Юрий Галинский

За землю отчую

Роман

Я слушаю рокоты сечи

И трубные крики татар.

Я вижу над Русью далече

Широкий и тихий пожар.

А. Блок

Пролог

Из Кремля их повезли по Никольской улице Великого посада. Большая телега, которую тащили две низкорослые лошади, была окружена конными дружинниками великого князя Московского. В ней находились двое, руки у обоих были связаны за спиной. Один — молодой, угрюмо насупив рыжевато-белесые брови, сидел недвижимо, светлые глаза его, казалось, застыли. Второй — в годах, со свалявшимися седыми волосами и бородой, тревожно вертел головой по сторонам, бросая на стоявших вдоль улицы людей растерянные взгляды.

На Кучковом поле, куда наконец дотащилась телега, высился свежесрубленный помост. Вокруг него стояла конная и пешая стража в темных кафтанах и блестящих шлемах с высокими навершиями, с мечами в ножнах и копьями в руках. По всему полю пестря разноцветными одеждами толпился московский люд: бояре и боярыни в опашенях[1] и летниках[2], ремесленники и торговцы в зипунах и кафтанах, бабы в сарафанах и душегреях, монахи в рясах и нищие.

На небе клубились тяжелые осенние тучи, моросил холодный дождь. Было серо, пасмурно и тоскливо. Народ замер в тягостном, настороженном молчании. Такого на Москве еще не бывало. Впервые на миру, на людях должна свершиться казнь. И не каких-то там разбойников-душегубцев, а одного из первых бояр московских — Ивана Васильевича Вельяминова, сына последнего московского тысяцкого, главы московской земщины Василия Васильевича, который умер несколько лет назад. Второй осужденный — Некомат, сурожанин[3], богатый московский купец, друг покойного тысяцкого. Великий князь Московский Дмитрий Иванович обвинил их в измене и приговорил к смерти.

И вот на Кучковом поле появились великий князь и его брат Владимир Андреевич Серпуховский с ближними боярами. Велено было начать казнь. Некомата повели первым. Он шел, не сопротивляясь, едва передвигая ноги, в одной разодранной до пояса рубахе и дрожал от холода и страха. До самого помоста Некомат кое-как держался, но когда поп торопливой скороговоркой отпустил ему грехи, а подручные палача взялись натягивать на его голову мешок, заскулил на все поле, громко и протяжно. Раздался глухой удар топора, плаха окрасилась кровью…

Пришел черед Ивана Васильевича. Он шагал в окружении княжеских дружинников, высоко подняв голову, глаза его не отрывались от плахи. Быстро взошел на помост, оттолкнув плечами стражу, закричал громко:

— Не за свою обиду я крамолу против князя Дмитрия ковал! Не потому, что не дал мне Дмитрий стать по праву московским тысяцким, когда преставился мой батюшка!..

На него набросились несколько человек, схватили, поволокли к плахе. Народ зароптал, в разных концах Кучкова поля заголосили бабы, толпа пришла в грозное движение. Стражники обнажили мечи, выставили копья.

На какой-то миг Вельяминов уже у самой плахи снова сумел вскочить на ноги, истошно воскликнул:

— За права и вольности ваши, москвичи!..

Его повалили на помост, прижав лицом к доскам, крепко держали, пока поп читал молитву. Но, когда стали надевать мешок, он опять успел выкрикнуть:

— За вас, москвичи, смерть принимаю!..

И тут какой-то чернобородый монах в надвинутом на глазах капюшоне, проскочив между двумя стражниками, вдруг ринулся к помосту…

— Я с тобой, Иван Василич!

Богатырского сложения дружинник метнулся за ним, тяжелая рука камнем упала на плечо чернеца, схватила его, будто мальчонку.

— Не дурствуй, отче, так и голову потерять можно.

— Держи его крепко: должно, лазутчик вельяминовский! — заметил второй воин с большим шрамом через всю щеку. Но богатырь, что схватил чернеца, шепнул ему в самое ухо: «Беги, отче!..» — и незаметно оттолкнул в толпу…

Сверкнул взнесенный в руках палача топор — и окровавленная голова Ивана Васильевича Вельяминова скатилась на помост.

Отовсюду послышались негодующие возгласы, жалостливые восклицания, громкий женский плач.

Часть первая

ГЛАВА 1

Уже совсем рассвело, когда Федор выехал к берегу Оки. Под утренним ветерком шумел лес, в лучах солнца серебрились на листьях капли дождя. Барабанил по мокрой коре дятел, заливалась иволга. Река неслышно плескалась опустынный берег, поросший ивами. Крутой склон не позволял спуститься к воде, а брод, которым дозорные вчера переправились через Оку, лежал дальше, вниз по течению.

Конь устал, не слушал поводьев. Всадник нехотя спешился, отпустил подпругу, засыпал из переметной сумы в торбу овес. Лишь после этого снял шлем и мокрый после ночного ливня кафтан, насухо вытер меч и кинжал. Не спеша развесил сушить на кусте орешника одежду, покусывая травинку, присел на поваленную буреломом сосну. На душе у Федора было неспокойно.

Накануне под вечер они с напарником видели ордынский отряд с проводником — боярином рязанским. Встревоженные порубежники решили разделиться — старший по дозору направился в разведку на полдень, Федор должен был возвратиться в Коломну, чтобы предупредить воеводу об ордынцах. Дозорные были из сторожевой станицы, которая несколько дней назад покинула город.

Минуло два года после Куликовой битвы, в которой русские рати под началом великого князя Московского Дмитрия Ивановича разгромили полчища Золотой Орды, возглавляемые Мамаем. По всем южным рубежам Московского княжества стали воздвигаться сторожевые укрепления — заслоны от набегов врагов. В острогах за частоколами и рвами располагалась дозорная стража. Два раза в месяц, не глядя на зной, мороз, распутицу, открывались ворота острогов, выпуская сторожевой отряд в тридцать-сорок конных воинов. Разбившись по двое, они направлялись нести порубежную службу. Иногда скрытно переправлялись через Оку — на правом берегу реки уже начинались земли великого княжества Рязанского, соперника Москвы, — это было связано с риском и доверялось только храбрым, надежным людям. Таким считался и порубежник Федор. Где только не приходилось ему сражаться с ордынцами! Под Булгарами, на Пьяне и Воже, с Мамаем на Куликовом поле. В Коломне, через которую лежал путь Федора, когда возвращался после Куликовской битвы, он узнал, что в острог набирают охочих людей служить на порубежъе, да там и остался…

Отдохнувший конь зарысил вдоль берега, который становился более пологим. Пепельно-серые лишайники соснового бора сменились зеленым травяным ковром в ельниках. За ними, в крутой излучине, — брод. Однако Федор не торопился спускаться к воде — враги могли выйти к той же переправе. Только когда убедился, что берег безлюден, направил коня в Оку.

Жеребец зашлепал по мелководью и остановился — почуял глубину.

Малость проплыть надо, — ободряюще похлопал коня по холке Федор, но тот лишь настороженно косился на всадника и переминался с ноги на ногу.

— Э-гей! Пошел! — Порубежник хлестнул жеребца плетью. Вздрогнув, тот запрядал ушами и рванулся вперед.

На другой стороне Оки Федор почувствовал себя увереннее — здесь начиналась Московская земля.

«Ежели ничего не случится, заполдень буду в Коломне…» — подумал он, въезжая в чащу.

По мере того, как порубежник удалялся от реки, лес вокруг становился все мрачнее и глуше. Дубы и ели, росшие вперемежку, тесно переплетались в вышине ветвями, и на земле царил полумрак. Лишь местами болотистые низины с чахлыми березками и черной ольхой разрывали дебри, и солнце, которое уже высоко взобралось на небо, отражалось в стоячей воде. Одно неосмотрительное движение в сторону — и быть беде!..

Настороженно прислушиваясь, порубежник думал о встрече с врагами. Что, если ордынцы готовятся к нашествию, и передовой отряд направлялся к Оке разведать броды для переправы? Тогда от Федора и его напарника будет зависеть судьба многих русских людей…

Впереди, саженях в двадцати от Федора, качнулись и выпрямились кусты ивняка, но он так задумался, что ничего не заметил. Вдруг жеребец под ним всхрапнул и взвился на дыбы. Порубежник не успел остановить напуганного коня, тот рванулся в сторону и провалился вместе с всадником в болото.

Из кустов выскочил бурый медведь, с грозным ворчанием пронесся по тропе и скрылся в чаще.

Конь завяз по брюхо и не мог сдвинуться с места. Федор сразу понял: преодолеть расстояние, которое отделяло его от тропы, без посторонней помощи не удастся. Сёл и деревень вблизи не было, ждать случайного путника неоткуда.

«Неужто такой лютой смертью погибну — в болоте утопну?.. — думал порубежник, утирая рукавом кафтана пот с лица. — А ежели со старшим по дозору тож что-то случится?.. Хоть бы деревья росли поблизу, — окинул он унылым взглядом болото, — можно было б закинуть аркан… Одни кусты. И все же надо спробовать!»

Федор вынул из сумы веревку, свернул ее и несколько раз бросил, пытаясь зацепиться за ивовый куст. Но веревка, обрывая тонкие ветки и листья, скользила и падала в топь. Порубежник, однако, не сдавался: только ухал после очередной неудачи да, утирая пот, который застилал глаза, еще пуще размазывал болотную грязь на широкоскулом лице.

Аркан, обрывая листву, обнажал толстую ветку куста пепельной ивы. За нее-то и рассчитывал зацепиться Федор. Наконец это ему удалось. Затянул петлю, попробовад: держится крепко. Облегченно выпрямил согнутую спину, стащил с себя кольчугу и отцепил меч. Укрепил их на седле — надеялся и коня вытащить, когда сам окажется на тропке. Слез с жеребца. Мокрая, холодная жижа плотно окутала его по пояс. Сердце Федора учащенно забилось, когда он натянул веревку и сделал первый шаг. Волнуясь, стал медленно выбираться из трясины. Расстояние до тропы сокращалось, но теперь каждое движение давалось ему с большим трудом. Ива трещала, гнулась, но не ломалась — ствол был гибок… И вдруг порубежник едва не по плечи погрузился в болото — выдернутый с корнями куст соскользнул в топь.

Поначалу Федор не осознал того, что случилось. Судорожно рванул веревку к себе, резко забросил ее снова и только тогда понял, что тонет. Некоторое время он еще делал отчаянные усилия, пытаясь выбраться из трясины, но лишь погружался все глубже. Вот вода покрыла его плечи, и он затих…

«Должно, доля такая — погибнуть тута!..»

За спиной Федора истошно, с храпом заржал конь. Смертная мука в голосе животного болью отозвалась в сердце порубежника. Когда он повернул голову, конь уже скрылся под водой. Перед Федором простиралось пустынное болото, заросшее топяным хвощом и сабельником. Лишь ветер шелестел в стеблях ситняга и осоки, слегка покачивая их, да безучастно кричали невидимые лягушки.

«Конец, всему конец…» — подумал Федор с горечью, чувствуя, как что-то холодное, липкое охватило его шею и поползло вверх.

ГЛАВА 2

Уже вечерело, когда в хоромы сына боярского Сидора Тимофеевича Валуева, тревожно оглянувшись перед дверью по сторонам, вошел в сопровождении дворового холопа худющий, сутулый человек в темном, видавшем виды кафтане и колпаке, надвинутом на самые глаза.

Сидор Валуев, крупный, большеголовый, с широченными, квадратными плечами, плотно обтянутыми розовой рубахой китайского шелка, сидел в полутемной горнице один. Беспрестанно зевая во весь рот, он дремал над наполовину опустошенной серебряной братиной с белым медом, рядом стояли деревянные, с позолоченными ободками тарелки с квашеной капустой с клюквой, крупно нарезанными ломтями окорока, солеными грибами.

Холоп, которому передалось нетерпеливое волнение незнакомца, спрашивать дозволения у сына боярского не стал, сразу ввел гостя в горницу. Валуев, открыв глаза, удивленно уставился на обоих, едва кивнул в ответ на низкий поклон пришельца и тут же невольно привстал.

— Епишка!?

— Он самый, господине, — слегка взволнованным, но твердым голосом ответил тот.

— Да как же ты, беглый холоп, тать, душегубец, насмелился?! — вскочив из-за стола, рыкнул Валуев. — Бориско, зови дворню, хватай его!.. — И угрожающе выставив руки с огромными кулаками, он двинулся на пришельца.

Но тот даже не пошевелился; кривая ухмылка перекосила его рябое лицо с чахоточными пятнами на впалых щеках.

— Не торопись, Сидор Тимофеевич, выслушай поначалу! — насмешливо произнес беглый холоп. — Да и нет у меня часу тары-бары с тобой разводить тута.

От изумления и гнева сын боярский не мог произнести и слова, тяжело дышал и лишь таращил глаза на своего бывшего холопа, сбежавшего из митрополичьего села несколько годов назад.

Бориско истуканом застыл в углу горницы, потрясенный происходящим, а Епишка с нагловатой усмешкой поигрывал рукояткой ножа, который висел у него за поясом.

— С повинной пришел, что ль? — наконец выдавил из себя сын боярский.

— Ещё чего не хватало! — едко бросил Епишка. — Так бы уж и явился я к тебе с повинной… Ин ладно, не том речь, слушай, Сидор Тимофеевич, пока еще час есть… Только поперво дай глоток меду испить, в горле пересохло… — И, не ожидая разрешения, потянулся к братине.

Тут уж Валуев не выдержал, бросился на него, но рябой оказался проворнее, отскочил в сторону, выхватил нож, замахнулся…

— Не торопись, коза, в лес, все волки твои будут! — зло выкрикнул незваный гость. — Аль и вовсе ополоумел? Тут, может, жисти твоей всего ничего осталось, а ты дурью маешься, — продолжал он уже потише. — Ин ладно, как хошь, я и уйти могу! — Рябой направился к двери.

— Чего уж там, говори… — нехотя протянул сын боярский.

— Накажи выйти Бориске, тогда скажу. Да побыстрее! — чуть ли не приказным голосом бросил Епишка.

Хозяин, оторопело мигая глазами, весь съежился, но велел холопу выйти — понял наконец, что беглый тать неспроста явился. Самолично наполнил чару белым медом, терпеливо ждал, пока рябой осушит ее…

— Только не задаром, Сидор Тимофеевич, скажу, за мзду добрую, — вытирая тыльной стороной ладони жиденькую бородку и усы, сказал гость.

— Сколько? — прохрипел Валуев. И, услышав ответ, охнул.

— Не скупись, Сидор Тимофеич. А то не только живот, ан и жисть потерять недолго… Аль не веришь? Истомку Прысина и Гридю Шляева, холопов своих, знаешь небось? Тех самых, что вкупе с другими прошлый год ты охолопил, когда деревеньки их, Петриковку да иные, к митрополитичим землям прибрал.

— Сие ж владыке Киприану от князя великого было пожалование.

Один бес чейное пожалование, разорил да охолопил ты сирот[4]. Да не об том речь! Так ведомо ль тебе, что Истомка и Гридя сбегли в разбойную ватажку, коя бродит в окрестных лесах? Не ведомо… Ну так будешь платить?! — вдруг спросил рябой. Валуев тяжело плюхнулся на лавку, квадратные плечи его опустились, крупная голова с длинными, до плеч, русыми волосами и лохматой, разлапистой бородой поникла. Недаром в Коломне и в окрестных местах ходили были небылицы о жадности и скупости сына боярского — так уж стало ему жаль своей казны, с толикой которой надо было расстаться, что хоть плачь…

Хорошо зная своего бывшего хозяина, Епишка догадывался, что творится на душе у него. До чего уж сам был корыстолюбив и бессовестен, но что-то похожее на сожаление пробудилось в нем, и подумал в сердцах: «Грех, должно, спасать жадного пса такого!.. Никогда б не пришел сюды за мздой, ан нет боле силушки моей терпеть лютого ворога Гордейку в лесной станице! А ныне, может, и порешат его — чай, всегда первый в сечу кидается!..»

— Так что — будешь платить? — нетерпеливо переспросил он. — Иль, может, мне идти?

— Да чего уж там… — хмуро пробормотал Валуев, встал, подошел к двери, крикнул: — Бориско, покличь дворского! Да пусть мошну прихватит! — И, сверля рябого недобрым взглядом, буркнул: — Сказывай!

— Не верь выезду, верь приезду. Поначалу расчет!

Положив на стол нож, Енишка налил себе полную чарку меда и осушил ее, потянулся грязными пальцами к тарелке с капустой, потом к окороку.

Сын боярский брезгливо поморщился, но смолчал. Увидев на пороге дворского, небольшого роста седобородого мужичка с настороженными глазами, подошел к нему, тихо сказал что-то. Старик неодобрительно покачал головой, но достал из кожаной сумки-калиты зашитые в холстинный мешочек денги[5] и бросил на стол. Епишка торопливо подхватил его и, прикинув на вес, спрятал за пазуху.

— Маловато, Сидор Тимофеич!

— Остальное, как скажешь, отдам. — И, взяв из рук дворского еще один мешочек, положил возле себя на стол.

— Ну добре, слушай тогда. С месяц тому прибились в нашу ватажку разбойную холопы твои беглые Истомка и Гридя, поведали они Гордейке, атаману лесному, как ты, Сидор Тимофеич, обманом да кривдою деревеньки их прибрал, разорил и охолопил сирот черносошных. Вот и замыслил Гордейко в ночь сию напасть на двор твой, купчие и меновные грамоты поймать, тебя до смерти убить, а хоромы твои спалить. Уразумел, Сидор Тимофеич? Потому и пришел я к тебе. А ты уж гляди, как повстречать гостей незваных. В Коломенский острог пошли кого к воеводе за помощью. Да уж и сам небось знаешь, что делать. И ещё б вельми добре было, ежели б ватажка, Гордейку того, убить иль поймать. До всего ему, чернобородому лешему, дело! Купцов на дорогах, вишь, мало ему, заступником за убогих заделался! — зло выкрикнул Епишка, лицо его перекосилось, чахоточные пятна на щеках потемнели. Спустя четверть часа, когда на дворе уже совсем стемнело, рябой, крадучись, покинул хоромы сына боярского и провожаемый злобным лаем дворовых собак, которых сдержи нал Бориско, торопливо скрылся в глухом ночном лесу, что подступал к самой окраине Коломны.

ГЛАВА 3

Взмыла в воздух и закружилась над лесом потревоженная воронья стая. На тропе, которая вела через болото, со стороны Коломны появились люди. Одного взгляда было достаточно, чтобы признать в них лесовиков-разбойников. И большинстве это были беглые крестьяне и холопы. Усиливавшийся с каждым годом захват боярами и монастырями общинных «черных» земель приводил к разорению свободных крестьян, превращал многих из них в обесхозяившихся закупов и серебреников. Они были вынуждены идти в кабалу, становились бесправными холопами, которых могли продать, подарить и даже убить. И тогда доведенные до отчаяния люди изгоняли монахов, поджигали скиты и монастыри, нападали на вотчины, убивали бояр и их надсмотрщиков-тиунов, отбирали купчие и пожалованные грамоты. Спасаясь от наказания, крестьяне и холопы уходили в леса.

Одетые кто во что — в бархатные кафтаны и сермяжные зипуны, в овчинные шубы и изодранные рубища, они и вооружены были чем придется. У многих за поясами торчали топоры, кое у кого мечи, у некоторых в руках были дубинки и рогатины, за плечами висели луки и колчаны со стрелами. Ватага возвращалась с промысла, судя по отсутствию добычи и кровавым повязкам, неудачного. Не глядя по сторонам, лесовики в угрюмом молчании торопливо следовали друг за другом. Они, должно, так и прошли бы мимо Федора, если б тот не вскрикнул.

— Братцы, водяной! — испуганно шарахнулся один из ватажников. Лесовики остановились, оторопело уставились на выступавшую из трясины голову.

— Ты, что ли, очумел, Митрошка? — сердито произнес высокий, густо заросший черными волосами и бородой разбойник, одетый в новый, голубого бархата кафтан до колен и забрызганные грязью красные сафьяновые сапоги с короткими тиснеными голенищами. — Человека от водяного уже не отличаешь?

— А ведь, истинно, человек тама! — обрадованно воскликнул другой. — И как его угораздило?

— Ночью, должно, попал.

— Утоп бы уже. Видать, недавно.

Разбойники оживились.

— Почудилось, братцы, костяная игла его коли… — стал оправдываться Митрошка, лесовик с плутоватыми, бегающими, косыми глазками; овчинная шуба на нем была так длинна, что по щиколотку закрывала ноги, обутые в рваные лапти.

— Помочь бы надо, а то утопнет, — неуверенно предложил рослый парень, с тонким, подвижным лицом и светлыми, стриженными «под горшок» волосами.

— Нет у нас, Ивашко, часу возиться, острожники идут следом!

— Да и сам он, может, из них! Вишь, молчит, будто безъязыкий какой!

— Айда отсель! Пошли борзо! — послышались озлобленные голоса.

Но тут вмешался чернобородый:

— Не гоже так, молодцы! Понапрасну человек пропасть может… Клепа, кинь-ка ему веревку!

Детина в рваном рубище недовольно гмыкнул и не торопясь стал рыться в нарядной, тонкой кожи калите, которая висела у него на поясе. Достав веревку, он свернул ее и с видимой неохотой бросил конец Федору.

За все это время тот, и правда, не проронил ни слова. Болотная жижа покрыла уже его бороду, подступала ко рту. Но не только боязнь захлебнуться принуждала молчать порубежника — среди лесовиков оказались его старые знакомые…

В самом конце зимы разбойная ватага напала на боярскую вотчину, убила дворского и тиуна, а потом чуть не на окраине Коломны разграбила купеческий обоз, который с грузом дорогих тканей, украшений и пряностей направлялся в Москву из Сурожа. Связав, а частью перебив сопротивлявшихся купцов и сопровождавшую их охрану, ватажники, погоняя лошадей, запряженных в телеги с награбленным, устремились к лесу. Но на сей раз немногим из них удалось вернуться в свое логово. В стычке с конными порубежниками, которых послал вдогонку из острога коломенский воевода, большинство лесовиков полегло на опушке соснового бора, других схватили и увели в город. Уйти удалось лишь нескольким. Сгрудившись вокруг вожака, они укрылись за перевернутыми телегами и с ожесточением отбивались длинными дубинами, топорами и оглоблями от нападавших. Стало смеркаться, в лесу быстро темнело. Порубежники, спешившись, бросились на приступ. Воинам, среди которых был и Федор, удалось растащить завал из телег, бочонков, тюков тканей и ворваться внутрь укрепления. Встреченные градом ударов, они стали пятиться, но тут Федор сделал неожиданный выпад и полоснул мечом по руке вожака. Тот уронил дубину, из раны потекла кровь, окрашивая грязный, истоптанный снег. Остальные продолжали с неистовством сражаться с порубежниками. Вскоре, однако, все было кончено. Но среди убитых и раненых не нашли атамана лесовиков. В наступившей темноте ему и нескольким его сподвижникам удалось скрыться.

И вот Федор встретился с ним снова!

«Может, обойдется?» — решил он, хватаясь за веревку.

Ноги его затекли и не слушались, и, несмотря на усилия рыжего лесовика, он не мог сдвинуться с места.

— А ну, пособи кто! — крикнул Клепа; от натуги лицо его стало красным под стать огненным волосам и бороде. — Вишь, как болото держит…

Ивашко первым бросился на помощь. Вскоре Федор уже стоял на тропе. Чумазый, весь в болотной грязи, которая комьями оплывала с его одежды, в одном сапоге — второй остался в трясине, — он и впрямь был похож на водяного. Разбойники окружили его, но теперь уже не хмурились — смеялись.

— Ты какого роду-племени, молодец? — спросил его чернобородый. Кажется, он не узнал Федора и теперь, ухмыляясь, разглядывал его своими раскосыми глазами.

— Должно, сын боярский аль купец сурожский, не иначе, — хихикал Митрошка. — Мыслю я…

— Да погоди ты! — оборвал его атаман. — Завсегда, как оса, лезет в глаза. Дай человеку слово молвить.

Федор, отплевываясь от попавшей в рот грязной жижи, молчал.

— Что молчишь? Язык-то, чай, на месте аль, может, проглотил со страху? — потеряв терпение, повысил голос разбойник. — Сказывай, как сюды попал?

— Порубежник я! — с хрипотцой от волнения, но как мог тверже ответил Федор. — Ехал с дозора и попал с конем в топь… — Не доверяя лесовикам, решил ничего не говорить о встрече с врагами: «Такие, как они, не раз поводырями у ордынцев служили…»

— Вона какую птицу поймали… — задумчиво произнес атаман, пристально всматриваясь в его лицо. — Из острожников, значит. А не врешь ли, что с дозору? Может, с вотчины валуевской?

— Время только зря потеряли, костяная игла ему!

— Что теперь делать с ним?

— Ежли оставить тут, мигом наведет погоню.

— Дай-ка ему кистенем, Клепа! — сказал рыжему рябой, но тот только буркнул: «Да ну тя!» — и отвернулся, Тогда Епишка подошел к другому, третьему, волнуясь, стал что-то шептать им.

— Нечего с острожником возиться!

— Кинуть в болото!

— Зарубить! — послышались возбужденные голоса.

— Хватит вам! — остановил их атаман. На миг задумался, потом решительно махнул рукой: — С собой возьмем, а там видно будет! Может, дознаемся чего про сию ночь…

— Не можно мне с вами — беда идет! — воскликнул Федор, но не успел сказать главного. Громкий протяжный свист пронесся над болотом. Лесовики встрепенулись, настороженно уставились на вожака. Чернобородый кивнул им, и тут же несколько человек набросились на порубежника. Рот ему заткнули тряпьем, руки заломили назад и туго скрутили веревкой.

ГЛАВА 4

К вечеру ватажники добрались до своего логова. Шалаши и землянки были искусно скрыты между деревьями и кустами — посторонний глаз не мог их обнаружить. Усталые люди молча разбрелись по жилищам, возле Федора остались лишь рыжий лесовик и атаман.

— Куда его? — спросил Клепа.

— В ту землянку! — показал чернобородый, проходя вперед. — Руки не развязуй, а кляп вынь, все одно никто его тут не услышит.

Возле землянки, возвышавшейся над усеянной золотарником и колокольчиками травой, лесовики остановились.

— Ну, иди, что ль! — Рыжий резко подтолкнул Федора к узкому входу. Но тот лишь отступил на шаг и, повернув голову, исподлобья уставился на разбойников.

— Здоров деточка — с места не сдвинешь, — удивленно буркнул Клепа; был он почти как Федор, росл, костист и широк в плечах.

Чернобородый разозлился — лицо его вспыхнуло, темные глаза загорелись недобрым блеском.

— Иди, не то порешу! — процедил угрожающе и схватился за нож.

Федор только зубы сцепил; низко пригнувшись, прошел в землянку.

В нос ему ударил кислый запах сырости и овчины. Пленник лишь успел заметить, что стены и потолок сильно закопчены — очевидно, в землянке жили и зимой, как дверь захлопнулась, и он очутился в темноте. Некоторое время, стоя у входа, пытался обдумать положение, в которое попал, но боль в ноге — подвернул по дороге — не давала сосредоточиться. Сделал наощупь несколько шагов, наткнулся на что-то, упал да так и остался лежать на полу.

Мысль о том, что не успел и теперь уже, наверное, не сможет предупредить ордынский набег, весь день не давала Федору покоя. Когда лесовики вели его по незнакомым местам, старался запомнить дорогу. «Жив останусь — сбегу и сам обо всем поведаю, а говорить душегубцам про ордынцев не стану: все одно не отпустят в острог». И он решил молчать…

Ерзая на едва прикрытом гнилой соломой и тряпьем земляном полу, пленник долго старался примоститься поудобней. Мешали связанные за спиной руки, ныла нога. С трудом повернулся на бок, затем на спину.

«Что ж дале будет? Завели душегубцы в свое логово, а зачем?»

Наконец он пристроился, дремота понемногу стала охватывать его.

«Должно, не узнал меня чернобородый, потому и не убили до смерти…»

Когда Федор проснулся, солнце уже стояло высоко в небе — лучи пробивались через отверстие для дыма в крыше землянки. Несколько мгновений он недоуменно озирался вокруг. Вспомнил все, и улегшаяся было за ночь тревога опять охватила его. Да и чувствовал он себя плохо: нога распухла и сильно болела, нестерпимо терзал голод — два дня уже ничего не ел.

Дверь землянки неожиданно отворилась, и на пороге появился рыжий лесовик. Федор мрачно уставился на него. Постояв у входа, пока глаза привыкли к темноте, Клепа вошел внутрь. Молча бросил пленнику несколько сухарей и кусок мяса, затем достал из сумки нож и разрезал веревку на его кистях.

Федор, злобно ухнув, подался к лесовику, хотел было схватить его, но едва приподнял затекшие руки.

— Ошалел, что ли? — удивленно взметнув белесые брови, спросил Клепа. Неторопливо вышел из землянки, закрыл дверь на засов.

Снова оставшись один, пленник долго сидел недвижим. Понемногу успокаивался, вспомнил о еде, которая лежала рядом, и опять ощутил голод. С трудом расправил онемевшие кисти рук, стал растирать их. С жадностью грыз сухари, рвал зубами жесткое мясо. Перекусив, кое-как добрался к рассохшейся двери, прильнул к щели.

Неподалеку горел костер. Вокруг него сидели и лежали десятка два ватажников. Из висевшего над огнем большого клепаного медного котла валил густой пар. За костром, между зарослями красноягодного волчьего лыка и тусклозеленого орешника, виднелись шалаши и землянки. Среди темной зелени великанов дубов ярко выделялись огромные сизовато-синие ели.

У Федора разболелась нога; отвернувшись от двери, он уже хотел вернуться на подстилку из соломы, но взрыв хохота снаружи остановил его. Пленник снова приложился к щели.

Лесовиков развеселил косоглазый Митрошка. Он только что кончил рассказывать, как надул игумена Алексинской обители Никона, который задумал сманить его в монастырские холопы.

— Ай да Митрошка! Выходит, меды попивал, крест на кабальную запись целовал, а сам ходу. Истинно говорят: напоролся плут на мошенника… — смеялись ватажники.

— А ну, расскажи-ка нам, паря, как тебя боярин Курной в кумовья звал, — попросил кто-то.

— Да ведь брешет он, костяная игла, а вы уши поразвесили! — цыкнув сквозь зубы слюной в костер, презрительно воскликнул рябой лесовик.

— В огонь не плюй, Епишка, бока намну! — сердито сказал Клепа.

— Вишь праведник нашелся! И по рылу видать — не из простых свиней! — зашикали на рябого.

Истории, которыми Митрошка тешил лесовиков, были им хорошо знакомы. Но рассказывал он каждый раз по-новому, выдумывал на ходу новые подробности, и слушали его всегда с интересом — это было единственным развлечением. За это ватажники прощали Митрошке и вранье, и трусоватость, порой даже оберегали косоглазого в их тревожной жизни.

— Не, братцы, — покачал головой Митрошка, — не о Курном хочу, костяная игла ему… Сон чудной сию ночь видел, об нем поведаю.

Подтянув полы длинной, с торчащими клочьями свалявшейся шерсти овчинной шубы, надетой прямо на голое тело, он резво вскочил на ноги.

Но рассказать сон ему так и не пришлось.

— Каша поспела! — задорно блеснув белесо-голубыми глазами, закричал рослый пригожий Ивашко. Весело морщась, отвернул голову с коротко остриженными русыми полосами от бьющего из котла пара и стал разливать ополоником жидкую пшенную кашу с кабаньим мясом в две большие глиняные миски, которые стояли на земле у его ног.

Лесовики достали ложки — на торце каждой был прорезан крест, чтобы черт в каше не плясал, — и принялись на еду. Восемь-десять человек возле миски, ели не торопясь, степенно дули на варево. Лишь Митрошка суетился, обжигал губастый рот, за что и получил от атамана по лбу ложкой; тот лишь теперь подошел к костру и принял участие в общей трапезе.

— Молодец, Ивашко, не хужей Юняя, царствие ему небесное, кашу изготовил, — облизав ложку, похвалил повара вожак лесовиков. Подвижное лицо его — всегда, что на душе, знаешь — прорезали глубокие сумрачные складки; он встал, голос прозвучал сурово, печально:

— Помянуть надобно души грешные братов наших, что вчерась от злых рук в мать сыру землю полегли.

Вмиг прикатили бочонок с медом, выбили из него крышку. Атаман зачерпнул полный ковш, взял его обеими руками, отпил немного, передал соседу. Резной деревянный ковш пошел по кругу.

Ватажники притихли: вспоминали павших товарищей, молчали, не решаясь нарушить наступившую тишину.

Так продолжалось недолго. После третьего ковша у лесовиков заблестели глаза, развязались языки, в руках появились полированные, из красной глины чары и кружки, медные чеканенные ковшики.

— Погодьте, молодцы! — повелительно поднял руку атаман. — Все ли тут? — обвел он сидевших у костра внимательным и строгим взглядом.

— Кроме дозорных, все, — ответили ему.

— Добре. Дело есть, молодцы, обсудить надо.

Ватажники, кто удивленно, кто настороженно, уставились на чернобородого.

— Мало нас осталось, — хмурясь, начал он. — По весне боле полуста было, ныне и двух дюжин не наберется. Кого до смерти убили, кого поимали, а кто и подался неведомо куда. Только вчера стольких наших братов не стало… — И вдруг повысил в сердцах голос: — Кто-то упредил окаянного Сидорку Валуева! Знал, что придем! Ан не уйдет вор от расплаты, дознаюсь, кто он! — Гнев исказил лицо атамана. Некоторое время он молчал, глядя на притихших сподвижников, испытующе переводил колючий взор с одного на другого. Чуть подольше задержал глаза на Епишке, но тот, кривя тонкие обветренные губы в наглой усмешке, невозмутимо смотрел на него.

— Явное дело, упрежден был Сидорка, — несколько успокоившись, продолжал Гордей. — Дворню вооружил, псов с цепи поспускал, даже сирот-трудников из монастырского села пригнал. Проку-то от монастырьих людишек мало оказалось, поразбегались они, да и кому охота за нечестивца сего голову свою класть…

— Добре, хоть не ушел Сидорка. Гридя и Истома, царствие им небесное, — молодцы! — подал голос Ивашко и добавил: — А что упрежден был сын боярский, не иначе. Ежели не знал бы, откуда б те осторожники взялись?

— Так купчих грамот и не сыскали. И куды он их, окаянный, припрятал, там же и на мою деревеньку были? — громко, с хрипом вздохнув, безнадежно развел руками Корень; его длинный подбородок, заросший редкой кустистой волосней, обвис, казался еще больше, чуть не в пол-лица, всегда лихо сдвинутый набок обтрепанный поярковый колпак был нахлобучен на лоб.

— И хоромы спалить не успели! — досадуя, воскликнул другой лесовик с болезненно-желтым отечным лицом и темными мешками под запавшими глазами.

— Слава богу, Рудак, что в живых остался, — буркнул еще кто-то.

— Ежли бы не Клепа, что на болотную стежку вывод, никто б не ушел, — с необычной для него серьезностью заметил Митрошка.

— Ин ладно, передумкой прошлого не воротишь! — махнул рукой атаман. — Придет час, узнаем, кто иуда. Ныне ж о деле поговорить надобно. Долго мыслил я об том и вот что скажу вам, молодцы, Вельми опасным стал промысел наш в тутошних местах. На боярские и монастырьи села не сунешься с силой такой, купцы в одиночку не ходят, большие обозы со стражей нам не взять. А тут еще острожники серпуховские и коломенские дыхнуть не дают! Надо уходить отсюды! — повысил он голос и, не обращая внимания на ропот, который послышался вслед его словам, громко продолжал: — Да, уходить надо. Давно уж я об том думал, а после дел вчерашних и вовсе решил: за Оку пойдем, в Рязанские земли!

— Там тоже не разгуляешься — степь близко, — возразил Рудак.

— А лес в Рязанщине какой — за версту все видать, — поддержал его Корень.

— И все ж надо туды идти! — с горячностью воскликнул атаман. — Тут нас всех перебьют или переловят. Слышали, небось, что купец московский, которого мы под Серпуховым перехватили, сказывал? Задумал великий князь Дмитрий Иванович, извести ватаги со всей земли Московской. И он это исполнит! — жестко, словно чеканом по железу рубал, произнес он.

Раздался недовольный гул, кто-то выкрикнул:

— Мельник шума не боится!

— Не потому, что так князю Дмитрию охоче или всесильный он, — продолжал уже спокойнее вожак. — В другом тут дело. Вот все вы не первый год промысел ведете. А заметили, что в последнее время мало кто пристал к ватаге нашей? Оттого все оно, что обезлюдела Московская земля после сечи Куликовской, остальным ослабление от поборов дали. Ведомо мне: не платит Москва в Орду дань после мамайщины… Теперь-от давайте судить, рядить, что делать станем.

— Выходит: был бы покос, да пришел мороз! — желчно заметил Рудак, его дряблые щеки, заросшие седыми волосами, всколыхнул едкий смешок.

— Тут не можно, там тоже с рязанцами сыр-бор не разведешь. Конец ватаге пришел, так что ли, Гордей? — раздраженно выкрикнул Епишка, его рябое от оспы лицо перекосилось, ссузившимися серыми шальными глазами смотрел он на Гордея.

— Ты брось сие, Епишка! Раздор посеять хочешь? Не выйдет! — вспыхнул чернобородый; густые, сросшиеся на переносице брови, под которыми углились темные глаза, сердито нахмурились. — Никого не неволю, тебя ж тем паче! Кто как хочет, пущай так и делает! — громовым басом заорал он. — Зачем я вас на Рязанские земли зову? Боярским и монастырским людям худо там живется, вот и начнут они к нам приставать. На Рязани мы скоро войдем в силу и еще покажем себя.

— Гордей дело говорит — надо за Оку подаваться, — поддержал атамана Клепа.

Спорили недолго. Большинство ватажников вскоре согласилось с вожаком. Лишь четверо, в том числе Епишка, решили остаться в коломенском лесу.

— А с острожником как быть? — напомнил Рудак.

— Верно! Забыли вовсе! Не с собой же его брать, ан и отпустить не можно! — зашумели лесовики.

— Оно б и очень можно, да никак нельзя! — вставил свое слово и Митрошка.

— Можно, не можно! — передразнил его рябой. — Повесить острожника на суку, и весь сказ!

— Дело Епишка орет! Одним ворогом меньше будет!..

Жизнь Федора снова оказалась в опасности, и снова на выручку ему пришел лесной атаман.

— Погодьте, молодцы! — властно остановил он лесовиков, которые уже намерились идти за пленником в землянку. — Прежде поговорить с ним хочу. Может, что нужное для ватаги узнаем. А порешить его всегда успеем — не убежит.

— Ишь, заступник нашелся, — буркнул Епишка, сизые пятна на его широких скулах побагровели от злости. — Чего там еще годить? — выкрикнул он и, ища поддержки, забегал серыми колючими глазами по лицам лесовиков. Но те молчали, и рябой, не преминув в сердцах сплюнуть, смирился.

ГЛАВА 5

Уже несколько дней жил пленный порубежник в разбойном стане. Раз в день в землянке появлялся безмолвный Клепа. Все остальное время Федор оставался один, запертый в своей убогой лачуге. Казалось, о нем забыли. Лесовики готовились к уходу в Рязанское княжество и были заняты сборами. Главный недруг порубежника — рябой — вместе с тремя своими приятелями исчезли из лесного лагеря видимо отправились куда-то на разбойный промысел.

Стояли теплые, солнечные дни, хотя уже наступила осень. Все больше желтых и красно-бурых пятен появлялось среди темно-зеленой листвы дубов и лип, все дольше зависал по утрам туман и ложбинах, к югу потянулись косяки журавлей, диких уток и гусей.

Нога Федора почти зажила, и он всерьез стал готовиться к побегу. Ему повезло: роясь в тряпье, сваленном в кучу в углу землянки, наткнулся на ржавый нож с длинным лезвием, который, видимо, обронил кто-то из разбойников.

Обрадованный находкой, Федор долго любовался полустершейся резьбой из больших и малых кружков на деревянной рукоятке. Отрезал голенище от сапога, смастерил лапоть для больной ноги. Каждый день оноткладывал по два-три сухаря из тех, что приносил ему Клепа. Ночью пленника не сторожили, — он убедился в этом, прободрствовав несколько раз до утра. Встречи с лесовиками после того как окажется на воле, Федор не опасался — нож в его руках был надежным оружием. Оставалось только выбраться на свободу. К счастью, землянка была сложена еловых бревен. Кое-где они прогнили, и дерево легко поддавалось ножу. Чтобы по рисковать, Федор работал ночами. Вскоре он незаметно для чужого глаза сделал сквозные надрезы в бревнах стены, выходящей в сторону леса. В нужное время надрезанные куски дерева можно будет вытолкнуть наружу и выползти через щель.

Наконец Федор решился бежать. Пообедав толокняной кашей, пленник улегся на куче тряпья, заменявшей ему постель. В землянке было совсем темно, но заснуть Федору не удавалось, хотя прошлой ночью он почти не спал. Думал о напарнике по порубежному дозору: «Жив ли? Добрался ли до Коломны?..» Думал о товарищах по острогу, которых надеялся вскоре увидеть. Перенесся мыслями в родное село под Вереей, откуда много лет назад ушел на княжью службу… Как давно он не видел своих! Сестре Марийке уже ныне лет восемнадцать — заневестилась, брат Петрик стал парубком, татко и матинка вовсе, должно, постарели. Как они там? Все собирался наведаться, да как выкроить время служилому человеку — то рати, то походы… «И Гальку, не иначе, потерял…» — подумалось ему о соседской дивчине, первой любви: защемило в груди, грусть заполнила сердце. «Дали слово друг дружке, а верно, уже не ждет, замуж вышла. Да и пошто ей маяться, ежели пропал где-то нареченный».

Все было будто вчера, а сколько годочков минуло!..

До семнадцати лет Федор жил с родными в Сквире — в ста верстах от Киева. Крестьянская община была там большая — много дворищ. Он родился в семье вторым после старшей Олеси. Кроме них, были еще двое меньших — Марийка и Петрик. Отец Федорца (так его звали тогда), Данило, трудился с восхода солнца до позднего вечера, мать тоже не знала отдыха, разрывалась между домом и полем, где помогала мужу; семья жила впроголодь, бедствовала и нуждалась. В дворище Данило был неравноправным — подсоседком, работал не только на себя, но и на хозяина Андрушка, скорого на расправу мордатого мужика, с длинным рыже-седым чубом, закрученным за оттопыренное ухо. В дворище, кроме Андрушкиной семьи, было еще несколько зависимых, не имевших ни лошадей, ни сохи, даже семена для посевов приходилось брать у хозяина. Одни потеряли все в неурожайные годы, других разорило лихолетье, третьи, подобно Даниле, лишились хозяйства при вражеском набеге. Благо, хоть сами уцелели. Дозорные успели предупредить крестьян, они спрятались в поросшей густым лесом балке, но вся живность — лошади, волы, коровы — досталась ордынцам…

Пришлось Даниле идти на поклон к Андрушку, чье дворище, расположенное в глубинке волости за Сквирой, уцелело. Имел Андрушко больше сорока пахотных участков, разбросанных по всей округе. Даниле он выделил испещренный оврагами суглинок, далеко от села. Возделать такую землю было непросто, к тому же Андрушко требовал сначала отработать на него, а потом ужо заниматься своим полем. Только зимой жил Данило с семьей дома. Все остальное время, с ранней весны до поздней осени, он с детьми вынужден был ютиться в шалашах на своем отдаленном угодье.

Забот хватало: кроме работы в поле, они еще держали небольшую пасеку, разводили бобров, ловили рыбу. И все одно едва сводили концы с концами.

Владел Сквирой и всей волостью, в которую входили Трилесы, Ягнятин, Фащове, Рожны и другие поселения, Юрий Половец, потомок половецкого хана Тугорхана. Еще во времена великих князей киевских его орда осела на прирубежных с Диким полем землях и охраняла их от набегов других степняков. За это Тугорхан и получил во владение всю Сквирскую округу. Когда пришли чужеземцы во главе с великим Князем литовским Ольгердом, Юрий первым переметнулся на их сторону, и ему оставили его волость с фамильным замком в Рожнах… Но теперь надо было платить дань Ольгерду, и Половец чуть ли не втрое увеличил подати и налоги с крестьян, ремесленников и купцов. Сразу же поднялись и цены — мыто за продажу товаров стали брать не один грош с копы, а два, выросли и обестки — за передвижение по волости с каждого проезжего, с каждого воза. Увеличилось и рыбное мыто, и бобровое, и воскобойное. Больше надо было платить за мед и горелку.

Особенно тяжко сказалось это на бедняках. Собирал налоги для Половца хозяин дворища Андрушко; трое его сыновей служили в литовском войске, он сам снаряжал их в походы и потому не платил повинностей, и не было на него управы. Протестовать было бесполезно и опасно: за сопротивление жестоко наказывали, хозяин дворища тут же вызывал из Сквиры воинов-драбов, и те быстро усмиряли недовольных.

Надолго запомнилось Федорцу, как он со сверстниками попытался дать отпор Андрушку, когда его люди пришли требовать дополнительную подать за пчел и бобров. Платить было нечем, не помогли и уговоры — хозяин приказал разрушить запруду на речке и поломать улья. И тогда Федорец с дружками прогнали их. А через день-другой в селе появились драбы; парней схватили и немилосердно, в кровь избили плетьми, да так, что они недели две не могли ни встать, ни сесть. На всю жизнь у Федорца осталась злая память о том дне — рубцы и шрамы. Вскоре после этого в Даниловой семье случилось и вовсе страшное горе: Олесю перестрели в лесу и убили. В селе знали, что это дело рук Андрушковых сыновей, но ничего доказать было нельзя — все равно насильники остались бы безнаказанными, только беды не оберешься. Тогда Митко, жених Олеси, и двое его дружков подстерегли ночью на дороге старшего сына Андрушка, расправились с ним, а сами ушли из села невесть куда.

Спустя неделю после Олесиных похорон к Даниле снова явился Андрушко с драбами и, ссылаясь на новую грамотку Ольгерда, отобрал половину имущества покойной.

Поседевший, как лунь, за эти несколько злосчастных недель, Данило решил уходить из родных мест. Увы, был он не первым и не последним — немало скиталось по свету таких горемык, что не в силах терпеть нужду и бесчинства, покинули отчий дом и родную волость. Такое было всюду в захваченном чужеземцами крае — в ту пору вся западная часть бывшей Киевской Руси, вплоть до Переяславля и Брацлава, находились под властью Ольгерда; и в поисках счастья горемыки тянулись на север — в Тверские, Московские, Новгородские и другие земли.

Данило вначале очень тревожился: как встретят их там? Найдут ли они пристанище?.. Надеялись, конечно, на доброе, но такого сочувствия не ожидали. В селе под Вереей — небольшом городке на южном рубеже великого княжества Московского, где сквирчане осели и стали строиться, соседи не только разрешили им пользоваться всем необходимым в крестьянском житье, ной помогли распахать поросший вековыми деревьями участок, выделенный переселенцам. Вместе выжигали лес, корчевали пни, чтобы успеть подготовить к весне пашню. Кто-то из местных назвал сквирчан побратимами. Это слово прижилось, так они с той поры и величали друг друга.

Новоселы построили беломазанную хату, амбар и хлев, расширили поле и в урожайные годы возили продавать в Верею рожь, овощи, свиней.

Беда пришла на пятый год. Весна и лето выдались холодные, дождливые, весь урожай ржи и овса, не дозрев, полег на корню, гнили овощи — свекла, лук, репа, даже капуста не завязалась. Запасов почти не осталось, потому что и прошлый год был неурожайным, слякотным. Зима грозила падежом скота, голодом. Особенно тяжело пришлось старожильцам, которые ко всему еще должны были выплатить оброк наместнику великого князя в Верее. У ближайшего соседа Данилы Никитки, щуплого краснолицего мужичка с пшеничными усами и бородкой, от бескормицы пали лошадь и корова. Он больше других помогал Даниловой семье, первым назвал сквирчан побратимами, и теперь они делились с ним остатками своих скудных запасов, собирали для него позднюю ягоду в лесу, заготавливали кору деревьев, чтобы примешивать ее при выпечке хлеба к крохам ржи.

Федорец старался за всех, сам срубил несколько сосен, наколол дров, перевез их соседям, одно слово, помогал, как мог. И не только потому, что когда-то Никитка выручал их. Была у Никитки дочь, Галька, чернявая, смуглая дивчина, на несколько лет моложе Федорца. Такая бойкая и говорливая, что первое время добродушный парень немало натерпелся от ее проказ и насмешек. А потом родилось светлое чувство. Раньше Федорец считал эту остроглазую, колючую девчонку за сестренку, и вдруг… Навсегда запомнился ему тот день. Свернув с проезжего большака, они с отцом выехали на проселок, ведущий к селу. Еще издали увидели соседей, что правились с пашни. Галька поотстала, плелась, глядя себе под ноги, последней. Услыхав конский топот, вскинула голову, остановилась. Широко раскрыв глаза, смотрела на телегу, на Федорца, который правил лошадьми. Парень помахал ей, крикнул, но девушка не ответила, продолжала стоять недвижно, не отводя от него взгляда. И вдруг сорвалась с места, бросилась бегом за своими. Федорец удивленно уставился ей вслед, перед глазами долго мелькала белая холщовая рубаха и темная коса. На парня будто наваждение нашло — взволновался, сердце зачастило…

Родители, узнав обо всем, договорились меж собой: если господь поможет пережить голодное время, осенью быть свадьбе…

Напасть случилась вскоре после Николы зимнего. Как-то ранним утром Федорца разбудили приглушенные крики, бабий и детский плач. В хате было совсем темно, тусклый свет едва пробивался сквозь маленькие оконца, затянутые бычьими пузырями. Парень сел, прислушавшись, уловил торопливый взволнованный шепот матери, изредка прерываемый настороженным голосом отца. Рядом на лавке тихо посапывали во сне Марийка и Петрик.

«Вроде бы у соседей гомонят!» — с тревогой подумал Федорец. Быстро надев на босу ногу лапти и накинув зипун, подался к двери, следом за сыном поспешил и Данило.

Во дворе у Никитки было многолюдно и заполошно. Тиун верейского воеводы с двумя холопами сводили за неуплату оброка коровенку и козу — последнее, что еще оставалось. Жена Никитки, худая, болезненная баба, вцепившись руками в мужа, с трудом удерживала его, порывавшегося броситься к лихоимцам. Галька, босая, в одной рубахе, стояла у раскрытых настежь ворот и, широко расставив руки, загораживала выход. Дюжий холоп, ухмыляясь, приподнял ее одной рукой, хотел облапить. Она стала вырываться, но он держал крепко, пока девушка не укусила его в щеку. Холоп рассвирепел, отшвырнул ее в сторону: она упала навзничь в снег, зарыдала. Никиткины малыши, жавшиеся к материнскому подолу, разревелись еще громче. Холоп, мазнув ладонью по лицу, увидел кровь и вовсе взбеленился. Подскочил к Гальке, схватил ее за ворот рубахи, замахнулся кулаком. Но Федорец успел раньше, оттолкнул его, загородил девушку. Тот с маху ударил парня и в следующий миг, словно подкошенный, повалился к его ногам. Подбежали тиун и второй холоп, навалились на Федорца, но он, словно играючи, стряхнул обоих со своих плеч, схватил оглоблю и пошел на лихоимцев. Выкрикивая черную брань и угрозы, те пустились наутек со двора…

Федор все ворочался с боку на бок, сон не шел к нему… «К душегубцам попал, надо ж такое!.. — снова перенеслись его мысли к разбойникам. — Что они за люди? Пахать, ремесленничать не хотят, ратниками тоже не станут. Им бы только разбойный промысел вести: грабить да убивать. Ежели уйти удастся, поведаю коломенскому воеводе про логово ихнее… — И тут же засомневался: — Нет, так, верно, негоже. Коли бы не они, утоп бы в болоте. А ватажок ихний, видать, не узнал меня… Надо уходить борзо, может, еще успею упредить в остроге про набег ордынский», — решил он, засыпая.

Федору приснилось, что он уже в Коломне и стоит перед самой большой в городе соборной церковью с тремя серебрящимися куполами. Выстроенная из тесаного камня и приподнятая на высоту, она казалась висячей. К трем дверям, обрамленным колоннами, вели отдельные лестницы. Поднявшись по одной из них, Федор вошел вовнутрь. Под высоким куполом блистал заниженными свечами огромный хорос. Слышалось печальное пение, вздохи, но в церкви никого не было. Федор попятился к выходу, но дверь оказалась запертой. Вторая, третья — тоже… В тревоге заметался он между ними, потом стремглав поднялся по внутренней Лестнице наверх и выскочил на колокольню. Перед его глазами раскинулась вся Коломна. Тихий, безлюдный город. Нигде не видно ни души, не стелется дым над домами и избами. И вдруг… Открываются разом крепостные ворота, и на коломенские улицы въезжают конные ордынцы. Ровными рядами, сотня за сотней, тысяча за тысячей, и нет им конца. Едут молча, словно привидения — ни голосов, ни топота копыт, ни ржания коней не слыхать…

ГЛАВА 6

Уже много дней хан Бек Хаджи вел из Крыма Шуракальскую орду. Давно было пора, как велел гонец Тохтамыша, свернуть на другую дорогу в обход Рязанских земель, но крымцы опаздывали — слишком долго хан и его тысячники собирали своих людей-харачу, пасших бессчетные отары овец в горах и табуны лошадей в долинах. Правитель Крыма Кутлуг-бек, не дождавшись шуракальцев у Перекопа, ушел вперед с главными силами крымских татар. Он спешил на помощь Насиру эд-Дину Махмуту Тохтамыш-хану, усевшемуся на престоле в Сарае — стольном городе Золотой Орды. После разгрома полчищ Мамая на Куликовом поле остатки их бежали, надеясь укрыться в Крыму. Но неподалеку от полуострова их настигли орды и на Тохтамыша, ставленника владыки Самарканда Тимура Железного хромца. Мамай был окончательно побежден, его воины-нукеры либо погибли, либо перешли на сторону победителя. С кучкой своих приближенных добрался он до Крыма, но вскоре был там убит.

Став ханом Золотой Орды, Тохтамыш разослал во все русские княжества гонцов с вестью об этом и потребовал выплаты дани, которую ордынцы взимали с Руси со времен Батыя. Дмитрий Донской с почетом принял ханских послов, передал богатые подарки для Тохтамыша, но платить дань отказался. Летом 1382 года объединенное воинство Золотой и Синей Орды тайно подошло к Волге возле Булгар и, захватив купеческие суда, переправилось через реку на правый берег. Великий князь рязанский Олег послал навстречу Тохтамышу своих бояр, которые вывели татар к Оке и показали броды. Ордынские полчища хлынули на Московские земли…

Узнав о нашествии, Дмитрий Донской созвал на думу союзных удельных князей, часть из которых находилась в Москве в это время, митрополита Киприана, воевод и ближних бояр. Великий князь предложил выступить против Тохтамыша, но большинство его не поддержало. Спорили долго, к согласию, однако, так и не пришли. Одни советовали Дмитрию Ивановичу сесть в осаду и защищать стольный град, другие — отьехать на север, в Кострому или даже в Галич, и там собирать полки. Лишь брат его, Владимир Андреевич Серпуховский, и несколько удельных князей готовы были идти на врага. Тогда Донской, оставил в Москве осадным воеводой великого боярина Федора Свибла и митрополита, которые должны были возглавить оборону, вместе с Серпуховским и ближними людьми уехал в Переяславль-Залесский. Спустя несколько дней, ослушавшись наказа, город покинули осадный воевода и Киприан, следом за ними бояре. Тогда в Москве начался бунт. Ремесленники, торговцы, крестьяне из окрестных сел и деревень собрались в Кремль на вече. Было решено иикого не выпускать из города и защищать его, пока не подоспеет великий князь Дмитрий Иванович с полками…

У Перекопа бек Алиман, хищно выставив острый лисий подбородок и свирепо щуря и без того узкие щелки близоруких зеленых глаз, с гневом вручил Беку Хаджи пространное послание правителя Крыма Кутлуг-бека. Оно было заполнено угрозами, но шуракальского хана это ничуть не встревожило. Любимец Тохтамыша, пожалованный тарханной грамотой[6] за взятие неприступной крымской крепости Кыр-Кор, в которой засели сторонники Мамая, он не боялся гнева Кутлуг-бека. Предводитель горцев был худощав, росл, с очень смуглым тонким лицом. Этому никто не удивлялся: его мать — генуэзка из Сурожа. Унаследовав отвагу и свирепость от отца, Бек Хаджи перенял долю веселого нрава матери. Раскачиваясь в седле, тридцатилетний хан не слушал брюзжания Алимана, ехавшего рядом, и пел нехитрую песню:

Тула не Рязан,

Тарус не Рязан…

Ясырь[7] надо…

Алиман, посланный Тохтамышем к Кутлуг-беку, чтобы ускорить выступление крымских татар на Москву, злился, требовал повернуть на Новосиль и Мценск, через которые по наказу великого хана должны были идти ордынские полчища.

— Главное: Москва и князь Дмитрий! — убеждая шуракальца, горячился он. — Ясырь потом! Нельзя допустить, чтобы правоверные гибли от рук других урусутских князей. Не то, храни нас аллах, может случиться такое, как с Мамаем. Великий Иасир эд-Дин Махмут Тохтамышхан не пожалует Бека Хаджи за ослушание…

На следующий день после того, как ордынские тумены переправились через Волгу, Тохтамыш велел привести к нему в ханский шатер бека Алимана. Великий хан восседал на походном троне, щуря желтые, словно у кота, глаза. Когда по его знаку Алиман приблизился, он тихим, казалось, бесстрастным голосом сказал:

— Мне стало известно, что в Крыму неспокойно, что там забыли о покорности. Кутлуг-бек не может управиться со своими ханами — этими гиенами, которые мечтают отделиться от Сарая. Несмотря на наши наказы, крымцы еще не выступили. Они не торопятся… — И, подняв жилистую руку с растопыренными пальцами, на каждом из которых блестели драгоценные камни, добавил: — Но пусть не думают, что ослушников минует кара аллаха! — Тохтамыш грозно сжал руку в кулак. — Ты должен напомнить им об этом. Ты должен сделать так, чтобы ни одного нукера не осталось в Крыму, чтобы все выступили на Москву! Если мое повеление будет исполнено, тебя ждет большая награда. Но если… — Великий хан замолк на полуслове и, прикрыв глаза, дал знать Алиману, что тот может удалиться.

Бек пал ниц перед сагеб-керемом — владыкой мира, как уже называли Тохтамыша придворные льстецы, и пятясь покинул ханский шатер. Взяв с собой охрану из нескольких воинов, Алиман в тот же день поскакал в Крым…

Вспоминая повеление Тохтамыша и то, каким тоном оно было сказано, бек Алиман невольно поеживался. Большая часть крымцев под началом Кутлуг-бека уже выступила на Москву, по есть и такие, как этот упрямец Бек Хаджи. Из-за него можно потерять голову… Отгоняя дурные мысли, посланец Тохтамыша старался думать лишь об успехе.

Алиман, родом из обедневших астраханских беков, мечтал о собственном дворце в городе мира — Серан-Джедиде. Этот город — Сарай-Берке, или Новый Сарай, в отличие от Старого Сарая, который построил Батый, был основан его братом Берке гораздо позже. Город быстро рос. Его возводили захваченные во время нашествий и набегов десятки тысяч рабов — умелых зодчих, каменщиков, садовников и других ремесленных людей, они прокладывали широкие улицы, сооружали дворцы, мечети, медресе, караван-сараи, бани, базары. В 1312 году хан Узбек перенес в Новый Сарай свою столицу. Дворец великого хана Аттука Таша — «Золотая голова» — не уступал дворцам Византии, багдадских и египетских халифов. В кварталах, обнесенных высокой стеной, жили персидские, арабские, фряжские, русские, византийские, армянские купцы. Надо было затратить полдня, чтобы пройти город из конца в конец. И только на окраинах в глинобитных и саманных лачугах ютились, бедствуя и преждевременно умирая, те, кто создавал великолепия и роскошь. Но это не тревожило ордынских ханов — после каждого удачного набега число рабов пополнялось.

Вот в каком городе хотел возвести себе дворец бек Алиман. Его приводила в трепет радостная мысль о дворце из разноцветного гранита и мрамора, с мозаичным полом, со стенами, выложенными изразцами в виде тюльпанов, лилий и звездочек. Его украсят шелк и парча, венецианское стекло, прохладные фонтаны с диковинными каменными зверями, из пасти которых ключом бьет вода, тенистые сады. В гареме будет четыре законных жены — не две, как теперь, я десятки наложниц — белокожих урусуток и полек, смуглых персиянок и индусок, черных нубиек и эфиопок…

Вот почему бек Алиман, почти не умолкая, то угрожал шуракальцу, то уговаривал его повернуть орду на Москву. Тот не спорил, но продолжал идти к Туле и Тарусе. Ему нужны были широкоплечие урусутские пленники и светлоглазые пленницы. И не когда-нибудь, как обещает Алиман, а сейчас! Что достанется его горцам, если они направятся путем, но которому уже прошли другие воины аллаха? Там даже зайца не встретишь, не то что человека… Беку Хадяш надо много ясыря. Генуэзцы и турки очень ценят урусутов. Пленников он продаст в Кафе, а пленниц оставит для себя и своих людей. Пусть рожают шуракальцев. Сколько потерял он воинов, когда брал Кыр-Кор и другие крепости Крыма! Вай, как много!.. Гнев Кутлуг-бека его не страшит. А великий Тохтамышхан не станет сердиться на своего любимца, если тот подойдет к Москве позже. В тарханной грамоте за алою печатью-тамгою, надежно спрятанной под домом его матери, сказано — Бек Хаджи знал ее текст на память: «Тохтамыш, слово мое. Начальнику Крымской области Кутлуг-беку, бекам, дарогам, кадиям, муфтиям, шейхам, суфиям, писцам диванов, начальникам таможен и пошлинникам, опричникам и содержащим караулы, людям ремесленным и всем. Представитель сего ярлыка Бек Хаджи со всем зависящим от него племенем сделался достойным нашего благоволения. С его шуракальского племени все различные подати взимались ежегодно в государственное казначейство. В отвращение на будущее время раскладки податей на них и во устрашение могущих причинить вред и обиды обнародуется, что Бек Хаджи мой любимец и кто преступит таковые ярлыки, тому весьма нехорошо будет. В удостоверении чего пожалован ему ярлык за алою тамгою. Орда кочевала в Ор-Тюбе. Писан 24 дня месяца Зюлькагида 784 года еджры. В лето обезьяны». Вот так!..

Бек Хаджи представил себе заветную грамоту — длинный и узкий ярлык, сплошь испещренный рядами четких, красивых строк, написанных по-ордынски почерком «джерри», ощутил, будто снова держал в руках, гладкую прохладу шелковой бумаги.

…А в Москву он успеет. И всех нукеров туда приведет. Всякие хитрости урусутов, что дозорят на деревьях близ своих рубежей, ему хорошо известны…

Каурая кобыла хана, шедшая неторопливой рысью, вдруг резко отпрянула в сторону в сажени от ее копыт, лениво извиваясь, пересекал дорогу большой желтобрюхий полоз. Бек Хаджи привычным движением ног сильно сжал круп лошади, поправил на голове белую чалму. Неожиданный бросок кобылы нарушил спокойный ход мыслей, хану стало жарко. Расстегнул у ворота лиловою шелкового халата золотую застежку, сердито подумал: «Как надоел мне этот коротышка Алиман. Все время жужжит над ухом…»

— Замолчи, бек Алиман! — не поворачивая головы, зло крикнул он. — Скажи, можешь ты отнять добычу у гордого орла, что летит вон там? — показал Бек Хаджи на едва различимого глазом степного хищника, который, тяжело махая могучими крыльями, пролетал вдалеке с лисицей-караганкой в лапах. Алиман недовольно прищурил близорукие глаза, но, ничего не увидев, сплюнул и замолчал.

Шуракальская орда шла безлюдными просторами Дикого поля. Повсюду огромная, в рост всадника с конем, трава — ковыль, типчак, тонконог. Лишь неподалеку от русел пересохших от летнего зноя речек встречался кустарник степной вишни, бобовника и чилиги. По утрам уже бывало прохладно, в ложбинах долго не рассеивался туман, но днем над желто-бурой степью висело жаркое призрачное марево. В траве гудели жуки, звенели осы, стремительно шныряли изумрудно-зеленые и серые ящерицы. Спугивая стаи шумных дроф и стада быстрых сайгаков, разгоняя полков и лисиц-караганок, крымцы неудержимо приближались к землям Тулы и Тарусы.

ГЛАВА 7

— Эй, молодец! Вишь, разоспался! Вставай!..

Федор с трудом открыл глаза, лоб его покрыла испарина — во сне, который так неожиданно прервался, почудилось, будто навалился кто-то, душит…

— Ну и горазд ты спать, никак не добудишься, — перестав трясти пленника за плечи, сказал атаман.

— У него, Гордей, семь праздников на неделю, — поддакнул Митрощка, который вертелся в землянке с зажженной свечой в руках.

«Принесло их, когда уйти замыслил!» — с досадой мелькнуло в голове Федора; его широкоскулое лицо нахмурилось, глаза стали сердитыми.

— Что вздулся, словно тесто на опаре? — буркнул чернобородый, пристально разглядывая Федора. — Что, не узнал меня? А я тебя добре запомнил, молодец! И как завал ты первым кинулся растаскивать, а особливо, как с мечом на меня полез и руку разрубил… Припомнил теперь?.. Вишь, Митрошка, как оно нечаянно-негаданно случилось, — обернулся он к косоглазому лесовику. — Попал ко мне, Митрошка, ворог мой.

— Неужто тот самый?

«Узнал душегубец! Да не взять тебе острожника!» — Федор выхватил спрятанный в тряпье нож.

— Брось сие! — небрежно махнул рукой атаман. — Худа тебе не сделаю, не за тем пришел. Поговорить надо… Митрошка, выйди на час! — приказал он.

Митрошка покосился на него удивленно, но тут же покинул землянку.

Федор и Гордей остались одни. Молчали, разглядывали друг друга: пленник — настороженно, исподлобья, атаман — испытующе, с любопытством.

— Как звать-величать тебя, молодец? — первым нарушил молчание лесовик.

— Тебе на что, господу свечку за душу мою поставишь? — угрюмо спросил Федор, перевел взгляд с лица Гордея на открытую дверь, через которую был виден окутанный вечерними сумерками лес — частица заветной воли.

— Будет ершиться, — примирительно молвил чернобородый — заметил, с какой тоской смотрел пленник наружу. — То я Митрошке в шутку. Ежели б порешить тебя думал, сюда бы не привел. На болоте еще прикончил бы за милую душу, чай, там тебя узнал. Подумал тогда, что взять с ратного человека. Да и знакомец ты мой еще с… — у него едва не вырвалось «с Кучкова поля!», но удержался, не досказал.

Вот уже в третий раз сводила их судьба. В день казни Ивана Васильевича Вельяминова Гордей, переодетый монахом, бросился сквозь строй дружинников к помосту. Тот рослый, богатырского сложения воин, который задержал его, а потом отпустил, был Федор. Во время схватки разбойников с порубежниками на окраине Коломны Гордей, узнав бывшего дружинника, на миг замешкался и не успел отразить его удар. Но открыть пленнику, что они давние знакомцы, вожак лесовиков не захотел: «Прежде поговорю с ним, проведаю, что за человек, о чем мыслит…»

После затянувшегося молчания, продолжая разговор, протянул с ухмылкой:

— Да и удаль твоя мне полюбилась…

Федор не ожидал такого, уставился недоверчиво: «Что ему надобно? Не инак, пришел поиграть со мной, будто кот с мышей?» Но все же спросил:

— Пошто ж на болоте не отпустил да тут теперь держишь?

— Вишь, шустрый! Поначалу я тебя попытаю. Как звать все ж тебя, молодец?

Порубежник решил молчать, но тут ярче вспыхнуло пламя свечи, которую перед своим уходом примостил на бревне Митрошка, что-то похожее на участие (а может быть, это ему только показалось?) уловил пленник в глазах лесного атамана и невольно ответил:

— Федором, сыном Даниловым.

— Вона что! Тезки, выходит, родители наши. А ты, должно, дальний, по разговору видать. Вроде не с Волги и не с Рязани. С Верховских земель, что ли?

— Со Сквиры я, что возле Киева.

— Далеко тебя занесло! — удивленно покачал головой Гордей, поинтересовался: — А в Коломну как попал?

— После мамайщины.

— Так ты, молодец, и на Куликовом поле был!? Чай, давно уже из Киева?

— Годов десять как переехали.

— Родом из купцов аль поповичей?

— Из христиан-подсоседков мы, по-тутошнему, из закупов.

— То добре, что нашего роду-племени! — удовлетворенно воскликнул атаман.

— Из душегубцев? — обиделся Федор. — Николи не было у нас таких сродников.

— А ты колюч, однако! — глаза Гордея сверкнули сердито. — Не гневи, когда к тебе по-душевному слово молвят! — Резко шагнул к пленнику, хватил об пол поярковой шапкой, закричал зло: — Кто тут меж нас душегубец, как ты обозвал?!

Федор даже не пошевелился, спокойно встретил его яростный взгляд.

Лесной атаман остановился в полушаге, стараясь подавить гнев, опустил голову — не для того пришел, чтобы схватиться с острожником, на уме у него было другое, молвил потише:

— Люд бедный, холопы — вот кто. Мыслишь, легкую жизнь в разбойных ватагах ищут? Есть такие, да их раз-два — и обчелся. Остальные от княжьей неправды да засилья бояр и монастырей сбегли. Кому охота избу свою, женку с малыми детишками и родителями старыми бросить да по лесам и болотам псом бездомным ходить?.. Клепу, что к тебе приставлен, взять. Жил себе молодец под Тарусой. Князь удельный тарусский захудалый сам, а на Дмитрия Московского или Олега Рязанского во всем похожим быть хочет. О поборах говорить нечего, всюды такое. А тут еще повадился князь в ихнии места на охоту. С ним псарей, соколятников, конюхов, других холопов видимо-невидимо, и каждый норовит урвать побольше. В избе их посели, утробу наилучшим насыть, а сам в шалаш иди да с голоду пухни. Корми коней, собак, давай подводы, на ловы зверья ходи. Ну и довели сирот до того, что вымирать, как мошкара от морозу, стали…

Рассказывая, атаман то и дело поглядывал на пленника, хмурился — потемневшее от невзгод загорелое лицо Федора казалось безучастным, временами оно напоминало каменное изваяние на степном кургане… «Вишь, молчит!» — сердился чернобородый, но продолжал говорить:

— Пошли тогда люди князя молить, чтобы не ездил к ним час какой, пока они сызнова на ноги станут. Так их псами потравили!.. На Клепу кобель с телка ростом накинулся. Да не на того попал. Что ему кобель, когда он один с рогатиной на медведя хаживал! Ну и придушил княжью тварь… Тут уж подручные князя на молодца набросились, стали плетьми хлестать. Озлился он тогда и вовсе, ударил кулаком одного, да так, что тот сразу богу душу отдал! — не без гордости за силу и удаль товарища воскликнул Гордей и, помолчав, сказал тихо: — А Клепу князь повелел заковать в железо и бросить в яму. Задумал, чтоб другим неповадно было, драть с него живого шкуру прилюдно, а женку с детишками по миру пустить и охолопить… Ну, что теперь скажешь?! — снова повысив голос, впился он жгучим взглядом в лицо пленника. — Уразумел, кто такие душегубцы?

Федор молчал, сначала ему хотелось спросить: «Как же твой Клепа живой остался?» Но тут же раздумал: «Может, скорей уйдет, душегубец…»

Гордей пристально смотрел на него, ожидая ответа. Не дождавшись, присел на дубовую колоду рядом с пленником и угрюмо произнес:

— Нет, видать, не уразумел ты, молодец, а жаль… — со свойственным ему резким переходом от одного душевного состояние к другому продолжал: — Не испытал, должно, на себе, как измываются князи и бояре над людом простым! Многое бы я мог тебе поведать, да только ни к чему сие! — с вызовом заключил он.

Но Федор продолжал молчать. Нельзя сказать, что рассказ Гордея не взволновал его… Но очень уж необычно сложилась судьба простого крестьянского парня…

После того, что произошло на дворе у Никитки, Федорец сразу же ушел в лес — ему грозила яма за нападение на воеводского тиуна. Несколько дней он бродил вокруг своего села, случилось даже, ночью прокрался домой, взять краюху хлеба. Накануне Данило дал соседям взаймы денег, чтобы те уплатили оброк, надеялся и от тиуна откупиться, благо, удалось кое-что скопить в урожайные годы, но было уже поздно, наместник прислал стражников устроить на парня облаву. И тогда Федорец подался в лесную глухомань… Трудно сказать, чем бы все кончилось, но на этот раз парню повезло — он спас в лесу сына верейского воеводы. Горяч был молодой боярин. Преследуя раненого сохатого, оторвался от других охотников, конь его расшибся о дерево, а сам он, упав, сломал ногу. Должно, так бы и пропал, если бы на третий день на него, полуживого, случайно не набрел Федорец. На руках вынес молодца из леса и дотащил до Вереи. В благодарность наместник не только простил Федорца, но велел взять его ратником в свою дружину.

И понеслись вихрем боевые годы.

…Московские полки вместе с полками ростовчан, владимирцев, ярославцев и многих других русских городов под началом великого князя Дмитрия Ивановича идут в поход на Тверь. Великий князь тверской Михаил Александрович, сговорившись с ордынцами и Ольгердом, вознамерился отнять у Москвы Владимирское княжество. Под Волоком Ламским Верейская дружина присоединилась к остальным полкам. Москвичи и союзные рати подошли к Твери, но штурм был отбит, и началась длительная осада. Хотя Дмитрий Иванович предложил тверскому князю заключить мир, поставив единственное условие — тот должен отказаться от своих замыслов, Михаил Александрович не согласился: он ждал помощи от Ольгерда. И действительно, большая рать литовцев вскоре подошла к тверским рубежам. Навстречу ей выступили полки москвичей, ярославцев и верейцев во главе с одним из самых любимых и прославленных воевод великого князя Московского Дмитрием Михайловичем Боброком, выходцем из Волыни. Заняв городок Зубцов, русские воины оказались на прирубежных с Литвой землях.

Места были глухие, незнакомые, лесные дебри то и дело перемежались непроходимыми черными топями. Поводырь, перебежчик из Твери, завел москвичей в девственную, нехоженую чащу. Прикинувшись, будто заблудился, стал просить Боброка, чтобы тот разрешил поискать дорогу. Его хотели тут же казнить, но Дмитрий Михайлович не позволил. Посоветовавшись с ярославским князем Василием Васильевичем и верейским воеводой, отпустил перебежчика в сопровождении двух ратников-москвичей. Начальному над верейцами — сыну великокняжеского наместника, которого когда-то спас Федорец, показалось этого мало — на всякий случай велел сквирчанину идти следом.

Раздвигая руками ветки кустов, перебежчик медленно правился по лесу. За ним, держась в нескольких шагах позади, шли москвичи, чуть поодаль, так, чтобы его не заметили, — Федорец. Тверич напрямую продирался через густой орешник, москвичи едва поспевали за ним, сквирчанин то и дело терял их из вида. Вдруг послышались громкая брань, крики. Федорец рванулся туда. На его глазах застигнутые врасплох москвичи были зарублены одетыми в звериные шкуры чужими воинами.

«Засада!..»

Подняв над головой меч, Федорец не раздумывая ринулся на драбов. Их было, не считая перебежчика, трое; склонившись над убитыми, они снимали с них оружие и сапоги. Стремглав появившись из-за дерева Федорец с ходу снес головы двоим. Оставшийся в живых чужеземец и тверич на миг оцепенели — внезапно налетевший на них богатырь-воин почудился лесным привидением, нечистой силой, и когда он вскинул меч снова, в страхе бросились наутек. Драбу удалось убежать; Федорец его и не преследовал, все его помыслы были о том, чтобы догнать предателя, мнимого перебежчика. Настигнув тверича, он скрутил его после короткой схватки и привел к Боброку. Пленника пытали, и он сознался, что был подослан великим князем тверским. Под страхом лютой казни мнимый перебежчик показал дорогу. Рать Боброка-Волынца подоспела вовремя. Литовцы, которые уже перешли тверские рубежи, завидев многочисленные русские полки, тут же убрались восвояси.

Узнав, что Ольгерд не придет на помощь, Михаил Александрович Тверской открыл ворота города и, отказавшись от притязаний на великое княжество Владимирское, посмешил заключить мирный договор с Дмитрием Ивановичем, признав себя его подручным.

А спустя два года Федор, уже бывалый воин, которого больше не называли Федорцом, в дружине своего земляка, Дмитрия Михайловича Боброка-Волынца, ходил в поход на Булгары. Большой торговый город, захваченный ханом Батыем почти полтора века назад, был уже давно заселен ордынцами и являлся главным поставщиком хлеба, рыбы, кож и мехов для Сарая. Отсюда ордынцы совершали бесконечные набеги на Нижний Новгород, нанося ему и окрестным землям тяжкий урон. Чтобы помешать им и одновременно ослабить Золотую Орду, великий князь Московский Дмитрий Иванович задумал захватить весь волжский путь от верховьев до Булгар.

Скрытно подойдя к Волге напротив Булгар, Боброк ночью переправил через реку передовой полк. Утром русские конники уже были под стенами города. Его правители, ханы Мамет-Салтан и Асан, спешно вывели им навстречу своих воинов. Москвичей и нижегородцев засыпали тучами черноперых ордынских стрел, но, несмотря на большие потери, они стойко держались, пока не подоспел князь Боброк с остальными полками. Федор сражался рядом с Волынцом в первых рядах русской рати, зарубил несколько ордынцев, полонил бека. Не выдержав натиска москвичей, нукеры бежали с поля сечи и укрылись вместе со своими правителями за стенами города. После недолгой осады Мамет-Салтан и Асан сдались. Взяв с города большой выкуп, Дмитрий Михайлович Боброк оставил в нем московского наместника.

Но потом было побоище на реке Пьяне. В набег на прирубежные русские земли шел с многотысячной конной ордой оглан[8] Арапша. Обманутые лазутчиками, распустившими слухи, что враги находятся еще в нескольких переходах, московские воеводы и ратники беспечно расположились на берегу реки. Доспехи и оружие оставили на телегах, дозорных не выставили, часть воинов разбрелась по окрестным деревням… Внезапное нападение Арапши застало москвичей врасплох. Большинство ратников погибло или утонуло в Пьяне, других захватили в полон. Но Федору удалось уйти — отбившись от врагов, вскочил на коня и ускакал…

Довелось свирчанину биться и на реке Воже. В той сече москвичам пришлось сражаться с отборными полчищами мурзы Бегича. Задумав устрашить и привести в покорность Москву, владыка Золотой Орды Мамай послал в набег на Русь своего лучшего полководца. Дорогу ему преградил сам великий князь Московский Дмитрий. Ордынцы переправились через Вожу и стремительным ударом прорвали ряды русских ратников, которые стояли на противоположном берегу реки. И тут они попали в ловушку! Великий князь заранее разделил свою рать на три части: центром командовал он, справа был его брат Владимир Серпуховский, слева — Дмитрий Боброк. Атакой с трех сторон орда Бегича была смята и в панике обратилась в бегство. Во время погони, которая продолжалась до ночи, Федор был тяжело ранен вражеской стрелой. Болел он долго, но, когда пришел грозный час мамайщины, снова уже был в строю. Боброк принял храброго воина в свою дружину, поставил десятником.

Федор запомнил слова, что говорил на берегу Непрядвы Боброку-Волынцу великий князь Дмитрий в ночь перед битвой на Куликовом поле:

— Ты, Дмитрий Михайлыч, с братом нашим Володимиром Серпуховским в засаде станешь. Вельми храбр он, ан и горяч не в меру. Потому ты, друг мой верный, вместе с ним засадный полк возглавишь, в час решающий на врага поднимитесь. Когда тот час грядет, тебе доверяю определить. Многоопытен ты и мудр, Дмитрий Михайлыч, мыслю, не оплошаешь. Без времени не начнешь, да и не пересидишь в засаде.

А Боброк ему отвечал:

— Не сомневайся, Дмитрий Иваныч, все гораздо исполню, честно послужу тебе и земле Русской!

Они обнялись и троекратно расцеловались. Дмитрий Михайлович, сопровождаемый дружинниками, поскакал к зеленой дубраве, где расположился засадный полк.

А ранним утром следующего дня на поле Куликовом началась лютая сеча. Над степью закружилось, повисло огромное облако пыли…

Уже пало много русских воевод и ратников, ордынцы понесли великие потери, но противники не могли сломить друг друга. Нукеры рвались к Непрядве, чтобы рассечь и окружить русские полки. Все труднее становилось отражать атаки вражеской конницы. Ей удалось вклиниться и прорвать боевые порядки ратей левой руки, которыми командовали князья Федор и Иван Белозерские. Они стали отступать. Навстречу нукерам поднялась еще не принимавшая участия в битве дружина князя Дмитрия Ольгердовича Брянского, составленная из воинов с Верхне-Окских, Черниговских и Смоленских земель. Они приняли на себя всю тяжесть вражеского удара и погибли геройской смертью; уцелели немногие, в том числе князь. Ордынцы устремились вперед.

С каждым мгновением сражение становилось все ожесточеннее, кровавые ручьи текли с Куликова поля в Непрядву, воды ее стали багрово-красными. Уже пали князья Белозерские, несколько воевод, множество дружинников и ополченцев. Сбит с коня и завален грудой тел великий князь Дмитрий. Остатки полков левой, руки русских бросились в разные стороны. Страшная угроза нависла над главными силами в центре, еще немного — и они будут окружены и разгромлены.

В зеленой дубраве, держа мечи и копья наизготове, затаился засадный полк, там был и Федор. Ему слышно, как торопит Дмитрия Михайловича Боброка князь Серпуховский, грозит, что бросится в битву со своей дружиной, но воевода непреклонен. Вот дозорные, сидевшие на высоком дереве, донесли, что Мамай остался лишь в окружении своих телохранителей, остальные ордынцы ринулись на русские падки. Те с трудом обороняются, каждый миг могут дрогнуть и обратиться в бегство!..

Боброк кивнул Серпуховскому: пора! Владимир Андреевич Поднял меч высоко над головой, закричал на всю дубраву: «Наш час пришел! Дерзайте, други и братья!» Дмитрий Михайлович подхватил: «Вперед! Слава! Слава!» Заглушая шум лютой сечи, звучал боевой клич русских воинов: «Слава! Слава! Слава!..» Засадный полк устремился на врага…

Федор разил ордынцев ударами длинного меча. Враги набрасывались на него по двое, по трое и тут же падали с разрубленными головами. Сквирчанина ранили в ногу, но он сражался, пока битва не закончилась полным разгромом ордынцев.

С Куликова поля Федора везли в телеге — загноилось раненное ордынской саблей колено. В Коломне, через которую лежал путь победителей домой, раненых приютили сердобольные жители. Долго они лечили Федора травами и заговором и в конце концов выходили. В то время как раз набирали в коломенский острог людей, охочих служить на порубежъе, туда подался и Федор…

В лесу уже совсем стемнело. Было тихо, лишь изредка в землянку доносились отдаленные голоса разбойников. Митрошка ничем не выказывал своего присутствия — либо задремал, либо, уставши ждать, ушел.

— Разговорился я с тобой, — уже спокойнее сказал атаман. — Пора и честь знать. — Подняв с пола опушенный бобровым мехом колпак, тряхнул его о колено, надел на голову. — А теперь слушай, — продолжал он. — Решили мы с молодцами лесными покинуть места тутошние. Завтра уходим. Что с тобой делать — ума не приложу. Хотят удальцы мои расправиться с тобой — дюже насолили острожники лесному люду… А мне ты по душе пришелся, молодец. Спасу тебя. За что — пока сказывать не стану. Нашего ж ты роду-племени крестьянского, вот и идем с нами. Ежели не за себя, так за других людишек малых, неправедно обиженных, заступником станешь.

Федор оторопело замигал глазами — не сразу понял, что чернобородый разбойник предлагает.

Атаман пристально смотрел на пленника, лицо его при свете догорающей свечи казалось хищным и злым.

— Чего молчишь? Сказывай: по душе аль нет такое?

Федор разозлился:

— Купцов убивать до смерти зовешь, атаман?

— Вишь, купца пожалел! — едко усмехнулся Гордей. — Не об том я с тобой разговор вести хотел.

Когда Гордей шел к пленнику, то надеялся выпытать что-либо о том, кто предупредил сына боярского Валуева. Однако разговора не получилось, и теперь, поняв это, процедил сквозь зубы:

— Видать, княжьи объедки по душе тебе более!

Резким движением подхватил свечу, которая тут же загасла, и направился к выходу.

«Теперь непременно со мной управятся!» — подумал пленник.

— Митрошка! — громко позвал атаман. Ему никто не ответил. Гордей выругался, прикрыл скрипнувшую на ржавых петлях дверь землянки. Задвинул засов, и тут со стороны разбойного стана послышались возбужденные крики:

— Гордей! Где ты?

— Что там случилось? — отозвался атаман.

— Ну и дела, Гордей! — крикнул кто-то в нескольких шагах от землянки. — Только прибежал из Серпухова Корень. Такое там делается — страх! В городе врагов сила несметная! Мелеха и Базыку до смерти убили, Епишка делся неведомо куды. Один Митька еле ноги унес.

— Набег, что ли?

— Ежели б набег. Сказывает Корень: Орда поднялась!..

Федора словно обдало горячей волной, в голове затуманилось. Бросившись к двери, пленник исступленно заколотил по ней кулаками.

ГЛАВА 8

Верст на сорок к югу от Тарусы, стольного города удельной земли, на небольшом холме, заросшем клевером и ковылем, расположился сторожевой острог. Высокий частокол, через который не проберется ни конный, ни пеший, окружает несколько землянок и деревянную башню. Снаружи укрепления защищены речкой Упой и глубоким кольцевым рвом, наполненным водой. К югу от острога простирается бескрайняя степь, поросшая желтовато-серой травой. С тыла к холму вплотную подступает густая темно-зеленая дубрава. Дальше к ней примешивается ель и сосна, буйно разросшиеся кусты лещины, крушины и ежевики, превращая лес в труднопроходимые, глухие дебри…

Ранним утром, когда густой туман еще плотно окутывал землю, дозорный со сторожевой башни острога услыхал отдаленный конский топот.

«Должно, дозорная станица — самый час ей возвращаться», — ничуть не тревожась, решил поначалу он. Громко зевнув, расправил плечи под отсыревшим кафтаном, подумал, что скоро его сменят, и он сможет выспаться. По топот усиливался. Это обеспокоило воина, заставило тщетно пялить глаза в белесую пелену. Он перешел к другому краю открытой площадки башни. Ничего не разглядев и оттуда, бросил нерешительный взгляд на сигнальную доску, снова прислушался.

Не раздумывая больше, дозорный поднял железный, с шаровым набалдашником прут и несколько раз ударил им по доске. Над спящим острогом понеслись резкие, рваные звуки. Из землянок стали выбегать люди. Часть порубежников бросилась седлать лошадей, остальные собирались на небольшой площади перед единственной избой в остроге, где жил воевода.

Кутаясь в наброшенную прямо на нижнюю рубаху длинную темную епанчу[9], на пороге избы появился коренастый невысокий человек в синей бархатной мурмолке[10]. Мельком окинув взглядом площадь, где строились воины, прищурился на плывущие в тумане неясные очертания башни-сторожи. Приставил ладони к седым, свисающим по углам рта усам, громко крикнул:

— Эй, дозорный, что там?

— Конные в степи! А чьи — не видать. Может, станица, а скорей не она — топот дюже сильный.

— Далече?

— Верст пять, должно. Идут на острог.

Добро! Следи зорко. Увидишь что, кричи сразу! — приказал воевода, озабоченно нахмурил широкие темные брови. Людей в остроге было мало. Две станицы несли в степи дозорную службу: первая еще не вернулась, а вторая только вчера ушла ей на смену.

«Должно, возвращается первая станица. Не с чего вроде бы сполох бить. Да неспокойно кругом. Вот и купцы проезжие сказывали, будто на той неделе по муравскому шляху ордынцев прошла тьма. Оно, конечно, далеко отсюда, ребята мои из сторожевых станиц тож, мыслю, та — кое не проворонят, но надобно быть готовым ко всему…»

Тем временем уже все порубежники, оставшиеся в остроге, выстроились перед воеводской избой. На левом крыле, держа оседланных коней в поводу, стоял сторожевой дозор, который по тревоге направлялся в тарусские города и села, чтобы предупредить жителей о татарском набеге.

Любуясь своими порубежниками, воевода раз-другой обвел их пристальным взглядом.

— Василько! — подозвал он молодого воина в кафтане, надетом на кольчугу, и шлеме с защитной сеткой-бармицей[11], которая почти полностью закрывала его лицо. — Должно, возвращается станица. Но авось да небось к добру не доведут. Бери дозор и гони в степь. Ежёли враги, проведай, сколько их, и скачи на Тарусу. Одного воя пошлешь в острог, остальные пусть гонят к прирубежным градам! — И, озабоченно покачав головой, добавил: — Гляди в оба — вон туман какой.

Василько и дозорные вскочили на коней и направились к воротам острога. Между землянками мелькнули кольчуги порубежников и скрылись из вида. Проводив их взглядом, воевода приказал рослому длиннобородому воину, который стоял впереди остальных:

— А ты, Фома, расставь воев по стенам. В угловые башни добавь ратного припаса — стрел, камней, бревен. Воротным стражам накажи, чтоб никому не открывали без моего наказа. Сам поднимусь на главную башню — развидняется вроде бы…

Пока воевода взбирался по крутой лесенке высокой сторожевой башни, тяжелые дубовые ворота острога отворились, выпуская конный дозор. Из крепости гуськом выехали несколько всадников и тотчас растаяли в тумане. Лязгнули железные засовы, и острог погрузился в тишину, изредка нарушаемую звоном оружия и ржанием лошадей.

Покинув острог, дозор спустился с холма и вскоре достиг берега у брода, где Упа, круто изгибаясь к востоку, нанесла в русло много ила и образовала перекат. Здесь Василько решил перейти реку. На середине лошади почуяли глубину и, недовольно фыркая, погрузились в воду. Оставив на противоположной стороне дозорного, порубежники поскакали вдоль заросшего ивняком берега, все Польше удаляясь от острога. Снова переплыли Упу и уже оказались впереди рва, опоясывающего холм. Всадники резко свернули от берега и быстро домчались до небольшой дубовой рощи, что темным расплывчатым силуэтом одиноко возвышалась над степной равниной. Дальше ехать было опасно — до ближайшего кургана на несколько верст простиралась безлесная местность. Укрывшись за кустами на опушке дубравы, дозорные зорко всматривались в затянутую туманом даль. Лошадиный топот становился все громче. Теперь порубежники уже не сомневались, что это не сторожевая станица, — по шуму определили: приближается отряд в несколько сот, а может, тысяч всадников. Беспокойно ерзали в седлах, привставали на стременах. Но время шло, а конники все не появлялись в тумане.

«Пронесет нечистая в сажени от носа, ищи тогда… — тревожился Василько. — Пока мы тут ждать будем, они могут пройти в обход через речку или повернут к дубраве, чтобы неприметней было. Надо делать что-то!..» Приказав двоим скакать в Тарусу, Василько с дозорным направился в степь.

Напряженно вглядываясь в белесую даль, порубежники медленно пробирались в густой, высокой траве. Лошадей не было видно, и казалось, что всадники плывут над степью. Низко пригнувшись в седлах, Василько и его напарник ехали не оборачиваясь. Их внимание приковал гул конских копыт, который слышался где-то впереди уже совсем неподалеку. Они знали, что если их заметят, то не уйти от погони. Между тем опасность подстерегала порубежников со стороны дубравы, только что покинутой ими. Бек Хаджи не хвастал, когда в ответ на упреки Алимана лишь беззаботно посмеивался, твердя, что знает все хитрости урусутов. Шуракальцы вместе с другими крымскими татарами не раз набегали на прирубежные русские города и села, и опытный Бек Хаджи изучил повадки урусутских воинов, что дозорили в степи. Сторожевые станицы из острогов южных княжеств устанавливали наблюдательные пункты — притоны — на расстоянии один от другого в полдня пути. При одиноко растущих в степи дубах ставилось по два дозорных. Один караулил на дереве, второй следил за лошадьми. Стоило порубежникам заметить что-либо подозрительное — нижний дозорный мчался к соседнему притону, тот, который сторожил сверху, спускался и скакал к другому дереву, пока весть не доходила до острога или ближайшего города. Оттуда выходили ратники, и часто нукерам приходилось не солоно хлебавши поворачивать коней обратно.

На сей раз Бек Хаджи действовал осмотрительно. Когда Шуракальская орда вступила в русские пределы, он выслал вперед несколько отрядов, составленных из отважных нукеров. На всем пути, по которому должна была проследовать орда, дозоры шуракальцев обшаривали кусты, одиночные деревья, небольшие рощи и вырезали или полонили часть тарусских порубежников, которые сторожили в степи.

С ночи два десятка врагов пробрались в дубраву, которая росла поблизости от острога на берегу Упы. Убедившись, что в ней нет урусутских воинов, шуракальцы намеревались рано утром покинуть дубраву, но услыхали тревожные звуки набата, несшиеся со сторожевой банши острога, и устроили засаду. С терпением зверя, караулящего добычу, настороженно следили за Васильком и его товарищами. Ордынцы заметили порубежников, когда те скакали от берега реки к дубраве, но не напали на них, опасаясь, что вслед за ними следуют другие урусуты. Неожиданное разделение дозорных сорвало замысел татар захватить их в полон. Часть шуракальцев бросилась ловить порубежников, посланных в Тарусу, остальные погнались за Васильком. Когда он, придержав коня, хотел что-то сказать напарнику, тот, захлестнутый арканом, вдруг вылетел из седла. Василько, не оборачиваясь, пришпорил своего жеребца и понесся по степи.

ГЛАВА 9

Федор долго стоял у запертой двери землянки. Мысли путались, разбегались. Побег, мечтой о котором он жил все дни плена, казался теперь ненужным. Даже если Коломна не захвачена врагами и он доберется до нее, что ждет его там?.. «По моей вине не предупреждены в остроге, а может, в Москве самой, про ордынский набег…» — сокрушался порубежник.

Всю ночь, не сомкнув глаз, проворочался он с боку на бок, но на побег так и не решился. Утром ему принесли поесть. Федор даже не взглянул на еду, но удивился — не думал, что после вчерашнего разговора с атаманом станут кормить. И совсем уж озадачило пленника, что впервые в землянку пришел не Клепа, а Митрошка. Словоохотливый лесовик пытался было завести разговор с Федором, однако тот, рассеянно слушая его россказни, думал о своем и не отвечал. Митрошка надулся, хлопнул дверью, вышел из землянки, но привычного лязга засова на сей раз пленник не услышал.

«Забыл, видно, душегубец!» — подумал Федор. Поднялся, подошел к двери, толкнул ее. Открылась!.. Оторопело смотрел вслед удалявшемуся разбойнику, не решаясь выйти, замер у порога.

«Не доглядел Митрошка… А может, с умыслом? Как только уходить стану, они и набросятся… — строил догадки пленник. Но тут же усомнился: — А зачем это атаману? Мог расправится со мной и на болоте, и в стане… Добре, дождусь вечера…»

Митрошка появился в землянке, когда уже совсем стемнело. Пришел без еды, увидав, что Федор остался, удивленно хмыкнул и, молча постояв на пороге, покинул землянку.

Теперь уже порубежник не сомневался: ему предоставили возможность уйти. Не крадучись, опасаясь погони, а даже днем, чтобы не блуждать по ночному лесу… И причиной тому ордынцы!

Сжимая в руке нож, Федор вышел из землянки. Огляделся. Вблизи никого не было. Разбойники сидели в отдалении, у костра, и негромко переговаривались между собой. Лишь изредка кто-нибудь из них повышал голос, и тогда до пленника доносились отдельные фразы.

«А песен не орут, как всегда. Видать, и их за душу взял набег вражеский, — с удивлением подумал он, и в сердце закралась горечь. — Может, где-то недалеко ордынцы убивают и гонят в полой русских людей. Вона как гарью несет с пожарища!».

Федор, осмотревшись, вышел на поляну, глянул на небо. С трех сторон оно светилось багровыми отблесками огня, бушующего на земле… «Где же Коломна? — По звездам определил, где находится город. — И там горит. Но все же надо подаваться туда. А может, на Москву — там с полночной стороны вроде не видать пожара?..» Порубежник, не зная, на что решиться, колебался. Зашел в землянку взять завернутые в тряпицу сухарики его снова охватило сомнение…

Федор так и не ушел в ту ночь. Спал беспокойно, просыпался, с нетерпением ждал рассвета. Хоть и считал Митрошку лесным скоморохом, а в душе надеялся: «Может, еще что про набег от него узнаю…»

Будь косоглазый лесовичок повнимательнее, он бы сразу заметил, как обеспокоен и насторожен пленник, как следит за каждым его движением. Но теперь Митрошка заважничал — отмалчивался или, подражая Епишке, цедил слова сквозь зубы.

Когда он вышел из землянки, Федор, присев на дубовую колоду, подпер голову рукой и снова надолго задумался… Впервые после того, как вступил на ратную службу, он был предоставлен самому себе, — раньше всегда были рядом начальные люди и побратимы-воины. Вот разве только на реке Пьяне, когда, отбившись от ордынцев, остался один. Но тогда он не колебался: надо скакать к своим! А теперь на что решиться?.. В Коломну ему пути нет, хоть с той стороны и не так горит, как на закате и полдне; ежели он даже туда доберется, что скажет? Не по своей-то воле, — надо ж было косолапому напугать коня, а самому попасть в руки душегубцев, — но он не предупредил про врага острожного воеводу. До Москвы далеко. Был бы он на коне да с мечом и луком, дело другое, может, и проскочил бы мимо ордынских чамбулов. Выходит, одно остается: пристать к лесным татям, как их атаман звал. Пойти с разбойной ватажкой, а после сбежать и податься к своим в Верею. Может, его еще ждет Галька, да и свидеться с родными удастся, коих не видел так давно…

Утром Гордей снова собрал на лесной поляне своих сподвижников. Обвел их сумрачным взглядом, хмуро сказал:

— Вот так, молодцы, — судачили мы, спорили, чуть не передрались, а выходит, не можна идти нам в Рязанщину, видать, оттоль пригнали ордынцы. Что делать станем, а?

Лесовики молчали.

— Куда ж идти, ежли так! — громко вздохнул Митька Корень. — А страшенные ж они, ордынцы, аки зверье дикое. Я их, оружных-то, ранее и не видел.

— А что в мамайщину делал? — бросил Ванька-кашевар и, задорно блеснув голубыми глазами, добавил с насмешкой: — Там бы уж нагляделся!

— Неужто ни одного оружного не видел? — в свою очередь удивился Митрошка.

— Говорю, не видел, чего пристали! Я с Переславля, а туда сколько уж годов орда не набегала. Старики токмо сказывали.

— Ладно, молодцы, будет вам! — перебил их вожак. — Не по делу завели спор. Я мыслю, все одно неча тут сидеть, уходить надо. Пойдем на другие Русские земли, может, в Верховские княжества. Там тоже есть где разгуляться, за кого заступиться.

— Так в тех же местах литвины, — стал возражать кто-то из лесовиков.

— Знаю! Драбы великого князя литовского Ольгерда и впрямь земли те русские давно уже повоевали. Как на Днепре и Припяти, повсюду на Оке мытниц множество понастроили…

— Вот я и говорю.

— А ты не перебивай, пока я не кончил! — Гордей метнул на него сердитый взгляд и продолжал: — Мало того, что мытниц понаставили и русским людям версты без мыта проехать не дают, еще и податями великими сирот и горожан обложили. Весь час меж ними и насильниками размирье, бегут люди в леса, в ватаги собираются. А нам сие на руку, как станут приставать к нашей станице, мы в силу войдем борзо.

— В Верховские, так в Верховские! — беспечно махнул рукой Ванька-кашевар.

Остальные не возражали, им было все равно, куда держать путь.

— А что острожник, так и не ушел? — поинтересовался Рудак.

— Не ушел! — буркнул атаман.

Под вечер дверь землянки распахнулась. На пороге появился Гордей. Не торопясь завести разговор, уставился на порубежника. Федор не отвел взгляда. Так и стояли они, в упор рассматривая друг друга. Наконец чернобородый широко, всем лицом усмехнулся, спросил:

— Что, Федор Данилов, аль передумал? Пойдешь с нами на земли Верховские?

Порубежник в смятении облизнул пересохшие губы, сердце забилось чаще… «Сие по дороге! Пойду с душегубцами, коли так, хотя бы до Серпухова. А там подамся к своим в Верею!» — мелькнуло у него в голове, и он решился:

— Деваться некуды, пойду.

Уходили затемно. Над головами ватажников мерцали звезды, но дальше темные тучи закрывали полнеба.

Гордей, как и прочие лесовики, оторванные от всего мира, даже не подозревал, что полчища Тохтамыша обогнули земли великого княжества Рязанского, вошли в Верховские княжества и двигались через Мценск, Белев, Калугу на Москву…

Путь ватажников пролегал через леса и болота, которые тянулись вдоль северного берега Оки. На ночь становились у чистых лесных озер. Вечерами, когда лесовики бражничали у костра, Федор подолгу сидел на берегу, смотрел, как плещется в озере рыба, как крадется на водопой зверье. В который раз порубежник спрашивал себя, не лучше ли бежать, добраться до какого-нибудь жилья, а оттуда к своим, но продолжал идти с ватагой. Вставали лесовики спозаранку, когда еще дымилась зеркальная озерная гладь, ловили рыбу. Брали ее на блесну либо всем миром вытаскивали большой сетью с берестяными поплавками и грузилами из обожженной глины. Наскоро варили похлебку и, наевшись, правились дальше. По дороге стреляли дичь из луков…

Как-то под вечер вышли к деревушке на два двора, затерянной среди глухого леса. Колосилось небольшое ржаное поле, голубел лен, на огороде зеленели капустные шары, желтела ботва репы и лука. На опушке под присмотром ребятишек, одетых в белые до пят холстинные рубашонки, паслись мелкорослые коровы и козы. Завидев вооруженных людей, крестьяне встревожились, бросили работу. Бабы с детьми поспешили укрыться в избах. Мужики, их было четверо, — белый, как лунь, старик и трое помоложе, кряжистых и крепких, — сгрудившись группкой, с беспокойством и растерянностью смотрели на подходивших к ним лесовиков.

— Бог в помочь, сироты, не опасайсь! — ухмыльнулся Гордей. — Как живете-можете? Крестьяне молчали, пришлых людей они видели редко, только когда изредка наезжали в Коломну на торжище, к ним же и вовсе никто никогда не заявлялся, разве лишь богомольцы-странники, да и то раз-другой в году. А тут сразу двадцать душ чужаков, да еще вооруженных. Атаман рассеял все их опасения:

— Слышь, сироты, хотим обменять кой-чего с наших припасов на корм, а то без хлеба оголодали. Крестьяне воспрянули духом, заулыбались. Бабы стали выносить из изб ржаные хлебы, испеченные на кислом квасе, глиняные бутылки с льняным маслом, молоко. В обмен ватажники отдавали им ткани, бусы, серьги.

Тем временем стемнело, небо со всех сторон окрасилось в багрово-коричневый цвет, звезды с трудом пробивались в зловещем мареве.

— Который день уже так! — недоуменно пожал плечами старый крестьянин, показывая на зарево. — А что оно значит, ума не приложим. Чай, далече от нас и до Коломны и до Серпухова.

Ему никто не ответил. Лесовики, расположившись вокруг костра, жадно хлебали сдобренную льняным маслом овсяную кашу, заедая ее хлебом. На огне, издавая пряный запах, жарились большие куски кабаньего мяса; сало, стекая на раскаленные угли, с шипеньем и треском разбрызгивалось в стороны.

Наконец атаман перестал есть, хмуро сдвинув к переносице густые, лохматые брови, бросил:

— То поганые идут, палят русскую землю нашу, Серпухов уже захватили!

Миг-другой крестьяне в оцепенении молчали, потом испуганно заголосили бабы, заплакала ребятня. Мужики, словно по команде, вскочили на ноги, обступили Гордея.

— Коли правда сие, что же нам делать?

— Уходите в лес, сироты, да подальше, чтоб ордынцы не нашли.

В тот день вышли позже обычного. Было еще темно, может, из-за непогоды, а может, потому, что дни становились все короче. Шел дождь, лесовики, ругаясь вполголоса, поплотнее кутались в свою одежду. Даже Митрошка не балагурил и не приставал к простоватому Митьке. Прошли совсем немного, когда впереди потянуло гарью. Ватага остановилась.

— Ивашко, а ну поглянь, что там! — кликнул Гордей кашевара, и тот исчез в едва начавшей редеть темноте. Вскоре он вернулся, перепуганный, взволнованный.

— Сидит мужик, по рукам и ногам связан… — Ванька-кашевар перевел дух и, оглядев лесовиков расширенными от страха глазами, добавил заикаясь: — А стережет его… ведьма!

Гордей громко выругался, встревоженно спросил:

— Больше никого?

— Никого! — Ванька нахмурился. — Даже собак, должно, перебили.

Ватажники переглянулись.

— Идем, посмотрим на твою ведьму, — решительно сказал атаман, поправляя меч на поясе.

Прошагав с сотню шагов, остановились. Селение, видимо, было уже рядом — несло гарью и еще чем-то, от чего у лесовиков мурашки холодили спины.

— Вон там! — опасливо показал Ванька на одинокий старый дуб на опушке.

Подошли ближе. Прислонившись спиной к дереву, сидел человек. В полумраке видны были курчавые волосы да большая борода, ниспадавшая на широкую грудь. Руки и ноги у него были крепко связаны сыромятными татарскими ремнями. Он встревоженно повернул к лесовикам голову, и в этот миг из-за кустов вдруг появилась баба. Волосы взлохмачены, грязная, когда-то белая холстинная рубашка разорвана, глаза безумно горят.

— Ведьма!

Ватажники испуганно шарахнулись.

— Не бойтесь, люди добрые, — проговорил бородатый мужик под деревом. — Это женка моя, умом тронулась, бедолашная.

Атаман подошел к мужику, молча разрезал ремни.

— Ты кто будешь?

С трудом расправив затекшие руки, мужик проговорил:

— Тутошний я, из селища сего… — И, помолчав, тихо добавил: — Водицы бы испить, люди добрые.

Митрошка протянул ему глиняную флягу…

Это было первое пепелище, которое встретилось ватаге. Долго разглядывали они погибшее поселение.

— Село сие было до нашествия большое, почти полугородок, — рассказывал спасенный ими мужик, звали которого Ермак. Несколько десятков изб, хоромы сына боярского Козла, володаря деревни, хозяйственные постройки, церквушка со звонницей и колоколом. Случилось все нежданно и негаданно накануне утром. Крестьяне занимались своими обычными делами. Мычали коровы, мекали козы, перекликались собаки и петухи. Ермак чинил плетень во дворе, молодая жена его Ладушка кормила грудью первенца. Вдруг раздался пронзительный страшный клич «урагх!» — и в село хлынули ордынцы. Звонарь успел влезть на колокольню. Его никто оттуда не снимал, просто подожгли звонницу. Над селом долго звенел набат вперемешку с вражескими воплями, криками жертв. Потом набат затих — церковь обвалилась и погребла колокол вместе со звонарем.

Когда в избу ввалились ордынцы, Лада стояла у люльки с поднятым над головой топором. Первый нукер упал с раскроенным черепом. Не слышала, как просвистел аркан; ее выволокли за ноги из избы. У порога лежал намертво связанный ремнями Ермак. Ордынцы вынесли из дома все, что могли, и подожгли его. Ножом полоснул сердце детский плач. Лада рванулась, но ее крепко держал за волосы степняк. С расширенными от ужаса глазами смотрела на воющее пламя, не чувствуя боли, рвалась из рук насильника, пока не обрушилась крыша и детский крик захлебнулся навсегда…

Лада затихла на мгновение, затем внезапно извернулась и, оставив в руках у ордынца прядь своих волос, вцепилась ему в горло. Ордынец захрипел и обмяк — откуда только взялась у женщины такая неистовая сила?!. Безумный взгляд несчастной остановился на муже. Она взвалила его на спину и, шатаясь, пошла к лесу. Изба стояла на краю села, и ордынцы не заметили их. Через час все было кончено. Скот, молодых баб и мужиков насильники угоняли в полон, остальных перебили. Многие сгорели заживо.

«Развяжи меня, Ладушка…» — просил Ермак, но обезумевшая жена не отвечала. Остановилась, прислушалась, осторожно опустила мужа на землю, прислонила к дереву и спряталась в кустах…

Обеспокоенная близостью ордынцев ватага в тот день не пошла дальше. После недолгого совета лесовики решили пробираться на Верховские земли ночами, а в светлое время, укрывшись в лесу, отдыхать.

Проходя неподалеку от лесной дороги, ватажники увидели свежие следы вражеского ночлега. Тлеющие головешки костров, отпечатки лошадиных копыт, обрывки одежды, где вповалку спали связанные пленники, оброненная кем-то из ордынцев плетка-свинчатка, сыромятный ремень…

В тот же день исчезли Ермак с Ладой, больше лесовики их так и не видели.

На каждом привале Гордей выставлял дозорных. Ставили и Федора, он сам попросил атамана об этом. Но ему, должно быть, по-прежнему не доверяли, — всякий раз рядом крутился кто-нибудь из ватажников.

Чем дальше удалялась лесная ватага от Коломны, тем чаще ей встречались сожженные, безлюдные поселения, участки сгоревшего леса. Ближе к Серпухову, где прошли ордынские полчища, все было превращено в пепел. Враги не пощадили ни одного городка, ни одной деревни; жители перебиты или уведены в полон. В руинах лежали не только московские поселения, но и принадлежавшие великому князю рязанскому Олегу.

Опасаясь нукеров, лесовики Двигались ночами. Оголодает. Питались одной рыбой, зверье и птица, распуганные пожарами и ордынцами, исчезли.

За эти несколько дней Федор, благодаря Митрошке, многое узнал о своих спутниках. Ивашко-кашевар, пригожий русый парень, стал ватажником из-за того, что убил княжьего человека, обесчестившего его сестру. Худой, с подбородком в пол-лица Митька Корень за долги был посажен в яму-темницу, его заставили подписать кабальную грамотку на холопство, и тогда он ушел в леса. Пожилой дряблолицый Рудак не поладил с боярским управляющим — дворским. И так большинство. Сам Митрошка раньше жил в Серпухове, считался в городе искусным швецом — шил одежду для бояр и боярынь. По характеру своему был он добрый и беспечный человек, угощал многочисленных дружков, раздавал прибыток взаймы, а потом жил впроголодь, считая каждую денгу. В боярских дворах на швеца смотрели, как на животинку, вели при нем всякие разговоры. А он исправно рассказывал обо всем приятелям. Серпухов всегда был полон слухами о том, что делается в доме у того или другого боярина. Но однажды из-за его болтовни произошла ссора между серпуховским воеводой и тысяцким князя Владимира Серпуховского. Митрошка едва успел сбежать из города. Несколько лет скитался по Руси, побывал в Рязани, Твери, даже Новгороде. Потом перебрался в Алексин, поближе к Серпухову, но в самом городе появиться не посмел — там о нем еще не забыли. Тогда Митрошка решил податься в Коломну и по дороге пристал к разбойной ватаге, орудовавшей в окрестных лесах. Вначале лесовики на него косились, а потом привыкли. За швецкое умельство, неунывающий нрав и бесчисленные затейливые россказни признали его своим.

За короткое время Федор тоже успел привязаться к Митрошке. Хотя и считал, что швец чересчур уж много болтает, его доброта и бесхитростность расположили к нему сурового и замкнутого воина. На первых порах порубежник чуждался лесной ватаги. Он жил, как в угаре, — ложился и вставал с мыслью, что не исполнил свой ратный долг, не предупредил о ордынском набеге. А между тем многие из лесных молодцов при одном виде угрюмого, сторонящегося их острожника с трудом сдерживались, чтобы не расправиться с ним. Встречая их хмурые, враждебные взгляды, Федор не мог дождаться того дня, когда ватага доберется до Серпухова, где он задумал ее оставить. Ватажники давно бы уже свели счеты со своим пленником, если бы не боязнь навлечь на себя гнев крутого нравом, скорого на расправу Гордея, который по непонятной для них причине продолжал покровительствовать ему. Было ли это следствием великодушия атамана или же он просто решил повременить — оставалось загадкой: Гордей никогда не рассказывал о том, что произошло на Кучковом иоле в Москве.

Лесовики отдавали должное своему вожаку за ум и храбрость, но ничего не знали о его прошлом. Из сподвижников Гордея, с которыми тот начинал разбойный промысел, в живых уже никого не осталось, и потому вся его прежняя жизнь была окутана тайной. Одни говорили, что атаман родом из разоренных Иваном Калитой углицких бояр, другие считали его монахом, сбежавшим из подмосковного монастыря, третьи — крестьянином, который лишился своего хозяйства, четвертые… Немало догадок высказывали ватажники, но все они сводились к одному: «Видно, вельми досадили Гордею люди князя Московского, уж крепко не любит их чернобородый!..»

Несколько раз Гордей подсаживался к Федору на привалах, пытаясь поговорить с ним по душам. Тот вначале отмалчивался, неохотно отвечал на расспросы. Но атаман был настойчив. Несмотря на все, он по-прежнему испытывал расположение к порубежнику, который когда-то его спас. Подробно рассказывал ему о делах ватаги, о своих сподвижниках, как бы невзначай интересовался его прежним крестьянским жильем-бытьем. Это невольно будило в Федоре воспоминания о горьком отрочестве, в голову приходили мысли, что и сам-то он лишь благодаря случаю избежал участи своих нынешних спутников. Действительно, повстречай Федор в ту пору, когда сбежал от расправы в лес, не воеводского сына, а разбойную ватагу, он бы наверняка пристал к ней.

И предубеждение, которое Федор питал к лесовикам, постепенно рассеивалось. Может, оно бы и вовсе исчезло, если бы не то равнодушие, с которым, по мнению Федора, относились ватажники к тому, что происходило вокруг. На привалах они распивали мед, смеялись, грубо подшучивали друг над другом… Но Федор заблуждался. Большинство лесовиков были жителями великого княжества Московского, они родились и выросли во времена многолетней передышки от кровавых ордынских набегов. Многие из них прежде побывали в ополчении и сражались на Куликовом поле. Им были чужды страх и безысходность, так долго терзавшие души их предков. Кажущиеся спокойствие и безразличие лесовиков были напускными.

ГЛАВА 10

Земля под копытами коня осела, стала проваливаться. Василько рванул узду, поднял жеребца на дыбы, бросил в сторону. Холодный пот прошиб всего: «Еще миг, и быть ему из-за тумана в балке!..»

Порубежник понесся вдоль оврага. Расстояние между ним и ордынцами сократилось. Над головой со свистом пролетело несколько стрел, усилился настигающий топот погони.

Овраг уводил Василька все дальше от леса. Наконец он миновал его. Но впереди лежала новая преграда. Под копытами коня захлюпала болотная вода, блеснув, разлетелись брызги. Пришлось опять свернуть в сторону. Понукаемый всадником, жеребец убыстрял бег. Преследователи отстали, их уже едва было видно, хотя туман стал рассеиваться. Доскакав до опушки леса, Василько вздохнул с облегчением: «Ушел-таки от ордынцев! — Погладил коня по лохматой гриве. — Добрый мой Воронок, и на сей раз ты меня спас».

Порубежник углубился в лес. Он рассчитывал, что быстро доберется к берегу Упы, но солнце уже перевалило за полдень, а впереди по-прежнему простирались глухие лесные дебри. Густые заросли орешника и волчьего лыка наставили его спешиться и вести коня в поводу. Где удавалось, обходил буйно разросшийся кустарник, а где и прорубал дорогу. Стало смеркаться, а реки все не было. Перепрыгивая с ветки на ветку, над его головой проносились рыжие длиннохвостые белки. То и дело из кустов выскакивали зайцы и косули. Неторопливой рысцой прошел мимо лось. Поняв, что заблудился в незнакомых местах, Василько решил возвращаться… «Дойду до степи, а там будет видно…» И повернул обратно.

С прошлого вечера порубежник ничего не ел и теперь едва держался на ногах от голода и усталости. Можно было бы подстрелить какую-нибудь дичь, но уже совсем стемнело — зверье и птицы попрятались на ночлег. Несколько раз Василько падал — то зацепится за стелющиеся по земле ветки, то споткнется об поваленное дерево, однако снова поднимался и шел, словно одержимый, пока не вышел к реке.

Было уже за полночь. Василько повалился на мокрую траву и долго лежал не двигаясь. Наконец принудил себя встать, подошел к Ворону, расседлал его и привязал к дереву.

«Добре, хоть до Упы дошел. А в ночи все одно ни к чему перебираться на другой берег…» С этой мыслью и уснул. Спал беспокойно: слышал сквозь дремоту фырканье коня, уханье филина, отдаленный волчий вой.

Утром порубежник подстрелил глухаря, развел костер — трут и огниво всегда были при нем в мешке, который висел на поясе. Зажарив, съел птицу, попил речной воды и стал готовиться к переправе. Связав в узел одежду и сапоги, укрепил его на голове и поплыл к противоположному берегу. Рядом следовал нагруженный оружием и доспехами Ворон. Они были уже близки к цели, как неожиданно на оставленном берегу появились враги. Вмиг сорвали с плеч луки, несколько стрел упали неподалеку от Василька. Но река в этом месте была довольно широка, и вскоре стрелы уже не достигали порубежника. Несколько ордынцев кинулись было в воду, но, повинуясь зычному окрику онбасы-десятника, вернулись на берег.

Василько вышел из реки, быстро оделся и стал ждать, пока подплывет Ворон.

«Больно нагрузил бедолагу!» — подумал он, видя, с каким трудом конь борется с течением. Чтобы подбодрить его, громко свистнул. Ворон подплыл к берегу, стал на ноги, шатаясь, сделал шаг, другой… и вдруг всей тяжестью рухнул на колени, повалился на бок. Василько подбежал к нему, приподнял его голову над покрасневшей водой — в ухе Ворона торчала черноперая ордынская стрела. Из рта коня с шумом вырвался воздух, зрачки глаз замерли, остекленели.

— Эх, Ворон, Воронок мой! — припав лицом к его морде, вздохнул Василько. — Прощай, дружище. — Он поцеловал мертвого коня, обернулся, бросил тяжелый взгляд на ордынцев, которые все еще стояли на противоположном берегу. Затем отвязал притороченные к седлу оружие, кольчугу и шлем, надел их и зашагал к лесу. Нукеры на противоположной стороне тоже скрылись в кустах. Река вновь стала пустынной.

К вечеру Василько наконец вышел к дубраве, за которой на холме располагался сторожевой острог. Забыв про усталость, порубежник ускорил шаги. Ему стало жарко, вспотевшую шею натирала тяжелая кольчуга, но он, радуясь, что опасность позади и его ждет скорая встреча со своими, не обращал на это внимания. Когда приближался к опушке леса, что-то заставило его насторожиться. Он по-прежнему бодро шагал, стремясь к цели, но почему-то уже не ощущал ни того радостного возбуждения, ни той уверенности, которые только что владели им… Заглушив все привычные запахи вечернего леса, откуда-то ворвалась едкая вонь пожарища. Порубежник осмотрелся, прислушался, — все вокруг было тихо и спокойно. Крадучись, медленно вышел из-за кустов, бросил взгляд на холм… Сердце его тревожно заколотилось, — знакомых очертаний острога не стало. На его месте в лунном свете виднелись руины крепостных укреплений, над которыми курились столбы дыма.

Василько взобрался на обугленный холм. Повсюду лежали убитые — порубежники и ордынцы. Обнажив меч, он медленно шел по разрушенному, сгоревшему острогу. Заслышав его шаги, метнулись наутек несколько степных шакалов. С шумом захлопал крыльями орел-стервятник и с недовольным криком уселся неподалеку. Василько узнавал убитых товарищей, склонялся над ними, закрывал им глаза. Вот Истомка — весельчак и певун, тоже из самой Тарусы, с ним они когда-то начинали порубежную службу. А это Ерема, бывший княжеский дружинник, первый наставник Василька, порой был крут и несправедлив к нему, но многому научил в ратном умельстве. Тело острожного воеводы было иссечено саблями так, что его трудно было узнать. Порубежник долго стоял над ним, сердце его будто в кулаке сжалось. Чувствовал, как в душу закрадываются тоска и одиночество. Но он сумел переломить себя. Решительно выпрямился, зашагал дальше. Его все больше заполняла ненависть к врагам, и одновременно вызревало твердое решение: надо уходить в Тарусу! Там князь, там воинство. Может, еще и доведется сразиться с окаянными ордынцами!..

Решив заночевать в лесу, Василько стал спускаться с холма. Он еще не дошел до его подножья, когда услышал конский топот и громкие выкрики.

«Неужто ордынцы?!.»

Порубежник резко обернулся да так и замер в растерянности. Выскочив из-за холма, наперерез ему мчались несколько всадников. Они были еще далеко, но Василько понял, что не успеет добраться до леса… И все же побежал, побежал, что было мочи.

Враги уже почти настигли его. Передний отцепил от седла аркан и, готовясь кинуть, наматывал себе на руку. Чтобы не попасть в петлю, порубежник бросался из стороны в сторону, задыхаясь под тяжестью кольчуги, напрягал последние силы и бежал. До дубравы уже рукой подать… Василько в изнеможении остановился — два всадника обогнали его и отрезали дорогу к лесу. Четверо нукеров в длинных темных халатах, закрывающих полами стремена, и кожаных шлемах с железными шишаками медленно подъехали к порубежнику. За спиной у каждого висели луки и несколько колчанов со стрелами, сбоку — сабли в ножнах, щиты.

«Лучше смерть, нежели полон!..» Василько выхватил меч.

Тыча в него пальцами, ордынцы гоготали. Тот, что приготовил для броска аркан, резко взмахнул им, однако порубежник рванулся в сторону, и петля пролетела мимо. Но тут Василько оступился, — нога попала в нору суслика, — потерял равновесие и упал. На него набросились двое, вырвали меч, заломили руки за спину. Онбасы-десятник удовлетворенно прищелкнул языком, приблизился к безоружному пленнику, соскочил с коня. Что-то крикнул воинам, и те отпустили Василька. Со злорадной усмешкой на широком лице десятник распахнул халат и отцепил от пояса веревку. Перед глазами порубежника зеркалом блеснула в лунном свете стальная кольчуга.

В то же мгновение сильный удар ногой в живот отшвырнул ордынца к лошади. Прижав от страха уши, она шарахнулась в сторону, едва не опрокинув остальных врагов, которые уже спешились. Пока ордынцы снова усаживались в седла, Василько успел вскочить на коня десятника и ускакать в степь. Когда опешившие нукеры бросились в погоню за беглецом, он был уже далеко от них. Порубежник мчался к лесу. Деревья, кусты, снова деревья. Густеет листва, вот уже и чаща…

ГЛАВА 11

Возки тарусской княгини Ольги медленно двигались из Тулы в Тарусу. С обеих сторон дороги шумели поредевшей листвой огромные дубы, поскрипывали на ветру высокие сосны. Пламенели багровыми ягодами кусты рябины. Громко курлыкая, тянулись на юг косяки журавлей. На ночлег останавливались в селах, днем делали привалы в деревнях, а то и просто на лесных прогалинах. Пока кормили детей, а княгиня и ее боярыни отдыхали от тряски на ухабах, дружинники спешивались и, не расседлывая коней, пускали их пастись. Уже миновали большую часть пути, до Тарусы оставалось всего верст двадцать, когда Ольга Федоровна велела сделать очередной привал.

Начальный над охраной Андрей Иванович Курной, услыхав наказ, недовольно поморщился, на его крупном лице с надменно поджатыми губами еще резче обозначились глубокие продольные складки; он даже сплюнул в сердцах.

— Только отъехали и сызнова останавливайся! — раздраженно буркнул он, обращаясь к своему помощнику, сыну боярскому Дмитрию. — Восемьдесят верст проехать, а в дороге уже четвёртый день. Никак не могу уговорить княгиню, чтобы правиться быстрее! — Снял высокий, украшенный зеленым орлиным пером серебряный шлем, вытер ладонью вспотевший лоб и, несмотря на дородность, легко соскочил с коня.

Боярин держался перед княгиней уверенно и спокойно, но со дня их отъезда из Тулы, где Ольга Федоровна с детьми гостила у своего отца, все время был насторожен. Курного тревожили частые беспричинные остановки. «Ну, не поело дите, ну, умаялись в возках боярыни… Так что с того? Забыли вовсе: рубеж близко — крымцы могут набежать, лесом едем — душегубцев окрест много!..» сердился он, не ведая про то, что в нескольких десятках верст отсюда бессчетные орды Тохтамыша уже прошли через Верхне-Окские княжества, захватили Серпухов и двинулись на Москву. Боярину не терпелось побыстрее исполнить дело, порученное ему таруссским князем Константином Ивановичем: благополучно привезти в стольный город его семью. Однако открыто выказывать свое недовольство он не решался и теперь отводил душу перед напарником.

Не горюй — днем раньше, днем позже, все равно доедем, — спешиваясь, беззаботно махнул рукой сын боярский Дмитрий; его раскосые глаза от улыбки еще больше сузились — чувствовалось, что тревоги старшого он не воспринимает всерьез.

Жеребец начального над охраной горячился, грыз удила, он только разошелся, а его вдруг осадили на скаку. С трудом удерживая повод, Курной хмуро сказал:

— Только бы не вышло с нами, как с тем, что не видал, как упал, погляжу — ан лежу.

— Ордынцы далеко, в Диком поле кочуют, — снова попытался успокоить боярина Дмитрий. С его молодого лица не исчезала беспечная ухмылка. Причиной тому был и солнечный, не по-осеннему теплый день, а главное — надежда опять увидеть сероглазую светлокосую Дуняшку, девушку, которая прислуживала княгине и ехала с ней в одном возке. На привалах Дмитрий умудрялся мельком обменяться с ней такими ласковыми и нежными взглядами, после которых непривычно и долго частило сердце…

Курной оставался по-прежнему задумчивым и угрюмым.

— Кто знает, где они ныне… — протянул ворчливо и тут же добавил строго: — Крымцы двуоконь, триоконь куда хочешь могут пригнать. Да и душегубцев в сих местах погуливает немало. Скольких купцов пограбили, а то и до смерти поубивали.

— Ну их-то, мыслю, нам нечего опасаться — сотня наших дружинников со всеми тарусскими и тульскими разбойниками управится.

— А ежели они засаду устроят?

— Не осмелятся, Андрей Иванович.

Но Дмитрий не убедил боярина. Тот даже собрался припугнуть княгиню: мол, дозорные видели ордынцев. Может, хоть сие образумит ее. Но потом раздумал: пугать не годится. Чего доброго, узнает и князю пожалуется…

Велел дружинникам спешиваться и, выставив вокруг возков охрану, зашагал в село, жители которого уже высыпали из своих изб и с настороженным любопытством разглядывали нежданных гостей.

Княгиня Ольга, статная, уже начавшая полнеть молодуха, вышла на улицу и уселась на лавке. На поляне неподалеку княжичи Иван и Юрий, бросив на усыпанную лиловыми и желтыми цветками траву свои кафтанчики, бегали друг за дружкой.

«Скорее бы доехать до Тарусы, — глядя на них, думала княгиня. — Небось заждался Костянтин сынов, а может, и по мне скучает? Неужто и сейчас сердится за отца и братьев? Я-то в чем повинна, что они к князю рязанскому переметнулись? Тула всегда к Рязани руку тянула, потому что близко они к Дикому полю — так мне отец сказывал. И еще говорил: „До Москвы далеко, на Тарусу надежды мало — у самой после мамайщины ратников нет!“ Оно и правда, Костянтин про сие добре знает, а все ж гневается на них и на меня серчает. Десять лет я уже с ним, трех сынов родила, Таруса для меня стала домом отчим. Зачем же он так?..» — И она тяжело вздохнула.

У ног Ольги послышалась возня, что-то уцепилось за ее летник из синего шелка. Вздрогнув, она невольно приподнялась, но тут же улыбка тронула ее грустное лицо. Два котенка: один — поджарый, черно-смоляной, второй — белый с серым, поплотнее, играя, бросались друг на друга и снова отскакивали. Княгиня перевела взгляд на сыновей. Юрий прижал Ивана к земле, навалился всем телом. Тот пыхтел, извивался, пытаясь освободиться, но это ему не удавалось. Лицо старшего стало пунцовым, злым.

«Еще подерутся! — встревожилась мать, но взор ее снова упал на резвящихся котят, и она вместо того, чтобы прикрикнуть на сыновей, заулыбалась. — Молодо-зелено. Радуется свету божьему. И княжичи мои — как те котята, без забот, без тревог, знай, балуются себе, веселятся… Недаром отец в них души не чает… Солнце мое красное, как хочу видеть тебя, прижать к сердцу!..»

Княгиня уже собиралась встать и велеть готовиться в дорогу, но тут из избы выбежал самый младший из ее сыновей, четырехлетний Васютка. Он увидел котят и бросился к ним. Те, прижав уши, на миг замерли и тут же стремглав пустились наутек…

А с поляны, где боролись старшие княжичи, доносились их возбужденные, звонкие голоса:

— Так не честно! Ты — словно ордынец, со спины наскочил! Ну, я ж тебе дам!

Ольга Федоровна решительно поднялась.

— Иван! Юрий! Сейчас же сюда!

Боярыни, услыхав окрик княгини, торопливо вскочили с холста на траве, где отдыхали вместе со своими служанками, и поспешили к княжичам.

К Ольге Федоровне подошли Андрей Иванович и Дмитрий. Уловив молчаливый упрек в глазах боярина, она молвила:

— Сейчас отъезжаем! Ты уж не сердись на меня, Андрей Иваныч, слово тебе даю, что сей день нигде больше не остановимся.

— Хоть бы так! — не переставая хмуриться, бросил Курной. — Только все одно не поспеть нам в Тарусу до ночи.

— Ну, завтра в день прибудем… Благодарствую тебя, Андрей Иваныч, и тебя, Дмитрий, за верность и заботы ваши. Константин Иваныч сие не забудет.

В ответ оба молча поклонились ей.

Позади остались сладковатые, дурманящие запахи болота, узкие тропки из сросшихся кочек дернистой осоки, где шуракальцы, спешившись, вели коней в поводу. Несколько бродяг, захваченных крымцами под Тулой, хорошо знали здешнюю глухомань. В дремучем дубовом лесу, густо поросшем кустами орешника, волчьего лыка и крушины, вилась, петляла стежка, по которой можно было ехать гуськом. А когда начался сосновый бор с редким подлеском, скакать стало и вовсе легко. Поджав хвосты, разбегалось перед всадниками испуганное зверье, разлетались с тревожными криками птицы.

Повернувшись лицом к востоку, шуракальцы в положенный час сотворили на коленях намаз-молитву, благодарили аллаха, который провел их через глухие леса и гиблые болота урусутов. Не все дошли — кто утонул в топи, кто, отстав, пропал в дебрях, но большинство добралось к дороге. Поводырям, как было обещано, сохранили жизнь: привязали к деревьям и рты заткнули войлочными кляпами — никто не должен проведать о тайном набеге… Хан Бек Хаджи, разграбив и спалив Тулу, только вышел со своей ордой из города, его дозорные отряды еще находились в нескольких десятках верст от Тарусы, а триста отборных воинов уже проникли на Тарусские земли и теперь мчались на север к стольному граду удельного княжества.

За каждым всадником бежало в поводу две-три лошади, колчаны были полны стрел, в руках — копья, у поясов кинжалы, к седлам подвешены плетеные щиты, сабли.

Лихим ночным налетом конников хан шуракальцев Бек Хаджи захватил Тулу, перебил ее защитников и, казнив тульского князя Федора, взял в полон его семью. Весь следующий день бесчинствовали ордынцы — грабили и убивали жителей, вязали молодежь и подростков, чтобы угнать в Крым. Узнав, что из города дня три назад уехала тарусская княгиня, гостившая с детьми у своего отца, Бек Хаджи позвал тысячника-мынбасы Тагая. Возбужденно кружа возле костра, разложенного посредине просторной юрты из разноцветного войлока, хан сказал молчаливо застывшему у входа Тагаю:

— Слушай, мой верный Тагай! Три заката назад из этого города выехала на полуночь жена тарусского коназа Константина. С ней дети коназа. Трое! — показал он на пальцах. — Их сопровождает горстка урусутских воинов. Ты должен догнать беглецов и пленить. Это — моя добыча! Скачи, Тагай! Скачи! И да поможет тебе аллах!

Тысячник отобрал триста отважных нукеров, и не успело солнце взобраться на полуденную высоту, как шуракальцы уже выступили из Тулы.

Пробираясь болотными и лесными тропами во главе своих сотен на север, мынбасы Тагай, круглая, бритая голова которого была сплошь изборождена шрамами — следами вражеских мечей и сабель, вспоминал тяжелый, немигающий взгляд Бека Хаджи и с удивлением ощущал, как тревожно бьется его не знающее страха сердце. Что станется с ним, Тагаем, если аллаху будет неугодно помочь его верному рабу и он не поймает урусутскую княгиню? Пощады от свирепого Бека Хаджи ему не ждать. После того, как Бек Хаджи получил тарханную грамоту с алою тамгою от великого хана Золотой Орды Тохтамыша, он еще пуще вознесся в гордыне, забыл о тех, кто были ему верными сподвижниками, нещадно карает за всякий промах… Но нет, Тагай догонит княгиню! Аллах не оставит его и даст то, к чему он всю жизнь стремился! Он станет богатым и знатным беком! Ведь он со своими воинами верно и храбро служил всем шуракальским ханам. Дрался вместе с ними в Крыму и на Кавказе, на Воже и на Куликовом поле. С мурзой Бегичем едва не утонул в реке, спасаясь от преследования урусутов, а после разгрома Мамая лишь чудом унес свою израненную вражескими мечами голову… До сих пор аллаху неугодно было обратить взор на своего раба. Но теперь, кажется, пришел его час! Он пленит тарусскую княгиню! Он прославит себя в решающей битве с неверными! Он дойдет до Мушкафа и установит зеленое знамя пророка на ее белокаменных стенах! Он получит пожалование от великого хана Тохтамыша — тарханную грамоту, если не с красною, то с синею тамгою!..

Так лелеял себя надеждами тысячник Шуракальской орды Тагай, ибо, несмотря на то, что владел десятками верблюдов, табунами в сотни коней, тысячными отарами овец и многочисленными пленниками-рабами, всегда считал, что обойден судьбой.

Ордынский предводитель не жалел ни себя, ни своих воинов-нукеров. Шуракальцы скакали без привалов. Когда лошадь под всадником выбивалась из сил, он пересаживался на другую, шедшую в поводу, потом на следующую. Тагай знал от лазутчиков, что у тарусского коназа сильная конная дружина, и хотел перехватить беглецов, пока те не добрались до города. Он торопил сотников и десятников, а те подгоняли нукеров. Но воины были уже не те, которых вели когда-то за собой Чингисхан и Батухан. Что было надо тем? Немного сушеного мяса, положенного под седло, горстка проса, вода из лужи. Если не было и этого, убивали изнуренных лошадей, ели траву, вскрывали вены и пили кровь лошадей. Могли несколько дней ничего не есть, а дрались злее сытых… Но это было давно, теперь же ордынцы уставали, слабели от голода и жажды, робели среди бескрайних лесов и болот, а после Куликовской битвы страшились урусутских воинов.

В тот день гонка была неистовой. Выехав на рассвете, татары скакали, не останавливаясь, до самого вечера. Даже закаленные в битвах онбасы и жузбасы — десятники и сотники — едва держались в седлах, не говоря уже о воинах; До Тарусы оставалось два десятка верст, но темнота заставила Тагая прекратить погоню. Шуракальцы расположились в лесу неподалеку от дороги. Злые, усталые, голодные; ночь выдалась холодной, даже слегка приморозило, но тысячник не разрешил жечь костры, и воины, лежа на сырой траве, теснились поближе друг к другу, чтобы хоть как-нибудь согреться. Некоторые сразу заснули, остальные долго ворочались, тихо переговариваясь между собой. Шепотом сетовали, роптали, чтобы, упаси аллах, не услыхали жузбасы и грозный мынбасы Тагай…

Ордынцы скакали по земле, которая несколько лет не знала вражеских нашествий. Вдоль дороги — где ближе, где дальше — за эти годы выросли села и деревни, размножился скот. На лугах паслись лошади, коровы, козы. Много людей, много скота. Правда, и на Тарусчину уже дошли слухи, что бессчетные ордынские полчища проникли в завоеванные Литвой княжества в верховьях Оки. Но это было далеко отсюда, люди надеялись, что обойдется, и потому не торопились укрыться в лесных дебрях.

Грозный Тагай предупредил своих воинов: «Кто отстанет или свернет с дороги, будет казнен!» Но разве удержишься?!.

— Слышал? Хакима — такого багатура — позорной смерти предали! — сокрушался кто-то из воинов.

— Мустафу тоже. Хребет на глазах у всех сломали, — шептал другой. — И за что? За урусуткой погнался, хотел ее пленить.

— И Хакима жаль, и Мустафу, — вздохнул третий. — С Бегичем ходили, с Мамаем ходили — уцелели. А тут…

— Пятерых из нашей сотни казнили.

— Из других сотен тоже!..

— Тише, тише, — успокаивал их десятник. — На все воля аллаха. Они нарушили яссу великого Чингисхана. Мынбасы Тагай сказал: полоним урусутскую княгиню, разрешу нукерам чинить, что кто захочет. Обратно погоним, каждый богатым станет, увезет с собой сколько сможет. Еще и от хана Бека Хаджи награду получит…

— На чем увезешь? У меня из четырех коней только два осталось.

— У меня один, и тот бежать не может.

— Сколько коней загнали! Лежат на дороге, вороны глаза клюют.

— Тагай сказал: возьмем у урусутов целые табуны.

— Табуны?.. Что-то я их не видел.

— Надо было настоящих скакунов из дома брать. Я вот четырех привел — все целы.

— Дай одного, двух верну.

— Чего захотел!

— Еще один такой день — совсем без лошадей останемся.

— Сотник Махмуд говорит: завтра догоним урусутскую княгиню.

— Догоним… Каждый день одно и то же говорят.

— Если не догоним, плохо будет. У тарусского коназа много конных нукеров.

— Урусуты — смельчаки, ничего не боятся. А когда-то, старики сказывали, духа нашего страшились.

— Мамай во всем виновен, на Куликовом поле славу Орды загубил.

— Зачем тень Мамая тревожить? Он давно уже ответ перед аллахом держит…

Наконец в лесу все стихло, слышится лишь храп усталых нукеров, да негромко перекликаются друг с другом дозорные.

ГЛАВА 12

— Слава богу, спасся, а то чуть было сызнова не угодил в ярмо ордынское! — пробормотал порубежник; снял шлем, торопливо перекрестился, обтер тыльной стороной ладони мокрый лоб. Только теперь, когда напасть миновала, почувствовал, как бешено колотится в груди взволнованное сердце. Заулыбался радуясь: ушел от окаянных, ушел! А ведь едва не полонили, — тогда бы прощай, воля, теперь уже до самой смерти…

Мальчонкой Василька угнали во вражий полон. На всю жизнь остался в памяти тот страшный день… Окраина Тарусы, курная бревенчатая изба, отец, мать, малолетние сестренки-близнецы. На огороде — лук, репа, капуста, огурцы, у избы несколько яблонь, кусты крыжовника, черемухи, малины. Двор их отличался от других ладным высоким забором, тяжелыми дубовыми воротами да умело сработанным в яркой росписи петушком вместо обычного конька на крыше избы. Отец Василька Сысой был искусным плотником, без работы и дня не сидел, в доме был достаток, держали корову, коз, свиней, птицу.

Наступал вечер погожего июльского дня, заходящее солнце расцветило багрянцем воды Оки, зажгло розовым огнем белые облачка на небе, пахло истомленным жарой разнотравьем, хвоей, листьями деревьев. Василько, ему шел тогда восьмой годок, играл во дворе с Пронькой, соседским мальчишкой. Сысой и младший брат его, Олекса, плотничали — строили надпогребницу. Мать куховарила в избе, исподволь приглядывая за грудняками, что спали в свисавшей с потолка люльке.

Крымцы появились изгоном, как снег на голову среди ясного дня. Скрытно переправившись через Оку в нескольких верстах от города, с ревом и завыванием понеслись по окраинным улочкам Тарусы. Вламывались во дворы, хватали мужиков, баб, детишек постарше, вмиг связав, бросали их поперек седел коней или приторачивали к запасным лошадям и мчались дальше. Ордынский чамбул был невелик, с полсотни всадников. Опасаясь дружинников, стоявших на подворье удельного князя тарусского Ивана Константиновича, нападники в город не поскакали, развернули коней и подались прочь.

Завидев врагов, Олекса успел перемахнуть через забор в соседний глубинный двор. Схватили Сысоя и мальчат, в избу, стоявшую за огородом, вломиться насильникам было уже недосуг — десятник-онбасы засвистел в дудку, давая знак уходить…

Узнав, что Сысой — плотник, ордынцы с выгодой продали его в степи купцу, направлявшемуся в стольный город Сарай. А тот на радостях прикупил по дешевке и мальчишек. Плотники и столяры высоко ценились, золотоордынские ханы начали строить флот на Волге, и каждый умелец был им нужен. В Сарае, расположенном в верхнем течении Ахтубы, пленников поселили на окраине города в маленькой землянке. Рядом стояло еще несколько таких же лачуг, в них жили ремесленные люди со своими семьями. Другие землянки были побольше, со стенами, укрепленными сырцовым кирпичом. Там обитали одинокие рабы. Со временем Василько и Пронька стали частыми гостями этих обездоленных, а потом им и вовсе пришлось туда переселиться. Спали на гнилой соломе прямо на земляном полу. В отличие от семейных землянок, где были печи, здесь в холодное время согревались жаровнями. Рабов кормили впроголодь, одевали в лохмотья, трудились они от зари до зари под охраной надсмотрщиков, на ночь их запирали в землянках и сторожили. Изнуренные тяжким трудом и болезнями, многие погибали. Положение Сысоя, как и других ремесленников, было полегче, но и его участь, участь Василька и Проньки оставалась тяжелой: до самой смерти им предстояло быть рабами. Первое время Сысой очень тосковал по дому, по жене и дочерям, вынашивал мечту о побеге, допытывался у других пленников дорогу домой. Но уж слишком далеко их завезли — попробуй миновать ордынские заслоны, когда на руках твоих двое ребятишек. И в конце концов он смирился. Ему с мальчатами нужна была хозяйка в убогом жилище, и спустя год Сысой женился на такой же, как и сам, обездоленной женщине из Рязани.

Время шло, семья Сысоя увеличивалась, рождались дети, Василько и Пронька взрослели, ютиться всем вместе в тесной землянке становилось невмоготу, и Сысою, который, благодаря своему великому умельству строить корабли, превратился из раба в полузависимого от хозяина, было дозволено заложить себе дом. В безлесной, выжженной солнцем степи не было ни деревца, пришлось чуть ли не год возводить жилье из сырцового кирпича. Строились на хозяйской земле, там же, где за высоким глинобитным дувалом располагались землянки рабов. Дом вышел на славу, не хуже, чем у самого Салчея. Старики-соседи, знавшие жадный, завистливый нрав хозяина, предупреждали Сысоя, чтобы он не слишком усердствовал, но тот не внял их советам и вскоре горько пожалел об этом. Когда дом был готов к заселению, Салчей несколько раз обошел вокруг него, прищелкивая языком, качал грязной белой чалмой на шарообразной голове, приговаривал: «Карош дом, якши дом. Мне нравится, Сысойка, очень нравится. Ты, наверное, хочешь подарить его мне? А? Хочешь?!.» — Жирные щеки хозяина тряслись в едком смешке.

Сысой в оцепенении молчал, потом стал просить его, клялся, что построит для него другой дом, но хозяин был неумолим. Тогда Сысой решил идти просить защиты у православного епископа сарского и подонского Матвея. В Сарае, где было много русских невольников, куда приезжали торговать русские купцы и являлись по ханскому вызову русские князья, еще в 1261 году было образовано православное епископство. Матвей посочувствовал Сысою, однако заступиться не захотел. Пришлось Васильку и Проньке перебираться в соседнюю землянку — невольничье общежитие. Отрокам уже шел шестнадцатый год, полуголодное существование и тяжкий труд не могли не сказаться — оба были худющими, все ребра наперечет.

В том же году в Сарай приехал великий князь Московский Дмитрий Иванович. Между ним и Михайлой Тверским по-прежнему шла тяжба за великое княжество Владимирское. Князь Дмитрий привез большую дань, которую собрал не только в своем, но и в удельных княжествах, зависимых от Москвы, преподнес богатые подарки Мамаю, ханам и ханшам и даже выкупил за десять тысяч серебряных рублей сына Михайлы Тверского Ивана, которого держали заложником в Орде. Поездка в Сарай оказалась успешной — хан подтвердил, что ярлык на Владимир принадлежит по-прежнему великому князю Московскому…

С той поры Василько и Пронька и вовсе покой потеряли. Дмитрий Иванович жил в Сарае чуть не с полгода. Отроки часто видели, как он в сопровождении князя Андрея Ростовского, ближних бояр и княжеских дружинников проезжает из своего жилища в ханский дворец Аттука Таша. Русские воины в шлемах с высокими шишаками, в темных кафтанах на крепких, ухоженных конях настолько завладели воображением отроков, что ни о чем другом, кроме как о бегстве из ненавистного полона, те не могли и думать.

В Орде проживало много русских невольников. Одних враги захватили во время набегов, другие попали в рабство за долги, третьих продавали сами же русские князья, угонявшие население при междоусобицах; были и такие, которых приводили новгородские разбойники-ушкуйники. Все пленники мечтали возвратиться на Русь, но это удавалось немногим. Иногда выкупали пленников князья, чтобы заселить свои пустующие земли, иногда — купцы; убежать же и добраться до Русской земли было почти невозможно. Надеяться на то, что их кто-то выкупит, отрокам не приходилось — случаи эти в последние годы были очень редкими. На побег они тоже не решались. И тогда Василько предложил Проньке вступить наемниками в ордынское войско, чтобы потом перебежать к своим. Наемничество в Орде водилось. Во время Батыева нашествия и сразу после него русских, как и другой покоренный люд, враги насильно заставляли служить в своих туменах, теперь же, спустя сто с лишним лет, это стало делом добровольным. Но Василько и Пронька были рабами, Салчей запросил за них столько, что вербовщики отказались…

И все же в конце концов отрокам повезло. Когда Василько и Сопрон стали, подобно отцу, умельцами в корабельном плотницком деле, Салчей взял их с собой в Булгары. Отправились туда на недавно построенном ими струге. Правители Булгар Асан и Меметхан, получив дозволение от Мамая, задумали сооружать в своем городе ладьи и струги. Но едва Салчей с корабелами приплыл в Булгары, город неожиданно осадили московские полки под началом воеводы князя Дмитрия Михайловича Боброка-Волынца. Под стенами произошла битва, Асан и Меметхан были разгромлены, москвичи захватили город. Среди пленников, освобожденных из неволи, были и Василько с Сопроном. Сговорившись, Василько и Сопрон утаили, что хорошо знают плотницкое и столярное ремесло. Годы полуголодного рабского существования ожесточили их души, они жаждали отмстить за все, что натерпелись в Орде. Москва готовилась к схваткам с ордынцами — впереди было Куликово поле. Парни умели ездить на лошадях (отроками Салчей часто посылал их в степь пасти свои стада), в руках сила была, они отменно владели не только топорами, но и саблями и луками (пастухам нередко приходилось обороняться и от четвероногих и от двуногих хищников), наконец, знали язык. Вот и взяли их обоих в великокняжью дружину…

В Тарусу Василько и Сопрон попали уже после Куликовской битвы. Вместе с московскими ратями и полками других Русских земель против Мамая выступили дружина и ополчение тарусского князя Ивана Константиновича. Большая часть тарусцев погибла, сражаясь на Куликовом поле. Узнав, что Василько и Сопрон — тарусцы, сын павшего князя тарусского Константин Иванович уговорил великого князя Дмитрия Донского отпустить их на отчую землю.

Прошло почти двадцать лет с тех пор, как Василька и Сопрона угнали в Орду. За эти годы Таруса подвергалась набегам крымчаков и золотоордынцев, мор неоднократно опустошал Тарусскую землю. На том месте, где стояли когда-то избы родителей Василька и Сопрона, воздвигли монастырь, огороженный высокой дубовой стеной. Ни монахи, ни жившие теперь вокруг обители монастырские трудники ничего не знали о судьбе матери Василька и его сестер, не нашел своих родителей и Сопрон. И все же они остались на Тарусчине, вступили в дружину нового тарусского князя Константина Ивановича и пошли служить дозорными на порубежъе…

Василько уже изрядно углубился в ночной лес, но продолжал ехать не останавливаясь, почти на ощупь пробирался между могучими дубами в густых зарослях подлеска. По мере того, как порубежник удалялся от острога, он постепенно успокаивался, исчезал суеверный ужас, невольно овладевший им при одной мысли о том, что лишь случайно не попал снова во вражий полон. Его все больше разбирала усталость, туманилась голова, слипались веки.

«Лечь бы да отдохнуть», — с трудом борясь со сном, подумал Василько и вдруг насторожился: ордынский конь под ним неожиданно всхрапнул, замотал головой из стороны в сторону. «Кого-то учуял!» — мелькнула догадка. Дернув поводья, он остановил жеребца, прислушался. Ночную тишину дубравы не нарушал ни один подозрительный звук, конь тоже стоял уже смирно… «Должно, почудилось», — подумал порубежник и снова расслабился, захотелось спать еще больше.

Василько уже хотел спешиться, но кто-то набросился на него сзади, стащил с седла, повалил на землю. Он пытался вырваться, но нападавший был сильнее, к тому же подоспели другие. Вмиг обезоруженный и связанный по рукам и ногам, порубежник лежал недвижно с кляпом во рту.

«Господи, опять не уберегся!..» — Его обуяли неистовый страх, отчаяние, тщетно стараясь освободиться, он стал судорожно извиваться на земле.

Кто-то наступил ему на грудь огромным сапожищем, придавил так, что кольчуга врезалась в грудь. Василько застонал.

— Вишь, какой ярый ордынец! — прогудел над ним кто-то.

— А ты прижми покрепче, чтоб аж кишки вылезли! — громко рассмеялся другой.

Василько вначале даже не понял, на каком языке говорят мучители — и русский, и ордынский перемешались в голове, — в таком состоянии он находился. Но уже в следующее мгновение, когда к нему вернулась способность трезво мыслить, догадался, что попал к русским. У него отлегло от сердца…

«Видать, лесные тати захватили. И то слава богу, лучше смерть от душегубцев, чем клятый полон!..»

— Зажги-ка, Никитка, факел! — приказал грубый голос, и Василько почувствовал, что с его груди сняли ногу. — Поглядим, кого мы тут поймали! — Незнакомец склонился над пленником, стал ощупывать его. — Вроде бы не чужак… — недоуменно протянул он.

— А конь-то?

— Мало ли чего.

Порубежник напряженно прислушивался к их разговору, теперь ему казалось, что он слышит знакомые голоса.

— Что так долго, Никитка?

— Сейчас!

Раздались удары кресала, потянуло запахом тлеющего трута, наконец вспыхнул факел.

— И вправду, наш! — удивленно воскликнул Никитка, поднося поближе огонь.

Василько взглянул на лица обступивших его людей, и от радости невольно замычал (рот у него по-прежнему был заткнут кляпом). Вокруг стояли порубежники из его острога, а огромный сапожище, который только что давил ему грудь, принадлежал Сопрону, Проньке.

Вмиг пленника развязали, подняли на ноги, освободили от тряпья, закрывавшего рот. В ответ на его ругань побратимы в смятении только молча качали головами, некоторые отворачивались, прятали усмешки в бороду и усы. Больше всех сокрушался Сопрон, громко вздыхал, приговаривал:

— А ну ударь меня, Василько, ударь дурня. Надо же, не познал братца в темноте. — И подставлял свое крупное, густо заросшее усами и бородой лицо.

Наконец радость улеглась, страсти утихомирились, час был очень поздний, и все, кроме дозорных, улеглись на ночлег в лесу между деревьями.

Василько проснулся рано, было еще темно. Воздух только начинал постепенно светлеть. Словно каменные столбы, вырисовывались могучие лесные великаны деревья, на которых не шевелился ни один листок. Все вокруг казалось таким величавым, надежным, что, может быть, впервые за долгие годы в душе воина воцарились безмятежность и покой. Так бывало в далеком детстве, когда, проснувшись поутру, затаишься и через полуприкрытые веки наблюдаешь за хлопочущей в избе матерью…

Василько чувствовал себя счастливым. Невольно даже размечтался, как хорошо было бы отличиться в сражениях, чтобы князь Константин Иванович наградил его серебром, и он смог бы выкупить из ордынского рабства отца, его жену, что заменила им с Пронькой мать, братьев и сестер, родившихся в неволе. Понадобится много серебра, а может, и золота, но он раздобудет их: станет строить ладьи и струги для князя, ведь как ловко у них с Пронькой это получалось!.. И впервые почувствовал, что его потянуло к мирному житью-бытью, к любимому делу.

С рассветом просыпались воины, шли к речке умываться и поить лошадей. Почти все порубежники уберегли своих коней и оружие, но были воины и без щитов и шлемов, некоторые даже ранены. Это соединились остатки двух сторожевых станиц, дозоривших в степи, и воины, которым удалось спастись после схватки с татарами при обороне порубежного острога. Они поведали Васильку о том, что битва произошла в непосредственной близости от стен острога. Обе станицы — та, что возвращалась из дозора, и та, что шла ей на смену, встретились недалеко от переправы через Упу. Крымчаки Бека Хаджи вынырнули из тумана, густой пеленой окутавшего утреннюю степь, словно с неба свалились. Закипела ярая сеча. Врагов было намного больше, чем порубежников. Русские воины, теснимые татарами, стали отходить к Упе — перейти вброд обмелевшую степную речку. Если бы не туман, вряд ли бы им удалось пробиться к острогу. Ордынцы не собирались нападать на крепость, но, когда по наказу острожного воеводы были открыты ворота, чтобы впустить своих, крымчаки на плечах отступавших ворвались внутрь укрепления. Части русских воинов — дюжинам двум — удалось отбиться и скрыться в лесу. Позже к ним присоединились еще несколько человек, ускакавших ранее в степь.

Начальным над собой оставшиеся в живых порубежники признали Василька, он был единственным из уцелевших десятников острога. Посоветовавшись, решили пробираться в Тарусу, чтобы присоединиться к дружине князя Константина Ивановича.

ГЛАВА 13

В тусклом свете ущербной луны, хватаясь руками за росшие по обрывистому склону кусты, двое людей осторожно спускались в Мешалку — крутой, глубокий овраг, образованный руслом давно высохшего ручья. Наконец добрались до дна оврага и зашагали по направлению к речке Каре, блестевшей неподалеку. Пройдя немного, передний остановился и заухал, подражая сычу. Из темноты откликнулись. Зашелестела листва кустарника, из него вышли несколько человек.

— Ну, что там, Клепа? — нетерпеливо спросил атаман лесовиков.

— В Серпухове никого нет.

— Верно, никого — ни ордынцев, ни горожан. Одни псы да воронье над мертвыми. А град выжгли дотла поганые, костяная игла им! Только обители божьи целы, да и то все там пограблено… — затараторил Митрошка.

— Выходит, и корму там не сыщем? — разочарованно протянул кто-то из ватажников.

— Поищем, так сыщем. Чай, у святых отцов должно быть припрятано в тайниках, — уверенно сказал Гордей и торопливо добавил: — Вот что, молодцы, надо идти, пока темно…

Поднимались молча, слышалось только тяжелое дыхание людей и шум осыпающейся земли. Выбравшись из оврага, ватажники оказались в глухом лесу, вплотную подступавшем к его склонам. Дальше их повел Митрошка. Уверенно раздвигая руками ветки, он некоторое время продирался напрямик через кусты и вскоре, отыскав стежку, вывел всех на дорогу, что вела в Серпухов…

Еще не начинало светать, когда лесовики, ежась от холодного ветерка, подошли к окраине города. Ни крика петуха, ни собачьего лая… Над пепелищем Серпуховского посада тяжелой глыбой нависла тишина. Гарь пожарища и смрад разлагающихся трупов подкатывались к горлу, вызывали тошноту.

— Другой дороги нет, что ли? — недовольно спросил атаман у Митрошки.

— Так завсего ближе, Гордей. Сей час курган обогнем и к балке, где Сернейка течет, выйдем. А там и обитель недалече. Появимся, как с крыши свалимся.

— А ежели обойти?

— Можно и обойти.

— Так чего ж ты, костяная игла тебе!.. — сердито выкрикнул вожак лесовиков — он чуть не подвернул ногу, свалившись в яму. — Давай в обход!

— Тут и впрямь идти нельзя — то об мертвяка споткнешься, то о бревно. Эт, куды завел баламут… — поддержали его остальные.

— Погоди, атаман, — вмешался Клепа. — Митрошка давеча сказывал — леший там в ночи меж гор гуляет.

— Тьфу!.. Нечистого в ночи помянул — беды не оберешься, — закрестились ватажники.

— Верно, Гордей, верно! — выкрикнул Митрошка. — Истинный крест, шабашит тама на Афанасьевской и Воскресенской горах с теми, что на метле летают, — не решаясь произнести «ведьма», уже шепотом заключил он.

— Коль так, дело гиблое… — смиряясь, буркнул атаман.

Миновав наконец руины посада, ватажники обогнули большой курган, что темной громадой возвышался справа от них. До нашествия ордынцев на его вершине располагался город, обнесенный высокой деревянной стеной со стрельницами по углам; теперь он был почти сожжен и разрушен. Внизу, в поросшем лесом глубоком овраге, едва слышно шумела Серпейка. Пройдя вдоль речки, разбойники остановились у оборонительной выемки, прорытой между курганом и Ильинской горой. Здесь, по словам Митрошки, было удобное место для переправы. Посоветовавшись, решили ждать рассвета.

Спустя немного времени на востоке, над гребнем леса, появилась узкая серая полоса. Медленно отступал перед нею ночной мрак. Меркли золотые искры звезд, побледнел, растаял рог месяца. В туманной дымке стали вырисовываться очертания двух высоких холмов, прозванных в народе Воскресенской и Афанасьевской горами. Из леса донеслась перекличка птиц. Небо быстро светлело, окрашиваясь на горизонте в лазоревый цвет…

Станица шла вдоль течения реки, пока она круто не повернула к Наре. Лес начал редеть. В просветах между зеленью дубов замелькали белые стены Высоцкого монастыря. Чем ближе подходили лесовики к отлогому холму, на котором стояла обитель, тем чаще встречались им уцелевшие избы. Верные своим привычкам, враги не разрушали домов чужих богов и их слуг. Иногда попадались на глаза люди — видимо, трудники монастыря, что жили на его земле. Но, завидев вооруженных, они тут же прятались.

Обойдя почернелые от времени убогие избы и землянки Сельца, лесовики поднялись на холм.

Снаружи монастыря никого не было, но через каменную ограду, что окружала его, доносилась печальная песня. Под тихий перебор гуслей кто-то пел низким, грустным голосом:

Зачем мать сыра земля не погнется?

Зачем не расступится?

От пару, было, от конного

А и месяц, солнце померкнули.

Не видать луча света белого,

А от духа ордынского

Не можна крещеным над живым быть…

Ватажники молча стояли у монастырской стены — заслушались, унеслись в воспоминания. Кто месяцы, а кто и годы не знал ничего о своих родных и близких. Но мысль о том, что они где-то недалеко, — захочешь: за день-два, от силы за три, дойти можно, — успокаивала, согревала. А теперь, когда ордынцы смертью по Московской земле гонят, чай, и не свидишься более… У смуглого дряблолицего Рудака упал на землю зипун, что был перекинут через плечо, а он и не заметил, не нагнулся поднять. Рослый красавец Ванька-кашевар сгорбился, голубые глаза заугрюмились, повлажнели. Рыжий Клепа невидящим взором уставился в ограду. Притих даже Митрошка.

Гусляр умолк, на монастырском дворе стало шумно, многоголосо. Атаман поднял голову, скользнул пытливым взглядом по хмурым лицам станичников, широким жестом руки позвал их, зашагал ко входу в обитель. Загремело под ногами железо, которым были обиты сорванные с петель ворота. Лесовики вошли в монастырь.

При их появлении монахи и трудники, что, несмотря на ранний час, уже толпились во дворе, оцепенели. Со страхом уставились на пришельцев, на их оружие: мечи, длинные ножи, топоры, ослопы[12]. Те, кто посмекалистей, стали пятиться и разбегаться.

Атаман засопел, нахмурившись, крикнул недовольно:

— Чего спужался, люд монастырский?! Чай, не бояре вы, не попы, лиха вам не сделаем!

Но его громовой бас только подхлестнул монастырскую братию — она ринулась наутек.

— Стой! Не беги! Не то и впрямь беда будет! — орал Гордей. — Остановите их, молодцы! — приказал он лесовикам.

Все, кроме Федора, бросились исполнять его наказ.

Атаман смерил порубежника тяжелым взглядом, сердито буркнул:

— А ты чего?

Федор, упрямо стиснув зубы, даже не пошевелился. Гордей вспыхнул, глаза его сузились; схватился за рукоятку меча, но тут же резким движением вложил его в деревянные ножны, покрытые резьбой, отвернулся… Накануне у них с Федором был трудный разговор. Гордей все еще не терял надежду, что сможет убедить его пристать к лесной ватаге. Он уже привязался к этому молчуну острожнику, угадывая в нем наряду с недюжинной силой и упорным нравом отзывчивое сердце. Иначе разве бы отпустил он его тогда на Кучковом поле?.. Гордея занимал вопрос: что побудило княжеского дружинника поступить так? Но, если спросить прямо, придется и самому рассказать о себе, а это не входило в намерения вожака лесной ватаги. И он заговорил о другом. Посетовал на то, что среди них завелся предатель, и стал допытываться у Федора, не приходилось ли ему встречать кого-нибудь из ватажников в коломенском остроге. Тот лишь пожал плечами — атаман уже спрашивал его про это однажды. Значит, не приходилось? Жалко. Ходит он, сучий сын, тут меж нами. Который раз уже попадает ватага в засаду, сколько молодцов потеряли! Своими руками задушил бы окаянного иуду!.. Федор ничего не мог ему ответить: мало ли кто заявлялся и острог к воеводе, ко всем не приглядишься, да и ни к чему оно ему…

Окружив монахов и трудников, ватажники согнали их посредине двора. Атаман подошел к толпе, сказал с укоризной:

— Дело есть к вам, братия, а вы убегаете. Видать, крепко напугала вас орда, ан мы не вороги вам… — И, подмигнув испуганным, жавшимся друг к другу людям, добавил: — Только, по-перво, хочу я ту песню послушать, что странник пел.

Прислонясь спиной к паперти каменной монастырской церкви, на земле сидел седой слепец с гуслями на коленях. Рядом стоял мальчонка лет двенадцати — поводырь; бесстрашно, с недетской ненавистью смотрел он большими серыми глазами на разбойника.

— Сыграй нам, старче, молодцам лесным, — смягчив голос, попросил Гордей. — И ты не бойся, чадо, не обидим, — погладил по головке отрока, но тот резко отстранился от него.

— Не инак, малец, испужался? — участливо спросил Митрошка. И, не дождавшись ответа, затараторил: — Хуже, как боишься: лиха не минешь, а только надрожишься. Вона как!

Слепец торопливо настроил гусли и запел о вражеском нашествии. Затем речитативом исполнил старинный, времен Батыя, сказ о Евпатии Неистовом, былину об Илье Муромце, злом царе Калине и славном князе киевском Владимире. Голос гусляра дрожал от старости, но густой бас его не потерял звучания, да и пел он с сердцем. Забыв про голод и усталость, ватажники, будто завороженные, не сводили глаз со слепца. После каждой песни атаман поворачивался к Клепе, стоящему позади него, и запускал руку в сумку-калиту, что висела на поясе у рыжего лесовика. Достав оттуда денгу, Гордей бросал ее в лежащий на земле потертый, залатанный колпак старого гусляра.

Услыхав слова былины об Илье Муромце, Федор взволновался, насторожился. Вспомнил Киев, златоглавый Софийский собор. Оттуда не так уж далеко и до Сквиры, до его родных мест. «И поют у нас так же, — подумалось ему с грустью. — С того часа, как отъехали со Сквиры, ни разу песни не слыхал…» На душе у Федора стало тоскливо, еще больше заскучал по Гальке, по родным…

Сначала никто даже не заметил, как через пролом в стене, обращенной к Наре и расположенному за ней Владычному монастырю, во двор пробралось несколько человек. Некоторое время они стояли в отдалении, наблюдая за происходящим. Но вот один из монахов увидел их. Возбужденно тыча пальцем в сторону пришельцев, зашептал что-то соседям. Толпа забеспокоилась, взволнованно загудела. Незнакомцы не собирались таиться, уверенно зашагали в глубь двора.

Гусляр продолжал петь, но его уже не слушали, взоры всех обратились к приближавшимся людям, одетым в богатые боярские одежды.

ГЛАВА 14

На ночлег остановились на лесной прогалине, развели костер. В большом котле, который нашли в разоренном ордынцами селе, сварили похлебку из пшена и кабаньего мяса. Потом зажарили на огне глухарей, подстреленных по дороге. Кто-то из молодых порубежников взялся было свежевать убитого им зайца, но на него напустились воины постарше, заставили бросить — есть зайцев, голубей и раков считалось грехом. Больше всех неистовствовал пожилой Микула, бранился, даже обозвал провинившегося порубежника чертом. И тут же перекрестился — опасался призывать в ночи нечистую силу.

Поужинав, стали укладываться вокруг костра. Василько отобрал четырех порубежников и велел им, сменяя друг друга, дозорить до утра.

К нему подошел Микула — бывалый, в годах порубежник с большим шрамом на лице.

— Тутошний я, из деревни, что неподалеку от Тарусы. Хоть давненько отсюда, но когда-то отроком все тропки в сем лесу исходил. Тут, должно, близко к дороге, что ведет на Тарусу. Факелок возьму, поразведаю. Вот и они тож увязались, — кивнул он на Никитку и его дружка Алешку, которые держались поодаль. — Ребяты — удальцы в ратном деле, пущай идут со мной.

Василько поначалу не соглашался:

— Нечего идти на ночь глядя, утром при свете разберемся!

Но Микула заупрямился.

— При свете могу и не признать. Сидел сейчас у костра, и вроде бы уже был тут когда-то в ночь… — таинственным голосом произнес он. — Тут недалече тарусская дорога. Вона там!

— Ну, идите, да только чтоб недолго, — сдался наконец Василько. — Ежели сразу не сыщете, немедля возвращайтесь.

Раздвигая ветки орешника, Микула медленно шел по лесу, в руке он держал факел, освещая себе дорогу. Следом шагали Никитка и Алешка. Сопя и вполголоса бурча что-то себе под нос, пожилой воин то продирался напрямик через кустарник, то останавливался и наклонялся до земли. Временами он петлял, уходил куда-то в сторону либо возвращался к лагерю, чтобы начать все снова. Вскоре Никитке и Алешке это надоело, они остановились.

— Зацепился за пень, простоял целый день! — не удержался, бросил насмешливо Никитка.

Алешка громко рассмеялся.

Но Микула, не обращая на них внимания, продолжал поиски. Когда парни снова выкрикнули что-то обидное, разозлился:

— Шли бы вы, дурни, отсюдова, все одно нет от вас прока!

Никитка вскипел, повернул назад, но тут же одумался и, держась в отдалении, пошел следом за старшим. Тот, кряхтя, наклонился и вдруг радостно пробормотал:

— Стежка! Есть стежка!..

Высоко подняв факел, Микула торопливо шел по тропе. Оглянулся было — хотел позвать парней, но передумал и, спотыкаясь о поваленные буреломом деревья и стелющиеся у самой земли ветви кустарника, засеменил дальше.

Страшная боль, навалившись откуда-то со спины, насквозь пронзила порубежника; в туманящемся сознании мелькнуло: «Убили до смерти!..»

Даже не вскрикнув, он уронил факел, грохнулся оземь. Над ним склонились двое.

— Багатур ты, Абдулла, — гяур и рта не раскрыл!

— Абдулла ратное дело крепко знает, ох и крепко! — хвастливо произнес рослый ордынец, вытирая кровь на кинжале о рубаху убитого.

— Да, Абдулла, ты истинный багатур. Скажи только: откуда тут урусутский нукер взялся? Возле шуракальского стана… Не знаешь? Я тоже не знаю. А вдруг это разведчик?.. — с беспокойством спрашивал напарника щуплый нукер, тревожно оглядываясь по сторонам. Оба ордынца были из отряда тысячника Тагая, который расположился на ночлег в лесу неподалеку от дороги, ведущей в Тарусу.

— Ты всегда много болтаешь, Ибрагим. Откуда мне знать про все это? Пошли скорее!

— А может, вернемся? Упредим сотника, что в лесу урусуты.

— Не знал я, что ты трусливый шакал! — со злостью выкрикнул Абдулла. — Если Абдулла пошел, он без добычи не вернется. Сам же ты, Ибрагим, подбил меня идти в урусутский аул. Говорил: «Коней возьмем, полонянку захватим». Говорил?..

— Говорил. Только еще тогда подумал: шум будет, упаси аллах, Тагай или кто-нибудь из сотников-жузбасы услышат. У гяуров собак много, бабы визжать начнут… А тут вдруг урусутский нукер!.. Лучше вернемся, Абдулла, обратно.

Молодые порубежники, что шли за Микулой следом, разом остановились — свет от факела, который тот держал в руке, неожиданно исчез.

— Что такое? — встревожился Никитка. — Почему не стало огня?

— Может, не видно за кустами? — предположил Алешка.

— Такое скажешь. В сей тьме все одно бы хоть что-то узрели, а тут словно сгинул куда.

— Может, погас?

— Может, может… — передразнил его Никитка и вдруг насторожился, прошептал взволнованно: — Гаси факел! Да быстро!.. — Выхватив у Алешки факел, он бросил его на землю, затоптал. С миг прислушивался к доносящимся из темноты чужим голосам, потом резким движением отцепил от пояса шестопер[13], тихо молвил: — Иди за мной, достань нож!..

Если бы Абдулла и Ибрагим не были заняты ссорой, порубежникам, может, и не удалось бы подобраться к ним вплотную и засесть в кустах. Вокруг было темно, но факел, оброненный Микулой, еще тлел, и они различали силуэты ордынцев. А те, позабыв про опасность, бранились друг с другом.

«Ордынцы!.. Откуда они тут взялись?» — в тревоге думал Никитка, слушая их быструю гортанную речь. Но вот рослый набросился на напарника, блеснуло длинное узкое лезвие. В тот же миг порубежники выскочили из кустов. Никитка был спокоен, голову заполняла лишь одна мысль: «Не оплошать!..» Вскинув обеими руками шестопер, он изо всех сил ударил нападавшего. Пробил шлем, что-то мокрое и липкое залепило парню лицо. Оба ордынца рухнули одновременно.

— А вот и дядя лежит! — вскрикнул Алешка. — Это они его, ордынцы окаянные. Не надо было нам Микулу бросать, не случилось бы такого… — Голос парня дрогнул.

— Кто ж его знал, — виновато вздохнул Никитка. Ему тоже было очень жаль дядю. — Дай-ка мне нож, Алешка, прирежу подлого ордынца.

— Лучше Василька покликать, «язык» все же.

— Ладно.

Порубежники уже спали, когда в лесной лагерь возвратились Никитка и Алешка. Перебивая друг друга, они поведали Васильку о том, что случилось. Вскоре все уже были на ногах. Тут же растащили костер, залили его водой из ручья. Василько и несколько порубежников отправились к месту схватки. Освещая себе дорогу головешками из костра, — факелы решили не зажигать, опасаясь привлечь ордынцев, — тарусцы гуськом следовали за Никиткой. Шли с обнаженными мечами и шестоперами в руках. Никого не встретив, добрались наконец туда, где лежал раненый татарин. Василько, который понимал по-татарски, хотел было допросить пленника, но тот не приходил в сознание, стонал, бормотал что-то несвязное. Тогда Василько велел перевязать ордынца и отнести в лагерь.

Неожиданная встреча с татарами в глухих тарусских лесах встревожила Василька. Возвратившись, он тут же направил нескольких бывалых воинов в разведку. «Кто эти двое? — размышлял десятник в недоумении. — Лазутчики не стали б убивать до смерти Микулу, взяли бы живым… А может, их тут много, расположились где-то неподалеку?..» Ответа на эти вопросы он так и не смог получить — ордынец не приходил в себя. Досадуя, Василько поднялся с земли, зашагал по лагерю. Большинство порубежников еще не спали, расположившись вокруг потушенного костра, вполголоса переговаривались. Миновав затаившийся в кустах дозор, десятник остановился, прислушался. В ночном лесу было тихо, только в отдалении кричала неясыть.

За полночь стали возвращаться из разведки порубежники. Татар они не обнаружили, но двоим удалось выйти к тарусской дороге, что пролегала неподалеку от лесного стана.

На рассвете ордынец пришел в сознание. Разбудили Василька. С трудом поднявшись (уснул лишь под утро), он прошел к ручью, окунул голову в холодную прозрачную воду, обтер лицо и направился к пленнику. Присев на корточки, заговорил с ним. Услышав татарскую речь, пленник встрепенулся, хотел привстать, но, застонав, тут же опустился на траву. Затравленным взглядом узких щелок глаз водил по обступившим его бородатым лицам урусутов, губы что-то шептали.

— Должно, молится, — заметил кто-то из воинов.

Василько старался успокоить пленника:

— Ты не бойся, не тронем. Поведаешь, кто ты, откель тут взялся, и сразу отпустим. Когда б зло держали, не стали бы тебя перевязывать, — показал он на грудь татарина. — А не скажешь — на себя пеняй!

— Ибрагим не убивал урусута! Абдулла убил! Абдулла хотел убить Ибрагима!.. — выкрикнул пленник, смуглое лицо его посерело от волнения и боли, он закрыл глаза.

— Вот и добре, что не убивал. Слово мое верное — не обидим тебя. А теперь скажи: как вы с Абдуллой в этих местах оказались? Что замышляли?

Ибрагим заговорил тихо, без выкриков. После первых же его слов у Василька тревожно сдвинулись к переносице рыжеватые брови, взгляд серых глаз стал угрюм и строг. Не успел татарин умолкнуть, как десятник стремительно вскочил на ноги, взволнованно закричал:

— Никита! Алексей! Коней седлайте мигом! Гоните в Тарусу к князю. Поведал ордынец, что крымцы задумали полонить княгинюшку его Ольгу Федоровну с чадами. Пущай Костянтин Иваныч шлет дружину на выручку. Татары по тарусской дороге за ними гонятся!.. — скороговоркой выпалил он и, смахнув со лба обильный пот, продолжал уже спокойнее: — Только поначалу скачите лесом, а то как бы вас ордынцы на дороге не перехватили. Мигом, ребята!.. — Остальным наказал: — Всем быть готовым к походу, копей седлать, оружье взять, доспехи — сейчас выступать будем!

В лесном стане все пришло в движение. Одни седлали лошадей, другие надевали кольчуги и панцири, третьи точили мечи и кинжалы.

Проводив Никитку и Алешку, Василько обратился к сгрудившимся вокруг него воинам.

— Ну, други, что делать станем? Татары недалече, в версте от нас, по ту сторону дороги. Больно много их — Ибрагим говорит: душ триста. Надо задержать, да как?

— Надо было ночью напасть, — досадливо бросил кто-то.

— Много бы ты нашел во тьме! — отпарировал один из разведчиков.

— А ежели дать ордынцам пройти и в спину им ударить!? — взволнованно предложил русоголовый парень.

— Верно! Так и надо сделать! Тут и думать нечего! — поддержали его несколько таких же, как он, молодых, но большинство молчало.

— Нет, сие негоже, — покачал головой Василько. — Все-то вы, кочеты, без оглядки в драку норовите. А надоть с разумом. Лечь костьми недолго, а проку? Татары враз с нами управятся, коли дюжина их на одного… — И, помолчав, сказал уверенно: — Попробуем нагнать возки княжьи и примкнуть к сторожевым. Вместе нас уже будет сила. А сейчас по коням все!

ГЛАВА 15

— Здорово, лесовички! Чай, и не признали? — выкрикнул незнакомец, шедший в окружении свиты. Приблизившись к ватажникам, горделиво выпрямился, оправил парчовый кафтан с петлями из желтого шелка и длинными кистями; кафтан был явно с чужого плеча, великоватой была и шапка, сползавшая ему на уши.

Лесовики подозрительно уставились на него и молчали.

— Да это ж Епишка! — первым узнал рябого его дружок Митька Корень.

— Верно! Вишь, вырядился, как на свадьбу боярскую! Мы Епишке упокой, а он с прибытком заявился. Должно, понапрасну час не терял. А ну, покажи кольца. Неужто золотые? — загомонили ватажники.

Пожалуй, все, кроме Гордея и Федора, обрадовались неожиданной встрече.

— Уж не чаяли повстречать тебя живого. Теперь до ста годов будешь здравствовать! — похлопывая рябого по плечу, приговаривал Корень; они с Епишкой были вместе при набеге ордынцев на Серпухов. Широко открыв губастый рот, от чего длинное лицо его казалось еще крупнее, Корень смотрел на своего удачливого приятеля с восхищением. — Мелеха и Базыку клятые ордынцы до смерти убили. Я едва убег. А ты куды подевался тогда?

На вопросы Епишка отвечал неохотно, больше расспрашивал сам. Узнав, что лесовики решили направиться в Верхне-Окские княжества, громко рассмеялся.

— Куды?! В Верховские княжества? Ха-ха-ха!.. А я-то, дурень, голову морочу, каким ветром Гордея с острожником сюды занесло. Да вы ж на Рязанщину собирались. Аль от Серпухова ближе? Ха-ха-ха!..

— Ты блажь свою кинь! — хватаясь за рукоятку меча, в сердцах выкрикнул атаман.

— А я ничего, — отступая, пробурчал рябой — он был в одинаковой мере наглый и трусливый.

— То-то и оно — всяк умен: кто сперва, кто опосля! — не преминул съехидничать Митрошка.

Епишка метнул на косоглазого недобрый взгляд, сплюнул и процедил сквозь зубы:

— Я к тому, что через Верховские земли ордынцев прошло тьма-тьмущая, нынче их там не счесть. Уразумел, атаман?

Гордей встревожился, недоверчиво переспросил:

— Говоришь, много?.. А не врешь ли ты, Епишка? Выходит, оттуда они в Серпухов пригнали?

— Дюже мыслишь о себе, атаман… — Почувствовав, что гроза миновала, снова развязно отвечал Епишка. — Дел у меня других нет, врать тебе. Коль сказал, значит, знаю. А на Рязанщине и Тарусчине их нет.

Гордей задумался, пытливо посмотрел на рябого, поинтересовался:

— И откуда ты про все ведаешь? Случаем, у татар в поводырях не ходил?

Епишка вздрогнул, побледнел, но сдержался, с вызовом бросил:

— А хоть бы и так!

— Гляди, Епифан, мелешь много, — покачав головой, сказал атаман; он был обескуражен вестью, что ордынцы находятся там, куда собралась идти ватага. Кивнув на незнакомцев, которые пришли с Епишкой, спросил только: — Они-то откуда? Что за птицы?

— Птицы они, чай, такие же, как и ты, Гордейко! — дерзко молвил Епишка и вдруг закричал: — Ты чего меня пытаешь? Не все одно тебе? Не хужей они дружка твоего, острожника! Его давно кончить надо бы, а ты за собой водишь!..

Гордей, махнув рукой, отвернулся от Епишки и направился к монахам и крестьянам, по-прежнему стоявшим посредине двора. Они с опаской косились на лесовиков, но особый страх у монастырской братии вызывали почему-то рябой с его дружками. Каждое их движение приводило монахов и трудников в волнение. Когда атаман потребовал от монахов накормить ватагу, те сразу оживились и стали клясться, что ордынцы ничего не оставили в монастыре. В большинстве это были пожилые старцы, молодые чернецы отмалчивались. Особенно усердствовал грузный, небольшого роста старик с отечным лицом. Тряся седой бороденкой, он призывал в свидетели пресвятую троицу.

— Ты-то кто будешь? — резко спросил его атаман.

— Я?.. — Монах так и застыл с открытым ртом. — Я?.. Я — ключник монастырский, — ежась под его тяжелым взглядом, выдавил наконец.

— А! — едко воскликнул Гордей. — Так ты ключник! Тогда понятно. Говоришь, ничего не осталось?

— Видит бог, ничего, добрый человек, — отчаянно замотал головой старик.

— Поглядим сами! Клепа, Ивашко, Рудак, со мной пойдете!

Оттолкнув монаха, стоявшего у них на дороге, лесовики направились к монастырской трапезной. Едва они успели подняться на крыльцо, как к старому ключнику подскочил Епишка. Схватил его за ворот выцветшей черно-бурой рясы, рывком повалил на землю и стал трясти, исступленно выкрикивая:

— Брешешь, пес жадный! Показуй, где припас спрятал! Показуй, не то удавлю!..

Короткие, толстые пальцы ключника судорожно вцепились в руки разбойника, пытались разжать их. Но рябой был сильнее. Монах хрипел, задыхался, лицо его посинело. В это время в дверях монастырской трапезной появился Гордей. Увидев, что происходит во дворе, быстрыми шагами направился к рябому.

— Будет, Епишка! И впрямь удушишь. Кто тогда тайник покажет? Не нашли мы ничего.

Но тот не унимался, перестал душить монаха, но придумал ему новую муку — схватив за ноги, стал волочить по двору.

Из толпы вырвалась немолодая баба в зеленой линялой паневе[14] и черном платке на голове. Подбежав к Епишке, содрала с него боярскую шапку и вцепилась в копну нечесаных волос.

— Аспид рябой! Мало тебе все?! Сколько люду извел, душегубец! Намедни поганых привел, а ныне божьего праведника отца Евлампия погубить умыслил! — пронзительно выкрикивала женщина, пытаясь оттащить разбойника от лежащего на земле монаха.

Епишка взвыл от боли, завопил:

— Ведьма!.. — Бросил ключника и, словно одержимый, замотал головой. Но баба не отпускала его, и рябой продолжал истошно кричать: — Господи спаси!

Вид разъяренной женщины был и впрямь грозен. Платок сполз ей на шею, обнажив длинные, с густой сединой черные волосы, глаза налились кровью.

Лесовики, вспомнив Митрошкины ночные россказни о нечистой силе, водившейся в здешних краях, заволновались.

Стали торопливо креститься, попятились к выходу со двора. Но швец, должно, забыл о леших и ведьмах; приплясывая, потешался над Епишкой.

— Вот как баба рябого щипет — чисто кречет наседку, аж перо летит! — подначивал он, с его плутоватого лица не сходила ехидная ухмылка.

Озадаченные ватажники остановились: Митрошка, которого они считали первым трусом, не боится?!. И тоже стали подзадоривать рябого.

Услыхав насмешки, разбойник выхватил из-за пояса нож. Стоявший в отдалении Федор метнулся к нему, но не успел. Вскрикнув, женщина упала навзничь на пожелтевшую траву, в руке у нее был зажат клок волос рябого. И тотчас на монастырском дворе наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то в лесу стучит по дереву дятел. Епишка, морщась от боли, осторожно пригладил распатланную голову. Затем склонился над убитой, рывком вытащил из тела нож и вытер его о зеленую линялую паневу.

Со спины к нему неслышно подошел атаман, схватил за ворот, повернул к себе.

— Ты зачем бабу сгубил? А?! — рыкнул он и, не ожидая ответа, наотмашь ударил кулаком по лицу. Рябой отлетел на добрую сажень и, не удержавшись на ногах, распластался на земле у монастырской ограды. Ватажники осуждающе зароптали, кто-то громко обругал атамана по-черному. На миг Гордей усомнился: верно ли учинил?.. На его строгом лице промелькнуло беспокойство. За эти дни он столько насмотрелся. Разор… Пепелища… Дети, пригвожденные стрелами… Растерзанные женщины… Обгоревшие тела стариков, запертых в собственных избах… И делалось все это без нужды и смысла, так сытый волк режет стадо, чтобы натешить свою злобную натуру. Лесовики тоже убивали, сводили счеты с лихоимцами из великих людей и их тиунов, что без совести грабили крестьян, измывались над ними. Бывало, не раз губили купцов, что слишком яро держались за свое добро, пытались отбиться от ватаги оружием. Проливали кровь острожников, когда те нападали на них. Но сейчас никакой нужды убивать не было. Гордей никому не признался бы в том: ему стало жаль храброй бабы. Вспомнил, как рябой вытирал кровь с ножа о старенькую, латаную одежду убитой, и его загорелое лицо вспыхнуло от гнева. Он больше не сомневался. Уверенным взглядом обвёл ватагу. Одни опускали головы, другие, хмурясь, отворачивались, но большинство — он видел это — были на его стороне.

Епишка продолжал лежать у монастырской стены. К нему подошел Митька Корень, хотел помочь подняться, но рябой оттолкнул приятеля, встал сам. Из разбитого носа, пачкая жидкую темно-русую бороденку, текла кровь, капала на дорогой парчовый кафтан. Увидел лежащий неподалеку нож, оброненный при падении, схватил его и, бесновато вытаращив глаза, вдруг двинулся на атамана. Тот положил руку на меч и спокойно ждал, когда Епишка приблизится. Но разбойник схитрил, не дойдя несколько шагов до противника, высоко подпрыгнул и, целя в глаз, резко взмахнул ножом. Атаман не успел бы уклониться, к счастью, дубинка Митрошки, который, как обычно, был рядом с ним, на миг опередила руку рябого. Взвыв от боли, Епишка схватился за ушибленную кисть и отскочил в сторону.

И тут началось!..

Корень с дружками рябого набросились на Гордея. Атаман успел вырвать из ножен меч и не подпускал их близко, а Митрошка растерялся, неуклюже махал дубинкой, жался к нему.

Федор первым оказался рядом. Выхватив у швеца дубинку, раскрутил ее над головой, разъяренным медведем навалился на приятелей Епишки. Те попятились, но один не успел увернуться — удар пришелся ему по плечу, хрустнули кости, и он с воплем повалился на землю. Теперь в драку ввязались все. Замелькали мечи, ножи, топоры, ослопы. Раненые падали на землю. Сторонников атамана было больше. Клепа, схватившись врукопашную с Епишкой, быстро подмял его и связал. Остальные бросили оружие.

Двор был почти пуст. Большинство монахов и крестьян сбежало. Остались только слепой гусляр с мальчиком-поводырем, несколько монастырских старцев да еще ключник, что, тяжело дыша, продолжал сидеть возле убитой бабы.

По знаку атамана лесовики подвели к нему Епишку, руки его были заломлены назад и туго связаны веревкой. С перекошенным от боли лицом (Митрошка крепко зашиб рябого) стоял он перед Гордеем, злой и непримиримый, ненавидяще сверлил его колючими глазами.

— Что сычом глядишь? Аль напугать хочешь? — презрительно усмехнулся вожак лесовиков.

Тот не выдержал, сплюнул, опустил голову.

— Бил дед жабу, стращая бабу! — подал голос Митрошка, но никто из лесовиков не улыбнулся — с настороженностью ждали решения атамана.

Гордей отвернулся от рябого, подошел к его соратникам. Их было шестеро: Корень, Рудак, еще трое молодых парней из разбойной станицы и узкоплечий, заросший рыжеватой щетиной незнакомец средних лет.

— Что с отступниками сими делать станем, молодцы? — громко спросил атаман.

Лесовики в нерешительности молчали.

— С рябым водиться — что в крапиву садиться! — выкрикнул Митрошка, и его поддержали.

— Бодливую корову из стада вон… — пробормотал угрюмый Клепа.

— Гнать их в шею! — выкрикнул Ивашко-кашевар и, заложив пальцы в щербатый рот, пронзительно свистнул.

— Верно! — согласился Гордей. — Порешить их вроде бы негоже. Пущай идут, коль ватага им не по нутру… Развяжи-ка их, молодцы!

Едва их освободили от пут, Епишка и незнакомец быстро пересекли монастырский двор и скрылись за оградой. Даже не оглянулись на своего дружка, раненного Федором, который, стеная, умолял их не бросать его. Покинул монастырь и Митька Корень. Остальные попросили Гордея не изгонять их из ватаги.

Лесовики уже остыли после драки, послышалось:

— Пущай остаются!

— Где гнев, Гордей, там и милость.

— Лошадь на четырех ногах, и та оступается.

Атаман не возражал, молвил примирительно:

— Будь по-вашему!..

Затем повернулся к монастырскому ключнику, который все еще сидел на земле, и строго спросил:

— Ну, что, отче, есть ли припас в обители?

— Есть, добрый человек, есть, — в страхе поглядывая на ватажников, прошамкал тот.

— Эх ты!.. — выругался Гордей. — Чего ж брехать было? А?!. — И добавил с укоризной: — Из-за тебя столько люду пало!

Монаха трясло, как в лихорадке. Опираясь дрожащими руками о землю, он стал на четвереньки, с трудом выпрямился. Торопливо перекрестившись, забормотал:

— Упокой, господи, души их…

— Иди! — раздраженно оборвал его атаман и громко, чтобы слышали все, произнес: — Вера без дел мертва есть!

Ключник оторопело взглянул на него, съежился и поплелся к монастырской трапезной. Ватажники гурьбой двинулись следом за ним.

— Дяденька атаман! — послышался детский голос, когда они поравнялись со слепым гусляром. Гордей удивленно повернул голову, остановился.

— Чего тебе?

— Эх, дяденька! Зачем же ты рябого отпустил? Он ведь давеча нехристей навел сюда в обитель. Сколько они люду поубивали — страсть!..

Тонкий голосок мальчика захлебывался от волнения, а большие серые глаза по-взрослому осуждающе смотрели на вожака лесовиков. Гордей не понял, переспросил:

— Когда навел? Какого люду?.. Эй, ключник, стой! — окликнул он монаха. — Сказывай, что учинилось!

Ключник, опасливо жмуря красные, набрякшие веки, стал отнекиваться; ссылался, что оконце его кельи выходит не во двор. Атаман нахмурился, нетерпеливо махнул рукой. Лишь тогда, перемежая слова вздохами, тот рассказал, что произошло.

Прежде чем захватить Серпухов, степняки ворвались во Владычный и Высоцкий монастыри и, ограбив их, двинулись на город. Людей там почти не осталось — большинство горожан, которых успели предупредить серпуховские порубежники, укрылись в окрестных лесах. Ордынцы торопились к Москве. На другой день, оставляя после себя повсюду пепелища и трупы, вражеские тумены[15] ушли на север.

Утром следующего дня беглецы уже знали об этом. Ночи стояли холодные, часто непогодилось, болели дети, кончалась прихваченная с собой впопыхах скудная еда. Успокаивая друг друга тем, что ордынцы не вернутся, люди решили направиться в монастыри. Но, на беду, среди них оказались предатели. По наущению Епишки, который во время набега затесался, меж горожанами, несколько негодяев ночью выбрались из обители и привели под ее стены рыскавший в окрестностях Серпухова вражеский чамбул[16]. Вломившись в монастырь, ордынцы учинили резню. Пощадили только несколько десятков молодых серпуховчан — ясырь, который предназначался для продажи, да монахов, что попрятались в кельях.

Вечером враги убрались из монастыря. Епишка с дружками ушли следам. С того времени их больше никто не видел. И вот они появились снова…

— Что же вы, отцы святые, сразу об этом не сказали? — гневно спросил Гордей. — Теперь понятно, отчего так все спужались!

— Кто ж его ведал, по душе ль тебе такое придется? Кто ж его знал? — опуская под его тяжелым взглядом глаза, разводили монахи руками.

Толпой вывалились за монастырскую ограду, но воров и след простыл.

ГЛАВА 16

Порубежники выехали на тарусскую дорогу раньше шуракальцев. Василько гнал коня вовсю, следом плотной группой мчались остальные. Темно-зеленой стеной проносились деревья и кусты векового леса, дорогу застилала густая курява. Наконец воины увидели возки и конную охрану княгини. Заслышав конский топот, сторожевые дружинники обнажили мечи, плотным кольцом окружили княжеские возки и стали выстраиваться в боевой порядок.

— Свои мы, свои!

Жеребец Василька едва не сшибся с конем сына боярского Дмитрия.

— Я — Василько, сын Сысоя, десятник с порубежного острога на Упе!

— Здравствуй! — обрадованно воскликнул сын боярский. — А мы уже встревожились.

Подскакал боярин Андрей Иванович Курной.

— Беда, бояре, ордынцы следом гонят! — взволнованно говорил Василько. — Сотни три, не меньше.

— Покинем возки, а сами в лесу схоронимся, — предложил сын боярский.

— С женами и детьми далеко не уйдешь, Дмитрий Александрыч, — покачал головой Курной.

— Сие не годится, — поддержал его Василько. — Врагов много, не отобьемся. Пущай возки дальше едут. До Оки недалече, а там из Тарусы помощь подоспеет. Мы же тем часом ордынцев задержим.

— Так и сделаем, — согласился боярин. — И, обращаясь к своему помощнику, приказал: — Бери, Дмитрий, две дюжины воинов и гони за возками. С теми, что впереди, будет человек сорок. Это уже сила.

Сын боярский нахмурился, но подчинился. Вместе с княжескими дружинниками помчался вослед возкам, что были уже далеко.

Лошади, подгоняемые кнутами и гиканьем возниц, неслись во всю прыть.

Завидев урусутов, что вдруг появились на дороге, тысячник Тагай опешил. Он тут же стал отдавать наказы, нукеры передовой сотни Тимура успели выхватить из кожен сабли, но ряды ордынцев смешались. Сотник и окружавшие его шуракальцы упали с коней. Зазвенело оружие. Курной и Василько рубили врагов, громкими возгласами подбадривая воинов. Но вот в битву вступили нукеры второй сотни жузбасы Ахмеда. На дороге стало тесно — не размахнуться ни мечом, ни саблей… Постепенно сражение перемещалось в лес. В ход пошли ножи и кинжалы, завязалась рукопашная схватка. Ордынцам, несмотря на то, что их было намного больше, не удавалось смять тарусцев. Мынбасы Тагай на узкой дороге не мог ввести в бой всех нукеров и приказал сотнику Хасану обойти урусутов. Шуракальцы ринулись через редкий сосновый лесок.

Андрей Иваныч, татары в окружь пошли! — закричал Василько.

— Вижу! — прохрипел Курной, он сражался без щита — окровавленная рука боярина висела плетью. — Что делать станем?!.

Порубежник не успел ответить — на него напали сразу три шуракальца. Подняв коня на дыбы, он снес мечом голову одному, наотмашь рубанул другого, третий отскочил в сторону. Василько перевел дух, хотел было осмотреться, но тут послышался истошный вопль Курного:

— Спасай княгиню и княжичей — ордынцы хотят их полонить!

Василько резко повернулся в седле: из леса стремительно выскакивали шуракальцы и, оставляя за спиной сражающихся, неслись по тарусской дороге.

— Выходи из сечи! Все выходи!

Круто развернув коня, боярин Курной поскакал по дороге; следом, отбиваясь от наседавших ордынцев, мчались Василько и оставшиеся в живых русские воины.

За оконцами княжеских деревянных хором, покрытых цветными росписями, послышался конский топот, громкие голоса, заполошный выкрик:

— Господи, беда-то какая!

В светлицу, где за дубовым, с резными украшениями столом сражались в шахматы князь тарусский Константин Иванович и его младший брат Владимир, вбежал княжеский стремянный, закричал тревожно:

— Княже! Ордынцы под Тарусой, за княгиней и чадушками твоими гонятся!

— Что?! — вскочил на ноги Владимир, молодой, узколицый, с длинными, до плеч, светлыми волосами.

Константин Иванович, внешне схожий на брата, побледнел, попытался было встать и не смог — перехватило дыхание.

— Говори!

— Пригнали в город два твоих дружинника. На тарусской дороге у самой Оки ордынца в полон взяли. Поведал он, что татары хотят захватить Ольгу Федоровну и детей твоих…

В груди князя тарусского вдруг пробудилась боль, как тогда на поле Куликовом, где он, раненный вражеской стрелой, упал с коня, а на него свалилось еще несколько сраженных человеческих тел. Но Константин Иванович превозмог себя, поднялся из-за стола и тихо спросил:

— К самой Оке, говоришь, пригнали?.. — Князь покачнулся. Заметив неладное, Владимир бросился к нему.

— Что с тобой, брате?!.

— Ничего, Володимир, ничего. — Константин Иванович выпрямился, положив руку на плечо брата, наказал: — Вели выводить дружину. Не мешкай только!

Владимир выбежал из светлицы, гулко застучали по деревянной лестнице его подкованные сапоги. Хлопнула наружная дверь, со двора донесся повелительный голос молодого князя.

Константин Иванович скользнул взглядом по бревенчатым дубовым стенам, на которых висело украшенное драгоценными камнями, золотом и серебром оружие, и медленно подошел к стремянному.

— Сколько их?

— Не ведаю, княже, — растерянно пожал тот плечами. — Может, позвать гонцов?

— После! Неси меч и шлем.

Двор был уже заполнен людьми. Сквозь раскрытые настежь ворота виднелись ряды конных дружинников. Свистели дудки, звенело оружие, ржали лошади.

Константину Ивановичу подвели коня. Стремянный хотел помочь князю, но тот отстранил его и сам уселся в седло. Следом ехали рысью брат Владимир и воеводы. Под копытами коней глухо гудела земля. Боль в груди почти прошла, в лицо ударял ветер, и князь ненадолго отвлекся от хмурых мыслей. Но, едва стали спускаться с холма, тревога снова омрачила его лицо. Разгоняя коней, всадники галопом скакали по дороге.

Тарусские воины, окруженные со всех сторон татарами, сгрудились возле княжеских возков. Шла неравная битва. Все труднее становилось отбиваться от врагов. Упал с коня раненный копьем в грудь сын боярский Дмитрий. Погибли многие порубежники и среди них ставший братом Васильку Сопрон. Пала половина княжеских дружинников, сопровождавших из Тулы тарусскую княгиню Ольгу. Громоздились трупы людей, раненые отползали с дороги, пытаясь укрыться в зарослях…

Возки стояли неподвижны. Нагнав их, нукеры сотника Хасана смяли горстку дружинников сына боярского Дмитрия и перерезали саблями постромки. Ошалевшие от страха лошади, сметая все на своем пути, понеслись по дороге, несколько упряжек на повороте занесло, и они разбились. Однако захватить княгиню шуракальцам не удалось — на помощь воинам Дмитрия подоспели боярин Курной и Василько. Сквозь шум лютой сечи доносились детский плач, испуганные причитания и рыдания женщин.

На шлеме Василька, испещренном вмятинами и зазубринами, добавлялись следы новых ударов, сквозь рассеченную на груди кольчугу сочилась кровь.

— Держись, други, держись! Скоро придет помощь из Тарусы! — подбадривал воинов Василько.

Наконец послышались топот коней и крики: «Слава! Слава!» В окружении воевод и стремянных на дороге появились князья Константин и Владимир. Обнажив мечи, русские ратники врубились в ряды шуракальцев. Юный Владимир одним ударом рассек неустрашимого мынбасы Тагая от плеча до пояса, под сотником Ахмедом убили коня, и он упал оземь. Оставшись без начальных людей, татары перестали сопротивляться и бросились наутек. Тарусцы устремились за ними в погоню.

Василько склонился над Сопроном, не стыдясь, заплакал… «Прощай, брат!..»

Князь Константин, спешившись, рывком открыл дверцу возка. Бледная Ольга с остекленевшими глазами, обхватив княжичей руками, судорожно прижимала их к себе. Мгновение сидела недвижимая, а узнав мужа, истошно вскрикнула и лишилась чувств.

ГЛАВА 17

На следующий день князья Константин и Владимир с боярами и воеводами делали смотр полкам. По главной площади Тарусы шли на рысях княжеские дружинники, шагали ополченцы — горожане и крестьяне из Тарусы, Алексина, Любутска, Калуги. Среди воинов были безусые юнцы и пожилые седобородые воины со шрамами и морщинами. Копья и рогатины, мечи и дубины, кинжалы и топоры, панцири и тигиляи[17] — у кого что. Лица суровы, в глазах — решимость.

— Да… — вздохнул игумен Алексинского монастыря Никон и, обращаясь к боярину Андрею Ивановичу Курному, который стоял рядом, произнес задумчиво: — Не хватает людей в градах и селах, некому на земле трудиться, ремесло делать, а тут рати, рати… Сколько доброго, угодного богу могли бы они руками своими сотворить — каменные храмы построить, землю засеять, образа господа нашего и святых угодников намалевать, детей взрастить.

— Может, все и так оно, отче, да не к месту речи сии! — поправляя перевязь, на которой висела его раненая рука, хмуро заметил тот. — Ныне одним все должно мериться: как бы землю нашу и люд русский врагам на поруганье не отдать. Сеять, строить да в то же время быть рабами?! К чему такое? Для кого?

Никон, плотный, высокий ростом, еще не старый человек, не отвечая, медленно огладил руками свою новую черную рясу и, то ли соглашаясь, то ли оспаривая, качнул головой.

Шествие ратников затягивалось. Несколько раз начинался и переставал по-осеннему мелкий, нудный дождь, пока наконец не разразился ливень. Сразу стемнело, поднялся ветер, но князья, бояре и воеводы, кутаясь в промокшие плащи-епанчи не сходили с коней, стояли молчаливыми, неподвижыми группами. Только князь Константин, держа высоко в приветствии руку, возглашал громко, на всю площадь:

— Слава воям! Слава Тарусе! Слава Алексину! Слава Калуге! Слава!..

А в ответ неслось громовое:

— Слава князю Константину Иванычу Тарусскому! Слава Руси! Слава! Слава! Слава!..

После смотра воинства Константин Иванович, отпустив бояр и воевод, позвал брата Владимира отужинать с ним в горнице. Сбросив промокшую одежду, князья облачились в шелковые рубахи, на ноги надели легкие туфли-поршни, сшитые из кожи. В горнице уже был накрыт стол. На желтой парчовой скатерти, пестро расшитой красными цветами и зелеными листьями, стояли в серебряных и оловянных блюдах и мисках мясной и рыбный студень, стерляжья икра, заливная осетрина, тертая редька, моченые яблоки, грибы в уксусе, соленые огурцы и капуста. Между ними высились расписные фарфоровые сулеи с медом и пивом, кувшины с ягодным соком. На бревенчатых дубовых стенах были развешены охотничьи трофеи — головы оленя, лося, медведя, волков, рысей. Вбитые в стены медные светцы с зажженными лучинами и поставленные в углах на полу два высоких светца со свечами ярко освещали горницу.

Поначалу проголодавшиеся князья ели молча, то и дело осушая большие серебряные чарки с белым и красным медом. Но вот Константин Иванович положил разрисованную узорами деревянную ложку на стол и, улыбнувшись, взглянул на брата. Со вчерашнего дня, когда ему удалось спасти свою семью, князя не оставляло хорошее расположение духа. Возвратившись с женой и детьми в Тарусу, Константин Иванович тут же наградил Василька и уцелевших дружинников и порубежников серебряными чарками и деньгами, а боярина Андрея Курного порадовал богатым даром — княжеским селом, примыкавшим к его вотчине. Князю казалось славным предзнаменованием и то, что ему с ходу удалось разгромить вражеский отряд — почти все ордынцы были перебиты или взяты в плен, ушла лишь горстка.

Опершись руками на покрытую красным бархатом лавку, он поднялся из-за стола, взял дамасскую саблю с отделанной золотом и серебром рукояткой, в которую были вправлены рубины и сапфиры, и передал ее Владимиру.

— Жалую тебя, брат мой хоробрый, сею саблей, дабы без пощады разил ты наших врагов!

Младший тоже встал, с поклоном принял оружие, а сам подумал насмешливо: «Дарит мне саблю татарского тысячника, коего я убил…»

— Ну вот, Володимир, теперь можно поговорить, посоветоваться обо всех тревогах наших, — присаживаясь рядом с братом, сказал князь Константин. — Идти ли нам на крымцев, дабы изгнать их с земли нашей, а может, дать бой под Тарусой? Сила собралась у нас знатная — вон сколько ратников по Тарусе сегодня прошло. Говори, брате, что мыслишь о том?

Владимир молчал, лицо его с небольшой светло-русой бородкой было задумчиво и серьезно.

«Костянтин говорит, что воев у нас много. А их ведь и семи тыщ не наберется, да и какие то вои…»

— Чего молчишь? — перебил его раздумье старший. — Али сомневаешься?

— Что тебе сказать, брате, — нахмурился тот. — Не серчай, но мне тебя не понять. Такое задумал… — Он пожал крепкими плечами, плотно обтянутыми малиновым шелком рубахи. — Сколько у нас воев?.. Две тыщи конников да пять тыщ ополченцев. Ежели бы такие ополченцы, что с нашим покойным отцом на Куликово поле ходили и полегли там в лихую годину, а то одни юнцы да старцы. И с таким воинством ты хочешь побить татар, изгнать их с Тарусчины?.. — Горько усмехнувшись, Владимир махнул рукой.

Слушая его, Константин мрачнел. Едва брат умолк, он резким движением взял со стола сулею с белым медом, рывком налил себе полную чарку так, что даже на скатерть плеснул. Не приглашая Владимира, выпил один. Потом, бросив недовольный взгляд на брата, отчеканил:

— Все одно будет по-моему!

Слова младшего разозлили его, хорошее настроение куда и делось. Тарусский князь был горд, крут норовом, если что задумал, ни с кем не считался, разубедить его никому не удавалось. Владимир знал это и не перечил брату, с детских лет был послушен его воле. Но тут не сдержался, бросил в сердцах:

— Безрассудство есть сие!

Кровь прилила к голове князя Константина, затуманила взор. «Вот тебе и брат родный!.. Не только не поддержал, а еще и насмеялся, супротив пошел!»

Константин Иванович встал, прошелся по горнице, с досадой думал: «Вишь, как себя показал. А я-то мыслил: заранее переговорю с ним, дабы на думе боярской завтра и он сказал нужное слово. Почитал за храбреца, чай, всегда первым в сечу кидался, мыслил, он и ныне загорится. Чего греха таить, надеялся, что укрепит меня в сем решении, сомнения мои развеет».

Несколько поостыв, подошел к брату, спросил настороженно:

— Может, посоветуешь бросить отчий удел и на поклон в Москву податься? Небось приютят, сделают такую милость?

Владимир поднялся с лавки, не обращая внимания на резкий тон старшего, сказал спокойно:

— Им ныне не до тебя, Константин, сам знаешь. Татары уже к Москве, должно, подошли, а Михайла Тверской, как и Олег Рязанский, затаились. Сидят, выжидают, что дале будет.

— Ты, Володимир, от дела не уходи, прямиком скажи, что мыслишь! — повысил голос тарусский князь.

— А ты на меня не кричи! — вспыхнул младший и, не отводя разгневанного взора от хмурого лица брата, продолжал: — Уж коль пришло к тому, скажу тебе начистую! Не можна ныне Тарусе да и всем землям удельным в одиночку держаться. Со всех сторон Русь окружена ворогами. Как им противоборствовать, когда каждый князь, опричь своей вотчины, ни про что ведать не хочет. В мамайщину собрались все русские полки в единую силу, вот и побили Орду. А только с Мамаем управились, каждый сызнова в свой бок потянул. Потому вороги по Руси и гуляют, кровь нашу льют. Русская же сила вся пораскидана, да и обезлюдели мы после сечи Куликовской…

Константин с удивлением слушал брата, смотрел в его потемневшие от волнения голубые глаза. Володимир, вчера еще отрок, во всем поддерживал его, Костянтина, со всем соглашался, а теперь толкует такое… Вырос!

Константин Иванович и гневался на Владимира, и помимо воли гордился им, угрюмые складки на его лице понемногу разглаживались, а в душе множились сомнения: «Верно ли хочу поступить?.. Может, прав он, а не я?..»

А Владимир, пытаясь убедить старшего брата, вел свое:

— Не можем мы с такой малой силой идти на татар! Надо все воинство увести на полночь, соединиться с другими русскими полками. Тут же, на Тарусчине, мы как в силке, что на зверя ставят. Ежели даже побьем крымчаков, кои на Тарусу идут, другие на нас кинутся!

Но Константин не внял доводам младшего. Бросив на него мрачный взгляд, буркнул:

— Захмелел ты, должно, Володимир, — такие речи ведешь!

ГЛАВА 18

Не успели ватажники закончить свою скромную трапезу — наспех сваренные щи и постную толокняную кашу, как во Владычном монастыре объявился монах из Тарусы. Длинный, худой старик, на сухощавом лице, испещренном морщинами, лишь темные глаза светились лихорадочным блеском под кустистыми седыми бровями. Старец прошагал верст двадцать по бездорожью и от усталости едва держался на ногах, его вел под руку пришедший с ним из Тарусы еще совсем юный чернец.

Монастырский двор был опять полон братии. Обычно крестьяне, холопы да и монахи не опасались лесных молодцов, нередко находя у них защиту от обид и притеснений. И потому, узнав, что пришлая ватага разбойников расправилась с ордынскими прихвостнями, которые привели в обитель татарский чамбул, они тут же стали возвращаться обратно.

Тарусские монахи взошли на паперть монастырской церкви. Воздев к небу скрюченные руки, старец окинул возбужденным взглядом собравшихся во дворе людей, воскликнул взволнованно:

— Людие! Прогневили мы господа, всемогущего и всемилосердного! Наслал он на нас, грешных, нечестивых агарян! Аще хотите уберечь веру христианскую и землю отчую от поругания, защитить от убивства и бесчестья жен и чад своих, все должны встать под стяги верного ревнителя божьего, благословенного князя Костянтина Иваныча Тарусского. Землю нашу заполонили окаянные ордынцы, повсюду они — и в Туле, и в Калуге, и в Верее, и в Серпухове!..

«И в Верее уже татары?!» — Федор вздрогнул, когда услышал это, сразу пригорюнился, опустил голову.

— Сбирает князь Костянтин рать в славном граде Тарусе, — раздавался на притихшем дворе негромкий голос старца. — Хочет он выступить супротив лютого ворога. Все — оружны и неоружны — идите в Тарусу, на кою гонят орды безбожных крымчаков!

Монах замолк, вытер рукавом выцветшей рясы лицо, устало опустился на каменную ступеньку.

Некоторое время во дворе царило молчание, но вот кто-то из монахов воскликнул с отчаянием:

— Грешны мы! Грешны, о господи!..

И тотчас со всех сторон понеслось:

— Пришла погибель земле Русской! Беда! За грехи карает нас господь!

— Прогневили мы господа, в великой гордыне живем, за то и казнит нас!

— Боже, спаси и помилуй нас!..

— Ну и дела! — заметил Ивашко-кашевар и, подмигнув лесовикам разудалыми голубыми глазами, предложил: — Может, и нам податься, робяты? Давно уж рука кистенем не играла, хоть на ордынцах душу отведем.

— Поздно уже! — буркнул дряблолицый Рудак. — Пока дойдем, татары и Тарусу, как Серпухов, прахом пустят. На сие они, чай, скорые.

— У страха глаза велики, — хмуро заметил Клепа. — Только чего нам опасаться? За живот свой, что ли? Так он весь при нас! — зло тряхнул он своим рваным рубищем. — За головы свои мы николи не хребтились.

— И все ж, ежели по совести, не лежит у меня душа к сему. Мы — ватага вольная, неча нам в чужое дело лезть, для тарусцев стараться! — недовольно выкрикнул долговязый и с досадой сплюнул.

— Что тарусцы, что москвичи — одно племя! — сердито бросил Клепа.

— Об том говорить нечего, Егорко, — назвал по имени атаман рыжего лесовика, подошел к нему, хлопнул по плечу, привлек к себе. Рубище Клепы и нарядный кафтан Гордея так не вязались друг с другом, что Митрошка не выдержал, прыснул невольно в кулак. Атаман рассеянно взглянул на швеца.

Ватажники выжидательно смотрели на него, но Гордей молчал — было видно, что он колеблется. Притих и Митрошка, не зная, на что решится атаман. Душу Федора тоже заполнили горечь и сомнение. Последние дни его так тянуло к родным в Верею, хотелось увидеться с ними, с Галькой, по которой очень скучал. И были они от него теперь так близко — день-другой, и доберешься… Тарусский монах сказал, что Верею захватили татары. Тем паче он должен туда идти. Может, окаянные обминули его село? Места те ему хорошо знакомы, ведь когда-то от воев Верейского воеводы хоронился, знает, где искать беглых…

А на монастырском дворе все пуще разгорались страсти. Паника несколько улеглась, подворье гудело взволнованными голосами. Одни предлагали откликнуться на призыв Константина Тарусского, вступить в его ополчение (князь хоть чужой, но ведь соседи — до Тарусы всего ничего), другие возражали. Крестьяне и монахи раскололись на два стана, спорили, хватали друг друга за грудки. В шуме, царившем на монастырском дворе, глох голос тарусского старца, который, стоя на паперти, пытался утихомирить разбушевавшийся люд.

Федор, нервно покусывая стебелек сухой травинки, исподволь прислушивался к разноречивым толкам, — все еще колебался. Но он был воин, к тому же считал, что не выполнил свой ратный долг: не предупредил коломенского воеводу о нашествии татар, и это в конце концов сыграло решающую роль. Порубежник пробрался сквозь густую толпу, поднялся на паперть монастырской церкви и, став рядом со старцем, закричал на весь двор, призывно, громко:

— Слушай меня, люди! Верно тарусский монах сказал: надо всем стать супротив окаянных ворогов наших — ордынцев!

Лесовики, что стояли обособленной группкой посредине двора, но шумели больше всех, разом смолкли, от удивления рты пораскрывали — острожник никогда до сих пор не кричал и разговаривал-то редко, многие в ватаге даже голоса его не слыхали, и тут — на тебе!..

Глядя на них, притихли монахи и крестьяне. Кто-то не удержался, выкрикнул задиристо:

— А сам-то ты, разудалый, из коих будешь?

Федор сразу подобрался, расправил широкие плечи, отчего его могучая стать стала еще внушительнее, и ответил уверенным, зычным голосом:

— Порубежник я, а ране десятником был в дружине князя Боброка-Волынца! Ратное дело знаю, с ордынцами не раз в сечах бился и на поле Куликовом был!.. Кто надумал в Тарусу идти, становись сюда! — показал на место рядом с церковью. — Я поведу вас!

Поначалу люди на монастырском дворе стояли недвижны, но вот один за другим к Федору потянулись крестьяне помоложе и монахи-чернецы.

— Благослови тебя господь! — осенил Федора крестным знамением тарусский старец, потом повернулся к остальным и провозгласил торжественно: — Пусть сойдет на вас, чады христовы, божья благодать, аще в сей трудный час встали вы за землю отчую, за веру нашу!

Гордей с лесовиками долго оставались в стороне, но затем и они подошли к паперти.

Спустя час-другой сборный отряд из ватажников, крестьян и монахов во главе с Федором, Гордеем и тарусским старцем покинули Владычный монастырь и направились вверх по Оке к Тарусе.

ГЛАВА 19

Когда Владимир вышел, Константин еще некоторое время взволнованно вышагивал по горнице. От стола с неприбранными яствами к оконцу, снова к столу и снова к оконцу. Налил себе чарку меда, но не выпил, опять задумался. Решимость, с которой до разговора с братом был настроен выступить против татар, поколебалась. Он уже жалел, что советовался с ним. «Не только веру мою в то, что задумал, не укрепил, а навел замятню[18]…»

Раздосадованный князь покинул горницу и по длинному коридору направился в покои княгини. При его появлении сенная девушка, сидевшая в слезах на лавке в передней комнате, испуганно вскочила. Ольга Федоровна уже второй день не выходила из опочивальни, ей нездоровилось, болело сердце — никак не могла прийти в себя после всего, что случилось на тарусской дороге.

Дуняша, поклонившись князю, молча посторонилась, пропуская его к двери.

Ольга Федоровна, бледная, с синими полукружьями под глазами, лежала в постели. Она бодрствовала — сон не шел к ней, снова переживала прошлое, со страхом думала о том, что ждет их. Как она корила себя за то, что не прислушалась к советам боярина Андрея Ивановича. Из-за этого легло столько русских воинов, погиб юный сын боярский Дмитрий. Ему б только жить да жить, такому сильному, статному и красивому! Но его уже нет, бедная Дуняша, осталась без суженого, плачет по нем безутешно. Такая напасть пришла! Боярин Андрей Иванович чудом уцелел, но не сможет владеть рукой, перерубленной татарской саблей… Как ни страшно было Ольге, она не могла отвести глаз от оконца в возке. Видела, как шла битва, видела искаженные лица сражавшихся, видела, как падали с коней убитые и раненые…

Громко скрипнула дверь. От неожиданности княгиня вскрикнула, порывисто приподнялась. В тусклом свете висевшей под образом лампадки узнала мужа и обессиленно откинулась на пуховые подушки, закрыла глаза.

Константин Иванович подошел к ней, присел, улыбнулся, провел рукой по распущенным светло-русым волосам. Ольга Федоровна припала к его груди, обняла за шею. Радостное волнение охватило ее, так бы и сидела рядом, не выпуская его из объятий…

Князь снял со своих плеч ее руки, отстранившись, с затаенной грустью пристально взглянул ей в глаза. Сердце Ольги тревожно сжалось, когда встретились их взгляды. Как она всегда боялась этого взгляда! Он опять что-то надумал, ее неугомонный муж, что-то неведомое и опасное, и никто во всем княжестве не сумеет теперь отговорить его… Вот так же, с грустью, смотрел он ей в глаза два года назад, когда решил идти на поле Куликово. А ведь покойный свекор, князь Иван Костянтинович, оставлял его осадным воеводой в Тарусе. Ничто не помогло — ни Ольгины слезы, ни наказ отца, ни уговоры старшего брата. К счастью, Костянтин вернулся, хотя и раненый. А мог погибнуть, как погибли его отец и брат…

— Что ты надумал, Костянко! — воскликнула княгиня, не отрывая от лица мужа взволнованного, беспокойного взгляда.

— Что надумал, то уж надумал, Ольга! — нахмурившись, обронил тот и, помолчав, не терпящим возражений голосом сказал: — Завтра уедешь с чадами из Тарусы. Возьмешь с собой всю казну нашу и то, без чего не обойтись.

— Снова разлука? — в отчаянии спросила она.

— Не перебивай! — строго произнес князь и продолжил: — Поедешь в Рязань к Олегу. В сей тяжкий час, почитай, один он живет и делает все с разумом. В мамайщину ни единого воя не потерял и сейчас в стороне остался. Ведомо мне стало, что с Тохтамышем он сговорился, и тот окружь земли Рязанской свои полки повел. Мы же, князи тарусские, все за Москвой тянемся, ратников своих теряем. Ныне же все потерять можем, потому что в сей лихой час одни остались.

— Что же ты надумал, Костянтин?

— Об том скажу после.

— Не томи мою душу!

Но он не ответил.

Константин Иванович молча зажег от лампадки лучину, обошел с огнем светцы. Стало веселее, нарядно проступили на бревенчатых стенах яркие вышивки. Ольга Федоровна подошла к мужу, который стоял у оконца, беспокойным голосом сказала:

— Рязань — ненадежное место, Константин. Не верю я ордынцам. Ежели они, чего недоброго, Москву повоюют, то и Рязань в стороне не останется.

Князь вспыхнул, зло посмотрел на жену, но постарался подавить в себе закипевшее раздражение, бросил недовольно:

— Потому в Рязань, что ныне никуда не проехать больше!

Ольга в недоумении подняла тонкие брови, и он пояснил:

— В Тверь и Новгород пути нет — повсюду там бессчетно вражеских чамбулов бродит. Чтобы в полон вас не захватили, всю свою дружину доведется отрядить.

— А что с собой мыслишь?

— Что мыслю, то уж мыслю! — буркнул Константин, неожиданно схватил светец, возле которого стоял, за длинную серебряную ножку, поднял его из корыта с водой и резким движением опустил обратно.

Вода залила дорогой шемахинский ковер, но Ольга не обратила на то внимания, не отводила взволнованного взгляда от мужа.

А князь выговаривал то, что давно накипело у него на душе:

— И ты, и Володимир в речах своих о Москве тревожитесь. Дескать, ежели повоюют ее татары, то и Тарусе не стоять. Когда-то отец и старший брат покойные тоже весь час толковали: «Надо Москвы держаться! Она, мол, защита для нас единая!..» Во все рати и походы с великим князем Московским Дмитрием Ивановичем ходили… А толку?.. Погибли на поле Куликовом безвременно. А держались бы Олега Рязанского, и по сей день здравствовали бы. И я за ними следом тянулся, на отца твоего, что дружбу с Рязанью водит, серчал…

Константин Иванович осекся на полуслове, вспомнил о вести, которую утаил от жены: ордынцы, захватив Тулу, убили старого князя, отца Ольги, а княжескую семью полонили и угнали в Крым. Но взволнованная княгиня, вся во власти тягостного разговора с мужем, ничего не заметила. Только когда Константин Иванович, оправившись от недолгого замешательства, снова посетовал на то, что Таруса одна и нет никого, кто стоял бы против татар с нею рядом, Ольга Федоровна невольно подумала: «А ведь в прошлом году приезжал к нам великий боярин московский Тютчев, предлагал союз с Москвой, так ты отказался…»

Княгиня встала с широкой лавки, застеленной шелковым одеялом и пуховыми подушками. В длинной, до пят, белой рубашке, она в свете мигающих свечей показалась князю какой-то призрачной, бесплотной, будто привидение. Ему стало жутко и, повинуясь безотчетному порыву, он обнял жену и, только; почувствовав тепло ее тела, успокоился. Крепко прижал супругу к себе, доверчиво положил голову ей на плечо. А она, еще больше разволновавшись, в тревоге спрашивала:

— Что с тобой, Константин? Я тебя таким никогда раньше и не видела. Будто прощаешься навеки…

— Может, и навеки…

— Что ты, родной, что ты? — растерянно прошептала она, глаза ее от страха расширились. И вдруг, резко отстранившись от него выкрикнула: — Говори, что задумал!

— Не голоси! — повысил голос он, но тут же, словно устыдившись, сказал ласково: — Будет, Оленька, будет тебе. Успокойся… А уж коль хочешь знать, что задумал, скажу. Задумал то, что ныне только и надо учинить, — идти во чисто поле на окаянного ворога. Разбить ордынцев или голову честно сложить.

Княгиню будто ошеломили, так и застыла недвижимая, потом расплакалась. Наконец взяла себя в руки, обтерла слезы с лица, тихо, но твердо сказала:

— Не делай сего, Константин Иванович. Во чистом поле тебе не управиться с татарами. Много их, и все они лихие воины.

Князь нахмурился, отвернулся. Будто сговорились все! Не верят! Володимир не верит, и она тоже… А сам он верит? Да, верит! Сомневался было поначалу, а теперь верит. В удачу свою, в удаль свою. Наперекор всем верит. И еще потому, что татар, идущих на Тарусу, не так уж, много — дозорные поведали: одна Шуракальская орда идет. Остальные с ханом Тохтамышем на Москву направились. Конечно, он, князь Тарусский, мог бы бросить свою землю и вместе с женой, детьми, ближними боярами и дружиной податься на полуночь. Но не в праве он сие сделать, оставить люд тарусский — горожан и сирот, что по его призыву пришли в Тарусу из других городов. Покинуть их, а самому бежать? Нет, так негоже!..

А другой голос ему шептал: «Безрассудство! Не устоять тебе против ордынцев. Не хочешь искать приюта у других князей, в других землях, уходи в леса…» Нет! Пущай он погибнет, но не уйдет с Тарусчины, не померившись силой с ордынцами!..

Константин Иванович так задумался, что забыл и о жене. В опочивальне царила тягостная, томительная тишина, оплывая, гасли одна за другой выгоревшие свечи. Но вот князь словно очнулся, перевел взгляд на съежившуюся в ожидании жену, сказал строго:

— С утра готовься, Ольга Федоровна, к отъезду!

И быстрыми шагами вышел из опочивальни.

На рассвете в Тарусу прискакали дозорные, следившие за крымцами. Им удалось ночью пробраться к стану Бека Хаджи, который расположился в тридцати верстах от города. Плененный шуракалец подтвердил, что орда идет на Тарусу и через два-три дня будет под ее стенами. Тайная надежда, что крымцы свернут в обход и направятся на Москву путем, которым прошли все полчища Тохтамыша, растаяла. Отправив жену и детей в Рязань, Константин Иванович велел собрать боярскую думу.

Просторную светлицу заполнили княжеские воеводы и ближние бояре, пришли игумен Никои и брат князя Владимир. Все были насторожены, угрюмы — знали уже, с какой вестью вернулись дозорные в Тарусу.

— Будем сражаться! — упрямо тряхнув длинными волосами, бросил князь Тарусский. — Лучше смерть принять, нежели в неволе поганой жить! Так сделать, как сие сделали отец наш, Иван Константинович, брат наш и тыщи хоробрых тарусцев на поле Куликовом.

— Верно сказал пресветлый князь наш Константин Иванович! — первым поддержал его боярин Курной. — Я хоть с одной рукой, а в первых рядах буду биться за Тарусу. И всех к тому призываю!

Еще два боярина выступили за то, чтобы идти навстречу врагу. Остальные молчали. В тусклом свете, скупо пробивавшемся через слюдяные оконца, едва можно было различить взволнованные лица собравшихся на думу людей.

— Чего молчите, бояре? — Константин резко поднялся со своего кресла-трона, обвел всех пристальным взглядом. — В старину наши предки говорили: «Се сколь добро и сколь красно, ежели жити, братии, вкупе!» Так оно и сейчас!

— А я мыслю, что надо тебе, Константин Иванович, со всей дружиной и ополченьем подаваться на полуночь! — раздался звонкий голос князя Владимира. — Так я считал, так и ныне считаю. Еще вчера об том говорил тебе, княже… — И, помолчав, с упреком добавил: — И о том, что в Тарусу пригнал гонец от князя Володимира Андреевича Серпуховского, надо было рассказать. А уж коль ты промолчал, то не обессудь, я поведаю!

Князь тарусский побледнел от гнева, стукнул кулаком по подлокотнику трона, закричал:

— Не твоего ума сие дело. Молчи!..

Но Владимир впервые на людях пошел против старшего — не смолчал:

— Коль уж начал, поведаю! Зовет князь Серпуховский нас в Волок Ламский, бояре. Сбирает он там полки русские, чтобы выступить на ордынцев… — И, обращаясь к Константину Ивановичу, уже спокойно сказал: — Сам же ты, брат, говорил, что вкупе и добро и красно быть. Вот и надобно нам идти в Волок. Тут же с малыми силами все потеряем — и землю отчую, и воинство, и головы сложим понапрасну. А ежели с Серпуховским соединимся, по-другому будет все…

Он хотел еще что-то добавить, но старший снова оборвал его:

— Не в наш род ты, видать, удался, Володимир!

Тот лишь сверкнул на брата сердитыми глазами и, чеканя каждое слово, произнес:

— За свою жизнь не опасаюсь. Ежели и погибну, некому за мной горевать, ибо нет у меня ни жены, ни детей. В сечах, что бился, всегда первым был. Только одного никогда не забываю: плетью обуха не перешибешь. Потому и говорю: не управиться нам одним с татарами. Больше ничего не скажу… — заключил он и тяжело опустился на лавку.

В светлице снова воцарилась гнетущая тишина. Но ненадолго.

— Видит господь: верно молвит брат твой, светлый княже, — послышался звучный бас игумена Алексинского монастыря Никона. — Молод Володимир, но мудр, аки старец, проживший век. Не можно допустить избиения человецей, чад божиих. Святые угодники к миру людей призывали, злу не противиться, сердца свои не ярить. А кесари мирские не прислушиваются к гласу всевышнего, в суете и заботах губят род человечий… — Он тяжело вздохнул и продолжал: — Да что об сем говорить, ако повелось уж так на божьем свете. Не надобно в малолюдстве против безбожных орд идти. По лесам и топям следует схорониться всем. И не токмо женам, старцам и детям, ан и воям, и тебе, княже, и боярам твоим. Всем!

Владимир хотел возразить, воскликнуть: «Не о том речь ведешь, отче!» — но не решился.

Большинство бояр и воевод поддержало Владимира. Но это не смутило тарусского князя — он стоял на своем. Даже когда кто-то предложил не переходить Оку, а встретить татар на переправах, он не согласился.

— Князь я еще ваш или нет?! — громко провозгласил он и, отметая все возражения, заявил: — В чистом поле будем с крымцами биться. Коль не сможем землю свою от врагов отстоять, то нечего нам и жить на ней! Наказываю все воинство поднимать, завтра выступаем!

Часть вторая

ГЛАВА 1

Лето шло к концу. Тяжелыми колосьями налилась в поле рожь. На огороде краснела свекла, тускло поблескивали шары капусты. Гоны выходили в поле с утра и работали до темна. Радовались переселенцы — будет чем наполнить закрома. Жизнь на новом месте понемногу стала налаживаться: срубили избы, построили сараи, и хоть временами было голодно — так уж водится в крестьянском житье. У жены Антипки Степаниды родился мальчик, его назвали Егорушкой, в память о дяде, что, спасаясь от княжьей расправы, пропал много лет назад. А Любаша и вовсе заневестилась — налилась, похорошела, только голубые глаза слишком часто стали заволакиваться грустинкой. Скучно без подружек, без друга суженого…

«В самую пору девку замуж выдавать, — не раз неспокойно думалось старому Гону. — Уродило щедро — будет что к приданому добавить. Да вот за кого?..»

Как-то старик поделился своими мыслями с Фролом. Они шли с косами на плечах по мокрому от ночной росы полю. Солнце уже взошло, но густой туман не рассеивался, и фигуры их в длинных белых рубахах, казалось, плыли в белесой мгле, окутывающей землю. Фрол замедлил шаг, повернув к отцу красивое русобородое лицо, ухмыльнулся.

— Эко дело, в девках не останется, — беззаботно ответил он. — Соберем хлеб с поля, осмотримся. Не одни ж мы тут. Мыслю: поблизости не только волки живут. Да и на будущий год не опоздает — ей и семнадцати нет.

— Не то скипится, не то рассыплется, — недовольно произнес старик, который не любил неопределенности, всю остальную дорогу даже рта не раскрыл.

Так молча дошли до своей межи — старый Гон и Фрол вели хозяйство сообща. Туман поредел, стал подниматься кверху. В поле завиднелись фигуры мужиков и баб. Слышались людские голоса, щебетание птиц.

— Пора и нам — все косят уже, — пробуя пальцем, хорошо ли заточена коса, первым нарушил молчание Фрол.

— А твои где? — захватив в руку несколько колосков ржи, строго спросил отец.

— Настя Ивасика кормит, вместе с Сенькой сейчас придут.

— Так нельзя, Фролко. Надоть раньше выходить у поле. Ныне каждый час дорог. Осыплется зерно — наплачемся.

— Видишь, тятя, говорил я, что нельзя ждать Ильина дня — тут не Таруса. Так все за грех мои слова посчитали. А истинно надоть было за неделю до него начать. Не гнали б теперь душу! — нахмурился Фрол и, широко размахивая косой, пошел по меже.

— Надоть, надоть… — бурчал под нос старый Гон. — Надоть так, как деды делали! — добавил он уже громко и зашагал следом.

— А вона и наши бегут, — заметив Сеньку и Любашу, подмигнул отцу Фрол.

— Не дюже бегут…

«Злющ стал, не подступишься. То не так, се не так. Ворчит весь час…» — сердито повел плечами мужик.

Запыхавшись, прибежала Настя с Ивасиком на руках. На загорелом лице карие глаза блестят. Улыбнулась мужу, бросила настороженный взгляд на хмурого свекра. Схватив деревянные грабли, стала быстро сгребать скошенную рожь. Сенька и Любаша вязали снопы.

«Не баба — молонья! — невольно любуясь шустрой снохой, думал старый Гон. — Пока Любка раз обернется, она — три. Повезло Фролке…»

У старика даже от сердца отлегло. Но не надолго. Последнее время он часто бывал неспокоен. Уж очень ладно складывалась жизнь Гонов на новом месте — добрый урожай, согласие меж детьми, покой, ни тебе тиунов, ни сборщиков. За свою длинную жизнь старый Гон давно разуверился в том, что счастье может продолжаться долго. Лезли в голову зловещие мысли, сколько ни обращался за милостью к богу, покоя не находил.

Фролу было невдомек, что за тревога на душе у скрытного старика. Молодому мужику было радостно, перехватив одобрительный взгляд, брошенный отцом на жену, не без гордости думал: «До чего ж ладна моя Настя — даже тятя отошел, на нее глядя!»

За работой незаметно летело время. День выдался солнечный, жаркий. Пот заливал глаза, рубахи мужиков и баб мокрые, хоть выжми. Но старый Гон не бросал косу, по его примеру трудились и остальные.

— Сенька, ты что, уснул? — нетерпеливо окликнула Настя, она подавала парнишке охапку ржи.

— Сенька, выпрямившись, не отвечая, смотрел в сторону леса.

— Конный скачет! — вдруг закричал парнишка. От волнения его ломкий голос сорвался, прозвучал пронзительно, звонко, на все поле.

Мужики и бабы перестали работать, уставились на всадника. За год переселенцы отвыкли от чужих, появление незнакомца обеспокоило их. Сбившись кучками на межах, они в растерянности следили за всадником, не зная — то ли убегать, то ли ждать его.

Первым опомнился старый Гон.

— Окромя его, не видать больше конных? — спросил он парнишку. — А ну, присмотрись получше!

Сенька несколько раз повернулся во все стороны, облегченно выдохнул:

— Один!

И вдруг побежал конному навстречу.

— Куды ты, дурень? — испуганно закричала ему вдогонку Настя, но Сенька уже мчался по скошенному полю: заметил, что всадник не управляет лошадью, а из деревни с громким лаем несется спущенная кем-то собака. «С конным неладное… А Ластун — зверище, как бы беды не натворил», — думал он, направляясь огромными прыжками наперерез псу.

Лошадь, вступив в густую рожь, перешла с рыси на шаг и наконец остановилась. Теперь уже можно было разглядеть всадника, который уцепившись руками за гриву, низко склонился к шее коня.

— Нашенский, слава тебе, господи! — перекрестилась Настя.

— Наш али нет, поглядим… — задумчиво произнес старый Гон, пристально рассматривая чужака. — Должно, ранен.

Осторожно раздвигая руками колосья, старик направился к лошади. Фрол последовал за ним.

— Косы возьмите! — крикнула им Любаша, но мужики даже не обернулись.

— Молодец Сенька — успел перехватить Ластуна! — вслух подумала Настя и, подхватив на руки Ивасика, что ползал неподалеку, поспешила за мужиками.

Следом потянулись остальные. С любопытством рассматривали загнанную, в хлопьях пены, лошадь, человека, что, прильнув к гриве, полулежал в седле. Жеребец был ранен — в крупе торчала стрела. Как только Фрол и Антипка попытались приблизиться к нему, конь встрепенулся и отскочил в сторону. От резкого толчка всадник застонал, руки его разжались, и, не подхвати воина мужики, он упал бы с копя. Двое держали под уздцы дрожащего жеребца, другие, сняв раненого с седла, бережно уложили его на свежескошенную рожь. Кровь сочилась из-под шелома воина, запеклась в сетке бармицы, в темно-русых усах и бороде, синий кафтан, одетый на кольчугу, и зеленые сапоги покрылись большими бурыми пятнами.

— Эка стукнули его как… Аж шелом треснул, — покачал головой сердобольный Любим.

— Знать бы кто? — озабоченно наморщил лоб долговязый Вавила.

— Может, татары? — заметил, испуганно оглядываясь, приземистый Гаврилко.

— Человеку помочь надо, — вмешался старый Гон. — Сенька, сбегай за водицей! — наказал он парнишке, который, обхватив, за шею ворчащего пса, сидел рядом. — Не по душе мне сие, мужики, — настороженно оглядываясь, молвил старик. — Вам, слава богу, не довелось татарских и литвинских набегов видеть, а мне их не запамятовать. Места тут родючие, но и опасные. Надоть баб, детишек и скотину подале в лес увести. И самим туда податься…

Видно было, что он расстроен, челюсти его сухого, с желтизной лица плотно сжаты, глубоко сидящие глаза потемнели от беспокойства.

Мужики хмуро молчали. Фрол подумал: «Обсыплется все, пока мы в лесу сидеть будем…» — но сказать об этом вслух не решался. Даже бабы притихли, перестали шептаться.

Набежало облако, повеяло холодком от зашумевшего под порывом ветра леса. Стало пасмурно и неуютно.

Наконец Сенька притащил деревянное ведро, наполненное до краев водой, бабы захлопотали возле раненого.

«Красный какой! — подумалось Любаше, хотя лицо незнакомца, с которого Настя смывала кровь, было костлявым и резким, далеким от красоты. — Может, он и есть мой суженый?.. — замечталась она. — Ишь, дура, чего захотела — девка крестьянская на сына боярского загляделась…» Румянец на пухлых щеках девушки поблек, вздохнув, она отвела взгляд от воина.

— Шестопером ударили, — осмотрев разбитый шлем, заключил Фрол.

— Повезло боярину. Чуть ниже — убили б до смерти… — заметил старик.

Воин был жив — сердце его билось, но не приходил в сознание.

— Может, меду принести? — предложил Фрол.

Старик согласно кивнул.

— Я мигом сбегаю, — вызвался Сенька, но Фрол остановил его:

— Не надо. Я сам…

Сенька надулся, Настя укоризненно посмотрела на мужа, но Фрол уже широко шагал по скошенному полю в сторону деревни.

Тем временем Вавила и Любим вынули из конского крупа стрелу и, расседлав Жеребца, стали водить его, чтобы дать остыть и успокоиться.

«Добрый конь… — думал Вавила, лаская жеребца рукой и взглядом. — Куды нашим клячам!.. А может, помрет боярин, тогда кому конь достанется? Я свого потерял — выходит, мне!» — подозрительно покосился он на брата. И тут послышался радостный возглас Сеньки:

— Очунял боярин!..

Василько и впрямь пришел в себя. Как в тумане, видел склонившиеся над ним лица. Беспокойно приподнялся, но поняв, что его обступили крестьяне, опустил голову на подстилку из свежескошенной ржи. Взгляд порубежника стал осмыслен и строг. Заплетающимся языком Василько пытался что-то сказать Гонам, но те не поняли его.

— Вишь, мается, чтой-та сказать хочет и не может! — нахмурил брови старый Гон.

— Речь отобрало у бедолаги, — сочувственно молвил Любим.

— Тут и дивиться нечему — ударили-то как его! — бросил Фрол.

— Нишкни, Фролко! — сердито буркнул старик. — Не то меня тревожит, что ныне не может сказать, — отойдет. Как бы только потом не поздно было!

Василько наморщил лоб, промычал что-то невнятное, затем, с трудом подняв руку, показал на лес. Мужики и бабы уставились туда, но ничего не увидели и лишь беспокойно переглянулись. А старый Гон и вовсе разволновался. Широко ступая длинными, негнущимися в коленях ногами, пошел в сторону леса, постоял и неожиданно, круто развернувшись, бегом возвратился назад.

— А ну, бабы! — закричал он во весь голос. — Собирайте детишек мигом, одежонку какую да корм и ждите нас у Гаврилкиной избы… Любимко, Фролко, Сенька! — распоряжался старик, словно воевода на ратном поле. — Сгоняйте стадо и подавайтесь в лес. А вы, Антипко и Гаврилко, берите боярина и несите в деревню! Мы с Вавилом сберем косы да вилы и следом…

Незнакомец, хоть и не мог говорить, но, видно, все слышал. Приподнявшись на локтях, промычал что-то, одобрительно кивнул головой. Когда Гоны, которым передалась тревога старика, бросились исполнять его наказы, на землистом, сведенном болью лице Василька промелькнула улыбка. Щуря от солнца глаза, он следил за суетой в поле, прислушивался к пронзительным бабьим голосам, детскому плачу, реву скотины.

Вдруг из деревни донесся громкий, яростный лай Ластуна. И истошный женский вопль: «А-а-а, нехристи!..» — перекрыл все звуки в поле, гулким эхом отдался вокруг. Люди, застыв на месте, стояли будто завороженные, глядя, как из леса с диким воем несутся татары. И только старый Гон бормотал потерянно:

— Опоздали, господи, опоздали…

ГЛАВА 2

Оскаленные морды лошадей, бараньи тулупы, лисьи малахаи, лица с широко раскрытыми, ревущими ртами!..

В первый миг почудилось: нечистая сила вырвалась из черных болот, лесных дебрей и напустилась на людей. Мужики и бабы хватались за подвешенные на шнурках нательные крестики из серого шифера, осеняли себя знамением.

Но прошло оцепенение. Крестьяне в ужасе заметались по полю, их везде встречали плети и гортанные выкрики ордынцев. Над деревней и лесом повисли вопли женщин, плач детей, рев скотины, ржание лошадей, пронзительные голоса татар.

Некуда бежать! Негде прятаться! О сопротивлении никто и не помышлял. Рогатины и окованные железом деревянные лопаты остались в избах, косы побросали, когда спешили к раненому порубежнику, да и вооруженных саблями и луками ордынцев было раза в три больше, чем мужиков. Лишь Василько, завидев хищников, в горячке вскочил на ноги и, держась за голову, потрусил, шатаясь, к своему коню. Уселся в седло, но, когда стал доставать меч из ножен, поплыло все перед глазами, и он свалился с лошади в рожь.

Мужиков, баб, детишек татары согнали посредине скошенного поля, заставили лечь на землю. Двое ордынцев соскочили с лошадей, подняли Василька за руки и за ноги, отнесли к пленникам и бросили, словно бревно, на землю. Порубежник застонал, из раны на голове снова потекла кровь. Крестьяне оставались безучастными, оглушенные, подавленные случившейся бедой, они уже готовы были в душе обвинить воина в том, что это он навел татар на деревню. И только лежащая ничком Любаша, бросив на него взгляд, разрыдалась еще громче.

Старый Гон, опустив голову, молчал. Антипко исподлобья следил за ордынцами, его темные глаза злобно щурились, руки были сжаты в кулаки. Гаврилко, уткнувшись лицом в землю, тихонько скулил. Настя, стоя на коленях, голосила над трупом Ивасика, убитого копытом татарского коня. Бабы всхлипывали и причитали. Детишки зарылись лицами в материнские рубахи и плакали.

Постепенно к ордынцам, сторожившим ясырь, стали присоединяться и те, которые грабили крестьянские избы. Вот уже все шуракальцы, кроме пятерых, гонявшихся по полю за скотом и лошадьми переселенцев, собрались вокруг пленников.

Двое ордынских десятников, — один в малахае и панцире, другой в черкесском шлеме и тулупе, надетом на кольчугу русской работы, — яростно крича и размахивая руками, никак не могли поделить захваченный ясырь. Они поочередно подходили к крестьянам, заставляли их подниматься с земли и поворачиваться, бесстыдно заголяли на мужиках и бабах рубахи. Наконец договорились: каждому по три бабы и по два мужика. Лошадь, меч с отделанной бронзовой приволокой[19] рукоятью в деревянных разрисованных ножнах, дорогую одежду порубежника согласился взять десятник в малахае, оставшийся мужик — старого Гона и Василька крымцы в счет не брали — должен был достаться второму десятнику. Скот, коней и крестьянские пожитки разделили пополам.

Окончив дележку, ордынцы позвали воинов. Словно волчья стая, накинулись шуракальцы на пленников. Одни вырывали из рук баб детей, другие, угрожая саблями, вязали мужикам руки.

Старого Гона и ребятишек отделили от остальных пленников и погнали в деревню. Следом за ними поволочили за ноги раненого порубежника, с которого уже сорвали одежду и сапоги. Старик шел мелкими шажками, согнулся, широко расставив сухие, длинные руки, обнимая детвору, жавшуюся к его ногам. Худое, морщинистое лицо Гона стало черным, а темно-русые волосы и борода побелели. Он понял, какую участь уготовили им ордынцы. Что проку от малолетних детишек, которых не пригонишь живыми в Орду, или от него, никому не нужного старика. Всех, кого татары надеялись продать или взять себе, в том числе Дуняшку и двух восьмилетних детей, они оставили в поле! В грудь Гону будто кол вбили, слезы застлали глаза, и потому все вокруг него — люди, избы и деревья — туманились, расплывались. Немало обид натерпелся старый Иван за свою долгую жизнь, и, когда, казалось, пришел наконец и для него светлый час, случилась такая беда! Но горше всего была мысль о том, что он виновен в злосчастной доле детей и внуков. Едва переставляя тяжелые, будто к ним камни подвязали, ноги, старик нещадно терзал себя за все, что случилось. Это он уговорил семью покинуть обжитую, спокойную деревеньку под Тарусой, не внял вещему сну, который привиделся ему в Первую ночь, когда они переселились на новое место… Будто идет он проезжей дорогой, а вокруг поля да поля. Только подумал: «Чьи же они, и почему людей на них не видать?..» — как стоят перед ним трое. Один в черное одет, другой в тканях заморских и серебре, третий золотыми украшениями сверкает.

Обступили старого Ивана, кричат:

— Наша это земля, наша! Иди к нам, сирота!

Царствие небесное, сребро, злато обещают.

— Не надо мне вашего, — говорит Гон. — Я туда пойду! — И на лес показывает.

— Да куда ж ты пойдешь? Куда? — кричат те, за зипун ухватились, уговаривают: — У тебя, опричь топора, ничего и нет. А там земля вся древом поросла, вовек ее под пашню не поднимешь!

Но не слушает их крестьянин, отстранил с дороги, идет к лесу…

— Не пущать его! — вопит тот, что в черном.

— Воротить! — кричит в заморское одетый.

А третий подбоченился, хохочет:

— Ха-ха! Пущай идет. Все одно от меня не скроется. Моя земля всюду!

«Ба! Да сие ж знакомцы все! — мелькнуло вдруг в голове старого Гона. — В злате — князь тарусский Константин Иваныч. В сребре — Курной, боярин. В черном — игумен Алексинской обители, отец Никон». Старик оглянулся — присмотреться хотел… Но что сие?! Исчезли те, а по дороге, размахивая саблями, трое татар за ним гонятся…

У избы Любима ордынцы остановились. Сначала в нее втащили порубежника, потом загнали старого Гона и детишек. Закрыли дверь, подперли ее снаружи бревном.

Два волоковых оконца, с которых на летнее время Любим снял бычьи пузыри, заколотили досками и стали обкладывать избу хворостом.

«Спалить решили, окаянные!» — подумал старик, молча гладя по головкам плачущих внуков.

— На все воля божья! — прошептал он и вдруг с ожесточением воскликнул: — Только детишек за что караешь? Чем прогневили тебя?.. Ирод! Истинно, ирод!

И закрестился размашисто, часто…

А в поле ордынцы неистовствовали. Связали мужикам руки, отогнали их и троих детей-восьмилеток плетьми в сторону. Рыдающих баб заставили подняться с земли и стать в ряд. К ним приблизились оба ордынских десятника и круглолицый одноглазый воин.

— Девки есть? — спросил по-русски кривой.

Бабы, ежась под наглыми, похотливыми взглядами крымцев, молчали.

— Не бойся — мы девка не трогай. В гарем продать будем. В гареме у хана хороший жизнь — щербет ешь, рахат-лукум, весь ден ничего не делай! — громко защелкал языком толмач, обнажая кривые зубы.

Женщины испуганно переглянулись, не отвечали. Настя стояла чуть в стороне, недвижная, прямая, глядела куда-то поверх голов татар светло-карими глазами. В них не было ни слезинки — все высушило горе матери, потерявшей первенца. Но, услышав едкий смешок ордынца, встрепенулась, вспомнила про Любашу. Решила хоть ее спасти от позора, вытолкнула девушку вперед, крикнула!

— Она — девка!

Десятники закивали головами. Тот, что был в черкесском шлеме, помоложе, осклабившись, подошел к Насте, сильно ткнул ее пальцем в живот, спросил:

— Ты — тоже девка?

Молодая женщина ойкнула от боли; ее красивое лицо с рассыпанными по плечам темными волосами — кичку ордынцы раньше сорвали — исказилось.

— Псы поганые! Сыроедцы! — заорала она в исступлении, глаза ее ненавидяще сверкали. — Ивасика мово убили до смерти, с рук выдерли мертвого!.. На! Ешь! — размахнувшись, она со всей силы ударила татарина кулаком по лицу.

Десятник зашатался. Несколько воинов бросились к Насте, но он крикнул им что-то, и те остановились. Зло скривив рот, вскинул плеть и стал хлестать молодую женщину по лицу, плечам, груди. Настя, прикрываясь руками, наклонилась все ниже и ниже, пока с воплем не упала на землю. Неподалеку, прокусив до крови губы, извивался Фрол, тщетно пытаясь вырваться из тугой петли аркана. Остальные мужики зверями глядели на расправу, в бессильной злобе бранили татар, размахивающих перед их лицами оголенными саблями.

Ордынец еще раз вяло стегнул плетью распростертое на земле тело Насти и выпрямился. Повернувшись к десятнику, заговорил с ним, кивая на Любашу, что ни жива ни мертва стояла на том месте, куда ее вытолкнула Настя. Десятник, раскачиваясь на выгнутых бочкой ногах, заковылял к девушке. Подошел, окинул ее с ног до головы хищным взглядом и вдруг, схватив за ворот, рванул на Любаше рубаху. Обнажилась высокая девичья грудь. Шуракалец бесстрастно протянул к ней черные костлявые пальцы и, буркнув по-татарски «девка», опустил руку. Девушку била дрожь, лицо побелело от страха. Кривой толмач подтолкнул ее в спину, велел идти к остальным пленникам.

Десятники, показывая на баб, что-то крикнули воинам, и те набросились на женщин, не обращая внимания на их вопли и сопротивление, поволокли к лесу. Следом, чуть поотстав, шагали десятники.

Но вот из группы пленников вырвался кто-то высокий и сильный, опрокинул охранника-ордынца и огромными прыжками метнулся вслед за насильниками. Это был Антипка. Ему удалось, разодрав в кровь руки, освободиться от веревки. Догнав десятников, он закричал на все поле:

— Волки! Волки!..

Навалился на крымца в черкесском шлеме, повалил его на землю, стал душить. Они покатились по скошенной ржи. Второй десятник, постарше, волчком вертелся рядом, опасаясь задеть саблей своего, бил мужика ногами. Подбелили другие ордынцы. Один изловчился и проломил шестопером Антипке голову. У мужика разжались руки, по черным густым волосам хлынула кровь. Воины оттащили его от десятника, в неистовстве искромсали мертвое тело саблями. Но десятнику было уже все равно — так и остался лежать с вылезшими из орбит остекленевшими глазами.

ГЛАВА 3

Сенька в изнеможении остановился, в груди и голове стучало, дышал прерывисто, часто, будто загнанный волками лось. Изодранная о сучья длинная белая рубаха висела на нем лохмотьями, лицо и тело в ссадинах и крови, в распатланных волосах торчали обломки сухих веток и листья. Отрок упал на землю и некоторое время лежал недвижно, уткнувшись головой в согнутые руки. Отдышавшись, тревожно оглянулся, прислушался. Убедившись, что за ним не гонятся, поднялся с земли и, прихрамывая — разрезал ногу, побрел дальше.

Случай спас Сеньку от полона. Когда из леса стали выскакивать конные татары, ©трок, который вместе с Фролом и Любимом по наказу старого Гона сгонял стадо, пробегал мимо скирды. Еще не осознав толком, что случилось, он ужом зарылся в солому и затаился. Ордынцы не заметили его, пронеслись дальше. До леса было недалеко — скирда стояла на самой опушке. Сенька быстро пополз к деревьям. Спрятался за кустом орешника, минуту-другую наблюдал, как ордынцы по всему полю гоняются за Гонами, и в ужасе бросился в лес…

Весь во власти пережитого, Сенька крался по лесу, осторожничая, за каждым деревом ему чудился ордынец. Но постепенно он успокаивался. Места были знакомые — вот старый дуб с двумя глубокими дуплами, дальше — обугленная молнией сосна… Тихо шелестел лес, перекликались птицы, с ветки на ветку прыгали длиннохвостые белки. Выйдя к ручейку, отрок напился, смыл кровь с порезов и углубился в чащу.

По мере того, как Сенька удалялся от деревни, шаги его замедлялись. Радость, овладевшая им на первых порах, когда он наконец уверовал в спасение, притуплялась, сердце заполняли щемящая тоска и жалость к близким. Куда он идет? Бросил на произвол сестренку Настю, Ивасика. Пропадут же они там!.. Сенька остановился, заплакал. Может, пойти обрат? Что, ежели ордынцы обожрутся — бабы добрые щи вчерась наварили, кашу с тыквой… Нажрутся да лягут спать. Тогда можно втихую развязать мужиков да вырезать поганых! А он, дурень, убег… И Сенька повернул назад.

Неподалеку треснула сухая ветка, послышались людские голоса. Отрок метнулся к дереву, спрятался за широким стволом. Пуститься наутек он побоялся — лес в этом месте был редкий и далеко проглядывался. Саженях в тридцати от дуба, за которым стоял Сенька, мелькали фигуры людей. Они шли стороной, и парнишка мог разглядеть каждого. На душе у него отлегло — незнакомцы, хоть и пестро одеты были, но все в русском; за плечами — луки, в руках — топоры и дубины, кое-кто с мечами, один даже с копьем.

Сенька настороженно следил за ними. Но страха у него не было — его заслонила мучительная тревога за попавших в беду родных. С надеждой вглядывался в лица незнакомцев, губы его беззвучно шептали:

— Может, они спасут — чай, ведь русские?!

Отрок вышел из-за дерева, сначала робко, затем все смелее двинулся наперерез лесной ватаге.

Кое-кто из ватажников схватился за оружие, но остальные только перекрестились — уж очень неожиданно, словно из земли вырос перед ними парнишка в разодранной белой рубахе.

— Ты откель взялся в сей глухомани? — подозрительно уставился на него Гордей.

— Тутошний я, дяденька! С деревни, что поблизу стоит, — испуганно поглядывая на грозного лесовика, отвечал Сенька и вдруг зарыдал.

— Ты чего, молодец? — участливо спросил Гордей. — Не бойся, мы ничего лихого тебе не сделаем.

— Дяденьки, спасите наших! Пропадут они теперь! — Парнишка бросился на колени.

Ватажники, ничего не поняв, недоуменно переглянулись.

— Погоди, не голоси! — Атаман, взяв Сеньку за плечи, поднял его с земли. — Сказывай толком.

— Деревня наша недалече отсюда, — всхлипывая, заговорил Сенька. — Живем мы там, дяденька, с Гонами вместе. С год уже, как осели…

— Ну! — нетерпеливо воскликнул Гордей. — Дальше-то что?

— А сей день лихо учинилось великое, ордынцев привела на нас сила нечистая. Похватали они всех Гонов и Настю, сестренку мою! — скороговоркой выпалил отрок и, шмыгая веснушчатым носом, робко обвел взглядом хмурые лица лесовиков.

— Вишь, как обо! — угрюмо буркнул Федор.

— Кошки нет — мышам раздолье, — с необычной для него серьезностью заметил Митрошка.

— А много ль ордынцев? — спросил Клепа; он с трудом сдерживал волнение, лицо побагровело, печальные глаза застыли в настороженном ожидании.

— Страсть! — выкрикнул Сенька, но, увидев, что ватажники и вовсе насупились, тут же спохватился: — Не дюже много их, дяденьки! Душ двадцать, не боле!

— Пуганая ворона и куста боится, — пришел на помощь ему Клепа.

Атаман удивленно покосился на рыжего лесовика, переспросил:

— Так сколько ж их?

— Вот те крест! — взволнованно воскликнул Сенька. — И двух дюжин не будет! — Он с мольбой переводил взгляд с одного лесовика на другого.

— Надо идти! — посмотрев на атамана, сказал Федор. — Негоже дать пропасть людям, что в беду такую попали. Ежели изгоном нападем, управимся, Гордей.

— Сие, конечно, верно… — неуверенно протянул тот. — Только от маловато нас, дабы с двумя дюжинами конных татар сладить.

— Все одно идти надо! — упрямо повторил порубежник.

— Куда идти — поздно уже?! — сердито буркнул Рудак. — Там никого и не осталось, должно. Ордынцы, они на руку скорые — кого не убили, поугоняли.

— Может, и не поздно, да не с пути! — с ходу поддержал его молодой чернец в линялой скуфейке, который пристал к ватаге еще в Серпухове.

— Ежели по совести сказать, братцы, и у меня не лежит душа к сему, — недовольно заметил долговязый лесовик. — Как бы оно не обернулось, как давеча, когда хотели тарусскому князю помочь, а сами едва ноги унесли.

— А я б пошел! — блеснув задорными глазами, выкрикнул Ивашко-кашевар. — Вишь, как поганые измываются, нигде от них спасу нет!

— Будто и впрямь всю Русь сызнова повоевали! — подхватил кто-то. — Запамятовали, как в Куликовскую сечу бегли от нас.

Но Гордей молчал, он все еще колебался… После того, как лесовики вместе с молодыми крестьянами и чернецами покинули подворье Владычного монастыря, они направились в Тарусу. Но в городе, куда под вечер следующего: дня добрались ополченцы, русских ратников уже не оказалось — князь Константин еще накануне переправился со: своими полками через Оку.

Ранним утром отряд Гордея и Федора был уже на правой стороне реки. Увы, помощь лесных и монастырских людей запоздала. За Окой в одиночку и группками стали попадаться им конные и пешие беглецы. От них и узнали ордынцы разгромили тарусскую рать. Пока судили да рядили, как быть дальше, татары обнаружили отряд. В ожесточенной схватке с вражеским чамбулом большинство плохо вооруженных крестьян и монахов погибли, остальные разбежались кто куда. Отбиться от татар удалось лишь Гордею, Федору да полутора десятку искусных в ратном умельстве лесовиков. Оторвавшись от преследователей, они укрылись в лесной глухомани, где и повстречали Сеньку…

Лесовики заспорили, что делать дальше, а время шло. Вдруг Клепа, который по-прежнему не спускал глаз с Сеньки, решительно направился к нему.

— Слышь, малый! — положил он на плечо отрока тяжелую руку. — Почудилось мне или и впрямь ты назвал Гонов?

— Назвал, дяденька, — с готовностью кивнул тот.

— Ты сам-то кем им приходишься?

— Сестренка моя, Настя, за Фролом Гоновым.

— Вона что!.. Так ведь Гоны под Тарусой жили? Иль, может, не те?

— Мы и жили. Только раньше, а нынче тут, с Ивана постного уже. Ушли от лиходея-боярина Курного. А ты откель про нас ведаешь? — Сенька впился взволнованным взглядом в глаза рыжего лесовика.

— Погоди, погоди, малый, — побледнев, молвил Клепа. — Сказывай: Антипко, мужик Степаниды Гоновой, тоже тут с вами?

— Ага! — радостно воскликнул отрок. — В осень на него волки напали… — увлекшись, стал рассказывать он. — Мужики его отбили тогда. Костер не доглядел, вот волки в ночи и полезли. Изб еще не срубили тогда, в шалашах жили. А волки-то лезут, лезут!.. — И вдруг осекся. Выпрямился, тяжело вздохнул.

Столпившиеся ватажники с любопытством смотрели на них.

— Соседи или сродники они тебе? — спросил атаман у Клепы.

— Антипко — брат мне родный, — угрюмо потупившись, ответил тот.

— Так ты дядька Егорко будешь? — встрепенулся Сенька. — Я про тебя знаю. Наши тебя часто вспоминали, когда дядька Антипко хворый был… Пойдем со мной. Может, спасем наших, а? — с надеждой просил отрок, прижимаясь к рыжему лесовику.

— Ты как хошь, атаман, а я иду! — решительно молвил Клепа и, сдвинув вперед висевший на поясе колчан, стал, загибая пальцы, пересчитывать стрелы. — Маловато, кто добавит?

— Ежли изгоном напасть, управимся, Гордей, — настойчиво повторял Федор.

— Коль дело такое, все пойдем! — блеснул глазами тот.

— Верно! Друга в беде грех покинуть! Веди, паря! — оживились ватажники.

— Для милого дружка и сережка из ушка! — залихватски сдвинув на бок колпак, крикнул Митрошка. — Эх, накрутим хвоста окаянным ордынцам!

ГЛАВА 4

Ватаге пришлось долго продираться через лесные заросли, пока она вышла к деревне. Но вот ветер донес запах дыма, в просветах опушки замелькали избы и поле. Дойдя до лежащих на земле деревьев, которые зимой свезли переселенцы, расчищая под пашню лес, ватажники остановились. Вдали, между сложенными по полю скирдами хлеба, сновали конные ордынцы, посредине деревни столбом поднимался густой дым от костра. Крестьян не было видно, зато в глаза бросилась заваленная хворостом по оконца ближняя к опушке изба…

Ватажники стали советоваться, что делать дальше, но так ни к чему не пришли. Тягаться в открытую с конными ордынцами нечего и думать. Прекрасные стрелки из лука, они легко перебьют станичников прежде, чем те успеют к ним приблизиться. Устроить засаду и освободить пленников, когда татары погонят ясырь лесом? Но в какую сторону они направятся? На помощь крестьян надеяться не приходилось: неизвестно даже, где они.

Лесовики молчали, хмуро переглядывались друг с другом, косились на притихшего вожака. Рудак, скривив дряблое лицо, стал ныть:

— Говорил ведь, нечего нам в чужое дело лезть… Только час потеряли…

Гордей гаркнул на него и снова наморщил лоб в раздумье. Он ничего не привык делать наполовину; теперь им владела одна мысль: как спасти тарусских крестьян.

— Кто пойдет разведать, молодцы? — вдруг спросил он.

Вызвались Клепа и Сенька.

Гордей бросил на них пристальный взгляд и покачал головой.

— Клепа в рубище — татары тут же заприметят. А ты не суйся! — прикрикнул он на отрока. — Поумелей надо. — И посмотрел на порубежника.

Федор бросил на землю ослоп и колпак и, крадучись, направился в сторону деревни. Дойдя до опушки, присел и, распластавшись, быстро заскользил к росшему неподалеку большому кусту орешника. Темноволосая голова порубежника еще несколько раз мелькнула в густой, высокой траве и скрылась в кустарнике.

Отсюда Федору было все видно. Неподалеку лежал зарубленный ордынцами пес, по его окровавленной шерсти ползали большие черные мухи. Правее десятка три стреноженных татарских лошадей объедали на корню рожь. Их хозяева, разбившись группками, занимались кто чем. Одни, бранясь и размахивая плетками, связывали пленников по двое — так легче уследить за ясырем в дороге. Другие сторожили согнанных вместе крестьянских лошадей и скот. Несколько татар сидело на корточках вокруг костра и что-то наматывали на отрубленные древки кос. Ордынцы вели себя так, как все грабители: спешили, тревожно оглядывались по сторонам, готовые бежать или схватиться за оружие.

Загибая пальцы, порубежник насчитал больше двух дюжин татар. Лесовиков же не было и полутора десятка.

«Да, трудно будет управиться с ордынцами. Ежели б хоть луки со стрелами у всех наших были… — с тревогой подумал Федор. Он пристально оглядел деревню и поле. И когда опять усмотрел заваленную хворостом избу, у него даже голова затуманилась от гнева. — Малых детишек спалить, не инак, замыслили!..»

Теперь Федор понял, что делают ордынцы с древками кос — они готовили факелы, чтобы сжечь деревню. Каждый миг могла наступить развязка!

Порубежник уже хотел было ползти обратно, но, выглянув из куста, так и застыл: к орешнику приближался сторожевой татарин, один из тех, что дозорили на обочине поля.

Шуракалец проехал так близко, что до Федора донесся тяжелый запах лошадиного пота. Как только всадник скрылся за избой, порубежник метнулся к лесу.

— Выходит, на розмыслы нет часа! — воскликнул Гордей, узнав, что делается в захваченной ордынцами деревне, на чело его легли глубокие складки. Придирчиво останавливая свой взгляд на оружии лесовиков, он внимательно вглядывался в лицо каждого. Люди терпеливо ожидали — привыкли: когда вожак замышляет какой-то промысел, лучше помолчать.

Но вот морщины на лице атамана разгладились, и он заговорил:

— Вот что, молодцы! Коль намерились мы сродников Клепы нашего от неволи и смерти спасти, надо напасть на ворогов нежданно. Сей час мы разделимся. Клепа и Рудак в кустах супротив избы, заложенной хворостом, засядут. Когда татары станут деревеньку палить, надо не допустить, чтобы ее зажгли. Может, и впрямь детишки сиротские тама… Говоришь, табун ордынский близ леса пасется? — спросил он у Федора.

Тот молча кивнул.

— Тогда бери, молодец, Ивашку-кашевара, Митрофана и еще их… — Гордей показал на двух лесовиков, вооруженных луками. — Парнишка тоже с тобой пойдет, — подумав, добавил он. — Теперь слушай дале. Схоронитесь в лесу неподалеку коней татарских. А как услышишь мой свист — не допускай окаянных к их табуну. Я же с остальными оттуда сполох учиню, — показал атаман на деревню. — Господь милостив, авось и управимся!..

Задум вожака был рискованным и дерзким, но все же сулил надежду на успех. Деревня и поле, окруженные со всех сторон лесом, занимали довольно широкое пространство, сужающееся возле того места, где стояли сейчас ватажники. Поле было сплошь заставлено суслонами хлеба. Между ними и примыкавшими к избам огородами неподалеку от леса ордынцы держали пленников и захваченный у крестьян скот. Напротив паслись татарские лошади. Гордей хорошо знал повадки ордынцев — они сжигали все, что не могли увести с собой, — и решил воспользоваться этим: задумал напасть на врагов после того, как загорятся избы и суслоны. Стиснутые с трех сторон огнем, татары не смогут ни окружить напавшую на них горстку лесовиков, ни добраться без потерь к своим лошадям. Тех же, кто все-таки добежит до табуна, встретят люди Федора.

Хитрый замысел Гордея, поддержанный Федором, пришелся ватажникам по душе, ими уже овладел боевой запал, и все обошлось без споров и пререканий.

С мнением Федора лесовики считались. После стычки в монастыре они перестали чуждаться бывшего порубежника. Еще больше сблизили их поход по Тарусчине и схватка с крымцами, в которой он своей храбростью помог ватаге отбиться от врагов. И теперь уже большинство лесовиков не сомневалось, что «деточка», как называли они между собой Федора, стал своим.

Разделившись, ватага двинулась в обход деревни, а Клена и Рудак поползли к кустам возле заваленной хворостом избы. Федор и его люди не пробежали еще и половины дороги к месту засады, как до них донеслись истошные вопли и крики. Лесовики остановились, сквозь листву деревьев и кустов увидели стелющийся над полем и деревней густой дым.

Федор, не оглядываясь, махнул рукой своим. Ринулся к опушке через кусты, следом остальные. Это было рискованно, но он решил напрямую пересечь нескошенное поле. Едва успел выскочить на обочину леса, как сзади послышался тревожный окрик:

— Острожник, погоди!

Федор недовольно обернулся. К нему подбежал швец. От волнения глаза его и вовсе окосели, задыхаясь, он прохрипел:

— Глянь-ка! Беда, должно, с Рудаком и Клепой — все избы горят!

Федор бросил беспокойный взгляд в ту сторону, куда показывал Митрошка, — над полем и деревней повисли клубы бурого дыма, красные языки рвались из суслонов и построек, костром пылала обложенная хворостом изба.

«Сгорят детишки! Что ж делать?» — замер на миг в нерешительности сквирчанин.

Возле изб не видать ни лесовиков, ни татар. А в поле окруженные ордынцами крестьяне словно обезумели. Их кололи саблями, хлестали плетьми, но пленники, связанные попарно для угона, сбившись в кучу, несмотря на удары мучителей, рвались к деревне.

— Дяденьки, чего же мы стоим? Цельный год строились — и все сгорит! — с мольбой закричал Сенька.

— Нишкни, паря! — отмахнулся от отрока Федор и, повернувшись к Ивашке-кашевару, наказал: — Беги, Ивашко, к деревне, погляди, что там учинилось!

Ватажник бросился в лес, а Федор, кликнув остальных, понесся через поле к татарскому табуну.

Тем временем группа лесовиков во главе с атаманом успела обойти деревню с другого конца. Укрывшись в зарослях орешника, ватага засела на опушке леса. Отсюда до пленников было не более ста саженей. Перед лесовиками предстала та же картина, которую видели Федор, Ивашко-кашевар и другие с противоположной стороны. Вопили бабы, кричали мужики, люди рвались к деревне, где в огне гибли их дети… Гордей не отрывал взгляда от поля — там несколько ордынцев поджигали рожь и овес. Атаман выжидал, пока татары приблизятся к ним. Другая группа ордынцев следила, чтобы не разбежалось напуганное пожаром крестьянское стадо, и присматривала за табуном. Привычные к огню и дыму татарские лошади спокойно паслись в нескошенной ржи. Лишь натыкаясь друг на друга, зло скалили зубы, но сторожа-шуракальцы громкими криками разгоняли их. Кое-кто уже готовился к уходу: приторачивали к седлам вьюки с награбленными пожитками, поправляли сбрую и кожаные доспехи на лошадях.

Поджигая скирду за скирдой, татары приближались к месту засады. Вот они уже на расстоянии перестрела[20], подошли еще ближе. Уже хорошо видны их бесстрастные смуглые лица, тяжелая неторопливая поступь…

Оглушительный свист рванулся в задымленное небо, пронзительным эхом отдался в лесу. Станичники разом выступили из-за кустов, натянули тугие тетивы. Стрелы, с визгом рассекая воздух, сверкнули разноцветным оперением.

Битва началась…

ГЛАВА 5

Едва Клепа и Рудак засели в кустах, как между ними началась ссора.

— И чего нам в омут лезть? Чай, не острожники и не люди Князевы мы… — бросив хмурый взгляд на рыжего, ворчливо протянул Рудак.

— Сродники мои там, быть может, — буркнул в ответ Клепа.

— И никакие они тебе не сродники, то все паренек выгадал. А ежели и впрямь сродники, то мне корысть какая?

Рыжий промолчал. Проверил лук и стрелы, оборвал с кустов листья, что могли помешать стрельбе.

Дряблолицый покосился на него и умолк.

Со стороны деревни слышался татарский говор, между избами мелькали ордынцы с факелами в руках. На солнце огонь был невидим, но едва факелы касались крыш, как высохший дерн начинал дымиться и вспыхивал синеватым пламенем. Двое татар приблизились к заваленной хворостом избе. Клепа поднял лук. Рудак, шепотом чертыхаясь, возился с тетивой. Вот ордынцы уже совсем рядом с кустом, где засели лесовики. Клепа рывком натянул тетиву, прицелился… И вдруг что-то тяжелое ударило его сзади по голове. Руки рыжего медленно разжались, соскочившая с тетивы стрела упала рядом с луком. Татарин, услыхав шум, подозрительно оглянулся. От страха Рудак задрожал, словно в лихорадке, сцепил зубы, боясь перевести дух. Пока ордынцы поджигали избу, напуганным зайцем таился в кустах. Когда же они удалились, бросился со всех ног прочь.

Выбежав из леса, Ивашко-кашевар подбежал к горящей избе. В зелени кустов скорее угадал, чем увидел, распростертое тело, метнулся туда. В орешнике ничком лежал Клепа, голова и рубище в крови, рядом лук и стрела. Ивашко склонился над товарищем. Убедившись, что рыжий жив, оторвал подол своей синей косоворотки, перевязал ему голову. Клепа застонал, открыл глаза. Узнал кашевара, с трудом прошептал:

— Спасай избу, там детишки…

— Где Рудак? — тихо спросил станичник.

Лицо рыжего исказилось, он вздохнул, но не ответил. Ивашко прыжками понесся к пылающей избе.

Поначалу он попытался ослопом разбросить горящий хворост, чтобы пробиться к двери. Но вскоре убедился, что это долго, бросил зипун и, понатужившись, разорвал его пополам; обмотал руки и снова бросился к избе. Жар опалил бороду, но лесовик, расшвыривая пылающий сухостой, как одержимый, рвался в огонь. Вот-вот рухнут стропила — и тогда…

Наконец Ивашке удалось расчистить проход; на нем горела одежда, по обожженным щекам катились слезы. Попробовал открыть дверь, но она не поддавалась, отбросить же хворост не мог — обгорели, покрылись волдырями руки. Налег плечом — ничего… А из дома доносились ребячьи крики и плач. Тогда, собрав последние силы, Ивашко разбежался и ударом ноги все-таки вышиб дверь. Задыхаясь от жары и дыма, прохрипел:

— Выходь!..

И рухнул у порога.

Сначала из дома никто не появлялся. Но вот наружу высунулась испуганная детская мордочка, за ней другая…

— Деда, деда! — закричала девочка лет шести. — Тут дяденька горит!.. Бежим скорее! — схватила она за руку брата.

Минуя лесовика, дети бросились подальше от избы.

На пороге появился старый Гон с двумя малышами на руках. Ребятишки постарше молча жались к деду, глядя со страхом на клубы дыма и искры, падающие с горящих крыш. Старик вывел детишек из избы, прохрипел:

— Бегите в лес. Тут недалече, я мигом… — И потрусил рысцой обратно. Стащил с себя зипун, набросил его на Ваньку-кашевара, загасил на нем одежду. Подхватил за плечи, оттащил в сторону.

Ватажник не шевелился. Старик стал на колени, приложил ухо к груди спасителя. Пробормотал слова молитвы, перекрестил погибшего. И вдруг вспомнил о порубежнике, что остался в пылающей избе. Крыша горела факелом, трещало дерево, во все стороны разлетались объятые огнем головешки. Накинув зипун на голову, Гон вбежал в избу. Внутри бушевало пламя, горели стены. Раненый в беспамятстве стонал. Старик взвалил его на спину, кряхтя, направился к двери. Он задыхался от дыма, шатаясь, сделал несколько шагов и… потерял равновесие, его качнуло в сторону, он споткнулся о каменный жернов ручной мельницы и вместе со своей ношей растянулся посреди избы…

Лишь четыре стрелы из шести, выпущенных ватажниками, попали в цель. Трое ордынцев были убиты, четвертый, держась окровавленными руками за живот, корчился и стонал…

Внезапное появление урусутов, оглушительный свист, летящие стрелы посеяли панику среди шуракальцев. С криками «шайтан!» заметались они по полю, и теперь уже огонь и дым со всех сторон казались кознями дьявола, а не делом их собственных рук. Бросив ясырь, ордынцы метались в поискам спасения; стрелы лесовиков настигли еще троих. Крестьяне сбились в кучу и оцепенело взирали на чудо, ниспосланное им господом.

Первым опомнился ордынский десятник. Сорвал с плеча лук и, не целясь, выстрелил в бежавшего впереди долговязого лесовика. Тот, выпучив глаза, застыл на месте и грохнулся оземь. Атаман подхватил оружие убитого, с ходу послал стрелу вдогон десятнику, но промахнулся.

Уцелевшие ордынцы, не слушаясь наказов старшего, устремились к опушке леса, где стояли их лошади. На помощь беглецам поскакали было конники — дозорные и те, что сторожили Гоново стадо, но неожиданно замешкались, развернули лошадей и понеслись обратно.

Увидев это, Гордей облегченно вздохнул. Заложил пальцы в рот, оглушительно свистнул и побежал дальше.

Конных ордынцев отвлек Федор. Оказавшись у табуна раньше других, он сразу обнаружил татар, оставленных присматривать за лошадьми, и не стал ждать, пока подоспеют остальные ватажники. Ползком подкрался к ордынцам, вскочил на ноги и с маху опустил дубинку на голову одного из сторожей. Второй, увидев огромного урусута, бросился наутек.

Между тем из опушки леса на помощь Федору уже бежали два лесовика и Сенька. Следом, пыхтя, семенил Митрошка. Они видели, как «деточка» выскочил из ржи и бросился догонять ордынца. Тот несся, не оглядываясь, слыша за спиной тяжелое дыхание. Порубежник уже занес над ним ослоп и тут увидел мчавшихся наперерез ему конных татар.

Всадники, размахивая саблями, налетели на Федора. Лесовики, засевшие во ржи, прицелились из луков. Одна из стрел попала в татарского коня. Каурый жеребец на полном скаку рухнул на колени, всадник, перелетев через его голову, грохнулся на землю.

Размахивая ослопом, Федор отбивался от конников, не давал им приблизиться. Опасаясь попасть в него, лесовики не стреляли. Они выхватили топоры, но, увидев пеших ордынцев, ползущих к табуну, бранясь, снова взялись за луки; еще двое были сражены их стрелами.

Пока конные татары дрались с лесовиками, пешие, подбадриваемые криками десятника, с дикими воплями «аллах!» ринулись к лошадям.

Федора окружили три всадника. Один из шуракальцев попал под удар его ослопа, изо рта нападавшего хлынула кровь, но другой в это время рубанул сквирчанина по непокрытой голове. Сабля начисто срезала ухо, задела плечо. Окровавленный Федор упал навзничь.

Теперь у ордынцев не было преграды. Оба лесовика лучника убиты: один — саблей, второй — стрелой. Митрошка и Сенька, успевшие спрятаться в кустах орешника, затаились, прильнули к земле.

А со стороны деревни, перебегая между горящими скирдами, к месту схватки приближались станичники Гордея и освобожденные из полона мужики. Остатки шуракальского чамбула торопливо разрезали саблями путы, которыми были стреножены лошади, и вскакивали в седла. Низко пригнувшись к гривам коней, ордынцы бросились наутек. Их фигуры в бараньих тулупах мелькнули среди зелени кустов и скрылись в сумраке лесных дебрей.

ГЛАВА 6

Вечернюю тишину леса нарушили непривычные звуки. Человеческий говор и фырканье лошадей заполнили поляну. Багряная луна освещала конников в кольчугах и кафтанах, тускло поблескивала на высоких навершиях шлемов и наконечниках копий.

На середине поляны трое всадников, ехавшие впереди отряда, остановились.

— Тут и заночуем, — сказал один из них, широкоплечий воин с густой бородой и, обращаясь к другим, спросил: — Как вы мыслите?

— Можно и заночевать, — согласно кивнул долговязый, с небольшой бородкой и, сняв шлем с орлиным пером, вытер рукой потный лоб. — Люди устали, а татары сюда не сунутся, да еще в ночи.

— Верно, Максим, — подтвердил первый и, пытливо взглянув на третьего всадника, продолжавшего молчать, настойчиво произнес: — Тут, княже, и устроим привал.

— Отдавай наказ, Устин! — бросил тот.

Конники въехали на поляну и окружили Владимира и тысячников тарусской дружины Максима и Устина. Последний, приложив ладони к губастому рту, громко скомандовал:

— Вои! Спешиваться на ночевку! Коней расседлать! Держаться своих десятков и сотен!

Сотники стали выкрикивать имена своих десятников. Кое-как разобравшись при зыбком лунном свете, люди расседлывали коней и располагались на ночлег.

Тысячники объехали лесной стан и, выставив дозорных, вернулись к Владимиру. Князь в мрачной задумчивости сидел на стволе поваленной буреломом липы. Оба его стремянных были убиты, коня расседлали молодые порубежники Никитка и Алешка, они же помогли Владимиру снять тяжелый панцирь, который вместе с украшенным серебряными нитями шлемом и двуручным мечом лежал теперь у его ног. Длинные, до плеч, светлые волосы обрамляли худое, осунувшееся лицо. В полумраке молодой князь казался юным отроком. Тысячник Устин ткнул своего напарника кулаком в бок, шепнул на ухо:

— Дитя, да и дитя!.. — А вслух промолвил степенно: — Княже, вои просят дозволения костры развести. Мы с Максимом советовались, мыслим, что можно.

Владимир молча кивнул.

На лесной поляне заплясали огни костров. Люди доставали из переметных сум припасы: ветчину, сухари, огурцы, усаживались за еду. Но не все трапезничали, большинство воинов так устали за этот день, что тут же засыпали, повалившись на траву.

Это были остатки разбитой шуракальцами Бека Хаджи тарусской рати — несколько сот княжеских дружинников, которых после гибели в самый разгар битвы князя Константина Ивановича возглавил его младший брат Владимир. Они сумели оторваться от погони шуракальского хана и укрылись в лесной глухомани. Татарам удалось захватить в полон лишь немногих. Но ополчение было разбито. Вражеские всадники смяли горожан и крестьян, вооруженных топорами, дубинами и косами, и, окружив тарусцев, многих из них порубили и взяли в полон.

На поляне слышался храп усталых, измученных людей. Гасли костры. Пылал лишь один, возле которого сидели Владимир, бояре и сотники княжеской дружины. Все угрюмо молчали. Поражение, бегство, неизвестность угнетали тарусцев.

— Сызнова повторю вам, други: один у нас выход — идти в Волок Ламский к князю Серпуховскому! — наконец заговорил князь Владимир.

— Уходить с родной стороны неведомо куды… — покачал лохматой головой тысячник Устин. — Нет, сие негоже.

— Побьем татар, возвернемся на Тарусчину!

— Уже побили… — хмуро протянул тысячник Максим.

— Сила наша, други, быть вкупе. Ежели объединим рати русские — устоим, пойдем порознь — лада не будет. Говорил я об том покойному брату Костянтину Иванычу, да не послушал он. Может, все было бы по-другому, — тщетно уговаривал молодой князь начальных людей, но те отмалчивались.

— Грех покойного князя-батюшку судить, — вздохнул кто-то из сотников.

— Да и ждет ли Серпуховский нас? — буркнул Максим.

— Ждет! Мне об том доподлинно ведомо — сам его грамотку читал! — воскликнул Владимир и продолжал: — А тут что делать станем? Корм-то для воев раздобудем, зверья и птицы в лесу много, а дале что? Не сегодня завтра ордынцы сыщут — не отобьемся! Нечего тут сидеть!

— А мы и не сбираемся тут сидеть! — двусмысленно обронил Устин.

— Ежели не в Волок, то куда? — насторожился князь.

— Видно будет.

— Замыслил ты что-то, Устин? Не забывай только: я ваш князь!

Боярин промолчал, а Максим зло прищурил глаза, бросил резко:

— Тот наш князь, кого Костянтин Иваныч в своем завещании назвал! Мы же, тарусские бояре и дети боярские, — обвел он рукой сидевших у костра начальных людей, — сего завещания не видели. — И добавил многозначительно: — Да и в Рязани при княгине Ольге Федоровне есть тарусские бояре.

Владимир вспыхнул от гнева, ноздри его носа расширились, бледное лицо залила краска, с трудом сдерживаясь, процедил:

— Вот о чем ты, боярин Максим Андреич! Запамятовал, что ныне не время разводить смуту!

— О какой смуте торочишь, княже?! Молод ты еще, я с отцом твоим, Иваном Костянтинычем, за Тарусу стоял, когда тебя-то и на свете божьем не было! — загорелся тот. — И еще скажу: понапрасну ты дружину из сечи вывел. Может, и не побили б нас нехристи!

— Ты — смутьян и отступник, Максим! — выхватив из ножен меч, вскочил Владимир. — Потому и зовешь к Олегу Рязанскому, такому же отступнику!

Тысячник, неторопливо поднявшись с земли, тоже обнажил свой меч. Между ними тут же встали начальные люди.

— Что вы! Что вы! — разбороняя князя и боярина, воскликнул Устин. — Надо все обсудить спокойно, а вы за мечи хватаетесь. — И, обращаясь к обоим, примирительно молвил: — Ты, княже Володимир Иваныч, и ты, боярин Максим Андреич, не могите и думать в сей тяжкий час затевать распрю. Утро вечера мудренее. Завтра без гнева и пристрастия все и обсудим…

ГЛАВА 7

Над сожженной деревней синеет предзакатное небо. Солнце то прячется, то выглядывает из-за белесых облаков. Только не до него людям.

Курится пепелище, чернеет обугленное поле, всюду лежат убитые…

Возле закопченной, полусгоревшей избы собрались все, кто остался в живых. На земле, в наспех сколоченных гробах, — Антипка и погибшие лесовики. Рядом гробик с Ивасиком, сыном Насти и Фрола. У изголовья мертвого мужа застыла Степанида, согнуло горе ее широкую спину. Не отрывая угрюмого взгляда от посеченного саблями тела брата Антипки, сидит Клепа. Болит повязанная окровавленным холстом голова, тоска сдавила сердце. Теперь у него никого ее осталось: жену и детей давно потерял, думал хоть брата Антипку встретит и вот пришел хоронить!

Рыдает, убивается над первенцем своим поруганная насильниками Настя. С округлых голых плеч сполз накинутый кем-то зипун. В сторонке стоит Фрол, стиснул зубы так, что, кажется, на желваках вот-вот лопнет кожа. Тяжело переживает гибель сына, позор жены. Молчит, даже руку не протянет одежку на нее набросить. А надо, бы успокоить, приголубить бедную — ох и горько ей!..

Сенька хмурился, терпел, наконец не выдержал: бросился к сестре и, зардевшись, прикрыл зипуном ее наготу.

Скорбно застыли мужики и заплаканные бабы с детишками на руках. Ребята постарше жмутся к материнским подолам, со страхом глядят на мертвых. Их не отгоняют, только Вавилова Лукерья отвела своих в избу. Там над раненым лесовиком и старым Гоном хлопочет Любаша. Старик сильно обгорел, бредит. А тарусскому порубежнику Васильку повезло. Упав, Гон прикрыл его своим телом и этим спас от огня. Едва успели вытащить их из избы, как крыша обвалилась.

Василько уже пришел в себя, но лежит с закрытыми глазами, лишь изредка с трудом приподнимает тяжелые веки, и в памяти всплывает…

…Полдень. Дружина тарусского князя Константина Ивановича и ополченцы выступают на татар. На Тарусу идет орда Бека Хаджи… Навстречу русским полкам мчится конница крымцев. Василько и порубежники дерутся в первых рядах. Рядом — дружинники князя Константина. Но слишком уж неравны силы! Ордынцев в два раза больше, чем тарусцев, они сминают княжескую конницу, теснят ополченцев, окружают разрозненные группки русских. Убит князь!.. Василько лихо отбивается от напавших на него нукеров… И вдруг страшный удар по шлему. Он судорожно вцепился в гриву коня, несущего его невесть куда… Деревня в лесу. Поле. Над раненым склонились крестьяне… И снова крики, вой, улюлюканье! Его хватают за руки и ноги, бросают… Больше Василько ничего не помнит…

Возле тарусского порубежника сидит Федор. Прижимает руку к повязанной холстом ране, по густым темно-русым волосам сочится кровь. Неподалеку стоит Гордей с несколькими лесовиками — это все, что осталось от ватаги. На уме одна тревожная дума: «Как быть дальше?..»

Убитых похоронили за деревней на лесной опушке. Отпевал их молоденький монах, приставший к ватаге в Серпухове. Глотая слова, прочитал он скороговоркой заупокойную молитву. Насыпали земляные холмики, установили выструганные из молодых дубков кресты. К двум могилкам умерших зимой детей Гонов добавилось семь новых — целый погост.

Наступила ночь. Солнце скрылось за лесом, низко в небе зажглась яркая звезда. Завершив свой горестный труд, усталые, измученные люди молча отряхивали с одежды землю. Долго не расходились. Всхлипывали бабы, хмуро покашливали мужики.

— Стой не стой, а их уже не поднимешь… — первым нарушил скорбное молчание атаман.

— Что думать, ежели ничего не придумать, — подал голос Митрошка и добавил: — Беда бедой, а есть надо.

— Помолчи, помело, не отощаешь! — прикрикнул на него Гордей.

— Придем в Литву, там уж отъедимся, — заметил кто-то из лесовиков.

— Куда нам в Литву — осталось нас восемь душ! — мрачно возразил другой.

Гаврилко и бабы направились к уцелевшей избе. Как ни удручены были собственными горестями и заботами сыновья старого Гона, но с любопытством прислушивались к разговору лесовиков. И потому, когда Сенька, по-мальчишески быстро привязавшийся к Гордею, с пылом воскликнул: «Пошто там в Литву идти, дяденьки, — селитесь тут!» — мужики его поддержали.

— Верно говорит Сенька — милости просим, — радушно молвил Вавила — он считал себя теперь в деревне за старшего. — Коли ордынцы снова не пригонят, всем хлеба и дел хватит.

— Чай, и невесты найдутся? — усмехнулся атаман.

Парнишка насупился, озадаченно протянул:

— С невестами похуже. Есть, правда, одна: Любашкой звать!

— Всего одна, а нам много надо, — положив руку на Сенькино плечо, привлек его к себе Гордей.

— А ежели с других деревень невест взять? — нашелся малый.

— Э, милый… — с лаской в голосе произнес Гордей. — Не в том дело, паря. Да и не найдешь тепереча в деревнях невест: везде такое.

— Ежели не хуже! — в сердцах воскликнул кто-то.

— Будет вам! — покосившись на Степаниду и Настю, которые горестно склонились над могилами, сказал Гордей. — Разговор сей не к месту.

— Слышь, добрый человек, — осторожно тронул его за руку Вавила. — Зови удальцов своих. Кой-чего уберегли от ордынцев, бабы поесть сготовили.

— Помянуть убиенных, — как бы невзначай обронил Любим.

— То добре! — сразу оживились лесовики, зашагали гурьбой за Вавилой и Гордеем.

— Бери Настю, Фролко, — шепнул Любим брату. — А я Степаниду уведу.

Тот нахмурился и, ничего не ответив, пошел к деревне.

— Погодь! — догнал его брат. — Зачем бабу изводишь? Разве ж она повинна? Думаешь, у меня здесь не гложет? — прижал он кулак к груди — рубаха на нем была донизу разорвана. — Чай, и над моей Агафьей надругались окаянные. Что же делать? Добре еще живыми отпустили. В Рязани, слыхал я, ордынцы всем бабам животы вспороли.

Фрол что-то буркнул, но остановился.

Любим подошел к могиле Антипки, помог встать сестре. Вдвоем со Степанидой взяли Настю под руки, попытались силой увести с погоста. Она вырвалась и опять уселись у могилки сына.

Ее хватились, когда уже совсем стемнело. Лесовики крепко спали, расположившись у горящего костра. Гордей лежал на боку, подперев голову рукой, поглощенный думами, и не слышал, о чем говорят Гоны, разместившиеся напротив. Бабы, обняв детишек, дремали, мужики держали совет.

— Что делать будем? Жито и избы сгорели. Сызнова начинать все? — хмуря длинное лицо, бурчал Вавила.

— Хоть скотина осталась, не то б вовсе беда, — вздыхал Любим.

— Что с той скотины? Обратно надоть переселяться. И зачем было сюда лезть? Сидели себе спокойно под Тарусой, никаких ордынцев не видели, так взбаламутил всех старый!.. — шипел Гаврилко, дергаясь при каждом слове всем телом.

— Храбр после рати! Когда собирались, первый кричал: «Не будем под лиходеем Курным, пойдем на новое место!» — рассердился Любим.

Фрол, молчавший все это время, угрюмо добавил:

— Ежели на тятю еще что худое молвишь, на себя пеняй!.. — Как он там, Вавило? — спросил у брата.

— Плох, не ведаю, протянет ли до утра.

Фрол опустил голову.

— Ихний человек — тож не жилец, — показал Любим глазами на атамана лесовиков и вдруг спохватился: — А Настя-то где? Чай, ведь и не приходила!

— Придет, — не поднимая головы, молвил Фролко, — ничего с ней не станется…

Выхватив из костра пылающую ветку, Любим направился к погосту. Красноватый свет головешки становился все тусклее и вскоре совсем исчез в темноте. Слышно было приглушенный расстоянием голос: Любим кликал Настю; потом все стихло.

Гоны настороженно прислушивались. Потрескивали сучья в костре, храпели усталые люди, стонали во сне раненые. Вдруг из леса раздалось громкое уханье филина, следом зловеще расхохоталась неясыть.

Из темноты выбежал запыхавшийся Любим. Переведя дух, растерянно крикнул:

— Нет нигде Насти, как сквозь землю провалилась!..

Настю так и не нашли. Да и как искать ночью в глухом лесу? Утром мужики обошли на много верст вокруг лес и болото, но все понапрасну. Последними, уже далеко за полночь, возвратились Сенька и Фрол. Отрок то и дело утирал ладонью слезы. Фрол шел, низко опустив голову.

ГЛАВА 8

Владимиру не спалось. Он лежал, уставившись в догорающий огонь; в костер уже давно не подбрасывали хворост, и он угасал. Думал о том, что произошло, что ждет его и всех, кто был рядом… Да, ой не хотел идти на татар с такой малой ратью. Считал сие безрассудным: Тарусу им не отстоять, только воинство погубят. Так оно и случилось: тарусские полки разбиты, брат Константин погиб… Что же ему, Володимиру, оставалось делать? Тоже лечь костьми или попасть живым во вражьи руки? «И все же, князь, ты взял грех на душу — увел с поля боя дружину!..»

Владимир вздрогнул, резко обернулся: ему показалось, что кто-то подкрался сзади и стоит за его спиной. Но у костра, кроме него, никого не было, и тогда он понял, что голос звучал в нем самом.

«Да, князь, много дружинников, приняв на себя первый удар орды, пало в сече, но ополчение-то сражалось, когда ты наказал дружине выходить из боя…» — не умолкал голос. «Я не мог поступить иначе!» — «Ты поступил нечестно, князь! Может, Беку Хаджи и не удалось бы сломить тарусскую рать, ты мог отвести воинство за Оку и дать бой на переправе!» — «Нет! Ничего не могло быть, кроме погибели и разгрома!..» — старался убедить сам себя молодой князь, но мысли в его усталом мозгу путались, мешались…

«Коль уж погиб брат Константин, кто, кроме меня, должен стать владельцем Тарусы? — задумался о другом Владимир. — Сыны его, Иван и Юрий, малы еще, да и нет их ныне на Тарусчине… Знать бы, что сказано в духовной грамоте Константина, что завещал он на случай своей кончины. Ежели наследовать княжество старшему сыну Ивану, мешать не стану, против воли его не пойду!.. Бояре Устин и Максим, видно, на сие намекали. Бог с ним, пущай будет, как будет!.. Не в сей же лихой час должен я с тем считаться! Брат Константин повел полки на орду, хотя многие того не хотели. И я по праву возглавил дружину, совершил то, что надо было тогда сделать: вывел уцелевших воев, дабы не погибли все!..» Но другой голос назойливо шептал: «А может, и не надо было уводить? Может, прав Максим? Может, и остальные так же мыслят?..»

Владимир ворочался с боку на бок, пытаясь умоститься поудобней. Звездный Воз уперся дышлом в землю, луна давно закатилась за лес, а беспокойные мысли все не оставляли молодого князя. Храпели усталые люди, пофыркивали кони, потрескивал прошлогодними желудями костер, то и дело раскатывался в лесу зловещий хохот совы.

«Должно, леший балует!..» — взволнованно подумал Владимир. Он лежал с открытыми глазами, глядя в черное небо, усыпанное мириадами звезд, и боялся смежить веки, чтобы снова не привиделся брат Константин в его последний час. Все так неожиданно случилось! Владимир дрался возле него, тут же — боярин Курной, тысячник Максим, Василько с порубежниками. Вдруг сбоку ударили ордынцы, с Константина сбили шлем, сшибли его с коня. Кто-то закричал заполошно: «Князя до смерти убили!..» Владимир бросился к брату, и тот поднялся… Стоит без шлема, весь окровавленный, упершись мечом о землю!.. Владимир пробился к нему, соскочил с коня, но князь упал снова. Глаза его остекленели… А наперерез тарусцам уже мчались из засады свежие татарские сотни! Тогда-то он и решил уводить дружину — понял: татары соединятся — не устоять. Закричал на все поле: «Вои! За мной!» — и поскакал к лесу, а следом за ним и те, что еще держались в седлах… А еще в память врезались истошные крики боярина Андрея Ивановича Курного: «Назад, Владимир! Не губи Тарусу!..» Услышал, не выдержал — обернулся и увидел: ордынцы смяли ряды ополченцев и горстку дружинников, которая осталась с Курным…

«То же было бы и с теми, коих я увел, — никак не устояли б наши сотни против вражьих тысяч! Андрей Иваныч не понял сего и погиб. А Максим первый бросился за мной, а теперь попрекает… С самого начала считал я и ныне считаю: безумно было все, затеянное Константином. И в поход я пошел только потому, что не было у меня выхода другого… Что же дальше делать? Тут гадать не приходится: надо идти к Волоку Ламе кому и там пристать к полкам Серпуховского. Прислушался бы покойный брат Константин Иванович к тому, что советовали, сам бы жив остался и привели бы мы в Волок три тысячи воев. А теперь их всего пять сотен… Да еще и этих, должно, уговаривать придется…»

Молодой князь вздохнул, повернулся на бок. Небо на востоке посветлело — занималось утро.

Когда Владимир проснулся, солнце уже поднялось над лесом и сушило росу в густой траве.

«Заспался я, однако…» Поднимаясь с земли, недовольно нахмурил он тонкие светлые брови, обвел внимательным взглядом поляну. Стелился дым костров, дружинники поджаривали дичь: глухарей, косуль, лося. Молодой князь вдруг почувствовал голод — с вчерашнего утра ничего не ел.

«Где же мои парни? — подумал Владимир о Никитке и Алешке. — Не мешало бы перекусить…»

Но поесть князю так и не пришлось — к нему уже подходили тысячники и сотники, следом тянулись дружинники. Владимира окружили возбужденные люди.

Вот что княже, с сечи ты нас увел, верно или нет поступил, бог рассудит! — строго произнес Максим. — А теперь сказывай, что дальше делать намерен? Может, по пути нам с тобой, а может, и нет!

Владимир хмуро смотрел на него, потом перевел взгляд на других начальных, на их угрюмые лица. Тревожное предчувствие охватило его: «Сговорились!..» И это раззадорило, резко повернулся к тысячнику, спросил сердито:

— Зачем пытаешь меня об том — вчера я все сказал вам! Идти надо в Волок Ламский!

— А мы, светлый княже, посоветовались меж собой и решили в Рязань подаваться, — с вызовом промолвил Устин.

— В Рязань? К отступнику земли Русской — князю Олегу — замыслили идти?!.

— Не к великому князю рязанскому, а к Ольге Федоровне, вдове нашего князя-батюшки Костянтина Иваныча, и к сынам его, наследникам законным!

Владимиру почудилось, что он ослышался. Не его, а малолеток-княжичей, племянников, называют бояре князьями тарусскими. Неужели в завещании Константина Ивановича сказано про то?.. Он побледнел, невольно опустил голову. «Выходит, все знают, только я не знаю… — с горечью усмехнулся молодой князь. — А может, сговорились, пока я спал? Нет, нельзя допустить, чтобы тарусская дружина ушла в Рязань! Надо идти в Волок к князю Владимиру Андреевичу Серпуховскому!..»

— Слушайте меня, вои! — закричал Владимир, обращаясь к дружинникам, которые уже собрались на лесной поляне. — Надо идти на полночь! Там брат великого князя Московского Дмитрия Иваныча Донского, коего за Кули конскую сечу нарекли Храбрым, полки собирает! Лют был Мамай, силу привел с собой великую, хотел земли Русские сызнова прахом пустить, грады и села наши сжечь, люд в полон угнать. Да не случилось того! Потому и разбили мы орду Мамаеву, что воинство земли Русской стало воедино!..

Лицо молодого князя раскраснелось. Он расстегнул серебряные пуговицы на малиновом кафтане, окинул взглядом настороженно слушавших его воинов, продолжал с жаром:

— И ныне тож, коли не будем стоять вкупе — земле Русской не быть! Говорил я вчера о том тысячникам и сотникам, а они задумали к Олегу Рязанскому идти. Не должно быть по-ихнему! Надо идти в Волок Ламский, други!

— Ты нам не князь! — заорал на всю поляну тысячник Максим. — Ты — самозванец! Князь наш — Иван Костянтиныч Тарусский, к нему и пойдем!

— Не к тебе моя речь, а к воям! — гневно сверкнул глазами Владимир.

— А вои-то молчат, светлый княже, видать, не хотят идти с тобой, — насмешливо заметил Устин. — Верно ли я говорю, вои?

— Верно! Нечего нам в Волок Ламский идти! К князю законному нашему Ивану Костянтинычу пойдем!.. — раздались выкрики. Но большинство дружинников молчало.

«Значит, не признает меня князем тарусская дружина… — горестно подумал Владимир. — И все же скажу им свое слово напоследок!..»

— Братья и други, — продолжал он. — Не хотел я самозванным на княжий стол садиться. Такого у меня и в мыслях не было. Как в завещании Константина Ивановича сказано, пущай так и будет. Одно лишь хочу: вместе с вами за Тарусу, за Русь сражаться. К тому и вас зову!

— Я с тобой, княже! — подбежал к нему Никитка.

— И я тоже! — присоединился Алешка.

Еще несколько десятков воинов, оттеснив начальных людей, встали рядом с Владимиром, но большая часть дружинников, повинуясь наказам десятников и сотников, стала седлать коней.

Вскоре лесная поляна опустела — дружина, возглавляемая боярами Максимом и Устином, выступила на Рязань, князь Владимир со своими людьми поскакал на полночь.

ГЛАВА 9

Раненый в живот лесовик умер на следующий день. Старый Гон еще дышит, но совсем плох стал — бредит в жару и беспамятстве… Уныние придавило людей, словно медведь охотника в лесу. Ходят мужики по пепелищу, качают головами, осматривая разоренное хозяйство. Бабы вовсе руки опустили, даже поесть ребятишкам не сготовили, и те, голодные, ревут. Оставленная без присмотра скотина пасется во ржи. Бьют копытами о землю некормленые татарские кони — с позавчерашнего дня стоят на привязи. Над трупами ордынцев роями кружатся мухи, каркает воронье. Столько бед принесли насильники, что и хоронить их никто не хочет.

Крестьяне на распутье, не знают, возвращаться ли под Тарусу на поклон к лиходею-боярину Курному. А ежели он уже посадил на их земли других? И кто ведает, может, и там побывали татары?..

Раньше Гоны жили неподалеку от Тарусы, в деревне о три двора. С каждым годом становилась беднее удельная Тарусская земля. Платить надо было всем; Орде — дань, князю, боярам, монастырям — оброк. Свободные крестьяне нищали и разорялись, теряли имущество и землю, превращались в холопов. С южных рубежей набегали степняки, кочевавшие в Крыму и Диком поле. Пограбят, сожгут все, полонят тех, кто не успел укрыться в лесных дебрях и болотных топях, и тогда прощай, родная сторона. С соседних Верхне-Окских княжеств, захваченных Ольгердом, приходили одетые в звериные шкуры воины, бесчинствовали своим чередом…

До Гоновой деревни, правда, враги еще не добирались. Стояла она в лесу среди болот, и попасть туда можно было лишь по тропинкам. Зато тиуны хорошо знали дорогу. Князь требовал своего, и если нечего было взять у соседей Гонов, не смотрели на то, урожайный год или нет, — отбирали последнее. Невмоготу становилось от поборов. Скудная земля родила плохо. Жили впроголодь, но терпели. Старый Гоп не хотел уходить с насиженного места, где были похоронены деды и прадеды, где прожито много лет с женой, родившей ему четырех парней и трех девок. Старший сын, бобыль, погиб с тарусским князем Иваном Константиновичем на поле Куликовом, остальные были женаты, а дочери, кроме меньшей, Любаши, замужем. Так уж сложилось, что все остались жить с отцом. Построили избы и завели свое хозяйство. Не довелось подруге Ивана Гона, Марфе, увидеть внуков — умерла за месяц до рождения первого. Овдовев, Гон, и так не больно разговорчивый, замолчал вовсе. Редко появлялась на его морщинистом лице улыбка, лишь когда брал на руки малыша.

Однажды сын Гона — Вавила — принес из Тарусы недобрые вести. Встретил он на торжище знакомого княжьего человека, который поведал ему, что слышал-де ненароком, будто их деревню новый князь Константин пожаловал боярину Курному. Опечалила эта новость Гонов. Боярская вотчина примыкала к княжеским землям. Гоны знали, как тяжело живется крестьянам Курного. Боярин был жаден, со стариной не считался, заставлял отдавать половину урожая. На беду Гонов, слух оправдался и они оказались под Курным. Волость-община, в которую входило еще несколько соседних деревень, распалась. Теперь за крестьян стало некому заступиться. Когда боярские сборщики в третий раз за год пришли брать оброк, старый Гон не выдержал: решил искать счастья в другом месте. Взял с собой младшего сына Фрола и направился на полдень разведать, куда бы перебраться. Они дошли до рубежей Тарусского княжества, здесь им и приглянулась большая лесная поляна, неподалеку от ручья. Место было глухое, со всех сторон его окружали леса и болота. Дальше начинались земли Тульского, Рязанского и Елецкого княжеств, они исподволь разорялись мелкими кочевыми ордами степняков, но до тарусских пределов татары в последнее время обычно не доходили.

Старый Гон рассказал родне об этом месте. После долгих раздумий, колебаний и споров Гоны решили переселяться.

Тяжелая работа предстояла крестьянам. Надо было построить новую деревню, расчистить поляну от густых зарослей кустарника, расширить ее под пашню и огороды, выжечь и выкорчевать десятки дубов и елей. Но сознание того, что они избавились от лихих боярских поборов и как новоселы могут шесть лет не платить оброк тарусским князьям, поднимало дух. Только вот рабочих рук не хватало. Мужиков, вместе с Сенькой, — семеро да баб шестеро.

Сыновья Гона — тощий, долговязый, весь в отца Вавила и такой же рослый, но поплотнее, с широким добродушным лещом Любим — принялись за постройку амбара. Срубили два десятка елей, вырыли неглубокие канавы и стали класть сруб, соединяя бревна в замок. Остальные Гоны, наметив рубежи поля, вырубили вдоль них деревья, чтобы ненароком не случился пожар. Надрываясь вместе с низкорослыми лошаденками, стали оттаскивать дубовые и еловые колоды в лес. Бабы расчищали от кустарника поляну, засыпали ямы, ровняли бугры. Ребятишкам постарше доверено было присматривать за малышами и пасти скот.

Прошли недели. Ночи становились длиннее, по утрам мерцал под лучами осеннего солнца иней. В опустевшем лесу не стало слышно птиц…

«Уже до осеннего Юрия недолго, а не срубили ни одной избы», — беспокоились люди. Особенно тревожились бабы — как жить с детишками в шалашах, когда настанут морозы?!. Они наседали на мужиков, а те отмалчивались — не хотели идти наперекор старому Гону да и понимали: пока сухо и не приморозило землю, за день можно сделать больше, чем потом за три. Так изо дня на день и откладывали.

Холода наступили внезапно. Утро выдалось тихое, солнечное, но к полудню небо затянуло тяжелыми тучами. Задул резкий, порывистый ветер. Раскачивал деревья, рвал на дубах и липах последние листья, швырял их на Землю. А ночью случилась беда — напали волки… Сторожить с вечера довелось Антипке, мужу старшей дочери Гона Степаниды, угрюмому, желчному мужику. Его заросшее черной бородой скуластое лицо, отчужденный взгляд исподлобья вызывали у всех чувство стесненности. Антипка не любил тестя и не скрывал этого. Переселился с Гонами на новое место против своей воли по настоянию Степаниды. До женитьбы Антипка со старшим братом Егоркой жил во дворцовом селе тарусских князей. Но, когда тот, спасаясь от лютой казни, бежал невесть куда, не уберегся от княжьей мести и Антипка — потерял хозяйство, едва не попал в холопы. Пришлось ему идти к Гонам примаком. И, хоть прошло уже много лет, его гордая натура не могла смириться с тем, что он должен во всем считаться с тестем.

Закутавшись в овчину, Антипка следил, как огонь под порывами ветра метался из стороны в сторону, далеко рассыпая искры вокруг костра. От усталости глаза слипались. Чтобы не заснуть, он тер их кулаками, заставлял себя подниматься и ходить вокруг лагеря. Но стоило Антипке присесть, как его опять начинало клонить ко сну…

Его разбудил лай собак и тревожный рев скота. Схватив рогатину, мужик бросился на шум. По земле катились двухцветные клубки: светлые собаки и темные волки. Хищников было больше, и они одолевали. Антипка не стал звать Гонов. «Попрекать станут, что заснул… Сам управлюсь!..»

Ему удалось прибить рогатиной несколько хищников, и, увлеченный схваткой, он забыл про опасность. Тем временем матерый вожак, задушив собаку, прижался к земле и не спускал желтых глаз с метавшегося по поляне человека. Когда тот оказался рядом, прыгнул на него, навалился со спины всем весом, сбил с ног… Разбуженные шумом мужики отбили Антипку. Он был без сознания…

Волчье нашествие дорого обошлось Гонам. Антипку спасли, но он надолго выбыл из строя. Из пятерых собак осталась в живых лишь одна — остальных загрызли хищники. Сорвавшись с привязи, убежали и сгинули в лесу лошадь Вавилы, несколько коров и коз. Это еще больше усложнило жизнь переселенцев. Спустя несколько дней Гоны наконец заложили первый сруб под жилье. На месте порога будущей избы старик зарыл кусок железа — уклад от сломанной сохи. Утоптав над ним землю, прошептал:

— Дай, господи, нам здоровья на многие годы, чтобы ничто нам не вредило, как не вредит сему укладу, чтобы крепки были, как сей уклад, люди, кои через него переступать будут!..

Переселенцы дружно принялись за дело. К зиме избы и сарай для скотины были закончены. По обычаю, в хлеву на веревке подвесили мертвую сороку, чтобы нечистая уцепилась за нее… Кое-как разместили животинку. В избах было тепло. Правда, топили по-черному, и дым стелился низко, ел глаза, но это для крестьян было привычно: любишь тепло — терпи дым. Стали выздоравливать хворавшие из-за простуд ребятишки. Двух только не уберегли. И выросли в дальнем конце поляны первые могилки с белыми струганными крестами. Погоревали родители и старый Гон, прослезились тетки, заугрюмились дядья, да что делать: дай волю боли — сам помрешь раньше смерти… И снова рубили, жгли деревья, корчевали пни. Торопились, пока не ударили морозы, когда и прутика не вырвешь из окаменевшей земли.

Короткие зимние дни быстро сменяли друг друга. Вставали задолго до рассвета. Над спящим лесом не успевал еще заняться день, а на поляне уже стучали топоры, стлался дым, ржали лошади, раздавались громкие голоса людей. Кончали работу при свете костров, разгонявших темень, когда от усталости деревенели ноги, а топоры начинали дрожать в руках. Лес отступал все дальше.

За трудами и заботами незаметно пришла весна. Отжурчала ручьями талого снега, отшумела буйными грозами, осыпалась белыми лепестками диких яблонь и груш, одела в темно-зеленый убор дубы и липы. А когда возвратились в родные края птицы и, отстроив гнезда, вывели птенцов, на месте тихой, затерянной среди глухих лесов и непроходимых болот поляны раскинулась новая деревня с огородами и пашней…

И вот окаянные ордынцы пустили все прахом!.. Что же Гонам теперь делать? Искать в лесной глухомани другое место, начинать все сызнова? А ежели нечистый и туда нашлет насильников? Жаль покидать землю, в которую столько труда вложили. Как не злодеяли окаянные, а кой-чего осталось: овощи на огородах, рожь и овес не целиком сгорели. Одежу и другой награбленный скарб довелось татям ордынским оставить, когда убегали. Да и в ямах кое-что есть, по совету старого Гона припрятали. Главное же — скотина уцелела. Коней татарских тоже можно в дело взять. А наилучше было бы, ежели б и лесные удальцы тут остались: и поспокойнее, и срубы новые скорее бы сложили. Только вот как подступиться к их вожаку? Там, на погосте, и когда поминки справляли, он ясно дал понять, что против сего. А лесовики, может, и согласились бы. Многие крестьянскую работу знают — сами из сирот и холопов…

ГЛАВА 10

Так, не сговариваясь, Гоны все больше склонялись к тому, что надо оставаться в деревне, и исподволь принимались за дело. Гнали с огородов скотину, косили траву и несли ее татарским лошадям, — занимались по хозяйству.

Лесовики молча следили за крестьянами; они только что вышли из избы, где прощались с умершим собратом; лица у всех насторожены, угрюмы. Притих даже Митрошка. Лишь атаман не гнется — он еще с вечера что-то надумал, утром успел переговорить с Федором, и взгляд его, как всегда, уверен и тверд. Хоть и жаль лесовикам погибших, мысль о том, что они освободили от полона крестьян и спасли детишек, рождает в их душах гордое чувство. Они не прочь пока остаться в деревне, однако и не возражали б податься куда-нибудь, хотя бы и в Литву. Поглядывают на Гордея, ждут его слова. А тот не торопится, молчит, будто и сам ждет чего-то…

Только тарусского порубежника не одолевали сомнения. Рана на голове оказалась не тяжелой — череп цел, лишь кожа на вершок лопнула от удара да оглушило сильно. Василько решил: «Как полегчает малость, пойду на полночь в землю Московскую… Там великий князь Московский Дмитрий Иванович собирает русские полки, чтобы сразиться с ордынцами. Так было в мамайщину перед Куликовской битвой, так будет и ныне…»

Наконец гроб готов.

— Осьмой уже! — мрачно бросил Любим, вытирая подолом рубахи вспотевшее лицо.

— Нет житья от окаянных! — в сердцах воскликнул Навила.

Оба ненадолго умолкли, задумались.

— В осень, когда волки напали, мыслили: эко лихолетье!.. А что те волки? Антипку, земля ему пухом, покусали да кобылу твою задрали. А теперь… — первым нарушил молчание Любим и горестно покачал головой.

— Так то — волки, тварь бессловесная, — согласился с ним Клепа. — Ты их с ордынцами не равняй. Ничего нет лютее человека, а ежели таких тыщи — и вовсе напасть.

— И что им, окаянным, не хватает? Земли своей мало, что ли?

— Земли у ордынских ханов много! — неслышно подошел к ним сзади лесной атаман.

Все трое повернулись к Гордею.

— Так, поведай, что им надо, ежели знаешь? — сказал Любим.

Постепенно их окружили лесовики и деревенские.

Атаман, выждав, пока все соберутся, растягивая слова, повторил задумчиво:

— Да, вельми много земли у ханов, и живут они богато. А все оттого, что разбоем промышляют. Коней у них табуны тысячные, овец, верблюдов тьма, люду своего бессчетно… А им все мало! Вот и пьют кровушку нашу, в полон людей русских гонят, а после в Сарае и Кафе братами и сестрами нашими торг ведут, — все больше распаляясь, продолжал он. — Довелось мне в Орде побывать, своими глазами все узреть. Множество городов у них: Сарай-Берке стольный, Сарай-Бату, Укек, Бельджамен, Маджар, Сарайчик стоят по Волге и Яику. Что хошь можно купить в Сарае. Со всего света купцы туда на торжище съезжаются. И товар у них наиглавный — ясырь! Все у ханов и беков есть, живут в великом достатке, а им того мало, мало!

От возбуждения голос Гордея дрожал, темные глаза сверкали. Лесовики и крестьяне не сводили с него очей: умеет атаман зажечь сердца.

— Что же делать нам — сказывай?! Говори, небось мыслил уже о том! Как сберечься от погибели?… — зашумела толпа.

— А я и скажу, молодцы! — обвел Гордей всех пристальным взглядом. — Не можем спокойно жить мы, когда землю отчую арканом ордынским захлестнуло. В обиде я великой на князя Московского Дмитрия. За что — сказ особый. Ан с него пример надо брать, как за Русь сражаться. Верно он деет, что хочет всех в единую силу собрать. А то что же оно получается? Намерились было мы с лесовичками князю тарусскому Костянтину помочь, а, пока дошли, крымцы рать его малую уже и одолели, самого убили до смерти. А все потому, что князи весь час меж собой грызутся, каждый норовит главным быть. От сего и гибнет люд русский!..

Федор вдруг — куда его обычная выдержка и делась, — не став ждать, пока атаман речь свою закончит, стремительно вышел на средину круга. Голова обвязана, на бледном лице ни кровинки, а голос звонкий, как колокол:

— Верно сказал Гордей! Нельзя нам стороной идти мимо беды нашей великой! Не можно дозволить такое! За землю отчую станем! Не дадим житья поганым, пойдем освобождать люд христианский, что во вражий полон попал! Лучше смерть принять, нежели в неволе злой жить!

— Не можем мы нынче в Литву идти и сидеть у бабьих подолов! — поддержал его Гордей. — Хоть и сложили головы браты наши, а вот сколько люду спасли — и сирот, и детишек ихних. Зову и я вас, молодцы, супротив лютого ворога стать!

— Дело говоришь, атаман! Нечего нам в Литву идти! Все пойдем бить ордынцев! — закричали лесовики.

ГЛАВА 11

Бек Хаджи со своей ордой расположился на окраине разграбленной, сгоревшей Тарусы. Спустя несколько дней после битвы с тарусским князем Константином к городу наконец подошел ордынский обоз. Скрипя колесами, медленно двигались запряженные быками повозки, на которых везли шатры шуракальского хана, его жен и беков, награбленное добро. Степенно вышагивали верблюды с навьюченными юртами тысячников, советников хана и мулл, бурдюками с бузой, кумысом и другой поклажей. Под охраной шли связанные попарно измученные пленники и пленницы в грязных, изодранных одеждах, пылили многочисленные стада — коровы, овцы для прокорма орды. Обоз только что переправился через Оку; с мокрых людей и животных стекала вода, превращая пыльную дорогу в скользкое месиво. Громыхали повозки, ревели верблюды и ослы, мычал и блеял скот, кричали погонщики. Это бессчетное скопище веселило глаза и радовало сердце шуракальского хана, понемногу гася глухую ярость, захлестывавшую его последние дни… Битва с тарусским коназом Константином завершилась для Бека Хаджи удачно — он наголову разгромил врага, но сколько при этом погибло нукеров!.. В полон удалось захватить лишь сотни три мужиков-ополченцев да несколько десятков воинов, среди которых не оказалось ни одного боярина или родственника коназа. Урусуты стояли крепко, и кто знает, чем бы все закончилось, если бы их конники вдруг не покинули поле сечи. Говорят, их увел брат тарусского коназа. Хвала аллаху, что он надоумил его это сделать!..

Да, Бек Хаджи не думал, что на его пути станет такая грозная сила. К счастью, аллах дал ему возможность помериться ратным умельством с Константином. Тот храбро дрался, однако Беку Хаджи удалось сразить коназа, и тогда урусуты побежали. А если бы не удалось?!. Страшно представить. И без того злорадствовал коротышка Алиман, когда шуракальцы, переправившись через Оку и заняв Тарусу, не обнаружили там никого — все жители укрылись в лесах и болотах. «За каждого захваченного урусута ты потерял двух своих нукеров!..» Увы, он был прав. Зато теперь Бек Хаджи будет вознагражден — каждый день его багатуры-шуракальцы вылавливают бежавших и угоняют их в Крым. Если бы еще тысячнику-мынбасы Солиману удалось настичь тарусскую княгиню!.. Тогда ее спас коназ Константин, но теперь уже никто не придет ей на помощь — ее муж мертв. Только куда она направилась? На всякий случай Бек Хаджи приказал Солиману разослать своих нукеров по всем дорогам…

Шуракальского хана отвлекли от мыслей громкие крики надсмотрщиков, под началом которых разноплеменные рабы с трудом снимали с огромной повозки, запряженной восемью быками, его большой шатер-юрту. Некоторое время он следил за тем, как шатер устанавливали на земле в заранее приготовленном месте, но тут внимание Бека Хаджи привлекла толпа пленников, которых гнали мимо. Хан скользнул по ним равнодушным взглядом, хотел уже отвернуться, как вдруг в глаза ему бросилась одна из урусутских пленниц… Беку Хаджи почудилось, что это гонят его мать, ту, еще молодую, прекрасную, какой он запомнил ее с раннего детства. Он едва не бросился к ней, подозвав стоявшего позади него бека, молча показал на урусутку. Тот стремглав поскакал к толпе и велел привести пленницу.

Когда шатер был наконец установлен и в нем разведен костер, Бек Хаджи приказал звать своих ближних советников. Сложив ладони у груди и кланяясь, в ставку вошли седобородый бек Тюркиш, головастый шейх Аслан в большой белой чалме, отчего его узкоплечая фигура казалась совсем невзрачной, и родной брат матери Бека Хаджи, ханский казначей — фряг Коррадо, одетый в короткий цветной кафтан, шляпу с перьями и плотно обтягивающие длинные ноги пестрые рейтузы. Тысячников шуракальский хан не стал звать, его любимцев Мюрида и Солимана не было в ордынском стане — первый ускакал со своими нукерами в погоню за бежавшими с поля битвы урусутскими всадниками, второй преследовал тарусскую княгиню Ольгу и княжичей, отправленных князем Константином в Рязань.

Вошедшие, справившись о здоровье хана, уселись поудобнее, как и он, на корточках; Бек Хаджи, опустив голову и не глядя на них, процедил:

— Бек Алиман хочет, чтобы я завтра выступил в поход на Мушкаф, я же хочу дать отдохнуть своим нукерам, хочу, чтобы они поохотились за урусутами, которые разбежались по лесам подобно сусликам, прячущимся в норы при виде могучего степного орла.

Первым степенно заговорил старый бек Тюркиш, главный советник шуракальского хана, ведавший связями орды с внешним миром, ханскими конюшней, кухней и кархане — мастерской:

— Я скажу так, Бек Хаджи: надо идти на Мушкаф!.. — И, помолчав, шепелявя добавил: — Надо идти по зову Тохтамыша, а бек Алиман — это его уста. Сарайский хан, хоть и благосклонен к тебе, но теперь, когда решается судьба великого похода на урусутов, не простит своеволия. Наступил такой час, когда все народы Кок-Орды и Ак-Орды должны стоять воедино. Ты должен быть там!

— Чем больше шуракальские воины убьют неверных, тем больше милостей снизошлет на твое племя, Бек Хаджи, всемогущий аллах! — неторопливо перебирая агатовые четки, с витиеватой неопределенностью заметил шейх Аслан.

— Я не смею перечить мудрым советникам светлого хана, но хочу напомнить: наша казна пуста! — блеснув жгучими глазами, с горячностью воскликнул синьор Коррадо и напыщенно продолжал: — Великое генуэзское Капитанство Готии, раскинувшееся от Кафы на восходе до Чембало на закате, щедро платит за невольников. Цены растут, особенно на женщин. От генуэзских купцов мне стало известно, что в Генуе, Флоренции, Пизе, Венеции, даже во Франции огромен спрос на рабынь-урусуток. Как тебе известно, светлый хан, больше всего ценятся молодые, от шестнадцати до тридцати лет, но берут для работ по дому и сорокалетних. За одну семнадцатилетнюю урусутку в Пизе недавно уплатили пятьсот лир. Это целое состояние!..

— Мне самому нужны урусутки, пусть рожают шуракальцев, — бросил Бек Хаджи.

— Ты, как всегда, изрек истину, светлый хан! — подобострастно согласился фряг. — Но на правах твоего дяди смею напомнить: не забывай о казне. Для этого нужны невольники. Соплеменники мои и твоей матери через Кафу, Солдайю, другие крымские города торгуют со всем миром, продают рыбу, соль, икру, шкуры, главный доход, как известно, приносят рабы.

Бек Тюркиш тяжелым взглядом выцветших глаз с неприязнью смотрел на моложавого фряга, на его гладко выбритое лицо и крашеные усики; в седой голове роились хмурые воспоминания… Больше тридцати лет назад, когда храбрые шуракальцы во главе с отцом Бека Хаджи ханом Девлетом захватили Солдайю-Судак, принадлежавший в то время венецианским фрягам, они увели оттуда большой ясырь. Среди пленников оказались и двое детей богатого купца-венецианца. Возвратившись из заморских стран, где он вел торговлю, купец бросился на их розыски. Он предлагал шуракальскому хану все свое состояние — золото, драгоценности, множество серебряных солдайских аспров, но тот не вернул детей. Четырнадцатилетнюю девушку Девлет сделал своей наложницей, а впоследствии, полюбив, первой женой, от которой и родился Бек Хаджи. Ее брата — Коррадо — хан хотел оскопить, чтобы со временем сделать главным евнухом своего гарема. Но Тюркиш отговорил его — беку, другу и советнику шуракальского хана понравился шустрый и смышленный мальчуган.

Позже Тюркиш горько раскаялся, что всячески покровительствовал юным фрягам. Они со временем приобрели такое влияние на хана, что его первый советник оказался не у дел… Разжигая жестокость и алчность стареющего хана, фряги, выдававшие себя за генуэзцев, ибо венецианцы были полностью изгнаны с Крымского полуострова, толкали Девлета на все новые походы. Во время набегов шуракальцы теряли много воинов, их начали теснить соседние племена — захватывали пастбища, угоняли лошадей и овец. По велению эмира Мамая, который постепенно прибирал власть в Золотой Орде, у Девлета была отнята пожалованная еще Тимуром Пуладом его отцу тарханная грамота, освобождающая шуракальцев от податей. Особенно неудачным оказался поход на княжество Феодоро, расположенное в труднодоступных горах Крыма. При штурме крепости Девлет погиб. Новым ханом стал Бек Хаджи. Первое время он прислушивался к советам Тюркиша, не ввязывался в междоусобицы, избегал сомнительных набегов, и это принесло плоды — шуракальское племя окрепло, появились тысячи молодых нукеров, и соседи стали снова побаиваться воинственных горцев. Бек Хаджи люто ненавидел Мамая, и, хотя ему пришлось участвовать в Куликовской битве, он после разгрома эмира, который бежал в Крым, первым перешел на сторону хана Тохтамыша и захватил неприступный Кыр-Кор — последнее прибежище сторонников Мамая…

«А теперь он снова попал под влияние брата своей матери, этого неверного гяура!» — тяжело вздохнул старый бек и заговорил:

— Полтора века, больше двенадцати на двенадцать полнолетних кругов времени по мусульманскому счету, прошло с тех пор, как татары покорили Кырым. Некогда на земле Кырыма располагалась богатая хлебом, плодами, молоком и медом Таврида. Теперь этого давно уже нет…

— Зачем ты мне это говоришь, бек Тюркиш?! — резко оборвал его шуракальский хан.

— Я еще не закончил, Бек Хаджи. А говорю я это к тому, что нельзя татарам жить умом жадных чужеземцев. Им нужны рабы, и они толкают наш народ на беспрестанные войны с соседями. Так не может продолжаться вечно. Настанет время, и народы, на которые мы нападаем, объединятся, а их больше, чем нас.

— Если бы ты, бек Тюркиш, не был другом и советником моего отца, я бы тебе сейчас отрубил голову! Вот этой саблей! — Вскочив на ноги, хан выхватил дамасскую саблю.

— Вспомни Куликовскую битву, Бек Хаджи, — не обращая внимания на его гневный окрик, спокойно продолжал старик. — Кто мог подумать, что победоносный Мамай, собравший тысячи тысяч воинов аллаха, будет повержен урусутами? — снова вздохнул бек и неторопливо вытер полой синего шелкового халата слезящиеся от старости глаза. — Сейчас же всем правоверным надо спешить на помощь великому хану Ак-Орды и Кок-Орды Тохтамышу, потомку Чингисхана. Надо победить урусутов, они стали опасны.

— Аллах акбар! Ты верно сказал, бек Тюркиш! — воздел вверх руки шейх Аслан.

— Но я скажу тебе больше, Бек Хаджи. После этого можешь снести мне голову этой саблей, что лежит у твоих ног. Я стар, долго жил на свете и не боюсь смерти, — продолжал бек Тюркиш, — Когда ты после победы над урусутами милостью аллаха возвратишься в Кырым, ты должен призвать к себе умелых людей, чтобы они научили твой народ строить аулы, обрабатывать землю, выращивать плодовые деревья и виноград. Народ не может вечно скитаться, ютиться в юртах из прутьев, камыша и шкур, — он должен жить в домах. Разве плохо твоей матери и ее брату в доме, построенном по наказу твоего отца?

— Что он говорит? Он хочет, чтобы татары, как черви, рылись в земле? Аллах лишил его разума! — качая огромной чалмой, грибом нависшей над его узкими плечами, простонал шейх Аслан.

— Скажи, почтенный бек, — послышался вкрадчивый голос синьора Коррадо, — если шуркальцы послушаются твоих советов, где они будут пасти свои бессчетные отары овец и табуны коней? Ведь сейчас о животных не приходится заботиться — они пасутся, где придется, а зимой сами достают корм, добывают траву из-под снега…

— У нас много земли и в горах, и в долинах, места хватит! — твердо произнес бек Тюркиш.

«Бек Тюркиш стал совсем стар, он заговаривается, — думал шуракальский хан. — Сегодня же велю ему отправляться в Кырым!..»

Тюркиш хотел еще что-то добавить, но его остановил сердитый окрик Бека Хаджи:

— Хватит! Ты состарился, Тюркиш, тебе стали непосильны походы! Можешь сегодня же отправиться домой! — Обведя своих советников хмурым взглядом, он бросил: — Брат моей матери прав: шуракальцы должны захватить побольше ясыря!.. — Хан сделал нетерпеливый жест рукой в сторону выхода из шатра, давая понять, что совет окончен.

Не успел войлочный полог запахнуться за советниками, как вошел начальник стражи, рослый ордынец в блестящей кольчуге.

— Светлый хан! — низко склонившись, проговорил он. — Возле твоей ставки нукеры-стражи схватили трех урусутов. Они говорят, что знают, где тарусские беглецы, и хотят быть проводниками.

ГЛАВА 12

На второй день пути отряд выбрался из дебрей правобережья Оки, пересек реку вброд и направился к Тарусе.

Впереди, показывая дорогу, шагал угрюмый Фрол. Следом на татарской лошади ехал Гордей, за ним шли Любим, Сенька и лесовики. Замыкали колонну верховые порубежники. Пробирались бездорожьем и глухими стежками. Изредка им попадались выжженные ордынцами тарусские деревни и села. Повсюду лежали непогребенные трупы, остальных, видимо, увели в полон. Пусто было и в тех поселениях, что уцелели, — узнав о приближении врага, крестьяне бежали.

Правились молча, только атаман изредка перебрасывался словом с Фролом. Люди были хмуры, насторожены — шли на неведомое. Гордей надеялся, что за Окой, на обжитых землях, к ним пристанут крестьяне, укрывшиеся от татар в окрестных лесах и болотах. На привалах станичники поочередно отправлялись разыскивать беглецов, но найти никого не удавалось. Федор участвовал в поисках вместе со всеми, хотя рана на голове продолжала кровоточить. Теперь, когда ватага шла на доброе дело, порубежник и вовсе перестал чуждаться лесовиков, наконец признал их.

Первых беглецов встретили в лесу неподалеку от разоренной ордынцами деревеньки. Было раннее утро. С хмурого осеннего неба накрапывал дождь, пахло сыростью и грибами. Вокруг простиралась лесная глухомань, и дозорных выставлять не стали…

Фрол проснулся — будто его кто-то подтолкнул. В предрассветных сумерках чудными казались размытые очертания деревьев и кустов, темные неподвижные силуэты лошадей. Фрол закрыл глаза, попытался снова уснуть, но голову уже заполнили грустные думы, и одна за одной вконец разбудоражили мужика. Он поворочался с боку на бок, но, убедившись, что уже не уснет, сел и стал тереть воспаленные глаза.

Вдруг Фрол насторожился: ему почудился детский плач. У мужика заколотилось сердце, таращась в темноту, встал, прислушался. Плач повторился. Фрол задрожал, рухнул на колени и, оглядываясь по сторонам, зашептал:

— Должно, ты — Ивасик? Мается неприкаянная душа сыночка… У-у-у!.. — громко завыл он.

Разбуженные его воплем люди вскочили на ноги, схватились за оружие. Но вокруг царила тишина — даже птицы молча встречали ненастный рассвет в опустевшем лесу.

Гордей подошел к Фролу. Мужик продолжал стоять на коленях, голова его бессильно уткнулась в траву, плечи вздрагивали.

— Аль послышалось что, молодец?

Фрол не отвечал, дышал тяжело, часто.

Вожак лесовиков взял его подмышки, приподнял, повернул лицом к себе. Встретившись с безумным, блуждающим взором, невольно отшатнулся. Фрол бессвязно лепетал что-то об агнце невинном, о Насте, о тяте… Затем рванулся из рук Гордея и побежал.

Федор и Василько бросились за ним. Догнали, схватили его и с трудом удержали, пока не подоспели Клепа и Любим. На губах Фрола выступила пена, глаза закатились. Вчетвером прижали бьющееся тело к земле. Вскоре Фрол перестал бесноваться и затих.

— Нечистая сила прихватиша, яко тать в ночи… — покачал головой молодой монах из Серпухова.

— Бывало с ним такое? — спросил Гордей.

— Не припомню, — вытирая рукой потный лоб, сказал Любим Гон.

— Степанида сказывала, — вмешался Клепа, — когда он мальцом был, напугал его леший.

— Верно, Егор, годков до осьми случалась с ним падучая, а потом прошло.

— А теперь снова взялось, — удивился Митрошка.

— Есть с чего, — вздохнул Любим. — Много горюшка ему досталось.

— Плач сыночка ему вроде бы почудился, — сказал Гордей.

— Может, и вправду мается неприкаянная душа дитяти да тревожит его?

Все замолчали, прислушались. В лесу по-прежнему царила тишина — ни звука.

— Почудилось…

— Такое сколько хоть бывает. Со мной не раз случалось, — затараторил Митрошка. — Помер как-то в Серпухове боярин, забыл как и звали. Намедни здоров был, а тут вдруг преставился. Я еще кафтан ему шил, да все угодить не мог. То не так, се не этак — ахти как намучился. Не берет кафтан боярин, хоч плачь. А тут помер… у меня даже на сердце отлегло, даром, что грех сие — божья тварь все ж душу отдала. Прости меня, господи, божьей тварью боярина назвал… В ту ж ночь, как захоронили боярина, — продолжал таинственным голосом лесовик, — только спать я лег — скрипнула дверь, заходит кто-то. Гляжу: боярин пожаловал!.. Идет к лавке — страшный такой, руки вытянул, вот-вот схватит… «Где мой кафтан, давай его сюды!» — говорит. Во мне так все и захолодело. Ну, думаю, смертушка моя пришла. Кафтан-то, как хозяин преставился, я сыну боярскому Емельке Ползуну продал…

Митрошка перевел дух, покосился на станичников, которые насторожливо слушали его сказ, удовлетворено хмыкнул.

— Не приведи господи… — вздохнул кто-то из лесовиков.

— Погоди, не сбивай! Что дале было? — нетерпеливо спросил атаман.

— И тут осенила меня благодать! — поднявшись на ноги, выкрикнул Митрошка. — Сотворил знамение крестное!..

— Ну?! — подались к нему станичники. — И что же?

— Фью… Как взвоет боярин дурным голосом… Куда только делся.

— Вишь ты! Наш Митрофан завсегда сухим из воды выйдет! — загомонили лесовики. — Давай, еще сказывай!

— И не такое со мной бывало, — разошелся швец. — Иду я как-то по Твери, темнеть уже стало…

Лесовики приготовились слушать его очередные россказни, но в это время зашелестели кусты и появился Сенька.

— Слышьте-ка, мужики! — с трудом переводя дух от волнения, крикнул он. — Тут по соседству сироты беглые, душ тридцать!

Беглецы были из-под Тарусы, некоторые даже знали Гонов — не раз встречались на городском торжище и в церкви. Вначале крестьяне косились на вооруженных лесовиков, но, когда Любим рассказал, что те освободили Гонов из татарского плена, успокоились. Тут же зарезали телку, сварили суп, поджарили на углях мясо.

— Куда же вы теперь? — поинтересовался седой тарусец с измученным лицом.

— Ордынцев бить! — ответил Василько.

Тарусцы недоверчиво переглянулись.

— Что так смотрите? — неодобрительно бросил Гордей. — Правду сказал молодец. Задумали мы людей русских, что в полон вражий попали, вызволять.

— Вишь ты! — насмешливо заметил кто-то из крестьян. — Ужо вам в малолюдстве такое осилить. Побьют вас, как нас побита, и только.

— Их силище, а вас — горсть! — затряс широкой, как лопата, бородой кряжистый мужик.

— Видать, головы вам на плечах надоели или в полон хотите… — покачал головой юркий, с острым взглядом темных глаз тарусец.

— Кругом бессчетно татар бродит!

— Даже тут от них спасения нет, а раньше в лесу и не показывались.

— Кого им, окаянным, бояться? — вздохнул старик. — Как побили княжью дружину и ополченье, кто им теперь может помешать?..

Многие из беглецов, как и другие крестьяне из окрестных деревень, тоже были в ополчении, которое по призыву князя Константина собралось в Тарусе. После поражения уцелевшие тарусцы разбрелись по лесам. Ордынцы, разделившись на небольшие чамбулы, охотились за людьми, забирались в самые глухие уголки — искали поселения, вылавливали беглецов в чащах и топях. Что ни день на дорогах, ведущих к Дикому полю, слышались стоны пленников, ревел угоняемый скот.

— Двух моих сынов в сече до смерти убили, дочку в полон угнали, а старуху с внучонками саблями порубали… — молвил седой тарусец и, понурив голову, прикрыл лицо широкой ладонью — не хотел, чтобы чужие люди видели катящиеся по его морщинистым щекам слезы.

— И раньше случалось такое, — вмешался Федор. — Когда-то на Пьяне Арапша побил нас так, что я едва ноги унес. А после на Воже и на поле Куликовом с ними управились.

— Нельзя давать врагу воли! Нельзя!.. — поддержал его атаман.

— Не час в лесу хорониться, коли гибнет все! Ордынцам дай только волю — саранчей землю Русскую объедят!..

— На всякую беду страха не напасешься! — с жаром продолжал Гордей. — Коли станут все по чащам и топям отсиживаться, изведет нас ворог лютый. Поэтому и решили мы собрать лесную станицу вольную. Не для разбою — для битвы с ордынцами. С Батыги-хана житья от них нет. При нем да при деде его, Чингисхане, весь божий свет Орда повоевала, и не было такой силы, чтобы ее остановить.

Атаман перевел дух и продолжал уже спокойнее:

— А ныне уже не то. Ордынские ханы и беки в великом достатке живут, а люд простой бедный — как придется. Нет между ними былого согласия, нет и силы той…

— Ты нас, как мальцов, уговариваешь, чтоб не боялись! — буркнул бородатый тарусец.

— Не об тебе речь! — сердито блеснул глазами Гордей. — Ты свое уже отвоевал на печи, да и другие тоже!

— Понапрасну ты так, атаман, — с укором покачал головой старый тарусец. — Да разве я, к примеру, о жизни своей тревожусь! Пошто она мне теперь?.. — И тихо добавил: — Да и раньше не боялся. Вместе с князем Иваном Костянтиновичем Тарусским на поле Куликово ходил. А ныне с сыном его покойным, Костянтином Иванычем, в ополченцах с татарами бился…

— Выходит, погиб-таки князь тарусский… — огорченно вздохнул Василько. — Ну и храбро же он сражался! Я рядом с ним был, с порубежниками своими прикрывал его с левой руки. Когда гляжу: упал он на землю. Я — туда! Хотел с коня соскочить, помочь, а меня сзади шестопером по голове…

— Убили Костянтина Иваныча, — подтвердил остроглазый тарусец. — Тогда же и убили. Сказывали: встал, а у него кровь изо рта так и хлещет. Снова упал — и помер.

— А князев брат, Володимир?

— Живой! — нахмурился тот. — Отбился от татар и ускакал, как увидел, что князя тарусского с коня сшибли. А за ним — дружинники. Тут уж ордынцы всей силой на нас кинулись. Окружили, порубали, в полон взяли.

— Они вои лихие, коли супротивников мало! — заметил кто-то.

— Где нам, пешим, с рогатинами и топорами, устоять было, ежели они все с саблями, копьями, луками, на лошадях, по три-четыре на одного нашего, — мрачно вставил остроглазый молодой тарусец.

— Ну, не сразу, Юшка, они нас смяли, — уточнил его брат-близнец.

— Не покинули б нас дружинники князевы, может, все бы по-другому обернулось.

— Вишь ты! — воскликнул Василько. — А ведь Володимира за храброго воя на Тарусчине почитали…

— Не побеги он, не побили б нас крымцы, — упрямо повторил Юшка. — А боярин Андрей Иваныч Курной славно бился, царствие ему небесное.

— Неужто преставился?! — оживился Любим Гон.

— Туда ему, лиходею, и дорога! — буркнул Фрол.

— Нет, добрые люди, нельзя так! — осуждающе произнес седой тарусец. — Погиб боярин в сече, стоял за землю отчую до своего смертного часа.

— Верно, Баула! — поддержал его Юшка. — Как увидел Андрей Иваныч, что Владимир побег с сечи, так уже разъярился, так уж кричал ему и дружине, чтоб воротились… Да куда там — их и след простыл.

— И проклял их! — добавил брат-близнец.

— Гляди ты!.. — недоверчиво протянул Любим.

— Боярин славно сражался. Без щита, рука на перевязи… С ним трое сынов его были.

— Так все трое и полегли за Тарусу, — добавил старик.

Воцарилось молчание. Лесовики, узнав подробности битвы, в которой принимали участие сидящие перед ними тарусцы, несколько смягчились.

— А мы на помощь вам шли, да не успели, — словно оправдываясь, заметил Гордей.

— Оно и лучше, не то не сидеть бы вам уже тута с нами, — едко усмехнулся остроглазый и резко добавил: — А ежели б и остались живыми, не звали бы нас на гиблое дело — дюжиной людишек тьму ордынцев бить!

— Кто знает, может, не такое оно и гиблое, — возразил брату Юшка.

— Сие осмыслить надобно, чтоб с огня да в полымя не попасть, — не согласился с ним бородатый.

— Опасаетесь? — поддел тарусцев Василько.

— Чего нам опасаться? — повысил голос остроглазый. — Мы отвоевали свое, теперь попробуйте вы!

— Да что с ними воду в ступе толочь! Не хотят идти — не надо! Сами управимся!.. — зашумели станичники.

— Будет! — властно сказал атаман. — Неволить никого не станем. Только не отсидитесь вы по топям да в глухомани лесной — найдут вас ордынцы.

— Смирная овца волку по зубам! — выкрикнул Митрошка. — Видели б вы, как крымчаки от нас бегли!

Федор поднялся с земли, спросил, обращаясь к тарусцам:

— Далече ли отсюда шлях, коим татары полон гонят?

— Верст пять будет.

— Добро. Там и учиним засаду! — решил Гордей.

— Поведу вас — место там гожее для сего знаю, — вздохнул седой тарусец.

— А нас возьмете? — подошли к атаману братья-близнецы.

— Кто еще? — оживился Гордей, окидывая взглядом тарусских крестьян.

— И я с вами! — швырнул о землю свой колпак бородатый мужик. — Цыть, Акуля! Все одно пойду! — отстранил он разрыдавшуюся жену.

Остальные мужчины, понурив головы, молчали.

Вскоре отряд, в котором было уже около двадцати человек, скрылся в лесной чаще.

ГЛАВА 13

После нескольких часов пути лесная станица спустилась в глубокую ложбину, поросшую кустами орешника и волчьего лыка. Над ними вперемешку возвышались молодые дубки и огромные деревья. Внизу, скрываясь в зелени леса, тянулась широкая тропа. На ней были отчетливо видны следы конских копыт и босых ног, трава на обочине выбита.

— Намедни крымцы великий полон гнали, — пояснил седой тарусец.

— Часто гонят? — спросил атаман.

— Каждый день.

— Другой дороги нет, — вмешался молодой крестьянин со светлым чубом. — Со всей Тарусской земли тут ясырь ведут.

— А сторожевых много?

— Глядя какой полон. Третьего дня было с сотню, не меньше. Но и вели дюже много. Мужиков, баб, детишек… — вздохнул старик. — А день ранее дюжины две татар было. Когда как…

— Сами видели али говорил кто? — внимательно оглядывая тропу и прилегавшие к ней кусты, поинтересовался Федор.

— Сами, — буркнул остроглазый тарусец. — Не хотел он уходить отсель, — кивнул на седого. — Твердил: «Пока дочку не увижу в последний раз, не уйду…» Мы с ним из одной деревни. Куда денешься? А как увидел, едва удержали. Чуть было на стежку не выбежал: «С дочкой пойду!..» А на что он ордынцам? Убили б, и только.

— Им сие просто! — подал голос Митрошка. — Не из корысти собака кусает — из лихости.

— Вон, видите? — показал тарусец на кровавое пятно посредине тропы. — На наших глазах ордынец саблей пленника зарубал. После мы его в лесу захоронили.

— Душа болит, да что поделаешь, когда их сила… — горестно молвил старик.

Станичники прислушивались к их разговору, молчали.

— Ничего, молодцы, — и на них найдется сила! — успокоил тарусцев Гордей. — Засядем, освободим пленников, мужики к нам пристанут — добавится силушки нашей.

— Можно, — задумчиво сказал Клепа. — Одно плохо — вельми кусты близко к тропе, стрелять несподручно.

— Надо на деревьях засесть! — предложил Федор. — В дозоре мы так всегда делали.

— Верно! — согласился с ним атаман.

— Непривычно будет! — усомнился кто-то из ватажников.

— Время еще есть — приноровимся, — решил Гордей. — К тому же нужда научит. Как оно, Митрошка, говорится? «Нужда скачет…»?

— Нужда пляшет, нужда песенки поет! — подхватил Швец.

— Ну, за дело, молодцы!..

Разбросав по тропе колпаки, листья, ветки, станичники взобрались на деревья. Поначалу не удавалось попасть в цель, мешали листья, стрелы падали на землю… Порубежники переходили от дуба к дубу, влезали на них, целились из луков.

Люди быстро устали — сказался долгий переход. Наконец отошли саженей на двести в глубь леса, выставили дозорных: не разводя костра, поели сухарей и солонины.

Ночь прошла спокойно. Утром вернулись на тропу и снова принялись за дело. Понемногу приноравливались. Все чаще то одному, то другому лесовику удавалось попасть в цель…

К вечеру в очередной раз сменили дозорных. Атаман забеспокоился: Клене и Сеньке, ушедшим на разведку, уже давно было пора возвратиться. Станичники развели костер, поджарили подстреленных глухарей и косулю. Где-то громко фыркала рысь, из чащи доносился унылый волчий вой. Окончился еще один день, а на лесной тропе по-прежнему все было тихо — ни ордынцев с полоном, ни разведчиков. Люди не спали, настороженно прислушивались к ночным звукам. В томительном ожидании медленно текло время. Наконец атаман отправил еще нескольких станичников на розыска Клепы и Сеньки. Далеко за полночь они вернулись. Пройдя десяток верст вдоль тропы, лесовики никого не обнаружили.

Из лесной станицы Клепа и Сенька направились в сторону Тарусы. Под вечер устроили привал. Укрывшись в кустах орешника, стали закусывать. Ели молча — устали. После еды Сенька прилег, зевая, уставился на видневшуюся сквозь листву стежку. Клепа вытер руки об рубище, закрыл сумку-калиту с остатками провизии, но ложиться не стал. Сидел и раздумывал, как быть дальше: возвращаться или заночевать в лесу.

Вдруг Сенька насторожился, толкнул Клепу. Рыжий лесовик обеспокоенно приподнялся, взглянул в просвет между листвой.

По лесу шел человек. Одет он был в старый, заношенный до дыр зипун, на голове — колпак, в руках — тяжелая сучковатая палка. Не то странник, не то беглый сирота тарусский — не разберешь…

— Может, окликнем? — шепотом предложил парнишка.

Вместо ответа Клепа зажал широкий ладонью ему рот.

Разведчики молча наблюдали за неизвестным. Вел он себя странно: торопливо пройдя несколько шагов, останавливался, задирал голову, прислушивался, казалось, даже нюхал воздух.

Странник уже скрылся из виду, но Клепа с Сенькой не спешили покинуть кусты. Клепа пристально всматривался в сторону тропы, будто ждал, не появится ли еще кто-то. И точно: в лесу замелькали человеческие фигуры. С десяток ордынцев, крадучись между деревьями и кустами, следовали за неизвестным. Странник вел их куда-то за собой.

Клепа все понял, его скуластое, в веснушках лицо стало багровым.

«Поводырь!.. Должно, узнал, что поблизу беглые, и напел татар. Но не быть по-твоему, иуда!..»

— Сенька, жди меня тут! — приказал он. — Ежели не вернусь, сам добирайся до станицы.

Парнишка растерянно открыл рот, хотел что-то спросить, но рыжий уже исчез в густых зарослях волчьего лыка.

Лесовик обогнал татар и поравнялся с поводырем, переползая от дерева к дереву, стал следить за каждом его шагом.

Предатель то и дело останавливался, воровато оглядывался по сторонам и шел дальше. Вот он замер, вобрал голову в плечи, медленно поворотил ее к кусту орешника, за которым укрылся Клепа. У того перехватило дыхание: «Неужто приметил?» Но сзади послышался шум, это двигались следом крымцы. Обернувшись, поводырь сделал им предостерегающий знак и снова засеменил по лесу.

Выйдя на прогалину, странник замедлил шаги и, громко застонав, опустился на землю. Затем с трудом приподнялся и, хромая, поплелся через поляну.

«Ногу подвернул, что ли? — недоумевал Клепа. — Хочет, чтобы его услышали беглые? Только не ведает, где они, вот и завлекает…»

Поводырь пересек лесную прогалину и скрылся в чаще. Клепа ринулся ему наперерез. Внезапно стоны прекратились, из-за кустов донесся громкий разговор. Лесовик прислушался: говорили по-русски. Видимо, замысел предателя удался: кто-то из беглых вышел к нему из чащи.

«Скорее упредить их!..» — решил Клепа.

И пошел на голоса. Кричать не стал — могли услыхать ордынцы, что притаились где-то рядом. Он молча продирался через густые заросли кустарника. Выбравшись наконец из них, увидел саженях в двадцати беглых тарусцев. Мужики, бабы, детишки тесным кругом обступили странника, который, размахивая руками, что-то рассказывал им. Рыжий перемахнул через поваленную буреломом ель, но поскользнулся и упал. Ударился головой о ствол и потерял сознание.

Он пришел в себя, когда солнце уже село. Лил сильный дождь. Холодные струи воды освежили гудящую голову. Очнувшись, почувствовал такую сильную боль в затылке, что некоторое время пришлось лежать не шевелясь. Наконец заставил себя сесть, коснулся рукой головы, поднес ладонь к глазам, она была в крови. Тогда лесовик оторвал кусок от рубища и кое-как перевязал рану. Держась за дубок, встал. Перед глазами поплыли кусты и деревья, но он покрепче ухватился за ствол и не упал. Когда голова перестала кружиться, Клепа огляделся, побрел вперед, где находился стан беглецов. Однако там в его помощи уже не нуждались… Тарусцев застигли врасплох: разбросана нехитрая утварь, изрублены тела мужиков…

Сумерки наступили в лесу рано. В полутьме Клепа с трудом отыскал кусты, где оставил Сеньку. Окликнул его, но парнишка не отозвался. Тогда он, обшарив орешник, громко позвал: «Сенька! Сенька!..» — но ему снова никто не ответил. Может, лесовик и не стал бы беспокоиться, сам наказал отроку, чтобы уходил, если он скоро не вернется, но вдруг наткнулся на поломанные ветки орешника. Постоял в раздумье: «Возвращаться без Сеньки, ничего не поведав про полон?!.»

У проселка было светлее, на мокрой земле виднелись следы пленников и татар. Клепа вышел на тропу и быстро зашагал по ней.

ГЛАВА 14

Они намерились уже выехать на поляну, как вдруг Василько, ехавший впереди, резко остановил коня. Федор подъехал к нему, хотел было спросить, что случилось, но услышал отдалённый конский топот. Спрыгнул с лошади, опустился на колени, припал ухом к земле. Поднявшись, молча кивнул тарусцу. Воины углубились в лес, привязали там коней и вернулись обратно. Взобравшись на дуб у обочины, засели там, где листва погуще.

Топот усиливался. Уже слышны стали голоса людей. На тропе появилась дюжина вооруженных ордынцев: они ехали с опущенными поводьями и громко переговаривались между собой. Тропа за ними была пуста — полон следом не шел.

Внимание Федора привлек один из всадников. Под долгополым татарским халатом — грязная белая рубаха, на ногах — русские сапоги с короткими голенищами, лицом не схож на ордынца. Порубежнику показалось, что он его уже где-то встречал. Присмотрелся повнимательнее — и узнал: вроде бы Епишка!.. Вспомнил плен, драку на монастырском дворе, Серпухов… И на подворье коломенского воеводы, видать, был он!

«Ах ты ж, змей лютый!» — заскрипел зубами порубежник.

Рывком снял лук, достал стрелу, прицелился, но тетиву не спустил. Уж больно много было татар, и осмотрительный порубежник решил не рисковать…

— Айда за ними! — предложил Федор Васильку, когда конский топот замер в отдалении. — Они, должно, на моравский шлях правятся, а мы поедем чащей напрямую и успеем засаду учинить.

— Добро, — согласился тарусец. — «Языка» бы-от взять.

Тарусец первым спрыгнул на землю. Федор хотел подать ему свой лук, чтобы слезать было сподручней, как вдруг на противоположной стороне тропы зашевелились кусты орешника. Появились лошадиные морды, затем фигуры ордынских всадников. У первого из них поперек седла лицом вниз лежала женщина. Руки и ноги ее были скручены арканом, темно-русая коса свисала до земли, разодранная рубаха с вышитыми рукавами сползла с плеч, обнажая спину.

Татары медленно выехали на тропинку. Всадник без ясыря визгливо что-то выкрикивал, норовил ухватить пленницу за косу, второй ордынец отмахивался плетью, бранился глухим баском. У дуба, где затаились порубежники, нападавший загородил дорогу, поставил коня поперек тропы. Вцепился в женщину, потащил к себе. Соперник пыхтел, но держал свой ясырь крепко. Пленница застонала, заголосила. Тогда Василько, выхватив кинжал, метнулся к ним, ударил насильника в спину. Федор, ломая ветки, свалился на второго, стащил его с седла, подмял. Тарусец успел подхватить падавшую с коня пленницу, бросился к Федору, едва уговорил его не убивать татарина, оставить в живых. Развязали пленницу, скрутили той же веревкой ордынца, засунули ему в рот кляп.

— Теперь и про полон дознаемся, а ты — душить… — укорял напарника Василько.

— А с бабой что делать? — вытирая пот с лица, спросил Федор.

— Не знаешь, что с бабами делать? — усмехнулся тарусец. — Чай, мы-то не хуже ордынцев…

Пленница вздрогнула, испуганно обернулась.

— Не мели, Василько, я без дури спрашиваю.

— Пущай в свою деревню возвращается, ежели недалеко, — бросил тот и, покосившись на женщину, неожиданно предложил: — А то может и с нами ехать.

— Ты откель? — Федор дотронулся до ее плеча и тут же опустил руку — от его прикосновения пленница задрожала, съежилась.

— Говори, не бойся. Худого тебе не сделаем, — поспешил успокоить ее тарусец.

— А вы кто будете, добрые люди? — едва слышно спросила она.

— Я из Тарусы, а он из Вереи. Слыхала про такие места? — Присев на корточки возле пленницы, Василько вдруг воскликнул: — И до чего ж ты красна! — Обернулся к Федору: — Скажи, Федор, правда ж, красна девка?

Пленница опять разволновалась. Напряженно разглядывала Федора, затем резко поднялась с земли, прошептала:

— Брата моего тоже Федорцом, Федором звали… Так ты из Вереи? — Глаза ее светились надеждой.

— Да… — встревоженно протянул сквирчанин ему передалось волнение незнакомки.

— И я оттель!.. — Голос ее дрогнул. — Ты, Федор — брат родной мой! А я — Марийка!

— Марийка?!.

— Да! Поначалу тебя не признала — голова перевязана. А теперь вижу, что ты!..

Она бросилась к нему на шею.

С волнением вглядывался в нее Федор и все явственнее улавливал родные черты — младшей сестренке не было и десяти лет, когда он ушел на ратную службу, — светло — синие глаза, пухлые губы.

— Как же сюда попала? Где наши?

Марийка, не ответив, разрыдалась.

Федор побледнел.

— Неужто беда учинилась?..

— Набежали на село ордынцы, вязать всех арканами стали, — всхлипывая, рассказывала Марийка. — Петрик схватил косу, зарубал двоих… Так они его саблями и матушку тоже… Петрик рослый был, весь в тебя…

Из-за рыданий она не могла говорить. Федор привлек ее к себе, гладил до голове, как в давние годы…

Успокоившись, Марийка поведала, что было дальше. Отца Данилу вместе с другими односельчанами татары угнали в полон. Девушек не стали связывать, держали отдельно от остальных. Под утро Марийку разбудила дочь соседей, Галька, и уговорила ее бежать. В предрассветных сумерках им удалось проскользнуть мимо конной стражи. Девушки уже отползли, от ордынского стана, как кто-то из дозорных обнаружил их побег. Вскочив на коней, татары бросились в погоню. Пленницы успели добежать до лесного озера, но, когда переплыли на противоположный берег, там их уже ждали ордынцы. Галька вырвалась, бросилась в озеро и утопилась.

У Федора ком подступил к горлу, стоял в оцепенении, голова была, как в тумане… «Нет Гальки больше, нет!.. Так и не привелось мне с ней встретиться!..»

— Надо поскорей уходить отсель — чего недоброго, ордынцы вернутся! — сказал Василько решительно.

Снял с убитого татарина тулуп, набросил его на плечи Марийки. Порубежники оттащили труп в кусты. Конь, опустив лохматую голову, стоял над мертвым хозяином. Федор осторожно зашел сбоку, схватил его под уздцы. Второго коня поймать не удалось — убежал в чащу.

— Я вперед погоню, а вы с ней езжайте следом, — предложил Василько Федору. — Только не по стежке, а лесом. Там спокойней.

Сквирчанин молча кивнул головой. Пленного татарина взвалили на круп лошади и приторочили арканом к седлу.

Василько остановился: наступали сумерки. Кусты орешника и дубы смыкались неровной зубчатой стеной. На небе в разрывах темно-серых облаков замерцали звезды. По расчетам тарусца, он должен был уже догнать татар, но сколько ни прислушивался, кроме крика филина и рева лося не доносилось ни единого звука. Василько спрыгнул с коня, склонился над тропой. По следам определил, что ордынцы проехали недавно. Их было не более шести, остальные, видимо, свернули в сторону раньше.

Теперь он не гнал коня. Съехав с тропы, пробирался вдоль обочины лесом. Вскоре и эти следы повернули на узкую, малоприметную просеку. Путь был свободен, лесовикам уже не грозила опасность оказаться застигнутыми врасплох татарским дозором.

ГЛАВА 15

Возвращение порубежников взбудоражило лесной стан. Тарусцы и ватажники обступили Марийку, долго расспрашивали ее. Марийка поначалу робела, жалась к брату, но вскоре привыкла, успокоилась.

Когда волнение прошло, атаман и Василько стали допрашивать пленника. Тот заговорил сразу. Из его уст лилась отрывистая гортанная речь. Гордей и Василько не перебивали татарина. Усевшись на корточках, пристально смотрели ему в глаза.

— Вот что, молодцы, поведал нам татарин, — сказал атаман лесовиков, когда пленник умолк. — Завтра ордынцы будут гнать ясырь: душ тридцать мужиков и душ двадцать баб. Сторожевых, говорит, немного — дюжины две. Засядем на деревьях, как решили. Где тропа поуже, учиним главную засаду. А там, — показал он на высокие дубы неподалеку, — засядут остальные, чтоб уцелевшие ордынцы назад в Тарусу не ушли… Мыслю, управимся, а? — спросил атаман, и глаза его зло блеснули.

— Управимся. Ни один ордынец не уйдет! — дружно ответили лесовики.

— Только не забывайте: биться — татары умельцы великие, а как полон гонят, очень насторожливы. Напасть надо всем разом, когда я знак дам. Вот так!.. — Заложив пальцы в рот, он оглушительно свистнул.

Подошли братья Гоны. Фрол держался спокойно (поначалу, увидев пленного ордынца, он словно обезумел — схватился за топор, едва его остановили), но бледное лицо было по-прежнему угрюмо.

— Про Егора и Сеньку часом не спрашивали у татарина? — спросил атамана Любим.

Гордей насупился, ответил с неохотой:

— Сказывал ордынец: поймали позавчера в лесу какого-то парня, по всему видать, Сеньку, а Клепа будто сам к ним пришел.

— Врет окаянный! — рассвирепел Фрол. — Чтоб Егор да стал иудой!.. Загублю ордынца за слово такое!

— Ты зря не ярись! — буркнул Гордей, крепко схватив его за руки. — Я еще не все сказал. Поведал татарин: пять дней тому прибилась к их отряду воровская ватажка. Места здешние добре знают, водят ордынцев по чаще в топям, люд русский ловят. Вот оно как!

— Да чтобы Егор пошел на такое!.. — в гневе воскликнул Фрол.

— Неужто ты поверил? — бросил хмурый взгляд на атамана Любим.

— Оговорил Клепу ордынец! Оговорил! — замахал руками Митрошка.

— А Рудак? — напомнил серпуховский монах.

— Сказал тоже! Гуся от воробья не отличит, а туда же! Молчи, праведник!.. — напустились на него лесовики.

— Будет, молодцы! — остановил их атаман. — Чего расшумелись? Клепа не предаст, в том у меня нет сомнения. И все ж татарин, должно, не врет. Как ни выпытывали мы с Васильком у него, одно твердит: пришел рыжий урусут к ним сам…

Те из лесовиков, кто не знал Клепу, сильно встревожились, но, робея ватажников, молчали.

Теперь, когда татарин подтвердил, что к ордынцам пристала воровская ватажка, Федор больше не сомневался: на тропе, рядом с конными крымцами, он видел Епишку…

Едва порубежник рассказал об этом, как забеспокоились уже все. Пусть Клепа не выдаст их, но в полон к людоловам попал отрок! Что, если рябой станет пытать его и заставит показать татарам лесной стан… Вот кто, оказывается, иуда, что предавал их всегда!..

Атаман тут же велел всем собираться в дорогу, и вскоре станица уже шагала по лесной глухомани.

На следующее утро, дождавшись возвращения дозорных, которых еще затемно послали на разведку, станичники направились к месту засады. Ордынца и лошадей оставили в лесу под присмотром старого Ваулы. Марийка, хоть и пытались ее отговорить атаман и Федор, тоже пошла со всеми… Да и попробуй такой не уступить!.. Проснувшись утром, мужики ахнули: будто из сказки явилась к ним воительница дивная. Темно-русую косу, уложенную на голове венцом, прикрывал лоскут яркой ткани, вместо разорванной рубашки на Марийке были мужская косоворотка и порты, ноги обуты в сапоги, на плечах овчина. Где найдешь здесь женский наряд? Вот старый Ваула и приодел ее как смог.

— Вишь, ягодка! — любовались ею мужики.

— И не скажешь, что у ордынцев побывала…

— Красна…

— Чего к девке пристали? — прикрикнул на них Гордей. — Поскорее собирайтесь. Денек сегодня будет для нас вельми горячий…

ГЛАВА 16

Прошло несколько дней, а Шуракальская орда по-прежнему продолжала стоять под Тарусой. Несмотря на настояния Алимана, Бек Хаджи не торопился выступать на помощь Тохтамышу. В первые дни нашествия крымцам удалось захватить много пленников. Ежедневно невольничьи караваны отправлялись в долгий путь. Лесными тропами и проселочными дорогами до Тулы, — там начинался моравский шлях, — затем безлюдными степями Дикого поля татары гнали ясырь в Крым…

Велев никого не впускать в свой просторный шатер, Бек Хаджи полулежал на персидском ковре возле костра, разведенного тут же. Вчера ни с чем возвратился мынбасы Мюрид, который во главе своей тысячи был послан ханом вдогонку за бежавшими с поля битвы урусутскими всадниками. Ему так и не удалось перехватить их — переправившись через Оку, они скрылись. А утром в шатер явился мынбасы Солиман и тоже ни с чем — его нукеры так и не догнали тарусскую княгиню, хотя тысяча, которой он командовал, состояла из самых отважных багатуров. Пока они рыскали по дорогам, княгиня глухими лесными и болотными тропками, где верхом, а где и пеши, — добралась до Рязани. Когда Беку Хаджи сказали об этом, он в гневе чуть было не отдал наказ выступить на коназа Олега, но, поразмыслив, одумался…

Возбужденный, разгневанный хан чувствовал, как неуемная ярость, закипая где-то в тайниках души, все больше охватывает его, готовая выплеснуться наружу. Он злился на своих незадачливых тысячников, на урусутов, на бека Алимана, даже на телохранителей, скрытых у входа в складках шатра, которые то и дело кашляли и сопели.

Мысли Бека Хаджи перенеслись к урусутской полонянке, и тотчас гнев его улетучился, непривычное волнение заставило сильнее забиться сердце.

Как она молода, стройна и пригожа! Как красивы ее распущенные длинные каштановые волосы! Как прекрасны карие глаза! И самое главное: она похожа на его мать… Настя!.. Сладко звучит это имя! Словно журчание ручейка, что протекает, неподалеку от его дома в родных горах!..

Бек Хаджи несколько раз повторил вслух:

— Настя, Настя, Настя…

Да, ее имя так же прекрасно, как она сама. Когда Бек Хаджи возвратится в Крым, он возьмет ее себе в жены. Она будет его главной женой и родит ему сыновей, которые по праву унаследуют его власть, богатство и силу. От тех двух жен, которые у него есть, на свет появляются лишь девчонки; их уже четыре…

Она сразу привлекла его, эта урусутка. Ему даже стало жаль ее. Такого с ним еще не бывало. Наверно, потому, что он всегда представлял себе любимую женщину похожей на мать, но не встречал таких ни среди генуэзок, ни среди татарок, ни среди других…

Как она была хороша, когда евнух привел ее вчера в шатер, умащенную благовониями, в нарядных одеждах!

Бек Хаджи прикрыл глаза, вспоминая это… «Может быть, приказать, чтобы ее привели сюда снова?.. Нет. Лучше я сам пойду в урусутскую избу, где поместили Настю, — в шатре она жить не захотела…»

Хан взял из дорогой, черного дерева шкатулки, что лежала рядом на ковре, медное зеркало в золотой оправе. Взглянул на свое смуглое, с тонкими черными усиками лицо и самодовольно улыбнулся.

«И я тоже неплох! Настя должна меня полюбить!»

Если бы несколько дней назад кто-то осмелился ему сказать, что он будет прихорашиваться перед зеркалом, прежде чем войти в юрту к самой знатной и красивой женщине, Бек Хаджи приказал бы отрубить лгуну голову. И вот он волнуется, собираясь к простой урусутской полонянке, которую захватили его нукеры!..

«На все воля аллаха!» — подумал шуракальский хан и хотел уже крикнуть телохранителям, чтобы они сопровождали его, как вдруг в шатер вошел начальник стражи и, смиренно кланяясь, доложил:

— У входа стоит бек Алиман и хочет видеть пресветлого хана.

Лицо Бека Хаджи скривилось от досады, сердито сверкнули темные глаза. В первое мгновение он решил не принимать Алимана, но тут же подумал, что опасно обострять и без того неприязненные отношения с посланцем Тохтамыша. Тем более что Беку Хаджи еще утром донесли: ночью прибыл гонец из-под Москвы и посетил шатер бека Алимана. О чем они там шептались, хан не знал — его соглядатаям не удалось подслушать. Вспомнив об этом, шуракалец велел впустить Алимана и с настороженным любопытством стал ждать его появления в шатре.

«Наверное, юнец прибыл с повелением спешить к Мушкаф, где великий хан сам не может управиться, и коротышка несет мне его повеление…» — предположил он.

Когда Алиман вошел, Бек Хаджи сидел на одной из больших, ярко расшитых подушек, украшавших огромный ковер. Едва кивнув в ответ на приветствие, хан небрежным жестов разрешил беку усесться на подушке рядом.

— С чём ты пришёл, бек Алиман? — притворяясь удивленным, спросил он.

— Ты своеволен и упрям, Бек Хаджи! Ты делаешь все только в угоду своим желаниям! — начал бек и продолжал, повышая голос: — Ты долго испытывал терпение великого Насира эд-Дина Махмута Тохтамыш-хана, но, кажется этому пришел конец!

— Ты стал слишком много говорить, бек! — вскочив с подушки, воскликнул шуракалец. — Ты стал говорить так много, что я даже удивляюсь: как я терплю все это!

— Я говорю устами наместника аллаха на земле, великого из великих — хана Тохтамыша! И говорю тебе, Бек Хаджи: ты — ослушник! Ты не привел вовремя свою орду в Мушкаф! Ты своевольно пошел путем, которым не велено идти, — пошел на Тарусу! Ты понапрасну погубил множество своих нукеров! Ты продолжаешь сидеть здесь и нежиться с полонянкой, когда там… — он резко взмахнул тонкой рукой, обнажившейся из-под широкого рукава шелкового халата, — когда там решается судьба Кок-Орды и Ак-Орды!

— Замолчи, бек Алиман, или я сейчас велю отрубить твою глупую голову! — в свою очередь закричал хан и выхватил из ножен саблю.

Но Алиман даже не пошевелился, его бесстрастное лицо растянулось в злой усмешке.

— Ты заблуждаешься, Бек Хаджи! — тихо процедил он. — Ты думаешь, что до тебя не достанет карающая рука Сарая. Велик гнев хана Тохтамыша. Он не потерпит своевольства крымцев, как это было при прежних ханах. Я знаю, почему ты изгнал мудрого бека Тюркиша — он говорил тебе то же, что и я.

Бек Хаджи молча вложил саблю в ножны… «Неспроста этот коротышка позволяет себе так разговаривать со мною. Еще вчера бы он не решился, а сегодня перестал бояться моего гнева. Значит, гонец Тохтамыша передал ему тайный наказ и теперь уже надо опасаться мне. Одно мое лишнее слово может учинить вред, который потом не исправить. Значит, ссориться с ним нельзя, чтобы он не оговорил меня перед Тохтамышем…»

Все это мгновенно промелькнуло в его разгоряченном мозгу, но, чтобы не выдать своего смятения, Бек Хаджи резко произнес:

— Говори, зачем ты пришел, бек Алиман! Говори, что тебе надо! Неспроста же ты появился в моем шатре.

— Да, Бек Хаджи, я пришел к тебе неспроста. Я пришел к тебе не на сладкую беседу. Ты отважен и храбр, Бек Хаджи, но ты — гордец и себялюбец. Тебя ждет наказание, ибо ты ослушник. Ты всегда был надменен и груб со мной, по я не держу на тебя зла…

— Говори же наконец, шайтан! — не сдержавшись, перебил его шуракальский хан. — Я — воин аллаха! Мне не страшны твои угрозы! Великий хан Тохтамыш знает, что я предан ему и готов сложить за него голову!

— Тогда мне не о чем говорить с тобой, гордец! — вышел из себя Алиман. Он резко поднялся с ковра, расшитая мелким жемчугом и рубинами тюбетейка соскочила с бритой головы, но он даже не поднял ее — засеменил к выходу. Едва Алиман достиг полога шатра, послышался громкий окрик шуракальца:

— Остановись, бек Алиман! Остановись!.. Что передал тебе для меня гонец великого хана? Я знаю, что этой ночью ты принимал его в своем шатре. Говори, иначе ты не переступишь этого порога! Эй, стража!

Двое нукеров-телохранителей, одетых в панцири-куяки и круглые татарские шлемы, выступили из складок шатра и скрестили перед беком длинные копья.

Алиман усмехнулся: сопровождая Шуракальскую орду, он хорошо изучил нрав и повадки ее хана. И был уверен: тот не выпустит его, пока не услышит, зачем приезжал гонец великого хана… Впрочем, ничего особого Алиман и не мог рассказать Беку Хаджи. В послании Тохтамыша было лишь повеление беку, чтобы он заставил шуракальского хана вести свою орду к Москве. А заканчивалось оно угрозой, но не Беку Хаджи, а Алиману, если он за день-два не выполнит наказ, то будет казнен. Гонец поведал беку, что Мушкаф не сдается, ордынцы, штурмуя ее, несут большие потери, и Тохтамыш в гневе…

Бек Алиман как бы нехотя возвратился. Усевшись на подушку, помолчал некоторое время, потом сказал:

— Ты помнишь, Бек Хаджи, когда мы шли на полночь, то скакали через проклятое аллахом Куликово поле? Ты помнишь, Бек Хаджи, сколько останков доблестных воинов аллаха лежало под копытами наших коней?.. — И, подняв кверху палец, крикнул: — Иди на Мушкаф, хан! Иди не медля!

ГЛАВА 17

Не успели лесовики расположиться на деревьях вдоль тропы, как прискакал Василько, крикнул всполошенно:

— Полон гонят!

На огромных дубах, где засели лесовики, словно под порывом ветра зашумела листва, потом все стихло. Молчание хмурого осеннего утра нарушили отдаленный конский топот, шлепанье босых ног, громкие выкрики. Полон приближался. Впереди ехала группа вооруженных копьями ордынцев. За ними шли пленники — несколько десятков мужиков и баб; руки заломлены назад, по четыре пары связаны одной веревкой. Длинные концы арканов — в руках сторожевых татар, окружавших ясырь. Замыкала шествие дюжина всадников.

Ордынцы торопились. Лес, тесно обступая тропу, пугал их своей тяжелой таинственной громадой. Слышались пронзительные выкрики татар, свист плетей, стоны пленников.

Среди пленников были и Клепа с Сенькой.

Чем ближе к месту засады подходил полон, тем чаще взоры рыжего лесовика и парнишки обращались к вершинам деревьев. Мужики, следовавшие за ними, нетерпеливо переглядывались, лица их были напряжены.

Гордей понял, что Клепа успел предупредить пленников о засаде.

В лесу раздался оглушительный свист. С соседних деревьев откликнулись второй, третий. Десятки стрел сверкнули разноцветным оперением. Несколько ордынцев, выронив из рук концы арканов, свалились с лошадей. Одна стрела попала в пленника, и тот упал, опрокинув напарника, к которому был привязан. Сторожевые татары смешались, их кони, давя людей, врезались в ряды ясыря. Вопли, крики, ругань ордынских десятников повисли над лесной тропой. А с деревьев уже прыгали станичники. Почти одновременно на татар ударил Клепа и пленные мужики. Часть их тут же погибла, встреченная саблями и копьями, но другим удалось стащить добрую половину крымцев с лошадей.

Мелькали дубины, мечи, сабли, кулаки. Схватка разгорелась. Ордынцы яростно отстаивали добычу. Пал заколотый копьем Фрол Гон. Выбили меч из рук атамана, и, не окажись рядом Федора и Василька, его бы прикончили. Еще двух лесовиков затоптали татарские лошади. Но пленные мужики уже успели освободиться от веревок, и крымцам приходилось туго. Дрались врукопашную, душили друг друга, вгрызались зубами в горло…

Лишь троим ордынцам удалось отбиться. Развернув коней, они понеслись по тропе обратно. Но за ветвистым дубом их встретили стрелы троих лесовиков в засаде. Взмахнув руками, вылетел из седла первый всадник, под вторым убило лошадь, и его тут же настигли тарусские мужики. А третьему удалось проскочить. Из ордынского караула ушел только он, остальных перебили.

После похорон погибших обнаружилось, что исчезла Марийка. В засаде она укрылась рядом с Митрошкой, но с тех пор, как началась схватка, ее не видели. Среди убитых Марийки тоже не было. Порубежники обыскали все кусты, но Марийки не нашли. Как не было горько атаману, однако, пришлось торопить лесовиков: ежели спасшийся татарин доберется до села, где хозяйничают ордынцы, они непременно примчатся сюда…

Навьючив захваченных лошадей оружием и доспехами, лесовики зашагали подальше от места боя.

Остановились на ночлег в глухом еловом бору. Разводить костры не стали, повалились на мокрую траву. Гордей долго не ложился, сидел и думал…

«Второй раз полон отбить будет трудно: ордынцы после того, что случилось, станут осторожны, в охрану отрядят больше дозорных. Правда, и в станице прибавится молодцов, вон сколько мужиков из полона освободили».

Гордей начал зябнуть — в осеннем лесу было холодно и сыро. «Не дело, что люди в мокрое улеглись, — хворь возьмет, какие с них будут вой?..»

— Слышь, молодцы! — прорезал темноту его властный голос. — В сырости спать не моги! Разжигай костры!..

Люди нехотя поднимались, доставали кресала, зажигали факелы. Вскоре запылали костры, потянуло горьковатым дымом.

— Тут уж сполох учинили: Клепа к ордынцам пристал!.. — рассказывал Василько, грея ладони над костром.

— Неужели решили, что вором стал? — удивился рыжий.

— О том речи не было, Егор! — сказал атаман. — Ты вот о чем поведай: с Епишкой часом не встречался ли? Говорят, что видели его.

— Рябого не встречал, а других воров видел. Поводырями они у татар. Одного признал — он был с Епишкой на монастырском подворье в Серпухове.

— Значит, и рябой там. Поймать бы сучьего сына! Выжег бы очи подлые, чтоб на божий свет не глядели!

— Поди доберись до него! — безнадежно махнул лесовик-тарусец.

Все умолкли. Сидели хмурые, опустив головы. Любим, часто мигая, кривил лицо — вот-вот заплачет. Хоть и серчал на Фрола за Настю, но, когда увидел распростертого на земле брата с копьем в груди, тоска сердце сжала! Федор мрачно уставился в темноту; как ни совал ему Митрошка кусок мяса, не притронулся; голову заполнила грустная дума…

— Что же делать станем? — нарушил тишину остроглазый тарусец. — Не инак всполошил своих беглый татарин. Теперь к полону не подступишься.

— Чай, по домам не пойдем! — буркнул Клепа.

— Где те дома? — вздохнул Любим.

— А ежели на село, где крымцы ясырь держат, накинуться? — предложил Федор. — В ночь!..

— Дело говоришь! — неожиданно поддержал его атаман. — Пока татары раздумывать станут, как им полон лесом провести, мы на село навалимся!.. — Гордей сразу повеселел. Обращаясь к Вауле, спросил: — Скажи-ка, старче, далеко ли до селища?

Тот не успел ответить — послышался шум, и из темноты выехал всадник. Люди вскочили на ноги, схватились за топоры и дубины. Но кто-то выкрикнул: «Марийка!» — и все успокоились.

— Живая!.. — бросился к ней Федор.

— Жива, братику! — прильнула к нему сестра.

— Где же ты пропадала, девица красная? — мягко спросил атаман.

Марийка, перехватив его взволнованный взгляд, вспыхнула, потупилась. Молча повернулась к лошади, которую держал под уздцы Федор, отцепила от седла мешок, передала его Гордею. В нем лежали шлем и кинжал ордынца.

— Неужто догнала?!. — восхищенно воскликнул атаман. — Ну и девка!

— А у нас в Сквире все такие, — не без гордости заметил Федор. — Степь близко. С малых годов приучаются на лошадях ездить и парни и девки. Деды говорили: с того времени так повелось, как половецкая орда Тугорхана под руку киевских князей перешла и у Сквиры осела…

— Не одна я с ордынцем управилась!.. — перебила его Марийка. И, повернувшись к лесу, позвала: — Алешка! Никитка! Идите сюда!..

В суматохе никто не заметил молодых воинов, которые стояли неподалеку, держа лошадей в поводу. Но стоило Марийке окликнуть их, как рослые, плечистые фигуры Никитки и Алешки, освещаемые отблесками костров, сразу же обратили на себя внимание Гордея.

— Кто это? — настороженно спросил он у Марийки, но она лишь пожала плечами.

— Кто мы да откуда, спрашиваешь? — улыбнулся Никитка, и глаза его задорно блеснули. — Сие, дядя, долгий сказ.

— А ты колюч, молодец! — бросил Гордей, пристально рассматривая молодых воинов.

— Правду молвил он — нет у нас времени рассказывать, — подал голос Алешка и, теребя светлую, едва пробившуюся бороденку, добавил: — Мы девку вашу проводили, а теперь есть дела поважнее.

— Да кто же вы? — рассердился Гордей. — Не отпущу, пока не скажете!.. Эй, молодцы! — крикнул он станичникам. — Держи их!

Никитку и Алешку вмиг окружили лесные люди, схватили за руки.

— Вот как оно бывает, Алешка: девку выручили, а сами к душегубцам попали! — с досадой сплюнул Никитка.

— Зачем ты их, Гордей? — подошел к атаману Федор. — Не хотят говорить, потому что, должно, не могут. Видишь, ратниками одеты, — показал он на кольчуги и шлемы молодых воинов. — А дела ратные, сам знаешь, не всем сказывают.

— Час ныне такой — много лихого люду развелось, — буркнул тот. — Может, и они из воров, кои предают, даром что воями одеты. А ежели наш стаи разведать хотят?

— Отпусти их, атаман! — взмолилась Марийка. — Коли б не они, не догнала бы я ордынца и вас бы не нашла.

— Пока не скажут, кто такие и откуда, не отпущу! — отрубил вожак и приказал: — Оружье забрать и вести сюда!

Лесовики отняли у Никитки и Алешки мечи, кинжалы и, заломив им руки, вывели на поляну.

Весть, что пойманы предатели, мгновенно облетела лесной стан. Собралась толпа — мужики, бабы, детишки.

Люди с любопытством и осуждением рассматривали парней, гомонили о случившемся.

— Господи! — всплеснула руками баба в кичке[21], которую ей невесть как удалось сохранить в ордынском плену, и запричитала: — Молодые-то какие, а туда же — к окаянным переметнулись! Конец света наступает! И что ж оно будет?!.

— Погодь, погодь… воров, молвите, поймали? — раздвигая толпу плечом, проговорил Василько, он проверял дозоры, выставленные вокруг лесного стана, и только теперь вернулся. — Не иначе, как Никитка и Алешка?..

Парни тоже узнали своего десятника по порубежной службе.

— Гляди, Никитка!

— Дядька Василько! Вот здорово!.. — И они бросились к нему.

— Я самый. А вы-то как тут оказались?

— Думали, что тебя убили до смерти или в полон татарский ты попал, — не отвечая на его вопрос, тараторил Никитка. — Вот так встреча!.. И отколе ты тут, в глухомани лесной?

— Погоди, Никитка, погоди. Больно много ты спрашиваешь, а сам не отвечаешь. Что вы тут учинили?

— Ничего не учинили! — возмутился тот. — Вон сей… — Никитка кивнул на Гордея, — не отпущает нас. Мы его девку сюда привели, не то б вовек не нашла дороги, а он…

— За татарином оружным погналась! — усмехнувшись, пояснил Алешка. — Мы в дозоре были. Глядим: ордынец по тропе скачет, за ним — наш. Поначалу не разобрали, что то девка…

— А потом шлем сняла, и коса вывалилась! — засмеялся Никитка.

— Тогда мы на тропу чеснока[22] кинули, — продолжал рассказывать Алешка. — Конь татарский напоролся на него, ногу покалечил, упал. А она подскакала и зарубила ордынца.

— Когда увидели мы, что воин тот лихой — девка, проводить решили, дабы не обидел никто. Так-от за сие нас! — обиженно заключил Никитка.

— Выходит, нашлась Марийка?! — обрадовался Василько.

— Так вот же она, — показал Гордей на девушку. — За сие молодцам поклон низкий, а велел их не отпускать, потому что не хотят сказывать, кто такие и откуда, — сердито бросил он. — А ты-то их откуда знаешь?

— Порубежники они, из моего десятка были. — Обнял за плечи молодых воинов Василько. — Добрые ратники, хоть только первый год на службе порубежной. Вместе под Тарусой бились. А после того, как меня там ранили, потерялись… Чего же вы молчали, не сказали, кто вы и откуда? — обратился он к ним. — Тут все свои. Сказывай, Никитка!

— Ну, коли так, тогда… — сдался наконец парень, и молодые воины поведали станичникам, что произошло с тарусской дружиной после битвы…

— Послал нас князь Владимир Иванович разведать, что в его вотчине делается, хлеба и пшена для людей сыскать. Мы туда, а там татары, да много их! Едва ноги унесли… А когда к своим возвращались, ее и встретили, — показал Никитка на Марийку.

Никитке и Алешке вернули оружие, подвели лошадей. Лесовики звали их к костру перекусить перед дорогой, но те отказались. Уже садились на лошадей, когда к ним подошел атаман.

— Слышьте, молодцы, — надо бы мне князя вашего повидать.

— Князя?.. — Никитка с подозрением уставился на Гордея. — А на что он тебе?

— Вельми надо, молодцы, — виновато промолвил он и, не желая еще раз испытывать упрямый характер парня, торопливо добавил: — Задумали мы дело знатное: русских людей из ордынского полона в дворцовом селе освободить. Вот и хочу переговорить с ним, чтобы помог, а то опасаюсь: одни не управимся. Чай, много татар в селе?

— Много! — подтвердил Никитка.

— Тогда поехали с нами! — предложил Алешка. — Только ночь на дворе… — замялся он.

— А что — и в ночи сыщем княжий стан, — уверенно сказал Никитка.

— Добре! — бросил атаман и обратился к Васильку и Федору: — Вы тож со мной… Только и впрямь ночью ехать не стоит, поедем завтра с рассветом. Ранним утром, едва взошло солнце, пятеро всадников тронулись в путь. Впереди, показывая дорогу, ехали Никитка и Алешка. Все молчали, лишь молодые воины изредка перебрасывались между собой словом-другим. В лесу по-осеннему негромко перекликались птицы, шелестели листвой деревья, где-то в отдалении трубил лось. Узкую дорожку, протоптанную зверьем к водопою, по которой ехали конники, безбоязненно пересекали зайцы, косули, олени. С обеих сторон тропы глухой стеной тянулись кусты орешника-лещины и волчьего лыка, по обочине буйно разрослись белые, желтые, голубые, красные цветы. Лошади шли гуськом, широким, резвым шагом, то поднимаясь, то опускаясь по петлявшей на холмистой равнине дороге. День выдался теплым, солнечным, тускло синело небо, плыли серебристые нити паутины, воздух был напоен пряным духом листьев и трав. Вокруг было спокойно, тихо, и если бы не насторожливые, сосредоточенные лица людей, со стороны могло бы показаться, что они правятся куда-то по своим обычным, житейским делам.

На одной из лесных прогалин Гордей, ехавший следом за Никиткой и Алешкой, остановив коня, подождал, пока поравняются Федор и Василько. Не в пример вчерашнему, он, казалось, был обеспокоен и даже встревожен, от его оживления не осталось и следа. Василько, взглянув на него, не удержался, спросил:

— Ты с чего, Гордей, такой невеселый? Аль во сне привиделось что?

— Привиделось, не привиделось… в ответ буркнул тот. — Ничего не привиделось! — И, понизив голос, чтобы не услышали молодые воины, которые, с удивлением поглядывая на лесовиков, тоже остановились, угрюмо сказал: — По совести ежели молвить, засомневался я что-то, молодцы. Может, понапрасну затеяли мы сие. Завсегда не лежала у меня душа к князям и боярам. Вот и ныне не по себе. Думал я, думал всю дорогу… Вишь, как он, Владимир, учинил: увел дружину из сечи, ополченье — горожан и сирот — один на один с бессчетной ордой оставил, без жали под конские копыта и татарские сабли кинул!.. А что, ежели и с нами такое сделает? Как мыслите, а?

Федор, насупившись, молчал, но Василько, не соглашаясь, резко затряс головой.

— Владимир поможет, не подведет, — поспешил он успокоить лесного атамана. — Не знаю, как там в сече было, да видать, не мог он иначе. Не думаю, чтобы убоялся, не из таких. Не в пример сродникам своим — отцу и братьям, душевный он, нет в нем гордыни.

— А ты что скажешь, Федор?

— Скажу: поздно об том рядить, — произнес сквирчанин и добавил: — Да и выхода у нас нет иного — не управимся, коли много ордынцев в селе.

Гордей махнул рукой:

— Ладно, поглядим на месте. — И тронул коня.

Когда атаман и порубежники добрались наконец до княжьего стана, там уже все было готово к походу. Кони оседланы, воины в шлемах и кольчугах. Дружина ждала наказа к выступлению, но Владимир медлил, не торопился его давать, надеялся, что Никитка и Алешка вернутся. Он привязался к молодым воинам, которые первые пошли за ним, хотел сделать их своими стремянными, да и каждый меч в его небольшом отряде был на счету. Князь в полном боевом облачении, нетерпеливо прохаживался по лесной поляне, бросал по сторонам хмурые взгляды, ожидая парией… «Может, в ночи сбились с дороги!..» — с надеждой вначале думал он. Но время шло, и тревожная мысль, что с Никиткой и Алешкой что-то случилось, все больше овладевала им. «Эх, надо было не сих юнцов, а кого постарше да поумелей послать!..»

Князь Владимир уже смирился с тем, что ждать парней нечего, и готов был отдать наказ к выступлению, как вдруг на другом конце стана послышались громкие, возбужденные голоса.

«Что там случилось — неужто пригнали все ж?!.» — Владимир сразу повеселел, поспешил туда. Заметив бежавшего навстречу ему десятника княжеской дружины, крикнул:

— Эй, Гаврила, что там?

И в ответ услышал радостное:

— Приехали наконец, черти окаянные! Да не одни, с ними еще трое!

— Кто такие?

— Одного признали: начальный над порубежниками был, когда Ольгу Федоровну от татар вызволяли. Других двух ранее никто не видел, но, должно, тоже вой — в шлемах, при мечах.

Князь ускорил шаги, за ним едва поспевал десятник. Дружинники, завидев Владимира, расступились. Не обращая внимания на остальных, он подошел к Никитке и Алешке, нахмурившись, грозно спросил:

— Где вас нечистая носила? Почему не вернулись вовремя?!. — И, обращаясь к десятнику, приказал: — Всыпать им, Гаврила, кнутов!

Парни побледнели, потупили головы. Гордей, зло сверкнув глазами, молча переглянулся с Васильком и Федором, но лицо сквирчанина оставалось бесстрастным, а тарусский порубежник лишь покачал головой. Атаман, чтобы погасить свой гнев, крепко, до боли в руке, сжал рукоятку меча, отвернулся. Но, когда по знаку десятника к молодым воинам подошли дружинники, не сдержался, воскликнул:

— Погоди, княже! Ты поначалу выслушай их, а наказать всегда успеешь.

Князь с изумлением смотрел на чернобородого пришельца, осмелившегося поучать его. Голубые глаза его потемнели. Еще недолго — и быть беде!..

Василько бросился к Владимиру, шепнул ему что-то. Князь теперь уже с любопытством взглянул на чернобородого и приказал отпустить парней.

— Говори! — кивнул он Никитке.

Но тот, мрачный, взволнованный, молчал — его приязнь и расположение к молодому князю куда и делись. Тогда заговорил незлобивый, отходчивый Алешка. В нескольких словах поведал о том, что с ними произошло.

Взгляд Владимира смягчился. Ненадолго наступило молчание. Но вот тарусец снова повернулся к Гордею, строго прищурившись, спросил:

— А ты зачем сюда пожаловал? Кто таков, какого роду-племени?

Атаман выдержал его взгляд, ответил твердо:

— Из лесных людей я!.. — И, помолчав, произнес уже поспокойнее: — А пришел за помощью, звать тебя вместе с нами люд русский из ордынской неволи освободить!..

«И впрямь, конец света — душегубцы за Русь поднялись!» — мелькнуло в голове у Владимира, но рассказ атамана выслушал внимательно. Когда тот умолк, князь, еще не веря ему, задумчиво обронил:

— Значит, на село мое хотите напасть, полон отбить у татар… Так ли сие, Василько? — неожиданно обратился он к порубежнику.

— Так, все так, княже! — подтвердил тот.

— Что ж, истинно замыслили вы дело знатное! Пойдем и мы с вами! — решил Владимир.

Было уже за полночь, когда лесовики и дружинники вышли к окраине села. Дул холодный, пронизывающий ветер. В призрачном свете клонящейся к закату луны дивными казались очертания полуразрушенных изб — ордынцы разбирали их на дрова для костров. Чуть в стороне виднелись многочисленные татарские юрты.

— Где полон? — спросил атаман у Клепы.

— Вона, гляди! Видишь: две избы целых, а за ними: загон большой, где раньше свиней держали? Теперь там пленники. Свиней ордынцы в амбар загнали и пожгли…

Совещались недолго. Первыми, направляясь в обход села, скрылись в лесу дружинники князя Владимира. Одновременно исчез в темноте Клепа с тарусскими крестьянами. Остальные во главе с Гордеем и порубежниками стали пробираться к ближним избам. Едва они достигли их, как ночную тишину прорезали громкие крики, конский топот, свист. Тотчас послышались вопли, звон оружия, ржание лошадей.

Сунув меч под мышку, атаман заложил пальцы в рот, оглушительно свистнул и бросился вперед. Следом, стараясь поспеть за вожаком, с возгласами: «Слава! Слава!..» — бежали станичники.

С вечера рябой Епишка и трое других воров, служившие поводырями у ордынцев, бражничали в уцелевшей избе на дальней окраине села. Попивая белый и красный меды и крепкую брагу, неистово хвалились друг перед дружкой, кто сколько ясыря пригнал, вытряхивали из мешков награбленное и пожалованное татарскими десятниками добро — сермяжные зипуны и овчины, серебряные чарки и ковши, оловянные тарелки и ложки. День выдался на редкость удачный — чуть не сотню тарусских мужиков, баб, ребятишек постарше привели крымцы в дворцовое село…

Утихомирились поздно и, едва добрались до лавок, тут же захрапели на всю избу. Около полуночи Епишка проснулся, его душил кашель, болело в сухоточной груди. Встал, вышел по нужде из избы, бранясь, долго и мучительно отплевывался. Возвратясь, улегся на лавку, поплотнее закутался в овчину, стал засыпать. Сквозь дрему услыхал отдаленный шум, накрылся с головой. Но, когда рядом с избой раздался свист и конский топот, мигом соскочил с лавки, подбежал к волоковому оконцу, ударом кулака продырявил его. Возле ордынских шатров скакали всадники, метались пешие, слышались крики, звон оружия, стоны. Недоуменно таращась, рябой некоторое время стоял у оконца. Решив, что на село напали враждебные шуракальцам татары, Епишка бросился к двери. Осторожно приоткрыл ее, испуганно осмотрелся. Вблизи никого не было. Опустившись на землю, ужом заскользил к лесу.

Освоих дружках, что остались в избе, даже не вспомнил. Прижимаясь к земле, полз по дорожной пыли, навозным кучам, продирался через кустарник. Поодаль кто-то кричал, кто-то с кем-то сшибался, кого-то преследовали, убивали, а он, не осмеливаясь повернуть голову, все полз и полз к близкому уже лесу. Может, и на сей раз ушел бы, если б конь одного из тарусцев, почуяв его, не захрапел в испуге. Станичник выругался, замахнулся на Епишку копьем, но раздумал и подозвал ехавшего рядом Василька. Вора заставили подняться с земли, осветили факелом. Лесовики опознали рябого.

Рассветало. Повсюду лежали трупы погибших в схватке. Прикрывая лицо руками, Епишка шел в окружении разъяренных мужиков и баб, которых станичники только что освободили из полона. Со всех сторон на него сыпались брань, плевки и удары. Когда вора подвели к атаману, тот его сразу не признал. Заплеванный, в лохмотьях, с исцарапанным, разбитым в кровь лицом, стоял он перед своими бывшими сподвижниками из лесной ватаги, но голову не опускал, буравил Гордея злыми глазами… Вскоре туда же приволокли остальных воров. Яркий свет факелов освещал их окровавленные лица, ежащиеся в испуге фигуры, отбрасывал причудливые тени.

— Попался, иуда? — приблизился к рябому Клепа. Замахнулся, но не ударил, сплюнув, отошел в сторону.

— О нем сказывал? — спросил Василько у Федора.

Сквирчанин молча кивнул, однако ждать расправы не стал, раздвигая плечом толпу, выбрался из круга.

— Аль не чаял свидеться? — вертясь возле Епишки, любопытствовал швец. — Ай-я-яй!.. Запамятовал, должно, присказку: любишь гостить — люби и к себе приглашать? Запамятовал? А?.. Вот тебе, чтоб не запамятовал! — с необычной для него злостью выкрикнул он и ткнул рябого невесть где раздобытыми большими портновскими ножницами.

— Погоди! — отстранил Митрошку атаман, он тяжело дышал от ярости и желания самому расправиться с рябым.

«Какой лютой казни предать отступника и вора?.. Колесовать, содрать с живого шкуру?.. Пусть лучше люди скажут!»

— Эй, молодцы! — зазвенел над селом его громовой бас. — Ведом ли вам сей вор и иуда?

Ответом были гневные выкрики.

— Вы еще не все знаете! В Серпухове он с дружками не меньше беды учинили. Привели в монастырь…

Договорить Гордей не успел — люди бросились на предателей.

Ночной налет на дворцовое село окончился успешно. Спящие ордынцы были застигнуты врасплох. Мало кому из них удалось бежать, большинство было перебито. Свыше тридцати тарусских мужиков присоединились к станице. Теперь в ней насчитывалось свыше семидесяти человек, из которых две дюжины были на лошадях. Среди освобожденных из полона оказался отец Федора и Марийки, Данило, — высокий, еще крепкий старик с бритой бородой и длинной седой прядью волос на голове, заправленной за ухо. Его необычный вид и одежда — широченные штаны, большая баранья шапка в руках, привлекли внимание станичников. Клепа, Сенька и другие тарусские мужики сразу узнали деда Данилу. Вместе с ними он сидел в загоне и был осведомлен о готовящейся засаде. Когда татары, отбирая ясырь для угона в Орду, почему-то оставили его и еще четырех-пятерых мужиков постарше в селе, он сумел передать Клепе нож. В пути часть пленников незаметно для ордынцев надрезали веревки, которыми были связаны их руки, и это многих спасло.

Радость захлестнула людей. Еще сегодня их держали в свином загоне, голодных, измученных свалившимися на них бедами. Большинство из них потеряли близких, видели, как горели их дома. Никто и не надеялся, что снова будет на свободе…

Зашумело веселье. Князь Владимир, не гордясь, уселся на почетном месте во главе огромного, наспех сколоченного из бревен стола. Следом разместились вперемешку дружинники и лесовики. Кто-то затянул удалую песню. Загудели дудки, застучали бубны, образовался круг.

Гордей поначалу все тревожился: не напали б ордынцы. Несколько раз вставал из-за стола, обходил сторожевых.

Но постепенно на душе становилось все веселее. Повернувшись к Владимиру, который сидел рядом, спросил с улыбкой:

— Так что, княже, добре у нас получилось, а?

Тот, бросив на него исподлобья взгляд, лишь молча кивнул.

Но атаман будто не заметил неприязни в его глазах, придвинулся ближе, предложил:

— Может, княже, и дальше будем вместе бить ордынцев? Я готов со своими молодцами хоть сейчас под твое начало стать. Будем людей русских из полона вызволять, не дадим ворогам житья!

Нет уж, сие для меня негоже: в лесах хорониться, с деревьев по-разбойничьи нападать… — покачал головой Владимир, и в глазах его снова мелькнуло отчуждение.

Гордей вспыхнул, взгляд его зауглился, брови нахмурились, сказал с обидой:

— Я, княже, не на промысел разбойный тебя зову! Зову биться за землю нашу!

— Если уж биться с татарами, то в открытую, в чистом поле — потому к Волоку Ламскому и иду! — отрезал князь.

— А нас что ж не кличешь?

— Вас?.. — удивился тот. — Чего ж мне звать вас? Вы — станица вольная, захотите прийти, найдете дорогу.

Атаман еще больше нахмурился, отвернулся от князя. Налил себе полный ковш белого меда, залпом опорожнил его… и встретился глазами с Марийкой. Она переоделась в синий шелковый сарафан и расстегайку, сидела возле отца неподалеку. Гордею стало жарко — не то от выпитого меда, не то от ее светло-синих глаз. А Марийка вдруг поднялась, бросила на него призывный взгляд и пустилась в пляс. И — о диво!.. Митрошка даже рот раскрыл: атаман пошел следом за ней!

ГЛАВА 20

К московским рубежам лесовики вышли поздним вечером у впадения реки Нары в Оку. Накануне в станице узнали о захвате ордынцами Москвы. Все были встревожены, молчаливы. За невидимой в темноте рекой чернела на противоположной стороне густая стена леса. С разными чувствами всматривались в нее люди: москвичи, серпуховчане с надеждой, тарусцы, туляки с настороженностью. Для одних там были родимая земля, отчий дом, для других все это оставалось на берегу, который предстояло покинуть.

После ночного нападения на дворцовое село лесная станица совершила еще несколько налетов на ордынцев, отбивала пленников, уничтожала врагов. Глухие дебри и непроходимые болота всякий раз надежно укрывали смельчаков. Отряд рос, к нему присоединялись освобожденные из полона и те, кому удалось спастись от ордынцев. С каждым днем на Тарусчине становилось все меньше татар. Повинуясь грозным наказам Тохтамыша, Шуракальская орда покидала земли разоренного княжества и направлялась к Москве. Станичники шли по пятам за крымцами, нападали на небольшие отряды и истребляли их…

На порубежье с Московскими землями в лесном стане заволновались. Собирались толпами, возбужденно спорили, не зная, на что решиться. Часть станичников, в большинстве тарусцы и туляки, предлагали разойтись по глухим местам и выждать, пока ордынцы не уйдут в свои степи, остальные, их была добрая половина, хотели идти к Волоку Ламскому, чтобы соединиться с ратями князя Серпуховского. Федор и Василько, самые близкие сподвижники Гордея, полностью поддерживали последних, но атаман отмалчивался, внимательно прислушивался к разноречивым суждениям и толкам. Глядя на атамана, молчали и сотники — теперь в станице насчитывалось свыше тысячи человек.

Лишь далеко за полночь погасли костры, и на окском порубежье стало тихо. Только Гордей никак не мог заснуть, ворочался с боку на бок, думал, на что решиться. Понимал, что завтра многое будет зависеть от его слова. Завтра станичники либо разбредутся по Тарусчине и порубежным Московским землям, оставив ему в удел его прежний путь, либо… Но тогда он должен идти к Вожжу Ламскому, встретиться с князем Владимиром. А это не сулило Гордею ничего доброго — тот хорошо знал бывшего стремянного Ивана Вельяминова. Гордей не боялся за жизнь свою, — просто не мог превозмочь себя, не мог простить несправедливости, учиненной князьями земским московским людям.

С отроческих лет Гордейко, оставшись сиротой, жил и воспитывался при дворе Вельяминовых. В Москве, как и в других русских городах, жители разделялись на земцев и кияжчан. Первые звались москвичами, вторые дружинами (в зависимости от имени князя, правившего в Москве: Ивана дружина, Симеона дружина, Дмитрия дружина). Томские бояре, которых поддерживали богатые купцы, в отличие от княжеских бояр-дружинников, подчинялись тысяцкому — главе земщины. Из них назначались воеводы городской рати — ополчения москвичей. Многолетняя борьба за власть между дружиной великого князя и земщиной лихорадила Московское княжество. Тысяцкий, земские бояре, богатые купцы мечтали завести такие же порядки, как в Новгороде., где всем заправляли выборные из бояр и купцов. Там издревле князь исполнял волю новгородской господы — боярского правительства во главе с посадником и архиепископом Непокорных и строптивых князей изгоняли. Московская земская верхушка шла на все, чтобы ослабить власть великого князя. Еще во время Ивана Красного, отца Дмитрия Донского, земские бояре во главе с тысяцким Алексеем Хвостом своими происками едва не погубили княжество Московское. Хвост заигрывал с Тверью и Литвой, настраивал ордынских послов против великого князя. Те доносили обо всем в Сарай. С большим трудом удалось тогда боярам Ивана расстроить союз недругов Москвы, а тысяцкого однажды нашли убитым неподалеку от своих хором. При тысяцком Вельяминове земщина, казалось, смирилась, но втихую по-прежнему готовилась при удобном случае захватить власть.

После смерти Вельяминова Дмитрий Иванович поведал люду московскому, что отныне упраздняет на Москве должность тысяцкого — главы земцев. Братья Василия Васильевича Николай и Тимофей смирились и перешли на службу к великому князю, а сын Иван бежал в Тверь. Оттуда он вместе с Некоматом-сурожанином по поручению великого князя тверского направился в Сарай. Возвратились они в Тверь с ханским ярлыком для Михаила Александровича владеть велим княжеством Владимирским, вот уже свыше сорока лет принадлежавшим Москве…

Гордей — к тому времени уже стремянный Ивана Вельяминова — воспринимал все эти козни, направленные на подрыв власти Дмитрия Ивановича и ослабление Москвы, лишь как справедливую борьбу земщины за старинные права и вольности москвичей и рьяно поддерживал все, что делал его господин.

Спустя несколько лет Ивана Васильевича и Некомата поймали в Серпухове, куда они тайком пробрались из Твери, били кнутами, а когда сурожанин сознался, что ими было задумано отравить великого князя и его близких, обоих повезли в Москву.

Гордею удалось ускользнуть от княжеских дружинников. Облачившись в монашескую рясу, он последовал за своим господином, надеясь хоть чем-нибудь помочь ему в Москве. Гордей обошел многих земских бояр и купцов из ближнего окружения покойного тысяцкого и его сына.

Одних он просил заступиться за Ивана Васильевича, другим предлагал смелые планы освобождения его из темницы. Но рисковать никто не хотел…

С той поры бывший стремянный Вельяминова люто возненавидел великих людей, и чувство это затмевало остальные.

В день казни Гордей стоял в толпе. Не выдержав, бросился сквозь строй дружинников к помосту. Федор не; шал, кого он отпускает, просто пожалел незадачливого монаха. Гордей не стал больше искушать судьбу и в тот же день ушел из Москвы. После недолгих скитаний по лесам бывший стремянный присоединился к разбойной ватаге и вскоре стал ее главарем…

«Идти в Волок, отдаться в руки недругов?!. Нет, сие негоже!..» — убеждал себя Гордей. Но другой голос вносил сумятицу в его душу: «Придешь к Серпуховскому со столькими ратниками, дабы в сей трудный час встать с ним за Гусь воедино!» — «Но ведь князь Владимир и Дмитрий Иваныч руку на господина моего Ивана Васильевича подпали, род его знатный не пожалели, людей московских вольностей лишили!.. Пущай их побьют татары, пущай!..» — «Нет, такое негоже! — возражал внутренний голос. Ежели Орда вырежет всех, кому нужны будут права?..»

Так и не придя ни к какому решению, Гордей вышел из шалаша. На востоке за темным гребнем леса всходило солнце. Гасли звезды, небо быстро светлело. Атаман подошел к берегу Оки, во взволнованном раздумье остановился у самой воды. Ему так хотелось посоветоваться с Федором!.. Но тот был далеко — еще третьего дня ускакал во главе конного дозора в разведку за Оку. В последнее время они крепко подружились. Гордей теперь полностью доверял порубежнику, знал, что на него можно во всем положиться. В лихих ратных делах, в трудных переходах через лесные дебри и болотные топи он всегда был рядом, ходил в самые опасные дозоры, храбро сражался, увлекая за собой остальных. Однажды после успешной схватки с татарами, где Федор опять отличился, Гордей поведал ему о их первой встрече на Кучковом поле в день казни Ивана Васильевича Вельяминова. Потом долго рассказывал о великокняжеской дружине и земщине, о борьбе за права и вольности москвичей, на которые посягали князья, о тех, кто встал на их защиту. Федор поначалу отмалчивался. Многое из того, что волновало Гордея, было чуждо крестьянскому сыну из Сквиры, да и великого князя Московского Дмитрия Ивановича, под началом которого он сражался на Воже и Куликовом поле, вельми почитал. Но Гордей умел убеждать, и в конце концов Федор понял его…

Кто-то тихо подошел к Гордею, остановился рядом? Атаман, нахмурив густые брови, недовольно покосился. Встретился взглядом с глазами старого Данилы. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Вот уже месяц, как Гордей женился на Марийке — их обвенчал поп в чудом уцелевшей церкви в Тарусе — и теперь они с Данилой породнились. Тесть заговорил первым:

— Что, сынку, пригорюнился? А?.. — И, не дождавшись ответа, продолжал: — Вижу, не знаешь, какой дорогой идти…

Говорили они долго. Солнце, поднявшись над лесом, уже заливало огненно красными лучами Оку, берега и лесной стан, а старый Данило, горячась и размахивая руками, все убеждал зятя:

— …Нельзя стороной пройти, нельзя жить спокойно, коли родную землю враги кровью залили!

— Добро! — сдался наконец Гордей. — Собирай людей!..

Когда поляну у берега реки заполнили станичники, атаман прошел через расступившуюся перед ним толпу, поднялся на пригорок.

— Вы — тарусцы, мы — москвичи, есть среди нас и серпуховские, и тульские, и другие, есть даже дальние, из-под самого славного града Киева, но все мы одной земли дети!.. — взволнованным голосом начал он.

Его слушали, кто — жадно ловя каждое слово, кто — настороженно, с недоверием. Сотни глаз были устремлены на Гордея, а он, будто его еще недавно не терзали раздумья и сомнения, уверенно бросал в притихшую толпу:

— Два года минуло, как побили русские люди Орду на Куликовом поле! Скинула Русь вражье ярмо! Без сирот и горожан ничего бы князья не сделали. Опасаясь за свои вотчины, они угодничали пред Ордой да меж собой, как псы, грызлись. Привел Русь к победе славной люд простой! Он и дань платил, и от ордынцев по лесам да топям хоронился, но землю свою и речь не забыл. Ныне снова пришла беда на Русь! Коль не станем все заедино против врага, не видать нам жизни и воли!..

Гордей звал людей на битву с ордынцами, и, слушая его страстную тревожную речь, каждый чувствовал себя сильнее и значительней. Утром следующего дня лесная станица стала переправляться через Оку.

Короток пасмурный сентябрьский день в лесу. До Волока Ламского еще больше десятка верст, а уже совсем стемнело. Гордей велел станичникам располагаться на ночлег. В еловом лесу было холодно и сыро, но костров разжигать не стали — дозорные донесли, что неподалеку, в Звенигороде и Рузе, расположилось многочисленное ордынское воинство. Сотники по наказу атамана выставили сторожевых вокруг лесного стана. Отправив к Волоку Ламскому конную разведку под началом Федора и Василька, Гордей подошел к шалашу, где в одиночестве томилась Марийка, присел рядом. Она обрадованно прильнула к нему, но он, уйдя в свои думы, даже не пошевелился.

— Уже разлюбил? — обиделась она.

— С чего взяла? — недовольно бросил Гордей, но тут же, смягчившись, сказал: — Я, может, всю жизнь искал тебя, Марийка.

— Что ж ты не весел? — обвила руками его шею.

— Притомился. Каждый день новые люди приходят, всем надо уделить время и заботу. Добро б только сироты да ремесленные, а то уже и монахи, и дети боярские в станицу идут.

— Страх сколько заботы у Гордеюшки, — посочувствовала она. — Молодцов у него не счесть. И всех пригляди, накорми. То ли мне — один он у меня. Но по всей земле Русской слух про него идет. Освободили кого с полона злого, говорят: «То Гордей с удальцами лесными». С топей и чащи выходят, спрашивают: «Где тут молодцы Гордеевы?..» Купца того, что с Калуги прибежал, упомнила! — Марийка звонко рассмеялась. — «Ведите меня к наиглавному воеводе княжьему!..» — молвил. А воевода-то, наиглавный, княжий, — мой Гордей!.. А тех детей боярских с Медыни ты прогнал и добре сделал. Заявились, важные такие, Мы-де думали, что дружины Верховских князей супротив ордынцев выступили, а тут черные людишки только, холопы…

Гордей, занятый мыслями о предстоящей встрече с князем Серпуховским, рассеянно слушал ее болтовню, иногда улыбался, поглядывая на жену. На душе у него теплело, даже беспокойные думы, что заполнили голову, казалось, не так тревожили.

«Завтра, должно, все решится…»

— Гордей! Гордеюшка! — шептала Марийка. — Что молчишь? Или заснул? Замерзла я, а ты не обнимешь…

Гордей встрепенулся, обнял жену.

— Ложись спать, Марийка, а я стан обойду. Завтра, может, в Волоке заночуем.

— А какой он, Волок? Ты еще вчера мне обещал рассказать.

— Ну, слушай… Столько-то годов тому, может, пять, а может, и более, довелось мне побывать там. Остановились мы с боярином Иваном Василичем в Ильинском монастыре. Игумен, чудной такой старец, волосы и борода седые, а нос красный — причащаться, видать, к медам любил… Так вот он дивные грамоты боярину моему показывал. Печати к ним из чистого золота. И будто пожалованы те грамоты Ильинскому монастырю в незапамятный час великим князем киевским и всея Руси Ярославом.

— Тыщу лет назад! — удивилась Марийка.

— Ну, может, не тыщу, но очень давно, — уточнил Гордей и продолжал: — Рассказывал игумен про Волок Ламский нынешний, про то, как он возник. А дело так было. Приехал однажды князь Ярослав в прежний город, его тоже Волоком звали, только он на реке Ламе тогда стоял. Через него в Волгу и в Днепр купцы ладьи свои тащили волоком. Пробыл там Ярослав день, другой, и вельми город ему не понравился. Улочки узкие, грязные, шум, гомон, гости торговые — варяжские, новгородские, киевские, других земель с людишками своими толкутся повсюду, бражничают, орут. Невтерпеж стало великому князю, крикнул он бояр и дружинников да отъехал за три версты от города к речке Городне, что в Ламу впадает. Поставили Ярославу шатер на горе, прилег он и заснул. И во сне явился сам пророк Илья!.. — Гордей почувствовал, как вздрогнула Марийка, и поспешил ее успокоить: — Не бойся, все обошлось. Илья-громовержец встал в своей колеснице, показал перстом на ту сторону речки Городни и говорит: «Тут заложи град!» Затем показал на гору рядом и изрек: «А тут поставь церковь Воздвижения!» Так Ярослав и сделал. А там, где его шатер стоял, велел построить церковь пророка Ильи с монастырем и грамоты с золотыми печатями передал. Вот с такого дива и пошел на Руси славный город Волок Ламский!.. А ты никак заснула? Умаялась… — с лаской проговорил Гордей.

Подняв на руки спящую Марийку, он перенес ее в шалаш и уложил на покрытую холстом копну сена. Взял меч и вышел наружу. Остановился у входа, невольно прислушался — под перебор гуслей лилась знакомая, грустная песня:

Зачем мать сыра земля не погнется?

Зачем не расступится?..

Гусляр умолк, а лесной атаман еще долго стоял у шалаша, настороженный, хмурый. Наконец решительно выпрямился и быстро зашагал по крепко спавшему в ночной тишине стану.

ГЛАВА 21

Федор торопился. Надо до рассвета поспеть к Снирову, разведать, сколько там ордынцев. Покинув лесной стан, дозорные разделились. Василько с двумя воинами поскакал к Волоку Ламскому, Федор поехал один. Тарусца он не мог взять с собой, а другого, незнакомого со службой на порубежъе, не захотел — в разведке такой будет только помехой.

Было уже за полночь. Отыскивая по лесным приметам дорогу, Федор медленно пробирался среди вековых дубов и елей. Наконец лес начал редеть. Стали попадаться молодые деревья, кустарник.

На опушку выехал задолго до рассвета. Моросил мелкий холодный дождь. Обвязав мешком коню морду, чтобы тот не заржал ненароком, Федор некоторое время стоял, прислушиваясь к ночи. Затем спешился и пошел дальше, ведя коня в поводу. Пройдя немного, настороженно остановился. В свисте ветра и шуме дождя ему почудился отдаленный гомон. Федор приложил к уху ладонь, повернул голову в одну сторону, в другую… и застыл недвижно. Приглушенный расстоянием, к нему донесся гомон большого скопища людей и животных. Привязав коня к одинокому дереву, дозорный зашагал дальше.

Блеснула молния, прогрохотал гром. Дождь усилился. В шуме ливня сразу растворились все другие звуки, гомон ордынского лагеря стал едва слышен. То и дело останавливаясь и прислушиваясь, Федор брел почти наугад.

В нескольких саженях опять ярко сверкнуло, раздался оглушительный треск. Федор торопливо перекрестился. Всколыхнуло страхом душу с детства услышанное: «Когда блеснет молния — ангел господний в гневе глядит на дьявола, когда гремит — ангел летает по небу, бьет крылами, гонит нечистого…» Но тут же вспомнилось и другое — то, что сказывал знакомый монах из Чудова монастыря в Москве: «Гром и молния от самого столкновения туч берутся, аки кремень, ударяясь о железо, грохот испущают с огнем…» — и успокоился, стал ждать следующей вспышки: «Может, удастся что разглядеть?..» Небо снова прорезали огромные огненные завитки, на миг стало светло, как днем. И этого оказалось достаточно, чтобы разведчик успел разглядеть лагерь ордынцев, расположенный по правую руку от него в полуверсте. Он свернул в ту сторону и, пригнувшись, быстро зашагал по полю.

Необычная для начала осени гроза бушевала долго, дождь перешел в ливень, небо и земля то и дело озарялись вспышками молнии, грохотал гром. Татарский стан был уже рядом — Федор слышал перекличку караульных, ржание лошадей, рев верблюдов. Крадучись между кустами и деревьями, разведчик подошел совсем близко. Раздвинул ветки… Всего несколько десятков саженей отделяли его от ордынских шатров и юрт. Большие и малые, разделенные рядами повозок и арб, они заполнили поле до самого села. Снаружи лагерь казался безлюдным, напуганные грозой, ордынцы укрылись в шатрах, юртах, под повозками. Кое-где блистал огонь, снопы искр вылетали из верховий шатров, словно из печных труб.

«Тысяч тридцать их тут, не менее!.. — окинул Федор взглядом вражеский стан. — Накинуться на них, пока спят, ни один бы не ушел!»

Он стал выбираться из кустов, как вдруг до него донесся топот; прислушиваясь, сразу определил: конные! Тщетно всматривался в темноту — гроза проходила, молнии вспыхивали все реже и слабее, ничего различить было нельзя. Вдали глухо пророкотал гром, замелькали неяркие сполохи, и все стихло. Дождь перестал. Шум приближающейся конницы слышался все явственнее и громче.

«Скоро светать начнет, надо уходить, пока не заприметили!..»

Федор покинул кустарник и пополз обратно. Высокая трава хлестала его по лицу, холодные капли растекались по телу, попадали под шлем, но он думал только о том, что ползти придется еще долго. Наконец он встал, вытер ладони о кафтан и быстро зашагал.

Небо на востоке посветлело, занимался рассвет. В сумерках уже можно было различить одиночное дерево, к которому он привязал своего коня. Федор шел не таясь, выпрямился во весь рост, не обращая внимания на усиливающийся гомон в ордынском стане.

Сзади послышался конский топот и громкие крики. Сердце у Федора тревожно забилось — приметили!.. Оглянувшись, увидел в полутьме большую группу всадников; двое скакали впереди остальных. Нукеры были еще далеко, но Федор понял, что добежать к лошади не успеет.

Но что это?!. Конники, скакавшие впереди, разделились и понеслись в разные стороны. Федор едва успел упасть на землю, как ордынец промчался мимо, следом за ним — с полдюжины других. Из-под копыт коней взметнулась грязь, осыпала Федора мокрыми комьями. Топот усилился.

«Выходит, не за мной?!.» — Он приподнялся с земли, озадаченно вглядывался в ту сторону, куда поскакали всадники.

Вернулся в лесной стан в полдень. С трудом добудились Гордея. После бессонной, в тревожных думах, ночи у атамана шумело в голове, резало глаза — словно кто песком засыпал, не выспался, и ко всему еще этот недобрый сон. Будто стоит он один на дороге, а по ней идет воинство великого князя Московского Дмитрия Ивановича. Вдруг появилась телега, окруженная дружинниками. В ней двое — мужик и баба. У мужика мохнатые брови, черная борода оттеняет бледное, исхудалое лицо. Женщина закутана в платок, видны лишь застывшие глаза. Гордей пристально вгляделся в ее лицо и ахнул: да ведь это Марийка! А рядом — он, Гордей!.. И тут его растормошили — прискакал Федор.

— Так говоришь: ордынцев тысяч тридцать? — хмурясь, переспросил Гордей.

— Может, и того более! — взволнованно подтвердил Федор.

— Что ж, — задумался атаман, на лбу его пролегла глубокая складка. — Вельми добре, что вражью силу сумел разведать. Теперь давай думать, что делать станем.

Все сомненья и тревоги позабыты, мысли Гордея сосредоточились на одном — близкой битве с врагами.

Наконец примчался в лесной лагерь и Василько с дозорными. К Волоку им добраться не удалось — лишь чудом не столкнулись с ордынцами, но видели издалека конные дозоры князя Владимира Серпуховского. Двоюродный брат Дмитрия Донского, прозванный за Куликовскую битву «Храбрым», собирал в Волоке Ламском русские полки. Из Звенигорода, Рузы, Можайска и других, городов, из окрестных сел и деревень к нему шли конные княжеские и боярские дружины, пешее ополчение горожан и сирот. Пришел к Волоку и тарусский князь Владимир со своим немногочисленным отрядом. Но воинов у князя Серпуховского было значительно меньше, чем врагов.

Гордей и Федор долго расспрашивали Василька, потом все трое стали советоваться.

— Крепко, видать, готовится князь Серпуховский к сече, да только выстоит ли против силы ордынской? — с сомнением покачал головой атаман.

— Не лишней будет наша подмога, не лишней… — задумчиво сказал Федор. — Только вслепую не пойдем. Мыслю я, надо мне с Васильком вперед податься. Высмотрим все, а ты тем часом подойдешь со станичниками поближе. Мы тебе знак дадим, коли в сечу кинуться…

На том и порешили. Десяток дозорных во главе с порубежниками вскочили на коней и направились к Волоку, а Гордей, подозвав сотников, приказал:

— Пора и нам выступать! Воев накормить, меда дать! А там и сбор трубить велите! Да чтоб через час никого, опричь баб, детишек и хворых, в стане не было!..

Гордей направился в свой шалаш, чтобы надеть кольчугу, взять меч и шлем; еще издали увидел Марийку, она уже успела облачиться в доспехи и теперь проверяла, остра ли сабля, захваченная у убитого ордынца.

— Марийка! — оторопело уставился на жену. — Ты что — аль не слышала наказ?

— Я с тобой, Гордей! — смело глядя на него, сказала она. — На саблях биться не хуже тебя могу. — И лихо взмахнула саблей.

— Да пущай идет! — молвил старый Данило — он подошел к ним, еще не слышал разговор, но уже все понял. Хлопнул зятя по плечу, усмехнулся. — Такая тебе, атаман, бисова женка досталась, что не удержишь… — И, помолчав, задумчиво добавил: — Берегись не берегись, а от судьбы никуда не уйдешь.

ГЛАВА 22

Шуракальская орда, миновав сожженный Серпухов, двинулась на Москву. По обе стороны серпуховской дороги лежала опустошенная, обезлюдевшая земля. А навстречу крымцам шли большие и малые караваны — окруженные конными нукерами повозки, телеги, арбы с награбленным, пленники и пленницы, захваченный скот… Хану Золотой Орды Тохтамышу наконец удалось захватить Москву. Изо дня в день бросал он бессчетные полчища нукеров на стены Кремля. Приступ следовал за приступом, но осаждавшие никак не могли ворваться в стольный город урусутов. Подножья стен были завалены трупами ордынцев. Тогда Тохтамыш прибег к обману. В грамоте, переданной москвичам, он заверил их: «Вас, людей своих, хочет помиловать царь, ибо не виновны вы, не заслуживаете смерти. А ополчился я на великого князя Дмитрия, от вас же ничего не требую, кроме даров. Встретьте меня, откройте ворота, хочу лишь ваш город посмотреть, а вам дам мир и любовь». Сопровождавшие ордынского хана суздальские князья Василий и Семен всенародно поклялись на кресте, что Тохтамыш сдержит свое слово. Среди осажденных не было единства. Ремесленный люд — кузнецы, оружейники, гончары, кожевенники, бочары и крестьяне из окрестных сел и деревень, что все эти дни стойко сражались на кремлевских степах, понесли большие потери — многие были ранены и убиты. Оставшиеся в городе бояре, архимандриты и священники сумели убедить уцелевших защитников крепости открыть ворота врагу. Осадный московский воевода князь Остей, который во главе депутации горожан вышел из Кремля для переговоров с Тохтамышем, пал первым. Ордынцы, ворвавшись в крепость, перебили и угнали в полон тысячи мужчин, женщин, детей, а потом подожгли ее…

Шуракальская орда Бека Хаджи преодолела уже больше половины пути от Серпухова до Москвы и расположилась на привал возле села Остафьево, когда прискакал гонец от Тохтамыша. В послании великого хана шуракальцам повелевалось идти к Волоку Ламскому и там соединиться с воинством двоюродного брата Тохтамыша Коджамедина. Заняв Москву, Тохтамыш бросил свои полчища на остальные земли великого княжества Московского. Владимир, Переяславль, Дмитров, Углич, Звенигород, Руза, десятки городков, сотни сел и деревень были разграблены и сожжены. На севере семь туменов, по десять тысяч нукеров в каждом, во главе с другим двоюродным братом Тохтамыша огланом Бек Булатом подступили к Ростову и Ярославлю, чтобы захватить их и затем направиться к Костроме, где великий князь Московский Дмитрий Иванович собирал русские полки. Двадцатипятитысячная рать Коджамедина двинулась на Волок Ламский.

Получив наказ великого хана, Бек Хаджи обрадовался, его смуглое лицо расплылось в счастливой улыбке… «Слава аллаху! — подумал он. — Эта добрая новость отдалила день встречи с великим ханом! А если на то будет воля аллаха и мы разобьем коназа Серпуховского, то гнев Тохтамыша минует меня и вовсе… Слава аллаху, что он надоумил меня идти на Тарусу! Скольких нукеров я бы потерял, если бы поспешил в Мушкаф и штурмовал ее стены! И еще хвала аллаху, что он подсказал великому хану мысль послать меня на коназа Серпуховского, а не на Дмитрия. Все складывается прекрасно. А главное — рядом нет уже коротышки Алимана, ему велено скакать в Мушкаф к великому хану. Вот уж на ком он сорвет свою лють!..»

Бек Хаджи тут же созвал тысячников и отдал им наказ готовиться к выступлению на Волок Ламский. Но едва они вышли из его походного шатра, шуракальский хан помрачнел. Его тревожили вести из Тарусы. Еще когда Бек Хаджи выступал из города, в шуракальский стан прибыли несколько нукеров — им чудом удалось вырваться из села, на которое ночью напали урусуты. Разбойники отбили большой ясырь, предназначенный для угона в Крым и продажи в Кафе, уничтожили сторожевую охрану, расправились с поводырями, которые так ловко вылавливали в лесах и на болотах беглецов-урусутов. По рассказам нукеров, среди тех, кто напал на село, было много тарусских дружинников, а предводительствовал ими брат тарусского коназа Владимир… Эта весть ошеломила шуракальского хана, ведь тысячники Мюрид и Солиман, посланные им преследовать урусутов, поклялись: возле Рязани они разгромили большой отряд всадников. Кто же тогда нападает на нукеров?.. Шуракальцы во главе с мынбасы Мюридом, оставленные на Тарусчине, не решаются сопровождать ясырь. А урусутские разбойники наглеют с каждым днем все больше. Раньше они нападали только на немногочисленную охрану, а теперь отбивают ясырь, который сторожат большие чамбулы. Беку Хаджи пришлось послать тайного гонца к Мюриду с наказом покинуть Тарусские земли…

В ханский шатер неслышно вошел мынбасы Солиман и, прижимая руку к сердцу, доложил, что шуракальцы к походу готовы. Бек Хаджи молча кивнул ему и, сопровождаемый тысячником и телохранителями, вышел из шатра. Окинув стремительным взглядом многотысячное воинство, что в полном боевом облачении уже сидело на конях, смягчился, самодовольно подумал: «С такими багатурами меня не оставит удача. Надо только не опоздать в Волок Ламский. Когда рать коназа Серпуховского будет смята и побежит, шуракальцы должны первыми ворваться в город, иначе вся добыча достанется другим…»

Шуракальцы подъехали к месту встречи с туменами Коджамедина перед самым рассветом. Лил проливной дождь, сверкали молнии, грохотал гром, промокшие насквозь, измученные дальним переходом нукеры, нарушив строй, беспорядочной толпой следовали за Беком Хаджи и мынбасы-тысячниками. К ним уже доносились запахи дыма и жареного мяса, отчетливо слышался гомон огромного стана, и постепенно в их суеверных душах исчезал страх, вызванный грозой. Воины приободрились, лошади побежали резвее.

К удивлению шуракальцев, их никто не остановил, никто не поднял тревогу, и орда без помех приблизилась к лагерю Коджамедина. И только у крайних юрт всадники замешкались — дозорные крымцев наткнулись на урусутских лазутчиков, которые подкрались к стану ордынцев. Вражеские разведчики увлеклись и не услыхали, как их окружили воины аллаха. Урусуты вскочили на лошадей, пытаясь бежать, но их догнали и захлестнули арканами.

Лазутчиков подвели к Беку Хаджи. Оба были молоды, почти отроки, и шуракальский хан, вглядываясь в их освещенные неверным светом факелов взволнованные юные лица, подумал, что это хорошая добыча; повернувшись к мынбасы Солиману, бросил:

— У этих юнцов можно многое выведать про коназа Серпуховского и его воинство, лишь надо их как следует допросить! — Солиман понимающе кивнул, приказал связать пленникам руки и гнать их за его конем.

По команде тысячников шуракальцы построились и стали въезжать в лагерь Коджамедина. К ним с тревожными возгласами бросились караульные, укрывшиеся от грозы в шатрах и юртах. Тотчас заиграли дудки, застучали бубны, отовсюду бежали нукеры с копьями и обнаженными саблями в руках. Переполох был недолгим, увидев, что это свои, ордынцы радостными криками приветствовали их.

— Да они же хмельные! — в ярости воскликнул Бек Хаджи, презрительно плюнув в толпу ногаев и астраханцев, крикнул:

— Где оглан?

Два ближних бека Коджамедина, почтительно поклонившись хану, помогли ему сойти с коня. Бек Хаджи строго спросил — что за праздничное настроение царит в стане. Но те промолчали, и он, не позволив взять себя под руки, направился к шатру оглана.

Коджамедин был не один, рядом с ним на огромном шемахинском ковре, пестревшем вышитыми розами, тюльпанами и другими цветами, полулежали хан Астраханской орды Хаджи Черкес с зеленой чалмой паломника на круглой, словно арбуз, голове и предводитель ногаев Койричак, безбородый, с мрачным бесстрастным лицом, такой же длиннорукий и нескладный, как хозяин шатра — оглан Коджамедин.

Приветствуя их, Бек Хаджи приложил руку к сердцу, слегка склонил голову. Ему ответили. Коджамедин встал, обняв шуракальского хана, усадил его возле себя. Опускаясь на ковер, Бек Хаджи успел окинуть шатер взглядом и с удовлетворением заметил, что убранство здесь не богаче, чем у него в шатре, хотя Коджамедин и царевич.

— Хвала аллаху! Наконец мы можем лицезреть тебя, светлый хан! — выспренно произнес оглан. — О подвигах твоих мы столько наслышаны, и о былых, и о недавних, что почитаем за великую честь сидеть с тобой рядом.

Бек Хаджи едва сдержал свой гнев, сделал вид, будто не понял намека Коджамедина, и в тон ему ответил:

— О пресветлый оглан, ты преувеличиваешь мою доблесть! Чего стоит она в сравнении с подвигами великого из великих Насира эд-Дина Махмута Тохтамыша, твоими и всех тех, кто сокрушил стольный город урусутов.

— Хвала аллаху, что мы можем лицезреть тебя, Бек Хаджи, хвала аллаху, — не отводя от шуракальца тяжелого, испытующего взгляда, повторил Коджамедин. — А мы считали, что ты еще в Тарусе… — Он хотел добавить: «Нежишься с урусутской полонянкой», — но, зная строптивый нрав шуракальского хана, раздумал… «Зачем перед битвой озлоблять непокорного гордеца? Вот разгромим коназа Серпуховского — тогда за все и сочтемся!» И продолжал неторопливо: — Да, ты вовремя привел свою орду, Бек Хаджи, очень вовремя. Завтра… Нет, уже сегодня, — поправился он, — выступаем на Волок Ламский. Если бы ты не пришел сегодня, то лишился бы большой добычи, — мы не стали бы тебя ждать.

Тонкие губы шуракальца дрогнули в едкой усмешке; оторвав взгляд от вытянутого, как у лошади, лица оглана, он посмотрел на многочисленные кувшины с запретным вином, бузою и кумысом, на дыни, миндаль и виноград на ковре и с осуждением подумал: «Сколько они выпили хмельного! Нечестивцы презрели яссу великого Чингисхана!..»

В шатре ярко пылал костер, но Беку Хаджи было зябко, насквозь промокшая одежда холодила тело; ковер вокруг него потемнел от стекавшей с кафтана воды. Хану тоже захотелось выпить вина, он даже облизнул губы, но, верный вековым устоям, заставил себя подавить это желание. Взглянул на свои перепачканные глиной сапоги и сырую одежду, завистливо покосился на унизанный жемчугом и сапфирами шелковый халат Коджамедина, на его красного сафьяна легкие туфли и хмуро поморщился.

От пристально наблюдавшего за своим гостем оглана это не укрылось. Он хлопнул три раза в ладоши и, когда в шатер вбежал черный невольник, приказал:

— Халат и туфли доблестному хану, он хочет переодеться после утомительной дороги! — И, обращаясь к шуракальцу, предложил: — Выпей вина, оно согреет тебя и укрепит твои силы.

Однако и это не смягчило Бека Хаджи, покачав головой, он произнес:

— Благодарю тебя, пресветлый оглан, но я не пью перед битвой! Напрасно ты послал своего раба за одеждой. Я не стану переодеваться, ибо когда я в походе, то веду жизнь простого нукера. Скажи мне только, не ослышался ли я, что ты намерен сегодня выступить на Волок Ламский?

— Нет, не ослышался! Сегодня! Сейчас же! — выкрикнул обозленный Коджамедин.

— Но уже рассвело, а твои нукеры к походу не готовы. Да и, шуракальцам следовало бы отдохнуть после дальней дороги. Не забывай: Волок защищает брат Дмитрия Московского коназ Серпуховский, за победу над Мамаем его называют Храбрый!

— Я все знаю, Бек Хаджи! — надменно процедил тот. — Не понимаю, зачем ты мне рассказываешь об этом?!. Ты, который не был в Мушкафе! Ты, который даже не видел, как храбро сражались с урусутами доблестные нукеры великого хана!

— Я в это время сражался с тульским и тарусским коназами! Я победил их и взял большой полон! — отпарировал Бек Хаджи. — Мои воины тоже храбры и отважны! Урусуты стояли насмерть, но я сломил их! Вы считаете, что я побоялся прийти в Мушкаф! Вы считаете, что я думал только о ясыре! Но если бы тульский и тарусский коназы соединились с Серпуховским и ударили с полудня, вы бы не овладели Мушкафом!.. — все больше распалялся шуракальский хан.

— Хватит! — перебил его Коджамедин, небрежно махнув длинной костлявой рукой. — Нам все известно, не хвались! Мы еще обо всем потолкуем, когда придет час!

Бек Хаджи даже вздрогнул при этих словах. «Угрожает?!.»

Заставил себя сдержаться и после небольшой паузы сказал:

— Я хочу спросить о другом: все ли известно тебе, оглан, о воинстве коназа Серпуховского?

Коджамедин, щуря узкие щелки глаз, отвернулся и ничего не ответил.

Тогда, чтобы помешать разгорающейся распре, подал голос Хаджи Черкес:

— Нам все известно, Бек Хаджи, все. Урусутов в Волоке Ламском немного. Совсем мало урусутов, не наберется и ту мена.

— Их можно растоптать копытами наших коней, даже не вынимая из ножен сабель! — воскликнул ногайский хан Койричак.

Бек Хаджи усмехнулся и, не повышая голоса, проговорил:

— И это все, что вам известно о Серпуховском и его воинстве? Немного, однако!

— Я окажу тебе высокую честь, шуракалец, — прошипел Коджамедин и вдруг снова перешел на крик: — Ты первым поведешь на Волок своих нукеров! Они храбры, полны сил, они не участвовали в битве за Мушкаф! Они сокрушат урусутов!

Чем больше кричал разъяренный оглан, тем спокойнее становился Бек Хаджи, тем увереннее звучал его голос:

— Меня всегда считали беспечным, легкомысленным человеком, но более беспечных людей, чем вы, я еще не встречал. Вы пренебрегли законами яссы великого Чингисхана, вы даже не выставили вокруг своего стана дозорных. Если бы урусуты этой ночью оказались тут, они бы вырезали всех до последнего нукера, вырезали бы, как баранов. Вам все известно, но знаете ли вы, что урусутские разведчики без помехи подкрались к самому лагерю?.. Мои нукеры поймали двоих, а сколько их было?.. Хотите, я прикажу привести их сюда, чтобы допросить?

— Ты забываешься, шуракалец! — вскочил на ноги Коджамедин.

— Как ты смеешь, Бек Хаджи, так разговаривать с братом великого Тохтамыша! — поднялся с ковра хан Койричак, угрожающе кладя руку на эфес кинжала.

Хаджи Черкес вмиг оказался менаду ними и срывающимся голосом прохрипел:

— Опомнитесь, ханы! Аллах покарает нас, если мы не сокрушим неверных, а станем убивать друг друга!..

В шатре установилось гнетущее молчание, сквозь войлочные стены стал слышен гомон пробуждающегося лагеря. Коджамедин подошел к Беку Хаджи и угрюмо произнес:

— Хорошо, доблестный Бек Хаджи, ты не пойдешь первым на Волок Ламский. Ты и твои нукеры будут в обозе охранять ясырь. Я все сказал.

Шуракалец, не проронив ни слова, стремительно вышел из шатра.

Вскочив на коня, разъяренный хан в сопровождении телохранителей поскакал к своим нукерам. Возле небольшой походной юрты, которую уже успели поставить, Бек Хаджи спрыгнул на землю и быстро прошел вовнутрь. В нос ему ударил едкий запах дыма. При свете воткнутого в землю факела двое невольников, стоя на коленях, изо всех сил дули на сырые дрова, стараясь разжечь костер. Хан для острастки хлестнул их плеткой по спинам, замахнулся опять, но огонь наконец разгорелся, и рабы, торопливо пятясь, поспешили убраться из юрты.

Бек Хаджи присел на корточки возле костра, задумчивый, мрачный. Припоминал в подробностях весь разговор с огланом Коджамедином и чувствовал, как неистовая лють туманит голову… «В обозе решил держать меня и моих храбрецов! Что ж, он об этом еще горько пожалеет!..»

— Эй, Хасан! — громко позвал Бак Хаджи начального над стражей и, когда тот появился на пороге, велел привести урусутских дозорных.

В юрту ввели Никиту и Алешку; руки у них были связаны, одежда снята. Босые, в длинных белых рубахах, стояли парни перед ханом, который не спускал с них пристального взгляда. Бек Хаджи подошел к ним ближе и выкрикнул:

— Вас послал коназ Серпуховский?

Пленники не отвечали.

— О хан, ты забыл, что они тебя не понимают! — воскликнул мынбасы Солиман, вошедший в юрту. — Я прикажу привести урусутского поводыря, что служил нам в Тарусе, он знает по-татарски, у него такое чудное имя — Корень.

Вскоре тот явился; бросив беспокойный взгляд на Никиту и Алешку, стал переводить.

Молодые воины, опустив головы, молчали.

— Говорите, подлые гяуры! У меня нет времени ждать! — заорал хан и, схватив плетку с кусочками свинца, в ярости стал хлестать ею парней. — Говорите, щенки, кто вас послал? Коназ Серпуховский? Сколько у него воинов?..

На лицах пленников вздулись багровые полосы, рубахи превратились в окровавленные лохмотья. Никитка, сцепив зубы, с ненавистью смотрел на шуракальца. Алешка при каждом ударе вскрикивал, но оба не проронили ни слова.

Наконец Бек Хаджи утомился и опустил плетку, в голове у него мелькнуло: «В мужестве им, однако, не откажешь! Это уже не щенки, это — настоящие волки! Потому урусуты и разгромили Мамая, что у них даже юнцы такие!..» Что-то похожее на страх неожиданно обуяло душу хана, он стал снова хлестать парней.

— Все молчите, гяуры! — Лицо хана было искажено гневом, глаза, казалось, выскочат из орбит. — Тимур, Махмуд, Орка! — громко выкрикнул он. — Переломить хребты этим упрямцам! Тут, в юрте! Сейчас же! Они у меня заговорят!

Полог качнулся, и в юрту вбежала Настя. Волосы распущены, глаза расширены от ужаса, — она показалась хану самой прекрасной из всех женщин мира! У него зачастило сердце, и, забыв про пленников, он бросился к ней.

— О моя нежная газель! Зачем ты пришла сюда! Раздетая… Босая… — ужаснулся Бек Хаджи.

Но Настя не слышала его. Подойдя к пленникам, воскликнула:

— Господи! Что же ты сделал с этими несчастными парнями?! А еще говоришь, что безумно меня любишь. Разве может любить сердце, в котором столько зла?

— Они лазутчики коназа Серпуховского! — грозно молвил шуракалец. — Они молчат, не хотят говорить, издеваются надо мной! — повысил голос он. — Я велел их казнить!

— Нет, ты не учинишь такого! — дрожа от волнения, произнесла Настя. — А ежели учинишь сие, я никогда тебя не полюблю! Убей и меня! Ты же лютый зверь, а не человек… — Видя, что хан заколебался, упала перед ним на колени, взмолила:

— Прошу тебя, Бек Хаджи, не казни сих юнцов!

Тот помолчал, потом, сдвинув к переносице тонкие брови, махнул рукой:

— Хорошо, пусть будет по-твоему, я велю их отправить в обоз к остальным пленникам.

ГЛАВА 23

На рассвете дозорные во главе с Федором выехали из лагеря и углубились в редкий, поросший чахлым кустарником лес. Лошади неслышно ступали по мокрой траве и опавшим листьям. Всадники преодолели изрядное расстояние, но никого не встретили. Когда в просвете между деревьями стали видны постройки Волока Ламского, Федор остановил дозор и приказал надеть мешки на морды лошадей.

Разведчики выехали на опушку леса. Перед ними простиралось скошенное поле. С одной стороны оно примыкало к приземистым избам посада, с другой переходило в дорогу, которая скрывалась за поворотом в лесу. В нескольких десятках саженей от всадников поперек поля тянулся широкий ров. Он был так искусно укрыт дерном поверх срубленных веток деревьев, что дозорные поначалу не заметили его.

Федор показал на ров стоявшему рядом Васильку.

— Не инак, для орды выкопали?! — удивился Василько.

— А для кого же! — усмехнулся Федор.

— А пошто, дядечка Федор, никого окружь не видать? — настороженно спросил Сенька, последнее время дозорные часто брали его с собой в разведку.

— Чему дивиться? Горожане попрятались, а воинство, должно, в засаде, татар ждет.

— Где же они? — оглядываясь вокруг, вертелся в седле отрок. — Чай, ведь не иголка, что в стог упала и пропала.

— Истинно, будто вымерло все, а ратников собралось, сказывали, много! — недоумевал Василько.

— Мыслю, за тем рвом в лесу расположились с обоих боков.

— Хитро укрылись, ничего не скажешь, — подал голос Клепа; рыжего лесовика трудно узнать: он сбросил наконец свое рубище, был одет в кафтан, на ногах — сапоги, на голове — шлем.

— Надоть и нам схорониться! — встревожился Василько. — Не так от татар, как от своих! В такой час, коли воеводы узрят нас, как бы беды не было. Посчитают за ордынских лазутчиков, чего доброго, в яму кинут, а то и вовсе до смерти убьют. Поди потом обсказывай, что оно не так!..

Мысль эта пришла в голову и Федору. Он уже намерился отдать наказ дозорным отвести коней в лес, а самим спрятаться, как вдруг послышался отдаленный топот копыт. Все замерли прислушиваясь: «Орда идет!..»

С каждым мгновением топот становился все громче, над дорогой, лесом и полем прозвучал грозный боевой клич ордынцев: «Аллах! Урагх!..»

Десятитысячная орда астраханского хана Хаджи Черкеса первой покинула стан. Хмельные от бузы и кумыса татары так и не выслали вперед багатуров-разведчиков. Волоколамская дорога глухо гудела под копытами бессчетной конницы. Завидев избы посада, потемневшие от времени деревянные стены и башни Волоцкого детинца, серебрящиеся купола церквей, всадники перевели коней в галоп. Дорога расширилась, вышла в поле. Астраханцы, горяча лошадей, лавиной понеслись к городу. И вдруг мчавшиеся на полном скаку нукеры стали проваливаться в ров…

Сорокатысячным полчищам Коджамедина князь Владимир Андреевич Серпуховский мог противопоставить значительно меньшую рать — пятитысячную конницу и тысяч двенадцать пеших ополченцев. По его наказу поперек поля, что примыкало к восточной окраине Волока, выкопали ров. Серпуховский рассчитывал на то, что ордынцы, которые до сих пор, нигде не встречая отпора, захватывали города и села, попадутся в ловушку. Так оно и случилось… Передние ряды астраханцев оказались во рву вместе с лошадьми, скакавшие следом вылетели из седел. Остальные стали поворачивать коней, но сзади их теснили ногаи, и вскоре Астраханская орда превратилась в огромное скопище, кружащееся на одном месте.

Конные дружины русских князей и пешее ополчение, затаившееся с обеих сторон поля за кустами и деревьями, с лихой яростью ударили в стык между Астраханской и Ногайской ордами. Им сразу удалось отсечь передовой тумен от главных сил Коджамедина и прижать его ко рву. Полки удельных князей Пожарского и Палицкого успешно отбивали все попытки врагов прорваться на помощь. Поначалу астраханцы, которые успели оправиться от паники, держались стойко, но когда князь Федор Моложский в единоборстве убил Хаджи Черкеса, сопротивление прекратилось. В одиночку и группами ордынцы ринулись в разные стороны.

Разгромив Астраханскую орду, князья Серпуховской и Моложский быстро перестроили свои полки и атаковали ногаев хана Койричака, теснившие рати Василия Пожарского и Давида Палицкого. Русская конница тараном врубилась в ордынские ряды, рассекла их надвое, погнала к лесу. Но битва только начиналась. Ногаи, не выдержав стремительного натиска, стали отходить, а навстречу наступавшим двинулись стоявшие до сих пор без дела шуракальцы. И сразу почувствовалось численное преимущество татар. Русские всадники не смогли с ходу пробиться к московской дороге и увязли в массе шуракальской конницы. По всему полю вспыхивали кровавые поединки.

Бек Хаджи и Владимир Тарусский сразу увидели друг друга и., не раздумывая, понеслись навстречу. Шуракальцы и тарусцы, прекратив сражаться, с напряженным вниманием следили за их единоборством.

«Вот он, разоритель Тарусской земли, убийца моего брата, тысяч и тысяч людей русских! Настал час держать тебе ответ за все!..» — думал молодой князь, устремляя вороного жеребца на шуракальца.

«Ах ты, щенок! — сощурился хан, пришпоривая белую кобылу. — Ускользнул от Мюрида и Солимана, разбойничал, нападая на моих нукеров и отбивая мой ясырь! Но теперь ты мне ответишь за все!..»

Их копья одновременно ударились в щиты — красный у тарусца и черный у шуракальца — и упали на землю, выбитые из рук. В тот же миг всадники бросили щиты. Бек Хаджи выхватил из ножен дамасскую саблю, Владимир Тарусский — длинный меч. Зазвенело оружие…

Раз за разом сходились они в смертельном поединке, но оставались невредимы. Оба сильные и ловкие, они даже не заметили, что воины, которые стояли вокруг, наблюдая за их схваткой, уже снова начали сражаться между собой.

Тем временем в тылу шуракальцев оглану Коджамедину удалось собрать и выстроить в боевой порядок несколько тысяч ногайских татар. По сигналу дудок и бубнов шуракальцы отхлынули в стороны. Беку Хаджи и Владимиру Тарусскому так и не удалось закончить свое единоборство — пришедшие в движение всадники разделили их, и они потеряли из виду друг друга.

Ногаи ударили на ринувшихся за шуракальцами русских ратников и, смяв их, вырвались в поле. Не выдержав яростной атаки свежих сил врага, княжеские дружины и ополчение начали отходить ко рву. Князь Серпуховский без плаща-епанчи, брошенного на поле битвы, в расколотом шлеме призывал своих воинов стоять насмерть, но силы были неравны, русские отступали.

Едва на дороге показались первые ряды татар, дозорные по наказу Федора соскочили с коней, уложили их на землю, а сами укрылись в кустах. На глазах у разведчиков разворачивалась ожесточенная сеча. Федор внимательно следил за ее ходом. Сражение началось в сотне саженей от того места, где затаились разведчики, но постепенно оно все ближе смещалось к ним. Посоветовавшись с Васильком, Федор подозвал к себе трех дозорных и приказал:

— Скачите навстречь станице! Скажешь Гордею, что сеча началась, пока все идет добре. Пущай борзо ведет ратников к месту, где дорога выходит в поле. Но в сечу пока не вступает, а ждет знака от меня. Поняли?.. Ну, гоните!

Разведчики вскочили в седла и скрылись из виду. С Федором остались Василько, Клепа и Сенька. Ведя коней в поводу, они быстро зашагали в глубь леса. Обогнув поле битвы, дозорные вскоре оказались у московской дороги. Василько с лошадьми укрылся в зарослях орешника. Федор, Клепа и Сенька ползком пробрались поближе. По знаку старшого отрок вскарабкался на высокую сосну. Оттуда было хорошо видно поле битвы, и Сенька то и дело сообщал, что происходит…

Поначалу русские рати теснили ордынцев, те отступали к лесу. Отрок, стараясь перекричать шум лютой сечи, радостно вещал об этом стоявшим внизу Федору и Клепе. Но вот он увидел, как в тылу сражавшихся татар стали выстраиваться новые полчища. Командовал ими нескладный ордынец в долгополом кафтане и огромной чалме. Он носился по полю на низкорослом жеребце, неуклюже размахивая руками, хлестал плеткой тысячников и сотников… Вот уже татары с ревом ринулись в атаку, русские ратники стали отходить.

— Беда! Наши отступают! — с волнением завопил парнишка.

«Ну, пришел и наш час!..» — решил Федор.

— Ордынцы сюды правятся! — неожиданно послышался заполошный голос Сеньки.

— Слезай мигом! — воскликнул порубежник.

В просветах между деревьями замелькали фигуры татар. Они еще не видели Клепу и Федора, которых закрывали кусты, но заметили спускавшегося с дерева Сеньку. Ордынцев было человек двадцать, все пешие, с окровавленными повязками. Видимо, это были нукеры, покинувшие поле битвы из-за ранений. Кто с саблями в руках, кто с кинжалами, татары подбежали к дереву, лишь только Сенька коснулся ногами земли. Навстречу выступили из кустов Федор и Клепа с обнаженными мечами.

— Сенька, беги! — закричал сквирчанин. — Скажешь Гордею: час настал!..

Отрок ужом зарылся в кусты, метнулся к дереву, к другому…

Двое татар бросились за ним, но быстрого, юркого Сеньку догнать им никак не удавалось. Тогда один из преследователей сорвал с плеча лук, выхватил из колчана последнюю стрелу и, не целясь, выстрелил.

Федор и Клепа яростно отбивались от врагов, отходя в глубь леса. Ордынцы шли следом. Но вот группа татар обошла станичников и напала на них сзади. Блеснули сабли. Клепа тяжело рухнул наземь, Федора ранили, но он удержался на ногах. Развернувшись, зарубил одного, ринулся на следующего. Из рассеченного лба кровь заливала ему глаза. Он стоял, прислонясь к дереву, с мечом в руке. Ордынцы подступали все ближе…

«Вот и конец! — с горечью подумал он. — Не видать мне более земли отчей!..»

Федор упал. На него волчьей стаей накинулись враги, топтали ногами, рубили саблями, терзали бездыханное тело.

ГЛАВА 24

Еще издали к лесовикам стали доноситься звуки лютой сечи. Поначалу это был приглушенный расстоянием гул, который то нарастал, то уменьшался. С каждым шагом он становился все явственней и громче, пока уже не начали различаться крики, топот, ржание коней, звон оружия.

Со слов дозорных Гордей сразу определил, куда вести лесную рать. Нравясь во главе своих конников, он нетерпеливо вглядывался в зеленую глухомань — когда же наконец появится Федор с остальными разведчиками?!. Предупреждение не ввязываться в битву, пока не прибудут дозорные с вестью, поколебало намерение Гордея сразу атаковать врагов. Погруженный в раздумье, он весь путь ехал молча. Атаман привык к сравнительно легким победам над небольшими ордынскими чамбулами. Но к броску на Волок Ламский собрались многочисленные вражеские полчища, и это тревожило его.

Отъехав в сторону, Гордей остановил коня, пристально всматривался в шедшее мимо него воинство. И чем дольше стоял, глядя на эту плохо вооруженную, разношерстную рать, тем больше убеждался в справедливости предостережения Федора. Вряд ли лесовики помогут полкам князя Серпуховского, они будут тут же разгромлены, если их бросить против ордынской конницы. С волнением ожидал Гордей вестей от дозорных…

Оставшись один, Василько затаился под старой березой, к которой были привязаны лошади. В ста саженях отсюда гремела лютая битва, а рядом, посвистывая, порхала стайка синичек, переносились с ветки на ветку длиннохвостые рыжие белки… Вдруг, заглушив все звуки, донесся дружный конский топот, грозный рев тысяч глоток «аллах! урагх!».

В томительном ожидании прошло четверть часа, а Федор с разведчиками все не появлялись. У Василька от волнения дрожали руки, когда стал отвязывать лошадей.

«Неча ждать, поеду навстречу!» — решил он, усаживаясь в седло. Взяв в руки поводья коней, хотел уже пришпорить жеребца… и тут же соскочил на землю.

Из кустов орешника-лещины выполз Сенька. Раскрыв рот, парнишка судорожно хватал воздух. Василько бросился к нему. Сенька хотел привстать, но лишь повел затуманенными глазами и уронил голову. Тарусец подхватил на руки его обмякшее тело и содрогнулся от жалости — из-под лопатки у отрока торчала обломившаяся стрела.

— Где это тебя, Сенечка?.. — прошептал Василько.

Сенька глухо застонал, с трудом проговорил:

— Велел дядечка Федор, чтобы ты гнал к станице. Пущай Гордей ведет всех к дороге… Оттель пущай ударят на ордынцев… — И после паузы тихо добавил: — Теснят они наших… Все в сече уже…

«А где Федор?» — хотел спросить Василько, но парнишка судорожно вздохнул и затих.

— Ох же Сенечка, Сенечка, бедолашный ты мой! — тяжело вздохнул порубежник. Положив мертвого отрока поперек седла, уселся на коня и поскакал навстречу станице. Гнал жеребца во всю мочь. Еще издали заметил своих, узнал Гордея, Митрошку, других лесовиков, понесся к ним.

Любим Гон и старый Данило положили тело Сеньки на траву, все обнажили головы. Смолк людской говор, лесовики прощались с отважным парнишкой, любимцем станицы. По щекам многих текли слезы. Копали мечами могилу, пригоршнями выбрасывали землю. Гордей нетерпеливо ждал, когда все закончится. Василько передал ему предсмертные Сенькины слова, и он понимал, что сейчас решается исход битвы. Пришло их время — ордынцы в сече, неожиданный удар им в спину может многое изменить!..

Бросив горсть земли в могилу, Гордей сказал:

— Пошли, молодцы, пошли!..

Гордей поскакал по лесу, следом конные станичники. Всадников было немного, всего несколько сотен, но воины бывалые — дружинники погибшего князя тарусского Константина, порубежники, дети боярские со своими людьми. За ними двигались пешие ополченцы с рогатинами, топорами, дубинами, захваченными у татар копьями и саблями. Одеты кто во что — зипуны и татарские панцири, кафтаны и тигиляи, колпаки и шлемы…

Добрались до московской дороги. У обочины Митрошка первым заметил лежащие ничком окровавленные тела Федора и Клепы, вокруг них громоздились трупы ордынцев в разбитых шлемах, с проломленными черепами.

На миг все замешкались. Лицо старого Данилы исказилось, соскочив с коня, он бросился к сыну. Марийка неистово вскрикнула, хотела тоже спрыгнуть, но только прокусила до крови губу и понеслась следом за Гордеем…

На противоположной стороне располагался ордынский обоз и ясырь, охраняемый конными нукерами. По наказу Гордея полсотни всадников, размахивая мечами и саблями, устремились к пленникам, остальные, развернувшись, поскакали к Волоку Ламскому.

В том месте, где дорога выходила в поле, кони замедлили бег. Гордей выстроил ратников для атаки. Отсюда хорошо было видно все. Враги одолевали. Их победные выкрики порой заглушали звон оружия и конский топот. Долгополые халаты, бараньи тулупы, лисьи малахаи и круглые шлемы заполонили поле. Среди них мелькали высокие шлемы русских воинов с красными флажками-еловцами, зипуны и тигиляи ополченцев. Русские рати отходили к Волоку Ламскому, но в центре еще развевались большое красно-белое знамя князя Серпуховского и темно-синий стяг моложского князя. Здесь сражались отборные конные дружины. Однако на правом и левом крыле полки других удельных князей были оттеснены ко рву.

Гордей поднял над головой тяжелый меч, громко закричал: «Слава! Слава!..» — и, разгоняя коня, понесся по полю. Сотни глоток подхватили боевой клич. Мечи и сабли сверкали в руках всадников. Выставив рогатины и копья, топоры и дубины, за ними ринулись ополченцы. Стреляя на ходу, бежали лучники.

Ордынцы не успели развернуться, чтобы встретить нового противника, и дрогнули, смешались. Над полем битвы пролетел слух: «Пришел коназ Дмитрий Московский!..» — сея смятение среди нукеров. Станичники, стремясь поскорее сомкнуться с полками Серпуховского, яростно рвались вперед. К ним присоединялись конные и пешие воины, а на подмогу уже бежали, вооружившись чем придется, освобожденные из полона горожане и крестьяне.

Атаман и его ближние люди бились в первых рядах, Саврасый жеребец Гордея, чувствуя сильную руку всадника, то взвивался на дыбы, то, изогнув шею, прыгал в сторону. Одного за другим рубил Гордей несшихся навстречу ордынцев. Рядом, ловко орудуя саблей, дралась Марийка. Василько с конными воинами прикрывал их с флангов.

Натиск врагов на княжеские дружины ослабевал. Это позволило русским военачальникам перестроить конные полки и снова бросить их в бой. Ногайский тумен и Шуракальскую орду удалось расколоть на части. Нукеры в панике заметались по полю. Основная масса ордынской конницы, опрокинув поредевшую рать станичников, прорвалась к московской дороге и ринулась наутек. Бек Хаджи попытался со своими телохранителями пробиться к обозу и увезти Настю, но, увлекаемый толпами бегущих нукеров, не смог выбраться из гущи обезумевших от паники человеческих тел.

Ордынцы потеряли только убитыми в битве под Волоком Ламским свыше шести тысяч человек.

Едва затих шум сечи, ратники вместе с бабами и подростками стали выносить с поля боя раненых воинов, хоронить убитых.

Раненный копьем в ногу, Гордей сидел на конской попоне, расстеленной на земле, возле него толпились лесовики. Их осталось всего сотни три. Многие пали в битве, тяжелораненых отнесли в Волоцкую крепость и на посад. Погибли Любим Гон, Митрошка, тяжело ранило Василька — стрела попала ему в грудь. Не досчитались станичники многих лесных молодцов.

Старый Данило тоже пострадал — вражеская сабля задела плечо, покалечила руку. А у Марийки — ни одной царапины, хотя рубилась она рядом с мужем.

Отец и дочь стояли у изголовья Федора, Данило, уставившись на мертвого, молчал, лицо его потемнело. Марийка, тихо причитая, плакала.

Гордей положил руку на плечо жене.

— Будет тебе, Мария. За брата твоего великой кровью заплатили враги. Побиты ордынцы, теперь мы можем вольно по своей земле ходить!..

Со стороны Волока Ламского появилась группа всадников. Впереди — Гордей сразу узнал его — в золоченом шлеме с красным орлиным пером, в синем княжеском корзно-плаще скакал Владимир Серпуховский, следом князья Моложский, Палицкий, Тарусский, воеводы и бояре. Не доехав нескольких саженей, князь остановил коня, воскликнул:

— Ты и есть тот воевода, что помог нам побить орду?

Серые глаза приветливо смотрели на атамана. Серпуховский хотел спешиться, но раздумал, пристально всматривался в лицо. Тронув коня, подъехал ближе, спросил:

— Кто такой? А?

Гордей выдержал взгляд князя и спокойно ответил:

— Я и есть… — И, помолчав, добавил: — А помог, княже, не тебе, а земле отчей! Не обессудь!..

Эпилог

Дмитрий Иванович умирал. Вокруг его ложа в угрюмом молчании стояли князья и бояре — сподвижники ратных и мирских дел, те, что в грозный, смутный час шли рядом. Великий князь уже никого не узнавал. Ни их, ни митрополита Пимена, ни сынов и дочерей своих, ни даже возлюбленную жену свою Дуню. Ощущал только слабеющей ладонью ее верную руку — лишь она и связывала его с уходящей жизнью. Евдокия Дмитриевна, вся в слезах, склонялась над Митенькой, словно хотела заслонить собой от напасти…

Дмитрий Иванович дышал часто и с присвистом. Ворожеи не отходили от постели, несколько раз сегодня уже отворяли ему кровь. Но все было тщетно. И хворал-то он всего с неделю. Нежданно-негаданно вдруг худо почувствовал себя. Последние месяцы великий князь много трудился. Что ни день, подолгу советовался на думе с московскими боярами, заключал договора с удельными князьями, по его замыслу составлялось новое уложение о ратной боярской службе. Накануне тоже допоздна засиделись с советчиками. А под утро Дмитрий Иванович проснулся от нестерпимой головной боли. Едва открыл глаза — все поплыло, словно в детстве после долгой круговерти. Он лежал затаившись, но ни кружение, ни боль не проходили. Наконец позвал дворского, тут же прибежал лекарь, отворил кровь. Сразу полегчало, дурноты не стало, только еще долго ощущал в затылке тяжесть. Ему бы полежать день-другой, но дела-то, как их отложишь?! С помощью дворского оделся и по крытому переходу, связывающему дворцовые хоромы со столовой избой, направился на думу с боярами.

Дел и впрямь было невпроворот. Тяжкие, смутные годы стали уделом Москвы после Тохтамышева нашествия. Через год великий князь тверской Михаил Александрович вместе с сыном своим тайно отъехал в Сарай. Поспешил не просто на поклон в Орду к хану, а за ярлыком на великое княжение владимирское. На все пошел, даже холопом Тохтамышевым себя признал, лишь бы договор 1375 года о главенстве Москвы над Тверью порушить. И снова началась длившаяся уже полвека тяжба за Владимир, за то, кому быть первым на Руси. Зашевелился и великий князь рязанский Олег Иванович. Ему рука Москвы тоже была в тягость. Злопамятный и мстительный, он не мог простить Дмитрию Ивановичу поход на Рязань в 1382 году. Тогда, после ухода вражеских полчищ из разрушенного и сожженного стольного града, московские полки прошлись по земле Рязанской огнем и мечом — отблагодарили за помощь, которую Олег оказал Орде во время нашествия. Пока Москва с Тверью за владимирский великокняжий стол боролись, рязанцы изгоном напали на Коломну, полонили наместника князя Московского, бояр и других знатных людей, ограбили монастыри, церкви, боярские и купеческие дворы. Привыкшие воевать с рязанцами москвичи выступили против Олега с малой силой и на сей раз, недооценив соперника, были разбиты. Пришлось самому Сергию Радонежскому отправиться к Олегу, чтобы примирить Москву с Рязанью. Господин Великий Новгород тоже проявил непокорность, новгородские лихие люди — ушкуйники — совершили разбойничьи набеги на Кострому и Нижний Новгород; новгородские бояре отказались дать серебро для уплаты дани-выкупа Орде. Довелось московским полкам утихомиривать строптивых.

Воспользовавшись тем, что Москва осталась в одиночестве, Тохтамыш снова наложил на Русь тяжелую дань, потребовал прислать к нему в Сарай заложником наследника великого князя Московского Дмитрия Ивановича — Василия.

Так в тревогах и волнениях лето сменяло зиму, зима — лето. Дмитрий Иванович, не идя на открытое противоборство с усилившейся при хане Тохтамыше Золотой Ордой, искал другие пути, чтобы выстоять, снова утвердить главенство Москвы на Руси и ослабить зависимость от татар. Началось сближение с Литвой. Правда, до союза дело не дошло, но и прежней вражды уже не было.

И все же отношения между Русью и Золотой Ордой стали уже не те, что были до Куликовской битвы. В духовной грамоте-завещании, составленной Дмитрием Ивановичем, было записано: великое княжество Владимирское, как и все прочие свои вотчины, он передает в удел сыну Василию…

В конце мая 1389 года Москва прощалась с великим князем Дмитрием Ивановичем Донским. Выдался по-летнему теплый, солнечный день. Воздух, напоенный горьковатым запахом черемухи и едва уловимым ароматом цветущих яблонь, был прозрачен и чист. Необычная тишина распростерлась над Кремлем, хотя улицы и площади запрудили толпы народа. Непривычными для глаза казались черно-белые одежды москвичей, сменившие их повседневные пестрые наряды. Над Кремлем, над Великим посадом, Заречьем и Занеглименьем плыл печальный перезвон колоколов.

На Соборную площадь не пропускали — она была оцеплена конными и пешими княжескими дружинниками. А на Ивановской стояли плотной стеной. Но давки не было, все знали: когда тело вынесут из дворцовых хором и установят в соборе Михаила Архангела, каждый, кто захочет, сможет проститься с великим князем Московским Дмитрием Ивановичем. В толпе ремесленники, торговцы, дети боярские, монахи, крестьяне, гультяи и нищие. Печальные лица, кто плачет, кто молчит.

Неподалеку от прохода с Ивановской площади на Соборную, между храмом Михаила Архангела и церковью Иоанна Лествичника, застыли две пары горожан; у одной из баб на руках грудняк, рядом со старшими трое детишек. На мужиках серые холстинные рубахи навыпуск и такого же цвета портки, вправленные в сапоги, у баб — начавшие входить в моду темные бязевые сарафаны, судя по одеждам — ремесленные среднего достатка. Мужчинам лет за тридцать, женщины моложе, годов двадцати пяти. Это были Гордей с Марийкой и Василько с Любашей Тоновой. Судьба-чудодейка снова свела их вместе…

Под Волоком Ламским Гордей и Василько были ранены, и дороги их надолго разошлись. Тарусского порубежника взяли к себе в избу сердобольные волоколамцы, спустя месяца три добрыми заботами выходили его. Но возвратиться на порубежную службу он не мог — рваная рана в груди, хоть и затянулась кожицей, еще не зажила. Когда Василько окреп и снова почувствовал в руках силу, он стал понемногу столярничать и плотничать во дворе, чтобы отблагодарить хозяев. Вырезал фигурные наличники на окнах, заменил рассохшуюся дверь в избе, поставил новый забор, починил крышу. Когда же наконец совсем зарубцевалась рана, у него уже и в мыслях не стало охоты идти на ратную службу — полюбилось ему его мирное ремесло и задумал он податься на Москву строить ладьи, струги и чуши. Однако прежде Василько решил отыскать ту затерянную в лесах деревеньку, куда его, оглушенного и беспамятного, приволок когда-то конь. Хоть и недолго пробыл там тогда раненый порубежник, накрепко запала ему в душу меньшая дочь старого Гона — Любаша. Он не Только приметил ее, но и успел пошептаться с ней…

Не простым это делом было — найти в лесной глухомани Гонову деревню, но недаром столько лет прослужил Василько порубежником: в конце концов разыскал. Совсем: поредела семья Гонов, старик умер от ожогов сразу же после ордынского набега, Настя так и не вернулась, осталось в деревне всего два мужика — старший сын Гона Вавила и зять Гаврилко да четыре бабы. Когда же Василько поведал горестную весть о гибели Любима и Фрола, и вовсе опечалились люди. Любимова Агафья упала в беспамятстве, едва водой отлили — очень уж ладно жила она со своим добрым, жалостливым мужем. И стало на Руси еще одной вдовой больше, а трое деток — сиротами, не дождаться им уж никогда отца-кормильца…

Старшим в деревне был теперь Вавила, он и благословил молодых.

В Москве узнал Василько про судьбу бывшего лесного атамана Гордея.

Вечером того же дня, когда закончилась битва под Волоком Ламским, Гордея схватили люди князя Серпуховского и заковали в железо. Сам Владимир Андреевич от имени великого князя Дмитрия Ивановича громогласно объявил ватажникам, что ратными подвигами своими заслужили они прощения за разбои на дорогах и в вотчинах. А с Гордея, бывшего стремянного Ивана Васильевича Вельяминова, особый спрос: со своим господином и Некоматом-сурожанином намеревался свершить он дело черное — отравить великого князя Московского и всю его семью. За крамолу такую полагается ему суд по всей строгости и справедливости…

Посадили Гордея с Марийкой в телегу и под охраной княжеских дружинников повезли в стольный град в обозе. На суде бывшего стремянного Вельяминова приговорили к смертной казни. Но, памятуя о его доблестном ратном подвиге под Волоком Ламским, великий князь заменил казнь десятью годами сидения в кандалах в яме. Марийка осталась в Москве, прибилась к вдовой женке, муж которой погиб в Куликовской битве, и стала жить вместе с ней в убогой землянке. Первое время работала на вдовьем огороде, помогала по хозяйству, потом приспособилась: стала печь пирожки и варить сбитень, которые продавала на торжище. Раз-два в неделю носила Гордею съестное, чтобы не пропал, кое-как сводила концы с концами.

С годами нрав Дмитрия Ивановича смягчился, а тут еще благополучно завершилась многолетняя вражда с Рязанью, был заключен «мир вечный». И, когда в очередной раз подала Марийка челобитную, смилостивился великий князь Московский, простил стремянного своего злейшего врага, велел освободить Гордея.

Василько взял Гордея в подручные, со временем обучил его умельству строить ладьи и струги. Они работали вместе да и жили по соседству в Зарядье…

Чаще и тревожней забухали гулкие колокола соборов и церквей. По толпе пронесся громкий печальный вздох — гроб с телом Дмитрия Донского вынесли из дворцовых хором и установили в соборе.

Люди все шли и шли. Рыдали женщины, не стыдились слез мужчины. Москва прощалась со своим князем, что тридцать лет в беспрестанных битвах с врагами крепил землю отчую, первым сумел поднять Русь на борьбу с проклятым игом и победил в жестокой сече на поле Куликовом. Впереди были еще долгие годы лихолетья и сражений, но мимо гроба шел уже другой народ — поверившие в себя люди.

Примечания

1

Опашень — верхняя мужская одежда из шелка.

2

Летник — верхняя женская одежда.

3

Сурожанин — купец, торгующий с Крымом и Золотой Ордой.

4

Сирота — крестьянин в Древней Руси.

5

Денга — серебряная русская монета XIV–XVIII веков.

6

Тарханная грамота — грамота, пожалованная за доблесть и верную службу в Золотой Орде.

7

Ясырь — пленники и пленницы ордынцев.

8

Оглан — царевич, сын или брат великого хана Золотой Орды.

9

Епанча — верхняя одежда знатных людей.

10

Мурмолка — высокая шапка из дорогой материи с отворотами по краю.

11

Бармица — кольчужная сетка, одевавшаяся под шлем.

12

Ослоп — большая длинная дубинка.

13

Шестопер — палица с железным наконечником.

14

Панева — женская одежда.

15

Тумен — воинское соединение ордынцев в десять тысяч всадников.

16

Чамбул — конный отряд.

17

Тигиляй — стеганый кафтан с железными пластинами.

18

Замятня — смятение, неурядицы.

19

Приволока — украшение из золотой, серебряной, бронзовой проволоки.

20

Перестрел — пространство, пролетаемое стрелой.

21

Кичка — женский головной убор на берестяной основе.

22

Чеснок — небольшой кованый шар с четырьмя острыми шинами.

Content

Юрий Галинский
За землю отчую

Пролог

Часть первая

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

Часть вторая

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

Эпилог

Примечания