Бретт-Мейджором делать непрямой массаж сердца. Вдвоем они сумели реанимировать ее. Тетушка вновь стала дышать самостоятельно, но впала в кому. Элис Ковома и еще одна сестра из отделения Эболы, Нэнси Йоко, дежурили возле нее и старались поддержать ее жизнь. Но она не приходила в сознание.

Весть о том, что Тетушка Мбалу сама попала в отделение Эболы и ее жизнь висит на волоске, мгновенно облетела весь город. В Кенеме ее чуть ли не боготворили. Очень скоро встревоженные люди потянулись в больничные ворота, стали собираться перед отделением Эболы. Все с нетерпением ждали новостей о состоянии Тетушки. В этой толпе было много сотрудников больницы, бросивших свою работу. Толпа все росла и постепенно приходила в возбуждение.

Народ понимал, что молебен со свечами, который совершили медики, не дал ожидаемого результата. Предсказание пророка Вахаба сбылось. От Эболы умирало все больше медиков, а теперь смерть подобралась и к Мбалу Фонни, которую вся Кенема величала Тетушкой. Толпа все росла, все сильнее волновалась, и в ней слышались крики. «Нельзя допустить, чтобы Тетушка умерла! Дураки-медики распустили вирус по всей больнице, и теперь он и до Тетушки добрался. Если Тетушка умрет, они за это поплатятся!» — кричали в толпе.

Примерно в час дня прошел слух, что Тетушка не в коме, а уже несколько часов как умерла. Говорили и о том, что медики скрывают правду, так как боятся, что разгневанная толпа разнесет больницу.

В толпе было много горячих, вспыльчивых молодых людей. Они принялись орать, что, если Тетушка умерла и им врут, они сожгут больницу дотла. Медики принесли вирус в Кенему, кричали парни, и во всех смертях, случившихся в Кенеме виноваты только они. А теперь они убили Тетушку. Бунтари разожгли в толпе ярость, а в ворота больницы входили все новые и новые люди. У собравшихся вполне хватило бы сил и гнева, чтобы сравнять государственную больницу Кенемы с землей.

Лина Мозес, сидевшая на своем неизменном месте в библиотеке кризисного центра, отчетливо слышала усиливавшийся шум около отделения Эболы. У Мбалу Фонни и ее покойного супруга Ричарда Фонни была юная дочь Мартико. Мозес вдруг сообразила, что Мартико должна находиться возле отделения Эболы и ожидать известий о состоянии матери. Толпа ревела все яростнее, и Мартико могла угрожать реальная опасность. Лина выбежала из комнаты и помчалась к отделению Эболы, крича на бегу: «Мартико! Мартико! Где ты?»

Ей удалось отыскать дочь Тетушки. Девочка стояла в толпе, где ее некому было бы защитить, и громко всхлипывала. В толпе орали, что Тетушка умерла.

Лина обняла девочку и прижала к себе. «Мбалу жива, — сказала она. — Если бы твоя мама умерла, я узнала бы об этом».

И в этот самый момент из дома раздались пронзительные крики. Две медсестры горестно рыдали.

Лина сразу поняла, что это значило. Она крепче сжала в объятьях дочь Тетушки.

Толпа вдруг затихла, прислушиваясь к горестным воплям, раздававшимся за стенами отделения Эболы. Стенания медсестер все не умолкали, извещая о невосполнимой потере. А в толпе крики, напротив, прекратились, и злобный настрой собравшихся людей стал утихать. Тетушка умерла. Сестры продолжали отчаянно рыдать, и эти звуки, похоже, остудили толпу, будто прошел холодный ливень. В толпе тоже послышались всхлипывания, и вскоре все заливались слезами, позабыв о своих жестоких намерениях. Рыдания продолжались.

Лина Мозес испугалась, что там случилось что-то ужасное. Сказав Мартико, что сейчас вернется, она, как обычно, бегом, бросилась в отделение Эболы и его «красную зону».

Напяливать защитный костюм или хотя бы взять резиновые перчатки не было времени. Лина мчалась по узкому коридору, разгороженному на отсеки, туда, откуда доносились крики, стараясь не смотреть по сторонам, стараясь сосредоточиться лишь на том, чтобы скорее добежать туда. В помещении стояла неописуемая вонь. Часть пациентов были голыми, другие лежали в промокших от собственных выделений одеждах. Она видела красные глаза, умирающих людей, мертвых людей, лужи и полужидкую грязь на полу, ощущала это под подошвами своих туристских ботинок. Мозес постоянно уверяла себя, что она всегда инстинктивно без ошибки знает, где есть вирус, и где его нет, и сейчас знала, где он. Вирус находился повсюду, в каждом человеке, на каждом предмете, на каждой постели, на каждой стене. Отделение представляло собой плавящуюся активную зону реактора, вырабатывающего вирус, и Лина бежала сквозь него туда, откуда раздавались крики, стараясь ни к чему не прикасаться.

Последние почести

ОТДЕЛЕНИЕ ЭБОЛЫ

13:30, 20 июля

Когда Лина Мозес добралась-таки до медсестер, они стояли возле закутка, где лежала Тетушка, и продолжали рыдать, не помня себя. Мозес отлично знала обеих: Элис Ковому и Нэнси Йоко. Обе, казалось, совершенно оцепенели от горя и потрясения. Они не находили в себе сил смотреть на умершую Тетушку или даже находиться рядом с нею.

Мозес легонько взяла их за локти сквозь тайвековые рукава защитных костюмов. Она сказала, что их крики возбуждают толпу, и все же убедила войти в комнату. Закрыв за ними дверь, она так же, через отделение, вернулась в вестибюль. Она пробыла среди больных всего несколько минут, но трогала костюмы медсестер голыми руками. А их костюмы были заражены до крайности, поскольку они возились с Тетушкой, пытаясь спасти ее.

Выйдя за дверь, Мозес кинулась к бочке с хлоркой, стоявшей рядом, вымыла руки и вернулась к рыдающей дочери Тетушки. Лина Мозес не знала, что делать, как утешать девочку, только что потерявшую мать. Ей пришло в голову, что той, возможно, станет легче, если она выпьет газировки. Увидев поблизости вовремя подвернувшегося разносчика напитков, она крикнула ему: «Фанты нам, пожалуйста!»

Продавец услышал ее, подал две холодные бутылки фанты и откупорил их. Мозес повела дочку Тетушки вниз по склону к недостроенному новому корпусу отделения Ласса; там они устроились около курительного кресла Хана и стали прихлебывать воду.

Майкл Гбаки увидел, как они шли, и заметил, что они обе плакали. Он сам готов был расплакаться, но не мог позволить себе такой роскоши. Он был заместителем Хумарра Хана. Он работал в больнице, урывая лишь по два-три часа, чтобы поспать дома, а потом среди ночи мчался на мотоцикле обратно в больницу и улаживал постоянно возникающие кризисные ситуации. Хан сдал кровь на Эболу и сидел дома; Тетушка умерла. «Когда все в слезах, — думал он, — кто-то должен все же следить за происходящим. Что сейчас необходимо сделать?» Кто-то должен воздать Тетушке последние почести. Ощущая себя последним воином, оставшимся на поле боя, Майкл надел защитный костюм и вошел в отделение Эболы. Элис Ковома и Нэнси Йоко стояли в той же комнате, где оставила их Мозес, и все так же рыдали в ужасе. Теперь, когда не стало Тетушки, никто уже не мог считать себя в безопасности. Мы все умрем, сказали они Майку.

Он согласился с ними: все они подвергались большому риску. «Конечно, это нелегко, — сказал он сестрам. — Это очень нелегко». Им предстояло подготовить тело к похоронам, потому что из всех, кто оставался в живых, сделать это могли только они.

Элис Ковома в конце концов согласилась подойти вместе с Майклом к умершей. Вслед за нею вызвалась помочь и Нэнси Йоко. Две медсестры и Майкл отправились в закуток, где покоилась на койке мертвая Тетушка. Они обрызгали тело хлоркой, уложили в похоронный мешок и вынесли из корпуса, чтобы его забрали служители морга.

Нельзя не сказать немного об участи медицинских сестер, пытавшихся спасти Тетушку. Элис Ковома была не только изящной красивой женщиной, но и обладала яркой индивидуальностью. Она много лет проработала в отделении, ее все любили и многие восхищались ею. Она пыталась спасти доктора Контеха, умиравшего в отделении, а потом оплакивала его. Через пять дней после попытки спасти Тетушку, она сдала анализ крови на Эболу, и он оказался положительным. Спустя еще две недели, 5 августа, она умерла в отделении среди пациентов, которым самоотверженно служила.

Медсестра Нэнси Йоко продолжила работать в отделениях Эболы. Позднее она возглавила всю службу сестринского ухода за больными Эболой в Кенемской больнице, продолжив дело Тетушки. Как-то раз, во время этого кризиса, Йоко сказала коллеге из Британии, что намерена работать на этой должности до тех пор, пока вирус не будет побежден. «Никуда мне не деться от Эболы, — сказала она подруге. — Я останусь здесь, пока с Эболой в моей стране не будет покончено. Я верую, и иначе не могу». Вскоре после этой беседы, 14 сентября 2014 г., у Нэнси Йоко появились симптомы Эболы, и через неделю она умерла в отделении Эболы, среди своих пациентов, как умерли до нее Мбалу Фонни и Элис Ковома.

На следующий день после смерти Тетушки, часов в девять утра, сотрудник «горячей» лаборатории позвонил Симбири Джеллох. «У доктора Хана положительный анализ», — сказал он.

Ее захлестнул обжигающий гнев. Выходило, что международные организации и местные власти бросили доктора Хана и всю больницу на произвол судьбы. Бросили умирать.

После этого Хан позвонил в министерство здравоохранения и сообщил, что заразился Эболой. Через полчаса один из его телефонов зазвонил. С ним хотел поговорить президент Сьерра-Леоне Эрнест Бай Корома.

Морозильник

СОМБО-СТРИТ, КЕНЕМА

10 часов, понедельник, 22 июля

Президент Корома сказал Хумарру Хану, что только что говорил с доктором Маргарет Чан, генеральным директором Всемирной организации здравоохранения, и она поддержала прямой запрос ВОЗ на эвакуацию Хана из Сьерра-Леоне. Если Хана удастся вывезти в Европу или Соединенные Штаты, ему будет предоставлена наилучшая медицинская помощь. Он сможет также получить экспериментальные лекарства, пока что недоступные в Сьерра-Леоне.

В разговор включилась министр здравоохранения, Миатта Каргбо. «Вас будет ждать готовый к взлету самолет», — сказала она Хану.

Джозеф Фейр, друг Хана, работавший сейчас в министерстве здравоохранения, слушал разговор, но не участвовал в нем. Когда высшее начальство закончило разговор, Фейр попросил разрешения тоже перемолвиться словом с доктором Ханом. Президент и министр выразили свое согласие. Фейр выждал несколько секунд, а потом назвался:

— Старина, это я, Джозеф. Как ты себя чувствуешь?

— Донельзя усталым. А болезнь пока не разыгралась.

— Держись, дружище, и не забывай, сколько всего мы с тобой сумели преодолеть.

Фейр понимал, что Хану придется сейчас принять важное решение, и был готов попрощаться. Но Хан хотел о чем-то поговорить.

Он сказал Фейру, что много читал об экспериментальных лекарствах от Эболы. Он искал какие-нибудь лекарства или вакцины, которые могли бы помочь его пациентам. А теперь он сам превратился в пациента. Ему удалось отыскать сведения о трех многообещающих, судя по описаниям, препаратах. Во-первых, это экспериментальная вакцина VSV-ZEBOV (та, которую разрабатывала группа Гэри Кобингера в Виннипеге). Насколько понял Хан, вакцина могла спасти жизнь человеку, даже если он уже заражен вирусом. По мнению Хана, интерес представляли также два медикамента: один именовался TKM-Ebola, а другой — ZMapp.

— Что касается меня, я с удовольствием принял бы любое из них, — сказал он Фейру и добавил, что склоняется в пользу ZMapp, которым удалось вылечить несколько морских свинок. — Что ты об этом думаешь? — спросил он Фейра.

Тот не знал, что сказать. Он слышал о ZMapp, но ничего не знал об этом препарате. Он даже не знал, каким образом его вводят человеку.

— Я не представляю, какое действие он может на тебя оказать, — ответил Джозеф другу. — Не исключено, что у тебя случится анафилактический шок, и ты умрешь в пять минут. И тогда станешь «Экспериментом номер один».

— А как бы ты поступил, Джозеф?

Фейр сделал паузу, задумавшись. Как поступил бы он, заболев Эболой? «Это тяжелая, отвратительная смерть, — объяснял Фейр позднее. — Я сам видел это, когда умирали мои друзья. И Хумарр своими глазами видел умиравших от Эболы друзей и знал, что его ждет. Среди специалистов в этой области ходит высказывание, что если подцепишь Эболу, то согласишься на любой укол».

И после некоторого колебания Фейр ответил:

— Лично я выбрал бы ZMapp.

— Пришлешь мне научные документы по нему? — Хан захотел узнать об этом препарате побольше.

Фейр пообещал подобрать материалы и прислать их Хану по электронной почте. В этот момент ни Джозеф Фейр, ни Хумарр не имели понятия о 18 обезьянках, которых ZMapp вылечил на разных стадиях болезни, вплоть до запущенной. «Вау-эксперимент» был закончен всего три недели назад, и его результаты еще не были опубликовали. О нем знало лишь считаное количество специалистов. Не знал Хумарр Хан и о «Курсе № 1» ZMapp, хранившемся в холодильнике в Женеве.

10:45, 22 июля

После телефонного разговора с президентом Хан решил просить, чтобы его переправили в Центр по лечению Эболы «Врачей без границ» в Кайлахуне, городе его родной Сьерра-Леоне, расположенном в Маконском треугольнике. Он не хотел лежать в собственном отделении в Кенеме, где мало того, что условия были кошмарными, так и ухаживать за ним придется воспитанным им медсестрам, которых его болезнь окончательно деморализует. Лагерь «Врачей» был оснащен основным медицинским оборудованием. Кроме того, там имелись европейские и американские врачи и менеджеры, работающие рука об руку с местным наемным штатом, состоящим в основном из граждан Сьерра-Леоне. Хан рассчитывал немного пробыть в центре «Врачей без границ», прежде чем его смогут перевезти в больницу Европы или Соединенных Штатов.

Его три телефона непрерывно звонили. Он терял силы, слабел. Он не хотел разговаривать по телефону. Он дал немного денег своему слуге Питеру Каиме, чтобы тот купил ему в магазине дешевый мобильный телефон. У него будет новый номер — секретный. Он сообщит его очень немногим людям. Особенно он не хотел, чтобы о его болезни узнали родители. Они пребывали в добром здравии и благополучно жили в домике на берегу Фритаунского залива. Его отцу было уже 99 лет, и Хан боялся, что известие убьет его.

Он слышал шум толпы собравшейся у него во дворе, но остался в доме. Подъехала машина скорой помощи, и в дом вошли одетые в СИЗ медики с носилками. Хан лежал на кровати, полностью одетый. Ему помогли надеть поверх одежды биозащитный костюм, маску и перчатки, чтобы он не передал вирус другим. Потом его вынесли из дома на носилках. Когда появились носилки с лежащим на них Ханом в спецкостюме, толпа разразилась горестными криками и рыданиями.

Хан попросил медиков остановиться, слез с носилок и выпрямился во весь рост. «Джентльмены, не волнуйтесь! Я еще вернусь!» — громко сказал он. Потом он подошел к машине, вскарабкался в фургон и лег на каталку. Слуга Хана сел рядом с водителем. Машина выехала со двора и покатила на север по Хангха-роуд. За час скорая помощь доехала по асфальтированной дороге до моста через Макону. За мостом асфальт кончался. Машина снизила скорость и поползла по грунтовой дороге, углубляясь в Маконский треугольник.

МОНРОВИЯ, ЛИБЕРИЯ

11:35, 22 июля

Как раз в то время, когда Хан в машине скорой помощи покидал Кенему, Лиза Хенсли в полноприводной машине посольства США с посольским шофером ехала по Монровии. Она направлялась в больницу организации «Вечная любовь, покоряющая Африку», расположенную на берегу Атлантического океана чуть южнее города. Хенсли и ее либерийские коллеги делали анализ образцов крови, которые присылали им врачи из больницы ELWA, и Хенсли решила посетить ее. Отделение Эболы, организованное христианской организацией помощи здравоохранению «Сумка самаритянина», было расположено в больничной часовне.

Посольская машина остановилась перед часовней, и Хенсли вышла. Часовня, небольшой беленый домик с крестом над широко раскинувшейся крышей, была заполнена больными Эболой и окружена белыми пластиковыми барьерами. Хенсли встретилась с заведующим отделением, врачом из «Сумки самаритянина» Кентом Брэнтли — сухопарым высоким американцем лет за 30 с волосами песочного цвета и аккуратно подстриженной бородкой. Медицинский персонал «Сумки самаритянина» — либерийцы и американцы, все одетые в СИЗ, — входил в часовню и выходил оттуда через обозначенные пункты входа и выхода. На выходе специально назначенные дезинфекторы обрабатывали спецкостюмы медиков дезинфицирующим раствором из распылителя.

Кент Брэнтли был очень занят. Ему нужно было срочно сделать что-то в кладовой. Хенсли предложила свою помощь. Они вместе пошли туда и, беседуя, переставляли коробки с места на место. Закончив, они вышли на солнце, и Хенсли сфотографировала Кента Брэнтли своим телефоном. Вернувшись вечером в отель, она достала телефон и рассмотрела фотографии, сделанные за день. В кладовой Кент Брэнтли выглядел вроде бы нормально, но, присмотревшись к фотографии, Хенсли увидела, что у него темные круги под глазами и вообще ужасный вид. В кладовой, где они разговаривали и работали, было темно, и она не разглядела, насколько он измучен.

Кладбище для бедных

ИНСТИТУТ БРОУДА,

КЕМБРИДЖ

9 часов

Через час после того, как Лиза Хенсли сфотографировала Кента Брэнтли, Пардис Сабети получила электронное письмо от Роберта Гарри, микробиолога из Университета Тулейна, который собирал в Кенеме образцы крови для изучения генома вируса Эбола. Гарри сообщил, что у Хумарра Хана обнаружена Эбола. Прочитав письмо, Сабети отправилась на запланированное совещание оперативного штаба Эболы. «Уже через 30 секунд, — вспоминала позднее Сабети, — я не только утратила контроль над выражением лица, но просто истерически разрыдалась, а когда подняла голову, увидела, что все собравшиеся тоже плачут».

После совещания она позвонила Роберту Гарри. Он находился у себя на работе в Новом Орлеане. Сабети и Гарри договорились созвать международную селекторную конференцию, чтобы обсудить возможность доставки экспериментальных лекарств и вакцин африканским медикам. В Кенеме умирали медсестры — вот и Мбалу Фонни умерла, — и Сабети с Гарри отчаянно искали способы уберечь от вируса остальных. Они решили, что первым пунктом повестки дня конференции должно стать оказание медицинской помощи лично Хумарру Хану.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

В то же время — 13 часов

Пока Сабети и Гарри разговаривали по телефону, перед моргом Кенемской больницы остановилась машина скорой помощи. Двое мужчин в костюмах биозащиты вынесли из морга белый мешок, в котором находилось тело Тетушки Мбалу Фонни. Мешок положили в гроб и гроб поставили в машину. Уже через несколько минут машина оказалась на городском кладбище, занимавшем поросшее кустарником поле за городской окраиной. Это кладбище предназначалось для городских бедняков, и только здесь разрешалось хоронить умерших от Эболы.

На многих могилах этого кладбища не было надгробных надписей. А прочие надгробья обычно представляли собой обрезок доски или две палки, связанные крестом. Мбалу Фонни всегда рассчитывала упокоиться рядом с мужем под фундаментом дома на склоне холмов Камбуи, который ее супруг строил для Мбалу и себя. Теперь это было невозможно.

Могилы для жертв Эболы копали в спешке. Умерших погребали в мелких ямах и наваливали сверху могильные холмики. Шли сильные дожди, которые размывали холмики, обнажая белые мешки. Собаки и крысы раздирали мешки и разрывали тела на куски. В траве валялись ребра и кости конечностей, из одного из холмиков торчала бедренная кость. Кади, мать Тетушки, была глубоко удручена этим зрелищем. Родные стояли на значительном расстоянии от могилы, а могильщики в биозащитных костюмах опустили гроб в неглубокую яму и засыпали его землей.

Домой они поехали на такси, и во время поездки Мохамед Йиллах, брат Фонни, почувствовал, что у него поднимается температура. Он не сомневался, что у него проявляется Эбола, и, попросив таксиста остановиться на несколько минут у больницы, поспешил сдать кровь на анализ. Вернувшись домой, Йиллах велел детям не прикасаться к нему. Он заперся в своей комнате и велел родным оставлять еду для него под дверью.

В тот же день, уже ближе к вечеру, скорая привезла Хумарра Хана в Центр по лечению Эболы (ЦЛЭ) «Врачей без границ», находившийся в Кайлахуне, на территории сьерра-леонского вождества Кисси-Тенг. Центр представлял собой кучку палаток, установленных в лесу поблизости от города. В нем уже было полно пациентов, и непрерывно продолжали поступать новые больные. Сотрудники лагеря были глубоко измучены, не высыпались и находились на грани нервного срыва. Когда Хан приехал в лагерь, к нему отнеслись как к самому обычному пациенту. Кто-то взял у него кровь из вены на анализ, и его отправили в одну из палаток «красной зоны».

Центры по лечению Эболы «Врачей без границ» представляют собой пластиковое воплощение Старинного закона. В древности «красной зоной» служила хижина из пальмовых ветвей, находившаяся на отшибе от деревни и снабжаемая водой и пищей. Заболевших оспой изолировали в «красной зоне» от любых контактов с обитателями деревни. От оспы (как и на тот момент от Эболы) медикаментозного лечения не существовало. Поэтому человека помещали в «красную зону», и он либо выживал, либо нет. После того как выжившие выходили из хижины, ее сжигали. Это соответствовало захоронению трупов на месте, которое практиковали «Врачи», копая могилы рядом с лагерем.

В типичном Центре по лечению Эболы «Врачей без границ» имелось около дюжины палаток-изоляторов из белого пластика, расположенных в одну линию в центре «красной зоны». В каждой палатке было установлено 20 коек для больных. У каждой койки стоял пластмассовый таз, который пациент мог использовать для рвоты. Около палаток тянулась цепочка будок-туалетов с ямами. Если у больного начинался понос и он не мог ходить, ему подкладывали одноразовую впитывающую пеленку, которую служители должны были менять раз в день. Больным давали еду в тарелках и бутылки с простой водой и газировкой. «Красную зону» окружало ярко-оранжевое пластмассовое ограждение. Имелась площадка, предназначенная для посетителей, где родные и друзья пациентов могли через ограду разговаривать с больными. Посетителям рекомендовали стоять на расстоянии не ближе двух метров от ограды. У больного Эболой могла внезапно открыться неудержимая рвота, при которой заразные брызги разлетаются почти на два метра.

Хана поместили в привилегированные, можно сказать, условия — палатку для заразившихся местных медработников, где было всего шесть коек. Часть «красной зоны», расположенная ближе к зоне для посетителей, закрывал жестяной навес, укрепленный на деревянных столбах. Сидя на пластмассовом стуле под этим навесом, Хан сделал несколько звонков правительственным чиновникам со своего нового секретного телефона. Телефон он использовал очень экономно. В «красной зоне» не было электричества и, следовательно, возможности зарядить телефон, когда аккумулятор «сядет». И вынести его из «красной зоны», чтобы зарядить, нельзя, потому что он заражен частицами вируса Эбола.

Солнце спускалось к горизонту, а Хан молился. Он не чувствовал себя очень уж больным. У него лишь немного повысилась температура и ощущалась ломота в теле. И аппетит у него был отличный. Ни рвоты, ни поноса. Такое он наблюдал у многих пациентов. Болезнь может начаться как легкое недомогание, которое даже и не замечаешь сразу.

В лагере зажглось несколько огней. Где-то гудел генератор, снабжавший электроэнергией две лабораторных палатки с аппаратами для анализа крови и холодильниками. В сотне футов от палатки Хана стоял холодильник, где лежала замотанная клейкой лентой выщербленная, помятая, замызганная кубическая коробка из белого пенопласта со стороной около 45 сантиметров. Никто в лагере не знал, что в этой коробке и кто оставил ее в холодильнике. Персонал лагеря был слишком замотан для того, чтобы обращать внимание еще и на какую-то неведомую коробку. А лежали в ней три пластмассовых флакона с замороженной водой, в которой содержались антитела. Это был «Курс № 2» препарата ZMapp, изготовление которого обошлось в $100 000.

Завершив свою смену в лагере, Гэри Кобингер вернулся в Канаду, оставив препарат в морозильнике. Он хотел проверить стабильность ZMapp в тропическом климате. У него не было и мысли предлагать лекарство кому-нибудь. ZMapp еще ни разу не испытали на человеке.

КАЙЛАХУН, ЦЛЭ

Утро среды 23 июля

«Никто ничего мне не говорит», — пожаловался Хан на следующее утро Симбири Джеллох по своему тайному телефону, первый раз переночевав в лагере. Он поинтересовался насчет эвакуации самолетом и сказал, что забыл паспорт, уезжая из дома. Симбири обещала позаботиться об этом. Почти все утро Хан просидел на пластмассовом стуле рядом с территорией для посетителей, слушая, как дождь гремит по жестяной крыше.

Симбири тут же перезвонила Майклу Гбаки и попросила его отыскать паспорт в доме Хана и отвезти ему. «И пожалуйста, останься с доктором Ханом, — сказала она. — Ему необходимо, чтобы рядом был друг». Майкл отыскал паспорт в столе Хана и через несколько часов уже появился в зоне для посетителей лагеря. Он сказал Хану, что будет держать паспорт у себя, потому что вносить его в «красную зону» нельзя — потом не вынесешь, так как он будет заражен. Майкл снял жилье и остался в городе.

Когда в Сьерра-Леоне наступает полдень, в Соединенных Штатах утро. Пардис Сабети в своем гарвардском кабинете и Роберт Гарри у себя в Университете Тулейна готовились открыть международную телеконференцию по проблеме снабжения африканских медиков, борющихся с эпидемией, экспериментальными вакцинами и препаратами. Прежде всего они намеревались поговорить о том, что Хану неотложно требуется экспериментальный препарат. Сабети и Гарри рассмотрели примерно дюжину непроверенных препаратов, которые можно было бы использовать, чтобы попытаться спасти Хана. Из них они отдали предпочтение ZMapp — при условии, что Хана удастся доставить куда-нибудь, где он сможет получить лекарство.

Пардис Сабети намеревалась сама вести обсуждение, но, когда дошло до дела, испугалась, что голос у нее будет срываться, и попросила Гарри открыть конференцию. Инициаторы немного подождали, пока специалисты по Эболе из многих мест и разных стран подключались к связи и представлялись остальным. Все они были так или иначе лично знакомы с Хумарром Ханом, а несколько человек даже могли считаться его близкими друзьями. Обсуждение пошло энергично.

Телеконференция

9:30 по летнему восточному времени, 23 июля

Роберт Гарри начал с того, что, если Хумарра Хана удастся эвакуировать в европейскую больницу, следует немедленно предложить ему экспериментальные препараты. По мнению Гарри, лучше всего подошел бы ZMapp. Лекарство отлично проявило себя в эксперименте на обезьянах, но на людях пока не испытывалось. Хан — врач-ученый, и ему самому случалось испытывать на пациентах экспериментальные лекарства. Поэтому он способен взвесить риск, которым может сопровождаться прием такого препарата, как ZMapp, и принять осознанное решение. «Если выбирать из всех, кому можно было бы предложить это лекарство, нужно выбрать доктора Хана», — сказал Гарри.

Затем слово взяла Пардис Сабети. Она сказала, что Хан — идеальный кандидат для экспериментального применения ZMapp, так как досконально понимает заболевание и, кроме того, является национальным лидером Сьерра-Леоне и способен вдохновить страну на борьбу с эпидемией. Но важно не только помочь Хану. «Мы должны руководствоваться справедливостью. Главное — продолжать поиски возможности помочь всем», — сказала она.

После нее говорила молекулярный биолог Эрика Сафир. Она находилась у себя дома в Сан-Диего (Калифорния), в тихом уголке квартиры, а муж тем временем кормил завтраком детей. Сафир в то время возглавляла лабораторию в Научно-исследовательском институте им. Скриппс, находящегося в Ла-Хойе, и изучала молекулярную структуру вирусов, в том числе и вируса Эбола. Она сотрудничала с Ханом в разработке лекарств от лихорадки Ласса. Она энергично утверждала, что ZMapp будет, по всей вероятности, лучшим вариантом для Хана. На нее произвел глубокое впечатление результат испытаний — излечение всех 18 обезьян, — который можно было смело назвать беспрецедентным.

Выступил и Дэн Баух, друг Хана. Он находился в Женеве, куда только что прибыл именно из Кенемы, где помогал Хану в отделениях Эболы. Он сообщил, что в Женеве хранится один курс препарата ZMapp. Лекарство было предназначено для медперсонала международных медицинских организаций, но Баух считал, что будет вполне оправданно изъять его из морозильника и доставить в лагерь «Врачей без границ», чтобы Хан мог использовать препарат, если таков будет его выбор. Лекарство нужно отправить Хану безотлагательно, так как его состояние ухудшается с каждым часом, сказал он.

А потом доктор Арманд Шпрехер, глава брюссельского отделения «Врачей без границ», взорвал бомбу. «Можно успокоиться и не тревожиться об организации перевозки, — заявил он. — Этого просто не потребуется». Шпрехер совсем недавно узнал, что еще один курс ZMapp лежит в морозильнике того самого лагеря, где находится Хан. Так что и везти Хана никуда не нужно.

Значительную часть участников телеконференции новость ошарашила. Ведь никто больше не знал, что курс ZMapp уже находится в том самом лагере. У Пардис Сабети, Роберта Гарри, Дэна Бауха и Эрики Сафир отлегло от сердца, когда они узнали, что ZMapp уже находится рядом с Ханом. Гарри решил, что Хан получит лекарство уже через несколько часов. У всех участников совещания не было ни малейшего сомнения в том, что проблема Хана решена: он получит ZMapp прямо в лагере. Никто не мог с уверенностью сказать, поможет ли ему лекарство, но шансы на выживание, несомненно, увеличатся. Покончив вроде бы с проблемой спасения Хана, конференция тут же перешла к более масштабному вопросу снабжения экспериментальными лекарствами всех африканских медиков, рискующих жизнью из-за Эболы.

КАЙЛАХУН, ЦЛЭ

14:30 по местному времени

Уже через несколько минут после завершения телеконференции Арманд Шпрехер позвонил директору по лечебной работе Кайлахунского лагеря, дипломированной медсестре Ане Вольц. Шпрехер рассказал Вольц о телеконференции и сказал, что участвовавшие специалисты единодушно рекомендовали предложить Хану ZMapp, хранившийся в морозильнике лагеря. Он добавил, что полностью поддерживает это решение.

Аня Вольц ответила на это, что ей не хотелось бы давать Хану это лекарство. Более того, она впервые узнала о наличии в своем хозяйстве этого препарата, и первой ее реакцией было: «Вот черт!»

Она сказала Шпрехеру, что от мысли о том, чтобы дать совершенно не проверенное экспериментальное лекарство хотя бы одному из пациентов лагеря, ей делается очень не по себе. «Я ни в коем случае не пытаюсь что-то указывать вам, — сказал ей Шпрехер. — Доктор Хан мой друг, но я не сомневаюсь, что вы сами знаете, что нужно делать». Она ответила Шпрехеру, что подумает о том, давать ли Хану ZMapp: «Раз вы говорите, что это допустимо, я взвешу такую возможность».

Закончив разговор, Аня Вольц сразу же созвала на совещание медиков и менеджеров. Брюссель, сказала она, рекомендует сообщить Хумарру Хану о лекарстве, которое лежит в холодильнике, и предложить его ему. Один из врачей, собравшихся в палатке, Мишель Ван Херп, стал возражать. Его поддержал один из коллег.

Подобный вариант представлялся им неэтичным. Хумарр Хан — врач. Он находится в привилегированном положении. Разве справедливо будет предлагать экспериментальное лекарство врачу, когда множество пациентов — детей, бедняков — будут умирать от Эболы рядом с человеком, который, благодаря своему положению, смог получить чрезвычайно редкое лекарство, способное спасти его жизнь? У всех остальных больных шансов получить экспериментальное лекарство просто нет.

«Врачи без границ» придерживаются нерушимого этического принципа, который можно назвать «справедливым распределением». Заключается он в том, что все люди без исключения имеют равные права на доступ к наилучшей медицинской помощи. Согласно этому принципу, любой человек — богатый или бедный, могущественный или бесправный — получит такое же лечение, что и все остальные. И соответственно, все медицинские ресурсы должны быть справедливо распределены между пациентами пропорционально их потребностям. И бездомный наркоман получит ту же медицинскую помощь, что и государственный министр. В случае бедствия, при нехватке врачей и медикаментов, эта нехватка должна быть разложена поровну на всех пациентов — принцип справедливого распределения не допускает привилегии для кого-то в подобных ситуациях. Многие из европейских и американских сотрудников лагеря считали, что предоставление Хану единственного курса ZMapp будет несправедливым и грубо нарушит главный этический принцип организации.

С другой стороны, руководство лагеря боялось, что лекарство может вызвать у Хана аллергический шок и немедленно убить его. Ведь лекарство никогда еще не исследовалось на людях. В лагере отсутствовал кислород, и, значит, нечем было бы поддержать дыхание, если бы шок действительно случился. Позднее Джозеф Фейр так охарактеризовал ситуацию: «Они знай себе твердили: „Интенсивной терапии у нас нет, мы всего лишь жалкая палатка, а вы требуете, чтобы мы вкололи ему ZMapp!“»

Если Хан умрет после введения препарата, африканцы могут решить, что его убило лекарство. Даже если ZMapp не даст эффекта и Хан умрет от Эболы, африканцы все равно могут решить, что его убило именно лекарство. Неподалеку от лагеря «Врачей» уже были волнения, и его руководители боялись, что, если врач-африканец умрет здесь после приема лекарства, которое дадут ему белые иностранцы, местные жители просто разгромят лагерь. Неприятие местными жителями «Врачей без границ» во время вспышек Эболы имеет давнюю историю. Совсем недавно произошли волнения, сопровождаемые серьезными угрозами, около лагеря «Врачей» в Масенте (Гвинея), не так уж далеко от Кайлахуна. Аня Вольц и прочие сотрудники предполагали, что, если Хан умрет после применения экспериментального препарата, опасности подвергнутся персонал лагеря и все пациенты, и это может поставить под удар всю миссию группы.

А если случится наоборот, и лекарство спасет Хана? Такой исход также не уложится в этические принципы, поскольку спасена будет привилегированная персона, врач, в то время как никому другому оказать помощь не удастся. Применение нового препарата для доктора Хана могло иметь лишь два возможных результата: больной мог либо умереть, либо выжить. Если он умрет, вся миссия окажется под угрозой. Если лекарство поможет ему и он выживет, это будет серьезнейшим нарушением этических принципов «Врачей без границ». Несколько медиков из группы заявили, что применение ZMapp для Хана будет настолько неэтичным поступком, что им придется отказаться от дальнейшего участия в миссии — они уедут и будут работать где-нибудь еще или отправятся домой.

Спорили и о том, стоит ли говорить Хану об имеющемся в холодильнике препарате. Узнав о лекарстве, он может попросить его. Если отказаться предоставить ему лекарство и он умрет, африканцы могут сказать, что белые держали особое лекарство для себя, но отказались выдать его выдающемуся африканскому врачу, из-за чего он умер, и может начаться возмущение против лагеря. Похоже, что самым безопасным и этичным вариантом было бы держать Хана в неведении.

Хан, естественно, ничего не знал об этих бурных дебатах.

Пока руководители и медики лагеря спорили, стоит ли предоставлять экспериментальное лекарство Хану, врач ВОЗ Тим О'Демпси, работавший в Кенеме с Ханом, приехал в лагерь, чтобы проверить состояние Хана и, если нужно, предложить ему медицинскую помощь. О'Демпси был директором гуманитарных программ Ливерпульского института тропической медицины и был известен на весь мир как специалист по организации медицинской помощи населению в кризисных ситуациях. Приехав в лагерь, он обнаружил, что его руководители закрылись в палатке и ведут какое-то конфиденциальное обсуждение. Через час его пригласили и объяснили ситуацию.

О'Демпси почти ничего не знал о ZMapp, зато был лично знаком с Гэри Кобингером, одним из изобретателей препарата. У О'Демпси был с собой мобильный телефон, и он позвонил Кобингеру в Виннипег. Он сразу спросил Кобингера, стал бы он применять ZMapp, если бы оказался в таком же положении, как Хан.

«Ни минуты не задумался бы», — ответил Кобингер и добавил, что намеревался испытать препарат на себе, если бы ему случилось подхватить Эболу.

Аня Вольц тоже поговорила с Кобингером. «Гэри, я не знаю, что делать», — сказала она.

Вольц вспоминает, что Кобингер сказал ей: «Ты попала в безвыходную ситуацию. Какое бы решение ты ни приняла, оно будет ошибочным. Но мы с тобой и поддержим то решение, которое вы вместе примете».

После разговора с Гэри Кобингером Тим О'Демпси изложил Ане Вольц и прочим сотрудникам лагеря свою точку зрения. Он доказывал, что Хану следует сказать о наличии лекарства в лагере и предложить воспользоваться им. Для Хана риск смерти от Эболы во много раз выше любой опасности, которую может представлять для него лекарство, говорил он.

Но все до одного медики лагеря наотрез отказались дать экспериментальный препарат доктору Хану. Они единогласно решили: даже если Хан попросит лекарство, он его не получит.

Тим О'Демпси приехал в лагерь, намереваясь предоставить Хану медицинскую помощь, если она потребуется. Он попросил у Ани Вольц разрешения надеть биозащитный костюм и войти в «красную зону», чтобы он мог увидеть Хана и помочь ему. Она отказала и в этом.

Как выяснилось, Вольц некогда училась у О'Демпси в Ливерпульском институте. Для того чтобы все же добиться разрешения посетить Хана, ему пришлось выдержать продолжительный и напряженный спор с ней и другими руководителями лагеря.

Я много раз обращался к Тиму О'Демпси с просьбой об интервью, но он так и не согласился. Однако коллега О'Демпси по Ливерпульскому институту, доктор Том Флетчер (тот самый врач ВОЗ, который первым из зарубежных специалистов посетил больницу в Кенеме во время эпидемии), прокомментировал те события. «Тиму О'Демпси пришлось изрядно поторговаться, прежде чем ему разрешили встретиться с Ханом, — рассказал Флетчер. — Судя по докладам, которые мы получили от него, за Ханом могли бы ухаживать и получше. Большинство моих знакомых считают, что лечебная работа была отнюдь не на уровне. Очень многие сотрудники ВОЗ были этим недовольны».

Врач из Канады Роб Фаулер, работавший вместе с Тимом О'Демпси в Кенемской больнице, сказал, что понимает и Аню Вольц, и О'Демпси. Конфликт между ними касался проблемы жизни и смерти. «Представьте себе, что вы врач, — сказал Фаулер, — и вы подходите к постели доктора Хана и говорите ему: „Доктор Хан, надо обсудить перспективы вашего лечения“, а потом поворачиваетесь на 180 градусов и видите еще полсотни человек, пребывающих в таком же состоянии, как и Хан. Разве это справедливо? Конечно, я не сомневаюсь, что Тим не мог ограничиться оказанием помощи одному доктору Хану. Уверен, что им нелегко было уговорить Тима выйти после того, как он попал туда». Фаулер сказал, что ему довелось работать вместе с О'Демпси в отделениях Эболы Кенемской больницы, и было поистине трудно уговорить его уйти с работы, даже если была поздняя ночь и он уже падал с ног.

В конце концов руководство лагеря все же разрешило О'Демпси надеть СИЗ и войти в «красную зону» для встречи с Ханом. Но с О'Демпси взяли обещание, что он не расскажет Хану о лекарстве, лежащем в одном из лагерных холодильников.

Ему разрешалось говорить лишь о медицинских процедурах, доступных для пациента. Раз никто из сотрудников лагеря не соглашается ввести Хану ZMapp, то данный препарат нельзя считать доступным для него, а значит, у врачей лагеря нет морального обязательства сообщать больному о нем.

Когда медицинские работники из разных стран записывались на работу к «Врачам без границ», им, в частности, сообщали, что, если кто-нибудь из них заразится Эболой, его немедленно переправят в Женеву, поместят в больницу высшего класса и предоставят экспериментальную методику лечения. Конкретно имелся в виду запланированный для испытаний на людях «Курс № 1» ZMapp.

Получив разрешение на вход в «красную зону», О'Демпси надел спецкостюм, направился туда и обнаружил, что Хан улыбается и полон оптимизма. Хан сказал, что у него болит голова, ломит тело, но по-прежнему сохраняется аппетит. О'Демпси спросил, чего он хочет. Хан попросил желе из кокосовой воды.

БОЛЬНИЦА ELWA, МОНРОВИЯ, ЛИБЕРИЯ

Позднее утро, среда, 23 июля

Примерно в то же время, когда эксперты начали обсуждать лечение доктора Хана, доктор Кент Брэнтли, главный врач отделения Эболы «Сумки самаритянина», устроенного в часовне больницы ELWA, выходил из отделения. Он миновал дезинфекционный пост, где волонтеры, сами одетые в спецкостюмы, опрыскали его раствором хлорки и помогли снять защитное снаряжение. Разоблачившись, Брэнтли взял телефон и позвонил своему начальнику, директору службы экстренной медицинской помощи в чрезвычайных ситуациях «Сумки самаритянина» доктору Лансу Плайлеру. «Ланс, ты только не паникуй, но у меня, похоже, жар», — сказал ему Брэнтли.

Ланс Плайлер велел Брэнтли идти домой и закрыться от всех. Брэнтли жил в беленом бунгало на территории больницы ELWA. Он отправился к себе и лег в постель. Медсестра из «Сумки самаритянина» взяла у него кровь из вены и написала на пробирке вымышленное имя «Тамба Снелл». Плайлер не хотел, чтобы кому-нибудь стало известно, что глава отделения Эболы проверяется на наличие этой инфекции. Прошло около 24 часов с тех пор, как Брэнтли и Лиза Хенсли переставляли коробки в закрытой кладовой и беседовали, находясь на расстоянии считаных сантиметров друг от друга.

Ночь пришла

КАЙЛАХУН, ЦЛЭ

На закате, среда, 23 июля

Через несколько часов, когда в Западной Африке наступила ночь, Хумарр Хан лег на койку, чтобы провести вторую ночь в лагере. Он, естественно, не мог знать о международной телеконференции, посвященной спасению его жизни, а она все еще продолжалась. Врачи из Всемирной организации здравоохранения пришли в ярость. Они были решительно настроены сообщить Хану о том, что в непосредственной близости от него хранится ZMapp, и позволить ему самому принять решение, использовать ли лекарство. Руководство лагеря столь же решительно возражало и пыталось найти альтернативы. Некоторые представители брюссельского отделения «Врачей без границ» склонялись к мысли о том, что лекарство следует предложить Хану, но оставляли решение за руководством и врачами лагеря. Аня Вольц боялась, что в случае смерти Хана персонал и пациенты лагеря подвергнутся опасности нападения. К препарату она относилась скептически и считала, что он либо не даст результата, либо повредит Хану. Шли горячие и страстные споры.

Гэри Кобингер у себя в Виннипеге оставался на связи и отвечал на вопросы насчет ZMapp. Как один из изобретателей препарата он не мог давать рекомендаций: для разработчика еще не получившего лицензии лекарственного средства рекомендация применить его для человека была бы противоправным поступком. «Я пытался говорить бесстрастно», — вспоминал Кобингер. Он рассказывал о том, как препарат спас от смерти 18 обезьян. Каждое из животных получило по три дозы ZMapp с интервалом в несколько дней. Этот процесс он сравнивал с тремя ударами боксера-чемпиона: первые два удара выводят Эболу из равновесия, а третий заканчивает схватку.

Через некоторое время врач ВОЗ Тим О'Демпси согласился лично ввести лекарство Хану. Если дела обернутся плохо, отвечать перед африканцами будет ВОЗ, а не «Врачи без границ». Но и это предложение оказалось неприемлемым для врачей лагеря, заявивших, что если О'Демпси применит для лечения Хана ZMapp, то они категорически отказываются от какой-либо дальнейшей медицинской поддержки данного пациента. А выходить Хана в одиночку О'Демпси не смог бы.

Тогда был предложен новый план спасения Хана. В 22:45 по западноафриканскому времени Гэри Кобингер отправил из Канады электронное письмо Ларри Цейтлину, президенту «Mapp Bio», находившемуся в своем офисе в Сан-Диего. Они обменялись быстрыми репликами.

КОБИНГЕР: Итак, сегодня — ни днем, ни ночью — никакого лечения не было. Штаб-квартира ВОЗ выходит из себя, но ВБГ [ «Врачи без границ»] стоят стеной. Только что получил новые лабораторные данные: его еще можно спасти… Кстати, ВОЗ берется обеспечить его вывоз, если он будет транспортабелен.

ЦЕЙТЛИН: Ого! Его отправляют в Женеву?

КОБИНГЕР: В Женеву, Лондон или во Францию — туда, где его согласятся принять.

ЦЕЙТЛИН: То есть они не собираются лечить его женевской дозой?

КОБИНГЕР: Отправят его с одной дозой, а остальное возьмут из Женевы (или все три).

План был следующим. Медицинский самолет должен был забрать Хана и доставить в какую-нибудь из стран Европы. Сопровождать больного предстояло Тиму О'Демпси, который должен был взять с собою один флакон из «Курса № 2» ZMapp, хранившегося в Кайлахунском лагере. Во время полета он должен был ввести препарат Хану. Если у Хана случится шок, на борту самолета будет медицинское оборудование, с помощью которого его, возможно, удастся спасти. Если Хан выживет и попадет в хорошо оснащенную европейскую больницу, туда доставят для него две дозы «Курса № 1», хранящегося в Женеве.

Таким образом Хан получит три дозы ZMapp, и его лечение будет проходить за пределами Африки.

ЛИБЕРИЙСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ СПРАВОЧНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

8:30, четверг, 24 июля

Лиза Хенсли и ее коллеги-американцы сели в машину посольства у отеля и отправились в национальную лабораторию. На дорогу в одну сторону уходило около часа. К их приезду туда доставили образцы крови из «Сумки самаритянина», вернее, отделения Эболы, устроенного этой организацией в больнице ELWA, — термоизолированную коробку с лежащими во льду пробирками с кровью. Каждая пробирка была в стерилизованном пластиковом пакетике. Хенсли облачилась в защитное снаряжение и вошла в «горячую» зону, где вместе с коллегами занялась исследованием крови. Один из образцов принадлежал пациенту по имени Тамба Снелл. Никто не обратил внимания на это самое обычное имя. К концу дня было установлено, что анализ на Эболу у Тамбы Снелла отрицательный. Хенсли сообщила о результатах анализа в «Сумку самаритянина». Узнав, что анализ Брэнтли отрицательный, Ланс Плайлер приказал взять кровь повторно. Кент Брэнтли оставался в изоляции у себя дома.

КАЙЛАХУН, ЦЛЭ

В тот же день, позднее

Обсуждение проблемы эвакуации Хана продолжилось на следующее утро. Руководство ВОЗ заручилось согласием воздушно-санитарной компании «International SOS» доставить Хана в Европу. Но Франция, Германия и Швейцария пока что не решались дать разрешение на ввоз на свою территорию иностранца, больного лихорадкой Эбола. В любом случае самолету «SOS» пришлось бы приземлиться где-то, вероятно в Мали или Марокко, для дозаправки. Ни одна из стран не желала разрешить приземлиться на своей территории самолету с больным лихорадкой Эбола.

Тогда Тим О'Демпси стал предлагать Ане Вольц и другим руководителям лагеря новые варианты: он лично отвезет Хана обратно в Кенему, взяв с собой имеющийся в лагере курс ZMapp. В Кенемской больнице он собственноручно введет Хану лекарство. В том случае, если Хан получит лечение ZMapp в своей собственной больнице, африканцы при любом исходе вряд ли посчитают его жертвой экспериментов белых. В таком случае опасности для лагеря «Врачей» не будет вовсе, и его сотрудникам не придется нарушать свой моральный кодекс, предоставляя лекарство Хану.

С этим предложением руководители лагеря согласились, но категорически потребовали, чтобы О'Демпси не говорил Хану о том, что экспериментальный препарат хранится в холодильнике этого самого лагеря. О'Демпси прошел на участок для посетителей и поговорил с Ханом через ограду «красной зоны». Он спросил Хана, не согласится ли тот вернуться в Кенему и невнятно сказал, что там Хан сможет получить лечение, недоступное в лагере «Врачей». О ZMapp он не сказал ни слова.

Хан по-прежнему не хотел, чтобы подчиненные видели его больным лихорадкой Эбола. Он ответил О'Демпси, что в лагере у него больше уединения, и поэтому он предпочтет остаться в Кайлахуне.

После этого к Ане Вольц обратился уже Мишель Ван Херп. Он не мог больше равнодушно смотреть на то, что происходило с Ханом. «Я пойду в центр и сам введу Хану препарат», — сказал он Вольц.

Вольц вспоминает, что настоятельно посоветовала не делать этого. «Я сказала что-то вроде: „Нет, с этической точки зрения вам не следует так поступать“. Это была самая ужасная ситуация, в какой мне довелось оказаться за все время, пока я работала на „Врачей без границ“».

В тот же день

Майкл Гбаки, державший у себя паспорт Хана, регулярно навещал друга и разговаривал с ним через изгородь. Хан сказал Майклу, что у него начался понос и ощущается обезвоживание. Он попросил Майкла поставить ему капельницу с физиологическим раствором, чтобы восполнить потерю жидкости.

Персонал лагеря, не справлявшийся с растущим потоком поступающих пациентов и хорошо знающий, какую опасность представляют иглы, соприкоснувшиеся с кровью, прекратили делать пациентам внутривенные вливания. Майкл сказал на это, что сам войдет в «красную зону» и поставит своему другу капельницу. Он решил, что лучше всего будет влить Хану раствор Рингера, в состав которого входит калий; если уровень калия в организме Хана сильно упадет, очень велик риск инфаркта миокарда. Майкл отправился на поиски начальства лагеря, чтобы получить разрешение войти в «красную зону» и сделать Хану капельницу.

Он отыскал одного из врачей и попросил его о кратком разговоре. Он сказал, что у доктора Хана начинается обезвоживание, доктору необходимо поставить капельницу и он хочет войти в «красную зону» и сделать Хану необходимую процедуру.

Врач ответил на это, что за ограждение допускается лишь персонал «Врачей без границ».

Майкл объяснил, что он заместитель доктора Хана, которому крайне требуется помощь, и добавил, что у него большой опыт внутривенных вливаний.

В этот момент к врачу присоединился менеджер по снабжению, один из самых важных его руководителей, организующий снабжение и, собственно, деятельность лагеря. Положение в лагере сложилось весьма напряженное, и просьба Майкла вывела его из себя. «Почему все так носятся с этим доктором Ханом?» — сердито спросил он. Нет, он не разрешает предоставлять доктору Хану никакого лечения сверх того, что доступно для остальных больных. Остальные пациенты не получают капельниц. Значит, и вашему доктору Хану она тоже не положена.

Эти слова привели Майкла в бешенство. «Вы понимаете, что говорите? — обратился он к логистику. — Да, конечно, ко всем пациентам нужно относиться одинаково, тут спору быть не может. Но вы имеете представление, сколько жизней он спас? И сколько жизней еще спасет, если выживет сам?» Если капельница с простейшим физраствором сможет спасти Хана, тем самым будет спасено много других жизней.

Майкл утверждает, что при этих его словах оба чиновника «Врачей без границ» отвернулись от него и ушли, не сказав больше ни единого слова. Ему не позволили войти в «красную зону» и поставить капельницу Хану.

Справедливость

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

Шесть месяцев спустя

Я сижу в кабинете Майкла Гбаки неподалеку от «горячей» лаборатории. Разгар сухого сезона, жаркий январский день. Ветер харматан несет из Сахары песок, и небо окрашено в цвет львиной шкуры. Вирус все еще гуляет по Кенеме, но главный пожар практически угас. В Сьерра-Леоне заболевают лихорадкой Эбола по тысяче человек в месяц; но в настоящее время количество быстро снижается. Вирус активно проявляет себя в Коно, области к северу от Кенемы. Школы в Сьерра-Леоне не работают. На дорогах всей страны установлены блокпосты, где солдаты и полицейские прикладывают ко лбу каждого проезжающего электронные термометры и расспрашивают, откуда и куда человек едет. Неподалеку от Кенемы устроен центр по лечению лихорадки Эбола от Красного креста, и количество пациентов в нем неуклонно снижается. Отделение Эболы в Кенемской больнице закрылось. Больных Эболой здесь теперь нет. Общие отделения полны пациентов, и по дорожкам тихо ходят разносчики еды.

Майкл Гбаки, тихий невысокий человек с жесткими чертами лица, внутренне эмоциональный, но внешне сдержанный, почти замкнутый, благополучно пережил атаку вируса. В окно его кабинета я вижу «Палатку». Она пуста.

— Не считаете ли вы, что поведение руководителей лагеря — когда они отвернулись от вас — было презрительным? — спросил я.

— В этом не может быть сомнений, — очень спокойно ответил он.

— Что вы почувствовали? Я имею в виду: какие эмоции вы испытали в тот момент?

Его взгляд скользит в сторону, будто он отворачивается от чего-то, на что не желает смотреть.

— Что касается моих ощущений — эмоционального восприятия всего происходившего, на моем лице должно было читаться неудовлетворение полученным ответом. Я не кричал. Я даже держался относительно спокойно. А они ушли. Ушли, ничего не сказав, как будто меня вовсе не было.

— Они были белыми?

— Они оба были белыми.

— Вы считаете, что это было проявлением расизма?

Его ответ изумил меня.

— Нет, — твердо и без малейшего раздумья сказал он. — Мне кажется, проблема была не в расизме.

Для меня это оказалось неожиданным.

— А в чем же тогда?

По его мнению, проблема отнюдь не сводилась к примитивному расизму. Руководители лагеря произвели на него впечатление равнодушных людей, зажатых в тисках жестких правил и жестких процедур, которые препятствовали спасению жизней. Он был профессиональным медиком, участвовавшим в той же битве, что и они. У него был десятилетний опыт работы в СИЗ и оказания помощи пациентам с обширными кровотечениями, пораженными вирусом 4-го уровня биологической опасности. Он затронул вопрос справедливости в медицине, и ему, естественно, не понравилось, что, когда он поставил под сомнение их концепцию справедливости, его проигнорировали.

«Между „Врачами без границ“ и местными деятелями здравоохранения давно сложились очень натянутые отношения, — сказал Джон Шиффлин, педиатр из Медицинской школы Университета Тулейна, работавший в Кенемской больнице во время кризиса. — Когда я приехал в Кайлахун, чтобы поговорить с европейцами — сотрудниками ВБГ, со мною общались вполне уважительно, а вот к медикам-африканцам, с которыми мы вместе работали в Кенеме, относились совсем иначе. В Кенеме отношения между местным персоналом и приезжими специалистами шли на равных. Европейцы же из ВБГ не желали воспринимать медиков из Кенемы как коллег. Это неверно. Это глубоко неверно. Они также пытаются навязать свою версию справедливости людям, видящим ее иначе. Мы даже не смогли убедить ВБГ применять капельницы для преодоления обезвоживания», — продолжал Шиффлин.

В то время руководители «Врачей без границ» не верили, что внутривенное вливание физиологического раствора больным лихорадкой Эбола повышает их шансы на выживание. Они также считали, что применение персоналом инъекционных игл, которые загрязняются зараженной кровью, — неприемлемый риск. Когда пациентов в лечебных учреждениях «Врачей без границ» становилось слишком много, они прекращали или, в лучшем случае, значительно сокращали внутривенные вливания.

«Я с трудом понимаю это, — сказал Том Флетчер, имея в виду решение „Врачей“ перестать делать внутривенные вливания жидкости больным лихорадкой Эбола, — тем более что они и до того крайне ограниченно практиковали капельницы. Никто из тех, кто применял капельницы для лечения больных лихорадкой Эбола, не в состоянии понять смысла отказа от этого метода. В Кенеме у нас было всего лишь два-три врача на сотню пациентов, но мы ставили капельницы всем, кому они требовались. Поставить капельницу совсем не долго, и процедура эта не представляет особой опасности для медика. Иглы по большей части снабжаются колпачками, обеспечивающими их безопасное использование. Проведение оральной дегидратации, когда больных заставляют пить жидкость маленькими глотками, требует куда больше времени, потому что нужно сидеть рядом с пациентом. Это к тому же опаснее, так как при этом близкий контакт с больным продолжается дольше, а у пациента может начаться рвота. Решение не в том, чтобы запретить использование вливаний — тогда смертность достигнет 70 %. При активном применении капельниц летальность можно уменьшить до 50 % и ниже».

Том Флетчер некоторое время работал в больнице Донка в Конакри (Гвинея). Там внутривенное восполнение жидкости делали всем больным лихорадкой Эбола, у которых наблюдалось обезвоживание. Однажды больницу Донка посетила врач из Центра по лечению Эболы «Врачей без границ», находившегося в Гекеду. «Глядя вокруг, она чуть не расплакалась, — вспоминал Флетчер. — Она сказала мне: „Неужели возможна такая разница в медицинских подходах между тем местом, где я работаю [в лагере `Врачей без границ`], и этой больницей? Из-за политики организации мы не можем пользоваться своими навыками по части внутривенных вливаний“».

Разве не обязан врач, работающий в зоне бедствия, оказать помощь максимальному — насколько хватит возможностей — количеству пациентов, даже невзирая на то, что спасти всех не удастся? Это называется сортировкой — принятием решения о том, какими пациентами следует заниматься в первую очередь, раз уж нельзя лечить всех одновременно. В зоне бедствий медики обычно практикуют сортировочный подход. Они оказывают помощь максимально возможному количеству пациентов, но некоторых при этом приходится оставлять на произвол судьбы.

«Дать кому-то капельницу, а кому-то нет, будет, несомненно, справедливо, — продолжал Том Флетчер. — А вот заявлять, что раз капельниц не хватает на всех, то их не получит никто, это безумие. Настоящее безумие».

БРЮССЕЛЬ

Лето 2015

Доктор Бертран Драге, руководитель клинической программы оперативного центра «Врачей без границ» в Брюсселе, сидит в конференц-зале новой штаб-квартиры центра, современного здания на рю де л'Арбр Бени (Rue de l'Arbre Benit, улицы Благословенного древа). «Персонал туда в основном попал неожиданно для себя, — говорит он, имея в виду Кайлахунский медицинский центр, куда поместили Хана. — Представьте себе, как они могли все это воспринимать. Они могли не видеть разницы между ребенком на койке, беременной женщиной на койке и медицинским персоналом на койке. Основой их мировоззрения являлось полное равенство всех пациентов».

У Бертрана Драге рыжие волосы, карие глаза и моложавое лицо, усыпанное веснушками. Он носит джинсы и кроссовки, у него непринужденная скромная манера поведения. Стены помещения облицованы древесно-стружечной плитой — тем же самым дешевым материалом, который используется при строительстве быстровозводимых лечебных центров. В 1999 г. «Врачи без границ» были награждены Нобелевской премией мира за гуманитарную деятельность. Организация занимается медицинской помощью населению в кризисных ситуациях — в зонах конфликтов и в местах, где имеется чрезвычайная ситуация, пусть даже не замечаемая широким миром. Организация поддерживается небольшими пожертвованиями и тратит около $1,4 млрд в год. Сегодня коридоры и кабинеты штаб-квартиры завалены картонными коробками. Сотрудники переезжают в новые помещения.

«Теперь подумайте о персонале Кайлахуна, — продолжает доктор Драге. — Они знать не знают ничего о докторе Хане, они никогда не были в Кенеме. Коллеги Хана из Кенемы немедленно выдвинули его на более высокий уровень обслуживания. Для них это само собой разумелось. Но, когда вы оказываетесь в организации с другими ценностями и принципами, такой как „Врачи без границ“, — это совсем другая история. Не следует также забывать, что продолжающаяся вспышка может нарушить вашу способность к рефлексии».

Руководители лагеря были изолированы, находились буквально на осадном положении, не спали, были измотаны, травмированы бесчисленными смертями, происходившими у них на глазах, постоянно рисковали заразиться и вдобавок чувствовали опасность нападения со стороны местных жителей. В тумане войны с вирусом они принимали решения о жизни и смерти.

В пятницу, 25 июля, в международном аэропорту Фритауна приземлился самолет «International SOS», присланный за Ханом. Он остановился неподалеку от терминала и ждал пассажира. К этому времени у Хана развились понос и рвота. Узнав о наличии у Хана этих симптомов, представители «SOS» заявили, что самолет не имеет оснащения для перевозки пациента с развившимся заболеванием Эбола, и такой пассажир будет представлять опасность для экипажа. Тим О'Демпси при поддержке женевского руководства ВОЗ и начальницы лагеря Ани Вольц начал переговоры с «SOS», пытаясь уговорить все же взять Хана. Но фирма оставалась непоколебима: Хан слишком сильно болен для того, чтобы его можно было допустить в самолет. В какой-то момент в течение дня руководство лагеря сообщило Хану, что его не вывезут в Европу и, следовательно, он не получит лечения экспериментальными препаратами. К тому времени они приняли окончательное решение не говорить ему о том, что это лекарство — ZMapp — имеется у них в холодильнике лаборатории.

В тот же день, пока самолет спецрейса еще находился во Фритауне, Сахид, брат Хана, пытался дозвониться «Врачам без границ». Он уже несколько дней не мог связаться с Хумарром. Родные уже сходили с ума от страха за него. Они знали, что он находится в лагере в Кайлахуне, но не имели представления о том, что с ним и жив ли он вообще. Сахид все же смог дозвониться до кого-то в Кайлахунском лагере и потребовал, чтобы ему дали поговорить с братом. «Он слишком устал и не может говорить», — был ответ.

Сахид решил, что его брат мертв. Он продолжал звонить, куда только возможно, и в конце концов связался с Майклом Гбаки.

— Как вас зовут? — требовательно спросил Сахид. — Где вы находитесь?

Майкл объяснил, что он заместитель Хана по больнице и сейчас находится около лагеря.

— Никто ничего мне не говорит! — вспылил Сахид. — Как его состояние? Каковы наши планы?

Майкл объяснил, что во Фритаун уже прибыл медицинский спецсамолет. Возникли некоторые затруднения, но правительство Сьерра-Леоне продолжает попытки вывезти Хана за границу, возможно, силами другой медико-авиационной компании:

— Министр здравоохранения сказала мне, что они делают все возможное, чтобы организовать самолет.

— Он хотя бы жив? — спросил Сахид. — Не поверю, пока не увижу фотографию!

Майкл пообещал сфотографировать Хумарра и прервал связь. Он тут же отправился на участок для посетителей возле «красной зоны»; Хан сидел там на пластмассовом стуле около ограды. Майкл сделал снимок и переслал его Сахиду.

На фотографии Хан сидит, тяжело обмякнув на стуле. На отечном лице набрякшие веки и застывшее, словно маска, выражение. Он кажется глубоко измотанным и погруженным в себя, но на губах играет слабая улыбка. Теперь Сахид думает, что улыбка брата могла быть адресована их матери и была попыткой убедить ее не волноваться.

Отец и дочь

ФРЕДЕРИК, МЭРИЛЕНД

17:30, пятница, 25 июля 2014 года

Через несколько часов после того, как Майкл Гбаки сфотографировал Хумарра Хана, в 21:30, Лиза Хенсли находилась в своем номере отеля в Монровии. Лил дождь. Перед ней на экране ноутбука было изображение Джеймса. Они разговаривали по скайпу. Изображение было плохим, то рассыпалось в мозаику, то дергалось, но это было лучше, чем ничего. Рядом с Джеймсом сидела его бабушка, Карен Хенсли.

— Бабушка меня совсем достала, — пожаловался Джеймс.

— И что же такого она делает? — спросила Лиза.

— Она мне все время все запрещает.

— Джеймс просто сводит меня с ума, — добродушно вставила бабушка. — Он то и дело требует чего-нибудь вкусненького.

— А вот дедушка ничего мне не запрещает, — настаивал Джеймс.

Дедушка давал ему на завтрак оладьи с шоколадной крошкой, сосиски с кленовым сиропом и лимонад.

Лиза подумала, что полезность отцовского завтрака, пожалуй, сомнительна, но промолчала и спросила Джеймса, как прошел его день в летнем лагере. Она напомнила ему, что ее командировка близится к концу, а значит, они скоро увидятся, и попрощалась с сыном и матерью.

Закончив этот разговор, Хенсли взяла свой служебный мобильный телефон защищенной правительственной связи и позвонила отцу. Майк Хенсли находился в том же доме, но в комнате, откуда Джеймс и бабушка не могли его услышать. Разговор Лизы с отцом был чрезвычайно серьезным.

Дипломированный врач, PhD Майк Хенсли — признанный специалист в области клинических испытаний и лицензирования вакцин и лекарств. Для компании, которая сейчас называется «Санофи Пастер», он провел клинические испытания нескольких предназначенных для детей вакцин, успешно лицензированных для применения. Он участвовал также в клинических испытаниях экспериментального препарата против рака на основе антител и, как говорится, кое-что понимал в таких лекарствах. В середине июля Майк Хенсли обратил внимание на то, что в Западной Африке медики то и дело умирают от лихорадки Эбола, а никакой вакцины или лекарства, которые защищали бы их, не существует. Он принял участие в попытке организовать в Западной Африке клинические испытания лекарств и вакцин против Эболы, чтобы ускорить их лицензирование.

Майк Хенсли обсуждал вопрос с Пардис Сабети из Гарварда и пригласил эксперта по регламенту клинических испытаний. Он познакомился с тремя изобретателями ZMapp — Гэри Кобингером, Джином Олинджером и Ларри Цейтлином. К вечеру 25 июля Майк Хенсли пришел к выводу, что для клинических испытаний лучше всего подходят вакцины VSV-ZEBOV и ZMapp. Дважды в день он обсуждал с Лизой ход проекта.

Сейчас Майк и Лиза быстро, по-деловому обменялись информацией. В их голосах не было и намека на эмоции. Услышь этот разговор кто-то посторонний, он решил бы, что это всего лишь двое ученых обсуждают деловые вопросы, и в голову не могло прийти, что это отец и дочь.

Майк сказал Лизе, что Ларри Цейтлин отправляет им большой пакет документов по ZMapp, который намерен присоединить к плану клинических испытаний ZMapp в Африке при участии африканцев, и указал на некоторые деликатные аспекты этого плана.

Лиза, в свою очередь, рассказала отцу о положении в Монровии. Больницы полны больными лихорадкой Эбола, и поступают все новые и новые, и теперь больницы уже отказываются принимать пациентов даже с явными признаками этого заболевания. Трупы уже обнаруживаются на улицах. Общественный порядок под угрозой.

На этом разговор закончился. Никто из собеседников не сказал напоследок: «Я люблю тебя» — это подразумевалось без слов. Майк лишь попросил свою дочь и коллегу: «Береги себя».

Если Лиза заразится Эболой, коллеги сделают все возможное для того, чтобы эвакуировать ее в Соединенные Штаты. Но очень может быть, что их усилия не дадут результата. У правительства США нет никаких планов по эвакуации персонала, заболевшего лихорадкой Эбола. Если эвакуировать воздушным путем не удастся, Лиза может в конце концов оказаться в ужасных условиях отделения Эболы без медицинской помощи. Майк Хенсли хотел, чтобы испытания ZMapp начались в Западной Африке, исходя из гуманитарных соображений. Однако наряду с этим он надеялся, что в таком случае, если возникнет необходимость, лекарство окажется неподалеку от Лизы. Об этой мысли он не говорил ни своей супруге, ни Лизе, ни изобретателям ZMapp; он держал ее при себе. «Я хотел, чтобы лекарственный препарат имелся в непосредственной близости от нее», — сказал он позднее.

МОНРОВИЯ, ЛИБЕРИЯ,

6 утра, суббота, 26 июля

На следующее утро, когда Хенсли проснулась, дождь продолжался, но все же она надела к завтраку шляпу от солнца, которую дал ей с собою Джеймс. Шляпа символизировала надежду на появление солнца. В лаборатории оказалось малолюдно: 26 июля Либерия отмечает национальный праздник, День независимости. Тем не менее Хенсли, Рэндал Шопп и третий ученый из Америки отправились на посольской машине в национальную лабораторию, где дожидалось анализа много образцов крови. Среди них был и доставленный из «Сумки самаритянина» второй образец того самого Тамбы Снелла, чья кровь дала накануне отрицательный результат. Оттуда же прибыла пробирка с подписью «Нэнси Джонсон». Вскоре Хенсли получила от кого-то из «Сумки самаритянина» электронное письмо, в котором сообщалось, что «Тамба Снелл» и «Нэнси Джонсон» — сотрудники больницы.

Они начали с крови Тамбы Снелла и обнаружили вирус Эбола. После полудня Хенсли отправила в «Сумку самаритянина» электронное письмо: «С сожалением информирую вас, что у Тамбы Снелла анализ положительный». Ближе к вечеру такой же результат был получен для крови Нэнси Джонсон.

В больнице ELWA Ланс Плайлер направился к дому, где, закрывшись от мира, лежал в постели Кент Брэнтли, и был очень расстроен его видом. «Прости, но вынужден сообщить, что у тебя Эбола», — сказал он. «Не сказал бы, что ты меня порадовал», — ответил Брэнтли, немного помолчав. Плайлер твердо решил, что сделает все, что в его силах. Он знал о существовании экспериментальных лекарств от лихорадки Эбола. Врачи «Сумки самаритянина» отправили представителю Центра по контролю за заболеваниями (CDC) в Монровии доктору Кевину де Коку электронное письмо, в котором просили содействовать переговорам с исследователем, обладающим непосредственным опытом в разработке таких лекарств, рассчитывая, что тот поможет Лансу Плайлеру связаться с кем-либо, имеющим доступ к этой потенциально возможной терапии.

Закончив работу в лаборатории, Хенсли посетила вечеринку в доме одного из сотрудников посольства, где не прикасалась к алкоголю, но то и дело поглядывала на телефон. Около восьми вечера ей пришло электронное письмо от представителя CDC Кевина де Кока. Он писал, что «Сумка самаритянина» хочет выйти на контакт с ученым, непосредственно связанным с разработкой экспериментальных лекарств от лихорадки Эбола. «Сумка самаритянина» хотела поговорить с кем-то — одним! — об этих лекарствах. Де Кок спросил Хенсли, не согласится ли она проконсультировать «Сумку самаритянина».

Уже через несколько минут Хенсли ехала на посольском лендкрузере в больницу ELWA. Водитель быстро гнал машину по темным улицам. В городе стало неспокойно, и нельзя было исключить нападения. Водитель имел приказ не позволять Хенсли покидать машину, если поблизости не будет охраны.

Свернув с дороги, водитель остановил машину перед въездом на территорию больница ELWA на плохо освещенной травянистой площадке. Никаких охранников видно не было. Около ворот стоял большой пикап с включенными фарами. Водитель Хенсли насторожился и поспешил развернуть автомобиль, чтобы можно было удрать.

Тут дверь пикапа открылась, и оттуда вышел белый мужчина довольно непрезентабельного облика: темноволосый, с небритым худым скуластым лицом, украшенным усами и крохотной бородкой. Посольскому водителю он не понравился, и он посоветовал Хенсли оставаться на месте. Но она, после недолгого колебания, открыла дверь и вышла.

Млечный путь

БОЛЬНИЦА ELWA

21:30, суббота, 26 июля

Подозрительный человек оказался доктором Лансом Плайлером, руководителем службы неотложной медицинской помощи «Сумки самаритянина» в Либерии. Хенсли села в его машину, и они поехали по территории больницы; посольский автомобиль покатил следом. Они подъехали к домику, в котором светилось одно чуть приоткрытое окно. За окном сидел в постели Кент Брэнтли, держа на коленях ноутбук. Он изучал информацию, связанную со своей ситуацией и уже знал о существовании лекарств против вируса Эбола.

Стоя возле приоткрытого окна, Хенсли быстро перечислила 19 возможных вариантов, на которые ему следовало обратить внимание. Начался торопливый профессиональный разговор между ученым и врачом, которому требовалось лекарство, чтобы спасти жизнь коллеги и свою собственную. У Хенсли оказалась с собою таблица, и она прошлась по пунктам. Она вела лабораторные исследования по разработке большинства соединений, из которых почти ничего пока что не тестировалось на людях. В январе Tekmira Pharmaceuticals приступила к испытанию на людях препарата TKM-Ebola для оценки его безопасности. Он показал удовлетворительные результаты на обезьянах, но работа была приостановлена до тех пор, пока не будет собрана более полная информация для Администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами. Был также препарат T-705, который прошел в Японии испытания на людях; он предназначался для лечения эпидемического гриппа, но предполагалось, что он может оказывать некоторое действие и на вирус Эбола. Хенсли сказала Брэнтли, что участвовала в изучении препарата под названием rNAPc2, антикоагулянта, созданного компанией «Nuvelo», — он спас жизнь одной из трех обезьян, на которых испытывался. Хенсли также имела дело с вакциной VSV-ZEBOV. Была еще одна вакцина широкого действия при аденовирусной инфекции на платформе аденовируса плюс интерферон-альфа (IFN-Alpha). Существовал препарат PMOPlusR, а также ряд других лекарственных препаратов.

Брэнтли сосредоточился на ZMapp. Как-никак с помощью этого средства были спасены обезьяны. И все же он не знал, что делать. Когда Хенсли закончила обзор, из окна донесся приглушенный голос Брэнтли: «Лиза, как поступили бы вы сами?»

Она не могла сказать, как ему поступить. Она работала с многими из этих препаратов, но все они еще не прошли клинических испытаний и не получили лицензии. В такой ситуации и закон, и профессиональная этика не разрешали ей советовать кому-то принимать любое из этих лекарств. «Это сугубо личное решение», — сказала она.

И рассказала, что 16 лет назад сама имела контакт с вирусом Эбола. Когда ей было 26, она, одевшись в спецкостюм, работала с жидкостями, насыщенными частицами вируса Эбола, и порезала палец ножницами, которые легко разрезали два слоя перчаток. Единственным экспериментальным средством тогда была лошадиная сыворотка, разработанная русскими, которая могла убить ее, и она решила не использовать этот препарат, пока не станет безусловно ясно, что она заразилась. Вечером, после обсуждения случившегося, ее отправили домой. Она позвонила родителям и сказала, что она может заболеть и, если так случится, им придется распорядиться ее имуществом и забрать к себе кошку[42].

Брэнтли выслушал ее и сказал, что из доступных лекарств он, пожалуй, выбрал бы для себя ZMapp, исходя из опубликованных данных и даже невзирая на то, что он еще не испытывался на людях. Хенсли предложила ему свою кровь — если откроется кровотечение.

После этой беседы Ланс Плайлер отвез ее в другой конец территории больницы, к дому «Нэнси Джонсон», которую на самом деле звали Нэнси Райтбол. Ее дом находился у самого берега. Она работала в группе дезинфекции на выходе из отделения Эболы — опрыскивала выходивших хлоркой и помогала снимать защитное снаряжение. Хенсли и Плайлер приехали в тот момент, когда Дэвид, муж Нэнси, который был заметно старше ее, собирался войти в дом, чтобы помочь жене. Дом превратился в «красную зону». Глядя, как неумело Дэвид Райтбол надевал СИЗ, Хенсли поняла, что он не медик.

Он натянул маску и очки, вошел в дом, а Хенсли подошла к открытому окну, чтобы заглянуть в дом. Окно с москитной сеткой было распахнуто. Нэнси лежала в кровати у окна; под потолком крутился вентилятор, создавая ветерок, охлаждавший ее кожу. Она была тяжело больна, с сильным жаром; Хенсли видела, что она умирает и что Дэвид Райтбол знает это.

Нэнси захотела в туалет. Дэвид помог ей встать с постели. Она с трудом держалась на ногах. Супруги медленно двинулись к выходу из комнаты.

Хенсли стало неловко от этой сцены. Она отвернулась от окна, чтобы не вторгаться нескромным взглядом в частную жизнь, и посмотрела на небо. Дождь прекратился, облака разошлись, и небо превратилось в черный купол, испещренный звездами. Млечный Путь протянулся через небо туманной полосой, густо усыпанной бело-голубыми и золотыми звездами и пересеченной полосами темного дыма. Хенсли получила немного времени на раздумья и начала оценивать свою жизнь и ее значение.

Она задумалась о том, что только что увидела. Пока Дэвид Райтбол надевал спецкостюм и готовился войти в дом, он явно нервничал, и было видно, что он очень устал, но, когда он оказался в комнате, где лежала Нэнси, для него перестало существовать все, кроме нее.

Задумалась она и о любви, которая встречалась в ее собственной жизни. Уже несколько лет у нее была нестабильная связь с Рейфом, весьма преуспевающим и крайне привлекательным мужчиной, с которым было очень приятно проводить время, — и у него тоже были дети. Но отношения, существовавшие у нее с Рейфом, не походили на отношения этой четы. Несколько недель назад, как раз перед ее отъездом в командировку, он сказал ей, что хотел бы временно прервать отношения. Это не сильно задело ее. И все же какая-то романтическая часть ее личности мечтала о жизни с мужчиной, которого она любила бы всем сердцем и он отвечал бы ей тем же. Почему-то с ней такое не случилось. А с Дэвидом и Нэнси Райтбол — случилось.

Возможно, думала она, любовь, записанная в ее книге жизни, будет материнской, уделенной ребенку женщиной, отдающей все силы поискам лекарств, которые могут спасти кого-нибудь от тяжелых болезней. А стал бы Рейф облачаться в спецкостюм и помогать мне вставать с кровати, если бы я умирала? Хватило бы у него на это смелости и любви? Найдется ли кто-нибудь, чтобы просто сидеть рядом и держать меня за руку, когда мне случится покидать этот мир?

Она отогнала от себя эти мысли. Когда рядом человек умирает от лихорадки Эбола, самокопание совершенно не к месту. Она вновь повернулась к окну.

К тому времени Дэвид помог Нэнси вернуться в постель, и она закашлялась. Хенсли распознала классический кашель при заболевании Эбола. У 35–40 % больных лихорадкой Эбола наблюдается глубокий, влажный непродуктивный кашель, который так и называют — кашель Эбола. Хенсли знала, что крохотные, невидимые и неощутимые капли жидкости плавают в воздухе вокруг Нэнси, и воздушный поток, создаваемый потолочным вентилятором, гонит эти капли в окно, на Ланса Плайлера и ее саму. Она чувствовала запах болезни в комнате.

МОНРОВИЯ, ЛИБЕРИЯ

11:30, суббота, 26 июля

Той ночью, в своем гостиничном номере, Хенсли отправила Лансу Плайлеру электронное письмо: «Вы, ребята, заставили меня немного понервничать», — написала она и посоветовала надевать маски, подходя под окна этих двух больных.

Она прикинула, сколько раз контактировала с вирусом: получалось, три раза. Первый раз — во время разговора с Кентом Брэнтли, когда они переставляли коробки в кладовой. Комната была тесная, с неподвижным спертым воздухом, и разговаривали они, находясь почти вплотную друг к другу. Брэнтли тогда уже заразился Эболой и был переносчиком. Когда кто-то говорит, крошечные, невидимые капли слюны разлетаются почти на два метра. Могли ли невидимые вирусные частицы попасть ей в глаза, в рот, на кожу?

Второй контакт состоялся, когда она стояла у приоткрытого окна комнаты Кента Брэнтли и разговаривала с ним. Капли, вылетавшие у него изо рта во время разговора, могли плыть в ее сторону и садиться на ее лицо.

Третий контакт случился, пока она стояла у открытого окна дома Нэнси Райтбол, ощущая и обоняя поток воздуха из комнаты, создаваемый потолочным вентилятором. Нэнси еще и кашляла.

Три контакта. Пусть не очень объемных, но вполне реальных. Велики ли шансы на то, что она заразилась?

Она доверяла Гэри Кобингеру и решила позвонить ему. В Виннипеге был ранний вечер. Она рассказала ему о произошедших контактах и спросила: «Что ты думаешь?»

Исследователи вируса Эбола склонны к черному юмору, связанному со своей работой. Вот и сейчас он беззаботно осведомился: «Но голова-то у тебя пока не болит?»

Хенсли рассмеялась, хоть и чувствовала себя не в своей тарелке. Кобингер добавил, что, судя по всему, ничего серьезного не произошло и что он советует ей не тревожиться.

После разговора с Кобингером, Хенсли приняла решение. И закон, и негласные моральные правила требовали от нее сообщить о своих контактах с инфекцией на свое место работы, в Многоотраслевой исследовательский центр. То есть проинформировать начальника, Питера Джарлинга. Она отметила в памяти, что необходимо позвонить ему.

Если она заразилась, то предстоит инкубационный период, на протяжении которого вирус будет размножаться в ее организме, не давая еще видимых симптомов. Как правило, инкубационный период лихорадки Эбола продолжается дней восемь, но известны случаи, когда симптомы появлялись только через 21 день. Ее командировка близится к концу. Если вирус присутствует в ее теле, она может привезти его в Соединенные Штаты еще до появления симптомов. Она может заразить своих коллег, посторонних людей, сына. Это неприемлемый риск.

Она решила продлить свою командировку на две недели, чтобы с большей вероятностью охватить инкубационный период лихорадки Эбола. Если в ее тело проник вирус, она попросту не имеет права возвращаться домой. К тому же она пообещала «Сумке самаритянина» и двум больным Эболой помочь во время кризиса и даже предложила Кенту Брэнтли свою кровь для переливания. Она останется в Западной Африке, она будет внимательно следить за пациентами и начнет измерять температуру дважды в день.

ВИННИПЕГ И САН-ДИЕГО

Ночь, суббота, 26 июля

Гэри Кобингер шутил, разговаривая с Лизой Хенсли, насчет ее контактов и уверял, что бояться нечего. В действительности же он глубоко встревожился. Наличие контактов говорило о том, что Лиза Хенсли теряет осторожность. Она подвергает себя риску, опрометчиво приближается к возможным местам концентрации вируса, мало думает о собственной безопасности. Если она не откажется от беспечного поведения, то наверняка заразится. Если до сих пор не заразилась.

Почти сразу после разговора с Хенсли Кобингер связался с Ларри Цейтлиным, руководителем Mapp Bio. Несколько часов они всесторонне обсуждали вопрос о том, как помочь Хенсли, если она действительно заболеет Эболой. Они хорошо знали о том, что случилось с Хумарром Ханом. И Хенсли могла бы оказаться в таком же положении, запертой в жутких условиях отделения Эболы в местной больнице. Хумарр Хан был еще жив, но эвакуировать его уже нельзя, а «Врачи без границ» наотрез отказались предоставить ему ZMapp. Если Хенсли заболеет Эболой, ей не позволят взойти на борт самолета. То есть ее тоже не удастся эвакуировать. Раз ее не удастся вывезти ни в Швейцарию, ни в Соединенные Штаты, значит, кто-то должен привезти ей ZMapp.

Кобингер и Цейтлин перешли к следующему вопросу: как достать три дозы ZMapp для Лизы Хенсли, если лекарство понадобится ей. Во всем мире имелось — официально — три курса сверхчистого ZMapp. «Курс № 1» хранился в Женеве. «Курс № 2» — в морозильнике лаборатории лагеря «Врачей без границ» в Кайлахуне. На курс, находящийся в лагере, можно было бы рассчитывать для Хенсли, если не считать того, что перевозку лекарства из Сьерра-Леоне в Либерию через границу будет очень трудно осуществить из-за бюрократических препон. Официальные курсы номеров от третьего до шестого находились в Оуэнсборо (Кентукки) и еще в нескольких местах.

Помимо всего этого, имелся еще один, неофициальный, курс ZMapp — тайный запас на черный день. Где-то лежали замороженными три готовых к использованию флакончика ZMapp — «Курс № 0». В конце концов Кобингер и Цейтлин составили план.

Опасный серфинг

ВИННИПЕГ И САН-ДИЕГО

Ночь, суббота, 26 июля

Хенсли спала, а в это время в Сан-Диего Цейтлин, растянувшись на диване в гостиной, вел с ноутбука электронную переписку с Кобингером. В доме Цейтлина было тихо и темно. Его жена ушла в спальню на второй этаж, а дети — дочь пяти лет и младенец — уже спали. Теперь он писал электронное письмо Хенсли:

Если после контактов тест, не дай Бог, окажется положительным, немедленно дай нам знать (наши телефоны включены круглосуточно), и Гэри или я прилетим к тебе с курсом из Северной Америки, где бы ты ни была.

Это, пожалуй, не стоит вносить в документацию, если только тебе не удастся попасть в Женеву или США.

Наилучшие пожелания

ЛЦ

Судя по всему, ученые намеревались попытаться взять курс препарата, хранящийся в Кентукки, но для этого должно было потребоваться столько бюрократической писанины, что Хенсли за время оформления могла и умереть. Если же Хенсли будет грозить смерть, они готовы взять из тайника «Курс № 0», тайно переправить его к ней и сделать инъекцию, не думая о последствиях. (Хенсли не имела никакого отношения к этому плану.)

Закон не допускает перевозки через границу экспериментального, нелицензированного, не прошедшего клинических испытаний лечебного препарата с целью введения его человеку без специального разрешения и контроля со стороны правительства.

«Даже и не знаю, что было бы, если бы мы повезли для Лизы ZMapp и попались бы с ним, — говорит сейчас Цейтлин. — Это было совершенно незаконно. И по-настоящему рискованно. Мы были маленькой компанией, и этот поступок подвергал ее большой опасности. Для меня не исключалась даже тюрьма. А потом запрет на фармакологическую деятельность».

Двое ученых намеревались, невзирая на возможные неприятные последствия, пойти на риск, если таким образом увеличивались шансы на спасение жизни Лизы Хенсли. Из электронного письма Цейтлина также совершенно ясно, что, если бы лекарство не помогло и Хенсли пришлось бы покинуть этот мир, Ларри Цейтлин, или Гэри Кобингер, или они оба сидели бы у ее кровати, держа ее за руку.

БОЛЬНИЦА ELWA, МОНРОВИЯ

6 утра, воскресенье, 27 июля

Над Западной Африкой разгорался рассвет. Солнце встало, а доктор Ланс Плайлер, руководитель службы неотложной медицинской помощи «Сумки самаритянина», работавший при больнице ELWA, в своем доме на берегу, сидя в постели, читал псалом из Библии. В открытое окно вливался пахнущий солью воздух и грохот и шорох прибоя, разбивающегося о пляж. В море рыбаки на деревянных лодках тащили сети из воды.

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке…[43]

Слова псалма не помогали. Плайлер всерьез боялся того, что грозило Кенту Брэнтли и Нэнси Райтбол.

Весь день он занимался организацией авиационной эвакуации больных. Организация «Сумка самаритянина» для вывоза пациентов в Соединенные Штаты сумела нанять в частной авиакомпании Phoenix Air медицинский реактивный самолет «Гольфстрим III», оснащенный биозащитной изоляционной капсулой на одного пациента. Так что самолет мог принять на борт лишь одного инфекционного больного. Больной должен был быть доставлен в отделение интенсивной терапии высокой степени биозащиты больницы университета Эмори в Атланте.

Phoenix Air принялась монтировать капсулу в салоне, но работа оказалась сложной, и самолет ожидался в Монровии не раньше чем через три дня. Уверенности в том, что больные продержатся до прибытия самолета, не было. Поэтому, наряду с организацией эвакуации, Ланс Плайлер звонил по всему миру в поисках экспериментальных лекарств, которые можно было бы переправить к нему в Монровию. Он дозвонился, в частности, до американской компании Tekmira Pharmaceuticals, которая согласилась прислать ему немного своего экспериментального лекарства от Эболы TKM-Ebola.

КЕНЕМА

Около 10 утра, воскресенье, 27 июля

Мохамед Йиллах, брат Тетушки Мбалу Фонни, заперся в своей спальне и велел родным оставлять еду под дверью. Первый анализ его крови на Эболу оказался отрицательным. Он сдал кровь повторно, и на сей раз лаборант позвонил ему и сообщил, что результат положительный.

Узнав эту новость, Йиллах вышел из комнаты с широкой улыбкой на лице. «Ну, все в порядке. Анализ отрицательный», — сказал он родным. И вообще, ему стало гораздо лучше и он возвращается на работу. Он должен будет поехать на несколько недель в Кайлахун, а там сотовая связь весьма ненадежна. «Если будете мне звонить, а я не отвечу, значит, я буду вне зоны покрытия», — предупредил он родных. Тщательно избегая прикосновений, он попрощался с женой, детьми и матерью, сел на мотоцикл и укатил. Им не пришло в голову, что он прощался с ними навсегда.

Йиллах оставил мотоцикл перед больницей и сел в фургон машины скорой помощи, направлявшейся в лагерь «Врачей без границ» в Кайлахуне. Рядом с ним лежала на носилках медсестра Элис Ковома, которая пыталась спасти Мбалу Фонни, а потом готовила ее тело к погребению. Вскоре они оказались на койках в той же палатке, где лежал Хан. К тому времени туда же попал и лаборант из кенемской «горячей» лаборатории Мохамед Фуллах. Фуллах содержал в Кенеме неофициальную лечебницу и, вероятно, подцепил вирус от кого-нибудь из посетителей.

Йиллах чувствовал себя очень плохо. Однако, невзирая на собственное состояние, он принялся оказывать всю возможную помощь Хану и другим кенемским медикам, находившимся в палатке. Поздно вечером на телефон Йиллаха позвонил президент Корома, пожелавший подбодрить кенемских медиков. Йиллах сказал президенту, что все они, Божьей милостью, живы, и передал трубку Хану. Хан коротко переговорил с президентом, который сказал ему несколько слов ободрения. В тот же вечер Джозеф Фейр засиделся допоздна на рабочем месте в министерстве здравоохранения во Фритауне, и кто-то сказал ему, что президент Корома разговаривает по телефону с Ханом. Сразу же после того, как президент закончил говорить, Фейр подключился к линии:

— Дружище, это я Джозеф. Как твои дела?

Хан ответил хриплым голосом, выталкивая из себя отрывистые слова. Он сказал, что перестал есть. Ничего не удерживается в желудке.

— Я могу что-нибудь сделать для тебя? — спросил Джозеф.

— Ничего не хочу, разве что чипсы «принглс» и спрайт.

Фейр пообещал сделать все что сможет.

БОЛЬНИЦА ELWA

5 утра, понедельник, 28 июля

Кент Брэнтли проснулся, когда было еще темно, за час до рассвета. Он доплелся до туалета, сел на унитаз и испытал три мощных извержения поноса. Закончив, он встал и оглянулся. Унитаз был полон крови — черной крови. Он только что потерял от полулитра до литра крови. На него нахлынуло головокружение, и он чуть не упал в обморок. Он удержался на ногах и посмотрел в зеркало. За ночь его глаза налились красным — в белках появились обильные кровоизлияния, верный признак скорой смерти. Он также впервые увидел на собственном теле классическую сыпь Эболы, россыпь красных прыщиков, смешанных с небольшими звездообразными темными пятнышками, просвечивавшими сквозь кожу. То есть начались и подкожные кровоизлияния. Это, как он хорошо знал, было еще одним предсмертным симптомом.

Немного позже температура у Брэнтли подскочила до 40,3 °C. Сыпь распространилась на шею и спустилась на ноги; ему уже не хватало сил, чтобы выбираться из постели.

Кровь сочилась в подкладное судно. Потом на него надели подгузник, быстро пропитавшийся жидкой каловой массой, смешанной с кровью. Врач сделала ему переливание крови, чтобы возместить кровопотерю. Он молился вместе с теми, кто ухаживал за ним, и непрестанно думал об оставшихся в Форт-Уэрте жене Эмбер и детях.

ФРЕДЕРИК, МЭРИЛЕНД

Утро понедельника, 28 июля

Майк Хенсли накормил Джеймса на завтрак оладьями и сосисками и отвез в лагерь ИМКА. На обратном пути он остановился возле «Старбакса», взял кофе, сел за столик на улице и стал просматривать новости на телефоне. Ему бросилось в глаза сообщение, что двое американских медиков, оказывающих помощь Либерии, заразились лихорадкой Эбола. И тут же зазвонил телефон.

Это была Лиза. В трубке раздавался рокочущий гул, мешавший расслышать ее слова. Майк понял, что это шум воздуха, нагнетаемого в защитный костюм, — дочь звонила из лаборатории.

Ей требовался совет отца по поводу лекарств на основе антител, которые вводятся путем внутривенного вливания. Майк Хенсли участвовал в исследовании экспериментального противоопухолевого препарата на основе антител и собственноручно делал пациентам внутривенные вливания. Лиза хотела знать, что может пойти не так при этих вливаниях. Может ли пациент умереть от аллергической реакции?

Он догадался, что она имеет в виду тех самых двух американцев, заразившихся Эболой, и что лекарство это — ZMapp. Знал он также, что она не может прямо сказать ему об этом — не позволяет закон о врачебной тайне.

— Результат вполне предсказуем, — сказал он.

— Что, папа?! — прокричала она, не разобрав его слов из-за шума воздуха.

— Результат вполне предсказуем! — повторил он, повысив голос.

Майк Хенсли много думал о том, какой эффект может вызвать ZMapp, если он будет введен в вену его дочери. Но об этом он не стал говорить ей. Громко и тщательно выговаривая слова, он объяснил, что лекарство из антител может вызвать реакции двух видов. Первая, редко встречающаяся, — это тяжелая аллергическая реакция немедленного типа. Вторая, намного более распространенная, — это гриппоподобные симптомы: озноб, жар, мышечные боли.

— Можно ли справиться с аллергической реакцией? — спросила она.

— Да. Врачи должны иметь наготове пять миллиграммов бенадрила и набранные шприцы с большой дозой внутривенного декадрона или солу-кортефа[44].

Посетители за соседними столиками начали оглядываться на него.

— А что делать, если появятся гриппоподобные симптомы? — спросила она.

— При появлении гриппоподобных симптомов нужно прервать вливание на 15 минут. Дать пациенту ибупрофен и возобновить вливание. Не прекращай вливание даже при возникновении тяжелой реакции, просто купируй ее и продолжай вводить лекарство.

Лиза поблагодарила его и сказала, что должна вернуться к работе.

— Береги себя! — громко сказал он.

В больнице ELWA Ланс Плайлер продолжал обзванивать фармацевтические компании насчет экспериментальных препаратов. Дозвонился он и до Виннипега и спросил Гэри Кобингера, нельзя ли переслать ему немного ZMapp.

Ответ Кобингера поразил его, как гром среди ясного неба: курс ZMapp имелся в Сьерра-Леоне, в Кайлахунском лагере «Врачей без границ». А те наотрез отказались использовать препарат.

«Сумка самаритянина» договорилась с пилотом местной авиакомпании насчет полета за лекарством на легком самолете, но вблизи лагеря не имелось взлетно-посадочной полосы, а ближайшая находилась на территории Либерии, в городе Фойя. В Фойе творился хаос. Местные жители напали на медиков, те бежали через границу в Гвинею, и для восстановления порядка туда отправили миротворцев ООН. Пилот мог не найти возможности приземлиться там, а если бы самолету и удалось приземлиться, его могли бы захватить бунтовщики. Американский посол в Либерии Дебора Малак следила за развитием событий в «Сумке самаритянина», обещала содействие со стороны Государственного департамента США и занялась со своим штатом организацией запасного варианта полета в Фойю на тот случай, если местный летчик не справится с заданием. Ближе к вечеру 28 июля посольство сумело договориться насчет полета в Фойю вертолета миссии ООН, который мог бы забрать лекарство, если бы это не удалось местному пилоту. Поскольку полет рассматривался бы как операция правительства США, на борту вертолета должен был находиться официальный представитель посольства. Тем же вечером Лизе Хенсли позвонил сотрудник посольства США подполковник морской пехоты США Брайан Уилсон и спросил, сможет ли она принять участие в полете. Хенсли, находившаяся в командировке от военного ведомства, согласилась. Вертолет должен был вылететь из Монровии на следующее утро, как только рассветет.

Ей еще нужно было позвонить Питеру Джарлингу и сообщить ему, что она несколько раз контактировала с больными Эболой и приняла решение не возвращаться в Соединенные Штаты до завершения инкубационного периода. Она допоздна занималась анализами крови, и лишь в десять вечера вышла из лаборатории, сняла защитный костюм и позвонила Джарлингу по казенному телефону.

Спор

МОНРОВИЯ И ФРЕДЕРИК

22 часа по западноафриканскому времени

Лил дождь, и телефон Хенсли никак не мог поймать сигнал. Шли тропические бури, и связь сделалась очень плохой. В поисках места, где сигнал окажется получше, она вышла на ржавый железный балкон, нависавший над крышами клеток, где некогда содержали шимпанзе. Стояла кромешная тьма, хлестал ливень, но сигнал, хоть и слабый, здесь был, и ей удалось дозвониться до Питера Джарлинга, сидевшего в своем кабинете.

Из-за плохой связи и грохота дождевых струй по жестяной крыше собеседники еле-еле слышали друг друга. Хенсли сообщила, что собирается завтра утром лететь на вертолете в Фойю, чтобы забрать оттуда курс ZMapp для возможного лечения двоих американцев, заразившихся Эболой.

— Что вы собираетесь делать, Лиза? — спросил, повысив голос, Джарлинг.

Он с трудом сдерживал гнев. Хенсли летит куда-то на вертолете с неапробированным лекарством из антител? И возможно, сама инфицирована Эболой?

— Лиза, — сказал он нарочито сдержанным тоном, — немедленно возвращайтесь домой. Прямо сейчас закажите билеты!

— Уехать я никак не могу. Положение становится все хуже.

— Совершенно верно! И станет еще хуже! А вы, значит, подозреваете у себя Эболу и собрались остаться в Монровии?

Джарлинг не мог поверить, что действительно слышит все это от своего заместителя. Ведь кончится тем, что она истечет кровью в какой-нибудь палатке. Он сказал ей, что, если есть хоть малейший шанс на то, что она заразилась Эболой, ей следует немедленно вернуться в Соединенные Штаты. Потому что если в Африке она получит положительный результат анализа на Эболу, то в самолет ее ни в коем случае не допустят. И она застрянет там.

— Лиза, — сказал он, — будь вы моей дочерью, я потребовал бы, чтобы вы вернулись домой!

Она напомнила ему, что программы действий с больными Эболой, попавшими в Соединенные Штаты, не существует.

— Так что, Пит, я не хотела бы возвращаться домой, пока у вас там не будет готового плана приема и лечения больных Эболой. Прежде всего из любви к своим родным и почтения к вам. Я не позволю себе сделать ничего такого, что могло бы причинить вред моей семье.

Джарлинг считал, что это пустые отговорки. Как сотрудник Национальных институтов здравоохранения, она могла попасть в больницу НИЗ в Бетесде, имеющую некоторые основания для того, чтобы считаться лучшей больницей мира, где было отделение интенсивной терапии для пациентов, зараженных вирусами 4-го уровня опасности.

— Да, но оставаясь в Африке я смогу продолжать делать анализы крови, — ответила Хенсли.

— Анализ нескольких образцов крови никому ничем не поможет! — раздраженно заявил он.

Дождь гремел все сильнее, и Хенсли пришлось еще повысить голос. Анализы крови спасают жизни, сказала она, потому что, выявив зараженного человека, его можно поместить в биоизоляцию и таким образом не позволить передавать вирус другим и создавать новые цепи передачи инфекции. Против вируса просто не существует медицинских контрмер, никаких современных оборонительных средств. Единственный путь остановить вирус — это воспрепятствовать носителям передавать его другим людям, сказала она.

У Джарлинга же сложилось ощущение, что вирус уже настолько вышел из-под контроля, что исключение из цепочки его распространения нескольких человек не окажет сколько-нибудь ощутимого воздействия на эпидемию.

— Лиза, это все равно что пытаться водяным пистолетиком потушить лесной пожар.

— Пит, мы просто не можем бросить все и умыть руки. Как прикажете понимать нас, если мы вдруг сбежим?

Конечно, прийти в этом споре к истине было невозможно. Джарлинг как прямой начальник Хенсли по НИЗ мог приказать ей вернуться домой. В таком случае ей пришлось бы либо подчиниться, либо уволиться с работы. Она работала под его руководством 16 лет, сначала в USAMRIID и теперь в МИЦ. На его глазах она выросла из неопытной выпускницы в руководительницу научной работы всего МИЦ. За все эти годы он ни разу не отдал Хенсли прямого приказа. И сейчас Питер Джарлинг боялся, что эта замечательная специалистка может пожертвовать жизнью, продолжая делать анализы крови. Он просил ее выйти из игры, но не стал бы приказывать сделать это.

Разговор с Хенсли совершенно вывел Джарлинга из себя. «Да черт с ней, пусть делает, что ей заблагорассудится», — говорил он себе. И ходил по Многоотраслевому исследовательскому центру, жалуясь на упрямство Лизы Хенсли.

МОНРОВИЯ

5 утра, вторник, 29 июля

Через несколько часов, в предрассветной тьме, дождь как из ведра продолжал поливать Монровию. Машина посольства доставила Хенсли на пригородный аэродром Пейн, где под дождем неподвижно стоял вертолет с эмблемой ООН. Летное поле пропиталось водой, и погода была совершенно нелетная. Лизу ждал подполковник морской пехоты Брайан Уилсон. Он решил сопровождать ее в этой поездке — по его словам, просто для душевного спокойствия. Хенсли и Уилсон сидели в зале ожидания возле бетонной полосы, надеясь на перемену погоды. За несколько миль от них, в больнице ELWA, доктор Кент Брэнтли не спал: его рвало в таз жижей бордового цвета. У него началось кровотечение из слизистой желудка. Скоро ему должно было понадобиться еще одно переливание крови.

Полет

МОНРОВИЯ — ФОЙЯ

9:30 утра, вторник, 29 июля

Хенсли и подполковник Уилсон три часа ждали у кромки летного поля, а буря поливала асфальт дождем и хлестала ветром. Потом дождь утих, и они забрались в вертолет, старую русскую военную машину с маркировкой ООН на сером корпусе, испещренном бесчисленными вмятинами. Пилоты, веселые украинцы, кое-как объяснялись на ломанном английском языке. Хенсли и Уилсон уселись на скамейках лицом друг к другу, пристегнулись ремнями и надели шумозащитные наушники. Вертолет оторвался от земли.

Почти сразу же погода вновь испортилась. То, что приняли за завершение бури, оказалось всего лишь кратким затишьем. Ливень громко барабанил по фюзеляжу, стало темно, но пилоты решительно повели вертолет прямо сквозь стену дождя.

Хенсли сидела рядом с иллюминатором. Она повернулась и смотрела в окно, но видела лишь воду, стекавшую по стеклу, сквозь которую время от времени можно было смутно разглядеть тянувшийся внизу лесистый горный хребет.

Она не знала, жив ли еще доктор Хумарр Хан. Ей было доподлинно известно лишь, что его так и не смогли вывезти, а «Врачи без границ» отказались дать ему ZMapp. Но кому-то это лекарство все же могло помочь.

Она устроилась поудобнее в привязных ремнях и задремала, а проснувшись через какое-то время, увидела, что подполковник бодрствует. «Не понимаю, как вы могли заснуть», — сказал он с ощутимой тревогой в голосе. Если уж военный тревожился, то, вероятно, причины для беспокойства имелись. «Мы летим при нулевой видимости», — добавил подполковник Уилсон.

В этой эпидемии все летели при нулевой видимости. Под вертолетом, укрывшись завесой дождя, скрытно маневрировала Эбола. Никто не знал ни лекарств, ни вакцин от этой напасти. А она сейчас торопилась раздобыть курс экспериментального препарата, пытаясь спасти одну человеческую жизнь.

Она чувствовала, что ее решение остаться в Африке и полететь на этом вертолете не останется без последствий. Но с ними можно будет разобраться позже. Куда важнее для нее был вопрос о том, как ее поведение оценит Джеймс, когда вырастет. Если она сейчас вернется в Соединенные Штаты, бросив свою миссию, Джеймс рано или поздно узнает об этом. И что он подумает о ее выборе, повзрослев? Со временем могут появиться вирусы еще заразнее и опаснее, чем Эбола, и медикам придется иметь дело уже с ними. «Если мы откажемся помогать людям, то какое послание мы таким образом передадим своим детям? — скажет позднее Хенсли. — Детям предстоит унаследовать наши проблемы, а люди будут умирать. Одна из главных родительских обязанностей — это обучение детей ответственности. Мы должны служить примером для своих подчиненных, своих родных и своих пациентов в Африке».

Вертолет, на котором летела Хенсли, приземлился на территории Либерии, в долине с пышным кустарником, окруженной лесистыми холмами Фойи. Когда вертолет коснулся земли, она увидела вооруженных автоматами солдат ООН в бронежилетах и HEPA-респираторах. Сойдя на землю, Хенсли и подполковник Уилсон узнали, что местный пилот на легком самолете прилетел сюда за час до них и уже улетел обратно с лекарством.

Оставалось вернуться в вертолет, пристегнуться и лететь обратно в Монровию. Ко времени их приземления лекарство уже было доставлено в больницу ELWA и оказалось в руках Ланса Плайлера. Хенсли и Уилсон заглянули в кафе в центре города и взяли по чашке кофе и сэндвичу.

Оттуда она намеревалась направиться прямо в больницу ELWA. Было 13 часов 15 минут.

КАЙЛАХУН, ЦЛЭ

Около 13 часов

Как раз в то время, когда Хенсли и Уилсон сидели в кафе на улице Монровии, Майкл Гбаки вошел в кайлахунский лагерь «Врачей без границ», чтобы проверить состояние Хумарра Хана. Пройдя извилистой дорожкой, обозначенной пластиковыми барьерами, он оказался в зоне для посетителей, примыкавшей к «красной зоне», и, остановившись в двух метрах от ограды запретного участка, повернулся к палатке и позвал: «Доктор Хан!»

Ответа не последовало. Он продолжал звать Хана по имени, ожидая, что он вот-вот выйдет, как бывало каждый раз, когда Майкл навещал его. Шли минуты, и Майкл волновался все сильнее. Что-то было не так. «Я решил войти внутрь и своими глазами увидеть, что происходит», — рассказывал он потом. Не уходя из зоны для посетителей, он вынул мобильный телефон, позвонил врачу лагеря и попросил разрешения войти в «красную зону» с сотрудником лагеря, чтобы они вдвоем могли осмотреть Хана. Врач ответил, что это невозможно.

Майкл начал выходить из себя. Он знал номер министра здравоохранения Сьерра-Леоне Миатты Каргбо, позвонил ей и объяснил ситуацию. Та, в свою очередь, позвонила Ане Вольц, руководителю кайлахунского лагеря, и попросила ее допустить Майкла в «красную зону» для осмотра доктора Хана.

После разговора с министром Аня Вольц позвонила Майклу и спросила:

— В чем дело?

— Мне нужно ваше разрешение одеться, войти в зону и увидеть доктора Хана. Он сегодня не подошел к зоне для посетителей, — Майкл был зол.

— По нашим протоколам посторонние в зону не допускаются.

— Я много лет работаю в кенемской Программе Ласса. Имею большой опыт использования СИЗ. Я собираюсь сейчас войти в «красную зону», поставить Хану капельницу с раствором Рингера и не стану слушать ничьих возражений!

Вольц пришлось сдаться.

Майкл направился в зону для переодевания, где сотрудники облачались в хирургические пижамы, герметичные костюмы и прочие элементы СИЗ. Когда кто-то подал ему хлопчатобумажную хирургическую пижаму, он увидел, что она старая и грязная на вид, и пришел в ярость: «Нет, этого я не надену! Я государственный служащий, начальник эпиднадзора, а вы даете мне невесть что невесть после кого! У меня есть собственный хирургический костюм и обувь». Он отправился к своей машине, взял оттуда одежду и вернулся в зону для переодевания. Там он оделся в СИЗ, слушая между делом инструкцию от сотрудника «Врачей». Потом он в сопровождении этого сотрудника вошел в «красную зону» и направился к палатке Хана.

БОЛЬНИЦА ELWA, МОНРОВИЯ

13:55, вторник, 29 июля

Примерно в то же время, когда Майкл входил в «красную зону», автомобиль посольства высадил Лизу Хенсли возле офиса «Сумки самаритянина» в больнице ELWA. Она поднялась на крыльцо, огороженное парапетом из шлакоблоков, и увидела Ланса Плайлера, который сидел за столом и разглядывал щербатый грязный куб из пенопласта, лежавший на полу; его половинки были скреплены клейкой лентой. На лице Плайлера застыло выражение паники.

— И что мне с этим делать? — спросил он, явно не желая прикасаться к коробке-холодильнику.

— Давайте, я его открою? — предложила Хенсли.

— Давайте. Это было бы замечательно.

Она отодрала скотч и подняла крышку. Оттуда поднялось морозное облачко. Среди брикетов сухого льда лежали три пластмассовых флакончика с завинчивающимися крышками, залитыми воском для герметичности. Это был «Курс № 2» ZMapp.

Плайлер недоуменно уставился на флаконы:

— И что мне делать с этой штуковиной?

— Пожалуй, лучше всего будет позвонить Ларри Цейтлину, — сказала Хенсли.

Ларри Цейтлин оказался у себя дома в Сан-Диего, где было только семь утра, и одевал пятилетнего ребенка, пока жена возилась с новорожденным. Хенсли передала телефон Плайлеру.

— Что мне делать с этим средством? — спросил Плайлер.

Ларри Цейтлин не мог ничего сказать ему. Ни он, ни Лиза Хенсли как участники разработки лекарственного средства не имели права советовать давать лекарство пациенту или нет.

Хенсли видела на лице Плайлера отражение обуревавших его терзаний.

Ланс Плайлер был лечащим врачом Нэнси Райтбол и Кента Брэнтли. В его распоряжении имелся лишь один курс препарата, в котором равно нуждались два пациента. Оба были практически при смерти. Плайлер должен был сделать выбор между пациентами — предложить лекарство одному и оставить второго на верную смерть. Лекарство не прошло испытаний, не имело лицензии и никогда еще не вводилось человеку. Оно может убить человека за считаные минуты, особенно если больной уже близок к смерти. Самым лучшим решением, возможно, было бы препоручить пациентов Богу, а лекарство убрать в холодильник и не давать никому.

— Тут не может быть ни верного, ни ошибочного решения, — сказала Хенсли, пытаясь приободрить его. Она особо подчеркнула, что не может помочь ему сделать выбор. Однако, если он решит дать кому-нибудь препарат, сказала она, придется строго следовать протоколу, разработанному основными изобретателями — Гэри Кобингером, Джином Олинджером и Ларри Цейтлиным. Согласно этому протоколу, три дозы должен получить один пациент. Нельзя ни делить курс между двумя пациентами, ни пытаться растянуть срок введения препарата. Если разделить курс между двумя больными, препарат не поможет никому и оба могут умереть.

— Кроме того, — продолжала она, — препарат следует дать пациенту с менее тяжелым состоянием. Если дать ZMapp более тяжело больному, он может оказать положительное воздействие, но пациент все равно может умереть, и, значит, лекарство будет потрачено впустую.

Другими словами, Лансу Плайлеру предстояло осуществить медицинскую сортировку. Плайлер оцепенел от навалившегося бремени предстоящего решения.

— А что с ним делать, если мы его не используем? — спросил он.

— Тогда я верну его Ларри Цейтлину. — Она накрыла пенопластовую коробку крышкой и плотно прижала ее, чтобы сухой лед внутри не таял.

Около 14:30 она ушла, оставив Плайлера в одиночестве рассматривать стоящую на полу коробку.

КАЙЛАХУН, ЦЛЭ

14 часов

Майкл Гбаки и сотрудник «Врачей без границ» пришли в небольшую палатку, где размещались Хан и другие медики из Кенемы. Хан лежал на койке. Все вокруг было залито рвотой и жидкими каловыми массами, одежда была мокрой и грязной, и постель определенно давно не меняли. Майкла в полном защитном снаряжении было невозможно узнать.

— Доктор Хан, — сказал он сквозь маску, — это я, Майкл.

Хан, судя по всему, не узнал его.

— Это я, Майкл! — крикнул он в голос.

Хан поднял голову и посмотрел на него.

Майкл помог ему сесть, раздел его, протер кожу салфетками, переодел и сменил постель. Когда Майкл стал одевать Хана, тот заговорил и попросил газировки. Майкл помог ему выпить ее.

— Я хотел бы отдохнуть, — сказал Хан.

Гбаки помог Хану улечься и решил выйти и отыскать Питера Каиму, слугу Хана, который остался в Кайлахуне. Он прошел через пост обеззараживания, где его облили хлоркой и помогли снять защитное снаряжение. Питера Каиму он нашел рядом с лагерем. Немного поговорив с ним, Майкл вернулся в зону для посетителей, рассчитывая спросить у соседей Хана, как тот себя чувствует.

Тем временем Мохамед Йиллах, брат Мбалу Фонни, лежал на своей койке рядом с Ханом. Йиллах старался ухаживать за Ханом, но ему не хватало сил, чтобы встать с койки, переодеть и умыть Хана и сменить ему постель. Сейчас он все же сумел встать с кровати, решив, что Хану необходим свежий воздух. Он усадил Хана и спустил его ноги на пластиковый пол. Потом Йиллах обнял Хана и поднял его с кровати. Держа Хана на руках, как младенца, Йиллах вышел с ним из палатки. Медицина не в состоянии объяснить, каким образом больной человек на поздней стадии Эболы смог поднять взрослого мужчину и пронести на изрядное расстояние.

Нетвердой походкой, еле-еле переставляя ноги, Йиллах донес Хана до зоны для посетителей, уложил на мягкий пластиковый мат подле ограды, а сам тяжело рухнул на стул рядом. Посидев немного, Йиллах с трудом поднялся, доковылял до палатки и лег на койку.

Почти сразу же по другую сторону барьера появился Майкл и обнаружил, что Хан лежит на мате и хватает ртом воздух.

— Доктор Хан!

Тот ничего не ответил.

— Доктор Хан!

Хан повернул голову:

— Майкл… — Он с трудом выдавил из себя это слово, но не сказал больше ничего, а в следующий миг его дыхание остановилось.

— Доктор Хан умер! — закричал Майкл Гбаки.

КАЙЛАХУН, ЦЛЭ

Около 15 часов

В тот момент, когда Майкл выкрикнул: «Доктор Хан умер!» — старший брат Хана, Сахид, живший в Филадельфии, разговаривал по телефону с Питером Каимой, который все так же стоял около лагеря. Сахид услышал сквозь голос собеседника какие-то крики.

— Что случилось? — спросил он Каиму.

— Доктор покинул нас, — ответил Каима и расплакался.

И Сахид Хан понял, что только что услышал по телефону момент смерти брата.

Мохамед Йиллах, отдыхавший на койке в палатке после отчаянных усилий, которые он приложил, чтобы вынести Хана на свежий воздух, испытал острый приступ раскаяния. Он оставил доктора Хана умирать в одиночестве. Он не понял, что Хан умирает, иначе он обязательно остался бы с ним. В этот миг Йиллах, как никто на свете, хотел подойти и в последний раз взглянуть на Хана, но, увы, у него не было сил, чтобы пошевелиться.

Пардис Сабети, узнав через несколько минут о смерти Хана, неудержимо разрыдалась. Много позже она размышляла о смерти Хана: «В борьбе с инфекционными заболеваниями мы то и дело видим смерть и думаем о том, почему она происходит. Все мы пытаемся осознать наше место во Вселенной и смысл нашего существования. После смерти Хана у меня осталось ощущение, что нам просто следует делать больше и что нельзя допускать, чтобы такие люди умирали зря».

КАЙЛАХУН, ЦЛЭ

Около 16 часов

Время тянулось очень медленно, и Йиллах, брат Тетушки, лежавший без сил на койке, потерял терпение. Его приводило в бешенство то, что в кайлахунском лагере больным не делают внутривенных вливаний для преодоления обезвоживания. Он сознавал, что только что увидел результат этой политики — им оказалась смерть Хана. Для возмещения потери жидкости необходимо делать вливания. Человека, не получающего жидкость, просто ожидает смерть. Из сотрудников Кенемской больницы в палатке оставались в живых, кроме него, лаборант Мохамед Фуллах и медсестра Элис Ковома.

Йиллах отказывался и дальше терпеть местные порядки. Аккумулятор его мобильного телефона еще не разрядился. Он позвонил Симбири Джеллох в Кенему и попросил ее прислать несколько машин скорой помощи, чтобы забрать еще не умерших кенемских медиков обратно в свою больницу. «Я хочу вернуться умирать в Кенему», — сказал он.

Близилась ночь, но она пообещала, что машины за ним и коллегами выйдут на рассвете. Машину для того, чтобы забрать тело Хумарра Хана, она уже отправила. Мохамед Фуллах умер на своей койке тем же вечером, и в палатке остались только двое живых из кенемских медиков — Мохамед Йиллах и Элис Ковома.

Служители лагеря взяли тело Хана на носилки и унесли в палатку-морг. Едва стемнело, служители в СИЗ вынесли тело Хана в мешке и отдали его Майклу Гбаки. Тот, одетый в спецкостюм, с помощью служителей погрузил тело в скорую помощь, где ожидал водитель, и машина отправилась в Кенему.

Водитель гнал, насколько позволяла паршивая дорога. Майкл трясся на пассажирском сиденье и смотрел сквозь лобовое стекло. Впереди ничего не было видно: небо было плотно затянуто тучами, и в округе не светилось ни огонька, потому что в этой части Сьерра-Леоне не было электричества. Он думал: «Если от Эболы умер врач, которому мы все почтительно внимали, то какова же будет наша судьба? Какова будет моя судьба?» На фоне неба начали смутно вырисовываться очертания холмов Камбуи, засветилась и стала приближаться скудная россыпь городских огней.

Скрытый путь

БОЛЬНИЦА ELWA

6 утра, среда, 30 июля

Ночью доктор Ланс Плайлер долго лежал в кровати и в полутьме смотрел на белый пенопластовый холодильник. Он стоял на полу возле кровати и представлял собой жуткую загадку. Лекарство, находящееся в коробке, может убить Кента или Нэнси. Или спасти кого-то из них. Или вообще никак не подействовать.

Выглянуло солнце, и Плайлер открыл глаза. Коробка стояла на месте. С тех пор, как он поставил ее возле кровати, он не мог заставить себя передвинуть ее или даже прикоснуться к ней. Он поднялся и отправился на кухню.

Вместе с ним в этом доме жили еще несколько сотрудников «Сумки самаритянина». Он приготовил кофе на всех, взял чашку и снова залез в постель. Прихлебывая кофе, он открыл Библию, читал псалмы и молился. Посылка с TKM-Ebola, отправленная Tekmira Pharmaceuticals, потерялась где-то в пути и не добралась до Монровии. Так что, у него оставались лишь три флакона ZMapp. Этого могло хватить только на одного человека.

Кент Брэнтли был его близким другом. Если он предложит лекарство Кенту и оно убьет его, — он убьет друга. Или лекарство спасет жизнь Кенту. Но если он предложит лекарство Кенту, значит, придется отказать Нэнси Райтбол и она почти наверняка умрет. Нэнси заслуживает такой же любви и справедливости, что и Кент. Но состояние Нэнси хуже, чем у Кента, она ближе к смерти. Плайлер знал протокол: следует предложить лекарство Кенту, болезнь которого не зашла еще так далеко, как у Нэнси, и оставить Нэнси умирать.

Он никогда не забывал данную им клятву Гиппократа: «Прежде всего, не навреди». Любой из доступных ему вариантов может принести смертельный вред по меньшей мере одному человеку, а возможно, и двум. Как решать, если любое решение может причинить смерть? Он молился о ниспослании мудрости, надеясь, что ему откроется, как следует поступить. Он чувствовал Бога рядом с собой, но казалось, будто Бог направляет его не более чем на один шаг за раз.

Лиза Хенсли не могла подсказать ему, как поступить. Она участвовала в разработке препарата. И к тому же она не врач. Врач — он. И все же он хотел еще раз поговорить с ней. Поговорить не по телефону, а лицом к лицу. Он отправил ей сообщение с просьбой приехать в больницу.

БОЛЬНИЦА ELWA

13:30, среда, 30 июля

Хенсли приехала вскоре после полудня, как всегда, на машине посольства. Плайлер снова сидел за столом в своем кабинете, к двери которого вела лестница из шлакоблоков.

Хенсли села на стул напротив Плайлера.

Он пребывал в мучительных терзаниях.

— Я не знаю, что делать. Я всего лишь хочу спасти друга. Как мне поступить?

— Я не могу дать вам никаких советов.

— Лиза, вы сами стали бы лечиться антителами?

Ей пришлось немного помолчать и подумать. Если она скажет, что воспользовалась бы ZMapp для себя, можно ли будет рассматривать это, как будто она рекомендует ему дать лекарство пациенту? «Переходить красную черту, черту этических ограничений, нельзя», — сказала она себе. После продолжительной паузы сказала вслух:

— Если бы речь шла обо мне, то стала бы.

И сразу же, как только прозвучали эти слова, подумала, не слишком ли много она сказала.

— Лиза, я не стану пытаться запутывать вас недомолвками, а буду говорить прямо. Я знаю, что вы попали в ситуацию конфликта интересов. Я знаю, что вы хотели бы помочь, но обязаны молчать, так как много лет создавали это лекарство и заинтересованы в том, чтобы оно было испытано на человеке. — «Я только что познакомился с этой женщиной, — думал он. — Способна ли она выйти за рамки, установленные научной деятельностью, и сделать то, что нужно?» — Умоляю вас! — вырвалось у него. — Если бы дело касалось кого-нибудь из ваших близких, ваших родных — воспользовались бы вы этим средством или нет?

Они смотрели друг другу в глаза через стол. Она молчала.

Он не отрывал взгляда, вглядываясь в ее лицо и рассчитывая получить ключ, который позволил бы раскрыть ее эмоции и ее мысли. Он увидел, как она отвела взгляд, как будто сфокусировала его на чем-то, находящемся за пределами этой комнаты. «На чем-то очень личном и болезненном», — подумал он. «Есть ли у нее дети?» — мелькнул у него вопрос. И тут же он вспомнил, что она упоминала в разговоре сына. Он ничего не знал об этом мальчике.

Тянулись напряженные до мучительности секунды. Секунды становились все длиннее, а Хенсли хранила молчание. «Мама, а что будет, если я заражусь Эболой?» Действие этого препарата на ребенка, страдающего гемофилией, было бы совершенно непредсказуемым, и использовать его было бы крайне опасно.

В конце концов она нарушила тишину:

— Да. Я дала бы его своему ребенку.

Затянувшаяся пауза, предшествовавшая этим простым словам, не позволяла усомниться в их правдивости. И все же он чувствовал в ней глубокие эмоции, которых не мог ни разглядеть, ни понять. «Что-то не на шутку гнетет ее», — думал он.

А в своем сердце Плайлер так и не мог решить, что же выбрать. И прямо сказал ей об этом.

Тогда-то Хенсли предложила устроить дистанционный консилиум с основными изобретателями препарата — Джином Олинджером, Ларри Цейтлином и Гэри Кобингером. Никто из них не ответил на вызов по мобильному телефону, и она сказала Плайлеру: «Давайте позвоним моему отцу». Она объяснила, что ее отец ученый и занимается как раз клиническими испытаниями на людях экспериментальных препаратов на основе антител.

Майк Хенсли ответил сразу. Лиза переключила свой телефон на громкую связь, положила его на стол Плайлера, и они склонились над телефоном, чуть ли не соприкасаясь головами.

— Папа, дал бы ты мне ZMapp, если бы я заболела Эболой?

Майк Хенсли не задумался ни на секунду:

— Да, Лиза, дал бы обязательно. — Он много думал об этом еще до того, как ему задали этот вопрос.

Тут позвонил Ларри Цейтлин.

— Вы применили бы ZMapp для себя? — спросил его Плайлер.

Цейтлин ненадолго задумался:

— С той оговоркой, что мою рекомендацию относительно ZMapp следует считать этически сомнительной: применил бы.

— Ларри, более точная формулировка вопроса: дал бы ты его своему ребенку? — вмешалась Хенсли.

Плайлер замер над телефоном Хенсли, ожидая ответа Цейтлина.

«Вот это вопрос, так вопрос», — подумал Цейтлин. Он представил себе пятилетнюю дочку и младенца, ощущая себя совсем незначительным и совсем забыв в этот миг об Африке. Он перевел дыхание:

— Да, я дал бы его своему ребенку.

Закончив разговор, Плайлер решил навестить Кента Брэнтли, проверить его состояние и помолиться вместе с ним. Он подъехал на машине к дому Кента и заглянул в окно. У больного дежурила врач Линда Мобула, одетая в биозащитный спецкостюм.

Кент неподвижно лежал в кровати. Он был в сознании и испытывал мучительную боль. Глаза его были ярко-красными, пульс сильно частил, и дышал он мелко, с хрипом заглатывая воздух. Сыпь покрывала его тело с головы до пят. Ему уже сделали три переливания крови для возмещения потерь при кровотечении, и его простыни пропитались телесными истечениями и кровью. Кент сомневался в том, что у него надолго хватит сил для дыхания. А если он утратит способность дышать самостоятельно, то умрет, потому что в больнице не было ни кислорода, ни аппаратов искусственной вентиляции легких.

Ланс и Кент произнесли молитвы и коротко поговорили. Медицинский самолет ожидался через пару дней. Для умирающего от Эболы два дня — это долгий срок. Кент думал, что, может быть, ему удастся сохранить способность дышать на протяжении 48 часов и он сможет дождаться самолета. На борту его подключат к аппарату ИВЛ и системе жизнеобеспечения. С этим оборудованием он может пережить полет и доставку в больницу в Атланте, где ему предоставят самое передовое лечение. А вот то, что Нэнси доживет до самолета, очень маловероятно. «Отдай лекарство Нэнси», — сказал Кент.

Плайлер ушел, не сказав Кенту о том, как намерен поступить.

БОЛЬНИЦА ELWA

6:30, среда, 31 июля

На рассвете следующего утра Ланс Плайлер так же сидел в постели, пил кофе и глядел на коробку-холодильник. За окном разбивался о песок прибой Атлантического океана. Он так и не мог заставить себя прикоснуться к коробке. Он достал из сумки Библию и открыл. Потрепанные, засаленные страницы потемнели от пота и были испещрены пометками, сделанными карандашом и шариковой ручкой. Он открыл Книгу Есфири.

Там говорилось о юной царице Есфири, еврейке, ставшей женой царя Персии. Ее дядя Мардохей узнал, что придворные царя составили заговор, целью которого было истребление всех евреев, живших в Персии. Мардохей убедил Есфирь предупредить царя о заговоре и попытаться тем самым спасти всех евреев страны. Он сказал Есфири: «И кто знает, не для такого ли времени ты и достигла достоинства царского?» И Есфирь, рискуя жизнью, предупредила царя и тем самым спасла евреев.

Доктору Лансу Плайлеру пришло в голову, что, может быть, и он достиг достоинства царского именно для такого времени. Но, в отличие от Есфири, он не мог своим действием спасти всех. Он был обязан сделать выбор, и у него не было никакой возможности выбора избежать. Один вариант состоял в том, чтобы ни делать ничего — не использовать препарат — и оставить Богу выбрать, кому жить, кому умереть. Но он чувствовал, как когда-то ветхозаветная Есфирь, что Бог, похоже, обязывает его сделать выбор и принять на себя ответственность. Кент сказал, чтобы он отдал лекарство Нэнси. Но если он, Ланс Плайлер, нарушит правило медицинской сортировки и использует препарат для Нэнси, она все равно может умереть, а он лишит Кента шансов на спасение. Он закрыл Библию.

Теперь он думал о том, нельзя ли все-таки распределить лекарство между двумя пациентами. Это будет крайне рискованным поступком. Если дать одну дозу Нэнси и одну — Кенту, обоих пациентов нужно будет как можно скорее, без задержек и проволочек, доставить в Атланту. А в Атланте для них должны быть готовы другие курсы ZMapp. Если что-то пойдет не так, оба пациента умрут.

Дом Нэнси Райтбол находился за углом. Тем же утром, позже, Плайлер остановился у окна Райтбол и внимательно присмотрелся к ней. У нее была терминальная стадия Эболы, кровь сочилась сквозь кожу и истекала из кишечного тракта. Она была намного старше Кента, хуже развита физически и, совершенно очевидно, могла умереть в любой момент. Плайлер разглядывал ее через окно, и сострадание требовало отрешиться от правил сортировки. Если он ничего не сделает, она умрет. В то утро он решил в конце концов дать лекарство ей. Он сделал свой выбор.

Вскоре Плайлер отнес коробку на крыльцо дома Нэнси и дал инструкцию лечащему врачу Деборе Эйзенхат. Ей предстояло вскрыть один из трех флаконов, развести его содержимое в физиологическом растворе и ввести Нэнси внутривенно. Пенопластовый кубик несколько часов стоял на крыльце открытым, пока медики готовили Нэнси Райтбол к тому, чтобы стать экспериментальным объектом номер один.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

Полдень, четверг, 31 июля

Пока медики «Сумки самаритянина» готовились ввести ZMapp Нэнси Райтбол, в государственной больнице Кенемы начались похороны Хумарра Хана. Толпа в 500 человек собралась перед детским отделением, где на площадке для посетителей стоял белый гроб. На этом же самом месте люди зажигали свечи и пели гимны после того, как пророк Вахаб предсказал смерть уважаемого доктора.

После заупокойной службы носильщики в биозащитных костюмах перенесли гроб на каменистую площадку перед недостроенным зданием нового отделения Ласса, недалеко от места, которое Хан выбрал себе в качестве курительной. Могильщики взялись за лопаты, но дело двигалось плохо. Кенемские скалы возрастом в 3 млрд лет яростно сопротивлялись. Шли часы, а могильщики продолжали долбить землю и выбрасывать ее наверх. Постепенно толпа рассосалась, и остались только продолжавшие напряженно работать могильщики да гроб. Хлынул дождь.

Вскоре после того, как Ланс Плайлер оставил коробку-холодильник на крыльце дома Нэнси Райтбол, «Сумка самаритянина» выпустила пресс-релиз, в котором сообщала о введении экспериментального лекарства на основе антител американке, заболевшей Эболой. Согласно пресс-релизу, препарат был предоставлен Национальными институтами здоровья и персонально исследователем НИЗ Лизой Хенсли.

Уже через несколько минут агентство CNN получило материал от «Сумки самаритянина» и поместило его на своем сайте. В следующие несколько часов в электронный почтовый ящик Хенсли посыпались письма от специалистов по Эболе со всего мира. Все были изумлены, встревожены и засыпали ее вопросами: «Лиза, что вы творите?.. Дали американке экспериментальные антитела?.. Антитела, полученные НИЗ?.. Вы с ума сошли?.. Кто позволил вам давать больному неапробированные антитела?»

Хенсли в это время работала, облачившись в спецкостюм, в своей лаборатории и не видела электронной почты. Если уж совсем точно, в тот момент Нэнси Райтбол еще не получила препарат. Директор Центра по контролю за заболеваниями CDC доктор Том Фрайден, увидев сообщение, позвонил доктору Энтони Фоси, главе Национального института аллергии и инфекционных заболеваний (NIAID), одного из институтов системы НИЗ, в состав которого входит Многоотраслевой исследовательский центр в Форт-Детрике. Фрайден был встревожен и спросил Фоси, что происходит в Африке с сотрудником НИЗ и новым препаратом. Энтони Фоси к такому вопросу не был готов. Похоже, он просто ничего не знал об этом. Если экспериментальное нелицензированное и неапробированное лекарственное средство предоставлено НИЗ и выдано пациенту сотрудником НИЗ, любое решение по применению этого средства должно предваряться решениями чиновников высокого ранга и осуществляться с разрешения и под наблюдением Администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами. Выходило так, будто Лиза Хенсли грубо нарушила все правила. Руководители НИЗ не знали о ней почти ничего. Она была научным работником невысокого ранга и проработала в учреждении всего несколько месяцев. Начальники НИЗ стали спрашивать: кто она такая, эта Лиза Хенсли, и какого дьявола она натворила? Кем бы она ни была, она, похоже, сорвалась с цепи.

Непосредственный начальник Питера Джарлинга, администратор НИЗ Клифф Лейн пришел к Джарлингу и потребовал подробностей. Джарлингу пришлось рассказать, что Хенсли летала на вертолете, чтобы забрать лекарство из антител, и что она, возможно, инфицирована Эболой. Джарлинг принес извинения, что не проинформировал своевременно об этом высшее руководство. Ситуация обернулась и для него самого большими неприятностями.

Джарлингу велели прямо приказать Хенсли немедленно вернуться в Соединенные Штаты, чтобы подвергнуться расследованию, после которого ее, по всей вероятности, уволят. Расследование следовало начать немедленно, не дожидаясь ее возвращения в Соединенные Штаты. Похоже, что за каких-то два часа научная карьера Хенсли разбилась вдребезги.

БОЛЬНИЦА ELWA

13:00–18:50, четверг, 31 июля

Доктор Дебора Эйзенхат положила флакон с замерзшей первой дозой ZMapp на кровать, рядом с рукой Нэнси Райтбол, чтобы содержимое растаяло.

Пока лекарство оттаивало, Питер Джарлинг позвонил Лизе Хенсли и передал ей приказ вернуться домой. НИЗ уже приступили к расследованию и желали ознакомиться со всеми ее электронными коммуникациями за время, предшествовавшее ее командировке в Африку и на ее протяжении — все текстовые сообщения, все электронные письма и записи всех ее телефонных разговоров. Комиссия по расследованию желала точно знать, где и каким образом она получила препарат, что сделала с ним и какое право имела на эти действия.

Ланс Плайлер ничего не знал ни о том, что Лизу Хенсли срочно отзывают в Соединенные Штаты, ни о расследовании ее поступков: она решила ничего не говорить ему. В тот же день, попозже, Ланс Плайлер, принявший решение дать лекарство Нэнси, сел в свою машину и отправился к дому Кента, чтобы посмотреть, в каком тот состоянии. Он подъехал туда за несколько минут до заката. Дождь стих, и из-под сверкающих облаков, нависших над Атлантикой, проглянуло солнце. В закатном свете Плайлер посмотрел через окно на Кента Брэнтли. От увиденного он пришел в ужас.

Сокрушительный удар

БОЛЬНИЦА ELWA, МОНРОВИЯ

18:50, четверг, 31 июля

Лицо Кента Брэнтли превратилось в серую маску. Температура держалась на отметке 40,4 °C. Он дышал поверхностно и часто — 30 раз в минуту, и уровень кислорода в крови опасно снизился. Время от времени его дыхание замедлялось, почти останавливалось, а потом он набирал полную грудь воздуха и продолжал часто и тяжело дышать. Такое явление называется дыханием Чейн — Стокса и является знаком близкой смерти. Лансу Плайлеру довелось иметь дело с множеством умирающих, и он отлично понимал то, что видел сейчас. Не хуже него понимал свое состояние и Кент Брэнтли, отчаянно пытавшийся заставить себя дышать. В отсутствие аппаратов искусственной вентиляции легких он не мог дожить до утра.

Внезапно Ланс понял, что ему делать. Как он объяснит позже: «Бог ниспослал мне всепобеждающее спокойствие, и я решил разделить дозу». Он нарушал все существующие правила. Он уже грубо нарушил закон сортировки, решив дать лекарство Нэнси, а теперь он разделит курс между двумя больными. Он сделает все именно так, как запрещали поступать изобретатели препарата. Он сделал свой выбор — на сей раз окончательный:

— Кент, я дам тебе антитела, — сказал он.

— Ладно, — отозвался Кент.

Но и тут существовала проблема. Все три дозы лекарства находились в полумиле отсюда, а Кент по-настоящему умирал. Две дозы, накрепко замороженные, лежали в пенопластовом холодильнике на крыльце дома Нэнси Райтбол. Один флакон находился в комнате Нэнси, и его содержимое уже могли ввести ей.

Плайлер вскочил в машину, промчался полмили и с визгом тормозов остановился около дома Нэнси Райтбол. Выпрыгнув наземь, он открыл коробку и взял оттуда флакон ZMapp — обжигающе холодный и твердый, как камень. Он засунул бутылочку под мышку, немного подержал и вынул. Препарат и не думал таять. Лекарство оставалось никчемным комочком льда. А Кент тем временем умирал.

Ланс подошел к окну комнаты Нэнси и попросил доктора Дебору Эйзенхат принести ему дозу, приготовленную для Нэнси. Врач взяла флакон с кровати Нэнси, продезинфицировала его снаружи раствором хлорки, положила в три вложенных друг в друга пластиковых пакета, протерла дезинфектантом и их и вручила Лансу через парадную дверь дома. Взамен он отдал замороженный флакон, взятый из холодильника. Врач положила его на кровать Нэнси, и его содержимое начало медленно оттаивать.

Плайлер снова прыгнул в машину, сунул пакет с наполовину растаявшей ледышкой во флаконе под мышку и помчался на бешеной скорости обратно к дому Кента, молясь, чтобы лекарство успело растаять за время этой поездки.

Остановившись, он подбежал к окну комнаты Кента — тот все еще был жив. Достав флакон из-под мышки, он увидел, что лед растаял. Через дверь он подал лекарство доктору Линде Мобуле. На часах было 19:20. Солнце зашло, и небо успело изрядно потемнеть.

В то же время

Уже спускалась ночь, и из-за стремительно сгущавшихся туч во дворе Кенемской больницы было еще темнее. Могильщики наконец-то завершили свой труд. Облаченные в защитные спецкостюмы носильщики подвели ленты под гроб и, откидываясь назад, чтобы удержать тяжесть ноши, опустили Хумарра Хана в могилу. Среди горстки дождавшегося этого момента народа стояла Надя Вокье, ученый из Франции, занимавшаяся анализами крови, с которой Хан любил поболтать в ее кабинете за сигаретой. Она смотрела, как носильщики сняли свои защитные костюмы и бросили их в могилу Хана — этот жест последнего прощания уже вошел в обычай на похоронах жертв Эболы. Могильщики начали забрасывать гроб и костюмы землей. Когда погребение закончилось, Надя оделась в такой же защитный костюм, пошла в «горячую» лабораторию и вернулась к исследованию образцов крови.

БОЛЬНИЦА ELWA

Через полчаса, около 20 часов, 31 июля

Ланс Плайлер смотрел в окно, как доктор Мобула подготовила для капельницы 750 миллилитров раствора Рингера, потом сорвала воск, открутила крышку, набрала препарат в шприц и впрыснула его в пакет с физраствором. Они помолились, и Ланс послал СМС Лизе Хенсли, сообщая, что он разделил курс препарата между двумя пациентами и готов ввести одну дозу Кенту Брэнтли. Нэнси получит дозу, как только лекарство растает. «Сейчас начнем», — закончил он.

Доктор Мобула поставила капельницу на самую медленную подачу лекарства и начала вливание. Ровно в 20:00 Кент Брэнтли стал «экспериментальным объектом номер один», первым человеком на свете, получающим ZMapp. Вливание должно было продолжаться почти всю ночь, и все это время лекарству предстояло медленно поступать в кровь Брэнтли. Но уже через минуту или две больного начала бить дрожь. У больных Эболой случаются конвульсии во время смерти. Брэнтли затрясло сильнее.

Плайлер решил, что это озноб. «Это антитела задают вирусу жару так, что тебя трясет», — бодро сказал он Брэнтли в щелку приоткрытого окна.

Это действительно мог быть озноб, но могла быть и заключительная стадия лихорадки Эбола — агональное состояние, при котором случается дрожь или тремор. Брэнтли продолжало трясти, и тут доктор Мобула сообщила, что температура у него снижается. За 15 минут она опустилась с 40,6 до 37,8 °C — от опасного для жизни уровня до обычной повышенной температуры. Дрожь продолжалась с полчаса, постепенно слабея, и в конце концов прекратилась. С начала внутривенного вливания прошло 30 минут. Брэнтли сел в постели. В этот момент Плайлер поднес телефон к москитной сетке и сфотографировал Брэнтли — с разинутым ртом, с полузакрытыми глубоко ввалившимися глазами, но определенно живого.

В девять вечера Кент заявил, что ему хочется в туалет. Он полтора суток не мог подняться с постели, и все это время у него было полное недержание. Он встал с постели и, опираясь на доктора Мобулу, которая несла за ним штатив капельницы, дошел до туалета. Он сказал, что ему получше. Прошло лишь чуть больше часа с начала вливания. К этому времени в его кровь поступило лишь около 12 % первой дозы.

В 21:09, когда Брэнтли находился в туалете, Ланс Плайлер послал Лизе Хенсли текстовое сообщение: «Он уже явно выглядит гораздо лучше. Такое возможно?»

Она тут же ответила: «Гэри [Кобингер] говорил, что изменения появлялись [у подопытных обезьян] за считаные часы. Они могли выглядеть лучше, но потом опять наступало некоторое ухудшение. И все же да, такое возможно».

Ланс Плайлер всю ночь простоял около окна Кента Брэнтли, время от времени молясь вместе с ним, и наблюдал за тем, как Брэнтли с каждым часом становилось лучше.

По сути, происходившее с Кентом Брэнтли было медицинским чудом. Определенно, препарат спас жизнь Брэнтли, и двух мнений насчет этого быть не могло. ZMapp истреблял вирус Эбола в организме Брэнтли. Сразу же после того, как первые капли лекарства попали в кровь, оно начало убивать вирусы, частицу за частицей. Представление о том, что найдется медикамент, способный уничтожить лихорадку Эбола за какие-нибудь полтора часа или вырвать человека из пагубных объятий болезни в тот самый момент, когда тело больного сотрясает агония, кажется эпизодом фантастического сценария, вымыслом, невозможным в реальности. Но так оно и было. По крайней мере, в случае Кента Брэнтли, ставшего «экспериментальным объектом номер один», лекарство поистине сыграло роль ангельского меча, рассекшего сердце вируса. Как было отмечено чуть выше, точное действие, которое ZMapp оказал на вирус Эбола в организме Кента Брэнтли, до сих пор остается загадкой, но, что бы ни делал препарат, вирусу это не нравилось. А в более широком смысле лекарство открыло окно в будущее. Такие средства, как ZMapp, способны справиться с биологическим оружием или остановить любой эмерджентный вирус, пришедший из дикой природы. ZMapp был недоработанной версией наиболее острого меча из тех, которые разработаны и испытаны к настоящему времени. Этот препарат также, весьма вероятно, соответствовал первоначальной идее Ларри Цейтлина (родившейся у него, когда он получал пособие по безработице), что разработка лекарства, которое победит Эболу, означала бы возможность в значительной степени справиться со всеми другими вирусами.

В десять вечера доктор Дебора Эйзенхат ввела иглу в подвздошную кость Нэнси Райтбол и начала вливание ZMapp прямо в кость. Вены на ее руках сделались настолько дряблыми, что игла, скорее всего, прорвала бы сосуд и вызвала бы обширное кровотечение. Вскоре после того, как лекарство начало поступать в ее кровь, у нее страшно зачесались кисти рук. По-видимому, это была аллергическая реакция. Препарат, вливаемый ей всю ночь, не вызвал у нее заметного улучшения состояния, но она хотя бы осталась жива. Это само по себе следовало считать чудом.

Лиза Хенсли сидела без сна в своем гостиничном номере и наблюдала за развитием событий. Узнав доподлинно, что оба пациента начали получать ZMapp, она послала Лансу Плайлеру СМС-сообщение о том, что ее отзывают в Соединенные Штаты. О причине она умолчала.

Кента Брэнтли доставили в международный аэропорт Монровии в заднем отсеке пикапа, поместили в биозащитную капсулу, находящуюся в салоне, и самолет «Phoenix Air» вылетел в Америку. Когда он приземлился в Атланте, Брэнтли, одетый в биозащитный костюм, своими ногами сошел на землю. Его доставили на машине скорой помощи в больницу университета Эмори и поместили в отделение интенсивной терапии высокого уровня биоизоляции. Из Kentucky BioProcessing в больницу уже доставили три флакона ZMapp. Как только Брэнтли оказался в отделении, им занялась команда из четырех врачей-инфекционистов и 21 медсестры. Пусть ZMapp за несколько минут спас ему жизнь, но до выздоровления было еще далеко, и вряд ли удалось бы сохранить ему эту жизнь без усилий высококвалифицированных медиков и лучшей в мире медицинской технологии. В больницу Эмори он прибыл 2 августа.

Ужас

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КЕНЕМЫ

Суббота, 2 августа 2014 года

Прошло четыре дня, как умер Хумарр Хан. С начала эпидемии умерли уже восемь медсестер и медбратьев, а оставшиеся были глубоко подавлены. У большинства уже не хватало решимости заходить в отделения Эболы, но там находилось 60–70 пациентов, и продолжали поступать новые больные. Но кое-кто из кенемских медиков продолжал работать, в том числе медсестра Нэнси Йоко, та самая, которая готовила к погребению тело Тетушки.

Пытаясь стабилизировать положение, Всемирная организация здравоохранения продолжала присылать врачей в Кенему. Одним из них был Джон Шиффлин, педиатр из Медицинской школы Университета Тулейна. Он подрядился на трехнедельную командировку в Кенему с зарплатой в $1, из которых 25 центов вычитали на административно-хозяйственные расходы. Шиффлин прежде никогда не видел больного Эболой и не носил СИЗ. Лендкрузер высадил его у больницы, и он стоял перед «Пристройкой», проникаясь мыслью, что у него есть все основания опасаться больше никогда не увидеть семью.

Врач из Британии Кэтрин Хоулихэн проинструктировала Шиффлина, показала, как надевать СИЗ, и они вместе двинулись на передний край ожесточенной медицинской битвы.

В отделении творился жуткий хаос. Оно было рассчитано на 17 коек, но в нем находилось около 30 больных Эболой. Там были целые семьи, пораженные этим страшным заболеванием. Плохо соображающие терзаемые вирусом пациенты слонялись по помещению, переходили с койки на койку, пытаясь отыскать ту, что почище. Порой больные приводили с собою в отделение своих здоровых детей, потому что соседи отказывались принимать их. Шиффлин и другие врачи ВОЗ не знали, что делать с этими детьми, и помещали их в отделения, где пребывали не столь тяжело больные люди, у которых анализы на Эболу еще не дали положительного результата. Для детей это было не лучшим выходом, но Шиффлину был доступен лишь один иной вариант — держать их с больными, находящимися на поздней стадии Эбола и гораздо более заразными. «Ошибались ли мы? Бесспорно, ошибались. Мы пытались выжить, делать то, что могли, как можно лучше и просто удержаться на плаву», — рассказывал он.

Медсестра Нэнси Йоко работала в отделении, насколько хватало сил, но порой по ночам там не оставалось никого из медиков. Каждое утро Нэнси Йоко и врачи ВОЗ выносили по нескольку трупов, часто из туалетов, и оставляли их около отделения. Вскоре после приезда Шиффлина в Кенемской больнице набралась уже сотня пациентов с Эболой; Шиффлин и его коллеги подумывали, что стоило бы закрыть отделения Эболы, чтобы умерить хаос. Но они понимали, что в таком случае зараженные люди будут оставаться дома под опекой близких, вирус станет быстро распространяться и народу будет умирать еще больше. Приходилось держать отделения в Кенеме открытыми хотя бы для того, чтобы изымать инфицированных Эболой людей из поселений и собирать их в одно место.

Джону Шиффлину доводилось прежде сотрудничать в качестве педиатра с Программой исследования лихорадки Ласса, и он был знаком с многими медицинскими сестрами. Приехав в Кенему, он обнаружил в отделении Эболы своих друзей Мохамеда Йиллаха и медсестру Элис Ковому — их доставили на скорой помощи из лагеря «Врачей без границ». В первый же день он осмотрел Йиллаха и увидел, что его случай безнадежен; больной непрерывно икал и вдобавок мочился и испражнялся кровью. Шиффлин наплевал на правила сортировки и стал делать для Йиллаха все, что было в его силах, хотя и не видел надежды на излечение. Точно так же он возился с Элис Ковомой, хотя и ей надеяться было не на что. Она умрет, несмотря на всю его заботу. Но основное внимание Шиффлина было сосредоточено на детях и подростках. Ведь по специальности он был педиатром. «У каждого из нас были один-два пациента, которых мы вели с момента поступления, — рассказывал Шиффлин. — Никто не знает, почему, но в этих отдельных пациентов мы вкладывали души и сердца без остатка. Большинство из них все же не выжили».

Роб Фаулер, канадец, также работавший от ВОЗ, вел от 30 до 40 больных Эболой. «Утром, едва я входил туда, где лежали мои больные, все они начинали звать меня, — вспоминал Фаулер. — А я спрашивал себя: „К чьей же койке подойти сначала? К трехлетнему ребенку в коме? Или к 30-летней женщине с самым громким голосом?“ Как только я подходил к кому-нибудь первому, остальные пятеро принимались звать: „Доктор, доктор! Пожалуйста!“ Если у меня был литр физраствора, остальные тут же начинали просить себе то же самое. Мне тяжело говорить об этом».

Шиффлин начал замечать, что среди больных, лежащих в отделениях Эболы, складывается своеобразное сообщество. В условиях острой нехватки врачей и медсестер больные начали помогать друг другу. В сообществе выделились лидеры, люди помоложе, которым удалось выжить, и они потихоньку выздоравливали. Они понемногу брали на себя часть работы по уходу за другими больными.

Джон Шиффлин продолжал лечить Мохамеда Йиллаха, и, к его крайнему изумлению, тому постепенно становилось лучше. Прекратилось кровотечение, прекратилась икота, и температура стала снижаться. Иммунная система Ийллаха каким-то образом сумела одолеть вирус. То, что он выжил, нельзя было объяснить иначе, чем чудом, — Йиллах не надевал биозащитного снаряжения, когда ухаживал за Мбалу Фонни, и имел обширный контакт с вирусом. 9 августа «горячая» лаборатория сообщила, что анализ крови Йиллаха на вирус Эбола дал отрицательный результат, и он отправился в свой большой семейный дом на склоне холма Камбуи. Йиллах всегда был худым, а сейчас превратился в ходячий скелет. Улыбаясь, он вошел в дом и сказал своей матери Кади: «Ну, все в порядке. Анализ отрицательный».

Она не поверила ему. Ведь именно эти слова он сказал ей в прошлый раз, перед тем как уехать в лагерь «Врачей без границ», где он предполагал умереть.

Чтобы подтвердить свои слова, он обнял мать. Она точно знала, что если бы он был болен, то не стал бы этого делать.

Через несколько месяцев мы с Мохамедом Йиллахом, чрезвычайно тощим, особенно при росте больше метра восьмидесяти, человеком со сдержанными, вдумчивыми манерами, сидели в тихом уголке на территории государственной больницы Кенемы. Казалось, его окутывала призрачная аура перенесенной травмы. В 47 лет он выглядел на 70 с лишним. Он сказал, что помнит далеко не все ужасы из тех, которые ему пришлось перенести. А вот свои тяжкие сожаления после того, как оставил доктора Хана умирать в одиночестве, запомнил. «Просто ужасно, что я не могу даже толком вспомнить, как все это было. Божьей милостью моя жизнь была спасена», — сказал он.

КОНАКРИ, ФРИТАУН, МОНРОВИЯ, ЛАГОС

Август 2014 года

Как вскоре выяснилось, коллапс государственной больницы Кенемы оказался лишь началом вспышки эмерджентного вируса, первым языком пламени повального вирусного пожара, охватившего человечество. Одновременно с бесчинствами вируса в стенах Кенемской больницы началась настоящая эпидемия, и на города Западной Африки обрушился вирус, которому дали название «вариант A82V Makona» Эбола-Заир, или проще — штамм Макона. 8 августа ВОЗ сообщила о 1779 случаях Эболы, из них 961 со смертельным исходом.

20 июля вирус добрался до Нигерии вместе с американским юристом Патриком Сойером. Он заразился Эболой в Либерии от своей сестры, потом полетел в Лагос, столицу Нигерии, чтобы посетить конференцию в Калабаре. Когда он сошел с самолета в международном аэропорту Лагоса, ему стало очень плохо, и он попал в больницу Первого консультативного медицинского центра. Главный врач больницы доктор Стелла Ададевох заподозрила у нового пациента Эболу и, как ни порывался Сойер уйти, оставила его в больнице и взяла кровь на анализ. Анализы подтвердили у Сойера наличие Эболы, и вскоре он умер, заразив 20 человек, в том числе доктора Ададевох. Вирус угрожал вырваться из-под контроля в Лагосе, городе с 20-миллионным населением, значительную часть которого составляют бедняки, ведущие скученный образ жизни в трущобах и не имеющие доступа к медицинской помощи. Если бы вирус начал массово распространяться среди городского населения Лагоса, дело кончилось бы вирусным эквивалентом ядерного взрыва. Установили, что умирающий в Нигерии Сойер имел тесные контакты с 70 людьми, каждый из которых мог заразиться от него вирусом и передать его другим. Благодаря быстрым и решительным действиям нигерийских органов здравоохранения и иностранных врачей удалось прервать цепную передачу инфекции, начавшуюся от Патрика Сойера.

Доктор Стелла Ададевох, не позволившая Сойеру покинуть больницу, впоследствии умерла от Эболы; сейчас ее признали национальным героем, не позволившим вирусу широко распространиться в Нигерии.

Если бы в Лагосе случилась вспышка Эболы и хотя бы один носитель вируса отправился в какой-нибудь из мегаполисов вроде Дакки (Бангладеш) или индийского Мумбаи, вирус, несомненно, причинил бы колоссальный ущерб жителям этих городов и получил бы массу возможностей продолжить мутационный процесс, все лучше приспосабливаясь к человеческому организму. Тот вирус Эбола дикого типа, который попал в организм маленького мальчика в деревне Мелианду, пройдя через несколько человеческих тел, превратился в штамм Макона. Если бы цепная передача вирусной инфекции захватила значительно большее число людей, с высокой вероятностью произошли бы и другие мутации, «рой» снова преобразовался бы, и вирус мог бы еще лучше приспособиться к человеку. Вирус Эбола был способен меняться, он реагировал на каждого нового носителя и пользовался каждым удобным случаем для того, чтобы перебраться в человеческих телах в отдаленные точки планеты.

Через две недели после смерти Хумарра Хана, когда стало ясно, что ZMapp спас жизни Кента Брэнтли и Нэнси Райтбол, The New York Times опубликовала статью о том, что Хана сознательно лишили возможности воспользоваться ZMapp: «Медицинская группа „Врачей без границ“ и Всемирной организации здравоохранения всю ночь ломала голову, как поступить, и в конце концов решила не пытаться применить препарат». В статье сообщалось также, что Хану не был даже предложен выбор — воспользоваться новым лекарством или нет. Когда статья вышла в свет, Роберт Гарри, Эрика Сафир, Лина Мозес и Пардис Сабети были крайне изумлены тем, что Хану просто не дали ZMapp. Они-то считали, что Хан получил лекарство, но оно не помогло ему.

Пардис Сабети, узнав, как было дело, пришла в ярость. Она не говорила публично о своих чувствах, но коллеги по Институту Броуда слышали, как она страшно ругалась в полный голос, проходя мимо комнат, примыкавших к оперативному штабу Эболы. Хумарр Хан был участником ее группы и ее хорошим другом, а ему отказали в лекарстве, способном спасти его жизнь.

В статье The New York Times ссылались на Дэна Бауха, который говорил, что он категорически не согласен с решением «Врачей без границ», и утверждал, что тем необходимо было узнать мнение самого Хана. «Думаю, что доктор Хан был бы идеальным пациентом, полностью понимающим все сложности этой „серой территории“», — сказал он. Он сказал также, что вопрос был очень сложным и что он уважает решение врачей, находившихся на месте событий. Никто из ученых, врачей, официальных представителей и менеджеров лагеря не знал, что Хан был полностью осведомлен об экспериментальных лекарствах и вакцинах против Эболы, знал все их свойства и считал ZMapp наиболее подходящим средством для лечения этой болезни. В статье об этом сообщалось в первый раз.

Руководители кайлахунского лагеря отказались от публичного обсуждения причин своего решения не предлагать лекарство Хану. От трех разных медиков «Врачей без границ» я узнал, что люди, работавшие в Кайлахуне, были глубоко потрясены и отказывались даже частным образом обсуждать этот печальный опыт с другими сотрудниками «Врачей без границ». В конце концов Аня Вольц, бывшая директором по клинической работе Центра по лечению Эболы в Кайлахуне, согласилась поговорить со мною; я связался с нею по телефону, когда она находилась в Брюссельском центре «Врачей без границ».

«Для меня это было очень трудно, — сказала она. — Нас пугало прежде всего то, что никто не мог знать, каков будет результат, если мы используем этот препарат для доктора Хана. ZMapp не испытывался на людях, и это значило, что доктор Хан окажется для нас чем-то вроде морской свинки». Она говорила с Гэри Кобингером, спрашивала, что он думает об этом препарате. Но он, как изобретатель лекарства, не имел права рекомендовать Ане Вольц дать его Хану. Гэри сказал: «Это только тебе решать. Тебе виднее, что лучше для тебя и твоей группы». Кобингер предложил освободить ее от моральной ответственности за решение. «Если хочешь, мы за тебя решим, что делать», — сказал Кобингер ей по телефону, имея в виду, что мнение международного консилиума специалистов вполне может иметь силу рекомендации. Вольц ответила на это, что ей хватит сил принять на себя моральную ответственность.

Ей то и дело звонил отец, пытавшийся подбодрить ее. Она сказала ему: «Папа люди умирают, и мы ничего не можем с этим поделать». Просто невозможно объяснить постороннему человеку, что значит работать в Центре по лечению Эболы, когда собственно лечения никакого нет, когда дети и подростки умирают вдали от родных и близких. Она обязана была учитывать опасность насильственных действий в случае смерти Хана; неподалеку от лагеря уже случались волнения, а в ее руках были жизни всех пациентов и медиков. Она когда-то бросила курить, но теперь снова закуривала сигарету за сигаретой. Между тем она опять и опять слышала обещания, что медицинский самолет «SOS» очень скоро доставит Хана в Швейцарию, где ему можно будет дать ZMapp, не подвергая опасности всех находящихся в лагере. В конце концов оказалось, что обещания были пустыми, и компания «SOS» отказалась принять Хана на борт. Вскоре после того, как Хан умер в лагере, Вольц узнала о том, что двоих американцев, несомненно, удалось спасти тем самым курсом ZMapp, который она и ее коллеги решили не предлагать Хану. «Чувствовала ли я, что мы ошиблись? Теперь, зная, что ZMapp действует, наверно, следует признать то решение ошибочным. Но, исходя из тех фактов, которыми мы располагали тогда, это решение было лучшим, и я по-прежнему так считаю. Это было так эмоционально, так трудно! У меня в памяти много такого, что я была бы рада забыть». Ее голос задрожал, сорвался, и она расплакалась.

Весь конец лета 2014 г. Пардис Сабети и ее группа продолжали расшифровывать геномы вируса Эбола и по мере поступления результатов помещали их на сайте Национального центра биотехнологической информации (National Center for Biotechnology Information), чтобы ученые всего мира могли сразу же увидеть эти данные. В конце августа группа Сабети опубликовала в журнале Science статью с итоговым анализом своих результатов. Они провели секвенирование геномной последовательности РНК вируса Эбола из крови 78 человек, живших в Кенеме и ее окрестностях, в течение трех недель в мае и июне, как раз тогда, когда началось цепное распространение инфекции в Сьерра-Леоне. После машинного анализа большого количества последовательностей РНК вируса Эбола исследователи выявили около 200 000 индивидуальных генетических вариантов вируса в крови этих 78 человек, ведя наблюдение за изменением вируса после проникновения его в человеческую популяцию.

Группа Сабети установила также, что распространение вируса началось с одного-единственного индивидуума. Передаваясь от человека к человеку, а от него к следующему, «рой» неуклонно мутировал; его геном изменялся по мере «освоения» вирусом человеческого рода. Большая часть мутаций не затрагивала белки вируса, но все же время от времени такое случалось, и вирус немного менялся. К тому времени, когда вирус добрался до Сьерра-Леоне и попал в организмы женщин, участвовавших в похоронах почитаемой целительницы Мениндор, он вследствие мутаций уже разделился на две генетически различные линии. Обе линии вируса разошлись с похорон по Сьерра-Леоне. Но только одна из них инфицировала большинство жертв в Западной Африке. Это был высокопатогенный штамм Макона, носитель доминантной мутации.

К сентябрю Пардис Сабети отчетливо видела штамм Макона в действии, но так и не установила, действительно ли он принципиально отличался от прежнего вируса. Что в этом штамме было необычного? Выше ли у него уровень летальности, или он более заразен, или обладает обоими этими свойствами? Почему штамм Макона распространяется по Западной Африке, в то время как прочие сошли на нет? Ответа на последний вопрос не находилось, так как не было отчетливого представления о свойствах штамма Макона. Она могла прочитать все буквы его генома, но пока не понимала значения этих букв.

Вследствие некоторых мутаций вирус Эбола стал труднее выявляться с помощью тестов. «Это говорит о том, что вирус Эбола можно анализировать в режиме реального времени, — сказала мне Сабети в середине сентября. — Этот вирус не представляет собой единой сущности. На сегодня у нас есть подход к пониманию того, как именно вирус действует, и теперь мы способны видеть, с чем сражаемся в каждый конкретный момент времени». В числе авторов статьи в Science были названы пятеро медиков, умерших от Эболы, а именно Хумарр Хан, главная медсестра отделения Эболы Тетушка Мбалу Фонни и старшие медбрат и медсестра Алекс Мойгбой и Элис Ковома. В соавторы были включены и другие представители Кенемской больницы, в частности Майкл Гбаки и Лансана Каннех, серьезно рисковавшие жизнью в ходе поисков больных Эболой в Маконском треугольнике. «В эту статью вложены целые жизни», — сказала Сабети.

Исцеленные

АТЛАНТА, ДЖОРДЖИЯ

Первые две недели августа 2014 года

Кент Брэнтли, лежавший в больнице университета Эмори, выжил, но все еще был очень плох. Ход его болезни соответствовал тому, что, по словам Хенсли, наблюдалось у обезьян: «Они могли выглядеть лучше, но потом опять наступало некоторое ухудшение». Лекарство приглушило активность вируса в его организме, но, определенно, не истребило его. Брэнтли получил еще две дозы ZMapp из «Курса № 3», доставленного из Кентукки. Его состояние понемногу улучшалось, чему способствовало медицинское обслуживание, отвечающее самым высоким стандартам. Приехала Эмбер, жена Брэнтли, и они могли разговаривать сквозь стекло — больной все еще оставался в биозащитном изоляторе.

Нэнси Райтбол получила первую дозу ZMapp в больнице ELWA. После этого она осталась в своем доме под наблюдением врачей и медсестер из «Сумки самаритянина». Она тоже выжила. Через несколько дней врачи «Сумки самаритянина» ввели ей вторую дозу ZMapp. Все три дозы «Курса № 2» — того самого курса, который при ином развитии событий мог бы спасти Хумарра Хана, — были израсходованы. Нэнси Райтбол, остававшейся в больнице ELWA, нужна была третья доза.

Доставив Кента Брэнтли в Атланту, самолет Phoenix Air вернулся в Либерию за Нэнси Райтбол и тоже доставил ее в Атланту. Ее поместили в то же биоизолированное отделение интенсивной терапии больницы Эмори. Там она получила третью дозу ZMapp — последнюю из трех доз, входивших в «Курс № 3».

Выздоровление Нэнси Райтбол проходило тяжело, медленно, однако 19 августа ее выписали из больницы и она, в сопровождении своего мужа Дэвида, вернулась домой. Она избегала публичности и не хотела общаться со СМИ. Позднее она сказала, что плохо помнит болезнь. Эбола может сопровождаться амнезией, и многие выжившие после этой болезни помнят очень мало, а то и вовсе ничего о времени, проведенном в объятиях вируса.

Кент Брэнтли медленно, но верно поправлялся. Но, пока вирус сохранялся в крови Брэнтли, возбудитель заболевания находился в Соединенных Штатах. И значит, была опасность, пусть и незначительная, что он ускользнет из организма больного. Поэтому Центр по контролю и профилактике заболеваний вел непрерывный мониторинг анализов крови Брэнтли. 20 августа Брэнтли объявили чистым от вируса, он покинул изолятор больницы Эмори, и жена впервые за несколько месяцев смогла обнять его. На следующий день его выписали из больницы. Он страшно отощал, но шел на своих ногах и улыбался. Пройдя между двух шеренг аплодировавших ему медиков, он отправился к себе домой в Форт-Уэрт. Кент Брэнтли и Нэнси Райтбол считают, что спаслись благодаря самоотверженным усилиям медиков, ZMapp и Божьей воле.

После излечения с помощью ZMapp Кента Брэнтли и Нэнси Райтбол в мире осталось всего четыре курса препарата. Семидесятидвухлетний испанец-священник Мигель Рахарес заразился вирусом в Либерии. Его переправили самолетом в Мадрид, где он получил одну дозу из женевского «Курса № 1», но вскоре умер.

Медбрат, британец Уилл Пули работал волонтером в Кенемской больнице. Он заболел Эболой и был 24 августа доставлен в Лондон в пластиковой биозащитной палатке, установленной в грузовом отсеке «Боинга Глобмастер» Британских ВВС. Его поместили в изолятор лондонской больницы и дали оставшиеся две дозы из «Курса № 1». Болезнь у Пули прекратилась в течение 24 часов, и он полностью выздоровел.

Ларри Цейтлин отправил курсы № 4, 5 и 6 в больницу ELWA в Монровии, где препарат получили трое врачей-африканцев, заболевших Эболой: Авраам Борбор, Зукинис Айерленд и Арох Изшукви. Доктор Борбор умер, но остальные двое выжили. После этого «Mapp Bio» объявила, что весь имевшийся на тот день в мире запас ZMapp, все шесть курсов, израсходован.

Лекарство определенно спасло Кента Брэнтли от верной смерти. Он был фактически в терминальной стадии Эболы, но уже через 30 минут после того, как ZMapp начал поступать к нему в кровь, самостоятельно сел в постели. Не прошло и часа, как он смог ходить. Разве такое возможно? Ведь в кровь попало очень мало лекарства.

Выглядело это так, будто ZMapp быстро убил все частицы вируса Эбола, которые циркулировали в его крови, действовал на Эболу, как мощный инсектицид — на осиное гнездо. Я спросил Ларри Цейтлина, президента Mapp Bio, каким образом могло получиться, что крохотное количество ZMapp за несколько минут убило так много частиц вируса Эбола.

Цейтлин нисколько не удивился этому. Он видел, как антитела делали то же самое со сперматозоидами. Немного посчитав, он сказал, что через 30 минут после того, как началось вливание препарата в вену Брэнтли, каждую отдельную частицу вируса Эбола в крови больного окружали около 30 000 единиц антител — вполне достаточно для того, чтобы уничтожить вирусную частицу и гарантировать ее смерть.

Кровь Брэнтли проходила через его почки, а почки отлично владеют искусством извлечения посторонних частиц из крови. Через 60 минут после того, как Брэнтли начал получать ZMapp, он пошел в уборную, где, помочившись, вывел из тела мертвые вирионы Эболы.

Но этим дело не закончилось. Клетки всего организма действовали как фабрики, тысячами вырабатывавшие частицы вируса Эбола. Антитела поражали и вирионы Эбола, торчавшие из клеток, и убивали сами эти клетки. Ларри Цейтлин объяснил это следующим образом: «Хоть и следует признать, что мы находимся в области предположений — в той части карты, где написано: „Здесь водятся драконы“, — появляется все больше доказательств того, что антивирусная терапия антителами работает, убивая инфицированные клетки. Это логично, так как таким образом лечение останавливает фабрики по производству вирионов, а не только уничтожает их продукцию». Разбомбив заводы по производству бомб, мы предотвращаем дальнейший выпуск этих самых бомб. Пациентам необходимы три дозы ZMapp, поскольку первая доза не в состоянии убить все до одной инфицированные клетки. Часть клеток продолжает вырабатывать вирионы Эбола, но постепенно, при повторных введениях ZMapp, погибают и они.

К началу сентября, когда шесть официально учтенных курсов ZMapp были израсходованы, Kentucky BioProcessing приступила к экстренному выпуску препарата, но производственный процесс шел очень медленно, и удавалось получать лишь малое количество продукта. Оставался, правда, еще один, неучтенный курс ZMapp — «Курс № 0». Он лежал в морозильной камере где-то в Соединенных Штатах.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИНСТИТУТЫ ЗДОРОВЬЯ,

БЕТЕСДА, МЭРИЛЕНД

Середина августа 2014 года

Чиновники Национальных институтов здоровья въедливо изучили все материалы электронных коммуникаций Лизы Хенсли. «Когда дело доходит до просмотра электронной почты, — сказал Гэри Кобингер, — вряд ли можно сомневаться, что человека уволят». Однако почти сразу выяснился один факт: НИЗ не снабжали лекарством пациентов-американцев. «Курс № 2» ZMapp являлся собственностью правительства Канады. Гэри Кобингер, ученый на канадской государственной службе, безвозмездно передал его «Сумке самаритянина», чтобы препарат был использован в исключительных обстоятельствах для американского гражданина.

Второй значимый факт состоял в том, что Лиза Хенсли была в командировке от Министерства обороны и, соответственно, выполняла распоряжения военной системы. Высший представитель CDC в Либерии, доктор Кевин де Кок поручил Хенсли, находящейся на тот момент в его подчинении, рассказать сотрудникам «Сумки самаритянина» о разрабатываемых лекарственных средствах. Посол США в Либерии Дебора Малак санкционировала полет на вертолете, а офицер морской пехоты подполковник Брайан Уилсон попросил Хенсли принять участие в полете в качестве представителя правительства США. Посол США контролирует деятельность военных, служащих в посольстве, и полет Хенсли за ZMapp являлся дипломатической и военной миссией, организованной посольством. Важным являлся и еще один аспект. Были спасены две жизни, и Хенсли тоже некоторым образом приложила руку к этому успеху. Она не допустила никакого самоуправства. Или допустила? В условиях кризиса, в дыму войны против вируса никто не контролирует события в полной мере. Как бы там ни было, расследование сняло с Хенсли все обвинения. «Лиза все сделала правильно», — резюмировала Пардис Сабети. Высшее руководство Национальных институтов здоровья в конце концов пришло к тому же выводу, и Хенсли сохранила свою должность.

КЕМБРИДЖ, МАССАЧУСЕТС

22 сентября

Теплым осенним днем Пардис Сабети проводила совещание с группой коллег в оперативном штабе Эболы в Институте Броуда. Все поле зрения за окном заполняли стеклянные здания биотехнологических и фармацевтических компаний, между которыми вдали виднелись река Чарльз и Бикон-Хилл. С тех пор как умер Хумарр Хан, прошло больше месяца. Эбола продолжала распространяться по Западной Африке. Тем не менее в Нигерии ее остановили. «Экспоненциального роста вируса в Нигерии не случилось, — сказала Сабети собравшимся, — так что мы получили некоторую передышку».

Сабети не сомневалась в том, что Эбола скоро появится и в Соединенных Штатах, попав туда с авиапассажирами. Она утверждала, что больницы и органы здравоохранения не готовы к появлению вируса. И, следовательно, американцы начнут умирать от Эболы.

Через неделю в кабинет неотложной помощи Техасской пресвитерианской больницы в Далласе пришел Томас Дункан, жаловавшийся на головную боль, тошноту и высокую температуру — 38,4 °C. Он жил в столице Либерии Монровии, снимал там комнату и недавно прибыл в Соединенные Штаты. После нескольких часов обследования Дункану прописали антибиотики и отправили его домой. Через два дня он вернулся туда же, но уже в машине скорой помощи. Узнав, что он прибыл из Монровии, врачи заподозрили у него Эболу и сообщили об этом случае в CDC.

Врачи и медсестры Техасской пресвитерианской больницы ухаживали за пациентом, у которого заподозрили страшную болезнь. Их орошали телесные жидкости больного, но медики не надевали положенных по правилам биозащитных костюмов из тайвека, HEPA-респираторов и бахил, ограничиваясь марлевыми медицинскими масками, халатами, перчатками и защитой для глаз. Другими словами, они отнеслись к Эболе в высшей степени небрежно. Дункана рвало на пол, и сотрудники больницы могли разнести частицы вируса Эбола по всему зданию на своей обуви. 29 сентября за Дунканом ухаживала медсестра Нина Фам; из медицинской документации неясно, использовала ли она хоть какое-нибудь защитное снаряжение. В CDC сделали анализ крови Дункана и подтвердили, что у него Эбола; через неделю он умер.

Вскоре после смерти Дункана с Эболой слегла Нина Фам. Ее перевезли в биоизолированное отделение интенсивной терапии больницы НИЗ в Бетесде (Мэриленд), и она выжила. Одним из ее лечащих врачей был Энтони Фоси, руководитель Национального института аллергических и инфекционных заболеваний, проводивший долгие часы у ее постели. Еще одна медсестра из Техасской пресвитерианской больницы, Эмбер Винсент, также заразилась Эболой от Томаса Дункана. Уже заболев, с высокой температурой, она путешествовала самолетом Frontier Airlines из Далласа в Кливленд, откуда вернулась другим рейсом той же авиакомпании. Вместе с нею летели несколько сотен человек. Frontier Airlines четыре раза продезинфицировала самолеты и поместила летный состав в изолятор на 21 день. Медсестра Винсент попала в больницу университета Эмори и тоже выжила.

В пятницу 17 октября в нью-йоркском Международном аэропорту Кеннеди сошел с самолета доктор Крейг Спенсер, отработавший смену волонтером в Центре по лечению Эболы «Врачей без границ» в Гвинее. Он крайне устал, но в целом чувствовал себя вполне здоровым. Во вторник он прогулялся по Хай-Лайн — парку в Манхэттене, разбитому на эстакаде бывшей надземной железной дороги, — и выпил кофе в кафе. Он побывал в столовой, где ел тефтели, проехал на метро, поиграл в боулинг. В четверг доктор Спенсер проснулся со странным самочувствием. У него было сильно учащенное дыхание и несомненный жар. К вечеру анализ крови подтвердил наличие у него Эболы. Нью-йоркские органы здравоохранения не могли сообразить, каким образом обеспечить его биоизоляцию — сделать так, чтобы он не мог передать вирус никому другому в Нью-Йорке. «Было очевидно, что у них нет никакого плана», — сказал Спенсер позднее журналу New York.

Спенсер оказался в биозащитном изоляторе госпиталя Беллвью, где находился 19 дней и полностью поправился, благодаря высочайшему уровню лечения и ухода. Публика и СМИ проявляли крайнюю нервозность по поводу его поездки в метро и посещении многих мест в городе, когда вирус уже находился в его организме, но еще не дал о себе знать высокой температурой. Спенсер считал, что деятели здравоохранения и СМИ сильно преувеличивали опасность, которую он представлял для города, и без нужды пугали людей рассуждениями о том, можно ли заразиться Эболой через мяч для боулинга. Как бы там ни было, вирус, который привез Спенсер, умер в изоляторе Беллвью и не затронул в Нью-Йорке больше никого.

В середине октября Всемирная организация здравоохранения сообщила о 9200 случаях Эболы и 4500 умерших. Было ясно, что заболеваемость Эболой растет взрывным образом. Распространение вируса достигло критической точки. В западноафриканских городах эпидемиологи уже не могли даже уследить за ним. Никто не знал — ни врачи, ни жители, кто заражен Эболой, а кто нет. Эбола распространялась с той же скоростью, что и сезонный грипп, обрушивающийся на город. Экстраполируя в будущее возрастающее количество случаев, некоторые эпидемиологи предсказывали, что Эболой будут болеть миллионы людей в год. Центры по лечению Эболы совершенно захлебывались.

В Сьерра-Леоне вирус бушевал в столице и распространялся по стране. Сообщали о более чем 10 000 случаев, и количество продолжало расти.

И при этом в Маконском треугольнике — очаге, где вирус из экосистемы перебросился на человечество, — что-то менялось. Там количество новых случаев Эболы поразительным образом снижалось. К концу октября в Маконском треугольнике практически не отмечалось новых случаев Эболы, и в районе Кенемы их стало намного меньше. Сначала постепенно, а потом резко штамм Макона стал отступать и гаснуть — прямо в своей колыбели. Действительно, в Маконском треугольнике происходило что-то странное.

Система лечения

Октябрь — декабрь 2014 года

«На каком-то этапе люди просто начинают что-то понимать», — сказала через несколько месяцев Лина Мозес. Первыми поняли истину обитатели деревень племени кисси из Маконского треугольника: Эбола не выдумка и не злонамеренная затея иностранцев, а болезнь, передающаяся от человека к человеку. Жители Маконского треугольника уяснили себе клинические проявления болезни. Они избегали контактов с любым, у кого можно было ее заподозрить. Они прекратили устраивать традиционные похороны. Помимо всего прочего, они стали отправлять своих близких в лагеря «Врачей без границ». Через некоторое время сходные изменения начались по всей Западной Африке. «Когда до них дошло, что они не в состоянии оказать помощь даже самым дорогим людям, — продолжала Лина Мозес, — они начали сдавать своих детей, супругов и обожаемых бабушек в карантинные лагеря, чтобы получить шанс спасти хотя бы остальных домочадцев. Думаю, окажись я в такой же ситуации, мне было бы крайне трудно решиться на такое. Когда на кону стоит собственная жизнь и жизни остальных членов семьи, подобные вещи усваиваешь очень быстро».

Аня Вольц, директор по лечебной работе кайлахунского лагеря, посещала города и деревни кисси, находящиеся в Треугольнике, в августе и сентябре 2014 г., когда вирус бушевал особенно яростно. В Треугольнике она увидела, что кисси стали практиковать «карантин наизнанку» и закрывались от обитателей внешнего мира, стараясь таким образом не допустить вирус в свои поселения. Точно так же поступали обитатели Ямбуку в 1976 г. «Сельские жители самоизолировались на местном уровне. Любого, кто приходил в деревню, сначала проверяли, — рассказывала Вольц. — Они осматривали всех пришельцев извне на предмет возможной болезни». Местные жители осматривали и саму Вольц, и ее водителя, заставляли их мыть руки хлоркой, и лишь после этого допускали в деревню. В одну из деревень Вольц и ее водителя вовсе отказались впустить, так как она изолировалась от мира. «Все это выглядело возвратом к прошлому, — сказала Вольц. — Они не бывали на похоронах, перестали целоваться и даже прикасаться друг к другу. Их поведение меняется».

«Так заканчиваются все эпидемии, — согласился с этим мнением Арманд Шпрехер, руководитель Брюссельского центра „Врачей без границ“. — Это происходит после перемен в поведении. Эпидемия Эболы закончилась, когда люди решили, что ей пора закончиться».

В городах люди старались не прикасаться к тем местам, где могли находиться вирионы, или вовсе избегать их. Когда Эбола появлялась в той или иной семье, соседи обрывали все контакты с нею. Если вы живете, допустим, в Уэллсли (Массачусетс), а в городе выявлен вирус 4-го уровня биологической опасности и кто-то на вашей улице заболел и сидит дома, вы же не захотите, чтобы ваши дети играли с детьми из семьи, где есть больной, верно? Африканцы продолжали сторониться семей, где случались заболевания Эболой даже после того, как там не оставалось вирусоносителей. Нездоровых людей, бродивших по улицам или уже умиравших, бросали без помощи. Чужим никто не помогал. По всей Западной Африке люди перестали здороваться за руку, обниматься и вообще прикасаться друг к другу и обрели маниакальное пристрастие к мытью рук дезинфицирующим раствором. На некоторое время изменились и обряды похорон. Никто в здравом уме уже не стал бы целовать труп умершего от Эболы.

Войну против Эболы выиграла отнюдь не современная медицина. Это была война средневекового типа, вылившаяся в жестокое столкновение между обычными людьми и формой жизни, пытавшейся использовать человеческий организм как средство для долговременного выживания. Чтобы победить в войне против врага, столь чуждого человеческому роду, людям пришлось самим стать бесчеловечными. Им пришлось подавить в себе глубинные чувства и инстинкты, разорвать узы любви и привязанности, изолироваться самим или изолировать тех, кто дороже всего на свете. Чтобы сохранить свое человеческое бытие, людям пришлось в известной степени сделаться чудовищами.

В Западной Африке не было традиции, сходной со Старинным законом, существовавшим в бассейне Конго. Но разработанные в 2014 г. правила борьбы с Эболой полностью совпадали с теми, которые в 1976 г. доктор Жан-Франсуа Рюпполь оглашал для жителей Заира, стоя на столе посреди рыночной площади. Вирус передавался с жидкими выделениями тела. Умея распознать симптомы, не прикасаясь к жидкостям, избегая контактов с людьми, у которых наблюдаются симптомы, отстраняясь от мертвых, можно спастись от инфекции.

К началу октября 2014 г. вирус Эбола всей тяжестью обрушился на Монровию. Все центры по лечению Эболы были заполнены, и мест для новых заболевших попросту не оставалось; жертв Эболы пытались прямо на дому лечить близкие. «Врачи без границ» в отчаянии попытались распространить по Монровии 65 000 дезинфекционных и защитных комплектов. Они были просты, даже примитивны, и дешевы — пластмассовое ведро, дезинфицирующий раствор, медицинский халат, маска и перчатки. Персонал «Врачей» ходил по городу с этими комплектами и объяснял людям, как и когда ими пользоваться, — если нужно иметь дело с мертвыми телами, если нужно защищать себя при уходе за больным.

В одном из городов Либерии молодой женщине Фату Кекуле, учившейся на медсестру, пришлось ухаживать дома сразу за четырьмя родственниками, которым не хватило места в больнице: родителями, сестрой и кузиной. У нее не было вообще никакого защитного снаряжения, и она делала себе биозащитные костюмы из пластиковых мешков для мусора. Она натягивала эти мешки на ноги, от пяток до бедер, обувала сверху резиновые сапоги, поверх которых надевала еще мешки. Потом она надевала непромокаемый дождевик, хирургическую маску, несколько пар резиновых перчаток, на голову — колготки и еще один мешок. Защитившись таким образом, Фату Кекула ставила родным капельницы с физраствором, чтобы спасти их об обезвоживания. Ее родители и сестра выжили, кузина умерла. А сама она убереглась от инфекции. Местные медики потом назвали изобретение Фату Кекулы «методом мусорного мешка». Для него только и требуется, что эти самые мешки, пластиковый дождевик и большой запас любви и смелости. Медики рассказывали о «методе мусорного мешка» и различных его вариантах людям, которым не удалось попасть в больницы.

Поначалу медленно, а потом все увереннее количество вновь заболевших Эболой пошло на убыль. Одновременно с количеством заболевающих снижалось общее количество вирионов Эболы в «рое». Они не могли переходить к новым хозяевам, и «рой» прекратил свой рост и начал уменьшаться. Запертые в хозяине, которого сами же убивали, не имея возможности перейти к новому хозяину, огромные количества вирусных частиц умирали вместе с ним. К концу 2014 г. Эбола уже затухала. В Маконском треугольнике она практически исчезла.

Mapp Bio и Kentucky BioProcessing наработали три партии фармакологически чистого ZMapp, и в апреле 2015 г. НИЗ приступил к испытанию ZMapp в Сьерра-Леоне. Но к тому времени больных Эболой осталось так мало, что получить убедительную статистику действия ZMapp оказалось трудно. Как бы там ни было, препарат получили 11 пациентов; все они выздоровели. Но потом лекарство не спасло мальчика, который умер после введения первой дозы. Статистической базы для доказательства эффективности действия ZMapp против Эболы не набиралось. Администрация по контролю за продуктами питания и лекарствами США постановила, что ZMapp представляется многообещающим, но без дополнительных испытаний на животных не может быть лицензирован для медицинского применения в чрезвычайных ситуациях.

Правда ли, что ZMapp действительно способен подавить Эболу за считаные минуты? Ограниченный объем доказательств, набранный к настоящему времени, позволяет предполагать, что ZMapp действительно может излечить лихорадку Эбола у некоторых или даже многих людей, и порой может действовать очень быстро. Лекарства на основе антител начинают представляться перспективным, даже прорывным направлением в медицине. Исследователи, в том числе и сотрудники Mapp Bio, разрабатывали новые лекарства из антител против Эболы и других вирусов. ZMapp можно рассматривать как пример лекарства из класса «серебряных пуль» или «ангельских мечей», способного излечить человека от целого ряда инфекционных заболеваний. Когда-нибудь могут появиться лекарства на основе антител, способные справляться с вирусными инфекциями, с устойчивыми к лекарственным средствам бактериями и даже, возможно, с заболеваниями, вызванными новейшим биологическим оружием. Независимо от того, признают ZMapp истинным победителем Эболы или нет, появление этого препарата явилось мощным прорывом в войне против инфекционных болезней.

Пока Kentucky BioProcessing в страшной спешке готовила следующую партию ZMapp, в мире оставался лишь один курс этого препарата фармацевтической степени чистоты — «Курс № 0», хранившийся в морозильнике где-то в Соединенных Штатах. В это время «Курс № 0», будучи единственным экземпляром ZMapp во всем мире, представлял невероятную ценность и являлся в полной мере национальным достоянием.

В Белом доме ответственные за безопасность президента Соединенных Штатов внимательно изучили истории болезни Кента Брэнтли и Нэнси Райтбол. «Я видел эти истории, — рассказал позднее Гэри Кобингер. — Когда их читаешь, так и подмывает крикнуть: „Вау! Это и вправду работает!“» Где-то осенью 2014 г. сотрудники Белого дома связались с руководством Национальных институтов здоровья и спросили, располагают ли они резервом ZMapp, которым могли бы поделиться с Белым домом. Тогда-то в НИЗ узнали о существовании «Курса № 0». В результате «Курс № 0» оказался в морозильной камере строжайшим образом засекреченного хранилища, находящегося в Вашингтоне, округ Колумбия, или рядом с ним. Препарат, изначально предназначенный для Лизы Хенсли, если она во время своей командировки заразится Эболой, теперь хранился для исключительного использования президентом Соединенных Штатов. На тот случае, если Эбола вдруг доберется до Вашингтона.

Когда эпидемия Эболы пошла на убыль, НИЗ начали испытания вакцины от Эболы VSV-ZEBOV, показавшей убедительную эффективность. На тот день, когда я пишу эти строки, вакцина проходит испытания в Восточном Конго, где вирус снова лютует, вырвавшись на свободу, — и, без сомнения, эволюционирует в организмах людей.

Когда прилив штамма Макона отхлынул, он оставил мертвецов в восьми странах, включая Испанию и Соединенные Штаты. Инфицировано было 30 000 человек. Во время эпидемии было зарегистрировано более 11 000 смертей от вируса, и еще неизвестно сколько тысяч умерло из-за того, что не смогли получить медицинского обслуживания в захлебнувшихся потоком пациентов больницах. В Сьерра-Леоне умерли 7 % врачей. Медицинская инфраструктура Гвинеи, Либерии и Сьерра-Леоне понесла тяжелый ущерб. Экономика трех стран фактически рухнула. В государственной больнице Кенемы умерло по меньшей мере 37 средних медицинских работников и двое врачей — Хумарр Хан и Сахр Роджерс. В конце концов сработал Старинный закон, и эмерджентный вирус временно отступил в свое тайное убежище в виросфере.

СТОУНИ-БРУК, ЛОНГ-АЙЛЕНД, НЬЮ-ЙОРК

Около 13:00, 1 июня 2016 года

Весной 2016 г., через год после того, как затихла великая эпидемия Эболы, постдокторант Уильям (Тед) Дил начал эксперименты с белками вируса Эбола, полученными от разных мутантов вируса, появившихся в процессе эволюции, сопровождавшем эпидемию. Работая в лаборатории видного исследователя СПИДа доктора Джереми Любана в медицинском колледже Массачусетского университета, Дил изучал разные виды «рыбок» из одного «косяка», если позволено будет употребить такое сравнение.

Тед Дил установил, что одна из разновидностей вируса Эбола, ныне известная как вариант A82V Макона, или штамм Макона, обладает в четыре раза более сильной способностью внедряться в человеческую клетку в условиях эксперимента в пробирке, чем первичный вирус Эбола дикого типа, поразивший малыша в Мелианду. Штамм Макона действительно был крайне агрессивен по отношению к человеческим клеткам. Имелась ли у этой разновидности вируса Эбола какая-то особенность? Что именно делало штамм Макона столь агрессивным?

Руководитель Дила, Джереми Любан, позвонил Пардис Сабети. О штамме Макона он не знал ничего, кроме того, что этот вирус отличался крайней агрессивностью. Сабети не на шутку разволновалась. Она сказала ему, что штамм Макона получил распространение в Западной Африке. Он вытеснил все остальные виды вируса Эбола, заполонил западноафриканские города, убил Хумарра Хана и проник в Даллас и Нью-Йорк. Да, сказала она Любану, у этой рыбины самые большие и острые зубы во всем косяке, и она просто щука в стае мелочи. А отличается геном штамма Макона от всех остальных видов вируса Эбола только одной буквой из 18 959. Перестановка одной буквы повлекла за собой чуть заметное изменение одного из вирусных белков.

Никто не знал, что сделало штамм Макона столь агрессивным. Но первого июня 2016 г. Тед Дил сидел в квартире своей жены в Стоуни-Брук на Лонг-Айленде и пил зеленый чай. (Супруги работали в разных местах.) Он рассматривал на экране своего ноутбука картинку, отражающую строение определенного белка, который входит в состав мягких шипов, усеивавших снаружи вирион вируса Эбола. Эти шипы помогают частице вируса Эбола проникать внутрь человеческой клетки.

Белки состоят из длинных цепочек аминокислот, похожих на бусы, которые свернуты определенным образом. В случае агрессивного штамма вируса Эбола, штамма Макона, в белке мягкого шипа заменена одна аминокислота. У дикого типа вируса Эбола, штамма Мелианду, в этом месте находится аминокислота аланин. В штамме же Макона вместо аланина присутствует другая аминокислота, валин. Изменение вроде бы вовсе не существенное. Но почему же из-за него лихорадка Эбола стала в четыре раза заразнее?

Тед Дил принялся крутить изображение белка на экране компьютера, изучая его причудливую форму. И внезапно, в каком-то озарении, он увидел, что форма белка может лучше совпадать с чем-то, выступающим из мембраны человеческой клетки. Как ключ совпадает с замком. Он разглядел, что мутировавший белок вируса Эбола может лучше прикрепляться к мембране человеческой клетки и вскрывать клетку, так что вириону легче проникнуть внутрь клетки. Вирион мутировавшего вируса Эбола связывается с рецептором, через который в клетку всасывается холестерин, так называемым рецептором Ниманна — Пика. И через этот рецептор вирус Эбола вторгается в клетку человеческого организма. (Болезнь Ниманна — Пика — это врожденная смертельная болезнь, при которой клетки не могут должным образом усваивать холестерин. По этой причине пациенты с болезнью Ниманна — Пика предположительно иммунны к Эболе.)

И вот в тот день, сидя за столом, Тед Дил первым из всех людей точно увидел, что именно дает штамму Макона способность так легко завладевать человеческим организмом. «Это произошло так, будто я держал в руке лотерейный билет и смотрел, как на экране появляются выигравшие цифры, — говорит Дил. — По чистому везению мы сорвали огромный банк». Дилу удалось заглянуть в одну из микроскопических тайн природы и увидеть крохотную деталь, которая показалась ему необычной. Возможно, он увидел, насколько близко мир подошел к чему-то, что будет намного хуже, чем 10 000 смертей и коллапс экономики трех стран.

Примерно в то же время, когда Тед Дил вычислял, что же делает штамм Макона столь опасным, исследователь из Ноттингемского университета в Англии Джонатан Болл с коллегами открыли в этом штамме кое-что еще, вызывающее серьезные опасения. Он практически не инфицировал клетки летучих мышей, а вот клетки человеческого организма инфицировал намного эффективнее. Другими словами, штамм Макона — это Эбола, приспособившаяся к человеку. Штамм Макона «понимает» людей куда лучше, чем любая другая разновидность вируса Эбола.

Пардис Сабети сказала по этому поводу: «Мутации повышают способность вируса инфицировать человеческие клетки, одновременно уменьшая его способность проникать в клетки других животных. По мере передачи от человека к человеку вирус повышал свою заразность. Мы знаем, что вирусы мутируют. По большей части мутация не дает вирусу ровным счетом ничего. Но, если предоставить вирусу достаточно широкие возможности, может вспыхнуть спичка, и из искры возгорится пламя».

Другими словами, если бы штамм Макона не сумели быстро остановить, он продолжил бы совершенствовать свою способность заражать людей. Вирус стал бы еще более гуманизированным[45]. На сей раз миру повезло. Если бы штамм Макона проник в мегаполис с явным преобладанием бедного и нищего населения, он захватил бы на много тысяч человек больше и получил бы намного больше шансов для эволюции и изменений. После подавления эпидемии Эболы никто довольно долго не подозревал, насколько мир тогда приблизился к бедствию куда большему. Что могло бы случиться, если бы штамм Макона вырвался на волю в 20-миллионном Лагосе, куда его привез Патрик Сойер? Если бы инфекция захватила Лагос, мог бы вирус перебраться в другие города мира, инфицировав, в свою очередь, их? Если бы штамм Макона продолжал эволюционировать, «познавать» человеческий организм и его иммунную систему, то Старинный закон рано или поздно пришлось бы применять на улицах Лос-Анджелеса, Токио, в Руре, промышленном районе Германии, фавелах Сан-Паулу. Мы все принадлежим к одному виду, мы все взаимосвязаны, но для вируса мы представляем собой единую сущность — хозяина.

Что случилось бы, если бы вирус 4-го уровня опасности распространился в Нью-Йорке и Старинный закон пришлось бы внедрять там? И похоже, Старинному закону потребовалось бы не так уж много сил и времени на то, чтобы подчинить себе Нью-Йорк. Если бы это был вирус с высоким уровнем летальности, способный распространяться по воздуху в форме сухих частиц и инфицирующий людей через легкие. И никаких вакцин, никакого медикаментозного лечения. Инфицироваться можно хоть в метро, хоть в лифте. Можно представить себе, что если бы Старинный закон ввели в Нью-Йорке, то больные лежали бы ничком на улицах или в Центральном парке, а прохожие боязливо глядя, обходили бы их стороной. Люди взывали бы о помощи, но никто не соглашался бы им помочь. Полицейские в полных комплектах СИЗ. Кому-то требуется скорая помощь — скорой помощи нет. В больницах средневековая обстановка. Медиков не хватает, они в полной растерянности, они умирают. Все койки в больницах заняты. Больных заворачивают от Госпиталя Беллвью уже на прилегающих улицах. Патологоанатомические учреждения завалены трупами и насыщены заразой. В условиях действия Старинного закона никто в здравом уме не хочет ложиться в нью-йоркскую больницу. Транспорт остановился. Поставки продовольствия резко сократились или вовсе прекратились. Школы закрылись. Люди избегают супермаркетов из страха заразиться. Пророки-шарлатаны предсказывают будущее и предлагают средства исцеления. Народ массово бежит из города, увозя вирус с собою. Аэропорты насыщены инфекцией, полеты отменяются. Люди ухаживают за заболевшими детьми прямо дома. Если кто-то в семье заболевает, необходимо выделить кого-то одного, готового пожертвовать собственной жизнью ради близкого человека. Богатые сорят деньгами, пытаясь спасти себя, а бедным и обездоленным, как всегда, пришлось бы хуже всех. Если же обнаруживаются реально помогающие вакцины или лекарства, они тут же становятся предметом злостной наживы. Компании и частные лица, обладающие запасами вакцины, задирают цены до небес.

Пардис Сабети всю жизнь изучает эволюцию и изменения вирусов. Много лет она говорит своим коллегам из Гарварда и института Броуда, что дома необходимо иметь месячный запас продуктов и основные медикаменты. Простая предосторожность — на случай события 4-го уровня биологической опасности, если вдруг придется с месяц просидеть в самоизоляции, как это делают жители африканских деревень. Временно отрезать себя от внешнего мира. «Я хотела бы, чтобы вы приняли за данность, что вам может потребоваться провести некоторое время взаперти», — говорит она своим сотрудникам.

«Если принять некоторые основные меры для подготовки к серьезной вспышке, — сказала недавно Сабети, — можно добиться того, что события не станут развиваться по столь трагическому, безумному сценарию». Сабети считает, что если разразится пандемия инфекции 4-го уровня, то это случится как гром среди ясного неба. «Зачем нам ждать чего-то, что обрушится без предупреждения, не планируя действия на этот случай? — спрашивает она. — Подготовка к войне не имеет смысла, потому что ход войны непредсказуем. А вот подготовка к вспышке как раз имеет смысл, потому что ход развития вспышки можно предсказать. Давайте не пугаться заранее, а готовиться».

О Кенеме следует рассказать еще одну историю — ужасную и поистине библейскую в своей простоте. Летом 2017 г. Пардис Сабети и Роберт Гарри доставили в лабораторию Программы исследования лихорадки Ласса государственной больницы Кенемы оборудование для секвенирования геномов и обучили этой работе местных медиков. В 2018 и 2019 гг. исследователи из Сьерра-Леоне секвенировали геномы тех вирусов Эбола, которые были обнаружены в крови местных больных. Другими словами, они прочитали геномы вирусного «роя», который убил их друзей и коллег. Геном не способен лгать. Раскрытая с его помощью незримая история глубоко потрясает и трогает.

Большинство комментаторов исходили из того, что кенемские медики заражались вирусом от пациентов или окружающих жителей. Буквы генома рассказали иное. Они инфицировались вирусом друг от друга, пытаясь спасать тех, кто заболел раньше. Катастрофическая цепная передача инфекции среди персонала началась с незаметной мелочи. 30 мая (возможно, днем раньше или позже) 2014 г. водитель скорой помощи Сахр Ньокор позволил себе нарушить правила. Он не захотел обременять себя или пугать знакомых защитным спецкостюмом и зашел в дом кого-то из знакомых в повседневной одежде. Кто-то из находившихся в доме — по-видимому, один из участников похорон Мениндор — болел лихорадкой Эбола штамма Макона. Высокопатогенный штамм Макона передался мистеру Ньокору. У него началась кровавая рвота, и он попал в больницу. 18 июня, около шести утра, мистер Ньокор упал в уборной и рассек себе кожу на голове. Медсестра Люси Мей омыла выступившую кровь — естественный акт заботы, — и вскоре он умер. Несколько вирионов высокопатогенного штамма Макона от мистера Ньокора попали в организм Люси (вероятно, когда она обмывала его рассеченную голову), и взрывное размножение вируса началось в плоде, который она носила, и в ней самой.

Ночью 3 июля штамм Макона перебросился от Люси Мей сразу к группе медиков, тщетно пытавшихся спасти ее, — она умерла, произведя на свет мертворожденного младенца. Геном не способен лгать: Тетушка Мбалу Фонни заразилась вирусом от Люси Мей в ходе своей отчаянной попытки спасти ее жизнь путем извлечения умершего в утробе младенца. Три медицинские сестры — Принсес Гбори, Сиа Мабай и Фатима Камара — заразились вирусом от Люси Мэй, вероятнее всего, когда ассистировали Тетушке в ту самую ночь. Медбрат Алекс Мойгбой также заразился вирусом от Люси Мей, когда прилагал все силы, пытаясь выходить ее во время своих ночных смен. Трудно усомниться в том, что Тетушка знала, что ее попытка спасти Люси Мей смертельно опасна для нее самой. И ее ассистентки тоже понимали это. Тетушка с ее медсестрами сознательно пожертвовали собою в попытке спасти Люси Мей; их поступок был сродни действиям пожарных, вбегавших в Центр международной торговли непосредственно перед тем, как он обрушился. Они исполняли свой долг, потому что не могли не исполнять его. Все они заразились Эболой от Люси Мей, пытаясь, пусть и неудачно, спасти ее от смерти. Сиа Мабай и Фатима Камара смогли выжить; Принсес Гбори ушла вслед за Тетушкой.

Штамм Макона, завладевший Люси Мей, перебросился на Тетушку. Ее брат Мохамед Йиллах заразился вирусом Люси Мей от своей сестры, пытаясь спасти ее жизнь.

А как же обстояло дело с Хумарром Ханом? Буквы прочитанного генома показали, что и он сгорел в том пламени, которое занялось, когда водитель скорой помощи зашел в дом кого-то из своих знакомых. Секвенирование генома позволило понять, что Хан умер от вируса, убившего Люси Мей. Где бы и когда бы доктор Хан ни подцепил вирус Люси Мей, он был инфицирован, когда оказывал помощь своим сотрудникам. Стало ясно, что Хан не подвел сотрудников к смерти своими ошибками, а умер вместе с ними.

Вирус, настоящее чудовище, прорывался по узам верности и любви, соединявшим медперсонал больницы друг с другом, а в конечном счете и со всеми и каждым представителем рода человеческого. Африканские медики отдавали свои жизни, пытаясь спасти друг друга, но в то же время являли собою тонкую, тающую цепочку самопожертвования, которой они ограждали от вируса все остальное человечество, в том числе и меня, и вас.

Эпилог

Событие 4-го уровня

Прошлое непредсказуемо. Когда я начал сбор материала для этой книги — как раз в те самые дни умирал Хумарр Хан, — то не имел ни малейшего представления о том, что узнаю и как развернутся описываемые события. Я изо всех сил старался сделать это повествование точным и достоверным и показать все странные повороты реальности и нагромождение событий, а время между тем шло. На мой взгляд, ни одно произведение художественной литературы, построенное на вымысле, не в состоянии более или менее точно выразить ту непредсказуемую случайность совпадений фактов и событий, которая воспринимается как судьба. Теперь, когда прошлое переходит в будущее, я намереваюсь заглянуть вперед. Предупреждаю: я могу оказаться не лучшим предсказателем, чем пророк Вахаб, хотя он сделал по крайней мере одно верное предсказание. Я предлагаю рассмотреть глобальную вспышку, которую можно было бы назвать событием 4-го уровня всемирного масштаба, — вспышку эмерджентного вируса 4-го уровня биологической опасности, который передается по воздуху от человека к человеку, для которого не существует вакцин и методов лечения с помощью современной медицины.

Эпидемия Эболы представляется частью картины, а не чем-то необычным или сверхъестественным. При пристальном рассмотрении она оказывается всего лишь серией мелких происшествий и оставшихся незамеченными событий, которые шаг за шагом вылились в крещендо ужаса. Именно таким оказалось цунами, порожденное эмерджентным вирусом, вырвавшимся из экосистемы. Вирус многократно умножался в человеческих организмах, отбирал жизнь за жизнью, встретил сопротивление со стороны человечества и в конце концов вымер. Каким же будет следующее цунами?

Как всем известно, Эбола не передается от человека к человеку по воздуху. Эбола — это вирус, нуждающийся во влажной среде, и распространяется он через контакт с биологическими жидкостями или невидимыми каплями жидкости, способными переносится по воздуху на расстояние в пару метров. Часто задают вопрос, может ли вирус Эбола эволюционировать таким образом, чтобы распространяться по воздуху в форме сухих частиц и попадать по дыхательным путям в легкие. Эрик Ландер, глава Института Броуда, считает, что вопрос принципиально неверен. Ландер — высокий человек с украшенным усами угловатым лицом и быстрой уверенной речью. «Это все равно, что спрашивать: „Способны ли зебры научиться летать?“», — говорит он. Чтобы сделаться летучими, вирионам вируса Эбола придется научиться выживать в безводной среде на крохотных частицах пыли, взвешенных в воздухе, а потом еще и проникать в клетки слизистой оболочки легких. Ландер считает появление таких способностей у вируса Эбола крайне маловероятным. «С тем же успехом можно сказать, что вирус, распространяющийся через непосредственный контакт, чей способ существования был выработан эволюционным путем, вдруг скачкообразно и коренным образом изменит этот способ и начнет распространяться в сухой форме по воздуху. Куда лучше поставить вопрос так: „Способны ли зебры научиться бегать быстрее?“». У лихорадки Эбола существует много путей повышения контагиозности даже без овладения способностью передаваться по воздуху, сказал Ландер. Например, она может стать менее вирулентной по отношению к человеку, вызывать не столь тяжелое заболевание и убивать, допустим, 20 % жертв, а не 50. Люди при этом будут не умирать, а просто болеть, но, пожалуй, болеть дольше. И это может пойти на пользу Эболе, поскольку хозяин будет жить дольше и послужит началом куда большему количеству цепочек передачи инфекции. Но Эбола, по всей вероятности, навсегда останется вирусом, нуждающимся во влажной среде.

Когда писались эти строки, Эбола вновь взметнула волну цунами, на сей раз на востоке Демократической республики Конго, где вирус вышел из-под контроля и люди умирали сотнями. Никто не знает, будет ли вирус мутировать в процессе текущей вспышки, и если да, то каким образом. Но давайте предположим, что Эбола никогда не сможет эволюционировать в форму, которая представляла бы еще более серьезную проблему, чем сегодня. А возьмем для рассмотрения вирус, который может распространяться по воздуху в форме сухих частиц. Такие вирусы способны выживать, даже если в их частицах не остается влаги. Вирионы цепляются к мельчайшим пылинкам или сохраняются в микроскопических засохших частицах слюны и способны пролетать по воздуху большие расстояния.

Самых очевидных претендентов на появление в качестве неведомого прежде чудовища 4-го уровня биологической опасности, перемещающегося по воздуху, некоторые специалисты видят в вирусах семейства морбилливирусов[46]. В отсутствие вакцины или лекарства, при высокой заразности и способности перелетать от одного рта к другому вирус сможет обойти вокруг света за несколько недель, путешествуя в авиапассажирах, которые выдыхают его, проходя через терминалы аэропортов. Возьмем для примера конкретный морбилливирус, Нипах[47], эмерджентный вирус 4-го уровня опасности, проникающий в легкие и центральную нервную систему и вызывающий изменения сознания и размягчение головного мозга. Вспышки заболевания, вызываемого вирусом Нипах, периодически разгораются в Юго-Восточной Азии. Вирус передается от плотоядных летучих мышей наземным животным и человеку; вирус неразборчив в связях. Нипах на сегодня не очень контагиозен, но, проходя через человеческие организмы, вирусы эволюционируют. И ведь в живых существах мировой экосистемы циркулируют и другие вирусы, сходные с Нипахом. Если вирус, разрушающий мозг, будет свободно перемещаться, наподобие вируса гриппа, для всех на свете фактором риска сделается обычное дыхание. И человек, живущий в городе, кишащем людьми, является не чем иным, как хозяином для вирусов.

Mapp Biopharmaceutical к настоящему времени создала сверхлекарство от Эболы на основе антител, получившее название Pan-Ebolavirus Cocktail. Новый препарат эффективен против всех разновидностей вируса Эбола. В настоящий момент правительство США готовится выделить средства для производства значительного количества Pan-Ebolavirus Cocktail, чтобы разместить его в Национальном стратегическом запасе, засекреченном хранилище или хранилищах для медикаментов, предназначенных для защиты населения от биологического оружия и эмерджентных вирусов. Существует также новое лекарство из антител против вируса Нипах. Pan-Ebolavirus Cocktail и Nipah Cocktail это примеры медикаментов будущего — лекарств на основе антител, которые можно быстро разработать в случае глобальных бедствий и начать оперативно выпускать в больших количествах. Это будущее. Но пока мы не готовы к такому развитию событий.

Из результатов недавнего исследования, проведенного Школой здравоохранения университета Джонса Хопкинса, стало известно, что во всех больницах Соединенных Штатов имеется лишь 142 места в биозащищенных «красных зонах» для больных вирусной геморрагической лихорадкой вроде Эболы и не более 400 мест в «красных зонах» для пациентов с болезнями, вызванными переносимыми по воздуху высокопатогенными вирусами. Итого, на случай события 4-го уровня опасности в Соединенных Штатах предусмотрено 542 больничных койки. И еще большой вопрос, хватит ли обученных врачей и среднего медперсонала для работы с пациентами этих 542 коек.

И тут закономерно возникает вопрос: если эмерджентный вирус 4-го уровня распространится на миллионы людей хоть в Северной Америке, хоть на любом другом континенте, смогут ли больницы справиться с потоком таких пациентов и оказать им помощь? Смогут ли эпидемиологи проследить и разорвать цепочки передачи инфекции, если число зараженных достигнет миллиона?

Когда я думаю о мегаполисах, моему воображению представляются огромные топливные баки, доверху заполненные горючим. Все баки соединены между собою трубами, по которым подается горючее, и клапаны на них невозможно перекрыть полностью. Если загорится один из баков, взорваться может все хранилище, раскинувшееся на большой территории. Все, что будущее может готовить для человечества по части его взаимоотношений с виросферой, лежит в области человеческого выбора и игры случая. Пророк Вахаб верил в возможность изменить судьбу, если удастся увидеть, что она нам готовит, и в то, что человеческие поступки могут порой — не всегда! — изменить рисунок событий, пока они с лязгом и грохотом пробивают себе путь в будущее.

Сегодня караульные, стоящие на страже у ворот виросферы, понимают, что им предстоит долгая борьба против могучих врагов. Очень многое из того оружия, которым они располагают, окажется бессильным, но какое-то сработает. Человечество имеет в этой войне определенное преимущество и обладает кое-чем таким, что недоступно для вирусов, в частности самосознанием, способностью к работе в команде, готовностью к самопожертвованию — теми свойствами, которые верно служили и служат нам в процессе все нарастающего вторжения человека в окружающую среду.

Вирусы могут меняться, но и мы на это способны.

Глоссарий

Амплификатор — прибор, с помощью которого с использованием полимеразной цепной реакции (ПЦР) проводится генетический анализ биологического образца, например образца крови.

Амплификация — процесс увеличения числа копий нуклеиновой кислоты. В клетке амплификация происходит в результате репликации. См. также: репликация.

Биологическая изоляция — методы и технология содержания опасных биологических агентов и недопущения инфицирования ими людей.

Биосфера — оболочка Земли, заселенная живыми организмами. См. также: виросфера.

Виросфера — совокупность всех вирусов в мире живой природы. См. также: биосфера.

Вирус — мельчайшая способная к самовоспроизведению форма жизни, паразит, состоящий из белковой капсулы, в которой находится геном, представленный ДНК или РНК. Вирус может воспроизводиться только в клетках хозяина.

Геном — «совокупность генов или генетического материала, имеющихся в клетке или организме» (Оксфордские словари).

Горячий — вирулентный (способный вызывать тяжелое заболевание) и высокопатогенный.

«Красная зона» — отделение лечебного учреждения с высшей степенью биологической изоляции для содержания пациентов, инфицированных высокопатогенными вирусами.

Межвидовой переход вируса — процесс, в ходе которого вирус меняет хозяина, переходя с хозяина одного вида на хозяина другого вида.

Мутация — стойкое изменение в геноме организма, приводящее к изменению его свойств.

Хозяин — организм, в котором или на котором обитает паразит.

Особо опасный патогенный агент — микроорганизм 4-го уровня биологической опасности.

Паразит — организм, живущий в организме хозяина или на нем и причиняющий ему вред или не приносящий пользы.

Патоген — болезнетворный микроб или вирус.

Репликация — процесс самовоспроизведения (самокопирования) нуклеиновых кислот. См. также: амплификация.

СИЗ — средства индивидуальной защиты — не находящиеся под давлением СИЗ обычно состоят из воздухо- и водонепроницаемого костюма, закрывающего все тело от головы до пят, защитных очков, высокоэффективного респиратора, защитных перчаток и резиновых бахил.

Филовирусы — семейство вирусов, генетически родственных между собой и имеющих нитевидную или цилиндрическую форму.

Цепь передачи инфекции — перемещение возбудителя инфекции от человека к человеку.

4-й уровень биологической безопасности — также УББ-4, или уровень 4. Наивысший уровень биологической изоляции, при котором обязательно использование герметичных костюмов биологической защиты.

Электронный микроскоп — очень мощный микроскоп, позволяющий при помощи направленного пучка электронов получать изображение крайне малых предметов.

Эмерджентный вирус — «вирусы, которые недавно проникли [в человеческую популяцию] и, предположительно, будут наращивать свою активность». Термин и определение принадлежат вирусологу Стивену Морзе. Хозяевами многих эмерджентных вирусов в природе являются животные, и эти вирусы осуществляют межвидовой переход в человеческую популяцию.

Эпидемиология — наука и практическая деятельность по выявлению источников и путей распространения инфекционных болезней в популяциях с целью контролирования и прекращения их распространения.

Благодарности

При написании этой книги мне оказали существенную помощь множество людей. Я бесконечно благодарен им, потому что без их любезной помощи книга просто не была бы написана. Если я пропустил чье-то имя в нижеследующем списке, это непреднамеренное упущение, и я прошу за него прощения. Любые фактические ошибки в этом тексте — только мои.

Государственная больница Кенемы

Прежде всего я хочу поблагодарить сотрудников государственной больницы Кенемы за щедрость, с которой они делились со мной своими воспоминаниями, мыслями и переживаниями, а также за их неизменную доброту ко мне, пришельцу. Я смею лишь надеяться, что мне удалось подобрать самые подходящие слова для того, чтобы воздать должное их смелому и самоотверженному служению в медицине и здравоохранении. Некоторых людей я хочу поблагодарить особо. Это Фрэнсис Баимба, Джеймс Бангура, Габриэль Бунду-Кайнесси, Мохамед Фомгбех, Майкл Гбаки, Августин Гоба, д-р Абдул Азиз Джеллох, Симбири Джеллох, Фатима Камара, Лансана Каннех, старшая медсестра Вероника Корома, Джеймс Конинга, Мамбу Мохмох, Дорис Мориба, Джозеф Мозерей, Исаак Муса, Ибрахим Нгобах, Джон Сисей, Мохамед Соу, д-р Мохамед Ванди и Мохамед Йиллах.

Университет Тулейна

Роберт Гарри, Женеба Каннех, д-р Джон Шиффлин, Шеку Шоу.

Гарвардский университет и Институт Броуда

Майкл Баттс, Эндрю Холлингер, Дэниел Парк, Пардис Сабети, Сара Уинники, Натан Йозвяк.

Национальный институт аллергических и инфекционных заболеваний — Многоотраслевой исследовательский центр

Лиза Хенсли, д-р Энтони Фоси, Анна Хонко, Питер Джарлинг, д-р ветеринарии Кертис Кладжес, доктор Йенс Кун, д-р ветеринарии Марк Мартинес, Джин Олинджер-младший. Также Джеймс Хенсли, д-р Майк Хенсли, Карен Хенсли.

«Врачи без границ» / Medecins Sans Frontieres

Д-р Бертран Драге, д-р Арманд Шпрехер, дипломированная медсестра Аня Вольц.

А также:

Кристиан Андерсен (Научно-исследовательский институт им. Скриппс), д-р Дэниел Баух (Группа быстрого реагирования по Службы здравоохранения, Великобритания; UK Public Health Rapid Support Team), д-р Джоэл Бреман (Центры по контролю и профилактике заболеваний), Александр Букреев (Галвестонская Национальная лаборатория), Уильям (Тед) Дил (Медицинская школа Массачусетского университета), д-р Джозеф Фейр («Fondation Merieux», США), д-р Том Флетчер (Ливерпульский институт тропической медицины), д-р Роберт Фаулер (Саннибрукский исследовательский институт), Томас Гейсберт (Галвестонская национальная лаборатория), Стивен Гайр (NexGen Jane Inc.), Фредерик Жакерье (Университетская больница Женевы), Макмонд Каллон (Правительство Сьерра-Леоне), Гэри Кобингер (Больничный центр Квебекского университета и университета Лаваля; CHU de Quebec-Universite Laval), д-р Томас Ксязек (Галвестонская национальная лаборатория), Джеймс Ледук (Галвестонская национальная лаборатория), Фабиан Линдерц (Институт Роберта Коха), Джереми Любан (Медицинская школа Массачусетского университета), Фредерик Мерфи (в прошлом сотрудник CDC и Галвестонской национальной лаборатории), д-р Жан-Жак Муембе-Тамфун (Демократическая республика Конго, Национальный институт биомедицинских исследований), Майкл Остерхольм (Миннесотский университет), д-р Петер Пиот (Лондонский институт гигиены и тропической медицины), д-р Ланс Плайлер («Сумка самаритянина»), д-р Жан-Франсуа Рюпполь, Йосиана Виссок, Эрика Сафир (Институт иммунологии, Ла-Хойя), Рэндал Шопп (USAMRIID).

Семья Хан

Покойный Ибрагим Хан, миссис Амината Хан, Алхаджи Хан, Си-Рей Хан, Сахид Хан.

Издательство

Редактировал эту книгу Марк Уоррен из «Random House»; он выполнил грандиозную работу, отредактировав сложную рукопись, которая мутировала быстрее, чем Эбола. Другие представители «Random House»: Карлос Белтран, Мелани Денардо, Сьюзен Камил, Том Перри, Шайенн Скит и Энди Уорд. Огромная благодарность Линн Несбит и Каллен Стенли. Замечательные советы, которые дал мне Брюс Винокур из Creative Artists' Agency, принесли много пользы этой книге. И огромная благодарность д-ру Гэри Карпфу.

Ряд людей я хотел бы поблагодарить за особую помощь: Эрика Ландера (Институт Броуда) за доброту, Лину Мозес (Университет Тулейна) за разъяснения по поводу культуры Сьерра-Леоне и содействие в понимании главных действующих лиц этой истории, Надю Вокье (MRI Global) за замечательное и подробное повествование об инфекционной вспышке в Кенеме, д-ра Жана-Луи Ламборе (La Constellation) за обзор состояния здравоохранения и содействие во время захватывающих бесед с д-ром Жаном-Франсуа Рюпполем, Сару Клаус Батлер за содействие в переводе бесед с д-ром Рюпполем.

Бесконечная любовь и глубочайшая благодарность моей жене Мишель. Именно ей принадлежат наиважнейшие редакционные рекомендации для этой книги. И еще она дарила мне неоценимые любовь и поддержку на всем протяжении длительной работы по сбору материалов и написанию книги. Трое наших детей — Оливер, Лаура и Маргерит, сами писатели — постоянно вдохновляли меня своей мудростью и изобретательностью.

Об авторе

Ричард Престон — журналист The New York Times и автор десяти научно-популярных и художественных бестселлеров, в частности таких как «Эпидемия. Настоящая и страшная история распространения вируса Эбола. Горячая зона» (The Hot Zone)[48], «Дикие деревья» (The Wild Trees) и «Демон в морозильнике» (The Demon in the Freezer). Престон преподает основы создания научно-популярной литературы в Принстонском университете и университете Айовы. Он лауреат множества почетных наград и премий, среди которых премия Поборнику профилактики заболеваний (Champion of Prevention Award) от Американских Центров по контролю и профилактике заболеваний. Его книги переведены на 30 с лишним языков.

Примечания

1

Евангелие от Иоанна, глава 1, стих 29 (Ин. 1:29). — Прим. ред.

2

Фуфу — густая каша (тесто) из толченых в ступе вареных корнеплодов кассавы, ямса, батата или бананов-плантанов (реже используются маис, пшеница, рис и другие злаковые). Фуфу скатывают в маленькие шарики и проглатывают их целиком, едят вместо хлеба с супом или соусом. — Прим. ред.

3

Эту капсулу называют «капсид». — Прим. ред.

4

Липи́ды (от др.−греч. λίπος — жир) — обширная и разнородная группа природных органических соединений, нерастворимых в воде. Включает жиры и жироподобные вещества. Наряду с белками и углеводами липиды являются одними из основных компонентов клеток. Липиды выполняют самые разнообразные функции, в том числе формируют клеточные мембраны. — Прим. ред.

5

Репликация (от позднелат. replicatio — повторение) — процесс самовоспроизведения макромолекул нуклеиновых кислот, обеспечивающий точное копирование генетической информации. — Прим. ред.

6

Трискелион — древний символ, относящийся к разным культурам и изображаемый в виде трех соединенных спиралей. Один из первых солярных символов, близкий к свастике (иногда трискелион называют тройной, треугольной или трехконечной, трехлучевой свастикой). — Прим. ред.

7

По старым оценкам (когда бактерии искали культивированием), в кишечнике живет 300–1000 видов бактерий, однако недавние (2019 г.) генетические исследования позволили расширить это количество до 2500 (почти 2000 из которых определяются только по геномам). — Прим. науч. ред.

8

Дукер — южноафриканская антилопа. — Прим. ред.

9

Вирусы IV группы патогенности — в США Центр по контролю и профилактике заболеваний (CDC) разделил возбудителей заболеваний на четыре уровня биологической опасности. Классификация, принятая в США, Канаде, Японии, а также используемая Всемирной организацией здравоохранения, отличается от существующей в России обратным порядком: микроорганизмы наиболее высокой степени патогенности у них отнесены к IV группе. В России наиболее опасные микроорганизмы классифицированы в I и II группы патогенности, причем к первой относятся самые опасные возбудители. Подобная система существует в Европе и во многих других частях мира. Категории зависят от таких факторов, как вирулентность агента, серьезность заболевания, которое он может вызывать, наличие эффективных методов лечения и вакцины. Если какой-либо из этих факторов неизвестен, как правило, самый высокий уровень опасности будет назначен до получения дополнительной информации. — Прим. ред.

10

HEPA — англ. High Efficiency Particulate Air. — Прим. ред.

11

По разным подсчетам — до полумиллиона. — Прим. науч. ред.

12

«Врачи без границ» (Médecins Sans Frontières) — международная независимая некоммерческая медицинская гуманитарная организация, которая оказывает чрезвычайную медицинскую помощь людям, пострадавшим в результате военных конфликтов, голода, эпидемий, вынужденной миграции, природных катастроф, более чем в 70 странах мира. — Прим. ред.

13

Лаборатория, созданная в Лионе в 1999 г. независимой частной организацией (Mérieux Foundation), посвятившей себя борьбе с инфекционными заболеваниями, поражающими население развивающихся стран. Она принадлежит семье Мерьё, но работает над решением проблем в сфере общественного здравоохранения. В 2005 г. лаборатория введена в структуру Национального института здоровья и медицинских исследований (INSERM). Эта лаборатория высокого уровня биологической безопасности занимается исследованиями возбудителей особо опасных инфекций. Таких лабораторий в мире всего около 40. Во Франции эта лаборатория единственная. — Прим. ред.

14

Форт-Детрик — военная биолаборатория в США (г. Фредерик, штат Мэриленд). Летом 1919 г. временно прекратила работу по приказу Центров по контролю и профилактике заболеваний США из-за отсутствия гарантий против утечек патогенных микроорганизмов, так как система очистки сточных вод не соответствовала стандартам. — Прим. ред.

15

SARS — Severe acute respiratory syndrome (тяжелый острый респираторный синдром, ТОРС). Также называется «атипичная пневмония». Возбудитель — коронавирус SARS-CoV (Severe acute respiratory syndrome-related coronavirus), относящийся к подсемейству коронавирусов. Во время эпидемии SARS около 9–10 % заразившихся умерли. MERS — Middle East respiratory syndrome (ближневосточный респираторный синдром, БВРС). Возбудитель — коронавирус MERS-CoV (Middle East respiratory syndrome-related coronavirus). Уровень смертности MERS очень высокий — 34 %. — Прим. ред.

16

Штаммы вируса натуральной оспы официально хранятся только в двух лабораториях Земли: в ГНЦ вирусологии и биотехнологии «Вектор» (Россия, наукоград Кольцово Новосибирской области) и в Центрах по контролю и профилактике заболеваний (CDC) США (Атланта, штат Джорджия). — Прим. ред.

17

Официальная русская аббревиатура — БВВЭ, болезнь, вызванная вирусом Эбола; официальная английская — EVR, Ebola Virus Desease. — Прим. ред.

18

Сейчас это считается нарушением техники безопасности. Современные правила запрещают после извлечения иглы надевать на нее колпачок — именно из-за риска укола и инфицирования. Современные иглы часто оснащены защитными механизмами, которые закрывают иглу без надевания колпачка. — Прим. науч. ред.

19

Associated professor — должность, близкая к нашему доценту, но не являющаяся полным аналогом. — Прим. ред.

20

Полимеразная цепная реакция (ПЦР) — высокоточный метод молекулярно-генетической диагностики, который позволяет выявить различные инфекционные и наследственные заболевания, как в острой или хронической стадии, так и задолго до того, как заболевание может проявиться. В основе метода ПЦР лежит многократное удвоение (амплификация) определенного участка ДНК/РНК при помощи ферментов в искусственных условиях (in vitro). В результате нарабатываются количества нуклеиновой кислоты, достаточные для визуальной детекции. При этом происходит копирование только того участка, который удовлетворяет заданным условиям, и только в том случае, если он присутствует в исследуемом образце. — Прим. ред.

21

Амплификатор — прибор для амплификации (увеличения числа копий) фрагментов нуклеиновых кислот (ДНК/РНК) методом полимеразной цепной реакции. Обеспечивает циклическое нагревание/охлаждение пробирок по заданным временным и температурным показателям. — Прим. ред.

22

Ткань тайвек (Tyvek) — торговое название нетканого материала. Его производят из полиэтиленовых нитей, переплетение которых образует тонкий слой с многочисленными микроскопическими отверстиями. Тайвек может использоваться в самых различных областях, где необходима прочность, влагонепроницаемость, паропроницаемость, небольшой вес, стойкость к механическим и химическим воздействиям. — Прим. ред.

23

Сыворотка крови — это прозрачная жидкость, которая получается после удаления из крови всех клеточных элементов и фибриногена (белка, отвечающего за свертывание). — Прим. науч. ред.

24

Патинко (пачинко) — распространенные в Японии игровые автоматы, где выбрасываются сотни и даже тысячи металлических шариков. — Прим. пер.

25

Галерейные леса — леса, расположенные узкими полосками вдоль рек, текущих по безлесным пространствам (степям, саваннам Африки и Южной Америки). — Прим. ред.

26

Водопады Ливингстона. — Прим. ред.

27

Это не проблема (фр.). — Прим. пер.

28

Центр по контролю за заболеваниями — это наименование — Center for Disease Control — организация получила в 1970 г., а свое полное сегодняшнее название — Центры по контролю и профилактике заболеваний, Centers for Disease Control and Prevention — CDC получила в 1992 г., когда Конгресс США дополнил его словом prevention (англ.) — «предотвращение, профилактика». — Прим. ред.

29

Что вы делаете? (фр.). — Прим. пер.

30

Ночь прошла спокойно (фр.). — Прим. пер.

31

В литературе на русском языке его фамилию часто ошибочно пишут с буквой «з» — Зарате. — Прим. пер.

32

В наше время провинция называется Центральное Конго. — Прим. пер.

33

Bas-Congo (фр.) — Нижнее Конго. — Прим. ред.

34

На сайте Фонда Мерьё указан другой год награждения Жан-Жака Муембе, а именно 2015-й. — Прим. ред.

35

Премия Кристофа Мерьё (Christophe Mérieux Prize) — ежегодная награда, присуждаемая Фондом Мерьё (Fondation Mérieux) за успехи в изучении и лечении инфекционных заболеваний. — Прим. пер.

36

Дерьмо (испражнения, фекалии), чушь. — Прим. пер.

37

Венчурный капитал — деньги, предоставляемые инвесторами новым фирмам и предприятиям малого бизнеса с предполагаемой долгосрочной способностью к росту. Такие вложения обычно предполагают высокие риски для инвестора, но и имеют потенциал доходности выше среднего. — Прим. ред.

38

Венчурная компания — организация, которая занимается инвестиционным вложением денежных средств с риском. Зачастую такой тип инвестирования применяется, если на рынок запускаются всевозможные инновации технического или научного характера, и компания предоставляет денежные средства начинающим свой бизнес компаниям из вложений акционеров. — Прим. ред.

39

Американский научно-фантастический телесериал 1965–1969 и 1987–1994 гг. — Прим. ред.

40

Впоследствии выслана из Канады за шпионаж и передачу разработок. В марте 2019 г., при загадочных обстоятельствах, поставка исключительно вирулентных вирусов из Канадской национальной микробиологической лаборатории (КНМЛ) оказалась в Китае. Четыре месяца спустя, в июле 2019 г., группа китайских вирусологов была выдворена из КНМЛ. Ученым, которого выпроводили из канадской лаборатории вместе с ее мужем-биологом и членами ее исследовательской группы, была Сянго Цю, руководитель Секции разработки вакцин и противовирусной терапии в Программе специальных патогенных микроорганизмов. Вирусы, отправленные из НМЛ в Китай, были изучены ею в 2014 г. — Прим. ред.

41

ИМКА,YMCA — Young Men's Christian Association, «Юношеская христианская ассоциация». Молодежная волонтерская организация. Стала известна благодаря организации детских лагерей. — Прим. ред.

42

Более подробно данный эпизод описан в книге «Демон в холодильнике» (The Demon in the Freezer) (2002). — Прим. авт.

43

Ветхий завет. Псалтирь. Псалом 90:5–6. — Прим. пер.

44

Бенадрил — дифенгидрамин, антигистаминный препарат 1-го поколения, известный у нас под названием «димедрол». Декадрон — дексаметазон, глюкокортикоид. Солу-кортеф — гидрокортизон, кортикостероидный гормон. Экстренная терапия анафилактического шока заключается во введении адреналина, а не антигистаминных. Глюкокортикоиды вводятся после адреналина. Не пытайтесь лечить шок так, как описано в книге. — Прим. науч. ред.

45

В вирусологии и иммунологии понятие «гуманизация» означает приближение свойств чужеродных белковых соединений к естественным человеческим аналогам. — Прим. пер.

46

Морбилливирусы — это не семейство, а род семейства парамиксовирусов (Paramyxoviridae). Единственным человеческим заболеванием, вызываемым морбилливирусами, является корь. — Прим. ред.

47

Нипах относится к тому же семейству, что и морбилливирусы, — семейству парамиксовирусов (Paramyxoviridae), но к другому роду — роду генипавирус (Henipavirus). См. сайт Международного комитета по таксономии вирусов (ICTV) — talk.ictvonline.org. — Прим. науч. ред.

48

Престон Р. Эпидемия. Настоящая и страшная история распространения вируса Эбола. Горячая зона. — М.: Эксмо, 2020. — Прим. ред.

Content

Ричард Престон
Кризис в красной зоне
Самая смертоносная вспышка Эболы и эпидемии будущего

Предисловие

Действующие лица

Сокращения

Часть первая. Безымянный

Причастие

Конец дороги

Форма жизни

Нож

Полет

Часть вторая. Грозовые сполохи

Дерево у пруда. 37 лет спустя

Женщина с миндалевидными глазами

Идентификация

Лиза Хенсли

«Красная зона»

Доктор

Сабети

Разведка

Вспышка

Дыхательный аппарат

Змея Мениндор

Америка

Темные крылья

Дождь

Оперативный штаб

Нападение

Перед сном

Засада

Шлепанцы

Речь

Слезинка

«Рой»

Анализы крови

Фонни

Пророк и пророчества

Спасти Люси Мей

Огоньки свечей

Часть третья. Старинный закон

Дорога до киншасы

«Лесной доктор»

Старинный закон

Вирус X

Чего не хватает в ночи?

Лоносечение по Сарате

Обескровливание

Часть четвертая. Кризис в «Красной зоне»

Оперативная сводка

Плевательница

Волшебный меч

Вау!

Исповедь

Место для курения

Определитель номера

Стенания

Последние почести

Морозильник

Кладбище для бедных

Телеконференция

Ночь пришла

Справедливость

Отец и дочь

Млечный путь

Опасный серфинг

Спор

Полет

Скрытый путь

Сокрушительный удар

Ужас

Исцеленные

Система лечения

Эпилог

Глоссарий

Благодарности

Об авторе

Примечания