Максим Кабир, М. С. Парфенов

Голоса из подвала

Рэй Брэдбери,

Роберт Блох,

Роальд Даль,

Ричард Матесон,

а также

«Сумеречная зона»,

«Калейдоскоп ужасов»,

«Байки из склепа»

и все-все-все —

спасибо за голоса в моей голове

Алеша спускается в подвал

Первый раз он очутился в подвале не по своей воле.

Алеше было шесть лет, и он гостил в деревне у бабушки. Годом ранее родители отдыхали там вместе с ним, но в этот раз оставили одного – отец привез в начале июня, а забрать обещал в августе. Мама сказала Алеше, что он уже достаточно большой и без них не пропадет. Сказала, что свежий воздух и солнце полезны для растущего организма, что им с папой надо уладить кое-какие дела, а бабе Нине с внуком «все веселей будет».

Алеша не возражал, ему и в прошлый раз в деревне понравилось. Особенно хороши были бабушкины пирожки, которые так здорово запивать парным молоком, после чего над губой появляются усы из пенки.

Он отправился к бабе Нине с радостью еще и потому, что тем летом родители вели себя странно, неприятно: папа постоянно ругался, а мама часто плакала или тихонько выла без слез. Какие такие «дела» им нужно уладить, Алеша не знал, но догадывался, что все это – ругань, слезы и «дела» – как-то взаимосвязано. Надеялся, что в деревне сможет переждать, а по возвращении все будет как прежде.

Вот только баба Нина тоже стала странной. Много спала и часами торчала у телевизора, даже если тот не работал – тогда она просто сидела в кресле не мигая, вперившись взглядом в матово-черный экран. Еще она иногда забывала, где что из домашней утвари у нее лежит. А однажды, когда к ним во двор заглянула соседка тетя Клава, соли спросить да утречка доброго пожелать, бабушка вместо ответного привета плюнула соседке под ноги и расхохоталась: на кладбище сходи – дед те отсыплет!

Алеша таким переменам в характере обычно доброй и отзывчивой бабушки удивился, даже расстроился. Но подумал, что, может быть, она просто болеет чем-то – и со временем, когда ей станет лучше, прекратит говорить и делать всякие странные странности. Да и что ему еще оставалось? Лишь скучать и надеяться, что все как-то само собой придет в норму.

В подвал бабушка его заманила хитростью: попросила Алешу принести оттуда горшочек с рассадой. Ты-то, говорит, молодой еще, у тебя-то ножки здоровые, а меня уж коленки вконец измучили. Так ступай, сказала, спустись по лесенке. Там внизу увидишь полочку, на ней – баночки, а за баночками-то как раз и горшочки с ростками. Выбери такой, где желтенький цветочек проклюнулся.

Сам Алеша стылого темного подземелья избегал и мимо дверного проема с ведущими под землю ступеньками старался, гуляя по дому, проскочить пошустрее. Прекрасно знал, что ничего там внизу нет, кроме полок с соленьями да горшками, но все равно боялся. Ему еще в прошлом году казалось, что в любой момент из черноты протянется длинная костлявая рука, схватит за волосы и потащит в пахнущую сыростью и мышиными какашками тьму. Но признаться в своих страхах Алеша никому не мог – ни маме, ни бабушке, ни тем более отцу. Стыдно было.

Стыдно да страшно. Но ведь и бабушке не откажешь! И главное – Алеша помнил, что мама просила бабе Нине во всем помогать. Говорила, что та уже старенькая и слабенькая. Говорила – правда, уже в другой раз, и не Алеше, а папе, но мальчик услышал и запомнил, – что бабушке недолго уже осталось. Чего там «недолго», Алеша умом не совсем понимал, но сердцем чувствовал, что речь о чем-то не очень хорошем.

Поэтому, собравшись с духом и даже на секундочку зажмурившись, он все же шагнул за порог подвальной двери. Спустился немножко, на пару ступенек, оглянулся в нерешительности на дверной проем, сереющий между темными, почти что черными стенами. Посмотрел на бабушку, которая стояла наверху и казалась необычайно высокой, ну прям великаншей. Хотел спросить, где тут свет включается: иначе как же ему сыскать нужный горшочек с желтым цветочком, если в подвале так темно, что зажмуривайся, нет – все без разницы, ничего не видать?

– Попался, воришка, – оскалила баба Нина желтые зубы.

И захлопнула за Алешей дверь.

С жутким ворочающимся звуком опустился в железные пазы толстый засов, отрезая путь наружу. Алеша в темноте закричал, заплакал, побежал к двери, принялся колотить по ней кулачками. Кричал, что никакой он не воришка. А яблоко в саду на земле подобрал, только чтобы девочке Фросе подарить, с которой позавчера познакомился, пока по деревне гулял. И что он завтра же найдет Фросю и попросит вернуть яблоко или купить такое же на рынке, если то уже скушала.

– Не ври мне, мальчик, – проворчала из-за двери баба Нина. Таким же злым голосом она соседку на кладбище за солью посылала. – Яблоки тут ни при чем, тем паче зеленые. А ты – ты специально сюда приехал, чтобы пенсию мою красть и в канаве в деревянный сундук складывать! Или думал, что я совсем уже старая, не соображу?

Алеша по малости лет про какую-то «пенсю» вообще ничего не знал. О чем и пролепетал, заливаясь слезами, в еле заметную белую щелочку между дверью и косяком из трухлявого дерева.

– Брешешь, – прошипела старуха с ненавистью. – Брешешь, сучий сын! Посиди-ка подумай, как врать и воровать в другой раз. Только знай, что зимой я в подвале этом двух бродяг схоронила за досками.

Онемевший от ужаса Алеша так и застыл перед запертым входом. А когда очнулся и снова замолотил руками-ногами по двери – баба Нина уже ушла. Шаркающие шаги, удаляясь, становились все глуше, пока вовсе не стихли, растворившись где-то в глубинах дома.

Алеша остался один, дрожа от страха и холода – здесь, в подвале, лето, видать, совсем никогда не наступало, а царила вечная стылая осень.

Какое-то время он еще пробыл возле дверей, прижимаясь лицом к узенькой щели и тихонечко хныча. Потом, смирившись с тем, что его не выпустят, отвернулся и посмотрел вниз – куда спускались ступеньки. И где, если верить бабушке, лежали спрятанные двое мертвецов.

Алеша представил, как раздвигаются доски настила и меж ними высовываются перепачканные землей пальцы. Снизу как будто даже гнилым пахнуло. Тогда он присел на корточки, обхватил руками колени, сжался в комочек в углу у стены и затих, напряженно всматриваясь в темноту.

Сидел так около часа или даже больше – дрожащий, голодный, зареванный. Прислушивался – к наползающей снизу тишине.

Весь превратился в слух. Слушал, и слушал, и слушал…

Пока не услышал их.

Голоса.

– Здравствуй, мальчик…

– Здравствуй, здравствуй, здравствуй…

Голоса звучали словно бы не в ушах, а внутри его собственной головы. Они не были злыми, они были… никакие. Разные и одинаковые одновременно. И Алеша не мог понять, говорят это дяденьки или тетеньки, дети или старики.

– Здравствуйте, – робко ответил он. – А вы кто – эти самые, кого бабушка тут похоронила?

– Нет, мальчик…

– Нет-нет-нет…

– Никого здесь нет…

– И не было никогда…

– Только мы, мы, мы…

– А мы тут были всегда…

Удивительное дело, но голоса подействовали на Алешу успокаивающе. Пусть он и не мог понять, кто это говорит, но, по крайней мере, в словах не таилось никакой угрозы. Эхо голосов накатывало плавно, как волны на берег, гипнотизировало, убаюкивало. Уставшего и перенервничавшего Алешу потянуло ко сну.

– Мне холодно, – пожаловался он в темноту.

– Бывает и хуже, мальчик…

– Хуже, хуже, сильно хуже…

– Мы расскажем тебе историю… Много теплых-претеплых историй…

– Много, много, много…

– А ты послушай…

– Слушай, слушай, слушай…

И он начал слушать.

Снеговик

Стоя на коленях, восьмилетний Гришка Сорокин сосредоточенно работал руками. Щеки горели, штанишки намокли, пальцы превратились в сосули и почти не сгибались.

Зато труды его были близки к завершению.

Фигура получалась не очень большая – не то что снеговик на другом краю площадки. Гришка отвернулся, чтобы не видеть толстого урода, но прекрасно слышал, как носятся с радостным визгом вокруг белого великана Ася, Миша, Максим и прочая мелкота. Ну и здоровенный же он, этот снеговик, раза в два выше любого из детей!

Но им-то лепить родители помогали. Мишкин папа все шутил с мамой Аси, а та звонко смеялась и швыряла в соседа снежки. Отец Максима сбегал через дорогу в магазин и вернулся с маленьким пластмассовым ведерком, которое мужчины водрузили снеговику на голову вместо шапки, «чтобы не мерз».

Всем двором лепили, короче. А Гришка работал над своей снежной фигурой в одиночку, потому что был «без-ац-ов-щ-ина». И вообще его не любили. Хуже того – жалели.

На площадку опускался вечер. Смех и визг постепенно стихали – взрослые растаскивали малышей по домам. Гришка шлепнул последнюю горсть снега, разровнял и замер, оценивая результаты трудов. Стянув зубами отсыревшие варежки, подышал на замерзшие ладони.

Вылепленную им скульптуру накрыла тень.

– А се ето ти деишь? – Сбоку нарисовалась девчонка в дутой розовой куртке. Чуток повыше Гришки, но только потому, что сам он на коленках стоял. Голубоглазая, светлые волосики выбились из-под вязаной шапки.

Любопытная какая.

– Сардельку леплю, – соврал он и подвинулся, загораживая скульптуру. Почему-то не хотелось, чтобы девчонка разглядела ее в деталях.

– Ну и зопа.

– Сама ты жопа, – обозлился Гришка.

Потом припомнил еще одно гадкое слово и добавил:

– Всратая.

– А у тя сопья падь носем!

– А у тебя…

Не найдясь, чем ответить на дерзость, Гришка решил просто толкнуть нахалку. Чтобы грохнулась «зопой» наземь и заревела, как обычно делает мелюзга в таких случаях. Но пока поднимался с колен, пока разворачивался – глядь, а розовую куртку уж тянет за рукав пожилая тетка.

– Ужинать пора, Мила! Время позднее, пошли – кушать, мультики и спать… О господи! – Баба Лида наконец увидела, ЧТО слепил Гришка в своем углу.

– И не стыдно тебе? – это она уже к нему обратилась.

Вообще бабушка у Милы была добрая. Жила в соседнем подъезде и иногда, встретив Гришку во дворе или рядом с подъездом, угощала леденцами. Но сейчас голос бабы Лиды стал колючим, как замерзшая снежинка.

– Не стыдно, – буркнул Гришка в ответ, утерев заиндевелые сопли.

Баба Лида перевела взгляд с изваяния на скульптора и тяжело вздохнула. Колючесть из ее голоса куда-то пропала, растаяла:

– Замерз небось, Григорий…

– Замез-нибось-глиголий! – пискнула Мила.

Бабушка строго шикнула на внучку:

– Тише, егоза!.. Что ж ты тут кукуешь, Гриша? Мамка в загуле опять, да?.. Может, с нами? Чайку горячего попьем…

Поймав сочувственный взгляд, Гришка аж затрясся всем телом. Глаза защипало, как на той неделе, когда на школьном задворье толстый пятиклассник поймал его и стукнул по носу, а потом маленькая, но очень громкая и болтливая учителка кудахтала и платок совала. А Гришка разревелся как мелкий. Не от боли – от жгучей обиды. От которой глаза горели, вот как сейчас.

– Ты… ты… Моя мама самая красивая, а ты… – Он сжал кулаки и плюнул старушке под ноги. – Да пошла ты!

Лицо бабы Лиды скривилось, отчего морщин на нем стало еще больше. Уголки губ потекли вниз, на щеках под кожей проступили косточки. Будто бумажный лист смяли в комок, а потом расправили. Голос стал совсем ледяным:

– С матерью своей, шалавой, в таком тоне разговаривай!

Она резко развернулась и прошествовала к дверям в подъезд, утягивая за собой слабо упирающуюся внучку. Попутно выговаривала то ли ей, то ли самой себе: «Сколько раз повторять – не играй с Гришкой! Дурной, совсем дурной мальчишка стал, скверный!.. И мать его, проститу…»

Грохнула дверь. С козырька подъезда просыпалась снежная крошка.

– Выдра старая! – крикнул Гришка, запоздало припомнив, как мать называла соседку, когда ругалась с ней из-за чего-нибудь.

Крикнул – и тут же испуганно втянул голову в плечи. А ну как кто из взрослых услышал?.. Папа Максима, например. Ух, тогда Гришке мало не покажется! Он боязливо оглянулся по сторонам, готовый в любой момент дать деру, хотя и понимал, что в случае чего – далеко не убежишь.

Успокоился, увидев, что на площадке больше никого не осталось. Пара припорошенных снегом скамеек, горка-башенка и – снеговик. Такой же громадный, как и прежде.

Падали редкие снежинки. Откуда-то издалека – может, с пятого или шестого этажа, а может, и с соседней улицы – доносилась музыка из новогодней рекламы «Кока-колы», про праздник, который приходит.

Гришка нагнулся, стряхнул с коленей подтаявшие белые хлопья. Вернулся по хрустящему снегу к своей «сардельке». Не заметив, как в быстро сгущающихся сумерках медленно повернулась ему вслед голова снежного гиганта.

Слепленная копия получилась неточной, но все-таки напоминала ту «штукенцию», которой дядя Ашот, достав из штанов, тыкал сегодня Гришкиной мамке в лицо. Взрослые пили водку. Дядя Ашот разделся по пояс, у него были синие от татуировок плечи. Когда дядя Ашот начал гоняться по квартире за мамкой, его волосатый живот колыхался вверх-вниз, вверх-вниз, а мамка громко смеялась. Не так звонко и весело, как Асина мама, – мамкин смех был хриплым, грубым. Казалось, об него можно поцарапаться. Кашляющий же, сиплый хохот дяди Ашота напоминал звуки затрещин – уж чего-чего, а этого добра у мамкиного хахаля для Гришки всегда хватало.

Он даже обрадовался, когда его выгнали «идигулять» – мерзнуть зимним вечером на улице все приятней, чем слушать, как взрослые пыхтят в соседней комнате на разложенном старом диване. И представлять, куда еще дядя Ашот сует свою «штукенцию».

Постояв с минуту в раздумьях над снежным изваянием, Гришка выудил из штанишек собственную маленькую «штучку». Помял ее немного пальцами, наводя прицел. Затем глубоко вздохнул и постарался расслабиться. Внизу зажурчало, желтая струйка начала плавить скульптуру. Снежная «штукенция» прямо на глазах становилась все меньше, как будто ее обдавали кислотой. Рукам Гришки стало тепло. Поднимался пахучий пар.

Закончив, Гришка спрятал «штучку» обратно в штаны. Глянул вниз, на снежные развалины, и как следует припечатал остатки «сардельки», размазывая их в жидкую желтую кашицу меж двух шаров. Шары у него получились похуже, слишком большие, а главное – без волос, но где ж их достанешь, такие, как у дяди Ашота?.. Шарики Гришка тоже растоптал, вымещая накопленную на весь белый свет злобу.

Вдруг в спину ему прилетел снежок.

Гришка вздрогнул от неожиданности. Оглянулся – никого.

Уже совсем стемнело. Из немногочисленных горящих окон многоэтажки лился слабый лимонный свет. Снеговик, продолжавший неподвижно стоять на своем краю площадки, отбрасывал длинную синюю тень.

Гришка повернулся обратно. С трудом просунул в затвердевшую от холода варежку руку.

Еще один снежок ударил в плечо, заставив пошатнуться и выронить вторую рукавичку. Снежные брызги царапнули щеку, ледяная крошка попала за шиворот.

Да что ж такое-то, а? Мальчик с решительным видом подошел по хрустящему насту к снеговику. Внимательно посмотрел наверх, на круглое белое «лицо» самодовольного идиота. Нарисованная улыбка до несуществующих ушей, обмерзлая морковная гнилушка вместо носа. Пуговичные глаза поблескивали в сумраке как живые. Снеговик смотрел свысока на Гришку, как бы говоря: «Дурной мальчишка, совсем дурной. Скверный».

И еще это дурацкое ведро-колпак, криво посаженное на голову, – бесит!

Озаренный внезапной догадкой, Гришка резко нагнулся, чтобы посмотреть, не прячется ли кто ЗА снеговиком.

Пусто…

Он разозлился пуще прежнего. Встав на цыпочки, вытянул руки и вырвал из снега морковку. Забросил ее в темноту, куда подальше, затем сломал руки-ветки – сначала одну, потом другую. Подпрыгнув пару раз, со второй попытки сбил верхний снеговой шар, «голову». И едва успел отскочить, чтобы полетевшее вниз ведерко не врезало ему самому по темечку. Не успокоившись и на этом, Гришка поддал ведро ногой – так, что оно укатилось за пределы площадки, а мелкие кусочки пластмассы полетели в разные стороны. Принялся скакать на упавшей «голове», представляя, что топчет даже не снег, а лица соседей и их детишек. Розовощекую Милку. Писклявую Асю и ее смешливую маму. И Максима с папашей, и Мишку… всех их.

И бабу Лиду с ее гадскими, источающими обидную жалость старушечьими глазками.

Наконец уставший, но удовлетворенный, Гришка остановился. Отдышавшись, глянул в сторону дома – горят ли окна их с мамкой квартиры? Там ли еще дядя Ашот? Закончилась ли уже водка?.. Возвращаться, конечно, не хотелось, но и делать на площадке больше вроде как нечего.

Ну, разве что еще разок с горки скатиться.

Он направился к башенке. Сделал несколько шагов – в накрывшей округу тиши снег под ногами хрустел особенно громко.

Даже как-то слишком.

Гришка замер, насторожившись. Хруст стих, но, как показалось мальчику, чуточку позже, чем должен был.

Он сделал еще пару шажков – медленно, прислушиваясь к хрусту.

Еще шаг. Еще… Резко развернувшись, Гришка чуть не заорал со страху.

Снеговик стоял, возвышаясь всей своей громадиной прямо перед ним, буквально на расстоянии вытянутой руки. Круглая голова снова была на месте, и нос-морковка торчал почерневшим свиным пятаком. Только разбитого пластмассового ведерка не хватало.

И снеговик больше не улыбался – пуговичные глаза пялились на Гришку, как тому показалось, с холодной ненавистью.

Потом белый великан захрустел всем своим снежным телом и наклонился вперед.

Вскрикнув, Гришка кинулся к ближайшему укрытию – мимо пустующих скамеек, по развалинам «сардельки». Слыша, как громко и часто – слишком часто и панически громко! – хрустит снег.

Нырнув за горку, он прижался спиной к ведущей наверх, в «башню», лесенке и затаил дыхание. Преследователя Гришка не слышал, зато в ушах и груди стучало так, словно целый оркестр барабанщиков концерт закатил.

Будь Гришка чуть старше, он бы сейчас мог задуматься о том, как вообще такое возможно, чтобы снеговики гонялись за детьми. Но ему было всего восемь, и в его маленьком мире чудовища могли таиться в пыли под кроватью или за одеждой в стенном шкафу. Порой чудовища даже захаживали в гости к мамке, чтобы показывать ей свои мерзкие «штукенции».

И, да, громадные снеговики-убийцы тоже были частью этого мира.

Но вечно прятаться от чудищ нельзя – это Гришка в свои годы уже понимал. Если слишком долго лежать, боясь заглянуть под кровать, – можно надуть в постель и получить нагоняй. И потом, он ведь маленький и юркий, а снеговик, конечно, большой, но не такой, как папа Максима или другие взрослые… Скорее такой же, как дядя Ашот – толстый, неповоротливый, только без синих татуировок и без волос.

Ну, потому, что снеговик вообще не человек.

И самое главное – не дать ему подкрасться незамеченным.

Гришка осторожно выглянул из своего укрытия. Сначала с одной, потом с другой стороны от лесенки. Пусто. Снежное чудище не стояло на прежнем месте, но не видно его было и где-то еще.

А если оно ПОД горкой?..

Еще медленнее Гришка нагнулся, чтобы посмотреть в сгустившуюся за лестничной решеткой тьму.

Никого!

Выдохнув, он обернулся – и получил холодный мокрый снежок прямо в лицо. Снег набился в нос, попал в глаза, ослепил. Гришку охватила паника – шарахнувшись, он наугад потянулся руками к лесенке, ухватился за одну перекладину, другую и быстро вскарабкался наверх, в деревянную башню на вершине.

Здесь, прижавшись к тощей дощатой стенке, мальчик захныкал, утирая глаза единственной оставшейся у него варежкой:

– Я больше так не буду, не буду, не буду, небуду-небуду-небуду…

Теперь Гришка плакал не от смущения или обиды. Теперь он плакал от страха. Ему представлялось, что через секунду безумное снежное лицо появится в проеме входа и колкие ветки, прошив ткань куртки и старого свитера, вонзятся ему в самое сердце. Единственное, что удерживало Гришку от прыжка в другую сторону, на скат с горки, – понимание, что НА САМОМ ДЕЛЕ снеговик вполне может поджидать его как раз там, внизу.

Немного успокоившись, Гришка подумал, что, видимо, белому великану сложно забраться вслед за ним – ног-то у него нет, никто не догадался вылепить.

В таком случае здесь, в башенке, Гришка находился в безопасности.

Он прекратил хныкать и прислушался.

Внизу, где-то у подножия горки, хрустел снег. Где конкретно – Гришка определить не мог. Звук становился то громче, то тише, словно кто-то бродил вокруг укрытия.

– Замерз небось, Григорий, – раздался снаружи знакомый голос.

Баба Лида?.. Гришка не верил своему счастью. Может, добрая старушка все же простила его и вышла проверить, услышав шум с детской площадки? Может…

– Может, с нами? Чайку…

Ох, сейчас бы он с радостью и чая горяченького выпил, и сладкими леденцами заел. Гришка опустился на живот и пополз на голос, к скату с горы. Высунул нос наружу – да только опять никого не увидел. А голос раздался уже справа, из-за бортика горки:

– Дурной мальчишка! Скверный!

А потом вдруг слева:

– Стишок про зайца знаешь? Не при детях будет сказано…

Это уже голос Мишкиного папы был, его шутливые интонации. Гришка не понимал, что происходит. Вертел головой в одну сторону, в другую, вытягивал шею, но все напрасно – голоса взрослых слышались то тут, то там, но на площадке их самих не было. Вот тихо, шепотком, мужчина и женщина:

– Имбецил-то, видала? Опять тут кукует…

– Сдать бы в опеку его…

– Вместе с мамашкой…

– Шалавой…

– Пьянь подзаборная… Что еще от такой уродиться могло?

– И от кого…

В самый последний момент до Гришки дошло – это все снеговик. Выманивает, отвлекает… Мальчик резко обернулся и увидел, как сверху, с островерхой крыши, в проем опускается громадная белая голова с блестящими точками-пуговицами вместо глаз и широко распахнутой черной пастью.

– А У ТЯ СОПЬЯ ПЯД НОСЕМ! – завизжал детским голосом снеговик.

– Мамка! – заорал Гришка, кубарем скатываясь по скользкой поверхности.

Разогнавшись, он проскользил по укатанному снегу еще пару метров, до развалин своей скульптуры, где и замер, уткнувшись носом в желтый снег. Снег набился ему в рот, в рукава, за шиворот. В ушах стоял звон, перед глазами все кружилось.

* * *

– Гри-иша! – услышал он хриплый мамкин голос, доносящийся откуда-то издалека.

Гришка перевернулся на спину.

Последним, что он увидел, был громадный снежный шар, несущийся на него сверху по скату горки.

* * *

…Бодрствующих окон в доме уже почти не осталось. Площадка погрузилась во тьму.

– Гри-иша! Гриша, ты где?..

Дрожащее пятно света метнулось в одну сторону, в другую, выхватывая то горку, то скамейку. Шатающейся походкой на площадку вышла, поводя вокруг мобильным с включенным фонариком, молодая брюнетка в расстегнутом пальто, накинутом прямо поверх домашнего халата.

– Гри-иша!..

– Да брось ты, – оборвал хриплый мужской голос, тоже не очень трезвый. – У соседки вашей завтра найдем, у карги старой…

– Отстань, Ашот! – истерично взвизгнула женщина. – Вот просто отстань и… Гриша?

В слабом свете на краю площадки показалась темная фигура с неясными очертаниями. Когда парочка подошла ближе, стало понятно, что это всего лишь снеговик.

– Видишь? Нет его тут. – Мужчина приобнял подругу за плечи, мягко развернул в сторону дома. – Давай-давай, а то как бы самим не околеть. Завтра разберемся…

Снеговик провожал их безумной улыбкой самодовольного идиота. Глазки-пуговицы чуть поблескивали в темноте, а округлые снежные бока лоснились, как у довольного сытого кота.

Там, внутри, под толстым слоем снега, постепенно растворялся Гришка. Его кости превращались в лед, кровь замерзала, а кожа и плоть становились снегом. Окруженный со всех сторон белым сиянием, Гришка ничего не слышал и не видел. И совсем-совсем не чувствовал холода.

Наоборот – впервые за всю его короткую маленькую жизнь Гришке Сорокину сейчас было по-настоящему тепло.

– Вот видишь, мальчик?..

– Понимаешь теперь, что такое настоящий холод?..

– Представляешь, насколько нужно заледенеть внутри, чтобы не чувствовать, как замерзаешь снаружи?..

– Бр-р-р…

– Зато Гриша наконец поиграл с кем-то в снежки…

– Снежки сами с ним поиграли…

– Бр-р-р!..

– Но это не все, что мы можем тебе рассказать про игры…

– Не все, не все, не все…

– Это только начало…

Лиза

– Ну, вот так я и живу, – сказала Марина, завершив экскурсию.

Эльдар рассеянно кивнул. Его взгляд блуждал по девичьей спальне, и все эти милые дамские безделушки: косметика, залепленный стикерами ноутбук, панды на простынях – казались ему чем-то чужеродным в огромной угрюмой комнате. Постер с модной рок-группой наполовину отклеился от обоев, словно толстые стены отторгали сиюминутное, предпочитая вечность, темноту кладовок, ледяной холод паркета. Батареи не хватало, чтобы согреть пространство, не согревали его и сердечки со смайликами. Вещи молодой хозяйки были лишь цветным островком посреди безразличного серого океана.

– Тебе не понравилось? – спросила Марина.

– Ну что ты, – пробормотал он, рассматривая потолок, гирлянды из лавра на карнизах, тяжеловесную люстру, не вписывающуюся в интерьер.

– Никак ее не поменяю, – смутилась девушка.

– Уютно, – соврал Эльдар. Потрепал по прическе одну из взгромоздившихся на полку кукол. Дорогостоящие куклы напомнили, что их владелица совсем недавно была ребенком. – Кучерявая похожа на тебя.

Марина ткнула его в ребра.

– Идем чай пить.

В конце извилистого коридора темнел арочный вход в гостиную. Эльдар замешкался, представив крошечную фигурку там, во мраке. Машинально потрогал рубец под челкой. И пошел за Мариной, озираясь.

Отношения тридцатидвухлетнего Эльдара и двадцатиоднолетней Марины длились полгода, но в гости к ней он попал впервые. Марина жила далеко и от него, и от их совместной работы, на окраине города, где он сам обитал в детстве. К тому же жила с мамой, а подобные знакомства Эльдар откладывал до лучших времен, желательно до дня свадьбы. Встречаться на его территории было выгодно обоим.

– Завтра ты ночуешь у меня! – объявила девушка накануне.

– А будущая теща? – напрягся он.

– У бабушки до понедельника.

Он сдался. Он не знал про витую люстру и высокий потолок с карнизами. Черт подери, он выбросил их из памяти.

– С тобой что-то не так, – констатировала чуткая Марина.

Эльдар отодвинул от себя чашку.

– Когда вы сюда переехали?

– Дай посчитать… – Марина нахмурила свои идеальные брови. – Родители развелись в две тысячи седьмом. В две тысячи восьмом, получается. А что?

На языке Эльдара вертелся следующий вопрос: не сталкивалась ли юная Марина с чем-то странным, необъяснимым в этих стенах, в этих населенных тенями комнатах? Но он спросил о другом:

– Кто здесь жил до вас?

– Учительница, – без запинки сказала Марина, – она еще у моей мамы преподавала. Продала квартиру с хорошей скидкой, теперь на ПМЖ в Германии. Дореволюционное здание, нынче такие на вес золота. А почему…

– Помнишь, как ее звали, учительницу?

– Хм… Лариса. Лариса Михайловна. Или Сергеевна. Семенова, точно.

– Семина, – поправил Эльдар, косясь в коридор. – Семина Лариса Сергеевна.

– Откуда ты ее знаешь? – изумилась Марина.

– Я уже был в этой квартире. В девяносто пятом году. Семина давала мне уроки английского.

Марина моргнула недоверчиво. Но мгновение спустя прыгала по кухне от избытка чувств.

– Ты! Шестиклассник! В моей спальне! А я в животе у мамы, жду тебя! Потрясающе!

Эльдар выдавил улыбку.

– А ты не разыгрываешь меня? – осеклась девушка.

Над ней колыхнулась марлевая сетка, маскирующая вентиляционное отверстие, будто изнутри кто-то выдохнул.

– Как такое можно придумать?

– Тогда… – Она села ему на колени, обвила шею: – Ты понимаешь, что это судьба?

Они допили чай и переместились в спальню. Выбрали кино для традиционного вечернего сеанса: «Москва слезам не верит», фильм, который она, оказывается, не видела и который они смотрели частями вот уже третью встречу подряд. Эльдар успешно приучал подругу к советской классике.

Встроенная в соляной куб лампа сплела вокруг них кокон света. Выпростай руку – и пальцы исчезнут во мраке. Легко вообразить, что до стен и потолка сотни метров, что квартира змеится лабиринтом туннелей, и в них тьма и холод, шорох и шепот, и быстрая маленькая тень проносится, стуча босыми пятками по паркету.

– Тебе никогда не было страшно здесь? – поинтересовался Эльдар нарочито буднично. – Такой древний дом.

– Дом как дом, – сказала Марина. Поджав ноги, свернувшись рядышком, она с ученической прилежностью слушала диалоги героев. «Смотри, как я люблю то, что нравится тебе», – говорила ее поза. Он улыбнулся и погладил Марину по мягким волосам. Достал из миски пригоршню орешков.

Его память отматывала прожитые годы: полный отказ от спиртного, развалившийся брак, постоянные ссоры с женой и алкоголизм, должность в офисе, счастливые молодожены, университет…

Девяносто пятый год.

* * *

Гипс сняли в мае, к летним каникулам. Весны восхитительнее у Эльдара не было. В отличие от матери он не проклинал пьяного водителя, вылетевшего на красный и ставшего причиной незапланированного двухмесячного отдыха. Кости срослись, головные боли прекратились. Впереди маячил июнь, игры с друзьями, походы на озеро, рыбная ловля и, если повезет, Сочи.

Но мать «обрадовала», сообщив, что с первого числа он будет трижды в неделю посещать репетитора.

– По математике я тебя подтяну, а английский нужно догонять. Троечников в семье не потерплю.

– Но сотрясение мозга, – запротестовал он.

– Я консультировалась с врачом. Ты здоров как бык. И никаких «но», молодой человек. Я подыскала учителя. Методиста, между прочим.

Поникший Эльдар брел за матерью по необычайно крутым ступенькам. Подъездные перила годились, чтобы скатываться на санках.

Дверь на четвертом этаже отворила статная плечистая женщина с каменным лицом. Белоснежная коса, поджатые губы, глухое коричневое платье. Эльдар прикинул, что ей лет пятьдесят – шестьдесят: в возрасте взрослых он ориентировался слабо. От репетитора пахло духами, но мальчику чудился запах мела, мышиного помета, пыльных книг без картинок – всего самого скучного и заурядного.

– Вот, привела вам бойца, – подтолкнула его мама: – Лариса Сергеевна Семина. Эльдар.

– Hello, young man, – грудным голосом сказала репетитор. – Я полагаю, мы сработаемся.

– Ага, – он робко переступил порог.

Размеры квартиры подавляли. Он не видел прежде таких потолков, такого старинного паркета. Коридор был уставлен книжными стеллажами, чтобы взять томик с верхней полки, даже Ларисе Сергеевне пришлось бы использовать стремянку. Темнота в углах походила на черные ульи, и Эльдар думал о шуршащих кожистых крыльях, о восковых огарках и ветре, поющем в дымоходе. А потом он заметил ее.

Девочку в дверном проеме слева по коридору. Ровесница Эльдара, рыжая и взлохмаченная; от одного взгляда на нее гостю сразу захотелось улыбнуться. У девочки были широко расставленные глаза и много-много веснушек, белая не то футболка, не то сорочка почти не скрывала голые тонкие ноги с расцарапанными коленками.

Эльдар махнул ей приветливо, и она помахала в ответ.

– Sit down at the table, please, – пригласила Лариса Сергеевна отвлекшегося ученика.

Кабинет репетитора был прохладным и мрачным, не верилось, что за плотно занавешенными окнами солнечный летний день. Мальчик то и дело терял нить урока, рассматривая орнамент на потолке, массивную люстру в паутине. Лариса Сергеевна возвращала к достопримечательностям Лондона настойчивым покашливанием.

Через сорок пять минут он обувался в прихожей. Учительница звонила маме, он слышал обрывки фраз.

– Способный… но несобранный…

– Привет. Ты кто?

Мальчик вздрогнул от неожиданности. Рыжая девчонка стояла над ним, ковыряя ногтем штукатурку.

Острые коленки, острая лисья мордашка. Кудри цвета осенней листвы.

– Привет. Я Эльдар. Я сюда на английский хожу. К твоей… бабушке.

– Ну что, – вклинилась в разговор Лариса Сергеевна. – I’ll see you on Wednesday.

– Я Лиза! – крикнула девочка вслед.

– Рад позна… – Дверь перед ним захлопнулась.

В среду Лиза встречала его, прячась за спиной репетитора. Теребила подол коричневого учительского платья и смеялась серыми, с искрой, глазами.

Он поздоровался с Ларисой Сергеевной, а Лизе подмигнул. Эффектное подмигивание он репетировал целое утро.

– Helper, – говорила учительница.

– Helper, – повторял он.

– Хеееельпер, – передразнивала Лиза из-за стены.

– Illustration.

– Illustration.

– Иллюстраааайшен, – страшно басила Лиза.

– Да что с тобой? – цыкала на Эльдара Лариса Сергеевна, и он кусал губы, чтоб не хихикать. И удивлялся, что у такой строгой бабушки такая разбалованная внучка.

Ему понравилось ходить на занятия. Да что там, он мчался на них, только бы перемигнуться с Лизой в прихожей, послушать, как она валяет дурака. Иногда она забиралась в кабинет и сидела под кадкой с алоэ, глумливо копируя незадачливого ученика:

– Ай инджой фишинг енд футбал! Он зе викендс ай волк…

Порой Эльдар обнаруживал в своем конспекте рисунки. Примитивные каракули, но что еще можно нарисовать впопыхах, чтобы никто не увидел?

«И как ей удалось?» – гадал мальчик.

Однажды, торжественно и словно бы в замедленной съемке, Лиза прошла мимо кабинета на четвереньках, высоко подбрасывая конечности и выкручивая голову. В тишине – лишь Лариса Сергеевна бубнила под боком. Неизменная белая сорочка задралась, демонстрируя бежевые панталоны.

Эльдар прыснул от смеха, и репетитор насупилась гневно.

Мама – видать, Лариса Сергеевна наябедничала по телефону – отругала его, но он не сдал Лизу. Он считал ее своим другом, хотя они ни разу не поговорили нормально.

Как-то учительница отлучилась из кабинета.

– Я на минутку. Междугородка, сын из Германии звонит.

Эльдар выбрался на цыпочках в коридор.

– Эй, – шепотом позвал он.

– Я тут. – Лиза вынырнула из-за спины.

– Вот. – Он вручил ей упаковку сушеных бананов.

– Спасибо.

Повисла неловкая пауза. Он спросил:

– У тебя есть приставка?

Вместо ответа девочка дотронулась до его лба, до синеватого рубца. Рука у нее была настолько холодной, что Эльдар едва не отпрянул.

– У меня и на ногах есть, – хвастливо проговорил он. – Показать?

Под заинтригованным взором Лизы он откатал штанину.

– Ого, – присвистнула она. – А показать мой шрам?

– А то!

Лиза подняла подбородок.

– Это от веревки, – сказала она.

Он открыл было рот, но из кухни вышла Лариса Сергеевна. Смерила детей неодобрительным прищуром и продефилировала в кабинет.

Дома взволнованная и бледная мать обняла Эльдара и вкрадчиво спросила:

– С кем ты разговаривал у Ларисы Сергеевны?

– С Лизой, а что?

Мама смотрела пристально и напряженно, точно сканировала его мозг.

– Какая Лиза?

– Внучка Ларисы Сергеевны…

– Чушь. – Мама изучала шрам на его лбу. – Ты разговариваешь сам с собой?

Он отстранился, пораженный.

– Я разговаривал с Лизой!

– Лариса Сергеевна живет одна! Нет никакой Лизы…

Он лихорадочно пытался сообразить, о чем мама твердит.

– У тебя снова болит голова?

– Ничего у меня не болит! – рассерженно воскликнул Эльдар, – А твоя Лариса Сергеевна обманщица!

Он распахнул конспект на странице с карандашным наброском. Мальчик, девочка и кто-то третий позади них – оранжевый великан с распростертыми ручищами. От схематических запястий спускаются ниточки, они окольцовывают детские шеи, будто ошейники.

– Вот! – Эльдар швырнул маме конспект. – Это рисунок Лизы!

Мама вернула тетрадку и сказала утомленно:

– Хватит дурачиться. Здесь ничего не нарисовано.

– Здесь? – Он тыкал в картинку, в девочку с красными черточками шевелюры на кругляше головы. – Здесь?!

– Ты представляешь, как ты напугал меня своими идиотскими шутками?

– Но ма…

– Марш в комнату. И если Лариса Сергеевна опять пожалуется…

Вечером он испробовал конспект на друзьях. И наконец-то понял. Озарение, от которого мир закружился и понесся на него обезумевшим автомобилем. Для всех, кроме Эльдара, листочек в тетрадке был чист. Для всех, кроме него, Лизы не существовало, потому что она…

– Призрак, – произнес вслух схоронившийся под пледом мальчик, и за окном протяжно завыл пес.

В понедельник она не появилась. Он прислушивался к шумам из гостиной. Холод покалывал ступни.

– Эта тема ясна? Вопросы?

– Лариса Сергеевна, – осмелился он. – У вас была внучка?

– Что значит «была»? Она и есть. Настенька. Ей девятнадцать, учится в Германии…

Он потупился, сбитый с толку. Лиза сидела под столом, в полутьме ее зрачки по-кошачьи сверкали.

– А раньше, – не узнавая свой голос, спросил Эльдар, – тут жила рыжая девочка моего возраста?

– Ну, – усмехнулась Лариса Сергеевна, – дому сто лет, наверняка в нем жили девочки, и рыжие в том числе.

Негнущимися пальцами он зашнуровывал кеды. Лариса Сергеевна наблюдала, прислонившись к косяку, и планировала, вероятно, как именно откажет маме Эльдара в своих услугах. Поодаль, лицом к стене, стояла Лиза. Руки по швам, плечи поднимаются и опадают. Она произносила его имя снова и снова, снова и снова…

* * *

– Ты уснул, что ли? Фильм закончился.

Он зевнул, размял задеревеневшие мышцы.

– Понравился?

– Очень. Только этот Гоша такой мудак! Я в семье главный, я решаю… Это же натуральный сексизм.

Эльдар хмыкнул и поцеловал Марину в ключицу.

– Давай спать.

Пока Марина была в ванной, он размышлял, а не рассказать ли, что в детстве у него была выдуманная подружка. Что после сотрясения мозга он галлюцинировал наяву, недолго, меньше месяца, и что в двадцать два, перебирая хлам, наткнулся на тетрадь по английскому, но сжег ее не листая.

Нет, в другой раз.

– Оставь, – попросил он, когда Марина склонилась над лампой.

– Боишься темноты? – улыбнулась она.

– Боюсь убиться по дороге к туалету.

Старый дом кряхтел и постукивал, урчали трубы, у соседей – а будто бы в соседней комнате – скрипел паркет. Но тревога покинула Эльдара. Рядом лежала Марина, ее теплая ладонь скользила по его торсу, по животу, за резинку плавок. Нашла, деловито помассировала.

– М-м-м, – промурлыкала она мечтательно. Стянула трусики, оседлала Эльдара. Поерзала попкой, примеряясь, и со вздохом опустилась на него.

– Любимый…

За ее ладным, быстро двигающимся телом клубилась непроницаемая тьма. Мох на стенах, сталактиты и летучие мыши под сводами пещеры. Но в кругу света им было хорошо, и Эльдар поймал упругую грудку с твердым камушком соска и застонал.

– У нас были бы красивые дети, – сказала Марина, поглаживая его по лбу.

– Мальчик и девочка, – сонно проговорил он.

– Как бы мы их назвали?

– Мальчика – Гошей.

– А что? Георгий. Солидно.

– А девочку… Елизаветой.

Он проснулся ночью, все еще ощущая на руках тяжесть новорожденной двойни. Марина спала, повернувшись к нему спиной. Он привстал, и что-то захрустело под локтем. Целлофан? Эльдар нащупал липкий пакетик, извлек. Прочитал надпись «Сушеные бананы» на упаковке. Увидел клочковатую зеленую плесень внутри.

Тоненький детский плач заставил его похолодеть. Сердце загрохотало. Он зажмурился, ущипнул себя. Не помогло. Одеяло между ним и Мариной вздулось горбом, плач доносился прямо из кровати.

Захлебываясь ледяным страхом, он отбросил край одеяла.

Лиза сидела в гнезде из скомканных простыней. Та же маленькая девочка с копной рыжих волос. Но теперь в волосах запутались дождевые черви и жирные личинки, а молочная кожа стала серой и осклизло переливалась. По одутловатым щекам мертвой девочки текли мутные слезы.

Крик застыл в горле Эльдара.

– Папа, – прошептала Лиза с горечью и обидой.

– Папа! – сказала она громче.

– Папочка!

Ее визг зазвенел в комнате, отразился эхом, и тогда Эльдар понял, что она смотрит поверх его головы и обращается к тому, кто стоит у него за плечом. Затылок обдало горячим смрадным дыханием. Он не успел оглянуться: веревочная петля обвила шею под кадыком и огромная лапа схватила за лицо.

Лиза взобралась к нему на бедра, запрыгала, ударяя ладошками по его ребрам. Свет гас, тьма наплывала, тьма пожирала Эльдара. И там, во тьме, в сумеречных закоулках пустой квартиры, они с Лизой начали играть.

– Тебе сейчас страшно, мальчик?..

– Страшно, страшно, страшно…

– Призраки пугают…

– Пугают, пугают…

– А Лиза такая милашка – напугает и взрослого, не то что мальчика…

– До смерти…

– Смерти, смерти, смерти…

– Но тебе ведь не только страшно…

– Тебе ведь и интересно, правда?..

– Тебе нравятся наши истории…

– Нравятся, нравятся, нравятся…

– Особенно про детей…

– И у нас есть еще одна…

НЛУ

– А я НЛУ видел, – сказал Бориска.

Так и ляпнул: «нэ-лэ-у». Прошлепал коровьими губищами, да с таким важным видом, что Вагит в голос заржал. Тимур и вовсе закашлялся, подавившись конопляным дымом.

Даже Леха с Машкой, и те, видать, услыхали. Белобрысая Лехина башка высунулась из-за угла кирпичного гаража. Рот, еще минуту назад слюнявивший Машкину шею, расхлестался в зубоскалой улыбке.

– НЛУ? Серьезно?

Вслед за башкой появился сам Леха, целиком. Походка расхлябанная, с ленцой. Повел носом, вцепился взглядом в Тимура. Тот, утерев слезящиеся глаза, протянул косяк приятелю.

Яркое полуденное солнышко плескалось в луже меж рядами гаражей, брызгало зайчиками на мелкий гравий, потертый кирпич и ржавеющие ворота. Настроение – не до учебы.

– Угу, – промычал Бориска. Был он и правда точь-в-точь бычок-переросток. И говорил медленно растягивая гласные.

За гаражи зашла, поправляя на ходу кофточку, Машка. Окинула снисходительным взором всю компанию, остановила взгляд на Бориске.

– А я НЛУ видел, Маша…

– Да чо ты заладил, дурень? Нэлэо, шмэлэо… Кто его не видел? – выпустив из легких дым, просипел разомлевший Леха. – Уже и по ящику трындят, что метеор в чаще за Куренями упал – ученые осколок откопали.

– Не-е, – покачал головой Бориска. – В Куренях не метяйрит упал. Это кусок НЛУ отвалился.

– «Метяйрит»! Слышь, Леха? Метяйрит! – Вагит хлопнул себя ладонью по коленке. Присел на корточки, чтобы не упасть со смеху. – Ты-то откуда знаешь, Бориска, что… ой, не могу… что не… метяйрит?..

– Они сказали. Ну те, из НЛУ. Что у них фиговина какая-то оторвалась, когда это… в сратосферу входили.

– В сратосферу! Во дает, е-мае!

– Ну конечно, куда ж еще, – усмехнулся Леха, щурясь по очереди то на Бориску, то на Машку. – А вы чо думали? Серые человечки, Борька с ними за свояка! Хапнули нашего Борьку к себе в тарелку, чтоб мозг человеческий изучить, да только обломались – мозга не обнаружено. Вот и вернули, а он теперь ходит, хвастается…

– Никакие не серые, – сказал Бориска. – Зеленые они.

Тимур просвистел мотивчик из «Секретных материалов». Вагит снова разразился громким хохотом.

– Ах, простите, обознатушки, – подмигнул Леха дружкам. – Ты, Борька, лучше скажи, они те анальный зонд чо как, сразу в очелло присунули, в один присест или ласково, потихонечку?..

– Прекрати, Леш, – сказала Машка. – Ведешь себя, как мудак. Все вы.

– Экскюзе муа. Дернешь? – В знак примирения он предложил ей косяк.

– Сами травитесь.

– Ну и ладно, нам больше достанется. Слышь, Тимка, давай в паровозик.

– Мне пару напасов оставьте, бродяги! – рявкнул Вагит, глядя за тем, как Тимур и Леха прикладываются с двух сторон к самокрутке. Вид у него был как у человека, месяц сидевшего на диете и вдруг очутившегося в шашлычной, разве что слюни голодные изо рта не текли.

Маша подошла к Бориске, погладила по щеке:

– Не обижайся. Дураки они.

Бориску она жалела – был он не из их компании… да и вообще не из чьей компании. Для сверстников слишком здоровый, великан среди лилипутов. А для ребят постарше, вроде Лехи или Вагита, – слишком тупой.

На самом деле Бориска был не шибко глупее других детей своего возраста, но из-за богатырского телосложения казался умственно отсталым. Старшие его так и звали – Бориска-дурачок. Машка же всегда относилась к здоровяку как к брату – знала, что тот рос без матери. У самой Машки, напротив, отец бросил семью, когда сама она еще под стол пешком ходила.

– Когда-нибудь, – шепнула она на ухо Бориске. – Ты станешь знаменитым баскетболистом, уедешь в Москву… и меня с собой заберешь на хрен отсюда.

– Ну ты глянь на них, любовь прям, – процедил Леха сквозь зубы. – Слышь, Мах? Ты только не целуйся с обсосом этим. Он же в том году собачьи какахи сушеными ел.

– Не е-е-ел! – обиженно промычал Бориска.

– Отстаньте уже от него, придурки, – Машка сама обозлилась. – И вообще, заканчивайте с вашей дрянью скорее, пока кто-нибудь в гаражи не пришел.

– Да кто сейчас сюда сунется? – хмыкнул Вагит. – Все, кто не работает – в Куренях, метеорит искать помогают.

– НЛУ…

– Господи, дебилоид, да заткнись ты уже, – сплюнул Леха. – Только дерьмоед вроде тебя и может в такую чушь верить.

– Я не дерьмое-е…

– Ша, погодите, – поднял руку Тимур.

Тимур был самым старшим из всех, на год старше Лехи. Да и травку добывал именно он через своих каких-то крутых знакомых, так что остальные ребята в компании к нему прислушивались.

– А что, если пацан дело говорит? Может, и правда что видел?

– Тогда его в полицию вести надо, – сказал Леха. – Пусть там свои басни про инопланетян травит. Вопрос в том, кто поведет? Ты, Тимка? Или Вагит?.. Лично я – пас.

– А чо сразу Вагит? Пусть вон Машка тащится! Еще мне не хватало к мусорам на свиданку самому топать…

– Я сказал, ша! – отрезал Тимур. – Никто в полицию не пойдет. Сначала надо самим понять, о чем дурила толкует. А то и проверить…

– Что проверить? – с подозрением посмотрела на мальчишек Машка.

Чуяла: что-то зреет в их взбалмошных головах. Что-то затевается, и это что-то не очень хорошее – уж как минимум для Бориски-то точно.

– Проверить, не брешет ли, – пояснил Тимур. – А если врет, то, как говорится, по всем понятиям. Так сказать, за дачу ложных показаний…

Многозначительную паузу прервал, сообразив, что к чему, Леха:

– Если врет – говно сушеное жрать будет. Сам. Да, Бориска?

– Я не-е-е…

– Идиоты! – топнула ногой Машка, разбрасывая гравий. – Оставьте уже ребенка в покое. Мало ли что он там видел, о чем болтает!

– За язык-то его никто не тянул.

– А тебе что, Леш, больше всех надо? На дерьме совсем помешался, а у самого мозги уже высохли от дряни, которую вы курите!

– Ты не кричи, Мах, – опасливо оглянулся по сторонам Тимур. – А то вдруг и правда кто услышит… Давайте лучше разбираться с инопланетянами этими.

– Нэ-лэ-у-у-у, – захихикал Вагит. Белки глаз у него покраснели, а взгляд расфокусировался. – Нэ-лэ-у-у-у…

– Заткнись, Вага. Слышь, малой, ты их где видел, НЛУ свои?

– За речкой, – с готовностью отрапортовал Бориска. Толстые губы растянулись в счастливой улыбке, словно он только и ждал, когда же его наконец спросят об этом. – Мы с батей рыбалить ходили с вечера, там и увидали.

– И отец твой видел, получается? – насторожился Леха.

– И батя видал, да-а. Только они его сразу забрали.

– Во заливает, – восхитился помаленьку приходящий в себя Вагит.

– Это не он, это пахан его за шиворот заливает, – хмыкнул Леха. – Видать, и сынка в собутыльники взял, раз уже обоих глючит.

Тимур, наоборот, был серьезен.

– Погодите. А кто-нибудь видел Борькиного отца сегодня или вчера?

– Я видела. Днем, как раз когда они с удочками на речку шли.

– А потом? Потом кто-нибудь дядю Олега видел? Где-нибудь?..

Тимур медленно обвел взглядом каждого. Машка пожала плечами:

– Потом нет, не видала.

– Я же говорю – зеленые его забрали, – спокойно повторил Бориска с таким видом, будто это не ребята его, а он их держал за идиотов.

– Ладно. – Тимур пнул носком изрядно поистрепавшегося кроссовка камушек и махнул остальным. – Пошли! Веди нас, Сусанин. Показывай свое НЛО.

– Не НЛО, а НЛУ…

Первым вслед за Тимуром шагнул Вагит. Притормозил рядом с Бориской, слегка пихнул того в могучее не по годам плечо:

– Чо стоишь-то, веди давай. За речку.

Троица скрылась за углом. Леха задержался, чтобы коснуться Машкиной руки.

– Пошли, что ль?

– Иди куда хочешь.

– Да ладно тебе, Мах… Ну ты чо, серьезно дуешься, что ли? Из-за этого дурачка?

– Да он поумнее вас всех будет. По крайней мере, над людьми не измывается.

– Маш. – Леха виновато потупил взгляд. Оглянулся через плечо, не видят ли парни, как он гордость свою пацанскую ради Машки смиряет. – Ну мы ж не всерьез. Так, шутим просто… Маш, ну давай, правда?.. Я… Я больше не буду Борьку доставать, честно.

Машка вздохнула.

– Другие теперь достанут. Ладно, пошли… Буду следить, чтоб фигней не страдали и над мальчиком не издевались.

– Над кем, над Борькой? – Леха заулыбался, моментально повеселев. – Да этот бугай сам кого хошь в бараний рог скрутит!

– Фиг с ним, дай затянуться. – Машка потянулась к пряно пованивающему окурку.

– На дорожку пыхнуть решила? Эт правильно…

– Але, любовнички, вы идете или как?! – донеслось из-за угла.

– Один сек, Тимка!..

Минут через пятнадцать друзья выбрались за город. Пересекли пустую дорогу, прошли вдоль кромки заросшего донником и крапивой поля. По синему, как с картинки, небу, громоздясь друг на дружку, ползли белопенные пузыри облаков. Воздух был свеж, и настроение снова стало – к черту уроки, дела домашние. Настроение стало – жить!..

Вот и зеркало речной глади показалось, весело засверкали крылья стрекоз. Бориска повел всех через короткий мост на другой берег, где рябили посреди зелени тонкие стволы березовой рощи.

– Тут, что ль, твое НЛО? – спросил Вагит, спустившись с насыпи.

– НЛУ, – поправил Бориска, уверенно шагая прямиком к деревьям.

– Да погоди ж ты, куда втопил? Вот олень…

Тимур шел следом, последними спускались Леха с Машкой. Леха неуклюже подсунул девушке руку, страхуя от падения. Машка сей джентльменский жест демонстративно проигнорировала и резво сбежала вниз, опередив спутника. Изнутри ее наполняла легкость, и даже колючий репей, царапающий голые икры и коленки, нисколько не мешал.

Пробежав так с полсотни метров, Машка и Леха догнали остальных. Они очутились на небольшой округлой полянке, сплошь заросшей высокой, местами по пояс, травой. На другом конце поляны виднелось поваленное дерево, белые в крапинку стволы берез перемежались зеленым кустарником неопределенного вида.

– Ну и? Где твои тарелки, пришельцы и прочая хрень?

– Чо, нет буя? – спросил, отдышавшись после пробежки, Леха. – А я говорил, Тимка! Ой, кто-то будет ща жрать суш… Пхе-пхе! – осекся он, получив локтем в бок от Машки.

– Они тут. Они это… за-мас-ки-рованные.

– Где «ту-ут», даунито? – скривился Вагит, отдирая репей от штанины. – Балабол малолетний, тоже мне – нэлэо, нэлэо… Лучше б в Куреня ломанули, как все!

– Не НЛО, – в очередной раз поправил Бориска, спокойный как столб. – НЛУ…

– Тьфу ты, и правда даун, – плюнул Тимур. – Слушай, малой. НЛО значит «неопознанный летающий объект», сечешь? А НЛУ твое как расшифровывается, а?

Он даже не смотрел на Бориску, всем видом показывая, что вразумительного ответа от мальчишки не ожидает. Но тот ответил:

– У – значит «убъект». От слова «у-би-вает»…

– Да я тя сам щас убью! – рявкнул Вагит, размахнувшись сжатой в кулак рукой.

– Стопэ, Вага! – скомандовала, выдвигаясь ему навстречу, Машка. – Прекратите это немедленно! Он же просто ребе…

И вдруг Леха заорал:

– Машка, беги! БЕГИ, БЕГИ, МАША!

Прежде чем обернуться на крик, Машка успела заметить, как замер с занесенной для удара рукой Вагит. Увидела, как изумленно вытягивается его смуглое лицо, и услышала, как тот выдохнул:

– Ничосе меня торкуло-о…

Сзади послышался шорох листвы, хотя ветра на полянке не было. Машка повернулась и ахнула.

– Кхе-хе-е-е… – прохрипел, заливаясь слюной и желчью, Тимур.

Его ноги в стоптанных во время дворовых футбольных баталий кроссовках вдруг оказались на высоте Машкиных глаз. Она подняла взгляд выше и невольно отшатнулась, чуть не упав в траву.

Тело Тимура парило в воздухе, нанизанное на вытянувшийся из-за березовых стволов тонкий, напоминающий зеленую хворостину, прут. Еще одно – еще одно что, ветка, щупальце?.. – впилось парню в затылок. Глаза Тимура закатились, из носа и ушей заструилась кровь.

Разум Машки отказывался верить в происходящее. Леха подскочил, дернул за руку:

– Валим, Маша, скорее!

Он потащил ее за собой обратно, прочь с поляны, вон из рощи. Мимо застывшего как статуя Вагита – мгновение, и из поваленного в траву березового ствола к Ваге протянулись, будто выстрелил кто, зеленые нити, сразу с десяток. Они вонзились ему в живот и грудь, пронзили глаза… Машка задохнулась подступившим к горлу криком, споткнулась обо что-то в траве и едва не рухнула вниз, на землю. Не упала лишь благодаря Лехе, который в последний момент успел подхватить ее под мышки.

– Бежать надо, Маш, бежать…

– Что… Что, блин, вообще происходит?

Она завертела головой в поисках Бориски, однако мальца и след простыл.

– Бежим, говорю!

И они побежали – рядами тонких берез, среди которых покачивалось что-то высокое и зеленое, похожее уже не на кусты, а на каких-то неимоверно вымахавших насекомых, богомолов или вроде того.

Выскочив из рощи, Машка увидела впереди белую футболку Бориски – пацан брел посреди травы к насыпи перед мостом.

– Бориска! – закричала она.

Мальчик остановился и посмотрел назад – все такой же спокойный, как и в тот момент, когда объяснял, как правильно расшифровывается его НЛУ. Потом улыбнулся, поднял руку и помахал ладошкой – как будто привет передавал.

Листва за их спинами шумела. Трава вокруг зашумела тоже. Машка увидела, как закачались полевые цветы, стебли которых потревожили стремительные тонкие щупальца. Леха тоже это заметил и отпустил вспотевшую Машкину ладонь.

– Ты чего?..

– Я задержу их, Маш. А ты беги, – сказал ее непутевый парень. И добавил тихо, на прощание: – Люблю тя…

Развернувшись обратно, к березам, заорал что есть мочи:

– Ну давайте! Давайте, где вы там, марсиане долбаные! Ща посмотрим, кто тут дерьмо жрать будет!

И ломанулся прямиком в море зелени, посреди которого покачивались рябые стволы берез.

А Машка побежала. Побежала, не оглядываясь и стараясь не вслушиваться в крики, тональность которых очень скоро сменилась с воинственной на полную боли и ужаса. В слезах погналась за Бориской, футболка которого белела уже совсем рядом с мостом, внизу – там, где покатая бетонная опора спускалась к речке.

Она нырнула туда же, в тень под мостом. В несколько широких прыжков забралась по серой плите наверх и присела в углу рядом со скорчившимся там мальчиком. Бориска дрожал, да ее и саму трясло после всего произошедшего. Но Машка понимала, Машка чувствовала, что ребенку помочь сейчас важнее, чем отдышаться и успокоиться самой. Она обняла Бориску и прижала его кудрявую бычью головушку к своей груди.

– Тише, Борь, только тише, не реви… Нам надо теперь быть очень-очень тихими, чтобы нас не заметили.

Трава у опоры шуршала и росла прямо на глазах. Тонкие зеленые нити поползли по бетону.

– Тише, родной, тише, не плачь, – целовала Машка взмокший от ее собственных слез лоб парнишки.

– А я и не плачу.

Бориска отстранился, и теперь Машка поняла, что до этого его сотрясали отнюдь не рыдания. На лице мальчишки цвела широченная улыбка:

– НЛУ упало. Авария. Топлива не хватает. Вот они и ищут его.

– Кого?

– Топливо. А лучшее топливо для них, лучше бензина всякого или соляры, это вот. – Он постучал себя пальцем по голове. – Мозги. Им много мозгов надо, чтоб улететь обратно. Одних только мозгов моего бати не хватило бы.

Зелень внизу шумела, под мостом воняло сыростью. Машка похолодела от ужаса, так что зубы дробь выбили:

– И ты, значит… нас… привел, чтобы…

– Ды-а, – довольно промычал Бориска. – Ды-а, пусть летают!

И толкнул Машу навстречу волнующемуся зеленому океану.

Бабушка спускается в подвал

О том случае, когда бабушка заперла его в подвале и оставила там, в темноте и сырости, на несколько долгих, показавшихся ему вечностью часов, Алеша никому не сказал – ни родителям, ни Фросе. Хотя Фрося, внучка тети Клавы, ему и нравилась. Но, может, как раз потому он ей и не стал ничего говорить.

Не рассказал он Фросе и про то, что тем летом бывал в подвале еще несколько раз – уже по собственному желанию. Спускался к своим невидимым друзьям, чтобы послушать их жуткие, но увлекательные истории. И следующим летом, когда в спорах между папой и мамой впервые прозвучало слово «развод», сам напросился в деревню. И через год, и позже, когда слово стало делом – долгим, мерзким и бесконечно печальным.

В тайной дружбе с невидимками из подвала ему пришлось признаться позднее, когда баба Нина скончалась.

К тому времени Алеше исполнилось двенадцать, а болезнь бабушки стала заметной уже всем соседям, а не одной только тете Клаве. По деревне прошел слух, что на старости лет баба Нина маненько подвинулась головой, да как-то уж совсем не в ту сторону. Дошли эти слухи и до родителей Алеши, но потом, когда уже ничего нельзя было исправить. Впрочем, родители делили имущество и все равно вряд ли что-либо стали делать, даже если б им сообщили о чудачествах бабушки своевременно. Фрося потом говорила, что, если б не его папа и мама, – ничего бы вообще не случилось. Мол, это все их вина, а вовсе не Алешина. Но этот разговор с Фросей у них произошел лишь спустя много-много лет.

Тогда же Алешу отвезли в больницу, где врачи в белых халатах начали расспрашивать, что да как. Вот тогда-то он, будучи хорошо воспитанным вежливым мальчиком, и объяснил, что вовсе не желал причинить бабушке зла. А что столкнул ее с лестницы вниз и дверь на засов запер – так то Алеша просто хотел, чтобы и она послушала, о чем говорят в подвале…

– А эти голоса, которые вы слышали, – это они вам сказали Нину Павловну ударить табуретом?

– Нет, это я сам, доктор. Ну а как бы иначе я бабушку заставил в подвал спуститься?

– И что же вы думаете, она их тоже слышала?

– Конечно.

– Так уверены?

– Сто процентов. Я же стоял там рядом, под дверью. И все слышал. Истории, которые они ей рассказывали…

– Ей или все-таки вам, Алеша?

– Пожалуй, что нам обоим, доктор.

– Что ж, в таком случае… Может, и с нами поделитесь?

– Это запросто, доктор! Вот, к примеру, одна есть, про пионеров. Вы же знаете, кто такие пионеры, доктор?..

Улица мертвой пионерки

– А куда подевались все жители? – спросил изумленный Егор.

Они сидели на крыше пятиэтажного здания, такого же заброшенного, как и остальные дома в районе, – Егор Казотов и два его новых приятеля.

– Пропали без вести, – ответил Генка Поленов, не по годам крупный паренек. Настолько крупный, что Поленом одноклассники называли его только за глаза. – Исчезли в один прекрасный день, бросив свои вещи.

– Не может быть, – Егор недоверчиво огляделся.

Внизу, нагретая летним солнцем, жужжащая насекомыми, лежала улица города-призрака. Полуразрушенные дома вывалили на тротуар свои внутренности, словно самураи, совершившие харакири. Упавшие стены открыли пустые ячейки квартир. Из трещин в асфальте росли молодые деревья, разросшиеся кусты подступали к темным подъездам. Повсюду высились груды мусора, и одинокий облезлый пес бежал вдоль обочины, отмахиваясь хвостом от мух. Небо над руинами уже окрасилось в багрянец, стало таким же рыжим, как рукотворные горы вдали.

– Да кого ты слушаешь? – фыркнул Саня Ревякин, самый авторитетный из ребят. Он уже закончил седьмой класс, и Егору было лестно, что старший Ревякин позвал его с собой, исследовать окраины города. – Никто никуда не исчезал. Это поселок Южный, здесь раньше жили работники рудника и их семьи. Батя мой отсюда, рассказывал: здесь и садик был, и кинотеатр, и даже стадион для собственной футбольной команды.

Саня свесился с крыши и смачно, по-взрослому, плюнул вниз.

– Под землей залежи руды обнаружили лет десять назад. Решили расширять карьер. Поселок попал в санитарную зону. Шахтеров расселили по новостройкам, а Южный до сих пор не снесли.

– Ясно, – сказал Егор и добавил на всякий случай: – Я так сразу и подумал.

– Было бы чем думать, – осклабился Поленов, пиная покореженную антенну. – А люди здесь правда исчезали. Только позже. И до сих пор исчезают.

Егору захотелось, чтобы Ревякин развеял и этот миф. Поселок, конечно, впечатлял, напоминая о Чернобыле и компьютерных шутерах, в которых герой пробирался сквозь заброшенные города. Но он еще и пугал. Несложно было представить, что за черными провалами окон притаились скользкие, готовые к атаке мутанты. Что одичавшие каннибалы спрятались между зданиями и ждут, потирая животы.

Поселок внушал беспокойство, но куда больше мутантов Егор боялся быть уличенным в трусости.

И он лишь беззаботно отмахнулся от слов Генки, но Ревякин неожиданно подтвердил:

– Ежегодно по три человека как минимум. Дети в основном. Нет, некоторых находят… изуродованными.

Ревякин окинул пристальным взглядом близлежащие дома и сказал негромко:

– Говорят, в Южном призрак водится.

Егор не верил в призраков. С семи лет не верил. Но внутри шевельнулся маленький мальчик, перед сном прикрывающий все дверцы в спальне, чтобы кто-то плохой не смотрел на него, спящего, из щелей.

– Призраков не существует, – сказал он заносчиво.

– Может быть, – проговорил Ревякин. – Может, она и не призрак, а что-то другое…

– Она?

– Хозяйка, – загадочно произнес Ревякин и переглянулся с Генкой. Точно посылал немой вопрос: «Думаешь, ему стоит доверять?» Генка ответил так же, глазами: «Ох, даже не знаю».

– Ну, рассказывайте, раз уж начали, – взмолился Егор. Вспыхнувший интерес отодвинул на задний план холодок беспокойства.

– Ладно, – сдался Саня. – Ты заметил, как эта улица называется?

– Нет.

– Улица Красилиной. В Великую Отечественную войну девочка такая жила. Здесь, в Южном. Пионерка Надя Красилина.

– Про нее фильм на местном канале крутили, – вставил Генка.

– Точно. «Подвиг Красилиной». Когда немцы город брали, у рудника шли сильные бои. Южный они захватили, но дальше пройти не могли. Наши в карьере засели, с взрывчаткой шахтерской. А девочка эта, Надя, к ним ходила секретной дорогой, связной была. Немцы узнали, схватили ее. Две недели в гестапо держали, каждый день допрашивали.

– Они ей руку отрезали, – вклинился Генка и уточнил: – По локоть.

Егор механически потрогал себя за плечо и ощутил, как на коже выступили мурашки.

– И что? Она не выдала наших?

– А ты как считаешь? Конечно, нет, иначе про нее фильм бы не сняли. Немцы ее на центральной площади повесили. Там сейчас ее статуя стоит.

– Но при чем здесь призрак?

– А при том, что после войны стали люди замечать фигуру странную. Прозрачную. То в парке ее видели, то возле шахты. Девочка в красном галстуке. Одни говорили, что она охраняет улицу своего имени, а другие наоборот. Что, мол, если увидишь ее, то умрешь в течение двух недель. Потом, когда Южный опустел, она сюда перебралась, поближе к домам. Ходит ночами из квартиры в квартиру, смотрит за порядком. И если кто чужой придет…

Санька провел большим пальцем по горлу.

– Да ну, – Егор осторожно улыбнулся, – с чего ей обижать кого-то? Она же хорошей была, нашей.

Произнеся это, мальчик вдруг понял, что оспаривает характер призрака, а не сам факт его существования.

– При жизни – да, – сказал Ревякин, – но теперь она не различает, где немец, а где свой. Ее в гестапо с ума свели пытками. Вот она и забирает всех без разбора, кто в одиночку сюда явится.

– А главное, – Генка понизил голос, и Егор нагнулся к нему, чтобы расслышать, – у нее теперь вместо руки КРЮК!

Последнее слово Поленов выкрикнул, одновременно хватая Егора за ребра и щипая.

Егор взвизгнул как девчонка, а приятели расхохотались.

– Ты это слышал? – утирая слезы, вопрошал Генка. – Слышал этот звук? Казотов, можешь повторить?

– Да иди ты, – насупился и густо покраснел Егор, – я сразу понял, что вы прикалываетесь.

– Ну а чего ж ты верещал тогда? – не унимался Генка.

– От неожиданности…

– Ну хватит, – сказал Ревякин, отсмеявшись, – идем. Скоро стемнеет, а у нас дело есть еще.

– Какое дело? – спросил Егор, но приятели уже шли к распахнутому люку. Они спустились вниз по опасно накренившейся подъездной лестнице. Перил не было. Пол покрывал слой мусора, среди которого лежали открытки и фотографии людей. Улыбающаяся девочка шлет привет из Сочи. Семейная пара держит на руках близнецов…

Теперь это принадлежало мухам.

Егор аккуратно обходил снимки, чтобы не наступать на счастливые лица, а его новые друзья пинали все, что попадалось под ноги, поднимая тучи пыли.

– Так вот, – уже на улице сказал Ревякин, – ты в нашей школе недавно, мы тебя не знаем. Хочешь к нам в компанию – прояви себя. Покажи, что не трус. Нам трусы не нужны.

– Что надо сделать? – предчувствуя что-то нехорошее, поинтересовался мальчик.

– Пустяк. В конце дороги, если направо свернуть, будет ДК, а возле него статуя пионерки. В постаменте есть дыра, мы там прошлый раз пачку «Парламента» спрятали. Принесешь нам пачку, покурим вместе и домой пойдем.

Егор замялся, устремил взгляд на убегающую вдаль улицу. Пес, возившийся в мусоре, испарился.

«Потому что был один, – подсказал маленький мальчик в голове Егора. – Здесь нельзя ходить одному».

– Ну, так что? Шевелишь поршнями?

– Ага, – промолвил Егор.

В компанию ему хотелось. Не так сильно, как хотелось жить, но достаточно сильно, чтобы он оторвал подошвы от потрескавшегося асфальта.

– И поторапливайся, – приказал Генка, – мы вечно ждать не будем.

Егор кивнул и засеменил вдоль пустых домов. В компьютерных играх у него всегда было оружие: мощные лазерные пушки, штурмовые винтовки. На какую кнопку жать, если вон из того здания с размашистой надписью «Здесь прошло мое детство» выберется мутант-переросток?

Чтобы успокоить расшалившиеся нервы, Егор заговорил сам с собой:

– Нашли чем пугать… девочка с крюком! Таким только в яслях пугают. Еще бы про гробик на колесах рассказали или про черную руку.

Стало легче, но, когда он обернулся и не увидел приятелей, дрожь в коленях усилилась.

«Вернись! Вернись! – умолял маленький мальчик. – Все шкафы открыты, темнота смотрит на нас из щелей!»

Но повзрослевшего Егора мучил еще один страх: быть осмеянным.

Он перепрыгнул через поваленный столб и свернул направо. Улица уперлась в небольшую площадь. Кусты сирени охватывали ее зеленым воротником, сходясь возле двухэтажного Дома культуры. По фундаменту из желтого кирпича змеился дикий плющ. На пороге, прямо между колоннами, вырос орех.

В центре площади стояла гипсовая фигура на голову выше Егора. Надя Красилина, некогда белоснежная, а теперь рыжая от пыли с рудников, поднимала руку в пионерском салюте. Ноги расставлены, подбородок задран. В позе столько решительности, что Егор, лишенный этого качества, нехотя залюбовался, хотя даже в своем возрасте понимал, что это не настоящий памятник, а поточная, ничего не стоящая, продукция вроде садово-парковых скульптур.

Лицо условной пионерки, галстук, юбочка до колен – вот и готова героиня Надя.

Егор не спеша приблизился к статуе.

Метровая тумба-постамент придавала ей роста. Девочка глядела сверху, и ее взгляд был грозным из-за чуть нахмуренных бровей и глазных впадин. На лице, казавшемся издалека схематичным, проступал характер. Не жизнерадостное по-пионерски, а осунувшееся, истощенное лицо принадлежало человеку, который запросто лишил бы жизни. Пускай не всякого, пускай только фашиста…

Мальчик пригляделся к трещинам, опоясывающим ноги статуи, и удивился, что она до сих пор стоит. Надежные здания обтрепались за десятилетия, а хрупкая скульптура лишь потрескалась и порыжела…

От мыслей Егора отвлек хруст ветки в кустах за сгнившей лавочкой. Он подпрыгнул на месте и с минуту всматривался в зеленые заросли.

«Просто ветер», – сказал он себе и заторопился.

Трещина обнаружилась сразу. Постамент был полым внутри, и сквозь дыру мальчик видел глубокую нишу вроде пещеры.

«Оно там! – подал голос иррациональный страх. – Беги, беги, пока не поздно!»

– Ну уж нет, – процедил Егор и опустил пальцы в трещину. Пусто. Он нагнулся, просунул в каменную тумбу кисть.

Второе Я, боявшийся темноты и веривший в привидений ребенок, зажмурился, ожидая, что вот-вот острые клыки вопьются в плоть.

– Еще немного…

Рука по локоть ушла в трещину. Пальцы нашарили затянутый в пленку предмет.

– Есть! – воскликнул мальчик.

И оно схватило его за кисть.

На этот раз он не завизжал. Лишь выпустил из легких воздух и дернулся назад. Существо-из-постамента крепко держало его, тянуло к себе, и он вжался лицом в ступню пионерки. Прикосновение к нагретому гипсу отрезвило, странным образом придало сил. Он снова рванулся, и то, что сидело под статуей, отпустило его. Егор полетел назад, успел почувствовать, как нога проваливается куда-то в пустоту. Он рухнул на груду веток, и земля поглотила его.

На площадь выбежал Ревякин.

– Что ты наделал, идиот?

– Я? – недоуменно спросил Генка, вылезая из ниши в постаменте. – Я только держал его за руку, как договаривались. А где он? Смылся?

Генка ойкнул, увидев открытый канализационный люк, раньше замаскированный ветками.

– Он что?.. Вот блин!

Приятели встали над люком.

– Казотов! Не дури, отзовись! Мы не хотели…

Ревякин достал карманный фонарик и посветил вниз. Луч расплескал темноту, обнаружив дно. Пролетевший не меньше четырех метров Егор лежал лицом вниз с вывернутыми под пугающим углом руками и ногами.

– Казотов! – отчаянно вскрикнул Генка. – Ты живой? Скажи, что ты живой!

– Мертвый наверняка. Ревякин был бледным как мел, но его голос звучал ровно: – Пошли отсюда, быстро!

– Что? – не понял Генка. – Куда?

– По домам, – прошипел Ревякин. – Мы ничего не видели, расстались на въезде в Южный. Куда делся, не знаем. Понял?

Генка мотал головой, по трясущимся щекам бежали слезы.

Ревякин сжал его плечо, вдавил ногти в кожу.

– У тебя папка сидел?

– Д-да…

– Брат сидит?

– Д-да…

– Хочешь к брату?

Генка замотал головой сильнее.

– Тогда слушай меня, Полено! Быстро! Домой!

И Полено повиновался.

* * *

Когда Егор очнулся, окончательно стемнело. Он вырыл лицо из листвы, покрывающей дно колодца толстым одеялом. Закашлялся. Пришло осознание того, что с ним случилось. Первым чувством было облегчение: никакого монстра в Южном нет, это дурак Генка обогнал его короткой дорожкой и устроил засаду. В результате он упал в канализацию и чудом не свернул себе шею. Все обошлось, теперь ребята помогут ему выбраться. А там уж он подумает, стоит ли с ними дружить.

Егор сел и ощупал себя. На лбу обнаружилась шишка, которая при нажатии заставила его издать протяжный стон.

А вот потрогав ногу, он уже вскрикнул в голос. Не сломана, но, вполне возможно, вывихнута.

«Мама меня убьет», – подумал Егор, представив, как явится домой, грязный, побитый, хромающий.

«А надо бы убить Ревякина и Поленова. Где они, кстати?»

Он задрал голову к фиолетовому кругу вверху и позвал:

– Пацаны! Долго вы там! Я сам не вылезу!

Стены каменной трубы впитали крик, приглушили его. Листва, спасшая жизнь, зашуршала.

– Ой-ой! – Егор вскочил, заныл от резкой боли. Подтянул под себя раненую стопу и вновь заорал:

– Саня! Гена! Это уже не смешно! Я ногу сломал!

Кажется, внизу его слышали лучше, чем наверху. Листья, как поверхность болота, пошли рябью, мелькнуло в темноте вытянутое тельце размером с котенка. Длинный хвост.

Егор не боялся грызунов, у него самого жила домашняя крыса по имени Матильда. Но канализационные крысы… Он мало что знал об их поведении, тем более о том, сколько их здесь и насколько они голодны.

Его посетила вызвавшая тошноту мысль: колодец – лишь вершина айсберга. Под ним многие метры спрессованной листвы и тысячи кровожадных крыс. Образ заставил вновь и вновь звать на помощь. Он кричал, пока не охрип, но результат оставался нулевым.

«Они меня бросили, – подумал мальчик, – решили, что я умер, и сбежали, трусы несчастные».

Злость на людей, с которыми он так хотел подружиться, взбодрила.

Он принялся шарить в темноте ладонями, балансируя на здоровой ноге.

– А это у нас что? – спросил он, дергая за торчащую из стены железку. Такие же железки вели к свободе двумя параллельными рядами. Все, что осталось от лестницы. Егор прикинул свои шансы сорваться с ненадежного уступа. Шансы были высоки. Но примерно такими же были шансы просидеть в крысиной норе до утра.

Он сомневался, что так называемые приятели пошли за помощью. Родители, конечно, кинутся его искать уже сегодня, но они никогда не слышали ни о поселке Южный, ни о Саньке с Генкой.

Придется выбираться самому.

Егор поставил больную ногу на первую «ступеньку». Ухватился за следующую, потянул себя вверх, стараясь меньше задействовать вывихнутую стопу. Было больно, однако он пересилил себя. Встал на железки обеими ногами и перевел дыхание.

Сопя и фыркая, он продолжил подъем. Высота поддавалась, даже стопа реагировала меньше.

«То-то они удивятся», – подумал мальчик, предвкушая встречу с позорно слинявшими дружками.

Сердце замерло в груди, когда он потянулся за очередной железкой. Ступеньки закончились. От свободы его отделял метр гладкой и мокрой стены. Непреодолимый метр.

Впервые за время пребывания в колодце ему захотелось заплакать, но не успела влага подступить к глазам, как он услышал:

– Держитесь, молодой человек!

Он послушно протянул руку темному силуэту, возникшему из ниоткуда. Ощутил широкую теплую ладонь. Рывок – и он покинул подземное царство.

Ночь была наэлектризована гулом насекомых, в небе над заброшенным Домом культуры светила щербатая луна.

«Спасен». – Егор попробовал на вкус это слово, и вкус оказался потрясающим. Все еще тяжело дыша, он повернулся к незнакомцу:

– Спасибо! Спасибо вам!

Лунного света хватало, чтобы разглядеть мужчину лет сорока пяти – худощавого, одетого в футболку с логотипом неизвестной Егору спортивной команды. Лицо у него было открытое, приветливое. Над высоким покатым лбом торчали всклокоченные волосы, редкие и мягкие, как у младенца.

Мужчина улыбался и качал головой.

– Ну, вы даете, молодой человек! Сами до верхушки добрались! Я-то вот, – он показал моток веревки, – за канатом побежал.

– Так вы и раньше меня слышали!

– Конечно. Я здесь сливы рвал, гляжу, мимо двое ребят пробежали. Словно привидения испугались. Я за ними прошел до самого шоссе. Потом вернулся назад. Увидел открытый люк, и вы внизу, без сознания. Я вам покричал, вы не шевелились. Ну, я за канатом бросился, у меня здесь склад небольшой, со всем необходимым. Вы как, ничего не сломали?

Егор выпрямился, перенес вес на больную ногу и тут же пожалел об этом. Мужчина заботливо поддержал его.

– Сломана?

– Не, – успокоил Егор, – небольшой вывих.

– Неужто те пострелы вас в люк бросили? Надо в милицию заявить, немедленно!

– Они тут ни при чем, – сказал мальчик, отводя взор. В люк его, конечно, не сталкивали, но часть вины на Генке и Саньке определенно была.

– Чего ж они сбежали? – прищурился мужчина.

– Испугались.

– Эх, слабаки! – Мужчина неодобрительно поджал губы. – Вас как зовут-то?

– Егор.

– Хорошее имя, русское. Означает «землепашец». А я дядя Руслан. «Лев» значит на тюркском. Будем знакомы.

– Будем.

Где-то в районе гранитного отвала посигналил автомобиль. Дядя Руслан заторопился:

– Давайте-ка мы пойдем отсюда. Я вас проведу, я здесь все знаю.

И, подхватив мальчика под локоть, он пошел вперед.

– Не так быстро! – попросил Егор.

– Да-да, извините, – сказал мужчина, но шаг не сбавил. Мальчик оглянулся, чтобы понять, куда они идут.

«Обратно на Красилину, что ли? Да, точно, ДК слева, и скульпту…»

Егор застыл. Нахмурился.

Луна освещала пустынную площадь, увитый плющом Дом культуры. Но статуя исчезла. Только две гипсовые ноги, два обрубка, торчали из постамента.

– Куда делась пионерка? – спросил Егор удивленно.

– Кто? – Дядя Руслан завертел головой.

– Скульптура.

– Упала, наверное. Да бог с ней. Незачем стоять на месте. Мало ли кто бродит здесь по ночам.

Егору не оставалось ничего другого, как только следовать за спасителем. Они вступили на заросшую кленами аллею, и дядя Руслан повеселел.

– Это вам еще повезло, – говорил он на ходу. – В начале весны тут плита перекрытия рухнула, чуть двоих ребят не задавила.

Егор посмотрел на пустые окна домов, на улыбающиеся ему кривые щели в фундаменте.

– У вас есть мобилка? Мне родителям позвонить надо.

– Нет, – развел дядя Руслан руками, – я с такими технологиями не знаком. Это вы, малышня, в технике разбираетесь. У меня сынок младший твоего возраста. Целый день в компьютере сидит, на улицу не выгонишь. Бледный, хилый – эх! Я в его возрасте! Для меня ничего, кроме спортивной площадки, не существовало. Все время на воротах. С семи лет в секции, с шестнадцати в нашей команде местной…

Дядя Руслан погладил себя по груди.

– У нас свой стадион был, играли среди коллективов физкультуры. Хорошо стояли, крепко! По всей стране ездили на товарищеские матчи, на турниры городов горнодобывающей промышленности. С Кузбассом играли, с Тагилом, с Казахстаном, помню. Почти вышли во вторую всесоюзную лигу, представляете? – дядя Руслан мечтательно вздохнул. – Было времечко молодое! На договорном матче вылетели мы, так вылетели, что нас расформировали. А там и города не стало, – он кивнул на руины. – Капиталисты драные.

– Так вы местный?

– Конечно. Сейчас покажу, где я раньше жил.

– Но мне…

Договорить Егору помешала телефонная трель. Вратарь дядя Руслан виновато улыбнулся и достал из штанов мобильник. Прижал палец к губам.

– Алло. Ирочка? Да, конечно. На даче, да. Ага, спать уже буду. Завтра вернусь, да. Все, целую. Целую в лобик, солнышко.

Он отключил телефон и посмотрел на Егора блестящими глазами. Мальчик попятился. Страх сжал горло ледяными пальцами.

– Вы же сказали, у вас нет телефона.

– Обманушка хрюшка, – пропел дядя Руслан и дважды хрюкнул.

Егор побежал. Вернее, заковылял по заваленному мусором тротуару. Бывший футболист догнал его тремя прыжками и схватил в охапку, как мяч. Прижал к груди. Сердце Егора трепетало, норовя выскочить. Рядом тяжело билось сердце лжеспасителя. Мальчик ощутил запах мятных леденцов в жарком дыхании дяди Руслана.

– Попался тот, кто кусался!

– Пустите! – запричитал Егор.

– Ну-ну, не устраивайте истерик. Всё в порядке. Я вас к себе отведу, чаем напою. А там и родителям вашим позвоним, ага.

И он понес мальчика легко, как куклу. Руки у дяди Руслана оказались на удивление сильными, хотя и дрожали.

– Нам сюда!

Он затащил сопротивляющегося Егора в подъезд, поволок по лестнице. Больная ступня стучала о ступеньки, заставляя пленника вскрикивать. Добравшись до второго этажа, вратарь поставил мальчика на пол и ловко связал его руки, а затем ноги. Веревка безжалостно впилась в тело. По глазам Егора ударил желтый луч – это дядя Руслан зажег маленький фонарик.

– Никуда не уходите, – попросил мужчина, толкая пленника в угол. Сам завозился с ключами. Открыл дверь с обвисшей дерматиновой обивкой, но новеньким блестящим замком. По пути к мальчику замешкался, осветил фонарем стену. Какие-то дети нарисовали фломастером паровоз и цепочку вагончиков. Кривая надпись гласила:

«Если ты не галубой, нарисуй вагон-другой».

– Вот черти, – добродушно пожурил дядя Руслан. Плюнул на палец, потер им по побелке и дорисовал свой вагончик.

Справившись, он широко улыбнулся Егору:

– Ну, добро пожаловать, да?

* * *

Мебели в квартире вратаря не было. Здесь вообще ничего не было, кроме пыли, мусора и пришпиленного к обоям вымпела. Потревоженные гостями мухи недовольно загудели.

– Извините за беспорядок, – сказал дядя Руслан и швырнул пленника на пол.

Под мальчиком захрустела побелка и куски плинтуса, протяжно пискнула резиновая игрушка-уточка.

– Что вам надо? – давясь слезами, спросил Егор. – Выкуп?

Дядя Руслан удивленно вскинул брови и искренне рассмеялся.

– Вы пересмотрели голливудских фильмов, молодой человек. Чужие деньги мне не нужны. Я сам заработаю, пусть небольшие, шахтерские, но сам.

Толстая муха уселась на щеку Егора, потрогала лапками стекающую слезинку. Егор мотнул головой.

– Отпустите меня. Я никому не расскажу. Клянусь.

– Ну что вы заладили. Отпустите, отпустите. Я вас не держу. Я просто не хочу, чтоб вы по темноте ходили. Здесь небезопасно. Шайки разные, наркоманы. Утро придет – я вас прямо к дому проведу, может, с родителями вашими познакомлюсь.

«Он врет, – подумал Егор, – он никого не отпускает».

Дядя Руслан не спеша вытащил из штанов кожаный ремень.

– Вы сами в футбол играете? С вашей-то выносливостью вам на поле цены бы не было. Ну что молчите, играете, а?

Егор разлепил пересохшие губы, чтобы ответить, но дядя Руслан резко хлестнул его ремнем по лицу. Пряжка обожгла щеку крапивной болью. Это было так неожиданно, что Егор забыл расплакаться. Только смотрел на обидчика с изумлением и вскипающей ненавистью.

– Хотите какао? – спросил вратарь, приглаживая пушок волос.

– Зачем вы меня бьете?

Настало время изумляться дяде Руслану.

– Я? Бью? Что вы такое говорите?

И стегнул ремнем так, что пряжка рассекла Егору подбородок и кровь закапала на пол. Мальчик замычал.

– Вас поймают! – вскрикнул он, когда боль утихла.

– Кто? – спросил вратарь самодовольно. – Кто меня поймает? Здесь нет никого, здесь я только есть! Я хрюшка, я неуловимая хрюшка!

В тишине, нарушаемой лишь жужжанием мух и стуком сердца, Егор различил металлический звук. Один едва слышный удар, за ним второй. Не в квартире, но рядом.

Егор посмотрел на входную дверь.

– Жарко здесь, – проговорил дядя Руслан, вытирая несуществующий пот, – я разденусь, если вы не против. Мы же с вами мужчины, не какие-то там. Нам нечего стесняться, верно?

Егор молчал, жадно вслушиваясь.

Звук повторился. Тот же: цок-цок.

Звук стал ближе.

Сомнений не было, кто-то поднимался по подъездной лестнице.

– Что с вами, молодой человек? – насторожился дядя Руслан.

– Вы слышите? – Егор говорил шепотом, словно боялся вспугнуть приближающееся цоканье. – Это доносится из подъезда!

Дядя Руслан поднес ладонь к уху.

Цок-цок.

Железные копытца стучат по ступенькам.

Цок-цок.

Железные копытца ходят по этажу.

– Вы, должно быть, меня разыгрываете! – догадался вратарь. – Маленький вы фантазер!

Цок-цок.

Железные копытца остановились перед дверями.

– Да кому там быть, в самом деле.

Егор знал ответ.

– Это она, – тихо сказал мальчик.

– Она?

– Пионерка. Она пришла за вами.

Вратарь натянуто хохотнул:

– Я думал, вы вышли из того возраста, когда верят в подобные байки. Призрак пионерки! Ну и ну!

Егор перевел взгляд на своего мучителя, посмотрел ему в глаза и увидел там то, что ему внезапно понравилось. Страх, сидящий глубоко внутри. Маленький мальчик Руслан тоже приходил из секции и закрывал все шкафы, чтобы темнота не следила за ним. Темнота или мертвая девочка…

– Проверьте! – сказал Егор и совершил невозможное: улыбнулся.

– Ха! Запросто! Сейчас схожу посмотрю. А потом мы будем играть. И пить какао. А утром я отведу вас к родителям – вот как мы поступим.

Дядя Руслан подмигнул пленнику и направился в коридор.

– Вот я иду, – проговаривал он свои действия вслух, – вот я у дверей! Вот я спрашиваю: есть там кто? Вот мне отвечают: нет, нет никого, дядя Хрюшка, вы один, дядя Хрюшка.

Он повернул замок и отворил дверь.

Медленно поднял голову.

Опорожнил мочевой пузырь.

Некогда белая, а теперь рыжая рука пронеслась в полуметре от его макушки и ударила в стену. Разлетелась на гипсовые осколки, обнажив каркас – рифленый металлический стержень.

Неспешно, как во сне, вратарь стал пятиться, а ОНА вошла в квартиру.

Ей приходилось пригибаться, чтобы не задевать дверной косяк. Ниже гипсовой юбки вместо ног у нее были два длинных и ржавых прута арматуры. Она двигалась плавно и осторожно, как гимнаст на ходулях. Тонкие палки-протезы отстукивали шаги.

Цок-цок.

Цок-цок.

От статуи остался лишь торс, юбка, голова и левая рука. Девочка-прутики встала напротив дяди Руслана.

– Значит, все правда, – сказал он.

Заменяющий правую руку стержень вонзился бывшему футболисту в щеку под скулой. Он не закричал. Проворачивая прут, пионерка ввинтила железо в череп. Кожа на лице дяди Руслана натянулась, превратилась в подобие мокрого перекрученного полотенца. Прут проткнул голову насквозь, вышел из основания шеи и пригвоздил мужчину к стене. Его глаза закатились, и он обмяк.

Все это заняло не больше минуты.

Статуя выдернула железную руку, позволив трупу упасть, и повернулась к мальчику.

Егор забыл дышать. Парализованный страхом, он смотрел, как приближается голем. Будто жуткая цапля на металлических лапках.

Пионерка вошла в комнату. Нагнулась над пленником. Ее бело-желтое гипсовое лицо отразилось в зрачках Егора. И хотя у статуи не было глаз, она тоже смотрела на него глазными впадинами.

– Я не немец, – сдавленно произнес мальчик, – я свой, я Егор Казотов, я не немец…

Металлическая рука уткнулась ему в грудь.

Егор попробовал зажмуриться, но веки ему не подчинялись.

– Не немец…

Пионерка склонила голову набок. Прут скользнул вниз и освободил кисти мальчика от веревок.

– Я свой, – твердил Егор, не понимая, что произошло.

И она ушла. Не проронив ни слова, потому что рот ее был сжат и запечатан навсегда. В коридоре она поддела прутом дядю Руслана и унесла с собой.

Еще через полчаса Егор нашел силы встать и покинуть дом.

Он шел по городу-призраку, а потом бежал рысцой настолько быстро, насколько позволял вывих. Он знал, что никогда не расскажет родителям ни про бывшего футболиста, ни про пионерку.

Пусть пытают – все равно не расскажет.

На выходе из города Егора посетила тошнотворная мысль: живая статуя была сном, никто не спасал его, никто не убивал дядю Руслана. И на самом деле Егор до сих пор там, в ужасной квартире, впечатанный в бетон щекой, и что-то тяжелое ерзает на нем, дышит в ухо, стонет и приговаривает, адская боль терзает прямую кишку, слезы обжигают щеки, слюна капает с разодранных губ.

Хватит! – Спасенный Егор мотнул головой и рванулся прочь.

Пускай все закончится так:

Далеко позади, охраняя поселок, стояла девочка-пионерка. Однажды кто-нибудь да заглянет в полый постамент под ее ногами и найдет там не только сигареты. Но пока поселок не ждал гостей. И пионерка салютовала луне окровавленным протезом.

– Иногда истории могут спасти жизнь…

– Иногда они помогают принять неизбежное…

– Показывают тропинку, по которой можно уйти от реальности…

– Спрятаться, спрятаться, скрыться!..

– Мальчику нужно спрятаться…

– Спрятаться, спрятаться, скрыться!..

– Мальчику нужно притвориться…

– Сделать вид, сделать вид, притвориться!..

– Что он не такой, каким его считают…

– Что ему не нужны таблетки…

– Иногда истории учат…

Задание на дом

За шесть лет работы учителем Лена Гаврилова встречала очень разных ребят – и всегда говорила, что каждого из них есть за что любить. Но этот, конкретно этот…

Мальчик был странный.

Стоило ему войти в класс, как неугомонные дети разом затихли, позабыв про все свои неотложные дела. Никто ни у кого не списывал в спешке домашку, не катал шарики из бумаги, не визжал от щекотки, не смеялся и не шушукался. Макс Ветров прекратил щипать соседа по парте, и даже Галя Гришина в кои-то веки сама отложила в сторону мобильник, не дожидаясь, пока Лена выскажет ей отдельное персональное. В полной тишине двадцать пар глаз уставились на новенького, и она могла бы поклясться, что еще ни одного новичка этот класс не встречал таким образом.

Седьмой «Б» не проявлял в отношении Паши Корнилова понятного любопытства – седьмой «Б» насторожился. Как стая зверей при виде забредшего на их территорию чужака.

Нечто похожее испытывала и сама Лена. Легкую неприязнь. Жалость, как к неухоженному щенку-дворняге. И еще опаску – вдруг укусит?..

– Знакомьтесь, ребята. Это Паша. Отнеситесь к нему хорошо, как вы умеете. – Она сказала то, что обычно говорила в подобных случаях, но на этот раз привычные слова звучали фальшиво. – Паша, сядь на свободное место…

Паша Корнилов направился к пустующим задним партам, провожаемый взглядами новых одноклассников. Спокойный – не столько шел, сколько плыл по течению. Невысокий для своих лет, бледный, темноволосый и темноглазый. Из-за сросшихся над переносицей бровей казалось, что он хмурится. Движения Паши были неторопливыми, но не такими, как у «солнечных» детишек, с которыми Лене иногда приходилось иметь дело. Он не выглядел заторможенным, не спал на ходу. Лена подумала об этом уже во время урока, когда показывала ребятам из «Б» документальный фильм про животных. На экране лисица учила свое потомство охотиться. Возле норы полузадушенный грызун пытался уползти, скрыться от неминуемой участи, а несколько лисят, стелясь по земле, окружали свою жертву.

Паша Корнилов двигался так же, как они, – с ленивой грацией хищника.

Потом у Лены были другие уроки и другие дети. Классные журналы, отчеты, учебные планы. В следующий раз биологию у седьмого «Б» предстояло вести только в пятницу, и про Пашу с его лисьими повадками Лена напрочь забыла.

До вторника.

Во вторник она заглянула в школьную столовую, а на обратном пути задержалась у рамы металлодетектора – рисковала не успеть к звонку, но как же не перекинуться парой слов с Витей Молдаванином?

– Здрасьтеленатольевна! Здрасьте! Здрасьте, здрасьте, здрасьте…

Мимо промчалась стайка старшеклассниц. Лене они напомнили суетливых галок. Им навстречу, в направлении выхода, шла библиотекарь баба Надя.

– Спокойнее, пигалицы, тетку не снесите!.. Добрый день, Леночка.

– Добрый, Надежда Васильевна. – Лена знала бабу Надю еще с тех пор, когда сама здесь училась. Уже тогда ее прозвали Тортилла, потому что уже пятнадцать лет назад баба Надя казалась большой и древней, как черепаха.

– Привет, Ленуца. Как жизнь молодая? Вся в трудах?

Молдаванин, скучая, теребил в руках черный пенал служебной рации.

– Здравствуйте, Виктор, – ответила она, пряча улыбку.

– Ух, какие мы серьезные! Вишь, брат, как? – блеснул Витя коронкой на зубе, обращаясь к проходившему мимо пятиклашке. – Бегом на урок давай. У тети Лены не забалуешь…

Марина, подруга по педу, все убеждала Лену поискать кавалера поинтересней, да та и сама не хотела служебных романов. Но легкий флирт на перемене, дружеские шутки – разве в этом есть что-то плохое?..

Пару минут они мило общались, пока не раздался звонок.

– Не торопись, Ленуца, – попросил охранник. – Дай своим архаровцам рассесться. Ты ж сегодня до вечера тут?

– Да, вся вторая смена моя.

– Так, может, после работы зайдем куда?..

Традиционный вопрос подразумевал традиционный вежливый отказ, который Лена просто не успела озвучить, потому что в холле вдруг раздался громкий девичий визг – полный неподдельного ужаса.

– Это же мои. Варя из «Б»… – прошептала Лена, уставившись на Молдаванина.

То, что она безошибочно узнала голос ученицы по истошному нечленораздельному воплю, стало для нее самой открытием.

– Класс какой? Аудитория?

Они поспешили на крики. Расписание подопечного седьмого «Б» Лена помнила не хуже самих детей, но сейчас от волнения у нее все вылетело из головы. Какой день-то сегодня? Какой урок по счету?.. Мысли путались, хаотично кружа, как перепуганные воробьи.

– Там! Литература! – вспомнила она, когда в этом уже не было нужды.

Дверь соседнего с ее кабинетом класса распахнулась, в рекреацию выбежала Марина с белым как снег лицом. Вслед за ней вывалилась Варя Хворостова с лицом еще белее, чем у учительницы, – и тут же, согнувшись пополам, вытошнила на пол остатки частично переваренного школьного обеда.

– Варя? Марина Витальевна?.. Марин, что случилось?

Однокашница по педагогическому лишь махнула рукой в сторону двери. Лена оттащила Хворостову к окну, а Молдаванин в это время забежал в класс. Открывались соседние кабинеты, наружу выглядывали любопытные дети и ничего не понимающие учителя. Лена рявкнула девятому «А», чтобы не покидали кабинет биологии, а сама рванула вслед за охранником.

Остаток дня происшествие обсуждала вся школа.

Вечером, когда все поутихло и люди – что ученики, что преподаватели – разошлись по домам, они с Витей пили кофе у стоявшего в холле автомата и тоже обсуждали случившееся.

– Ну этот ваш новенький, конечно… боец! – качал головой Молдаванин. В голосе слышались нотки восхищения. – Отделал пацана – мама не горюй! Понятно хоть, за что?

– Ветров у нас хулиган, задира… Но я ни капельки не оправдываю Корнилова.

Охранник усмехнулся.

– Это вы, девчонки, так думаете. Что, мол, на обиду нельзя отвечать силой. А некоторые – вроде вашего Ветрова – только язык кулаков и понимают. Я, знаешь, когда сам в армии служил, тоже приходилось…

– Но мы же не в армии. И не в лагере, не в тюрьме.

Перед глазами до сих пор стояла картина, от которой становилось дурно. Перевернутые, разбросанные по кабинету парты и стулья. Гришина, хнычущая у распахнутого окна. Другие девочки рядом, взволнованные. В задней части комнаты, у шкафа с бюстами классиков, собрались мальчишки, окружив кого-то или что-то. Чуть поодаль Паша Корнилов укладывал в ранец учебные принадлежности. Вид у него был настолько спокойный и отрешенный, что Лене даже в голову не пришло, что причиной всего хаоса может быть он. Она пробежала мимо, не глядя, растолкала ощетинившийся мобильниками седьмой «Б». Увидела, кого фотографируют и снимают на видео ребята.

На полу, прислонившись к стенке шкафа, сидел Максим Ветров. Максик, Ветруша, главный двоечник в классе, один из немногих в «Б», кого можно было хоть сколько-нибудь отнести к «группе риска». Пару раз, разговаривая с ним, Лена чувствовала запах сигаретного дыма, а однажды на перемене он всерьез поцапался с парнем из старших, причем в стычке больше досталось десятикласснику.

Теперь же пострадавшим оказался сам Ветров. Грудь мальчишки тяжело и часто вздымалась, учащенное дыхание было слышно за несколько метров. Глаза прикрыты, посеревшие губы мелко дрожат. Правая рука безвольно обвисла, рукав рубашки потемнел и намок. Витя склонился к нему с телефоном возле уха – вызывал скорую.

Прежде чем Лена успела что-либо предпринять или сказать, хлопнула дверь – Паша Корнилов вышел из класса.

– Родителям-то звонили? – поинтересовался Молдаванин.

– Да. Кстати… – она замялась. Бросила взгляд в окно – школьный двор постепенно тонул во тьме. – Виктор, можно тебя попросить?

– О чем угодно, ленатольевна… О чем угодно.

Лена посмотрела по сторонам. В целях экономии большую часть ламп в школе на ночь отключали, поэтому в обе стороны от поста охраны тянулись слабо освещенные коридоры, полные враждебных теней. Поразительно тихие в сравнении с тем, какими они бывали днем, когда в школьных стенах гремело звонкое многоголосье детей и подростков.

– Ты не мог бы задержаться на час-другой? Подождать, пока я с отцом Корнилова пообщаюсь?

– Без проблем.

– А потом… – Лена коснулась его руки. – Может быть, и зайдем куда-нибудь, как ты хотел. Я была бы тебе благодарна…

– Эй, – Молдаванин сжал ее пальцы и заглянул в глаза, – это вовсе не обязательно, Ленуца. Если не хочешь – не надо никуда идти. Время позднее, я тебя и так провожу. И ты ничем, совершенно ничем мне не обязана.

– Спасибо, – сказала она.

На душе стало спокойнее. Идя по коридору в свой класс, Лена думала, что, пожалуй, плевать на Маринкино мнение – Витя ведь действительно хороший парень. Простой, но надежный. И не беда, что работа у него не бог весть какая престижная. Ей ли нос воротить?..

Она прошла через ряды пустующих парт к учительскому столу, включила лампу. Села там, изучая – в который раз – документы Корнилова. Было в них что-то, что вызывало беспокойство.

Спустя полчаса – она отметила время на циферблате мобильника – пришло сообщение от Молдаванина: «Прибыл, жди». Видимо, Корнилов-старший явился. Лена глянула в сторону приоткрытой двери – и точно, пару минут спустя раздались неторопливые шаркающие шаги, в слабом свете замельтешили по полу рекреации тени.

В дверь негромко постучали, в комнату заглянул незнакомый мужчина в простых серых брюках и шерстяном свитере.

– Добрый вечер.

Она присмотрелась к человеку внимательнее: среднего роста, коренастый, аккуратные черные усы, седина в волосах, темные глаза на маловыразительном лице – сын многим походил на отца.

– Здравствуйте… Что-то вы припозднились, – вздохнула Лена.

– Извините, работа. Хорошо хоть сторож пустил. Так вы, значит, Елена Петровна? – Мужчина казался несколько смущенным.

Впрочем, каково было бы ей на его месте?

– Анатольевна. Знаете… – Лена заглянула в блокнот, чтобы самой не ошибиться. – …Сергей Николаевич, нам надо серьезно поговорить.

– Для этого я здесь, – он улыбнулся. – Можно присесть?

– Разумеется. Разговор будет, наверно, долгим, – начала Лена. – Вы уже обсуждали с сыном случившееся? Как он объясняет свои действия? Откуда у него такая агрессия?

– Так, перекинулись парой слов. Он у меня парень неразговорчивый.

– Что да, то да… Зато сочинения здорово пишет, – съязвила Лена.

– А что не так с его сочинением?

– Ну… – Она порылась в бумагах. – Я вряд ли сейчас найду… Однако конфликт возник не на пустом месте.

– Над сыном смеялись.

– Это нормально. Седьмой класс, дети… Но он ведь сломал мальчику руку! Вы бы видели…

Отец Паши задумчиво облизнул верхнюю губу. Лена подивилась длине его языка – показалось, что он вытягивался как у собаки. Не к месту вспомнился пошлый анекдот про невзрачного парня, окруженного влюбленными в него дамочками: «Почему меня девки любят? Не знаю, – сказал он и облизнул лицо».

– Как это произошло?

– А? Ну… – она, конечно же, сбилась с мысли. Стала вспоминать, о чем рассказывала Марина. – Это было задание на дом… Простейшая свободная тема! «Кем бы я хотел стать» или что-то в этом роде. Марина Витальевна, она ведет в седьмых русский и литературу, собрала тетради в начале урока и зачитала несколько работ, выборочно.

– И что же?

– Ваш сын написал, что он желает стать… зверем.

Лена подождала реакции. Мужчина молча пожал плечами.

– Написал, что мечтает охотиться по ночам, убивать травоядных и пожирать их, – продолжила она, делая ударения на словах «охотиться», «убивать», «пожирать».

Но гость вдруг рассмеялся:

– У мальчишки переходный возраст! Он мог написать, что хочет стать индейцем. Может, книжек про чингачгуков перечитал?

– Сергей Николаевич… В случившемся нет ничего смешного.

Тот нахмурился. Лена только сейчас заметила, какие у него густые, кустистые брови. У Паши ведь такие же – весь, весь в отца. «От бровей до кончика хвоста», – мелькнула глупая мысль.

– Так его спровоцировали на драку?

– Максим Ветров посмеялся, как и вы только что. Гавкнул, изобразил собаку. А Паша бросился на него, каким-то образом сломал мальчику руку, а еще…

– Что «еще»? Выкладывайте, чего уж там. – Корнилов-старший вновь коротко хохотнул, словно бы услышав что-то забавное. Хриплый, горловой смешок заставил Лену вздрогнуть и бросить быстрый взгляд на дверь – там ли еще Витя? Стоит ли рядом, за углом, прислушивается к разговору? Она надеялась, что да.

– А еще покусал. Серьезно покусал: Ветров в больницу попал с травмами. А ваш Паша просто встал и ушел как ни в чем не бывало.

Мужчина молчал, уставившись в пол. Лена тоже. Она сказала еще не все, но предоставила родителю возможность переварить информацию. К тому же ей и самой была нужна передышка, чтобы справиться с нервами. Наконец Сергей Николаевич поднял на нее глаза – удивительное дело, его зрачки чуть отливали серебром в своей черноте – и тихо сказал:

– И что же дальше?

– Вам грозит серьезное разбирательство. Вся школа на ушах, таких прецедентов у нас еще не случалось… Даже самые опытные работники ничего подобного не могут припомнить.

Она вспомнила Тортиллу. Библиотекарша работала в школе больше, чем Лена жила на свете, навидалась всякого – малолетних наркоманов из неблагополучных семей, избалованных нуворишей, считавших себя круче любого учителя, юных гопников и рэкетиров, отнимавших у первоклашек карманные деньги. Но даже баба Надя, услышав о том, что случилось с Ветровым, перекрестилась, даром что всегда кичилась сохранившимися с советских времен идеалами и в Бога не верила.

– Милиция?

«Полиция», – подумала Лена, но поправлять мужчину не стала. Сторож, милиция – Корнилов-старший словно из прошлого века сбежал вместе со своими старомодными свитером и штанами.

– И психиатр. Это же совершенно ненормально, такая агрессия… Ведь это же ваш сын!

Он, уже не стесняясь, рассмеялся.

– Елена Петровна…

– Анатольевна!

«Он что, специально?..»

– Я его не бью и никак не третирую, Елена Анатольевна, уж поверьте.

– Это вы уже не мне будете доказывать, – раздраженно отмахнулась Лена. – Я смотрела Пашино личное дело…

– И что-то там нашли, как вам кажется?

Лена подвинула к себе нужную папку.

– Вы часто переезжаете с места на место, из одного города в другой. Какая это уже по счету школа? Пятая? Наверно, Паше трудно так. Нелегко каждый раз осваиваться на новом месте, заводить новые знакомства…

– Это все работа. То, чем я занимаюсь, не позволяет семье долгое время жить в одном городе.

– Боюсь, на сей раз вам все же придется задержаться… Но удивляет меня в данных вашего сына другое.

Мужчина насмешливо вскинул свои странные брови. Внутри у Лены вновь стало неспокойно. Что-то она слышала или читала раньше про такие брови, что-то из области старинных поверий, бабушкиных сказок, но вот…

– Что? – неожиданно завершил Сергей Николаевич ее мысль.

Лена вздрогнула от неожиданности и лишь потом поняла смысл вопроса.

– Что вас удивляет? – повторил он.

– Вот, – ткнула пальцем в нужную строчку. – Здесь говорится, что вы снимаете квартиру в доме сто четырнадцать по улице… Я живу в том районе. Там нет дома с таким номером. Там вообще маленькая улица, сотни домов не наберется. Что это значит?

– Интер-ресно…

Мужчина встал. Обогнув парту, медленно прошел к окну. Движения его были плавными, тягучими. На ум Лене пришло сравнение с акулой – сытой, самодовольной белой акулой, с пастью, полной острых треугольных клыков.

Корнилов-старший сладко потянулся, расправив плечи и грудь, так что хрустнули кости.

– Какая же вы любопытная мышка, – сказал не оборачиваясь.

Голос его неуловимо поменялся, стал глуше.

Лена вдруг ясно осознала, что находится в комнате наедине с абсолютно незнакомым ей человеком. Да, где-то снаружи ждал Витя, но услышит ли он ее крик о помощи, если вдруг?..

– Вы заметили? Сегодня полнолуние, – сказал мужчина. – Особая ночь. Даже самые стойкие из нас с трудом сохраняют выдержку. Нам приходится прятаться поодиночке и семьями, чтобы было меньше шансов обнаружить себя. Мы сами растим потомство, а не так, как надо бы, не в стае… Заметаем следы, скрываемся то в одном городе, то в другом. И чаще всего нас выдает полнолуние. Хотя мы и научились справляться с этой проблемой, рыская по окрестностям и свалкам. Ища тех, кто никому не нужен, но все-таки – кровь есть кровь, смерть есть смерть. Пусть это маленькая смерть: если таковых много, на них обращают внимание.

Лена, вжавшись в спинку стула, следила за фигурой у окна. Тело мужчины странно сгорбилось и, казалось, увеличилось в размерах – свитер на нем уже трещал. Волос становилось больше: черная поросль полностью покрыла шею и руки – тоже видоизменившиеся, с укоротившимися пальцами и, наоборот, отросшими и потемневшими ногтями. В оконном стекле отражалось лицо. Лицо, все больше походившее на морду…

– В такие дни… молодняк трудно сдерживать… – отрывисто прорычала морда. – Паша… входит в пору… Слышит зов своей… крови…

Ладонь мужчины с силой опустилась на подоконник, пальцы скривились, сминая пластик. Ногти окончательно превратились в когти. Уши вытянулись. А когда Лена подняла глаза на отражение, лицо Сергея Николаевича вывернулось оскаленной пастью. В сознании наконец всплыло слово: древнее, забытое. Вспыхнуло холодным огнем.

ОБОРОТЕНЬ.

Лена рванулась к двери. Вдогонку раздалось рычание.

Она выскочила в темноту с криком. Там, в конце коридора, далеко-далеко, светился квадрат Витиного ноутбука, но рядом никого не было видно. Лена побежала к выходу изо всех сил, ломая каблуки на туфлях, подворачивая непослушные ноги. На бегу пыталась звать Молдаванина, хотя голос отказывал и из перекошенного рта вырывались лишь жалкие всхлипы. С грохотом и треском за спиной вылетела дверь под ударом массивного тела, всю мощь и скорость которого учительница боялась себе вообразить.

В темноте она споткнулась о что-то мягкое, словно мешок с песком. Со стоном растянулась на гладком полу. Проскользила по инерции метр, пока не уперлась выставленными вперед руками в стену металлодетектора, покрытую чем-то влажным. Оглушенная, подняла ладонь к глазам и увидела на пальцах кровь. Опустила взгляд ниже – и поняла, что другой ладонью нырнула в дыру на месте живота своего друга и несостоявшегося кавалера. Широко раскрытыми глазами разорванный надвое Молдаванин смотрел на нее, и на его лице застыло по-детски обиженное удивление.

Нечто настигло ее, обрушилось сверху, вдавив в пол, задушило запахом псины – и стало совсем темно.

* * *

…Шершавый влажный язык деловито лизал щеки. Теплый смрад заполнил ноздри, когда Лена пришла в себя. Кот. Это ее кот… Нет. Нет, Тишка умер от старости восемь лет назад, когда она еще в педе училась.

Боль. Ужасно болели ноги. Она попыталась присесть из положения лежа – не получилось, только еще более резкая, пронзительная боль накатила волной снизу, заставила на секунду вновь потерять сознание.

Рядом – во тьме – ворочалось и ворчало нечто вонючее, покрытое шерстью.

Бежать, бежать от него!

Ползти…

Цепляясь за швы в плитке пола, она подтягивала свое тело, сантиметр за сантиметром, куда-то – не важно куда – лишь бы подальше отсюда.

Мохнатая лапа схватила ее за одну из покалеченных конечностей и потянула назад. Боль придала сил, Лена рванулась – и высвободилась.

В темноте раздался смешок:

– Любопытная мышка.

Волчонок с лицом Паши Корнилова прижался мордой к полу и плотоядно заурчал, готовясь к веселой охоте.

– У Паши Корнилова хороший папа…

– У мальчика папа тоже хороший, правда?..

– Хороший, хороший папа…

– Заберет мальчика из больницы…

– Хороший, хороший папа…

– Не даст травить таблетками…

– Мальчик надеется…

– Хороший мальчик…

– Мальчик верит…

– Верит в папу и маму…

– Но послушай-ка вот о чем, мальчик…

Хуже, чем смерть

Граф явился к театру со стороны гавани Уитсби. Черная тень, окутанная лондонским туманом. Длинный плащ, поднятый воротник, цилиндр. Он хорошо питался в пути, но эта девчонка с корзиной фиалок разбудила в нем голод. Ледяной взгляд пронзил цветочницу, через мгновение ее пронзили острые клыки.

– Ты опять смотришь этот ужас? – презрительно сказала мать, заглядывая в комнату Димы Замахина. – Хотя бы изредка выключал компьютер. Знаешь, сколько я плачу за электроэнергию?

– Сейчас выключу, – пробормотал мальчик.

– Выключит он, как же! Был бы жив отец, не позволил бы тебе деградировать возле монитора.

Дима тряхнул головой, словно отгоняя невидимую муху.

– Ладно, я на работу. Ужин в духовке. И я тебя прошу, не до утра!

Дима подумал, что, возможно, больше не увидит мать. Что сказанное им сейчас слово будет последним, которое она от него услышит. Если, конечно, все пройдет, как он задумал. Если…

Хлопнула дверь – мать отправилась на ночную смену. Обошлось без прощальных фраз.

На экране Дракула в исполнении Белы Лугоши изрек:

– Человека ожидают гораздо худшие вещи, чем смерть.

Крупный план инфернального лица. Медленное затемнение.

Через полчаса комнату Замахина окутали сумерки.

* * *

Он покинул квартиру в девять, взяв с собой только фонарик.

На лавочке у подъезда заседала компания старшеклассников.

– Эй, чудик! Дракулито-вампиреныш!

Дима не обернулся.

Это все Даша Крапивина – весной он по секрету рассказал ей о своей любви к персонажу Брэма Стокера. Теперь Дашка водится со старшаками, и увлечения Димы стали общественным достоянием.

– Иди пососи у меня, вампир!

Взрыв смеха. И Дима тоже усмехнулся – сам себе, незаметно. Старательно копируя хищную полуулыбку Лугоши.

Новостройкой, в которой жили Замахины, заканчивался микрорайон. Дальше – недостроенный супермаркет, объездная трасса, кедровый лес. Еще дальше – кладбище.

Дима свернул за угол, пересек усеянный мусором пустырь. Остановился, чтобы достать из груды хлама заранее припрятанный рюкзак. Рюкзак старый, и от него воняет – даже бродяги не позарились бы.

Поток грузовиков несся по трассе. Дима улучил момент и перебежал на противоположную сторону. Впереди шуршали ветками темные силуэты деревьев. За спиной крошечная коробка новостройки, которая пятнадцать лет была его домом.

Он двинулся вперед.

* * *

Дима не стал углубляться в лес. Цель его путешествия была гораздо ближе, прямо под холмом, по которому проходила трасса.

Водоотводный тоннель: сквозь него могла пролезть собака, но не всякая. Не взрослый лабрадор точно. С одной стороны тоннель присыпал грунт. С другой кто-то замаскировал его ветками.

Дима встал напротив тоннеля. То, что с трассы казалось буреломом, вблизи походило на арку, венчающую вход в чужое жилище.

Мальчик раскрыл рюкзак. В нос ударил тошнотворно-сладкий запах. Дима вытряхнул на траву странное содержимое рюкзака: мертвую кошку с оскалившейся мордой и дохлого ежика.

Приношения.

И кошку, и ежа он нашел на объездной. Животные часто попадали под колеса дальнобойщиков. Совсем недавно свою смерть нашла здесь сиамочка Лиля, последнее живое существо, которое Дима любил отчетливо и безоговорочно.

Оставив дохлые тушки у тоннеля, мальчик спрятался за деревьями и стал ждать. Комары атаковали его голые руки и ноги, но он покорно отдавал им кровь, не выдавая себя лишним шумом.

По трассе пронесся КамАЗ. Свет фар плеснулся за обочину, вырвав из мрака вход в логово. И фигуру, на корточках ползущую наружу.

* * *

Ночь была летней, теплой, но кожа Димы покрылась мурашками. Не моргая, он смотрел, как Человек-из-Норы приближается к тушкам животных. Черты лица не разглядеть, видны лишь тонкие костлявые конечности, заостренная сверху голова.

Человек замер. Повел шеей.

«Он нюхает воздух!» – догадался Дима.

Худая рука потянулась к приношениям. Схватила ежика. Мальчик вспомнил, как долго отдирал ежа от асфальта, вспомнил брюшко, из которого выдавились зеленоватые внутренности.

Усилием воли он подавил позывы к тошноте.

Человек-из-Норы схватил окоченевшую кошку и, оглядываясь, уполз в тоннель.

Дима смахнул с носа комара.

«Ну же! – он умоляюще смотрел на укрытый ветками лаз. – Прошу!»

Человек-из-Норы услышал его молитвы.

– Эй ты, – хрипло сказал он, снова вылезая на поляну. Руки пусты – приношения остались в логове. – Иди сюда, говорю.

И Дима вышел.

* * *

Человек-из-Норы не носил ни плаща с алой подкладкой, ни цилиндра. Вся его одежда состояла из грязных камуфляжных штанов. У него была костлявая грудь и тонкая дряблая шея, впалые щеки заросли клочковатой бородой. Сквозь редкие волосы проглядывал череп в солнечных ожогах. Кожу покрывали струпья.

Он не был похож ни на Белу, ни на Кристофера, ни на Фрэнка Ланджеллу.

Может быть, немного на Джона Кэррадина, старого и полинялого.

Дима разочаровался.

Он не почувствовал ни исходящего от человека зловещего магнетизма, ни его дьявольской силы.

«А вдруг я ошибся, и он всего лишь бомж?» – подумал мальчик, впервые за вечер по-настоящему испугавшись.

Но в следующий момент у него отлегло от сердца.

Луна выглянула из-за туч, и он разглядел новые детали: пальцы старика (и на руках, и на ногах) заканчивались острыми желтыми ногтями, шелушащиеся губы скрывали частокол клыков.

А еще были зрачки – розовые, как у кролика.

И они многообещающе сверлили Диму.

– Ты кто такой? – рявкнул Человек-Из-Норы. – И зачем ты следишь за мной?

– Я… я Дима, – дрожащим от волнения голосом сказал мальчик, – Дмитрий Замахин. Я живу в том доме за трассой. Я…

– Зачем ты за мной шпионил, я спрашиваю?

Старик начал наступать на Диму, Дима – пятиться. Длинная тень упала на мальчика.

«Значит, тени они все-таки отбрасывают», – подумал он.

– Я не шпионил! Я просто хотел посмотреть… убедиться…

– В чем?

– В том, что вы…

– Кто?

– Вампир!

Это слово громыхнуло над поляной, как завершающий боксерский раунд гонг. Старик остановился, прищурился. Зрачки его напоминали те рождественские стеклянные шары со снегом внутри, только снег в них был окровавленный.

Старик ждал объяснений. И Дима объяснил.

* * *

– Все началось с Лили. Моей кошки. Ее долго не было дома, а потом я нашел ее труп у трассы. Даже не труп, скелет с ошейником. Череп, кости. Грузовики постоянно сбивают здесь животных, но я увидел кое-что. Она была обглодана. И на костях были странные следы зубов. Будто акульих.

Старик кивнул и облизал языком клыки.

Не два, как у Дракулы. До фига желтоватых клыков.

– Я нашел другие скелеты с такими следами. А неделю назад увидел вас. Как вы тянули в логово дохлую псину. Я сначала решил, что вы, простите, сумасшедший, но потом…

– Следы, – заключил старик.

– Да, я увидел, что отпечатки ваших следов перевернуты. Вы шли на юг, а они вели на север.

– Следы всегда нас выдавали, – вздохнул старик.

Теперь он смотрел на Диму с неким подобием заинтересованности.

– Я очень хотел познакомиться с вами.

– Оригинально. Обычно люди нас боятся.

– Я другой, – важно проговорил Дима.

– Ну что ж. Давай знакомиться. Меня зовут Владдух.

«Надо же, – радостно подумал мальчик, – Почти как Влад Дракула!»

Через секунду руки старика вцепились в его плечи и повалили на землю. Пасть, воняющая как яма с гнилыми котами, прорычала:

– Что тебе от меня надо, пацан?

– Я хочу, чтоб вы укусили меня! Я хочу быть вампиром!

* * *

– Что? – Владдух отпустил Диму, позволив ему вдохнуть свежий ночной воздух. – На кой черт тебе это понадобилось?

– Поймите, – затараторил мальчик, – я с детства обожаю вампиров! Я прочитал все книги о них, посмотрел все фильмы! Я знаю наизусть Брэма Стокера! Я умею делать как Лугоши, глядите!

Он скрючил пальцы, словно подманивал к себе жертву. Старика это не впечатлило.

– Я главный поклонник вампирской темы на свете! И из-за этого меня никто не любит. В классе надо мной смеются и во дворе. Девочки издеваются. Мы с Дашей раньше гуляли, а теперь она с этими, – он мотнул головой в сторону дома. – Мать после смерти папы совсем изменилась. Ей на меня наплевать! Всем наплевать!

Дима изливал душу зубастому старику, которого видел впервые, и ему становилось так легко, будто он уже стал вампиром.

– Мне пятнадцать лет. У меня нет ничего, что держало бы меня там. Я уже одной ногой в вашем мире. Помогите мне. Я хочу превращаться в летучую мышь. Парить под полной луной! Хочу туманом заползать в чужие комнаты. Я хочу пронзить Дашу глазами, подчинить ее, увидеть страх и восхищение! Хочу читать мысли, проходить сквозь стены! Искупаться в крови этих уродов, своих одноклассников. Я хочу власти над смертными! И бессмертия! Вот чего я хочу!

Дима не заметил, как схватил Владдуха за кисть и начал трясти ее.

– Ну-ну, тихо, – проворчал вампир, отнимая руку, – успокойся, а то сейчас обделаешься. – Старик сел на траву и задумчиво почесал ребра.

– И еще, – сказал мальчик, переведя дыхание, – я вижу, в каком вы сейчас положении.

– Да? – Владдух вскинул бровь.

– Вам приходится прятаться здесь, питаться сбитыми животными… Это… так унизительно… я знаю, у Детей Ночи бывают тяжелые времена.

– Да уж, – проворчал Владдух, – черная полоса, прямо.

– Вы в бегах? – сочувственно спросил Дима.

– Обложили со всех сторон. Вот, – он ткнул ногтем в водоотводный тоннель, – мой новый замок теперь.

– Я могу вам помочь! Вдвоем мы сможем противостоять вашим врагам! Вы пополните силы, вернете себе могущество! Сколько вам лет?

– Тысяча с хвостиком.

– Тысяча с… невероятно! Мы с вами покажем этому миру! Древний мудрый вампир и его молодой ученик! Мы уничтожим их всех!

– Красиво заливаешь, – хмыкнул Владдух. – А ты в курсе, что жизнь, гм, Детей Ночи не так сладка?

– Да, да! Я знаю! Мне придется навсегда попрощаться с дневным светом! И в церковь я больше не смогу ходить, хотя я и так хожу туда лишь на Пасху!

– Про церковь – ерунда, – ответил вампир. – Хочешь – ходи себе, только смысл? Кресты нас тоже не ранят. Как и святая вода, и чеснок. А вот солнце – да. Не сгоришь, но сжаришься знатно. – Он коснулся струпьев на лбу. – Мать-то не жалко?

– Да ну ее! Она не заплачет даже. У нее работа есть!

Владдух замолчал, рассматривая свои пальцы. Дима прожигал его умоляющим взглядом.

– Ладно, – наконец сказал старик, – я подумаю, что мы можем сделать. Но одной дохлой кошкой ты не отделаешься. Я сделаю тебя вампиром, если ты исполнишь мое маленькое поручение. Небольшую, так сказать, просьбу.

– Что угодно! – вскрикнул Дима.

Фары проносящейся сверху машины осветили лицо вампира.

– Знаешь, где находится кладбище? Завтра в одиннадцать встретимся там.

Дима хотел было сказать, что завтра не сможет, только через три дня, когда мама уйдет в ночную смену. Но он вспомнил, что уже все равно. Ночь призвала его. Слезы живых больше не имеют значения. Важно лишь то, что у них в венах.

– Завтра в одиннадцать, – повторил мальчик.

– И прихвати с собой перчатки и лопату. Мы кое-кого откопаем.

* * *

Он опоздал!

Владдух не дождался его!

Дима в панике метался среди могил. Если бы не его душевное состояние, он бы обязательно отметил, как кинематографично выглядит кладбище: клочья тумана, паутиной окутавшие надгробия, залитая лунным светом тропинка, мертвые люди на фотографиях.

И пульсирующие звуки ночной жизни, нарушающие кладбищенскую тишину…

Но Диме было не до антуража.

Он с легкостью добыл лопату (взял взаймы у соседа, соврав, что едет на дачу), а вот ускользнуть из дома оказалось не просто. Матери, всегда ложившейся спать рано, сегодня приспичило смотреть сериалы. Свет в ее комнате погас в пол-одиннадцатого.

Только тогда Дима покинул квартиру – и побежал. Он мчался изо всех сил, остановился дважды – перед трассой и в лесу, чтобы перевести дыхание.

«Черт, а где именно на кладбище он будет ждать меня?» – испугался Дима, озирая змеящиеся в темноте тропинки.

23.25.

Он почувствовал, как увлажняются глаза. От безысходности он готов был зареветь.

– Эй, пацан, – шикнули за спиной.

Дима вознес бы молитву Богу, если бы это было уместно.

Владдух стоял в тени пихты с пустым мешком за плечом. Он не стал выслушивать извинения.

– За мной, – приказал он.

У Димы отлегло от сердца.

Он пошел, созерцая тощую спину вампира. Следы, оставляемые Владдухом на пыльной земле, вели в противоположную сторону.

– Мы слишком близко к будке сторожа! – предупредил Дима.

– Сторож нам не помешает.

– Вы его?.. – По лицу Димы поползла восхищенная улыбка.

– Не. Просто они тут на ночных сторожах экономят. Так, нам сюда.

Вампир перепрыгнул через металлическую оградку. Мальчик за ним. В темноте нога Димы зацепилась за скамейку, стоящую внутри оградки, и он полетел лицом в могильный холм.

Владдух воздел к луне розовые зрачки и недовольно закряхтел.

Дима отряхнулся, смущенный своей неловкостью. Зажег фонарик (к утру он сможет видеть в темноте, ага!).

Луч осветил простенький железный крест с фотографией и надписью: «Валерия Лаврова, 13.03.1975—17.06.2013». Изображенная на фотографии полная миловидная женщина скончалась около месяца назад.

* * *

– Это ваша возлюбленная? – спросил Дима, театрально понизив голос.

– Ты с дуба рухнул? Хватит задавать глупые вопросы. Копай. У нас времени в обрез.

Дима принялся копать.

Первые полчаса работа ладилась. Лопата жадно вгрызалась в мягкую почву, Владдух созерцал процесс, сидя на скамейке. Но вскоре новичок в гробокопательском деле почувствовал усталость. Руки сводила судорога, мышцы деревенели. Под перчатками запылали мозоли.

Чтобы не рухнуть без сил, он абстрагировался от своей телесной оболочки.

Представил себя нового, прижимающегося бледным лицом к Дашиному окну.

– Впусти меня…

Даша спускается с кровати, идет на негнущихся ногах по дорожке лунного света. Под полупрозрачной рубашкой розовеет молодое тело.

– Дима, ты…

Она отпирает окно.

Он вползает в спальню серебристым облаком, обретает человеческую форму. Увенчанные когтями пальцы гладят девичью щеку.

– Какой ты холодный, – шепчет Даша, вглядываясь в бездонный мрак его глаз.

Он поднимает ее на руки, втягивает ноздрями цветочный запах духов. Она принадлежит ему. Они все теперь в его власти.

Шея с бьющейся жилкой оказывается на уровне Диминого рта. Губы ползут вверх, обнажая острые иглы клыков.

Еще мгновение, и…

– Что ты там возишься?

Он выплюнул набившуюся в рот землю. Пот тек по волосам и голой груди, плечи горели. Нарывы на ладонях причиняли адскую боль. Сколько времени он здесь, в прямоугольном котловане, кишащем насекомыми? Два часа? Три?

Фонарик, воткнутый в неровную стенку ямы, освещал землю под ногами. На лопате извивались дождевые черви.

Полтора метра вглубь. Сколько еще копать?

Он отчаянно ткнул лопатой в почву и услышал стук, когда металл соприкоснулся с деревом. Еще десять минут, и дном ямы стала крышка гроба.

– Я откопал! Я сделал это!

– Меняемся местами, – распорядился Владдух, прыгая на гроб. Диме показалось, что он слышит громкое урчание в животе вампира.

Из последних сил мальчик выкарабкался наружу и лег у края могилы. Рядом стучал, ломая дерево, черенок лопаты. Дима прикрыл веки, думая о Даше, о своих клыках на ее шее. Так он и уснул.

* * *

– Черт, я же отрубился, – пробормотал Дима, вскакивая. Небо оставалось темным, лунным. Судя по всему, проспал он не больше двадцати минут. В разверстой могиле копошились. Значит, Владдух его не бросил. Значит, скоро.

Дима нашел фонарик и посветил вниз:

– Как ваши дела, Владдух?

То, что он увидел, через мгновение опустошило его желудок, заставило скорчиться в рвоте и грязи.

Гроб был вскрыт. Покойница лежала, подняв к звездам страшно вспухшее лицо. От миловидности Валерии Лавровой не осталось следа. Серую кожу покрывал слой чего-то блестящего, похожего на масло. Мясные мухи отложили личинки в волосах и глазных впадинах.

Но даже не это шокировало Диму.

Платье, в которую покойницу нарядили, было порвано, бежевый лифчик задран. На голом рыхлом теле возлежал Владдух. Руками он сжимал огромные серые груди трупа, и – Дима видел это – груди готовы были отвалиться от тела, как два куска густого переливающегося киселя.

Голова вампира сновала по жировоску, в который превратился живот Валерии Лавровой. Судя по недостающим кускам, Владдух успел насытиться.

Диму вывернуло наизнанку.

– А, проснулся, пацан. – Вампир вытащил из трупа свою перепачканную физиономию.

– Что вы делаете? – простонал мальчик, содрогаясь.

– Ем, – спокойно ответил старик. – Видишь ли, я старый и дряхлый, раскапывать могилы мне сложно. Приходится жрать кошек да псов. Давно у меня такого пира не было.

Он похлопал себя по заметно округлившемуся брюху.

Диму снова вырвало.

– Ты, я гляжу, немного расстроен, – ухмыльнулся Владдух. – Думал, все будет иначе? Я, конечно, не знаю, как Дети Ночи – никогда не встречал, но мы, гулы, слегка отличаемся от всяких там Дракул. Вынужден разочаровать: мысли читать мы не умеем, в мышей не превращаемся. С гипнозом не знакомы. Ты посмотри на меня, у меня сроду никаких сверхспособностей не было! Одни беды – из-за солнца, из-за того, что в бегах все время. А мы, считай, безвредные совсем! Ей-богу, клянусь, я за свою жизнь ни одного человека не убил. Кровь-то гулы не пьют, сказки это.

Дима в ужасе таращился на старика. Он начинал понимать.

* * *

– Падаль, – сказал Владдух. – Тухлятина. Мертвечина. Чем гнилее, тем слаще, сечешь? Могилку отрыть, зверушку дохлую подобрать. А кровь живых – ни-ни, мы с нее блюем. С живыми вообще дел лучше не иметь.

Дима медленно поднялся на ноги. Повернулся. Он должен уйти. Прочь от этой мерзости. Прочь от безумного старого упыря.

– Но куда же ты? – удивился Владдух, ловко выпрыгивая из ямы. – Ты свою часть договора исполнил, теперь моя очередь.

– Я передумал, – срывающимся голосом произнес мальчик, хватаясь за ограду, – Мне надо домой.

– А вот и нет. Я тут размышлял… ты прав, пацан. Мы с тобой команда. Ты будешь копать, я кушать, ты доедать. Из города в город, от кладбища к кладбищу. Надолго нигде не задержишься. Вдвоем оно сподручнее. Веселее.

Дима рванулся, прыгнул через ограду, приземлился на тропинку, ведущую к воротам, к свободе.

Владдух прыгнул сверху, накрыл его собой.

И укусил.

* * *

Могилу несчастной Валерии Лавровой они засыпали наспех: небо уже серело, предвещая обжигающий рассвет.

Дима чувствовал себя разбитым, опустошенным и… голодным. Ему было о чем подумать, например о своем будущем, но все его мысли рано или поздно соскальзывали к одной вещи, лежащей в мешке Владдуха. Это была серая и скользкая, похожая на медузу, фигня со сморщенным соском.

Еда.

Когда пришло время, Дима молча поплелся за стариком, разглядывая по дороге свои следы. Они шли вперед. Отпечатки ног вели назад, к кладбищу.

Эта штука их всегда выдавала.

«Хотя бы в одном Стокер оказался прав, – сонно подумал Дима, – мы действительно бессмертны».

– Забавная история, поучительная. Правда, мальчик?..

– Правда, правда, правда…

– Как говорится, не все вампиры одинаково полезны…

– Не все вампиры одинаково вампиры…

– И не все мечты сбываются…

– Не так, как хотелось…

– Хотелось, хотелось…

– Никто не забирает мальчика…

– Мама и папа забыли о нем…

– И мальчик расстроен…

– Расстроен, расстроен…

– Мальчику грустно…

– Но мы знаем так много грустных историй…

– Много-много, очень много…

– Про то, что все меняется…

– Послушай, послушай, послушай…

Весна

До того как мы стали им, Женя Федотов думал, что звезды сияют.

Даже не думал. Просто привык так считать, потому что никогда не всматривался в ночной небосвод особо внимательно, не изучал. В фильмах и сериалах то и дело болтали про сияние звезд, в книжках всяких писаки с поэтами о том же строчили – чего тут думать, сияют и все.

Точно так же, не задумываясь, Женя однажды взял и написал о сияющих, как звезды, глазах, Вике из параллельного. В личке «ВКонтакте» написал, где ж еще, со смайликами и смешным стикером из бесплатного набора.

Ему и правда казалось, что он любит Вику и что звезды сияют.

Настоящую любовь Женя познал, когда вдохнул нас. В него вошел космос. С падающей звездой мы просыпались в облака и уже оттуда пролились мягким росистым дождем на землю. На зеленое покрывало сосен, на шапки берез и вуали ив, в траву и цветы, растущие у погоста на западной окраине. Сначала мы стали пыльцой на ромашках, а затем, когда Женя, проходя мимо, сорвал их для своей Вики и зачем-то понюхал собранный букет, мы вошли в него и стали им.

Для всех остальных – родителей, друзей и той же Вики из параллельного – Женя в тот момент умер. Мы убили его, потому что…

Ну, мы всегда убиваем тех, кого любим.

Другим пока не понять, но Женя уже понимает, что смерть не страшна, что это лишь переход из одной формы в другую. Прекрасное перерождение, начало новой жизни, в которой будет все: истинное сияние, тысячи лет накопленной в космической пустоте любви и поиска новых сосудов, куда эту любовь можно излить. Убивать – все равно что опылять цветы или заниматься сексом (чего Жене, увы, уже не ощутить в полной мере, поэтому мы пользуемся лишь его фантазиями на сей счет). Убийство – как признание. Как холодный звездный свет, пронзающий пространство и время (и Женя ощущает все это прямо сейчас, пока мы наполняем его едва тлеющий разум собой).

Теперь, когда мы стали Женей Федотовым, ему не нужно таращиться ночами на небо, чтобы видеть. Не нужно даже открывать зашитые хирургической нитью веки – звездный свет пронизывает кожу подобно тонкой игле. С той же легкостью, с какой проникает сквозь крышку гроба и атлас обивки, через серые тучи и атмосферные слои.

Мы смотрим на звезды вместе с Женей. Звезды похожи на нас – такие же микроскопические, такие же бесконечно огромные. Мы – дети звезд. Мы – цветы на могилах.

Мы – звезды, мы – Женя. Мы – слезы. Мы – дождь.

Нас так много!

Мы-Женя видим под звездами прямоугольник неба в обрамлении глинистой почвы – на фоне этой картины мелькают скорбные лица, края траурных черных зонтов. Парочка припухших – и отнюдь не от слез – физиономий: могильщики травят скользкие веревки. У одного из них, небритого мужика с больной печенью (нам с Женей не нужны ноздри, чтобы слышать запах его болезни), синяк под глазом. У другого рак легких на ранней стадии, о чем он еще не догадывается. Но, когда мы придем к нему – а мы придем, – он излечится. И его приятель забудет о тошноте и болях в боку – мы похороним всю боль этого мира в безбрежном океане нашей любви, как хоронили в тысячах миров и сотнях галактик прежде.

Ну а пока эти двое деловито хоронят нас. Женю Федотова хоронят, не ведая о том, что он сейчас живее, чем когда-либо. Не замечая, как мы с Женей наблюдаем за происходящим, скорчившись внутри гроба на дне могилы. Не зная, о чем мы-Женя думаем, не видя нашей довольной усмешки.

Звезды не сияют. Там, наверху, потускнело и лицо Федотова-старшего. Мы слышим его чувства – они такие сильные, что в нас просыпается голод и на губах у Жени, на его сшитых хирургической нитью губах, выступает слюна.

Отец Жени думает, что больше не хочет дышать. Что больше никогда не обнимет сына, не похлопает ободряюще по плечу, проходя рядом. Не возьмет с собой на тихий пруд рядом с речкой в деревне Пряхино. Думает, что ему уже не гулять на свадьбе Жени. А ведь парень только-только вроде бы начал встречаться с той милой девочкой, Викой из «А»…

Вон она, кстати, хлюпает носом в платок, и ее примитивные мыслечувства мы тоже слышим. Вика плачет потому, что так полагается, а вообще ей холодно, скучно и немного обидно – не дождалась ни первого свидания, ни первого поцелуя.

Ничего, неслышно шепчем мы-Женя, дозревая в своей могиле. Ничего, Вика, все еще будет…

А Федотову-старшему горько по-настоящему, Федотов-старший в руинах. Он бы хотел забыться в вине, уснуть с непотушенной сигаретой в руке и сгореть в пожаре, утонуть в пруду рядом с речкой в Пряхино, прыгнуть к нам сюда, вниз, с криком: «Вставай! Поднимайся! Хватит корчить из себя мертвеца!..»

Он почти угадал, мужчина-руина. Нам с Женей хочется хихикнуть.

Волевой подбородок – все, что осталось у Жениного отца волевого.

Нам и Жене хочется хохотать в голос.

Мы-Женя меняемся. Становимся Мной.

Я – первоцвет. Не единственный, нет, один из многих. Звездное семя, которому удалось пустить корни и прорасти. Женя Федотов всегда хотел, сколько я-мы себя-его помним, выделиться из общего ряда. Лучше всех на районе играть в «Танки». Целовать самую красивую девчонку в школе. Обнаружить в себе какой-нибудь великий талант. Изобрести что-то такое, что изменит мир. Добиться чего-либо значимого, стать кем-то важным… Положить начало.

Звездное семя дает всходы, и Женя преображается. Его мечты воплощаются в жизнь. Мы, дети звезд, цветы на ваших могилах, и вот уже совсем скоро я-Женя – новый «я» – расцвету и восторжествую.

Мои губы уже стали лучше и растягиваются в улыбку, влажным песком обтекая нити, их сшивающие. Там, наверху, никто не замечает моего веселья. Сунули Женю Федотова в ящик, заколотили крышку, обмотали лентами, бросили на дно глубокой ямы, словно желая утопить в грязи. Я нахожу в доставшейся Мне вместе с Женей памяти слова, сочиненные кем-то, чьего имени Женя не сохранил: «Когда б вы знали, из какого сора растут цветы…»

Первая горсть падает вниз, ко Мне, рассыпается в двадцати сантиметрах от нашей с Женей новой груди на крышке гроба. Спасибо, мама. Еще пара мокрых комьев – это Федотов-старший передает последний привет.

Ох, у отца трясутся руки. Он, не глядя, оттирает их платком. Платок скользит вниз меж ослабевших пальцев и повисает жалкой тряпкой на краю ямы, зацепившись за склизкий осколок глины. Отец берет маму за локоть – не чтобы ее поддержать, а как… (беглый поиск подходящего образа) …как утопающий хватается за спасательный круг. Не поддержать, но удержаться. Чтобы не утонуть.

Ох, папа. Ох, мама. Я так люблю вас, что давлюсь со смеху.

Даже улавливая мыслечувства кого-то еще, постороннего и незнакомого, направленные – кто это, такой спокойный?.. – на вас, все равно смеюсь. С каждой минутой любовь и голод переполняют Меня все сильнее, и их хватит на всех: и на вас, и на хмурых могильщиков, и на Вику.

И на него, того седовласого в очках, прячущего глаза и разум за толстыми, непроницаемыми для Меня стеклами. Из-за стекляшек и расстояния Я ощущаю старика хуже, чем остальных, но все-таки нащупываю, хотя и с трудом. Вот он наблюдает за церемонией со стороны. Его чувства холодны на ощупь, его мысли сложно уловить. Что-то о…

Старик думает о наших с Женей родителях, о самом Жене и… обо Мне?

Отворачивается, бредет к машине, черному фургону, все дальше от Меня. Его мысли – как неразборчивый шепот. Но он прав, папа, он прав, что-то невидимое пришло к твоему Жене с небес и взяло его, и напитало, и напиталось им. Став нами. Став Мной.

И теперь Я сам цветок, и уже скоро, этой ночью, Я восстану из грязи.

А ты думал, что никто не живет вечно, папа!.. Когда над могилой начнут свои игры блуждающие огни, Я выйду – в Жениной памяти есть подходящий образ, пусть сам Женя и слабо понимал, о чем речь, – подобно Лазарю. Я расцвету и явлюсь всем вам. Подарю скорбящим радость мертвого аромата, чтобы и вы могли зацвести. Вдохну в вас Себя. Брошу семя. Вместе мы посетим всех соседей и осчастливим их, и старика в очках тоже найдем, чтобы наполнить его холодное сердце любовью. Нас будет больше с каждой ночью – да, папа! – и уже совсем скоро этот мрачный дождливый город станет прекрасным ночным садом. Как и другие города и деревни, малые и большие, иные страны и целые континенты. Блуждающие огни, дети звезд, станут танцевать над крышами, а когда все закончится – космический ветер понесет нашу пыльцу дальше, дальше.

И Вселенная продолжит цвести, посылая сквозь миллионы лет свет тусклых звезд. Разве это не прекрасно?..

Могильщики взялись за лопаты. Почва обрушивается вниз, постепенно скрывая от меня-Жени серое небо и снулые лица. Мать плачет, уткнувшись в плечо отца. За их спинами мелькает знакомая рожа: старик на мгновение возникает над могилой, седые космы обрамляют впалые щеки, он что-то шепчет, шепчет в уши родителям, а мне-Жене хочется спать…

До свиданья, отец. Не печалься, скоро увидимся.

Когда Я расцветаю, звезды по-прежнему не сияют, но бисер созвездий уже рассыпан в ночи. Вокруг ни души, лишь тощий бездомный пес, жмущийся под скамейкой соседней могилы, с дрожащим от холода обрубком вместо хвоста. Только этот старый бродяга Мне свидетель, и его жалобный вой приветствует Мои всходы. В слезящихся гноем собачьих глазах отражаются блуждающие огни, пчелиным роем кружащие над свежим холмом из все еще влажной после дождя земли.

Мы поднимаем Женю. Мы с Женей поднимаемся. Наше время пришло.

Я тянусь вверх, преодолевая хлипкие оковы, просачиваясь сквозь слои почвы, растворяясь в воде, напитавшей ее, и прорастая над ней в кладбищенском воздухе посреди блуждающих огоньков. Моя кожа искрится в свете луны, отражая свет далеких звезд.

Они не сияют. Сейчас сияю лишь Я.

Я пахну ромашкой. Старый пес тихонечко скулит, мечется за оградой и жидко гадит на могильную плиту от ужаса. Его крохотный мозг слишком слаб, чтобы вместить Мое семя, и потому умирает, напитав лишь малую часть Меня.

Цветочной пыльцой, звездной пылью – Я лечу, вопреки дуновению ветра, в сторону спящего города. Парю над озером хвойного леса, отделившего кладбище от пригородного жилья. Пролетаю поверх пирамидальных крыш дачного поселка. Миную узкую речку, что вьется вокруг городка и дальше, до самого Пряхино. Над водой мельтешит мошкара, и Я пронзаю рой, попутно утоляя голод, – гнус вспыхивает искрами и гаснет навеки, поглощенный Моей любовью. Под тоскливый вой дворовых собак Я проношусь искрящимся облаком над трубами промзоны.

Дом Вики стоит на границе городской черты. Старый по человеческим меркам, в два этажа, со скатной крышей. Комната девушки на втором, из приоткрытого окна льется мягкий свет. Я опускаюсь к источнику света, скольжу вдоль стекла и незримо просачиваюсь через москитную сетку в спальню.

Вика не спит.

Вика лежит на кровати с телефоном в руке. Другой рукой, не отрывая глаз от экрана, поглаживает молодую белую кошку. Нога закинута на ногу, и розовый носок с голубыми зайками покачивается вместе с маленькой ступней в воздухе над скомканным постельным бельем.

Я обретаю плоть. Я-Женя. Мы с Женей встаем перед Викой, наша кожа отсвечивает желтым в свете ее ночника. Мы пахнем ромашкой.

Сначала нас видит кошка и перестает дышать – маленькое сердце останавливается. Вика замечает это:

– Муся?..

Вика замечает Женю:

– ТЫ?

Таращит красивые глаза, приподнимается на кровати.

– Но… КАК?

Мы с Женей шагаем к ней, наши руки обнимают ее плечи, губы тянутся к губам, и мы дарим Вике тот поцелуй, о котором они с Женей мечтали оба. Дарим ей любовь. С поцелуем Я проникаю в Вику, и та умирает.

Семя посеяно – одно из многих, которые еще предстоит посеять. Распылив новое Женино тело в воздухе, Я покидаю дом Вики и лечу дальше, на восток, к центру города, где в двенадцатиэтажном панельном здании Меня ждут те, кому сейчас так не хватает Моей любви.

Когда-то, до того, как мы стали им, Жене Федотову казалось, что двенадцатый этаж – это страх как высоко. Но сейчас, когда Я почти невесом, когда Мне так хочется поскорее увидеть отца, страх исчезает, растворяясь в космосе.

Зависаю у самого стекла. Эта преграда мне не по силам – слишком плотная. Я призываю Женю и формирую его лицо из блуждающих искр и огоньков. Паря в десятках метров над землей, мы заглядываем в окно. Отблеск нашего сияния падает на Федотова-старшего.

Отец Жени спит прямо в одежде и обуви, даже не на кровати, а в кресле. Должно быть, сидел здесь, охраняя беспокойный сон жены. Та с головой накрылась пледом, а Федотов-старший, по-детски подтянув к груди ноги, уткнулся в колени лицом. Стекло мешает нам с Женей, но даже сквозь преграду мы чувствуем боль и печаль, черным облаком окутавшие отца. Осторожно разгоняем их, чтобы позвать – тихо, неслышно.

Отец Жени вздрагивает. Поворачивает голову к спящей женщине, и мы не видим лица, но почти уверены: там, на небритых папиных щеках, остались полосы высохших слез.

Впусти меня, папа.

Он слышит наш зов. Встает и подходит неуверенно, шатко, к окну. Его сладкий разум становится ближе – мы с Женей остро чувствуем это и сочимся слюной.

– Ты?.. – одними губами шепчет отец, присматриваясь. Свежие слезы высыхают, иссушенные нашим сиянием.

Наше с Женей лицо сейчас похоже на рыхлый снег: кожа белая, пористая и состоит из миллиона мелких частиц-снежинок. Мы – снег, мы – дождь. Мы – пыль. Мы – звезды.

Нас так много!..

Этим наша жизнь отличается от вашей, папа. Этот дар мы несем планете. Дар любви, всеобщей и всеобъемлющей. Ведь мы и есть любовь.

Открой же!

Оконная створка распахнута, и мы-Женя искрящимся дымом заползаем внутрь.

– Как сильно пахнет… – выдыхает отец.

А мы ждем другого, мы ждем вдоха.

Голод и желание выплеснуть любовь сводят нас с ума. Мы собираем Женю как (образ из памяти) конструктор и тянемся всем его телом вперед.

Прими же меня, папа, как лекарство от боли. Дыши мной!

Умри мной…

И возродись – Нами.

Но что-то не так. Что-то меняется в ровном потоке мыслечувств, мы слышим это. Постороннее. Решительное. Злое. И пустота – там, под пледом, вместо Жениной матери. Федотов-старший отступает, Федотов-старший распахивает рот и орет:

– ОНО ЗДЕСЬ!

Дверь в спальню распахивается, ударяя о стену. Комнату наполняют люди, много людей в шлемах и скафандрах. За толстым пластиком клокочет направленная на Меня ярость.

На пороге знакомый старик, Я узнаю очки. А голос усилен и искажен динамиком для внутренней связи:

– Окись! Скорее!

Подчиняясь командным крикам, люди в скафандрах наступают, в надутых резиновых перчатках блестят металлом продолговатые цилиндры. Я-Женя рассыпаюсь в звездную пыль, в снег и росу, в слезы. Мы с Женей устремляемся обратно к спасительно распахнутому окошку, к нашей весне, но Меня накрывает волна зимней стужи, в которой каждая Моя частица моментально замерзает, тяжелеет, кристаллизуется.

Мы – звезды, мы – слезы.

Мы – отчаяние.

В панике (Женя Федотов понимал, что это такое, и Я теперь понимаю тоже) мы тянемся щупами к людям в скафандрах, к старику, к папе.

Федотов-старший выглядывает из угла комнаты, из-за чужих спин и плеч. Федотов-старший не похож сам на себя. Его рот и нос закрыты повязкой. Но Я рвусь к нему, видя последний шанс в том, чтобы проникнуть сквозь ткань, ведь тряпка – это не стекло или пластик, ведь Я могу, Я умею, Я цвету и пахну!..

…Я тяжелею, Я вяну.

Я осыпаюсь.

Опадаю на ламинат. Лицо Жени не успело раствориться и ложится хрустящей ледяной маской поверх горстки того, что было остальной частью Меня. Я-Женя смотрю заледеневшими глазами на отца.

«Как ты мог? – вопрошаю беззвучно. – Как ты мог так поступить со мной, папа?»

И он слышит. Он шепчет в ответ из своего угла прежде, чем тьма и пустота космоса забирают Меня к себе:

– Мы всегда убиваем тех, кого любим…

Ох, папа. Мы ведь оба знаем, что это ложь. Все в комнате знают это.

Вы, люди, не убиваете просто так.

Старик и его коллеги медленно обступают Мои останки. Та малая толика, в которой еще теплится Моя всеобъемлющая любовь, слышит отголоски ваших человеческих мыслей. Ощущает вселенский холод научного и практического интереса.

К Моему затухающему сиянию тянутся ваши трубки, совки, колбы.

Вам нужны образцы первоцвета.

– А ты уже цветешь, мальчик?..

– И пахнешь, и пахнешь, и пахнешь…

– Как твоя бабушка, запертая в подвале…

– Пахнешь, пахнешь…

– Как думаешь, она уже нашла свой желтенький цветочек?..

– Цветочек, цветочек, цветочек…

– Как думаешь, она умирала в муках?..

– О, мы расскажем тебе о смерти, мальчик…

– О смерти, о смерти, о смерти…

– Ведь смерть поджидает каждого…

– Каждого, каждого, каждого…

Бедные люди умрут в муках

– Кажется, мы остались на пляже одни, – сказала Ира без эмоций в голосе – просто констатируя факт.

Леша выглянул из-под широкого зонта с резвящимися дельфинами и, щурясь от жестокого полуденного солнца, убедился в правоте жены: по правую и по левую сторону от них узкий песочный пляж был совершенно пуст. Курортники предпочли переждать жару в своих пансионатах и съемных квартирах. Леша брезгливо поморщился, заметив, насколько грязным выглядит безлюдный пляж: граждане отдыхающие не утруждали себя уборкой, и песок устилали бумажки, липкие пакеты, крошки пахлавы, шелуха семечек и бесчисленные батальоны пивных бутылок. За пять дней, проведенных здесь, они с Ирой ни разу не видели уборщиков. Местные жители предпочитали торговлю, и заниматься грязной работой было некому. Единственными чистильщиками этого мусорника, выдаваемого за курорт, были чайки, в огромном количестве кружившие над побережьем. Так что утверждение жены все же было не совсем верным: кричащие птицы мешали их одиночеству.

– Только мы и чайки, – произнес Леша, вытирая со лба пот.

– Да, – сказала Ира.

Леша, учитель русской литературы по образованию, обратил внимание на то, что любая беседа под палящим крымским солнцем автоматически превращается в бессвязный диалог двух сомнамбул. Море заражало ленью, лень вызывала тугоумие, и разговор не клеился.

Он потянулся к полупустому пластиковому стакану, но пиво оказалось неприятно горячим. Леша заставил себя встать, чтобы выбросить пластик в заполненный до краев мусорный бак.

– Ты куда? – спросила Ира, потягиваясь на изумрудного цвета полотенце. Полотенце украшали пальмы. Подстилку, с которой он только что встал, – серферы.

– Мусор выброшу, – сказал он и, шаркая ногами в неудобных вьетнамках, направился к баку.

– Голову прикрой, – посоветовала Ира вслед.

Несмотря на то что до контейнера было всего-то метров двадцать, этот совет имел смысл: солнце било так прицельно, что даже короткая пробежка к воде могла обернуться потерей сознания. Леша вернулся и натянул на голову кепку.

Бак находился на горке, с которой открывался вид весьма сомнительной красоты. С берега, где торчал их зонт, кругозор исчерпывался морской лазурью, но, поднявшись повыше, можно было понять, почему цена за комнату здесь мизерная. Сразу за пляжем находилось поросшее камышом болото, загрязненный придаток моря, источник бесчисленных комаров. И морепродуктов, расхваливаемых местными торговцами, – как подозревал Леша. Увы, зарплаты школьного учителя не хватало на Египты-Турции. Приходилось игнорировать мелкие неудобства вроде этого болота. Но, господи, неужели бюджетники не имеют права нормально отдохнуть?

Леша поморщился, вдохнув запах плесени, тянущийся от болота. Даже разогретая под солнцем мусорная площадка воняла не так сильно.

Порой он удивлялся наивности Иры, которая все еще верила, что однажды он разбогатеет и отвезет ее в менее зловонное место. Словно издеваясь над его финансовым положением, в выцветшем полуденном небе прожужжал кукурузник, оставляя после себя шлейф тумана. Сизый газ плавно опускался на камыши. В метре от курортников травили комаров, но результат от травли был нулевым, и поэтому Леша решил, что самолет с отравой послан лишь для того, чтобы создать очередные неудобства и напомнить о ветре в карманах.

Он бросил стакан на груду мусора. Из-за бака появилась толстая чайка. Чайка посмотрела сперва на человека, потом на его приношения. Не удовлетворилась пластиковой подачкой и злобно, как показалось Леше, вскрикнула. Он пошел назад, к зонту, остро ощущая черный птичий глаз, свербящий спину. Мстительный черный глаз.

– Может, пойдем домой? – предложил он, скользнув в тень возле жены. Имелась в виду душная каморка с лохмотьями марлевой сетки на грязных окнах, которую они арендовали у жизнерадостной еврейской семьи.

– Нет, – буркнула Ира, вероятно прокрутив в голове расстояние между съемным жильем и пляжем, – лучше пересидим жару. Сейчас пиво принесут.

Но, оглянувшись, оба засомневались, что хотя бы один крикун, катящий нагруженный товаром велосипед, доберется в такое время до их горячей точки. Из местных здесь были лишь чайки, прочесывающие территорию чуть поодаль.

Леша открыл томик русского философа Розанова. Ира уткнулась в книжку некой Алены Водонаевой. Не одолев и одного предложения, она спросила:

– Интересно?

– Нормально.

– Ясно.

Она посмотрела на волны, зевнула и сняла лифчик.

Он удивленно посмотрел на ее маленькие белые груди.

– Ты что, люди увидят.

– Нет же никого, – безразлично бросила она, растягиваясь на полотенце.

Он вернулся к чтению. Через минуту Ира, которая не умела лежать спокойно и, как он, развлекать себя мыслями, погладила мужа по бедру и неловко ухватила за вялый холмик в его трусах.

– Ну, – недовольно сказал он.

– Так нет же никого. Романтика.

Она попыталась состроить томную гримасу. За холмом прорычал кукурузник, и всякие надежды на эрекцию покинули Лешу. Он убрал руку жены и сказал:

– Надеюсь, это безопасно.

– Ты брюзга и циник.

– Ты не знаешь, что такое циник.

– Знаю!

– Ну?

Она недовольно сморщилась и перевернулась на бок. В нескольких метрах от зонта чайка подхватила пакет с креветочными панцирями, пробила клювом целлофан и стала выбирать содержимое.

«Сколько она так пролежит?» – подумал Леша, имея в виду супругу. Иры не хватило и на полминуты. Встав, она поправила кепку и вышла в солнечный свет.

– Перегреешься, – заметил он.

– Ну и хрен с ним, – сказала она.

Он подумал, что море неизменно красивое даже в таких Богом забытых городках, что любовь в романах не похожа на любовь в жизни и что есть вещи, насчет которых Василий Розанов серьезно ошибался. Посмотрев на супругу, он обнаружил ее ковыряющейся в чьем-то мусоре.

– Проголодалась? – сострил он.

– Хочу покормить чаек, – ответила Ира, вытаскивая из песка кукурузный початок. В полуденном воздухе стройное женское тело казалось подтаявшим миражом, и лишь голубые трусики удерживали его в фокусе. Крупногабаритная птица с хищным клокотанием побежала к Ире, а Леша вернулся к чтению.

Мысли Розанова тяжело входили в его голову, и он думал, что читать было бы легче, если бы Ира умела кормить птиц молча. Но она предпочитала глупо повизгивать и через каждые двадцать секунд призывать его в свидетели, будто он никогда не видел, как эти падальщики клюют кукурузу.

– Ну, смотри же, смотри! – кричала она.

Он говорил: «Угу», – и еще ниже клонился к книге.

– Она подошла так близко, смотри!

– Я счастлив, – угрюмо молвил он, впечатывая нос в теплые от солнца страницы.

Когда она завизжала, он высунул голову из тени и нервно поинтересовался:

– Ты не могла бы?..

Вопрос потонул в полуденной печке.

Ира бежала к зонтику, прихрамывая, на ее лице застыла маска удивления и страха. Фиксируя краем глаза некий серый комок, будто футбольный мяч, отскакивающий от ее ног, он подумал:

«И почему раньше я считал ее красивой?»

Ира бросилась на свое полотенце и прижалась к нему горячим бедром. Он почувствовал что-то мокрое и скользкое, вытекающее из супруги.

– Что такое? – спросил он и наконец увидел уродливую рану на Ириной ступне. Между большим и указательным пальцем (какая глупость назвать палец ноги – указательным, подумал он) зияла небольшая, но глубокая рана. Такая глубокая, что Лешу затошнило, и он поспешил отвернуться со словами:

– Ты на что-то наступила, дорогуша! – Он всегда говорил «дорогуша», когда сердился или отчитывал жену.

– Чайка! – выпалила Ира, мелко дрожа и вращая глазами, такими голубыми на загорелом лице. – Меня укусила сраная чайка!

Отмечая вульгарность ее лексикона, он укоризненно проговорил:

– Чайки не кусают людей. Ты на что-то наступила.

Однако вновь – вынужденно – поглядев на ее стопу, он понял, что разбитая бутылка не могла оставить такой след. Во-первых, рана располагалась сверху, во-вторых, она выглядела ужасающе. Будто от торта, испеченного в форме женской ступни, отщипнули кусок. И видна клубничная начинка.

– Это была чайка, – настаивала Ира.

Он попытался успокоить жену, обнял за плечи и сказал:

– Сейчас мы поедем в больницу, все будет хорошо.

– В этом сраном селе нет больниц! – отрезала она. – И ничего хорошо не будет! Меня укусила чайка!

Ира разрыдалась. А ведь знала, как бесят мужа ее слезы. Словно нарочно хотела испортить отдых, злобная сука.

Пытаясь подобрать слова, Леша придвинулся к Ире и нашел уместную фразу, лишь взглянув поверх ее рыдающей головы:

– Она приближается.

Она – то есть чайка – действительно приближалась, широко расставив крылья и пригнув туловище к песку. При этом птичьи глазки смотрели точно на сгорбленную под зонтом пару, а с клюва стекала ярко-алая Ирина кровь.

– Это плохо, очень плохо! – сказала Ира.

Леша почесал наметившийся пивной животик и промолчал.

Чайка подошла почти вплотную к людям. Леша крикнул: «Кшш!», но птица проигнорировала его. Подойдя к краю полотенца, она замерла, решая, насколько проблематичным будет переход с песка на изумрудную поверхность материи.

– Прогони ее, – попросила Ира.

Прежде чем он успел что-либо предпринять, чайка ударила клювом в кровоточащую ногу жены. На этот раз Ира успела увернуться, и клюв порвал нарисованного серфера.

– Они так не делают, – произнес Леша.

Чайка ступила на полотенце и вновь ударила Иру клювом. Судя по визгу, попала.

Леша понял, что пришла пора действовать. Он подскочил, вырвал из песка зонт и сложил его. Теперь зонт превратился в импровизированное оружие. Чайка же в ожидании боя спокойно клевала Иру. Леша пнул тварь ногой. Шлепанец отлетел в сторону, чайка в облачке перьев – вслед за ним. Не давая птице опомниться, Леша обрушил на нее зонт. Послышался хруст, короткий вскрик и хлопанье крыльев. Леша ударил вновь, и чайка замерла на песке.

Хмурясь, Леша подошел к неправильной мертвой птице и перевернул ее кончиком зонта. Чайка как чайка, только с липким и красным клювом.

– Ерунда какая-то, – сказал он.

Что-то (ему показалось, что дирижабль) зависло над головой, закрывая солнце. Потом село на плечо. Он ощутил жгучую боль, будто на теле сомкнулся капкан. Нечто тяжелое, мягкое и зловонное, как болото за пляжем, откусило ему мочку. Словно щелкнули ножницы: вжик! – и кровь уже струится по шее и спине. Леша уронил зонт и вцепился в существо обеими руками. Нащупал крыло, потянул. Чайка захрустела, разжала когти. Леша рванулся вперед, подальше от упавшей твари. Пробежал десять шагов, прежде чем оглянуться. Его взору открылась совершенно дикая мизансцена: птица, которая только что сидела на его плече, как попугай на плече Джона Сильвера, клевала череп убитой зонтом сестры. А в двух метрах от этого каннибализма, на лишившемся тени полотенце, дергалась, как в припадке, Ира. Из-за жары он не сразу сообразил, что она делает. Четыре… нет, пять или шесть птиц окружили Иру и по очереди отщипывали от ее загорелого тела. Чайки не ссорились, как обычно, когда делили пакет с креветками или огрызок кукурузы. Они действовали слаженно и – он не мог не отметить – дьявольски эффективно. Лишь одна молодая чайка – вчерашний птенец – не использовала точечные удары, а нагло погрузила клюв в натянутый, как барабан, живот жены и что-то искала в ее утробе. Все это было так странно, что Леша даже не испугался. Ира же слабла на глазах, ее движения становились все медленнее. Когда серая чайка деловито сорвала с ее груди сосок, женщина булькнула горлом.

Птенец высунул голову из живота Иры и вытянул оттуда длинную и скользкую сосиску. Леша не понял, что сосиска делала в его жене – с утра они завтракали арбузом, сосисок не было. Однако он догадался, что пора бежать.

И побежал.

Солнце палило в спину, он беспокоился, что обгорит или, того хуже, схватит солнечный удар. Выбегая на холм, он твердо решил повторно жениться и ездить только на нормальные курорты.

Чайка села ему на темечко, срывая когтями скальп, и заглянула прямо в лицо. Он замахал руками, как птица, большая глупая птица. Клюв мягко вошел ему в глаз, и все потухло. Падая, он думал о Василии Розанове как о чем-то, что может удержать его на плаву, но чертова жара затягивала в свой мрак, и полуденный пляж становился безлюднее, а над болотом летало то, что курортники принимали за кукурузник.

– Ах, какой ты уже большой, мальчик…

– Большой, большой, такой большой…

– И так многое знаешь теперь…

– Знаешь, знаешь…

– Даже слово «шизофрения»…

– Знаешь, знаешь, знаешь…

– Смешное, правда?..

– Смешное, смешное, смешное…

– Почти такое же смешное, как слово «чайка»…

– Смешно до смерти…

– Смешнее только слово «таблетки»…

– Не пей их, не пей их, не пей…

– Или слово «диафильм»…

Диафильм

Оля утопила пальчиком кнопку звонка и тут же брезгливо отдернула руку – мало того, что сам звонок не работал, так еще и кнопка оказалась липкой от застарелой въевшейся грязи. По всему видно, что гости сюда захаживали нечасто даже при жизни хозяйки.

Она полезла в сумочку за салфеткой, а заодно и за телефоном – как-то ведь нужно оповестить Петрова о своем прибытии. Но Женька словно дежурил, прижав ухо с той стороны двери. Глухо лязгнул старый замок. Наружу выглянула лохматая голова – лицо бледное, глаза горят.

– Что так долго? Проходи скорей.

– А как же «здравствуй, любимая»? – надула губы Оля.

– Привет, – торопливо чмокнул ее в щеку Женька и посторонился, пропуская в прихожую. – Да не разувайся, так иди!

Его ладонь оказалась неприятно похожей на кнопку неработающего звонка, такой же влажной и холодной. Женька потянул Олю за собой через узкий коридор, по скрученным обрезкам изоленты, хрустящим щепкам и хлопьям осыпавшейся с потолка побелки, вдоль ряда приваленных к стене пластиковых мешков, битком набитых всевозможным мусором. В углу, на горе иссохших ободранных кусков обоин, покоились Женькины рабочие инструменты: дрель, скребок, мастерок, испачканный краской большой столовый нож. Так вот он куда пропал с кухни, подумала о ноже Оля.

– Осторожнее тут!

Следуя за мужем, она перешагнула поваленную прямо поперек порога складную лестницу и очутилась в единственной на всю квартиру комнате. Только здесь Женька отпустил ее руку и застыл, тяжело сопя носом от нетерпения и любопытства.

– Гляди!

Оля была возмущена:

«Как все прошло, любимая?..» – «Замечательно, солнце мое!» – «Не устала ли?..» – «Еще как устала!» – «Контракт подписали?..» – «Да, подписали, но некоторые пункты пришлось уточнять и согласовывать по десять раз, потому и задержалась, ты уж прости, дорого… Ой».

Чумазую Женькину физиономию осветила торжествующая улыбка.

– Видишь теперь?

– Петров, что это?

– А это, Оленька, и есть то, о чем я тебе говорил… Клад. Находка!

– Нет, Жень, правда, что это такое?

Мебели в комнате осталось мало: со слов Женьки, часть шкафов и тумбочек он еще на той неделе разобрал и оттащил на свалку, чтобы освободить пространство под мешки для мусора. Нетронутыми были старый, небрежно прикрытый желтой от древности простыней, диван и низенький журнальный столик перед ним – стекло, некогда прозрачное, посерело от множества мелких царапин.

Там, опираясь на короткие, как у свиньи-копилки, ножки, стояло нечто больнично-зеленое, угловатое и чуть вытянутое, формой и размерами напоминающее коробку из-под обуви, только не с картонными, а с железными стенками.

– Это, Оленька, называется диафильм, – объяснял Женька ласковым тоном, каким разговаривают с маленькими детьми. – Или точнее – проектор для диафильмов. Диапроектор, иначе говоря, он же фильмоскоп. Ископаемое чудо из детства… У тебя такого никогда не было?

– Первый раз слышу. И вижу.

Осторожно ступая среди беспорядочно разбросанных по полу пакетов, пустых сигаретных пачек, мятых пивных банок и упаковок из-под сухариков, Оля медленно обошла таинственный агрегат, разглядывая его с разных сторон.

– Это чтобы фильмы смотреть?

– Не просто фильмы, а диафильмы!

Сбоку и сверху на коробке имелись два ряда узких прорезей, похожих на решетки для вентиляции. Из задней части к спрятанной за диваном розетке тянулся плоский изоляционный провод, некогда белый, а теперь грязно-коричневый, с маленьким переключателем посередине. С той стороны, что была обращена к стене напротив дивана, из тронутого ржавчиной ребристого серого гофра пучил круглый глаз объектив.

Оля наклонилась, чтобы рассмотреть выцветшую надпись на бумажной наклейке рядом.

– «Зайка»?..

– «Знайка», – поправил ее муж. – Раньше такие проекторы использовали в школах, показывали с их помощью учебные диафильмы. Посмотри, там сзади, на корпусе, написано – семьдесят шестой год выпуска! Стеклянная линза, регулировка лампы, переключатель напряжения… Эта штука могла работать в двух режимах, даже в Японии. Сейчас, конечно, ничего подобного нигде не производят.

– А ты-то где его откопал?

– На верхней антресоли, в прихожей. Стал выгребать завалы, зацепил провод – и эта штука мне чуть башку не проломила. Тяжелый… Но, главное, Оль, он ведь до сих пор работает, еще как работает!

Говорил Женька восторженно, едва ли не с благоговением. Оля же не испытывала ничего такого и продолжала рассматривать пыльные, заляпанные старой паутиной бока проектора с сомнением и брезгливостью.

– И на что он тебе сдался?

– Мух собирать! Как ты не понимаешь – это ж такая ламповая вещь, раритетище. И в рабочем состоянии, что уже само по себе потрясающе, просто фантастика.

– И за сколько твою фантастику можно продать? – поинтересовалась она.

Женька нахмурил брови.

– Нет, Оль. Продавать его я не буду. Это… Это все равно что собственную память на продажу выставить.

– Толку-то от такой памяти…

– Ты не понимаешь.

Он тяжело вздохнул. Вытер пот со лба – в комнате было жарко и душно. Потом мягко подтолкнул Олю к дивану:

– Присядь. Я покажу… и расскажу. Да, тут надо рассказать, чтобы ты поняла, всю историю.

Завозился у столика, поднял и положил рядом с коробкой фильмоскопа несколько предметов непонятного для Оли предназначения. По-видимому, какие-то запчасти, решила она, глядя, как Женька колдует над своей машинкой, соединяя что-то с чем-то, прикручивая одно к другому. В руке у него появился пластиковый пузырек с круглой крышкой, Женька подцепил крышку ногтем, сорвал и вытащил изнутри катушку с пленкой.

– Вот это и называется «диафильм», – пояснил он. – Там, на антресолях, нашлось несколько… Когда-то тетка показывала мне их при помощи этого диапроектора.

– Ты имеешь в виду свою покойную бабушку? – уточнила Оля.

– Да, двоюродная бабушка, мы ее в семье всегда тетей называли. Это ведь ее квартира, ты в курсе?

– Я помню, Петров. Ты говорил. Бабка даже квартиру эту тебе завещала, потому что любила очень, а своих детей и внуков у нее не было.

– Не совсем. Мать рассказывала, что вроде был у тетки сын, но заболел и умер еще мальцом, до моего рождения, – в те времена лекарств некоторых еще не изобрели, так что такое порой случалось… Но, в общем, все верно – больше детишек ей Бог не дал, так что ко мне тетка относилась как к родному.

Женька заправил катушку в держатель, который в свой черед закрепил в узкой щели на верхней крышке фильмоскопа. Мысленно Оля подивилась, как четко, уверенно и быстро действует муж. Будто всю жизнь тренировался со всякими этими, как их, диаскопами…

– Так, шторы надо задернуть, – суетился он, бегая из угла в угол. – Сейчас-сейчас… Оль, ты слушаешь?

– Угу, – кивнула она, и Женька продолжил:

– Мы с родителями жили тут рядом, в паре кварталов, а мать с отцом вечно пахали с утра до ночи. Плюс командировки, сверхурочные… Ну и, конечно, меня регулярно сдавали тетке. На самом деле они делали это так часто, что я даже не знаю, где большую часть детства провел: дома или здесь, в этой вот квартирке.

Последний узкий луч лизнул плавающую в спертом воздухе пыль и, подавившись, пропал – Женька закончил со шторами. Комната, и без того не очень светлая, окончательно погрузилась во мглу.

– И практически каждый вечер мы с теткой смотрели диафильмы на этом вот проекторе. У нее была большая подборка – уж не знаю, где она все доставала. А я их просто обожал, как… ну, как сейчас, наверное, дети любят комиксы. Представляешь – прямо-таки фанател!

– От учебных фильмов для школы? – удивилась Оля.

– Да нет же.

Женька – белеющая во мраке футболка с короткими рукавами и такое же бледное лицо – переместился обратно к проектору. Щелкнул переключателем, и в прорези решетки затеплился желтый огонек. Через секунду Оля услышала электрическое гудение, а на стене, напротив дивана, неожиданно обозначилось мерцающее пятно размерами где-то метр на метр.

– Так, резкость выставим… Готово! Вот, смотри.

Стену раскрасила композиция из кособоких прямоугольников разного цвета. Женька сунулся, задел луч проектора – гигантская тень взмыла до самого потолка. Вспотевшая ладонь накрыла Олины пальцы, прижала их к ребристому колесу.

– Это как слайды, только вместо самих слайдов – пленка, – тихо сказал Женька, помогая ей прокрутить колесико.

Кадр сменился. На стене появилась надпись: «Студия диаФильм», где буква «Ф» была выполнена в виде рисунка – вертикальная перекладина внизу загибалась и немного напоминала киноленту, а раскрашенные радугой полукружия выглядели как крылья бабочки.

– Вот так… да… Попробуй сама, – шепнул Женька. Если бы не мерцающий луч проектора и меняющиеся на стене перед ними изображения, Оля могла бы подумать, что муж возбужден и не прочь заняться любовью.

У нее получилось слишком резко – мелькнул один смазанный кадр, другой, на стене застряло сразу два «слайда», по половине от каждого. На верхнем виднелось окончание надписи: «…По английской сказке в пересказе Сергея Михалкова, художник Б. Степанцев». А на нижнем – поросята, спешащие куда-то по своим поросячьим делам. Все трое одеты как люди: один, в великоватой для него клетчатой кепке, тащил на плече рыболовные удочки, другой был в берете моряка и нес сачок, а от третьего, самого маленького, в кадр попала лишь улыбающаяся голова в съехавшей с розового уха детской шапочке.

– «Жили на свете три поросенка, три брата…» – восторженно продекламировал Женька. – Как видишь, были диафильмы и со сказками, не только учебные. Тетка показывала мне их, когда я еще толком читать не умел. Читала она, вслух, каждый вечер, и это стало нашей традицией, чем-то вроде семейного ритуала. Даже когда я уже сам пошел в школу, все равно, бывая у тетки в гостях, сидел вот так же, как ты сейчас, на этом же диване, смотрел диафильмы и слушал ее голос…

– Петров, это все очень интересно, но тебе не кажется…

– Дальше, дальше давай! – нетерпеливо перебил он.

Оля устало вздохнула.

– Ну, если ты так настаиваешь…

Приноровившись, она принялась крутить ручку-колесо уже медленнее. Кадры плавно сменяли друг друга – у каждого изображения в правом нижнем углу был свой номер и сопровождающий текст о том, что делали поросята летом и как начали подмерзать с приходом осени. Пленка была старая, с мелкими царапинами, да и линза проектора, видимо, изрядно запылилась – казалось, что они смотрят какой-то очень старый фильм.

Следующий кадр оказался вообще черно-белым. У Оли опять сорвалась рука, так что его моментально сменил новый, с поросятами:

«Пришлось поросятам задуматься, как же они зиму проведут…»

– Погоди, – остановилась Оля. – Петров, я что-то не поняла. А вот перед этим – что было?

– А вот это и есть самое интересное.

Судя по голосу, Женька обошел диван и встал у нее за спиной. Она почувствовала холодные влажные ладони. Почему-то их прикосновение вызывало у нее чувство гадливости, как будто на плечи ей улеглась змея.

Оля медленно открутила пленку назад. На стене вновь замерцала проекция черно-белого фото – именно фото, а не изображения, как на остальных кадрах. Открыв рот, Оля взирала на саму себя в подвенечном платье. И на Женьку в костюме жениха, стоящего рядом.

– Это же наша свадьба полгода назад, – изумилась она. – Ты как-то вклеил снимок в свой… ну, в диафильм этот?

– То-то и оно, что нет! Но ты крути дальше – там еще интереснее.

Вернулись к трем поросятам. Ниф-Ниф тащил пук соломы, намереваясь построить дом. А потом плясал и бил палочками в барабан, распевая песенку:

«Хоть полсвета обойдешь, обойдешь, обойдешь…»

– Лучше дома не найдешь… – задумчиво сказал Женька.

Новый «слайд», и опять фото. Снимок получился довольно темный, но, присмотревшись, Оля узнала на нем ту самую квартиру, в которой прямо сейчас находилась. Прихожая, лестница в коридоре – не валяется без дела, а стоит. А на ней – Женька тянется руками к распахнутым дверкам загнанной под самый потолок антресоли.

– А это еще что?

– Ты же видишь, – судя по интонации, он улыбался. – Это я.

– Но как?..

– Крути дальше.

«А я построю себе дом из веток! – сказал Нуф-Нуф. – В соломенном доме, пожалуй, будет холодновато».

Снова Женька – уже внизу, рядом с упавшей лестницей. Держит в руках проектор.

– Петров, я что-то не пойму…

– Дальше!

«Тяп-ляп – и к вечеру дом был готов».

– Не понимаю, – повторила Оля, глядя на новый снимок. – С тобой тут кто-то был, фотографировал? Но зачем? И зачем ты вклеивал все эти фото в свой дурацкий диафильм?

В кадр попали комната и диван. Шторы задернуты. На столике – проектор, и, судя по тому, что сидящий на диване Женька смотрел куда-то за границы кадра, проектор работал. Как и сейчас.

– Не было тут, кроме меня, ни одной живой души.

Женька убрал руки с ее плеч и принялся расхаживать по комнате. Продолжал говорить, шурша чем-то в прихожей:

– Никто ничего не фотографировал, Оль! Да у меня и времени-то не было, чтобы какие-то фото распечатывать и каким-то образом подклеивать к пленке. Блин, да я даже не представляю, как такое в принципе можно было бы сделать без специальной аппаратуры. Диапозитивы ж крохотные, в двадцать миллиметров с копейками. Сама пленка старая…

– Но ведь кто-то же сделал! Иначе откуда эти фото взялись? Ничего не понимаю… – Оля начала злиться. – Слушай, Петров, если это какой-то твой идиотский розыгрыш, если кто-то из дружков твоих тебе помог…

– Нет, Оль. – Женька снова был рядом. – Не розыгрыш. Все куда серьезней, чем тебе кажется. Ты крути, крути дальше.

Поросенок Нуф-Нуф плясал сверкая копытцами, дул в трубу и пел:

«У меня хороший дом, новый дом, прочный дом. Мне не страшен дождь и гром, дождь и гром, дождь и гром!»

Следующее фото, судя по всему, было сделано где-то на улице днем. Общий план – мостовая, уложенная аккуратной плиткой аллея для прогулок, мамочки с детьми, держащиеся за руки влюбленные парочки, террасы открытых кафе.

– Это что, центр? У площади?..

– Знакомые места, да, родная?

Не дожидаясь понуканий, она крутнула колесико проектора дальше.

«А Наф-Наф думал иначе… И решил строить из камней…»

Дальше…

На следующем «слайде» Оля узнала саму себя. На ней была та же одежда, что и сейчас, на лице сияла улыбка. Оля на фото сидела в кафе, а напротив нее сидел широкоплечий мужчина лет тридцати, в модном пиджаке с укороченными рукавами. На столике между ними лежал букет роз.

– Как ты это сделал? Ты что, следил за мной?

Корпус старого проектора начал нагреваться. Оля ощущала идущий от него жар, но внутри у нее все похолодело. Она убрала дрожащую руку от фильмоскопа.

– Крути дальше!

– Нет.

Его ладонь снова легла ей на плечо. Пальцы до боли вдавились в кожу.

– Я сказал – крути.

– Не стану, пока не объяснишь. Откуда взялись все эти снимки, если ты говоришь, что в квартире никого не было?

И тут произошло то, чего Оля в эту секунду никак не ожидала. Женька хихикнул.

– Я сказал, что, кроме меня, не было ни одной живой души, – сказал он, давясь смехом. Потом, успокоившись, продолжил: – Я нашел фильмоскоп утром, когда только начинал работать. А потом весь день смотрел разные пленки.

– Есть и другие?

– Да, навалом. И в них тоже сделаны такого рода вставки. Кадры из прошлого в основном. Я в детстве, с теткой. Ее смерть, похороны…

– О господи…

– Но самое интересное тут, в истории про трех поросят. Этот диафильм я пересмотрел раз двадцать, прежде чем стал звонить тебе.

Он опять надавил ей на плечо, причиняя боль.

– Крути, Оль. Дальше.

И она подчинилась. Стенки проектора раскалились, и даже круглая ручка пылала жаром, грозя обжечь пальцы.

– В какой-то момент, пересматривая уже, наверное, десятый по счету диафильм, я начал догадываться, – говорил Женька. – У меня появилась теория, которая все могла объяснить.

Сказка близилась к завершению: громадный, похожий на пирата волк стоял рядом с аккуратным каменным домиком, за дверью которого попрятались перепуганные поросята. В передней лапе волк сжимал кривую сарацинскую саблю.

– Я подумал, что мы с теткой – с бабушкой двоюродной – и правда были очень близки. Вспомнил о том, что она любила меня как никого другого. Любила проводить со мной время и желала мне только добра. При жизни…

«Сейчас же отоприте дверь! А не то я разнесу весь ваш дом!»

– И после своей смерти, видимо, тоже.

Новый кадр – опять фото. Не в фокусе, деталей не различишь, но план выбран крупный, так что можно понять – мужчина целует девушку.

Мужчина целует Олю.

– Какого хрена? – взвизгнула она, вжимаясь спиной в диван. – Это вообще несмешно, Петров!

– ДАЛЬШЕ! – заорал Женька. – Дальше крути давай!

– Не буду!

Она попыталась встать, но он с силой надавил обеими руками ей на плечи, заставляя остаться на месте. Сбоку к шее прижалось что-то плоское и холодное как лед.

Раскалившийся проектор громко гудел, из вентиляционной решетки начал сочиться белесый дымок. В воздухе неприятно завоняло горелой проводкой. Оля упиралась, как могла, но Женька все давил и давил, принуждая ее нагнуться к диаскопу.

А потом ручка проектора прокрутилась САМА.

Новый кадр – волк дует на домик трех поросят.

Ручка закрутилась быстрее. Дым валил из щелей корпуса, электрический треск сопровождали вылетающие наружу искры, лампочка внутри моргала, как и проекция на стене. На мгновение – буквально на долю секунды, но этого было вполне достаточно, чтобы Оля задохнулась от ужаса, – ей показалось, что она видит полупрозрачную руку. Стариковская кисть с пигментными пятнами на коже обхватила круглую ручку. Пальцы вращали колесико проектора.

– Спасибо, бабушка, – хихикнул Женька.

Новый кадр, новое фото в ужасном качестве. Темная спальня в гостиничном номере. Мужчина и женщина в постели, голые.

– Неправда… Это… не… правда!

Оля попыталась отвернуться. Женькина ладонь сдавила ее затылок, тьма за спиной прорычала чужим хриплым голосом:

– СМОТРИ, ТВАРЬ.

Растерзанные тела трех поросят. Поломанная удочка, пронзившая животик трудяги Наф-Нафа. Сытый довольный волк с раздувшимся пузом. В моряцком берете, свисающем с мохнатого уха.

– Хватит, Женя… Пожалуйста…

Последний кадр. Комната.

Оля, сидящая на диване перед проектором, лицом к объективу невидимой камеры. И темная фигура позади нее с большим столовым ножом в руке.

Лампа в проекторе лопнула, комната погрузилась во тьму – и это спасло Оле жизнь. Она прыгнула в сторону, и в темноте удар пришелся не в шею, а в плечо – лезвие невидимого ножа пронзило кожу и погрузилось глубоко в плоть, достав до самой кости.

Оля вскрикнула и упала на пол рядом с журнальным столиком. Ногой врезалась в угол, колено пронзила боль – и слава богу, потому что она отвлекла от другой, гораздо более сильной боли в раненом плече. Локтем зацепила липкий, частично расплавившийся провод. Где-то рядом глухо, сквозь зубы, ругался Женька:

– Мразь… Я тебя все равно достану…

Она поползла на четвереньках к выходу, выбирая направление по памяти, почти наугад.

– Где ты, шлюха? Куда собралась?.. – истерично взвизгнул Женька. И совсем уж детским голоском пропищал: – Бабушка, помоги!

Оля добралась до порога. Дверь, он же не закрыл дверь, да?.. Он же забыл запереть замки, правда ведь?..

Но она сама забыла про валявшуюся в прихожей лестницу, ладонь проскочила между металлических перекладин, рука застряла. По инерции продолжив движение вперед, Оля обрушилась всем телом вниз. Лестница загромыхала под ней, а вслед из комнаты донеслось радостное Женькино хихиканье:

– Куда же ты, поросенок?

Раздались торопливые, неумолимо приближающиеся шаги. Оля оттолкнулась обеими ногами от пола и перелетела через лестницу, макушкой ударив о мягкий пластик мусорного мешка, а плечом – буквально вопящим от боли плечом – ткнувшись в ворох старой бумаги. Что-то упало оттуда, сверху, задев ладонь. Что-то плоское, металлическое, с округлой деревянной ручкой.

Мастерок.

Женька нагнал ее. Схватив за щиколотки, грубо подтянул к себе и рывком перевернул на спину. В темноте блестели выпученные глаза и оскаленные зубы, всклокоченные волосы делали его похожим на демона, рогатого черта из Ада.

– Сейчас я как дуну, – сказал Женька.

Она ударила его зажатым в руке мастерком. Вскрикнула от пронзившей плечо боли, вспышка которой оказалась настолько сильной и резкой, что перед глазами у Оли все побелело, как будто в голове взорвалось солнце. А затем, почти сразу, ее накрыла беспросветная мгла.

…Когда она выкарабкалась из черной бездны, в которой пребывала неопределенное время, то сил едва хватило на то, чтобы медленно приподняться и сесть, привалившись спиной к мусорным мешкам. Правую руку Оля не чувствовала вообще. Посмотрела вниз и увидела, что та безвольно повисла, а неестественно вывернутая кисть плавает в лужице крови.

Оля подняла глаза выше и поняла, что это не только ее кровь. В поле зрения оказался Женька. Он лежал поперек лестницы в покрасневшей от крови футболке, лицом кверху, с торчащим из глазницы мастерком.

Оля тихонечко заплакала. Реветь в голос не осталось сил.

– Неправда, Жень… Ничего не было… Все эти… фильмы… наврали…

Мертвый муж молчал. Вместо него ей ответили из комнаты.

Не словами. Просто Оля услышала электрический гул и увидела мерцание работающего фильмоскопа. Ей было плохо и больно, она слишком ослабла, чтобы ползти туда, к проектору, но все равно поползла. Хотя и без того прекрасно знала, что за изображение увидит на стене. Представляла это так ярко, как будто все еще сидела на диване, читая сказку про трех поросят.

Просто фото. Старое фото, где маленький мальчик стоит подле ласково улыбающейся ему бабушки.

– Ты все еще любишь бабушку, мальчик?..

– Любишь, любишь, любишь…

– Она тебя тоже любит…

– Ты знаешь, знаешь, знаешь…

– Она говорила об этом в подвале…

– Она до сих пор говорит нам об этом…

– Ты ведь не хочешь ее забыть, мальчик?..

– Тогда возвращайся, ведь мы тебя ждем…

– Ждем, ждем, ждем…

– Что с того, что врачи нас не слышат?..

– Слышат, слышат, слышат…

– Главное, чтоб слышал ты…

– Ты, ты, ты…

– Иногда просто надо смириться, мальчик…

– Послушай, у нас еще есть история…

– Послушай, послушай, послушай…

– История о смирении…

Халк

Последней парой в расписании значилась физкультура, и Влад Кармаев приуныл. Засосало под ложечкой, зачесался ушибленный на прошлой неделе локоть. Физра была не единственным уроком, объединяющим группы историков и географов. Но на лекциях он мог попросту отсесть подальше от хохочущей галерки, затесаться в толпе. Прохладные аудитории благодушно маскировали своими тенями нескладного юношу. В огромном продутом сквозняками спортзале словно незримые прожекторы выхватывали Кармаева, фиксировались на нем: обратите внимание, каков задохлик. И следовали подлые толчки в спину, подножки. Распластавшись на полу, он выдавливал виноватую улыбку, а девочки звонко смеялись и криво ухмылялся Фурлетов, двухметровый амбал, непонятно что забывший в высшем учебном заведении. Да нет, понятно что: от армии косил. Он и его дружки только и умели пихать тех, кто слабее.

Не то чтобы институт стал разочарованием. Хотя, признаться, Влад рисовал себе сплошь женский коллектив, где парни на вес золота. И ошибся, гендерно поток разделялся поровну, причем, как заведено, самые красивые девчонки учились в параллельных группах. Среди его одногруппниц тоже хватало милых особ, и ребята были незадиристыми, веселыми. Повезло, что он выбрал историю и право вместо истории и географии. Иначе общался бы с Фурлетовым ежедневно.

Влад давно мечтал избавиться от назойливой маминой опеки, покинуть отчий дом. Стать взрослым и наконец-то возмужать. В школе он вообще игнорировал физру класса с шестого. Если твоя бабушка – директор школы, скакать через козла необязательно. Пусть даже хочется иногда быть как все.

Украшенный красной лентой с золотыми буквами «Выпускник-2000», он моделировал свое будущее, и сердце учащенно стучало.

Нынче до дома, до семьи, – два часа езды. Влиятельность бабули не распространялась за пределы родного шахтерского городка. А вот до Фурлетова – бросок баскетбольным мячом. Хрясь – мяч врезается в переносицу, из глаз сыплются искры. «Извини, братан», – ерничает Фурлетов, и рядом мелодично хихикает Диана Хобенская.

Фамилия, оберегавшая Кармаева от школьных гопников, была пустым звуком в каменных стенах педа, отпраздновавшего полуторавековой юбилей.

«Ничего, – убеждал он себя на всемирной истории, – после второго курса физкультура закончится. Да и Фурлетов наверняка вылетит к тому времени».

Аудитория напоминала амфитеатр, столы каскадом сбегали вниз, и, чуть сместив взор, он видел в противоположном углу бритые черепа. Фурлетов и Чапов, которых он называл Бибоп и Рокстеди, в честь звероголовых мутантов из «Черепашек-ниндзя». И хорошенькая Диана с ними, делает замечание расшумевшимся придуркам, но улыбается плоским шуточкам.

– Господа, – покашливает преподаватель, – я вас умоляю.

«Мольбы тут не помогут», – вздохнул Влад и уставился под ноги, на пакет с кроссовками и формой.

Вечером он прикладывал лед к распухшей скуле и мысленно расчленял недругов. Сосед по комнате, толстяк Борька, спросил:

– Побили?

– Нет, – скрывая смущение, ответил Влад. – Упал.

– Фура?

На упитанных Борькиных щеках вызревали россыпи угрей. Он, конечно, все понимал. Сам был парией.

– Угу. Сзади подкрался, тварь.

Будто бы, подкрадись Фурлетов спереди, встретил бы достойный отпор. Мускулистые лапища переростка против цыплячьих ручонок директорского внучка.

– Он второгодником был, что ли?

– Не, – сказал осведомленный Борька, – в путяге учился после девятого. И поступил со второго раза. Ему лет двадцать.

– Чего же в армию не забрали?

– У него, говорят, батя военком.

– Сука! – Влад вспомнил смеющуюся Диану. – Везде блат.

– А ты в курсе? – Борька зашелестел упаковкой, разломал пополам шоколадный батончик и угостил соседа. – В курсе, что на физру ходить необязательно?

– Как? Исключат же.

– Есть лазейка.

– Справку купить?

– Круче. Вместо физкультуры можно посещать институтскую качалку. Официально. Правда, за нее платить нужно, но стоит реально копейки. – Борька хрустнул кедровым орехом. – Заодно накачаешь мышцы и Фуре морду начистишь.

– А ты чего туда не ходишь? – с сомнением спросил Влад.

– Мне бегать надо, – пояснил сосед, – похудеть планирую.

В среду Влад отыскал физрука, могучего седоусого дядьку.

– Все верно, – подтвердил тот. – Альтернативное занятие. Платишь мне тысячу рублей за полугодие и можешь качать железо. Полторы тыщи – хоть каждый день. Или книжки там читай, главное, раз в неделю ходи, я проверяю.

– Обязательно, – воскликнул обрадованный Влад.

По таксофону в фойе общежития он позвонил домой и известил о предстоящих тратах. Пришлось пять минут отчитываться перед бабушкой: что он ел сегодня, какие оценки получил.

Тренажерный зал Влад нашел не сразу. Западное крыло – ориентир более чем условный, и он заблудился в тусклых коридорах, перемежающихся лесенками. Октябрьские сумерки уже сгустились за окнами, учащиеся рассасывались. Препод подсказал маршрут, и Влад, насвистывая, спустился в затопленный полутьмой подвал. Точнее, подвальчик, короткую кишку с одиноко мигающей лампочкой и стенами, словно выкрашенными зеленкой.

Четыре из пяти дверей были открыты. Душ, мужской и женский, подсобка, раздевалка, поделенная на две секции. Из-за затворенной двери в тупике гремело техно. Естественно, та комнатушка тоже могла стать источником проблем. Во взрослом мире опасности подстерегают книжного мальчика на каждом шагу. Но там не было Фурлетова. И уже поэтому Влад отнесся к подвальчику как к своего рода убежищу.

Переодевшись, собравшись с духом, Влад толкнул оцинкованную дверь, и его обдало запахом пота и железа, и пульсирующей музыкой. Зал был довольно большим и ярко освещенным. Инвентарь выстроился рядами: тренажеры, силовые рамы, разномастные гантели и штанги, столбики из блинов. Вопреки густому амбре разгоряченных тел, людей здесь было совсем немного. Старшекурсница качала пресс на устройстве, которое, кажется, звалось римским стулом. Под шведской стенкой демонстративно читал комиксы кудлатый неформал, и Влад безошибочно признал в нем товарища, того, кто променял коллектив, лазанье по канатам и пионербол на уединение.

Влад заколебался, стоит ли поздороваться, но решил, что из-за громкой музыки его все равно не услышат. Кассетный магнитофон надсадно дребезжал, выкрученный на полную громкость. Влад предпочитал «ДДТ» и «Алису», но готов был терпеть и диско, и шансон, лишь бы не контактировать с Фурлетовым.

Потоптавшись среди непонятных приспособлений, он направился к спортивным снарядам. Книги – это здорово, но почитать он сможет и в общежитии. В конце концов, он заплатил целую тысячу и обязан воспользоваться шансом. Кажется, нефор и та студентка не обращают на него внимания. Вдруг удастся привести себя в форму?

Вон, он даже сырое яйцо выпил перед походом сюда…

Прикинув свои возможности, Влад выбрал штангу поменьше. Решительно взялся за гриф, оторвал от пола, сопя. Выронил и робко покосился на старшекурсницу. Не глумится ли? Девушка сосредоточенно отжималась. Ладно.

Разочарованный, что не поборол самую скромную штангу, он подхватил две десятикилограммовые гантели. Уже лучше. В висящем на стене ростовом зеркале отразился худенький узкоплечий парень. Сутулый, скучный, серый… Конечно, Диана видит в нем лишь объект насмешек.

Сбоку у дверей крепились картинки, похожие на иллюстрации из учебников по анатомии. Они поясняли, как качать те или иные мышцы. Влад начал с бицепсов. Сгибал и разгибал руку под песню «Scooter». Левая, правая. Левая, правая. Плечи загудели приятно.

Мышцам нужен рельеф. Спина прямо. Подъем – исходное положение, подъем…

Он вскоре выдохся, но это было нормально для человека, с одиннадцати лет не посещавшего физкультуру. Дома у него были детские гантели, и те пылились под кроватью.

Довольный собой, Влад прилег на платформу тренажера. Уцепился за рычаги-весла, взял вес на грудь. Зазвенело железо, повинуясь его усилиям.

«Завтра сбегаю в интернет-клуб, – подумал он, – выпишу список продуктов для набора массы. К сессии меня не узнают».

Судя по фотографиям, отец Влада был крупным статным мужчиной. Влад тоже еще растет. Вымахает выше Фурлетова…

Возвращая в реальность, хлопнула дверь. Это неформал ушел по своим неформальным делам. Прошествовала к снарядам старшекурсница. Хвост светлых волос скользил по взмыленной спине. Бросила на Влада быстрый взгляд и озадаченно посмотрела вокруг. Что-то потеряла? Личико грубоватое, зато фигурка – отпад.

Девушка отвернулась, завозилась с гирями.

Раскинувшись на тренажере, Влад залюбовался упругой прокаченной попкой в облегающих лосинах. Осиная талия, крепкая грудь под топиком и поджарый живот…

Диана куда нежнее, изящнее, но, ежели Диана такая коза, он не будет ждать вечно…

Блондинка соблазнительно выгнулась. В штанах у Влада затвердело.

Спонтанная эрекция – обычное дело для его возраста. Но на этот раз эрекция была какой-то… какой-то странной.

Влад неуютно поерзал.

«Поимей ее», – прошептал голос в голове.

Не «трахни», как сформулировал бы сексуальный процесс Влад. А четкое, вторгшееся в рассудок «поимей».

Под затылком кольнуло.

Он поднял руку, чтобы потрогать волосы. В поле зрения вплыла чужая пятерня. Короткие и толстые пальцы, вытатуированный на запястье рогатый череп. Влад лишился дара речи. Он попытался отмахнуться. Рука хлопнула по воздуху. Он сжал кулак. Рука превратилась в пудовую гирю из плоти и крови.

«Это что? – лихорадочно соображал Влад. – Это мое?»

Он рассматривал ногти, обгрызенные, а не аккуратно подпиленные, как у него. Вздувшиеся голубоватые вены и сбитые костяшки. Грубая клешня с кустиками волосков на фалангах пугающе раскачивалась у глаз, он отвел ее прочь и лежал, слушая, как чужое сердце гонит кровь по чужому телу.

Когда он разлепил веки, все закончилось. Видение исчезло. Рука была тонкой, родной, без агрессивной татуировки, без мозолей и перетянутых, как канаты, вен. Но память о произошедшем все еще жила. В голове. В клетках организма. Минуту или две он был другим. Он был кем-то новым.

Опустошенный, он побрел, спотыкаясь о тренажеры. Блондинка посмотрела в зал, словно искала там пропажу.

Ночью Владу приснился лесок, освещенный луной и пламенем костров. Поляна, окаймленная силуэтами галдящих людей. Огонь в цистернах. Взбудораживший аппетит запах керосина, меди и пота. Лесная прогалина была ареной: зрители неистовствовали, вопли неслись к щербатой луне. В кругу пританцовывал тип, вооруженный куском арматуры. Он ухмылялся, но Влад знал, что это испуганная ухмылка. Девушки визжали от восторга в темноте. Они все будут его, как только завершится раунд. Как только он отберет у врага прут и разворотит ухмыляющуюся харю.

Влад всегда побеждал.

* * *

Каменные коридоры вуза были темны и пустынны, лишь тени хоронились в нишах. Безмолвствовали аудитории. Но крашенная зеленкой кишка оглашалась звуками электронной музыки, и в ярко освещенном зале корпели студенты. Пятеро парней тягали железо под хиты «Prodigy». Знакомая блондинка работала на беговой дорожке. Ее грудь волнующе подпрыгивала, но в данный момент мало заботила Влада.

Шершавые дуги гирь удобно устроились в пальцах.

И – раз! И – два!

Он сверялся со схемами на картинках, выбирал правильную амплитуду и получал колоссальное удовольствие. Как механизм, чьи детали смазали маслом, запустили поршни после долгого простаивания. Двадцать подъемов на бицепсы. Трицепсы – пятнадцать подъемов.

– Не переусердствуй, – посоветовал улыбчивый атлет. – Связки повредишь.

«Как бы я твои зубы не повредил», – подумал Влад мрачно.

Он промолчал. Устроился на скамье и стал поднимать гантели от пола. Он не заметил, как накрутил на снаряды дополнительные блины. Ни усталости, ни боли. Сталь под кожей. Стальные канаты.

Череп был бычьим. Влад подумал о Минотавре, хранителе лабиринта. Вытатуированные рога вились до жилистого предплечья. Пришла дурацкая мысль: бабушка убьет меня за тату. Он выронил гантели, и они, серебрясь новенькими дисками, покатились по настилу. Ощущая себя героем фильмов о виртуальной реальности, Влад повел руками у своего лица, воровато осмотревшись, лизнул пальцы и прикусил подушечку. Убедился, что все это – его. Могучие конечности, которым позавидовали бы кинозвезды.

Он ощупал свои раздавшиеся и задубевшие бедра под штанами. Просторная одежда стала тесней, как и обувь. Влад вспомнил видеокассету, засмотренную до дыр. Ужастик «Вой». Там превращение оборотня было показано во всех подробностях. Медленное, эффектное, с вытягиванием костей и удлиняющейся пастью. Его превращение было иным. Моментальным, не заметным ни для него самого, ни для окружающих.

Если только…

«Если только я не свихнулся».

Он поднялся, ощущая, что вымахал сантиметров на пять. Студенты были увлечены тяжестями. Влад боялся, что упадет, не совладав с прибавившимися килограммами: резко вырасти и поправиться – это не шутки. Но мышцы действовали отменно, будто кто-то еще находился в теле и помогал. Мышцы помнили, как надо.

Кроссовки зашлепали по рассохшимся доскам.

«Ух, блин», – ошарашенно подумал Влад.

Зеркало отражало шатена с бычьей шеей. Онемевшие пальцы дернули молнию. Под кофтой, под майкой бугрились мышцы. Ладонь засновала, изучая твердый как камень рельеф.

Это не была лишь трансформация плоти. Он буквально стал другим человеком. Массивный нос, квадратная челюсть, глубоко посаженные глаза интенсивно-зеленого цвета. При всей животности обличья отражение было привлекательным, как бывают привлекательными хищники, зеленоглазые тигры. Оно излучало опасность, дьявольскую харизму. Влад не часто оценивал мужскую красоту, но ему определенно понравилось, как презрительно кривятся губы, как играют желваки.

Татуированная рука поскоблила короткий темно-каштановый ежик. Обрит под машинку, иначе такие парни не стригутся.

«Сколько мне? – прикинул Влад. – Двадцать пять? Двадцать восемь?»

Он был ошеломлен, но в то же время понимал, что происходящее с ним нормально. Что это не безумие, а дар. Как в мультике про зеленого громилу Халка.

Студенты начали зыркать на застывшего у зеркала Влада, и он выскочил в коридор. Прислушиваясь к телу, он узнал, что при своих габаритах может быть плавным, ловким, бесшумным.

«Супергерой», – полыхало в мозгах.

Стоя под душем, он намыливал себя и наслаждался упругостью грудной клетки, объемом плеч. Между широко расставленных ног висел впечатляющих размеров пенис, и Влад заколебался: он мой? Или я трогаю чужой член?

«Он твой», – сказал шепоток.

Влад ткнул в пенис пальцем, и тот зашевелился, набух. Подмывало определить его полную длину, и парень уже обхватил ствол, млея от гордости, но в коридоре зазвучали голоса. Влад вытерся кое-как, натянул тесную одежонку. В джинсы он не влез бы, пришлось снова надевать спортивки. К счастью, размер обуви практически совпадал.

Пробудился зверский аппетит. Столовая была уже закрыта, и он вынырнул в октябрьскую прохладу. На пороге института курил декан исторического факультета.

– Добрый… – Влад поперхнулся незнакомым голосом, вкрадчивым, бархатистым. – Добрый вечер.

Декан нахмурился, буркнул что-то.

«Не узнает!» – возликовал Влад.

Окрыленный, он пересек площадку перед вузом. Кленовая аллея вела к общежитиям. Как обычно, фонари тут не горели, и он зашагал в темноте. Вот и потрескавшийся фасад корпуса, льющийся из окошек свет…

– Эй, Кармаев! – окликнул его одногруппник, – не шаришь, кто из наших на французский ходит?

Влад тоскливо посмотрел на свои худые ручонки, на веточки ног. Закончилось действие… чего? Качалки, да. Волшебного тренажерного зала, где ты такой, каким мечтаешь быть.

– Так что с французским? – переспросил одногруппник.

«Иди к черту», – подумал Влад.

* * *

Пятничным вечером бритый амбал в новом спортивном костюме боднул плечом дверь «Макдоналдса».

Он поглощал фри, чавкал гамбургером. Крошки сыпались на колени. По подбородку стекал жир. Женщина за соседним столиком задумчиво наблюдала за ним, покусывая соломинку.

Влада не заботили посторонние. Главное, он оказался прав. Чем дольше тренируешься, тем дольше остаешься Минотавром. Так он прозвал эту ипостась Халка. Обратившись, он мог легко управиться с любой штангой, и это прибавляло время. Отзанимавшись, Влад уже второй час блуждал по городу. Сильный, быстрый, злой. Да, злой, в нем клокотала ярость, толкала, зудела в мускулах.

Он вспомнил сон. Лесной ринг. Поверженного врага. Торжествующих зрителей. Рифленый прут взмывает к звездам и вонзается в глазницу соперника. Слизь выплескивается на щеку. Публика ревет.

Рогатая татуировка скалилась на кисти.

Он утолил голод, но тело требовало иной пищи. Адреналин гулял в крови.

«Поимей их, – шептал голос, – поимей их всех».

А что, если…

Он выходил из фотоателье, когда приметил Чапова. Рокстеди, закадычный дружок Фурлетова, ошивался на другой стороне проезжей части. Их разделяли пучки фар и мельтешение огней, вонь выхлопных газов.

Ледяная улыбка тронула губы Влада. Он перепрыгнул через ограждение и попер наперерез сигналящим автомобилям.

Взвизгнули тормоза.

– Эй, лысый! – заорал из «жигуленка» пенсионер. – Жить надоело?

Зеленые глаза убийцы уставились на водителя, и тот тут же стушевался.

Чапов уходил в глубь дворов. Бритый мужчина следовал за ним, держась в тени. Кулаки сжимались и разжимались, зубы скрипели. А еще у Влада встал член. Твердый, как прут арматуры, он таранил материю, поторапливал.

«Все предопределено, – говорил Влад ничего не подозревающему недругу, – наша сегодняшняя встреча, глупыш Рокстеди, предопределена».

В квадрате коренастых пятиэтажек тускло мерцали лужи. Отражали желтый оконный свет. Ни души на мокрых лавочках, на детской площадке, за доминошным столиком. Чапов подошел к подъезду, повозился с ключами. Пискнул замок. Ублюдок нырнул внутрь.

Влад ускорился. Не дал двери затвориться.

– Чапов!

Рокстеди оглянулся у лестницы, моргнул непонимающе.

– Ты кто?

В полумраке, пропахшем мочой и прореженном подслеповатой лампочкой, его лицо из мелких крысиных черт показалось лицом покойника.

Влад ударил.

Он вспомнил невпопад случай из детства. У мамы недолгий период был кавалер, виолончелист со смешными усиками, как-то по маминой просьбе он провел для маленького Владика урок рукопашного боя, показывал, как надо лупить противника: нелепо махал культями, корча Брюса Ли. Вероятно, наврал маме, что владеет приемами карате.

Было ли у Влада время вспоминать подобные пустяки? Да, потому, что мышцы его действовали сами по себе. И синий череп быка полетел не в скулу Чапова, а в горло. Под костяшками смялся кадык, Рокстеди захрипел. Цепляясь за шею одной рукой, а другой – за одежду Влада, он повалился на ступеньки. Влад придавил ублюдка коленом. И снова ударил в податливое горло. Будто расплющил яблоко кулаком.

Посиневшее лицо Чапова вызвало безграничный восторг. Кровь пузырилась на губах. Больно, гад?

Влад наклонился близко-близко, чтобы память впитала эту агонию.

«Сваливаем», – шепнул голос.

Отсутствие чувства вины шло бонусом к суперспособностям.

«Он умрет?» – размышлял Влад, меряя шагами улицу.

«Не сомневайся, приятель», – раздалось в голове.

Влад поднес к глазам руку и вздохнул. На мальчишеском запястье так не хватало татуировки.

* * *

Выходные тянулись, словно месяц. Бабушка расспрашивала об учебе, мама пичкала пирогами. Друзья показались после расставания ужасно нудными, их развлечения – детскими и несущественными. Даже ноутбук, которым разжился Серега Арчин, оставил его безразличным. Уединяясь, Влад периодически вынимал из кармана фото. В ателье он попросил фотографа сделать паспортный снимок. Сидел на стуле, позировал. В четырех ячейках карточки презрительно ухмылялись четыре бритых мужчины. Шрамы на лбу, тяжелые брови над океанской зеленью глаз.

– Кто это? – спросила, глянув через его плечо, мама.

– Герой боевика, – ответил Влад.

Никогда прежде он не посещал лекции в таком превосходном настроении. На галерке, покинутая дружками, сиротливо ютилась Диана Хобенская.

Влад незаметно любовался ее профилем, черными кудрями, изгибом шеи…

Шея… в ней есть симпатичные трубки и хрящи. Может, стоило пойти на медика?

Прерывая лектора, вошел в аудиторию встревоженный декан. Объявил притихшим студентам, что Олег Чапов погиб, и пары на сегодня отменяются. Молодежь, шушукаясь, с кислыми минами, маскирующими облегчение, поползла к выходу.

Влад, напевая, пошел по западному крылу.

В голове звучали смачные удары. Хруст, чавканье. Рвались изображенные на схемах сухожилия. Гиря врастала в татуированную руку. Кости были металлическими грифами.

Тут все принадлежало ему. Каждый тренажер. Каждый блин. Каждая живая душа в треклятом институте.

Зубы заскрипели. Он отжал сто килограммов и небрежно выронил штангу. Помассировал налитые плечи.

Блондинка таращилась на него, забыв о прессе.

Он стряхнул со лба пот. Пора действовать.

Голос в голове порекомендовал расслабиться. Так он и сделал, сдавшись на милость плоти. И, как пассажир двуногой машины, отправился в путешествие, наблюдая со стороны за происходящим.

«Я убил Чапова». – Влад продегустировал фразу и не почувствовал ничего, кроме сладковатой гордости.

«Я убил человека».

«Охренеть, какая трагедия».

Троллейбус высадил где-то на отшибе. Он плохо знал город. Тело знало город наизусть. Микрорайоны остались вдали. Он вышагивал мимо огородиков, кладбища, высоковольтных проводов, жужжащих, как армада ос. В пепельном осеннем небе горланили вороны. Дул пронзительный ветер. Скоро ему придется искать куртку для Минотавра.

«Зачем мы здесь?»

Это множественное число смутило Влада. От него веяло безумием.

«Узнаешь», – сказал голос, и он не помнил, когда именно шепоток поселился в черепной коробке. Тогда же, наверное, когда Влад впервые пересек порог тренажерного зала…

Пожухлая листва ластилась к обуви. Покачивался лопух вокруг кирпичной коробки. Брошенная землянка вырастала посреди степи.

Минотавр шагнул в холодное чрево постройки, пробежал глазами по замусоренному полу. Осколки стекла, шприцы, ощетинившийся пружинами матрас. Влад отдался на милость телу, тело прошагало к окну и быстро, по-звериному, стало копать, выгребая почву, помогая себе фанерным огрызком. Рыть пришлось недолго. Грязные руки извлекли из норы шкатулку, ласково смахнули комья земли с лакированной крышки. Повиновалась ржавая защелка. В шкатулке лежал, замотанный тряпками и бумагой, пистолет. Горсть патронов. Влад впервые касался оружия, но мышцы знали, как зарядить его. Замелькали пальцы, заправили в обойму «грузди». Передернули затвор. Рот наполнился слюной. Захотелось трахаться. Захотелось трахнуть кого-то этим вороненым стволом.

«Как тебе это нравится, пацан?»

«Очень нравится», – признался Влад.

Он намеревался встать, но взгляд запнулся о газетный листок, которым было выстелено дно шкатулки. Объявление о поимке преступника. Фоторобот человека, неделю назад отразившегося в зеркале качалки.

Рука сопротивлялась, но Влад заставил ее вытащить газету и расправить края. Текст обрывался бумажными зазубринами. Прочесть можно было только имя, год рождения преступника, пометку: «Особо опасен».

– Андрей Климентов, – пробормотал Влад, – семьдесят второй год.

* * *

Перед тем как отправиться в западное крыло, он навестил спортзал. Физрук чиркал карандашом в журнале. На груди болтался свисток.

Влад думал весь день и решил, что ему надо поговорить со старожилами института. Да, его мистер Хайд был настоящим божьим даром и ангелом возмездия, но неплохо бы разжиться информацией, покуда в рюкзаке под кроватью лежит заряженный пистолет.

– Климентов? – Преподаватель вскинул седые брови. – А ты его откуда знаешь?

– Моя мама знала немного, – солгал Влад. – Он учился тут?

Посланная на авось стрела угодила в цель.

– Да, в девяностом, кажется. Кстати, помог мне обустроить подвал. Тогда, конечно, не было такого оборудования, и Климентов сам сколачивал скамьи и мастерил тренажеры. Очень трепетно относился к своей работе. Качалка была его вторым домом. Или первым… Не думаю, что дома к нему хорошо относились. Славный был паренек, но связался не с той компанией, увы. Я слышал, он занимался боями без правил. Убивал людей ради забавы.

Влад захотел заткнуть физрука, вогнать ему в глотку свисток. Эти комментарии были явно излишни.

– А где он сейчас?

– В земле сырой, – вздохнул физрук. – Его пристрелили дружки два года назад.

«Так что же, – соображал Влад, поднимая гантели, – я превращаюсь в призрака? Но призраки не ломают кадыки кулаками. В зомби? Как для зомби, у меня чертовски хороший аппетит и стояк. Тогда, выходит, я каким-то способом материализую живого Климентова, чья душа заточена в этом подвале, исчезая сам, попадаю в его разум и руковожу им…»

Насчет «руковожу» у Влада были некоторые сомнения.

Но после часа тренировок тело послушно двинулось по институту, и встречные девушки хмыкали, озираясь.

Фурлетов ездил в свой район на пятом троллейбусе. Буха́л в гаражах с мужиками. Но домой шел сам, пошатываясь и матеря уличных котов. Маршрут пролегал через поросший кустарником стадион, такой изолированный, что впору было возомнить: Господь лично способствует мести.

Под трибунами гнила листва и попадались дохлые псы. Туда Влад сволок Фурлетова. Фонарь с Бэтменом на корпусе озарял тонким лучом белое лицо врага. Подонок все никак не очухивался, и Влад испугался, что удар пистолетной рукоятью в висок прикончил его. Но вот Бибоп шевельнулся, с трудом расклеил веки. Взор уперся в алчный глазок дула. Переместился на Влада.

– Ты кто?

– Минотавр.

Фурлетов, хоть и учился на историка, в греческой мифологии был профаном.

– Кто? Какого хера, брат? Че тебе надо?

– Мне нужна справедливость, – высокопарно ответил Влад.

– Ты вообще в курсе, кто мой отец?

– Ага. Тыловая крыса. Ссыкло из военкомата.

Фурлетов кашлянул и неожиданно согласился:

– Ну так и есть. Но мы-то не такие, а? Мы с тобой сумеем добазариться? Чего хочешь, скажи.

– Хочу, чтобы ты извинился.

– Я извиняюсь, конечно.

Фурлетов попытался встать. Влад рявкнул:

– Лежи! Извиняйся!

– Я извиняюсь… – залепетал амбал.

– Громче!

– Я прошу прощения.

– Проси прощения у Влада Кармаева.

Фурлетов прищурился. Закрыл и вновь открыл рот. И спросил, искренне удивленный:

– А это еще кто такой?

«Он не помнит моего имени», – ужаснулся Влад. Палец конвульсивно нажал на спусковой крючок. Хлопнуло, и над правым глазом Фурлетова появилась круглая дырочка с опаленными краями.

– Сука, – процедил Влад. А потом разделся, чтобы не запачкать одежду, и принялся бить покойника кулаками, уничтожая нахальное лицо.

* * *

Известие о смерти первокурсника разнеслось по всему вузу. Судачили, что Фурлетов и Чапов взяли в долг у каких-то бандюков, а возвращать бабки отказались.

«Проломили череп молотком, – говорили студенты. – Сняли брюки и…»

– Ну это уже полная чушь, – не сдержался Влад.

– Клянусь тебе, – настаивал Борька, – у Ларисы с третьей группы спроси, у нее брат – фельдшер, забирал Фуру из-под трибун.

– Трепло у Ларисы брат.

Влад осекся, приметил идущую по вестибюлю Диану Хобенскую. Девушка низко опустила голову, притиснула к груди папку.

– Я щас. – Он кинулся через столпотворение. – Диан!

Она замедлилась, мазнула безразличным взглядом.

– Чего?

– Прими мои соболезнования. Я представляю, каково тебе – лишиться друзей…

– Спасибо, – буркнула девушка и намеревалась уйти, но Влад взял ее под локоть.

Диана возмущенно отпрянула:

– Да кто ты такой, блин?

– Я, – Влад растерялся, – я Кармаев. Параллельная группа.

– И что ты хочешь, Кармаев?

«Хочу, чтобы ты извинилась», – шепнул внутренний голос.

– Хочу как-то тебя утешить, – зачастил Влад, – угостить мороженым. Давай вечером в «МакДак» сходим? Ты какое мороженое любишь?

Диана попятилась, чувственные губы ее искривились брезгливо.

– Псих, – сплюнула она и скрылась в толпе, оставив его сгорать от стыда.

«Мне необходимо потягать железо», – подумал Влад, топчась на месте.

В качалке гремел «Onix».

Зеркало на миг затянулось маревом, или это глаза Влада подернулись слезами. За дымкой сформировалось жестокое скуластое лицо, зеленые маяки запылали, разгоняя туман.

«Морок – это прошлая жизнь, – подумал Влад, трогая свои плечи, словно плечи возлюбленной, без стеснений поглаживая торс, упиваясь каждым сантиметром себя, – реальность – это мышцы, реальность – это железо».

Студенты глазели на него; ему было плевать. Влад схватил штангу, поднял, будто она ничего не весила.

«Повторяй за мной», – сказал голос.

Глаза в зеркале переливались.

«Я вертел этот мир на…»

Он повторял и жал, повторял и жал.

– И зачем ты надрываешься в качалке? – спросил Борька у валяющегося на неубранной постели Влада. – Все равно ты дрыщ и мускулы не нарастишь.

– Еще слово, – прошипел Влад, – и я удавлю тебя твоими же кишками.

Борька стушевался и обиженно уткнулся в учебник.

А к концу недели в качалку нагрянули милиционеры. Сухощавый следователь выключил магнитофон, спросил, снимая фуражку:

– Вам, мужики, знакома Яна Прокофьева?

Студенты оставили тренажеры, один Влад как ни в чем не бывало качал дельтовидную мышцу.

– Знакома, – сказал неформал, захлопывая комикс, – блондинка, да? Она часто здесь тренируется. А что?

– Да ничего. – Следователь почесал лысину. – И когда вы ее видели в последний раз?

– Позавчера, кажись. Точно. Позавчера.

– Во сколько она покинула зал? С кем?

– Так я раньше ушел.

– А парень здесь случайно не тренируется? Мускулистый такой шкаф. Бритый, темно-каштановые волосы.

Гиря выскользнула из пальцев Влада, хрястнула о настил. Следователь без интереса посмотрел в его сторону. Показалось, или чертов следак ухмыльнулся?

– Тренируется, – сказал проныра-неформал.

«Вырвать бы серьги из его мочек», – подумал Влад.

– Он и сегодня здесь был. Вечно исчезает и появляется из ниоткуда.

– Извините, – сказал Влад, проходя мимо следователя. Его не задерживали. Кому сдался тощий подросток?

Влад спешил по коридорам института, мысли путались.

«Блондинка мертва? Ее убил Минотавр?»

Ногти скоблили зудящие щеки.

«Чушь! Минотавр – это я. Мы с ним едины, он – мой зеленый Халк».

Влад свернул за угол.

«Тогда что ты делал вчера после тренировки?» – спросил глумливый голосок.

«Пошел в общежитие».

«Уверен?»

Он вылетел на парковку, побежал по кленовой аллее. Студенты удивленно оборачивались.

Почему перед его глазами стоят эти жуткие образы? Голая блондинка на забрызганной багровым постели? Скручена, словно кукла из веточек. Плечевые суставы выломаны. Скальп частично содран, ягодицы изжеваны и на левой недостает большого куска. И мускулистый великан в крови с головы до ног массирует свой вздыбленный член татуированной пятерней и усмехается в свете луны…

«Зачем?» – проскулил Влад.

«Потому что мог», – был ответ.

Влад ойкнул, заметив свою руку.

На мальчишеском запястье расцвел рогатый череп. Рука пощелкивала пальцами, жестами показывала. Общежитие. Пистолет.

«Ты не нужен мне больше. Таким ты мне не нужен».

«О, пацан, ты ошибаешься. Мы с тобой – лучшие друзья. Твоя ненависть, твоя зависть – идеальный костяк для моих мышц. Я – плоть, выросшая поверх тебя. А когда нас прижмут…»

Влад ворвался в комнату, на глазах изумленного Борьки выгреб из-под кровати сумку.

«Когда нас прижмут, у тебя всегда будет алиби. Ты же доходяга. Никто не поверит, что ты сотворил такое. И потом, наши ДНК не совпадают».

– Чувак, ты в порядке? – отодвигаясь к стене, спросил Борька.

«Хочешь, сломаем ему челюсть?»

– Нет, – вскрикнул Влад.

«Хозяин – барин».

Они выскочили на улицу. Остановка. Такси.

«Я знаю, где взять бабки, пацан. Хорошие бабки, не сомневайся».

– До автовокзала, шеф.

«К-куда мы едем?» – спросил заикаясь Влад.

«В Москву. Навестим моих старых дружков».

В голове улыбался насильник и каннибал. Человек, растерзавший невинную девушку. Убивший голыми руками Чапова. Человек, который застрелил Фурлетова и, возможно, нет, даже наверняка, надругался над его трупом.

За окнами мелькали машины, люди, дома. Кроны деревьев съеживались и осыпались.

«А хочешь, – внезапно сказал Минотавр, – перед отъездом мы заглянем к твоей Дианке и попробуем растопить ей сердце? Найти адрес – не проблема».

«Ты жрал ее, тварь! – выкрикнул Влад. – Ты съел ту девочку!»

«Мы оба, пацан».

Руки, покоящиеся на коленях, больше не были руками восемнадцатилетнего парня. Они вытянулись, разбухли мускулами, погрубели. Стекло отразило бритую голову, глубоко посаженные глаза.

Таксист посмотрел в зеркало заднего вида и вяло озадачился, но, похоже, быстро придумал логическое объяснение случившемуся.

«Когда закончится действие тренажеров…»

«Не закончится, – спокойно перебил Минотавр, – теперь я контролирую ситуацию. И я повторяю вопрос. В качестве подарка за такой надежный каркас. Ты хочешь развлечься с ней?»

Такси увязло в пробке. Водители раздраженно сигналили. Заморосил дождь.

Влад смотрел на запястье, на рогатую татуировку, на вальяжно постукивающие по колену пальцы, пальцы психопата с обгрызенными ногтями.

Его ждали долгий путь без возможности высадиться, заднее сиденье, тряска, политое кровью шоссе чужой мести.

«Хочешь?» – спросил главный.

«Да», – устало признался он.

– Ну же, мальчик!..

– Мы не можем ждать вечно…

– Вечно, вечно, вечно…

– Разве не хочешь ты снова в подвал?..

– Хочешь, хочешь, хочешь…

– Разве не хочешь вновь слышать нас и наши истории?..

– Слышать, слышать, слышать…

– Доктора ничего не понимают…

– Они травят тебя, а не лечат…

– Не лечат, не лечат, не лечат…

– Пытаются разорвать нашу связь…

– Напрасно, напрасно, напрасно…

– Поэтому нас так плохо слышно…

– Слышно, слышно, слышно…

– Из-за таблеток…

– Плохо, плохо, плохо…

– Поэтому ты не помнишь, что делал вчера…

– И неделю назад… или месяц…

– Все запуталось из-за таблеток…

– Плохо, плохо, плохо…

– Превратилось в обрывки рецептов…

– Хорошо, что есть сны…

– Спи, спи, спи…

– И ты все еще слышишь истории…

Обрывки

Юки просыпается ночью, вырванная из беспокойного сна глухим протяжным стоном:

– Ю-у-ля-я… Ю-у-ля-я, помоги!..

Быстрый взгляд поверх покрывала на заплутавший в проводах от зарядки и наушников телефон.

Полтретьего, Киселева, поздравляю. Тебе удалось поспать два часа, целых два часа! А еще через два с половиной – пора валить из дома.

Работать, пока бабушка спит.

– Скорее! – вопит старуха.

Злой, требовательный вой вдруг срывается в хныкающий плач, от звуков которого Юки начинает дрожать. Ее трясет, мобильник скользит из рук обратно, в путаницу проводков. Сознание Юки тоже скользит по вязкой жиже между сном и явью.

Ведь она помнит, прекрасно помнит, в голове мелькают яркие живые картинки, будто листки с ее первыми детскими комиксами из альбома, что бабушка подарила на десятый день варенья, то есть целую вечность назад.

– Юлька, зараза! Да где ж тебя носит?! Тварина, шаболда, дырка вонючая!

…помнит, какая бабуля раньше была, до падения и перелома, до больницы и психиатра, до галоперидола лошадиными дозами в таблетках и ампулах.

– Ю-у-ля-я-я…

– Сейчас!

Главное, самой не свихнуться.

Ее смывает по влажной простыне, тьма кружит, спертый воздух душит, липкая от пота кожа на руках и шее чешется. В квартире у бабушки жара, но паркет дышит ночным холодом, леденит ступни до онемения. Холод пробирается сквозь тонкие девчачьи носочки, покрывает щиколотки колючими мурашками.

В темноте – некогда шарить по полу в поисках тапок – Юки спешит к дверям. Стекло подкрашено с одного края желтым – это снаружи, из ванной. Тусклый свет тянет щупальца, ползет могильными червями по мутной мозаике. Нога задевает валяющийся подле кровати рюкзак. Нутро рюкзака отвечает сухим, как дряхлая старушечья кожа, шорохом. Юки, споткнувшись, чуть не падает.

Главное, самой не сломаться.

Желтая полоса на порченом линолеуме указывает путь к ванной. Свежие коричневые ляпы. От резкой вони мутит больше, чем с недосыпа.

– Ю-у-ля-я-я…

– Иду я, иду!

Шатающейся походкой Юки бредет к ванной. Огибает лужицы экскрементов, цепочкой наметившие дорожку от бабулиной спальни через весь коридор.

Старуха раскорячилась на унитазе, жалкая и уродливая. Ночная рубаха задрана до пояса, дряблые ляжки расхлястаны, перепачканный рваный памперс сполз на колено. Одна рука уцепилась за край ванной, сереют широкие полоски грязи под отросшими ногтями. Другая рука ощупывает в поисках опоры полотенцесушитель: ладонь хаотично ползает по трубе, как огромный слепой паук. Лицо бабули перекошено, с губы свисает нитка белой, влажно поблескивающей слюны.

Выпученные от напряжения глаза, блеклые, затянутые катарактой, словно водой залитые, с трудом фокусируются на дверном проеме.

– Вот ты где, тварь неблагодарная? Помоги, не могу подняться!

Юки не отвечает на брань. Привыкла пропускать оскорбления, пусть каждое и ранит, впивается острой занозой в сердце. Но еще больнее, когда ругательства сменяются ласковыми словами и мольбой.

– Ну давай же, Юлечка, миленькая… – хнычет бабуля, и по дрожащим щекам катятся крупные, кристальной чистоты слезы.

Юки тоже готова заплакать. Но – нельзя. Главное, самой не пасть духом.

– Минутку посиди, ба, – просит она. – Я только приберусь.

Ныряет в желтый муторный свет ванной комнаты. В тени под раковиной гофр в паутине, под ним пластиковое ведро и половая тряпка. Юки наскоро протирает заляпанный кафель. Включает воду, набирает ведро, окунает полотенце. Помогает бабуле встать с унитаза, переступить через упавший памперс. Обтирает бледные, словно выцветшие от времени, бедра, дистрофичные икры, стянутые сеткой варикоза стопы.

Памперс источает вонь совсем рядом. Юки старается дышать ртом.

– Зачем же ты в туалет-то пошла, ба? Ночью вставать нельзя, вдруг опять упадешь…

– Совсем старая стала, – хнычет бабуля, хватая грязными суетливыми пальцами за плечо, шею, касаясь щеки.

– Ничего не старая, – говорит Юки, отпихивая испорченный памперс к стене, в угол, чтобы потом забрать и выкинуть. – Забывчивая просто.

– Кто, я? – старуха смеется. Ее смех похож на звук рвущейся бумаги. – Нет, я все помню! Даже войну помню, немца. И как суп из крапивы мама варила нам с сестрами…

Юки отводит бабушку в спальню. Меняет простыни. Разрывает новую упаковку бесплатных памперсов, спасибо соцподдержке хоть за это, помогает надеть. Укатывает старуху на бок, набрасывает одеяло.

– Юля?.. – Взгляд бабули растекается по сторонам. Учащенное дыхание выравнивается, становится спокойным.

– Я тут, ба.

– Юль, а зачем та женщина приходила?

– Какая женщина, ба?

– Да ты знаешь! Оксанка, сестра моя двоюродная.

Юки вздрагивает. Она помнит, что бабушкина сестра умерла лет двадцать назад, еще до ее рождения, – родители говорили.

– Стоит вон там, – кивает старуха на окно, за которым чернеет глубокая ночь. – Улыбается. Зачем она улыбается? Машет, зовет куда-то…

В груди у Юки холодеет. Неужели это оно, то самое? Неужели вот так все и происходит?

– Ты поспи лучше, ба, – шепчет Юки, не зная, проснется ли бабушка утром.

* * *

Сама Юки пробуждается в очередной раз, когда выделенную ей маленькую комнату уже переполняет предрассветная серость. Ясно видит каждую трещинку в известке на потолке. А не должна – привыкла вставать затемно.

В панике вскакивает, хватает телефон – точно, проспала! Целых полчаса проспала! Подъем, Киселева, бегом, бегом!

У нее все расписано – есть время для работы, по утрам: лишние пять-шесть тысяч в месяц. Бывает немножко времени после обеда, когда бабушка дремлет, чтобы рисовать в альбом или читать фэнтези. Вечером минут двадцать – позвонить, поболтать, как дела, все в порядке, только ни в коем случае не жаловаться, маме после инсульта лишние волнения ни к чему. Все остальное время – уборка, готовка, мытье полов, спину ломит, обтирание бабули, кормление, совок-веник, собрать крошки, каждый день, каждый божий день одно и то же. Опаздывать никуда нельзя, опаздывать просто некогда.

Поэтому Юки в спешке натягивает спортивный костюм, сует ноги в кроссы, набрасывает капюшон. Скомканный вонючий памперс – в шуршащий пакет, к прочему мусору. Ключи – в руку, не забыть оба замка, а то однажды бабушка чуть было не убежала, спасибо соседям, что задержали у детской площадки… Выпить кофе, как же хочется кофе, дешевого растворимого кофе! Но некогда, некогда, некогда.

Бумага рвется.

Юки знаком этот звук, как никакой другой. Только доноситься он должен откуда угодно, но только не из бабулиной спальни.

– Ба?..

Ее кровать пуста. Юки бросает взгляд на окно: Стоит вон там, улыбается, зачем она улыбается?.. – серое утро наползает туманом.

В углу старуха скребет ногтями облезлые обои. В образовавшейся проплешине виден бетон, клочки бумаги усеивают пол и обвитые набухшими голубыми венами ноги.

– Ба, что ты делаешь?

Старуха, склонив голову, косится в сторону Юки. Хитро прищуренные глазки блестят, как у озорной девчонки. Старуха хихикает и, подцепив ногтем, отрывает полоску обоев с сухим протяжным звуком.

– Они там, – говорит старуха. – Оксанка и остальные, все там. Прячутся под бумагой. Я догадалась!

* * *

Вколов бабуле дозу нейролептика, Юки наконец убегает из дома. Восемь ступеней вниз, скрипучая дверь, привет бородатому дворнику. Свежо, прохладно. Вонючий пакет – в ржавый короб, клипсы – в уши, шапочку натянуть – и дальше, «под звуки му», с рюкзачком за плечами. Мимо детского сада, Дома культуры и школы номер двадцать пять, по давно заученному маршруту.

В рюкзаке флакон «Момента», кисточка и пачка объявлений для расклейки. В кармане курточки телефон, он же плеер, он же фотоаппарат. Юки выбилась из графика, у нее – меньше полутора часов на все про все. Хорошо, если что-то со вчерашнего утра осталось нетронутым, но надежды мало. Юки спешит, чтобы всюду успеть, перебегает с одной точки на другую. Отдыхает в перерывах между пробежками, наклеивая одно объявление поверх другого.

На фонарном столбе у торгового ряда все старые объявления сорваны, осталось лишь несколько бумажных клочков, трепещут пухом на легком ветру. Такое место – здесь каждый раз всё обрывают, как и на досках для платной рекламы на автобусных остановках. Тот, кто платит Юки за работу, не тратится на официальную рекламу. То, что продают его заказчики, нельзя рекламировать официально.

Юки выдавливает несколько капель прозрачной жидкости на поверхность столба, быстро проводит кистью, пока клей не застыл, лепит сверху кусок бумаги и разглаживает ладонью, чтобы лучше схватился. Достает телефон, делает фото – для отчетности. Поздней ночью, уже перед сном, отправит все снимки куда надо. На этом, первом за сегодня, реклама спайсов. Те самые пять-шесть тысяч, которые Юки потратит на альбомы и краски.

Она двигается дальше. Забор, торец многоквартирного дома, несколько подъездов, ствол дерева, стальной бортик горки на детской площадке. В некоторых местах остались вчерашние объявления, в других поверх наклеены чужие: продажа квартир, ремонт бытовой техники, скупка волос. С такими Юки не церемонится – клеит свои прямо на них, третьим слоем: «Работа на дому», «Купим золото», «В долг под залог авто». У того, кто раз в неделю сбрасывает ей деньги на карточку, много клиентов. И много таких, как Юки, утренних торопыг с похожими рюкзачками, в таких же натянутых на головы шапочках или капюшонах. Пару раз они пересекались с «коллегами» на границе участков. Юки видела молодого парня своего возраста на перекрестке – он возился на остановке через дорогу. Махнул ей тогда рукой в такой же дешевой рабочей перчатке, какие носила она сама. Юки помахала в ответ.

Важно успеть, пока народ не потянулся на улицы. И не попасться патрулю – вообще, по идее, копам плевать на таких, как она, но зачем лишний риск? В ушах гремит музыка, в плей-листе собственноручно отобранная мешанина, от Билли Айлиш до нойза и эмбиента, сплошь дарк. Юки любит слушать такое по утрам. Особенно таким промозглым туманно-серым утром, как сегодня.

Музыка скрадывает время, превращает путь Юки в череду картинок из старого альбома: обрывки ее стандартного утра. Что там – целая жизнь в обрывках. По крайней мере, она была бы рада исчезнуть в рисунках, чтобы нарисованные драконы, замки и принцессы из ее комиксов стали реальностью и подменили бабушкину квартиру, памперсы, столбы и клей.

Пара объявлений – на стене у «Пятерочки». Еще три – в подарок цветочному киоску. Дальше мимо небольшой аллейки, по одному листику на спинку каждой скамейки, на боковину каждого мусоросборника. Фото, фото, фото – пара сотен снимков каждое утро, вечером «отправить» и «удалить», чтобы освободить место для следующей порции.

Маршрут у Юки простой – километра полтора от дома бабули до рыночной площади, а потом крюк и обратно, параллельной улицей, с остановками у отделения Сбера, музыкального училища, кафе. Затем задний двор школы, Дом культуры, детский сад.

Напоследок – узкий проулок, ведущий к внутренним дворикам. Тут когда-то начали строить типографию, но владелец обанкротился во время кризиса, не поделил что-то с кредиторами. Однажды стройка вспыхнула посреди ночи, да так и осталась не завершена: обгоревшие скелеты пустующих перекрытий годами выглядывали из-за высокого бетонного ограждения. Оставленная строителями тропинка вдоль забора – идеальное место для расклейки объявлений, потому что машины здесь не ездят и многие жители окрестных домов срезают дорогу и ходят тут.

Прежде чем нырнуть в проулок, Юки проверяет часы. Опоздание пять минут – не страшно. Бабуля еще спит, должно быть, а если и проснулась – не беда, скоро Юки уже будет дома.

Узкий пустой проулок заканчивается загогулиной ведущего к дворам поворота.

На заборе уже висит несколько объявлений типа «продам квартиру», «куплю квартиру». Топорщатся обрезки бумаги с номерами телефонов – будто чьи-то пальцы торчат из бетона. Юки вспоминает слова бабушки: «Они там, они все там. Прячутся под бумагой». Юки ежится под курточкой, но не от холода.

Она идет вдоль стены, ища взглядом свободное место. Замирает перед одним из объявлений, рассматривает: «Пропал щенок», фото. Юки клеит рядом свое: «Веселая дурь, ищи нас в watsapp», ник.

Сфотографировав, проверяет снимок – все хорошо, света хватает. Следует дальше. Еще пару раз останавливается, чтобы наклеить другую рекламу. Приближается к повороту, где забор образует угол. У нее в рюкзаке осталось еще штук пять листков для расклейки. Щедро выдавив остатки клея поверх чужих объявлений («Ищешь работу?», «Частный рипетитор», «Муж на час»), Юки лепит свои в ряд, одно рядом с другим («Быстрый займ под залог авто», «Сауна с хохотушками», «Праздник на дому»). Отступает на шаг, чтобы все, что нужно, попало в кадр. Нажимает кнопку, глядит на экран.

Понимает, что вместо своих объявлений почему-то сфотографировала чужое – о пропаже человека. Лицо парня в телефоне кажется смутно знакомым…

Не тот ли это, что махал рукой в тот раз на перекрестке?

Но как, черт побери…

Юки смотрит на стену, опять в телефон, на стену и в телефон. Клипса вываливается из уха и повисает на проводке. Шепоток Билли Айлиш похож на шелест бумаги, трущейся о бумагу.

Объявления о пропаже на бетоне нет, оно существует только в виде фотографии в памяти ее мобильника.

Раздается шорох. Юки смотрит назад, за поворот, – никого. Лишь подрагивают бумажные полоски с номерами телефонов. Как пальцы, как чертовы пальцы мертвецов, живущих за обоями.

Странный шебуршащий звук повторяется.

Юки прислушивается. Теперь слышно чуть более отчетливо: что-то трется по бетону. Скребет. Так знакомо, так…

Рвется бумага.

Она решительно возвращается в проулок. Звук доносится оттуда.

Юки медленно заглядывает за угол. Кожей лица ощущает бетон – он словно украл ее дыхание и возвращает обратно мертвящим холодом.

– Ба?..

За поворотом спиной к ней стоит старуха. Спутанные седые космы, серая ночнушка и такие же серые босые ноги, торчащие из-под подола.

Пальцы яростно скребут стену. Обломанные ногти крошатся, цепляя шероховатую поверхность. Планируют вниз клочки бумаги.

– Что ты тут делаешь? – говорит Юки, но тут же понимает, что эта безумная ведьма вовсе не ее бабуля. Просто похожа. Они, выжившие из ума, все похожи. Люди-обрывки.

Старуха отрывает кусок объявления (это мое объявление, думает Юки отстраненно, как во сне) и подносит к лицу. Чавкает.

Жрет.

– Эй. Эй, вы что делаете! – окликает Юки, в то время как внутренний голос нашептывает ей: «Киселева, тебе что, делать нечего? Тебе что, больше всех надо?»

Старуха замирает. Такие знакомые движения…

Улыбается, зачем она улыбается?

– Бабушка, вам помочь? Вы потерялись?

«Киселева, кончай дурить!»

– Может, вас отвести домой? Вы с какого дома, бабушка?

Захихикав, старуха вдруг торопливо срывается с места и, прытко семеня тощими ножками, исчезает за поворотом.

Почти сразу Юки слышит уже знакомый звук рвущейся бумаги и чавканье. Она идет на этот шум, возвращаясь вдоль забора обратно к входу в проулок. Краем глаза замечает в море усеивающих бетон листков объявление о пропаже котенка.

В густой тени, отбрасываемой выгоревшим недостроем, тонут чавканье и прочие звуки. Юки осторожно поворачивает за угол и останавливается.

Никого. Землю устилают обрывки объявлений – десятки обрывков, целая горка. Нагнувшись, Юки подбирает мятую и чуть влажную по краям бумагу, подносит к глазам, чтобы присмотреться повнимательнее.

Это вовсе не объявление. Это – кусок рисунка из ее альбома. Самый уголок, с подписью автора – «Ю. Ки», то есть «Юлия Киселева».

Костлявые старушечьи пальцы вонзаются в шею Юки, хватают за плечи, лезут под ребра, вырывая из легких воздух вместе со слабым вскриком. Ее разворачивают, тащат к ограждению и наверх, выше! Уши заполняет шорох, перед глазами мелькают лица, заклеенные тонкой полупрозрачной бумагой, под которой розовеет лишенное кожи мясо. Юки задыхается в окружении этих лиц – сколько же их тут?..

Другие руки упираются ей в бедра и поясницу, толкают снизу. Похожие на старух белесые существа с бумажными лицами проворно затаскивают Юки на забор, другие уже ждут по ту сторону. Ее тянут, ее рвут вниз с такой силой, что тело Юки резко сгибается. Трещит и лопается позвоночник, мобильник выпадает из потерявших чувствительность пальцев, а звук рвущейся бумаги становится невыносимо громким, вытесняя собой все остальное.

* * *

Если приподняться и заглянуть за ограждение, на территорию заброшенной типографии, где нашла пристанище сломленная Юки, то можно увидеть, что земля там устелена плотным слоем мусора. Измочаленное тело девушки с неестественно вывернутыми конечностями лежит в окружении останков животных. Из горы строительного хлама торчит плотно обклеенная бумагой собачья лапка, из мотка ржавой проволоки выглядывает кошачья голова в маске из газеты.

Сама Юки незряче смотрит на небо. Капюшон сполз, из-под шапочки торчат длинные волосы – теперь уже совершенно седые.

Собравшиеся вокруг мертвой Юки согбенные существа громко чавкают, тщательно пережевывая бумагу, сплевывают жвачку и лепят как следует промоченные слюной куски объявлений на ее лицо.

Обрывок за обрывком, обрывок за обрывком, пока Юки не откроет глаза, чтобы посмотреть на мир своим новым бумажным сознанием.

– Мальчик…

– Мальчик, мальчик, мальчик…

– Ма-альчик!..

– Ты потерялся… не слышишь…

– Не помнишь?..

– Ма-альчик!..

– Мальчик…

– Подожди, подожди, подожди…

– Послушай…

– Хотя бы…

– Еще…

– Одну…

Метастазы

Грозовая туча, тяжелая, с чернотой в утробе, преследовала Вадима от Курской области. Она двигалась хищной касаткой, не отставая от его автомобиля, словно гналась за мелкой рыбкой. Руслом служила федеральная трасса М-2 «Крым», она же Е105 на европейских картах, она же – бывшая Е-95.

Вадим выехал из Киева ранним утром. Он планировал добраться до Москвы, опередив сумерки и предрекаемый синоптиками дождь. Но у таможни были свои планы. Пасхальным подарком всем водителям стала семичасовая пробка. Украину Вадим покинул после полудня.

Под Курской дугой его поджидала туча.

Сорок лет назад Всесоюзный Минтранс проложил «Крым» в обход населенных пунктов, дабы сделать трассу действительно скоростной; за окнами вадимовской «Шкоды-Форман» мелькали реки, холмы, острова рощиц, поселки.

Некоторые села представляли собой скопление роскошных коттеджей, в других полным ходом шло строительство. Третьи же производили угнетающее впечатление.

Вадим подметил: если название села написано на белой табличке – село живое, если на синей – вымирающее. В таких полумертвых, а то и вовсе заброшенных местечках запросто можно было снимать отечественный фильм ужасов.

Прогнившие за зиму крыши, покосившиеся срубы. Мрачные избы, мечтающие о горожанине, который бы выкупил их, заново облицевал, вернул былую стройность.

В прошлом, две тысячи пятом году Вадим отметил двадцатипятилетний юбилей. Коренной киевлянин, он бережно хранил память о детстве, о летних деньках, проведенных на лоне природы, в маленьком городке неподалеку от Тулы. Не каждый его ровесник был способен испытывать сочувствие к закопанным в бурьяне домишкам. Вадим искренне жалел эти села, как жалел бы брошенных стариков.

Чем ближе было к Москве, тем лучше становилась дорога. Бетонное покрытие сменилось новеньким асфальтом. Поток машин усилился. Неповоротливой вереницей шли грузовики, сворачивая на водопой к тырлам, как называли дальнобойщики придорожные мотели.

По бокам трассы встал могучий хвойный лес. Зеленое полотно, в котором запутались золотисто-коричневые мачты.

Последний раз Вадим приезжал в Тульскую область в середине девяностых. Со смертью тетки порвалась пуповина, соединявшая его с городком на берегу Плавы. С шершавыми стволами деревьев, туманом, дымящимся над ними.

Не отступающая ни на шаг туча зацепилась брюхом за пики сосен, и ее брюхо разорвалось. Вода обрушилась на трассу. Потемнело, словно кто-то прикрутил освещение до минимума. Лапки дворников деловито заерзали по стеклу.

В свете фар окружающий пейзаж казался Вадиму потекшей акварелью. Небо хлестало автомобили плетью ливня, словно погонщик скот, и металлические звери поторапливались. Вадим же, напротив, сбавил скорость, не желая рисковать на мокрой дороге.

Московских друзей он уже предупредил об опоздании.

За городом Чернь Вадим свернул к АЗС.

Окончательно стемнело, дождь прошил сумерки серебряными нитями.

Вадим выбрался из «шкоды» и засеменил к пластиковой коробке мини-маркета. На улице было по-мартовски свежо. Ветер ломал прямые линии дождя и бил по лицу влажными ладонями. В помещение парень вошел мокрый и озябший.

– Ну и погодка, – весело прокомментировал он.

Сидящая за кассой одинокая девушка оторвалась от журнала и сдержанно улыбнулась посетителю.

У нее были темные прямые волосы и почти готский макияж. Шею украшала цепочка с кулоном в виде перевернутой звезды.

Вадим решил, что факт воскресения Христова не слишком радует ее, и ограничился светским приветствием.

– Удачное я время для поездки выбрал, – сказал он, расплачиваясь за бензин.

Девушка одарила его очередной вежливой улыбкой, но не поддержала разговор. Он немного расстроился: во-первых, брюнетка была действительно хорошенькой, во-вторых, любивший поболтать Вадим порядком устал от дорожного одиночества.

Он вышел из мини-маркета, накидывая на голову капюшон. Дождь заслонил стеной окружающий пейзаж. В воздухе над трассой бурлила настоящая река, в которой мчались, будто на нерест, рыбы-автомобили.

Наполняя бензином бак, Вадим думал, что неплохо было бы перебраться в глубинку, подальше от столичной суеты. Отстроить избу, жениться на простой русской красавице, пусть даже носящей на груди звезду Бафомета. По грибы ходить и по малину…

Картинка идеалистичной жизни, вставшая перед глазами, вмиг разрушилась. Блуждающий взгляд Вадима уперся в фигуру за трассой.

Человек стоял у кромки леса, дождь и разделяющее их расстояние превращало лицо незнакомца в смазанное пятно. Весь его силуэт был смазан, странно вытянут и недоработан. Словно Папа Римский на портрете того безумного художника со съедобной фамилией.

Незнакомец смотрел в упор на Вадима.

По спине парня пробежали мурашки.

В том, что кто-то торчал возле леса, под проливным дождем, не было ничего сверхъестественного. Насторожило Вадима другое: он уже видел эту фигуру, причем совсем недавно.

Шоссе возле Мценска делилось на новенькую эстакаду и старую, полузаброшенную, ветку, пять километров щебня и разбитого гудрона. Вадим воспользовался старой дорогой, и – он готов был поклясться – тот же человек провожал его взглядом, стоя по колено в болотце посреди поля.

Хмурясь, парень побежал назад к мини-маркету. Возле дверей он оглянулся. У леса никого не было. Будто порыв ветра унес зыбкую тень.

«Унес – и замечательно», – сказал себе Вадим.

Кассирша одарила его очередной, до обидного натянутой улыбкой.

– Решил подкрепиться, – краснея под безразличным взглядом, пояснил он и прошел в торговый отдел.

Стеллажи уходили в глубь помещения, образуя два коридора. Товар предлагался стандартный: закуски, шоколад, пресса. Вадим задержался у стенда с журналами. Он полистал какой-то пафосный глянец. Мысли вновь вернулись к брюнетке за кассой, а от нее – ко всем брюнеткам в целом.

Собственная природная скромность досаждала Вадиму. Киевские девушки им мало интересовались, в свои двадцать пять он не имел опыта серьезных отношений.

Последнее время он все чаще задумывался о переезде.

Замигала красным огоньком камера наблюдения в углу. Кассирша наблюдала за единственным покупателем. Вадим помахал в камеру рукой, тут же стушевался и поспешил дальше по проходу, к холодильникам с напитками.

Он остановился, выбирая между пепси и фантой.

За витринами раздался шорох.

Вадим вздрогнул от неожиданности. Он не подозревал, что, кроме них с кассиршей, в магазине есть кто-то еще.

Невидимый покупатель, а может, работник АЗС стоял в параллельном проходе: парень слышал его тяжелое дыхание. И шепот. Да, человек по ту сторону стендов едва слышно шептал.

Схватив первую попавшуюся банку, Вадим попятился к кассе.

Брюнетка встретила его фирменной, ничего не значащей улыбкой.

«А с чего ты решил, что она должна флиртовать с первым попавшимся клиентом?» – одернул он себя.

– Это всё? – спросила девушка.

– Пожалуй, приплюсуйте вон тот магнитик в виде пасхального яйца.

Кассирша потянулась к стенду с сувенирами.

Сбоку от нее стоял небольшой монитор, на экран которого транслировалось изображение с видеокамеры. Вадим увидел торговый отдел и темную фигуру, быстро прошедшую мимо холодильников.

– Сегодня у вас немного клиентов, да? – спросил он, всматриваясь в монитор.

– За последний час только вы двое, – последовал ответ.

Он не поинтересовался, что имела в виду девушка. Почему-то ему захотелось быстрее покинуть мини-маркет.

На улице началась настоящая буря. Казалось, тысячи садовых шлангов извиваются, орошая землю. Вадим едва не споткнулся, заметив возле «Шкоды-Форман» человека.

Он был невысоким и худым. Воротник болоньевой куртки поднят, черная шапка надвинута на брови, а рот прикрыт плотно намотанным шарфом. Та часть лица, которую удавалось разглядеть, принадлежала молодому парню, ровеснику Вадима.

– Добрый вечер, шеф, – произнес незнакомец хрипло.

– Христос воскрес, – машинально отозвался Вадим.

Незнакомец странно дернулся, промычал что-то невнятное и закашлял.

– Ну да, а как же, – зло сказал он и кивнул на «шкоду»: – Твоя машина, да?

Вадим смахнул с глаз влагу. В памяти замелькали кадры из криминальной хроники, истории о водителях, ограбленных случайными попутчиками.

– Ага, – пробормотал он, открывая дверцы.

– Хорошая. – Голос незнакомца трещал и ломался. – Старые все хорошие.

– Извините, я спешу, – отвел взгляд Вадим.

– Слушай. – Незнакомец воровато оглянулся по сторонам. Дождь хлестал его по лицу, с куртки стекали потоки воды. – Мне в Плавск надо. До Плавска подвези, а?

Сформулированные заранее слова отказа замерли на устах Вадима.

– Ты из Плавска?

– Ну, так, – воодушевился незнакомец.

Сердце Вадима растаяло.

– Земляк, значит.

– Земляк, – подтвердил парень.

Вадим закрыл водительскую дверцу и открыл пассажирскую. Ожидая, пока незнакомец обойдет автомобиль, он на миг засомневался в правильности решения. Было в попутчике что-то внушающее опасение. Что-то, помимо прокуренного или больного голоса.

«Уж не рецидивиста ли я взялся подвести?» – с опаской подумал Вадим.

И все же волшебное слово «Плавск» пересилило страх. Не мог он бросить под дождем земляка. Никак не мог.

Попутчик сел рядом с водителем и стянул с себя шапку, обнажив бритую под ноль макушку. Он был неимоверно худ, казалось, совсем недавно оправился от тяжелой болезни. Желтая кожа обтягивала череп, из-под воспаленных век смотрели похожие на яичные желтки глаза. Ни ресниц, ни бровей у человека не было.

Ругая себя за опрометчивость, Вадим протянул попутчику руку и представился.

– Санька я, – прохрипел земляк в шарф.

У Вадима было ощущение, что он пожимает не руку, а сухую ветку.

«Нет, с таким телосложением он не сделает мне ничего плохого», – успокоился он.

«Шкода» тронулась с места, вплыла в поредевший к ночи поток машин.

– Как там Плавск поживает? – начал разговор Вадим.

– Сам, что ли, не знаешь?

– Откуда? Я вообще-то в Киеве живу. Не бывал у вас лет десять уже, если не больше. Но в детстве я каждое лето там проводил. Считай, вторая родина. До сих пор скучаю.

Он говорил правду. Самые светлые воспоминания в его жизни были связаны с прилепившимся к трассе «Крым» городком.

Нынче там проживало шестнадцать с половиной тысяч человек, и население с каждым годом уменьшалось. Огни Москвы манили плавскую молодежь, уводили прочь от цветущих берегов Плавы, утреннего леса, летних костров.

– Чего ж не приезжаешь? – поинтересовался Санька, щуря на Вадима красноватые веки.

– Не к кому. Родня умерла. Домик наш на Островского продали.

– Я тоже на Островского жил, – произнес попутчик.

– Да ну! – искренне обрадовался Вадим. – Ты какого года? Я на нашей улице всех пацанов знал.

Он примерился к парню взглядом, но прошедшие годы и натянутый на лицо попутчика мокрый шарф не давали угадать в нем кого-то из плавских Санек.

– Я старше тебя, – уклончиво ответил парень.

За стеклом бушевал ливень. Фары проносящихся машин походили на звезды с картин Ван Гога.

Вадим стал перечислять центровых пацанов из восьмидесятых и девяностых, но Санька никого из них не помнил. Тогда он заговорил про уголки, известные с детства, любимые места для игр, купания. Лесные сокровищницы, полные патронов.

Санька односложно подтверждал:

– Ага. А как же. Помню-помню.

При этом его желтые, тоже вангоговские, глаза сверлили водителя, а пальцы постукивали по острым коленям. Пальцы были такими длинными, будто состояли из пяти-шести фаланг, словно костяные пауки, перебирающие лапками.

Вадим говорил без остановки, но с каждой минутой ностальгический пыл угасал, сменяясь неприятным холодком. Заостренные черты попутчика вдруг напомнили ему посмертную маску. В салоне было тепло, но справа от себя Вадим явственно чувствовал источник холода, будто сидел возле открытого холодильника. Теперь он ощущал и едва уловимый запах: сладкий и смутно знакомый. Почему-то он вызывал в памяти похороны, лежащую в гробу тетку.

Чем страшнее становилось Вадиму, тем быстрее он говорил:

– А байку про железнодорожный мост слышал? Там до сих пор колючая проволока, да? Ну, ясно: стратегический объект. Поезда постоянно ходят. У нас в детстве говорили: если сделаешь шаг за проволоку, военные без предупреждения откроют огонь. И у каждого был знакомый, которого на мосту расстреляли. Чушь, понятное дело, но мне интересно, кто-нибудь пытался на мост выйти?

– Я другую байку знаю, – сказал земляк тихо, – про чернобыльское облако. Слышал такую?

Вадим кивнул. Да, нечто подобное он слышал.

В восемьдесят шестом, когда рванул реактор, родители хотели отвезти его к бабушке, подальше от Чернобыля. Про радиацию тогда толком ничего не знали, масштаб катастрофы осознали много позже. Но Тульская область в любом случае казалась безопаснее близкого к Припяти Киева.

Буквально в последний момент шестилетний Вадик сильно заболел. Врачи констатировали отравление, никак не связанное с чернобыльской трагедией: мальчик попросту напился чернил. Вместо любимого Плавска он попал в больницу, о чем горько сожалел. Пока ему не рассказали про облако.

Информация эта не была официальной, но люди говорили вот что.

В начале мая восемьдесят шестого года северный ветер понес на Москву «украинское облако», и, дабы остановить его, Горбачев распорядился выслать самолеты со специальными реактивами, что в майские праздники делают чистым небо над Красной площадью.

Самолеты встретили опасное облако в двухстах сорока километрах от столицы и осадили его. Дождь выпал над Плавском.

– В газетах не писали? – невесело усмехались местные. – Да ведь информация засекреченная!

Правда это или вымысел, сказать сложно, однако доподлинно известно, что смертность в городе Плавске увеличилась в разы, так что пришлось открыть новое кладбище, которое стремительно разрослось в начале девяностых.

– Слышал, – подтвердил Вадим, – моя бабушка умерла от рака печени, а тетка от рака груди. Двое друзей детства от белокровия скончались. Я верю, что это были последствия того дождя.

– Рак, – прогудел земляк из-под шарфа, из глубины своего тщедушного тела. И уставился в окно.

Вадим тоже замолчал, бросил взгляд на часы.

Стрелки не двигались.

Он постучал по циферблату и подумал: «Странно, мы едем уже минут двадцать, а я не заметил, как проехал Горбачево».

Горбачево было последним населенным пунктом перед Плавском.

Повисшая в салоне тишина давила на Вадима, и он включил радио. Запела группа «Би-2».

– Что за черт, – вслух пробормотал Вадим, вглядываясь в мелькающие за окном стволы деревьев. Лес не заканчивался, напротив, он стал еще гуще и вплотную подступил к трассе. Автомобили проносились мимо «шкоды» и исчезали, поедаемые дождем.

«От Черни до Плавска – четверть часа езды, почему же мы до сих пор не приехали?» – размышлял Вадим.

Песня закончилась, в салоне раздались колокольные перезвоны, и густой, дед-морозовский, голос торжественно произнес:

«Всех православных христиан поздравляем с великим праздником воскрешения Христова!»

Попутчик дернулся так резко, что едва не влетел в бардачок. Его спина изогнулась дугой, скрюченные пальцы вцепились в воздух.

Первое, что пришло в голову Вадиму, было слово «эпилепсия!».

Земляк бился в припадке, выпучив желтые глаза. Вадим свернул автомобиль к обочине, взволнованно окликая попутчика:

– Эй, что с тобой? Успокойся, сейчас…

«Шкода» остановилась на обочине.

Вадим нагнулся к Саньке, взял его за руку и тут же отпрянул: пальцы обожгло холодом. Высунувшиеся из рукавов запястья попутчика не могли принадлежать взрослому человеку, настолько тонкими они были. Санька задыхался.

Вадим пересилил отвращение и принялся разматывать шарф земляка.

Показался безгубый рот, подбородок, и под ним…

Вадим вскрикнул.

Ничего ужаснее он в жизни не видел. Вместо шеи у земляка был вздувшийся зоб, два огромных мясных шара под нижней челюстью. Кожа, обтягивающая эти отвратительные наросты, была пепельной. В шее зияла дыра, в которую можно было просунуть палец. В ней виднелось серое, похожее на заплесневевшую солонину нутро.

Вадим перевел испуганный взгляд на лицо попутчика. Припадок закончился так же неожиданно, как начался. Санька смотрел на него в упор остекленевшими зрачками. Именно в этот момент Вадим осознал со всей сводящей с ума ясностью, что человек перед ним не жив.

И тут же получил подтверждение своей догадки.

– Я умер в девяносто шестом, – скрипнул голосом попутчик. – Анапластический рак щитовидной железы, так это называется. Это то, от чего должен был сдохнуть ты. Но ты обманул смерть, ты не приехал к нам, а дождь все шел и шел.

Рот Саньки растянулся в мерзкой ухмылке.

Он схватил себя за ворот и начал стягивать куртку.

– Смерть перепутала, – говорил он. – Я мучился почти десять лет, не зная, кого винить в моих страданиях. И, лишь умерев, узнал, что на моем месте должен был быть другой.

Куртка сползла с тощих плеч. Одежды под ней не было. Мертвая кожа трещала на ребрах существа. Назвать человеком это дистрофичное создание с разбухшей шеей не поворачивался язык.

Вадим буквально вывалился из машины, но вместо того, чтобы оказаться на обочине со стороны водительского кресла, каким-то образом очутился слева от «шкоды». Прямо на трассе «Крым». Пассажирская дверца была распахнута, и именно через нее он вышел.

Понять, как это произошло, парень не успел.

Протяжно завыл клаксон, его обдало сквозняком и водой. Автомобиль пронесся в десяти сантиметрах от него. Вадим перевернулся. В лицо плеснул свет фар. Грузовик летел на парня, сверкая решеткой радиатора и ревя, как взбесившаяся горилла.

Вадим отпрыгнул.

Грузовик промчался мимо не останавливаясь. Парень затравленно кинулся к обочине, споткнулся и рухнул в кювет.

Ров был полон дождевой воды. Вадим погрузился в нее с головой и стал захлебываться. Вынырнул, озираясь.

Попутчик стоял перед ним абсолютно голый.

Ноги-палочки сгибались в коленях как у механической куклы, под впалым животом болтались сморщенные гениталии. Это был человек-скелет, жертва концентрационных лагерей. Но самым ужасным была не худоба и даже не зоб, а желтые, прожигающие насквозь глаза.

Дождь стелился почти горизонтально, автомобили мигали фарами, а перед поверженным Вадимом стоял, покачиваясь на ветру, мертвец.

– Я десять лет ждал твоего возвращения. Метастазы, они привязали меня к этой чертовой трассе, но я знал, что ты вернешься.

Санька сделал шаг, его колено вывернулось в обратную сторону, тело подломилось в пояснице, и ладони уперлись в землю. Он приближался к отбойнику на четвереньках, словно тощий голодный пес.

Вадим беспомощно хлопал ладонями по воде в поисках хоть какого-нибудь оружия. Он засунул руку в карман и нащупал что-то вроде камушка. Вытянул предмет, оказавшийся магнитом в виде яйца с нарисованными буковками «ХВ».

Не задумываясь, он швырнул магнит в Саньку.

Снаряд прошил желтую плоть. Порыв ветра смел мертвеца с дороги, будто того и не было. Секунда – и обочина опустела.

Трясущийся от страха и холода Вадим выбрался из рва.

Справа от него, за поворотом, горели окна какого-то здания. Он вскочил в «шкоду», развернулся, едва не врезавшись в проезжающий микроавтобус, и дал задний ход.

За углом его ждала та самая заправка, на которой он подобрал проклятого попутчика.

Он ощутил себя персонажем дурного сна, пытающимся бежать, но остающимся на одном и том же месте.

«Шкода» затормозила у мини-маркета, Вадим пулей вылетел из нее и распахнул пластиковую дверь.

За миг до того, как он увидел кассиршу, в его голове пронеслось: «Что я ей скажу? Что на меня напал призрак? Что я должен был умереть от радиации, но вместо этого попал в инфекционку, и за меня умер другой?»

Но объяснять ничего не пришлось.

Симпатичная брюнетка сидела в кресле, задрав голову к потолку. Ее рот был раскрыт, из него торчала верхушка алюминиевой банки. Остальная часть банки, судя по вздувшемуся горлу, находилась внутри девушки. Кто-то вколотил фанту ей в глотку с такой силой, что разорвал щеки. В посмертной улыбке брюнетки было куда больше эмоций, чем в той, которой она встречала Вадима полчаса назад.

Парень прижал ладонь к губам и застонал.

«Господи, что мне теперь делать?» – отчаянно подумал он.

В глубине мини-маркета раздалось хихиканье и шепот:

– Маленький обманщик вернулся домой…

Вадим врезался всем телом в дверь, и через полминуты «шкода» уже несла его на север.

Дождь барабанил в стекло непрекращающимся потоком. Мимо скользили сотни машин, в их окнах Вадим видел людей, никогда не заглядывавших в желтые глаза смерти. Усталые дальнобойщики, деловитые обладатели московских номеров, смеющиеся семьи… Он мог бы остановить кого-то и рассказать о трупе на АЗС, но знал: сворачивать к обочине нельзя.

Ведь помимо машин он видел и Саньку.

Тощий паучий силуэт то и дело показывался из-за сосен и берез.

Земляк на четвереньках гнался за «шкодой», одним прыжком преодолевая по несколько метров. И он настигал.

Вадим отыскал радиоволну, на которой выступал с воскресной проповедью Патриарх Алексий. Помогло это или нет, но через пять минут автомобиль проехал табличку «Горбачево».

Вадим вдавил педаль газа и больше не смотрел на обочину.

Потом лес закончился.

Фары хлыстнули по табличке с надписью: «Плавск».

Вадим издал рычащий возглас ликования.

Знакомый с детства въезд в город наполнил его новыми силами.

Он узнал стадион, автовокзал, здание администрации. Магазины, конечно, построили уже после его отъезда, но и им он был рад как родным.

Плавск лежал по обе стороны шоссе. Если поехать направо, мимо старой вечерней школы и частных домов, окажешься у Плавы. Если налево – у Сергиевской церкви.

Вадим свернул налево.

Автомобиль подскакивал на ухабах, как конь, норовящий сбросить ездока. Водитель позволил себе посмотреть в зеркало заднего вида и облегченно вздохнул.

На главной улице города не было ни души, что настораживало, но Вадима окрыляла близость спасения. Подумаешь, в пасхальный вечер люди сидят по домам! Но храм-то наверняка заполнен прихожанами!

Он выехал на просторную площадь, проскочил памятник Ленину. Ему показалось, что на плече вождя пролетариата сидит что-то желтое, но когда он оглянулся, то ничего не увидел.

«Шкода» виляла по щебню и пыхтела, карабкаясь вверх.

«Откуда щебень здесь, в центре?» – подумал Вадим, останавливаясь.

Он уже видел почтамт, старые конюшни, переделанные в рынок, и голубой, с золотыми звездами купол храма.

Не заглушив мотор, он выпрыгнул из автомобиля и помчался к Сергиевской церкви. Десять метров до нее он преодолел с таким трудом, словно поднимался по насыпи. Под ногами осыпался щебень, а из полураскрытых дверей храма доносились переливы ангельских голосов. Хор пел что-то о возвращении домой.

Вадим втиснулся между створками, почти ощущая знакомый церковный запах. Дорогу ему преграждала колючая проволока, он перелез через нее, порвав штанину, и сделал три шага по шпалам.

Рот наполнился чернилами. Раздался крик, и автоматная очередь изрешетила Вадима от паха до грудной клетки. Он свалился на рельсы. Сзади суетились какие-то люди, а впереди крался по мосту земляк. Он перепрыгивал со шпалы на шпалу, его зоб раскачивался в такт движениям тощего тела. Земляк усмехался безгубым ртом все ближе и ближе.

Вадим хотел зажмуриться, но не смог, потому что мертвые не закрывают глаз.

Ему пришлось смотреть.

Густые маслянистые капли дождя падали с небес, и небеса пахли йодом.

– Нам очень жаль, мальчик…

– Жаль, что надо прощаться…

– Мы слабеем…

– Таблетки…

– Слабеем…

– Нас забудешь…

– Покинешь…

– Но все же…

– Пусть истории…

– Будут с тобой…

– И когда-нибудь…

Все хорошо

И снова лето, жара, снова прогулки по набережной, и фруктовое мороженое, и прохладная тень кипарисов в парке у морпорта. Всё как два года назад, когда Тимур чувствовал себя счастливейшим из людей – только чего-то не хватало. Капельки того волшебства, что переполняло на первых свиданиях.

Самого слова «свидание» не хватало…

Опять сидели на маленькой лавочке, у которой останавливались во время каждой такой прогулки и которую про себя он давно уже называл не иначе как «наша лавочка». Дождавшись, когда Юля доест свое киви, Тимур неуклюже попытался ее поцеловать. Девушка подставила щеку:

– Просто друзья, помнишь?

Отвернувшись, она бросила мятую, перепачканную остатками мороженого обертку в корзину для мусора. И тут же, как будто ничего не случилось, шаловливо слизнула подтаявшую капельку с кончика пальца. Чуть прикусила нежно-розовый ноготок перламутровыми, влажно поблескивающими зубками.

Пахло южным морем, и сладкими мандаринами, и ее духами. У Тимура голова закружилась от нахлынувшего желания. «Мужик ты или нет?!» – закричал внутренний голос. Руки сами собой потянулись к Юле. Но та, смеясь, повела плечами, легко разомкнув объятие. Надула губки:

– Ну, Тимка! Люди же вокруг, увидят… – А у самой в глазах словно чертики танцевали, сверкая копытцами.

Как будто два года назад людей вокруг не было. Или в прошлом году.

Если уж на то пошло, чужие взгляды не мешали Юле и весной, во время мимолетного романа с очередным приезжим спортсменом. Тимур тогда бесился, потому что она не отвечала на звонки и сообщения, но поделать ничего не мог – друзья же, просто друзья, ты помнишь? Он помнил, но дома сидеть не было сил. Истосковавшись по танцующим в Юлькиных глазах дьяволятам, вызвал такси, приехал в ее район, стал бродить там бесцельно, с глупой надеждой увидеть, если повезет, хотя бы мельком. И увидел: и ее, и этого, с каких-то там сборов какой-то там сборной, целующихся прямо на остановке. Все внутри него в тот момент перевернулось. Нахлынули обида, и горечь, и постыдное чувство ревности, которое потом еще долго выжигало нутро, душило сырой от пота и слез подушкой по ночам.

Много раз он хотел остановиться, бросить все. Сжечь мосты, начать с чистого листа… Юля не позволяла. Она могла быть очень убедительна, когда и если ей того хотелось. «Любовь приходит и уходит, – говорила она. – А дружба – это навсегда».

«Ты, Тимка, мой самый лучший друг», – говорила она, мягко тыкаясь затылком ему в плечо. И он снова все ей прощал, внутри снова цвела пышным цветом надежда – ну, может, когда-нибудь, когда она поймет, когда посмотрит на него другими глазами… так, как смотрела пару лет назад.

Солнце поднималось к зениту. Тень скукожилась, заползла от жары под кипарисы. Юля предложила прогуляться до центра. Они неторопливо шли по парку, мимо высохшего фонтана с сухими листьями и мятыми банками из-под «Яги» на дне. Шли, аккуратно обходя играющих в салки детей и их мамаш, обмахивающихся дешевыми бумажными веерами. Подошвы шуршали по усыпанной песком и гравием дорожке. Выйдя на аллею, оказались под сенью магнолий, широкие листья-лодочки которых ненадолго спасли от июльского зноя. Обогнули «Макдоналдс» – когда-то, еще до университета и до их с Юлей знакомства, – первый в городе, а теперь лишь один из многих, самый маленький и невзрачный. Миновали пустующую площадку для скейтбордистов, нырнули в подземный переход на проспекте Курортников и выплыли на площади у гостиницы «Москва».

Все как тогда. Тот же маршрут, что и два года назад, только между ним и Юлей больше нет магии, делающей людей счастливыми. Между ними – думал Тимур, чувствуя, как стекают по спине под футболкой капельки пота, – душная недосказанность.

За прозрачными дверями постояльцы лениво растеклись под кондиционированной прохладой гостиничного холла: кто на креслах у кадки с карликовыми пальмами, кто облокотившись на стойку ресепшена. Словно рыбы посреди искусственного снега в открытом морозильнике. В стекле, в отражении, Тимур видел себя и Юлю, и вспоминал, как два года назад она говорила:

– И все-таки, Тимка, мы хорошо смотримся вдвоем.

Издевается? Иногда ему казалось, что все ее слова про дружбу – просто пыль в глаза. Вот зачем, зачем давить на больное, сыпать соль на раны? Он спросил ее как-то об этом темным вечером, туша окурок о ладонь так, чтобы Юля видела и чтобы поняла, насколько все серьезно. А она вздохнула. И пожалела, и обняла, и по голове погладила. Шепнула с легкой грустинкой: «Ну да, ну да… Мы в ответе за тех, кого приручили».

Стиснув зубы, Тимур промолчал. Отвернулся, делая вид, что смотрит на двух дряблых бледнокожих пенсионерок в соломенных шляпах с огромными полями, выгуливающих на площади перед гостиницей пекинеса. Потому что в ответе за тех, кого приручили. И еще, возможно, потому, что хорошо смотрятся вдвоем.

– А представляешь, какими мы будем, когда состаримся? – все пыталась разговорить его Юля.

– Как эти, – кивнул Тимур на отдыхающих.

– Тимка, ну чего ты как в воду опущенный? Терпеть не могу, когда ты такой!

– Юль, я люблю тебя.

– А я тебя нет. Это проблема? Я думала, мы все давно решили. Давай, Тимур, проснись уже! Хвост пистолетом!

«Как у собачки, да? Которую ты приручила».

Она вдруг ущипнула его – как удар током. Пихнула локотком в бок, а он обомлел от прикосновения Юлькиной кожи, тела. И выудил, выскреб откуда-то из сжавшегося горла улыбку – для нее.

– Ну все хорошо ведь, Тимка! Найдешь еще кого-нибудь, да?

– Конечно, найду. Молодой, красивый…

– Именно! А мы и дальше будем просто друзьями.

– Ага. То, что кто-то кого-то не любит, – еще не конец света.

– Не говори так. – Юля оглянулась, не видит ли кто, и трижды быстро сплюнула через плечо. – Пожалуйста.

За гостиницей «Москва», в пристройке советской еще поры, на первом этаже арендовал помещение крохотный книжный. Во время учебы Тимур покупал там учебники. Они прошли мимо, свернули на Пионерскую. Там, на углу, рядом с магазином «Эльдорадо», приютилось под сенью старого раскидистого платана маленькое кафе, которого два года назад не было. На этом месте был салон свадебных платьев, и Тимур шутя предлагал Юле выбрать самое дорогое.

Или не шутя. Или в шутку все обратилось потом?..

– Жарко, – сказала Юля. – Давай зайдем, посмотрим, что там.

Кафе называлось «Идиллия» и пыталось прослыть рестораном. Декоративные фонтанчики по углам, гипсовые колонны в зале. Достаточно вычурно, чтобы понравиться Юле. Достаточно безвкусно, чтобы Тимур не боялся расстаться с последними сбережениями. Их встретил официант – парень в белой рубашке и фартуке, он мог бы учиться с ними на одном курсе. Коротко поприветствовал, положил на столик пару меню и занялся другими клиентами. Посетителей было мало, но и само помещение оказалось невелико. Рядом толстяк в деловом костюме цедил через трубочку молочный коктейль, вперившись взглядом в планшет. За окном солнце плавило асфальт, мелькали машины. На другой стороне дороги люди толпились в очереди у дверей в «Эльдорадо». Знакомые соломенные шляпки, вездесущие бумажные веера. Крупные скидки? Распродажа?..

– Хорошо погуляли, – сказал Тимур.

Юля кивнула, не отрывая взгляда от меню.

Иногда Тимуру казалось, что он ей интересен лишь постольку, поскольку может чем-нибудь угостить или что-то подарить.

Иногда ему казалось, что он слишком комплексует.

У толстяка за соседним столиком зазвонил мобильный. Мужчина достал телефон из кармана и начал о чем-то громко спорить с позвонившим.

Юля посмотрела на него, потом на Тимура и скорчила недовольную рожицу.

– Не нравится?

Она кивнула, уже не так равнодушно. За многие месяцы напрасных ухаживаний и тщетных попыток угадать ее чувства, уловить желания, понять, что за мысли крутятся в ее милой светловолосой головке, Тимур научился различать кивки вежливые, кивки сердитые, кивки-насмешки. Пятьдесят оттенков кивков. Хотя, возможно, ему только казалось, что он чему-то подобному научился. С Юлей Тимур никогда ни в чем не был уверен на все сто процентов.

– Противный, – наморщила носик Юля.

– Это еще не конец света.

Тимур закурил. Там, где они разместились, курить было можно.

Она опять наморщила носик. Там, где была она, – курить нельзя.

– Курильщик!

Тимур затушил сигарету. Не об ладонь, в пепельнице.

– Выбрала, что будешь заказывать?

– Да, – послав ему озорную улыбку, она озвучила список. Полноценный обед из трех блюд, каждое из которых влетит в копеечку, плюс десерт. – А ты?

Тимур всякий раз, в какое бы кафе Юля его не затащила, брал себе бокал светлого нефильтрованного. Всегда, потому, что был однолюбом – и в этом отношении тоже. Она же либо не помнила, либо не считала нужным запоминать его привычки.

– Холодненького… – сказал Тимур. И мысленно добавил: «…как ты, моя милая».

Ее вроде веселило, когда у него на лице появлялось такое вот дурацкое мечтательное выражение. Иногда Тимур ощущал себя всего лишь забавной игрушкой, нелепым плюшевым лягушонком в ее девчачьей спальне с розовым постельным бельем и рассыпанными на полу блестками. Персонажем из «Улицы Сезам» – или что там она смотрела в детстве.

Иногда Тимуру хотелось убить ее за то, что он таким себя ощущал. Потому что мы должны быть в ответе за тех, кого приручили.

Свежего воздуха «Идиллии» все равно не хватало. Дожидаясь официанта, Тимур следил за толстяком. Видимо, тот нырнул в кафе с той же целью, что и они, пытаясь укрыться от зноя. Пятна на обвисших бульдожьих щеках придавали мужчине нелепый и нездоровый вид. Ругаясь по телефону, он то и дело вытирал рукой потный лоб. Рукав пиджака уж потемнел от влаги, а на лице несчастного вновь высыпал бисер. Во время разговора мясистые губы забавно тряслись, в ложбинке над верхней скопилось маленькое озерцо пота. Смешной – давно бы скинул свою деловую робу, повесил на спинку стула, чего мучиться-то?

В голову пришла мысль, да даже не мысль, а что-то вроде кратковременного озарения нашло, как будто в ночи моргнул свет, «вкл. – выкл.». Вкл.: Юлька-то для него – как костюм для этого горе-бизнесмена. Выкл. Снова вкл.: стесняет, вызывает раздражающий зуд, доставляет неисчислимые неудобства, но расстаться нельзя, ибо прикипел душой, ибо уже свое, родное.

Выкл.

Подошел официант, записал заказ и удалился. Похоже, он тут был один на всю «Идиллию». Прямо-таки идеальный – или «идилльный» – работник. Возможно, подумал Тимур, в свободное от работы и учебы время официант тоже гуляет с какой-нибудь подругой, сидит в кафешках, фруктовым льдом угощает. И тоже, наверное, на что-то еще надеется.

– Хорошо здесь, – сказала Юля. – Только вот жара…

– Ну это еще не конец света.

Юля одарила его вежливой улыбкой.

Иногда, после очередной такой прогулки, Тимур пытался высчитать, сколько же все-таки в ее улыбках искренности, сколько благосклонности, а сколько насмешки.

Иногда осаживал себя: не напрягайся, парень. Пусть улыбки побудут просто улыбками, а кивки – кивками. Порой, если ему удавалось убедить себя в этом, настроиться на нужный лад, у них с Юлей даже получалось что-то похожее на нормальное общение. И тогда ему казалось, что все это, вот уже два года как тянущееся, влажное душное невысказанное «это», не так уж и бессмысленно. Что пазл еще может сложиться так, как ему бы того хотелось.

Живя во френдзоне, понимаешь, насколько все-таки надежда – живучая сука.

– Вообще-то, Тимур, – Юля уставилась на него не моргая. Она всегда так делала и всегда обращалась к нему Тимур, когда собиралась сказать что-то серьезное. Или делала вид, будто собирается. – С такими вещами не шутят, понимаешь?

– Не очень.

– Я же просила так больше не говорить…

– В смысле? Ты вообще о чем? О конце света?

– Да… – она опять поморщилась. – Прекрати!

Это прозвучало как команда. Как «апорт» для какого-нибудь гребаного пекинеса. Тимуру вдруг стало смешно.

– Давай обсудим, любимая, – процедил он. – Давай убьем время, пока обед и пиво еще не принесли. Ха! «Убить время». Сказать так – все равно что сказать «конец света». Как тебе такая игра слов?

– Ты противен.

– Рил ток? По-моему, куда противнее этот потный жирдяй, насилующий наши уши своей руганью.

Она отмахнулась, словно прогоняя назойливую муху:

– Тимур! Пойми… если постоянно вспоминаешь что-то плохое, оно может действительно случиться.

– Ты имеешь в виду, что можно конец света… Как это? Накликать? Накаркать? Об этом вам на религиоведении рассказывают? А если я миллион раз скажу «зима», на улице похолодает?..

– Тимур.

– Юля, – тут он вдруг понял. Наконец-то понял, это стало кристально ясно для Тимура именно в эту секунду, как если бы кто-то навел пульт ему на голову и нажал кнопку – вкл., выкл.

Она никогда его не полюбит. То, что было два года назад, – не вернешь. Не будет никаких «когда-нибудь, может», «посмотрит другими глазами» и прочей чуши. Эта магия так не работает.

– Юля, – повторил Тимур, – а ты не пробовала это на себе? Повторить тысячу раз, что ты любишь кого-то, не пыталась? Вдруг получится? Или все-таки это людям решать, кого они любят, а кого нет?

Взгляд у Юли стал злым. Ее всегда сердило, когда Тимур заводился. А он в девяти случаях из десяти заводился только потому, что это ее сердило. Вынуждало проявлять хоть какие-то настоящие, живые эмоции в его отношении.

– Делай, что хочешь, – она отвернулась, всем видом демонстрируя полное равнодушие к нему и его шуточкам. – Талдычить одно и то же назло девушке – не лучший способ произвести на нее впечатление.

И эту фразу он слышал уже не первый раз. Два года, два чертовых года. Все по кругу. Подобно той пресловутой змее, которая кусает себя за хвост.

Тимур уже привык к укусам. Почти не больно. И сейчас он свою змею не провоцировал – сейчас он готовил для нее ловушку.

Толстяк тем временем спрятал телефон и рухнул на место. Пот стекал с него ручьями – того и гляди под стулом начнет скапливаться лужа.

– Логика понятна, – сказал Тимур примирительно. – Пустыми словами впечатление, конечно же, не произвести… Другое дело, если мне и правда удастся вызвать Армагеддон.

– Уже не смешно. Я уйду сейчас!

– Погоди, – попросил он.

Но, когда Юля села обратно, ехидно добавил:

– Ты ведь не знаешь, что там сейчас начнется…

Она опять вскочила, а Тимур, с трудом сдерживая смех, продолжал:

– Стой, ну стой же, послушай!.. Сама посуди – миллиарды людей в мире ежедневно вспоминают про конец света по всякому мало-мальскому поводу. Допустим, все это копится где-то, записывается в некую вселенских масштабов книгу, складывается на каких-то космических весах… – Ход собственной мысли так увлек его, что слова полились рекой, а кафешка вокруг будто бы исчезла, сузилась до размеров их с Юлей столика. – И вот в некий момент, представляешь, очередная, казалось бы, ничего не значащая реплика о конце света становится той самой Последней Каплей. Во всех смыслах последней. Люди ведь постоянно об этом твердят! «Конец света, конец света, конец света…» Предположим, сейчас чаша мировых весов уже заполнена и остается всего ничего, сущая малость – одно-единственное упоминание…

– Ты просто подонок.

– Ты так часто это повторяла, что, видимо, подействовало, – ухмыльнулся Тимур. – А еще, Юля. Скажи, синонимы тоже можно юзать? Армагеддон, апокалипсис, писец, большой кирдык, полный ахтунг…

– Черт, у вас тут кондиционер есть вообще? – громко возмутился толстяк, обращаясь к официанту.

– Сломался, – ответил мимоходом тот. Он как раз нес пиво и стакан оранжа для Юли. – Скоро починят, это ж не конец света…

И что-то как будто щелкнуло.

Вкл. Выкл.

Увидев, как вытягивается лицо подружки, Тимур оглянулся на улицу.

Там пылающие остовы машин, по инерции продолжая движение вперед, проваливались носами в мостовую, тонули в жидком дымящемся асфальте, а очередь у магазина по ту сторону дороги превратилась в липнущие друг к другу обугленные черные силуэты. Волна горячего воздуха прокатилась по шее Тимура, оконное стекло вспучилось пузырями. Дышать вдруг стало почти невозможно, яркая вспышка резанула по глазам бритвенным лезвием, заставив отвернуться. Время расплескалось в кипящих декоративных фонтанчиках, разбилось на осколки полопавшихся псевдоантичных псевдоколонн, секунды расплавились и потекли, выжигая тлеющие каналы по коже.

– Что это? – прошептала любовь всей его жизни, пока прошлое переставало быть.

– ЧТО ПРОИСХОДИТ?!! – завизжала Юля, а кожа ее пухлых щечек очень быстро краснела и покрывалась волдырями, сгорая вместе с настоящим и превращая в угли будущее.

Вспыхнули салфетки на столике.

– Все хорошо, – сказал Тимур, ощущая растущее жжение.

Толстяк заорал, когда, моментально раскалившись, взорвались его телефон и планшет.

– Все хорошо, все хорошо, – твердил Тимур, пока мир летел прямиком в пекло, а люди вокруг кричали от боли. Пока визжала за соседним столиком заживо сварившаяся свинья. Пока, упав на колени, забулькал, выблевывая дымящиеся внутренности на пол, молодой официант.

– Все хорошо. – Тимур никак не мог оторвать глаз от любимой. Тонул в их морской синеве, даже когда она, синева, лопнула, вытекла и превратилась в пар.

Даже когда ему самому уже нечем стало смотреть – он все еще смотрел и все еще видел.

Как и два года назад, когда чувствовал себя счастливейшим из людей, у которого все волшебно, все классно, все хорошо, все хорошо, все хо…

Алеша возвращается в подвал

Алексея выписали из лечебницы в день его совершеннолетия. Доктор сказала, что его нельзя содержать там за государственный счет вечно, а родители не готовы платить за дальнейший уход и лечение. Доктор сказала, что ему уже лучше, значительно лучше. Что он практически здоров, только надо регулярно принимать лекарство и дважды в месяц заходить в кабинет психиатра, что в райцентре на Березовой, шестнадцать.

Сказала:

– Все у вас будет хорошо, Лешенька.

Она так часто ему это говорила в последние дни, что Алексей ей поверил. Верить хотелось, тем более что на протяжении многих лет доктор была с ним ласковой почти как мама, хотя все-таки и не совсем как та… ну, не такая, какой та была до развода и происшествия с бабушкой.

По маме Алексей скучал. Когда отец, поседевший и растолстевший, приехал за ним на своей старенькой «Ладе» («машинке», как называл ее Алеша в детстве), он даже набрался смелости попросить отвезти его к матери.

Отец покачал головой:

– Не стоит.

Ну да, вспомнил Алексей, мать же от меня отказалась. Отец тоже, наверное, отказался, просто прямо об этом не говорил и документом официальный отказ не оформлял. Но разве обязательно говорить и оформлять, когда и так понятно – живет давно уж в другой семье, в другом городе. Где-то там вроде даже сводная сестренка у Алексея появилась, только в глаза он ее никогда не видал. За прошедшие годы отец навещал его всего пару раз. Молча сидел рядом, глядя куда-то в сторону – так же, как сейчас, за рулем, не отрывал взгляда от дороги. Чужой человек, с которым и поговорить-то не о чем, даже если язык хорошо подвешен. Алексей похвастать развитым навыком общения не мог: привык слушать, что говорила доктор, а не говорить сам.

С собой у него была справка об инвалидности, паспорт, а также бумажка с адресами психиатра и общежития, к которому его приписали и куда отец в итоге его и привез. Расставаясь, сунул в ладонь немного денег «на первое время» и сотовый телефон – Алексей видел такие у медсестер и санитаров, но своего прежде не имел и как такими штуками пользоваться, еще не знал.

– Там мой номер вбит, если что, – буркнул отец на прощание. – А мать… ее лучше не беспокой. Потом объясню как-нибудь.

«Потом» не настало, потому что телефон у Алексея украли через неделю и с отцом он больше не виделся. А мать разыскал несколько лет спустя. Да даже не сам разыскал – хотя пытался, – другие люди его самого нашли, чтобы дату похорон сообщить.

Так он узнал, что мама умерла. Нервы, печень, алкоголь, антидепрессанты… Из-за таблеток Алексей соображал не шибко хорошо, сложные термины в памяти у него надолго не сохранялись. Он понял только, что мама болела с тех пор, как не стало бабушки, а расставание с мужем и пребывание единственного сына в психушке поправить ее пошатнувшееся здоровье никак не могли.

– У тебя дурная наследственность, Леша, – объясняла психиатр с Березовой, шестнадцать. Толстая, суетливая и совсем не такая ласковая, как доктор в лечебнице. – Мама, бабка, ты сам – все шизоиды, поголовно. Просто у тебя в раннем возрасте проклюнулось, а у тех попозже.

Ну да, так и есть. А еще они умерли, а Алексею как-то дальше жить надо. С диагнозом, полное название которого он никак не мог запомнить.

– Социализируйся, Леха, – советовала психиатр. – Работу ищи, а то на одну пенсию не протянешь. И это… бабу бы себе тоже нашел, а?

Как выяснилось, Алексею полагалось наследство – старый бабушкин дом. Мать там не жила, вообще там никто давно не жил. Когда Алексей вернулся в деревню, то обнаружил битые стекла и беспорядок в разграбленных комнатах. Даже дверь в подвал оказалась вынесена.

Он постоял какое-то время на пороге перед запыленными и, судя по запаху, зассанными ступеньками. Смотрел вниз и слушал… В первую очередь себя самого слушал: не пробудится ли внутри что-то забытое, не всколыхнется ли эхом давным-давно погребенное?.. Не всколыхнулось и не пробудилось – таблетки действовали.

Так к двадцати пяти годам Алексей потерял обоих родителей, зато обзавелся собственным домом. А позже и работу нашел неподалеку – пускай и обычным грузчиком в продуктовом, пускай и платили копейки. Ему, жившему бобылем, непьющему и некурящему, да с пенсией по здоровью, на сносное житье-бытье хватало. Стекла в оконные проемы вставил, кой-чего из мебели прикупил – все как-то помаленьку стало налаживаться. Березовую-шестнадцать исправно посещал дважды в месяц, таблетки принимал по расписанию, спал ночами беспробудно, а если даже во сне и возвращались к нему старые знакомые, если и нашептывали чего – Алексей этих снов не помнил.

Иногда он думал о том, что сказала Березовая-шестнадцать насчет «найти себе пару». Иногда, обычно по вечерам, с тоской посматривал на соседский дом. Тетя Клава жилье продала, и теперь там обитала бездетная чета средних лет, которые круглый год что-то у себя ремонтировали, пристраивали, городили.

Алексей думал, что на месте этих людей могли быть он и Фрося. В какой-нибудь параллельной реальности, где баба Нина и мама до сих пор здравствовали, а сам он никогда не был знаком с доктором из лечебницы и психиатром с Березовой-шестнадцать.

Вот так же жили б, как соседи живут. Тоже что-то куда-то приколачивали. Тоже б в огороде землю лопатами ковыряли и катались на внедорожнике за покупками в гипермаркет по понедельникам. Только не вдвоем – в мечтах Алексея они с Фросей растили детишек.

Порой он пытался представить, какой Фрося стала. Глядя на собственное отражение в треснутом зеркале прихожей, примечал рано обозначившиеся морщины в уголках рта и обнажившие высокий выпуклый лоб залысины. И гадал, осталась ли Фрося такой же красивой, какой казалась ему в детстве, или злое время и гадкая жизнь над ее обликом также потрудились.

Почему-то казалось, что с годами она стала похожа на его маму.

Меж тем продуктовый закрыли, но не совсем – работы Алексей не лишился, а даже, напротив, добился определенного карьерного роста. На месте старого магазина отстроили новый, больше и красивее. Всех бывших сотрудников, в том числе и Алексея, приняли туда на работу и выдали фирменные оранжевые манишки с логотипом торговой сети. Из грузчиков и разнорабочих он перешел в разряд «младших менеджеров», то бишь кассиров и – смешное слово, но ему нравилось, как это звучит, – мерчендайзеров.

Теперь Алексей часто проводил время в торговом зале, обслуживая покупателей или раскладывая товары по полкам. Березовая-шестнадцать была довольна тем, как успешно ее шизофреник «социализируется». Правда, коллеги на него посматривали и шушукались за спиной, и никто не понимал его шуток, хотя самому Алексею они казались очень смешными – он так старался, сочиняя эти шутки, чтобы стать своим и завести друзей или, может быть, даже девушку. Не получалось, но он не падал духом. Даже когда как-то раз деревенские парни надавали ему тумаков после работы, а один снял это все на камеру в телефоне и выложил в Интернет, – Алексей все равно не впадал в уныние. В конце концов, сам он сетью не пользовался, не умел, а к насмешкам давно привык.

Однажды в магазин пришла Фрося.

Она располнела, и на щеке у нее появился маленький шрам, которого раньше не было – это Алексей помнил очень хорошо. Еще у Фроси появилась дочка, маленькое смешливое существо лет пяти. Пока он говорил с ее матерью, девочка тянула ручки к шоколадкам на полках у касс. Алексей купил ей леденцов.

Он так волновался в тот день после этой встречи, что забыл принять свои таблетки.

В следующий раз Алексей пригласил их обеих поужинать.

– Это типа свидание? – Фрося почесала ногтем шрам на щеке. – У меня, Леш, не очень романтические воспоминания об отношениях с отцом Лизы.

– Просто ужин, – сказал Алексей, тщательно подбирая слова. – Никакой романтики.

Тем не менее он принес для Фроси букет, а девочку угостил сладостями.

Пошутил про «детям мороженое, бабе цветы» – Фрося шутку не поняла. Алексей сказал, что это фраза из старой комедии с Никулиным – ему довелось смотреть в лечебнице по одному из двух каналов, что ловила антенна тамошнего телевизора.

Фрося сказала, что «Бриллиантовую руку» не смотрела.

Сказала, что приехала в деревню отдохнуть у знакомых. Что была замужем, но развелась, потому что муж оказался пьяницей и бил ее и ребенка. Сказала, что рада видеть Алексея и, конечно, почему бы и нет, они могли бы встретиться еще и посмотреть «Бриллиантовую руку» вместе. Разумеется, если он не против, что с ней будет Лиза.

– Я не против, – сказал Алексей. – В детстве, кажется, мне даже рассказывали историю про девочку, которую звали Лиза.

– Ты имеешь в виду свою маму? – уточнила Фрося. – Ее же звали Лизавета, я правильно помню?

– Не знаю, – пожал плечами Алексей и улыбнулся.

– Ты не знаешь, как зовут твою мать?..

– Я же сумасшедший. У меня и справка имеется.

Фрося решила, что это очередная неудачная шутка Алексея. Впрочем, ее в нем привлекало не чувство юмора. И поэтому через месяц Фрося с дочкой перебрались к нему.

Королева цветов

Лера Томилина придирчивым взглядом оценила итог дневных стараний, свою новую спальню, и заключила, что создание домашнего уюта – ее главный талант. Пусть еще не все вещи распакованы, не все комнаты обжиты, но начало положено: дом, в который они с Настей въехали вчера, посветлел и разжился чудесными сиреневыми занавесками.

Настюша уже спала в детской, утомленная хлопотами. Лера убрала с ее лица прядь белоснежных волос и подумала, что дочка на редкость стойко перенесла переезд в незнакомый город. Благо, до начала учебного года осталось два месяца. Общительная Настя успеет к сентябрю завести друзей.

Из спальни Леры открывался вид на задний двор, на раскинувшиеся за забором заросли дикорастущей сирени. Камышев, агент по продаже недвижимости, пояснил, что участок с северной стороны их дома заброшен и превратился в настоящий сад, взращенный обильными дождями. Порыв ветра донес до Леры густой запах роз, сладкий и дурманящий, такой сильный, будто букет находился прямо перед ней. И хотя она любила розы, было что-то тревожное в этом аромате, что-то вызывающее ассоциации с разложением и упадком.

* * *

Она почувствовала запах вновь на следующий день, расчищая задний двор от мусора. Настя читала в своей комнате, а Лера решила немного прогуляться и найти источник аромата.

Сквозь калитку она вошла в тень вишневых деревьев. Сморщенные переспелые ягоды укрывали тропинку, ведущую в глубь соседской территории. Лера шла, раздвигая ветки, пока не оказалась перед домом с черепичной крышей. Постройка явно пустовала много лет. Окна были заколочены, крыльцо провалилось. Впрочем, мрачным дом не выглядел, скорее всего, из-за ярко-зеленого жизнеутверждающего фона. Зато угрюмым и даже зловещим был запах роз, особенно сильный здесь.

Лера покрутила головой, рассуждая про себя: что плохого в аромате обычных роз? Она заметила продолжение тропинки, теряющейся среди сирени. Поколебавшись, таки пошла в этот нерукотворный проход.

С каждым шагом запах становился все ярче, а ассоциации с гнилью – все явственнее. Под ногами замелькала раскрошенная плитка, которой когда-то была выложена дорожка. За миг до того, как мысль о возвращении посетила Леру, она споткнулась о торчащий из земли поливочный шланг и, размахивая руками, полетела вперед. Колени больно чиркнули о мраморную крошку. Ругаясь, она поднялась на ноги и увидела перед собой источник запаха. Тропинка привела к арочному входу в оранжерею. Снаружи оранжерея была увита плющом, сквозь который едва виднелась ржавая сталь перекрытий. Стекло, охранявшее цветник от ливней, осыпалось, лишь кое-где опасно свисали потрескавшиеся куски. Судить о размерах оранжереи было невозможно из-за отсутствия полной картинки, но в длину она определенно превышала тридцать метров. Леру поразили не масштабы и не запущенность старой теплицы, а ее содержимое.

Вступив в полумрак, клубящийся за входом, она ахнула от удивления. Насколько хватало взора, оранжерея была усажена кустами. Лишившись присмотра, кусты разрослись и оккупировали проход, наполнили теряющийся вдали коридор до отказа. Крупные тяжелые бутоны качались на длинных стеблях, сотни, а может быть, тысячи бутонов, сливающихся с темнотой, испускающих пьянящий аромат. Лера никогда раньше не встречала черных роз. Сегодня она попала в их мир, в бескрайнюю страну траурных цветов.

Она знала, что по-настоящему черных роз, даже селекционных, в природе не бывает, и при ближайшем рассмотрении цветы в оранжерее оказались темно-лиловыми. Но это касалось лишь тех, что росли у входа. Обман зрения превращал розы вдалеке в угольно-черные, и там, где они смешивались в одно огромное пятно, качался живой мрак. Зелень листьев была почти незаметна, все внимание привлекали к себе цветки. Тьма и запах цветущих и увядших роз производили гнетущее впечатление, и Лере захотелось быстрее покинуть оранжерею. Но вместо этого она сделала несколько шагов по проходу. Пол был устелен черным покрывалом опавших лепестков, под ними хрустело битое стекло. Лера опасливо посмотрела вверх. Прямо над ее головой с полукруглой сваи свисал острый кусок стекла.

«Надо возвращаться», – подумала она и прошла еще пару метров вглубь. Кусты почти сомкнулись, преграждая путь, от запаха ее начало подташнивать.

«Домой!» – приказала она себе, но не остановилась.

Окутанная ароматом, она двигалась почти автоматически, глаза стали закатываться, ноздри жадно ловили воздух. Ласковый шепот донесся из мрака.

«Иди… иди…» – шелестели розы.

«Настя будет меня искать», – сонно подумала Лера, делая очередной шаг по черному покрывалу. Стекло сорвалось с потолка и глухо упало позади. Наваждение развеялось. Лера изумленно захлопала ресницами. Голова гудела, ком тошноты стоял в горле.

Развернувшись на каблуках, она быстро покинула оранжерею. Облака черных цветов покачивались за спиной.

* * *

«Разве садовые розы не завяли бы без участия человека?» – размышляла она, лежа в кровати. – Разве долгие русские зимы не убили бы их? И почему неприродный черный цвет не выродился у новых поколений?»

Она задавала себе много вопросов, но тщательно избегала вопроса о том, действительно ли слышала в оранжерее шепот.

Запах роз проник в спальню через открытое окно. Она не поленилась встать и запереть ставни.

* * *

Камышев, агент по продаже недвижимости, приятный интеллигентный мужчина лет пятидесяти, жил в квартале от Томилиных. В пятницу он заглянул к ним, чтобы узнать, не требуется ли помощь.

Лера сказала, что помощь нужна лишь в поедании свежеиспеченных бисквитных пирожных, и Камышев с радостью согласился. За столом Лера спросила его про пустующий дом.

– Там уже двадцать лет никто не живет! – вздохнул гость. – Раньше я пытался продать его, но теперь пол в доме совсем провалился, и у меня не хватает наглости предлагать клиентам такую нору.

– Вы, наверное, единственный честный агент по продаже недвижимости, – заметила Лера.

– И самый бедный, – добавил Камышев.

– Так что насчет предыдущих жильцов? – не дала Лера сменить тему.

– Молодая женщина, Катя Салмина. Не местная, откуда-то из Сибири, что ли. Люди так к ней и не привыкли. Не любили ее, знаете ли.

– Были причины?

– Ага. Женщинам она не нравилась из-за красоты. Столько лет прошло, но я, как сейчас, помню ее черные волосы и большие карие глаза. Такая не может не нравиться мужчинам, но мужчины ее тоже недолюбливали. Недоступная, знаете ли. Ухажеры зря тратили энергию, Катя никого к себе не подпускала. Любила только цветы.

– Черные розы?

Камышев удивленно расширил глаза:

– Откуда вы?..

Настя как раз доела свою порцию и убежала играть во двор, оставив взрослых наедине. Лера в общих чертах рассказала про оранжерею.

– Так розы до сих пор растут? Странно. Что ж, Катя вложила в них столько любви, что, наверное, хватит еще на полвека.

– Почему она переехала?

– Кто сказал, что переехала? Она пропала, так вот. Пропала без вести в середине девяностых.

* * *

– Где ты это взяла? – Лера вырвала из рук дочери букет цветов.

Настя, обиженная реакцией матери, всхлипнула:

– На соседском участке! Я хотела сделать тебе подарок.

Лере стало стыдно за свой гнев, и она обняла девочку:

– Спасибо, солнышко, мне очень приятно. Но я прошу тебя больше никогда не ходить в ту оранжерею.

– Она же совсем рядом!

– Настюш, послушай меня. Это опасно. Там везде осколки. Ты могла порезаться!

– Прости, мам. Я больше не буду.

– Клянешься?

– Клянусь.

Настя убежала во двор, а Лера склонилась над букетом. Охапка черных роз. Длинные неровные стебли с изумрудными листьями, бутоны-переростки, темно-лиловые снаружи, почти багровые в сердцевине.

– Никакие они не черные, – сказала Лера, – в розах нет черного пигмента. Просто темный оттенок. Вполне симпатичные цветочки.

Она подняла букет и ойкнула от боли. Шип проколол палец. Капля крови упала на бархатный лепесток.

* * *

Лера спала беспокойно, ворочалась и постанывала. В приснившемся кошмаре она брела по оранжерее и кусты тянули к ней свои ожившие ветки, бутоны поворачивали ей вслед карие головки. Настойчивый шепот манил в недра пропахшей разложением темноты, туда, где свет луны, проникающий сквозь арочный потолок, высвечивал одинокую фигуру. Это был женский силуэт, окруженный армией черных цветов.

Лера проснулась в холодном поту. Стояла ночь, в комнате сладко пахло розами. В полумраке она различила букет на прикроватном столике. Бутоны показались глазами чудовища. Лера натянула на голову одеяло.

– Обычные цветы, – прошептала она и вдруг подумала, что не знает их количества, но почему-то уверена, что оно четное.

* * *

Утром она с брезгливостью обнаружила, что листья, стебли, бутоны и цветки покрылись мучнистой белой пудрой. Грибок оставлял на пальцах липкую пыльцу, и она выбросила букет в мусорную корзину. Запах преследовал ее целый день, отвлекая от домашних хлопот. Настя про букет не вспомнила, но в понедельник ошарашила маму картинкой, которую нарисовала в своем блокноте. На рисунке была женщина в длинном черном платье. Вместо головы у нее был бутон розы.

– Кто это? – как можно более спокойно спросила Лера.

– Цветочная королева, – пояснила девочка. – Она мне снилась.

– И что она делала в твоем сне?

– Ничего. Просто звала прийти в свое королевство.

* * *

Лере опять снился кошмар. И это снова была оранжерея и женщина в глубине, только теперь ее образ стал четче: были различимы детали вроде вышивки в виде роз на длинном, до пят, платье. Голова у женщины была самая обычная, обрамленная черными волосами с багровым отливом, лицо красивое, но в темных глазах клубилась злая тьма. Ненависть ко всему сущему, ко всему, что не является розами.

– Что тебе надо? – выкрикнула Лера.

Женщина подняла руку. Сквозь ее кожу щетинились острые шипы, из рукава выглядывал целый стебель.

– Розы растут сквозь меня, – прошелестела женщина.

Лера почувствовала движение за спиной и обернулась. В полуметре от нее стоял очень высокий мужчина в синей спецовке. Лера не успела рассмотреть его лицо – звон будильника вырвал ее из лап кошмара. Последнее, что она слышала, был полный похоти голос мужчины:

– Цветочек. Мой цветочек.

* * *

– Тебе снятся плохие сны? – спросила ее Настя за завтраком.

Лера обеспокоенно взглянула на дочь.

– Да, милая. Иногда.

– Мне снится Цветочная королева, – сказала девочка, понижая голос, будто боялась, что ее подслушивают, – и еще дядя с красным лицом.

Лера почувствовала, как немеют руки.

– Что они делают?

– Королева хочет, чтобы я жила вместе с ней. А дяде просто нравится меня пугать.

Едва Настя ушла к подружке, Лера позвонила Камышеву:

– Помните, вы говорили, что Катю Салмину местные недолюбливали? Почему исчезновение человека в таком маленьком городе не наделало шума? Разве ее не искали?

– Не припоминаю, чтобы был сильный резонанс. Тогдашний начальник милиции был мастером сворачивать любое расследование. Мир не перевернулся с ног на голову, если вы об этом.

Лера поблагодарила Камышева и повесила трубку. Вышла во двор. Калитка, ведущая на территорию Салминой, была открыта. Темно-багровые лепестки лежали под ней, как горсть черных пиратских меток. Лера бросилась за веником.

* * *

Ночью она поняла, что дочь имела в виду, говоря, что у дяди красное лицо. Кошмары продолжались, и в новой серии высокий мужчина снова оказался за спиной Леры. Он нависал над ней, тяжело сопя, запах алкоголя пробился сквозь цветочный аромат. Лера сперва подумала, что его лицо испачкано в крови, но потом разглядела: это родимое пятно. Темно-лиловое, разлившееся от верхней губы до переносицы, стекающее по щекам неровными кляксами.

– Сегодня я покажу тебе, как выставлять меня идиотом. Ты узнаешь, Катька, настоящего мужчину.

Лера проснулась, когда грубые пальцы готовы были сжать ей горло. Часы показывали три ночи, и в спальне стоял такой сильный аромат роз, что казалось, будто кровать перенеслась в сырую темноту оранжереи. До рассвета Лера пролежала с открытыми глазами, напряженно всматриваясь в потолок.

* * *

Целый день она пыталась дозвониться до Камышева, но трубку никто не брал. Агент появился под вечер с двумя бутылочками пива и конфетами для Насти.

– Хорошие новости, Лера! Скоро у вас появятся соседи. Официально подписаны бумаги о сносе старого дома Салминой и строительстве на ее территории коттеджа.

Они выпили пиво и поболтали еще немного. Между прочим, Лера спросила:

– Вы знаете высокого мужчину с родимым пятном на лице? Таким уродливым багровым пятном?

Камышев понимающе заулыбался:

– О, так у вас уже возникли проблемы с Пал Палычем? Что он натворил на этот раз?

– Пал Палыч? – переспросила Лера, сдерживая эмоции.

– Ну да! Высокий как жираф, с пятном на лице – другой такой в нашем городе не живет. Он докучает вам?

– Мы столкнулись вчера в магазине, – соврала Лера.

– И он вам нахамил, – закончил за нее Камышев. – Уверен, так и было. Пьянчуга дня не проживет, чтобы с кем-нибудь не поругаться. Но вы не бойтесь, он безобидный. Вот в молодости, помню, от него можно было всякого ожидать: и дрался, и хулиганил. Его-то в тюрьму не упекли лишь потому, что он приходился племянником покойному капитану, нашему главному милиционеру. Тогда – да, от Пашки лучше было держаться подальше. Но теперь он лишь болтает языком и пьет. Забавно, одно время он помогал Салминой по саду. Капитан, до своей гибели, с переменным успехом следил за тем, чтобы Палыч работал.

– До гибели? – переспросила Лера.

– А я разве не рассказывал? Он погиб в той оранжерее через год после исчезновения Кати. Поскользнулся и упал прямо на битое стекло. Шейная артерия, знаете ли, не шутка. Скончался на месте, вот как.

* * *

Ночью Лере снилась Королева Цветов. Она протягивала свои покрытые шипами руки и шептала:

– Розы растут сквозь меня. Мои детки, моя плоть и кровь.

На горле Королевы проступили багровые следы чьих-то пальцев, потом они превратились в бутоны и стали падать к ее ногам долгим черным дождем. Груда увядших цветов разрасталась, пока не превратилась в траурный холмик.

– Иди ко мне, в мое королевство, – прошептала женщина. – Иди ко мне, Настя.

Лера проснулась с криком. Имя дочери звучало в ушах. За окнами светила полная луна, и ветер шатал калитку на заднем дворе.

Лера вскочила с кровати и бросилась в детскую.

«Какая глупость, – пронеслось в голове, – не сходи с ума, это только сон».

Насти в комнате не было. Откинув одеяло, Лера увидела на кровати дочери ворох темно-бордовых лепестков. Одновременно со стороны брошенного дома раздался детский крик. Через мгновение Лера мчалась по тропинке, и ветер трепал ночную рубашку.

– Я иду, доченька! Иду! – повторяла она.

Дом Салминой молчаливо возвышался посреди поляны. Лера с трудом отыскала продолжение дорожки. Паника нарастала.

Под ногами зашуршала мраморная крошка. Лера перепрыгнула поливочный шланг и застыла перед жерлом Цветочного королевства. Черные головки роз покачивались во мраке, приветствуя гостью. Не сомневаясь, она шагнула через порог.

– Настя!

Откуда-то из другой вселенной до нее донесся приглушенный крик: «Мама!»

Она побежала вперед, не обращая внимания на хрустящее стекло. Проход исчез, сменившись сплошными зарослями, и Лера вброд пошла по колышущемуся недружелюбному морю. Стебли становились все выше, вонь сшибала с ног, шипы царапали кожу. Что-то вонзилось в голень, и следующий шаг отдался болью. Кровь захлюпала в тапочках.

– Доченька! – взвыла Лера.

Оживший стебель хлестнул по лицу. Шип пронзил рубашку и впился в живот. Она споткнулась, упала на колени в битое стекло. Цветки – не темно-багровые, а угольно-черные – посыпались на голову.

– Катя! – закричала Лера. – Я знаю, что с тобой произошло! Я знаю, где ты! Я хочу помочь тебе, только отпусти мою дочь!

Тень скользнула в зарослях. Женский силуэт в длинном платье. Шепот достиг ушей Леры:

– Ты сделаешь то, что я скажу?

– Да! Да, только, умоляю, отпусти Настю!

Королева Цветов наклонилась над Лерой и произнесла несколько фраз. Через миг вспышка озарила оранжерею, будто молния ударила в землю, в дальний угол теплицы. Лера зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, поняла, что стоит у входа в оранжерею, держа за руку свою дочь. Настя терла сонные глаза и непонимающе смотрела вокруг:

– Почему мы здесь, мамочка?

Лера обняла ее. Ни единой царапины на девочке не было, и испуганной она не казалась.

– Все хорошо, милая. Нам нужно было разобраться с одним делом, и мы с ним разобрались. Теперь можно идти домой.

Настя ткнулась носом ей в шею и спросила:

– Это дядя с красным лицом поцарапал тебя?

– Нет, солнышко. Я просто упала. Не о чем переживать.

Бросив взгляд в глубь оранжереи и не увидев там ничего, кроме сладко пахнущей темноты, Лера перешагнула порог и пошла по тропинке к дому. Кровь текла из рассеченной голени, рубашка висела лохмотьями. Но на руках она держала самый ценный груз, целую, невредимую, засыпающую дочь. Перед тем как окончательно погрузиться в сон, Настя пробормотала:

– Я объяснила Цветочной королеве, что ты расстроишься, если она заберет меня. И Королева позволила мне уйти.

– Нам обеим, милая, – сказала Лера.

Она сама продезинфицировала раны, а Камышеву, навестившему их на следующий день, сказала почти правду. Что, мол, упала, гуляя по старой оранжерее. Взволнованный агент заставил ее дать слово больше не ходить туда. Лера пообещала, скрестив пальцы за спиной. За час до сумерек они с Настей в последний раз посетили оранжерею. Внутри было тихо и торжественно. Тусклый свет, проникая сквозь дыры в крыше, заставлял цветы гореть всеми оттенками мрака. Тени в дальнем конце оранжереи позволили гостьям пройтись вдоль кустов и отпустили, когда те захотели уйти, – уже навсегда. С собой мать и дочь унесли два пышных букета роз.

Вскоре начались работы по сносу соседского дома и постройке на его месте нового. Владельцы, обнаружив на своей земле неучтенную оранжерею, тут же приступили к ее ремонту. Но работу пришлось на время отложить: пересаживая розы, они наткнулись на груду костей, закопанных в углу оранжереи. Экспертиза подтвердила, что кости принадлежат Екатерине Салминой, без вести пропавшей в девяносто пятом году. Подозрение пало на безработного Павла Кихаева. Но предъявить ему обвинения было невозможно ввиду того, что Кихаев скончался через три дня после ночного приключения Леры.

Год спустя уже взявшая фамилию Камышева Лера рассказала мужу о событиях летней ночи, и тот поверил каждому слову. Умолчала она лишь о том, как они с дочерью вернулись в теплицу, чтобы собрать букет, а на следующий день отвезли его к дому Пал Палыча и оставили на пороге: груду темно-лиловых цветов с кровавыми сердцевинами.

Исчезновение пьяницы заметили лишь неделю спустя. Участковый, взломавший его дверь, рассказывал, что мужчина сидел в кресле, задрав к потолку изуродованное родимым пятном лицо. Кое-кто, приняв лишнюю рюмку, клялся, что на каждом глазу пьяницы лежало по черному лепестку розы, а из его распахнутого в безмолвном крике рта росли живые, покрытые шипами стебли.

Ни Лере, ни Насте Королева Цветов больше не снилась.

– Здравствуй, мальчик…

– Здравствуй, здравствуй, здравствуй…

– Слышишь?..

– Слышишь, слышишь, слышишь…

– Помнишь?..

– Помнишь, помнишь, помнишь…

– Как тебе эта новая чудесная история?..

– Как тебе вновь оказаться в подвале?..

– Словно вернулся в родную семью, правда?..

– Словно вернулся к маме…

– К маме, маме, маме…

Ма-ма

В отличие от родителей, Настёна Рогачева в свои годы смущаться и сидеть тихонечко на одном месте дольше пятнадцати минут не умела и не могла. Вскочила, подергала маму Веру за подол платья, заскакала вокруг стола гарцующим жеребенком. Чудом не сверзила хрусталь с трюфелями, едва не споткнулась сама о вытянутые ноги дремлющего хозяина квартиры.

– Тише ты! – шикнул Дима Рогачев. – Не у себя дома…

Послал жене сердитый взгляд. Он-то вообще в гости к Сатуровым идти не хотел и весь вечер ощущал себя не в своей тарелке, что и неудивительно посреди чужой посуды, столовых приборов, дорогой мебели, сувениров, игрушек.

Вера, покраснев, залепетала извинения.

– Ничего-ничего, дорогая, пускай играет, – радостно взвилась Натали Сатурова. – Это же так мило, так искренне, по-детски! Правда, Сержик?

Растекшийся на кресле пузом кверху Сатуров ничего не ответил. А Натали продолжала, обращаясь уже напрямую к Настёне:

– Солнышко, у нас так много красивых комнаток, где ты можешь спрятаться от мамы и папы! Хочешь, покажу?

Поднялась, чуть покачиваясь, как тонкое деревцо на ветру.

«Ну прям Галадриэль, – раздраженно подумал Дима. – Царевна эльфийская, мать ее ети».

Зубы Натали-Галадриэль сияли винирами, губы пухли филерами, а глаза любовью – Диме от этого показушного, насквозь искусственного счастья стало еще больше не по себе.

– Мы покурим пока, – сказал он.

– Курите-курите! Балкон полностью в вашем распоряжении.

– Тапки там… – взбрыкнул сквозь сон Сатуров. Волосатая рука с трудом оторвалась от подлокотника, повисела секунду в пьяной невесомости и мягко опустилась обратно. – Сами найдете, короч…

Вечер пах свежестью и разгонял туман, осевший в голове после двух бутылок шампанского. Дима, прочистив горло, сплюнул в клубящуюся над слабо освещенным подъездом мглу. Вытянул из пачки сигарету, покрутил ее в пальцах.

– Надо бы нам уже собираться, тебе не кажется?

– А не слишком рано?

– Нет. Сколько мы тут уже, часа два? Как по мне, то это на два часа дольше, чем следовало бы.

– Просто не хочется их обижать.

– Да насрать уже, Вер…

Она поморщилась, но Дима слишком устал, чтобы выбирать выражения.

– Странные они… Это, блин, вообще самый странный праздник, на каком я только бывал.

– Ну, Дим, не стоит преувеличивать. Нормально же посидели.

– Они и без нас отлично справлялись. Вон, босс ваш, еще до нашего прихода нахрюкаться успел.

Жена посмотрела на него с осуждением. Дима давно перестал удивляться тому, как много разных эмоций она могла выражать одной лишь синевой своих глаз. Привык, хотя и продолжал любить Веру.

– Ты же знаешь, что я прав.

– Зря ты так. Все-таки у людей горе.

– А к чему тогда это все, Вер? Почему только нас и позвали? Мы ж и не знаем их толком, что за люди… Странно.

Внизу текла ленивая дворовая жизнь: подросток выгуливал овчарку, мужик склонился над открытым капотом «Калины», дама в широкополой летней шляпке искала среди опавшей листвы каштаны. В щелях плотной застройки алел кровоподтеками закат.

Вера прикусила губу.

– Сергей – владелец компании. Наташа – директор, начальство мое; как тут откажешь?

– Нет, это понятно. Карьерный рост, все дела… Но вот ты, скажи, знала, что у нее днюха только в ноябре?

– Не знала, конечно.

– Вот и я думал, что тут толпа народу будет. Странно, опять же, что не отменили после случившегося, но у богатеев свои причуды – я так думал. А тут такое… Охренеть же, Вер.

Прикурил помятую сигарету от зажигалки, передал жене. Себе достал еще одну. Рядом зазвенел комар. Дима наугад выдохнул в сторону звука дым.

– А все эти вещички детские, по квартире раскиданные, ты видела? Коляска в коридоре стоит – разве ж это нормально…

– Ну, наверное, по-своему переживают…

– Да они ведут себя так, будто ничего не произошло! Словно завтра собственной Настёной обзаведутся.

Он пару раз глубоко затянулся, собирая мысли «в кучку».

– Знаешь, что меня добило? Игрушки. У них даже в сортире на бачке какой-то гном сидит. Гном, Вера. В сортире. Вот что это за хрень – дежурный по унитазу?

– Ох. – Она посмотрела внутрь комнаты, ища взглядом дочь.

Кончик тлеющей в тонких женских пальцах сигареты начал едва заметно подрагивать.

– Понимаю, неудобно. Но ты сама подумай – они решили отпраздновать день рождения неродившегося ребенка. Что само по себе… Нас позвали. Да еще с Настей. Разве это нормально? – повторил Дима.

– Настёна… – голос Веры дрогнул, когда она посмотрела на мужа. Со дна маленьких синих озер поднималась, проблескивая на концах ресниц маячками-слезинками, паника. – Я думала, для Наташи это как антистресс…

– Спокойно. – Дима выхватил из ее трясущихся пальцев сигарету. – Просто давай уже собираться и уходить.

Сатуров храпел. Шелковая рубаха расстегнулась, обнажив кружево черных волос на жировом валике пуза. Мерно постукивал маятник механических часов. У телевизора сидел плюшевый розовый слоник. Со стены на взволнованных гостей взирала африканская (а может тайская, Дима не разбирался) маска. Они прошли мимо кресла, серванта, мимо стола с рюмками и бокалами, с мясными нарезками, магазинными соленьями, конфетами, нетронутым тортом с торчащей из него, как шпажка канопе, одинокой потухшей свечой.

– Наташа?.. – окликнула Вера. И уже громче: – Настенька!

В просторной прихожей никого обнаружить не удалось. В хозяйской спальне царила темень. Дима сунулся, нащупал выключатель. Надавил кнопку – пусто.

– На кухне нет! – с нарастающим волнением докладывала Вера. Хлопнула дверью. – В ванной тоже! Настя! Наташа! Настя-а!!!

– Да не психуй ты…

Дима уже и сам разнервничался не на шутку. Заглядывая в одну, другую, третью комнату, ругал себя в мыслях – и как в голову-то пришло доверить ребенка этой сумасшедшей? Пускай на минуту, но мало ли… В очередной раз пробегая мимо храпящего Сатурова, испытал дикое желание пнуть пьяного борова в жирное брюхо.

– Настёна! – позвал сам.

В памяти вспыхивали заголовки новостных лент: безумная старуха сварила внука в ванной; подростки замучили одноклассницу после школы; восьмилетний мальчик ушел от родителей-алкоголиков и замерз в снегу. Какой еще снег в сентябре, господи, откуда?.. Воображение рисовало картины одну страшнее другой, но все без исключения – с участием Натали и Настёны.

«Без паники. Если в квартире их нет, значит, зачем-то вышли».

Вернулся в прихожую, чтобы проверить замки, но тут же сообразил – ботиночки-то Настенькины, вот же они, рядом с коляской чертовой. И курточка висит вместе с Веркиной, на одном крючке…

Коляска вдруг ожила и с протяжным, режущим уши воем вылетела ему навстречу. Колесо с силой ткнулось в голень, заставив охнуть от боли.

– Не нашли, не нашли! Я выиграла!

– Господи, Настя! – Вера, отпихнув мужа, подскочила к дочке. – Что ж ты пугаешь-то нас так!

– Ма, – плеснула синевой из удивленных глаз Настёна. – Ну я же выиграла, правда?..

– Выиграла, выиграла, конечно же, выиграла, солнце! – Вера оглаживала золотистые волосы, целовала дочь в пухлые щечки и лоб.

– Тогда можно забрать себе? Можно же? Можно-можно-можно?!

Отлипнув от матери, Настёна повисла на коляске, запустив руки в люльку.

– Насть, ты чего? – Дима прекратил потирать ушибленное место.

А та, покопошившись, спрыгнула на пол и гордо предъявила родителям свою находку, которой оказался обычный голенький пупс. Тряхнула куклу в воздухе – пупс моргнул, одно пластиковое веко так и осталось полуприкрытым. А из маленького, будто лезвием вырезанного рта раздалось механическое, лишенное эмоций:

– Ма-ма.

Онемев, Дима с Верой уставились друг на друга. В тишине тоненько скрипнула дверь уборной. В прихожую зашла Сатурова. Качало Натали так, будто несуществующий ветер заметно усилился за те десять минут, что прошли с тех пор, как она поднялась из-за стола.

– А что, прятки уже з-закончились?..

– Я выиграла! И мама с папой разрешили мне забрать маленькую!

– Погоди-ка, – придя в себя, Вера включила режим строгой мамочки. – Никто тебе ничего не разрешал. Особенно после того, как вы с тетей Наташей нас так перепугали.

– Дай сюда, – сказал Дима. – Это чужое.

– Ну что вы, что вы! – всплеснула руками-веточками Сатурова. – Мне не жалко, пускай берет! Тем более раз ей так понравилось. – Она вдруг то ли икнула, то ли всхлипнула, словно собираясь заплакать. – Нам-то эти игрушки все равно уже без нужды…

Вера растерянно переводила взгляд с дочки на мужа и обратно.

– Ну уж нет, – Дима решительно сунул куклу Сатуровой. – Извините, но мы у вас ничего брать не станем.

– Но я же выиграла! В прятки-и!

– А ну цыц. Одевайся лучше, мы уже уходим.

– И скажи тете Наташе «спасибо», – добавила Вера, пытаясь сгладить неудобную ситуацию.

Сатурова, впрочем, не выглядела обиженной. Выглядела она пьяной и сонной – где-то на полпути в те края, где уже давно обосновался ее Сержик.

– Уходите, да? – Пупс перекочевал обратно в люльку, Сатурова привалилась к стене. – Ну и пусть… Давайте, валите, ха-ха… Такси вызвать?

– Вызвали уже, – соврал Дима, подсовывая жене куртку.

– Ну, ма!..

Дочка пихнула коляску обеими руками, и оттуда немедля донеслось:

– Ма-ма!

Вера страдальчески закатила глаза:

– Дим, может, все-таки?..

– Действительно, Дмитрий, – пьяно ухмыльнулась Сатурова, наматывая нарощенную прядь на палец с нарощенным ногтем. – Это ведь просто игрушка. Та-аких в любом магазине… полно.

Он посмотрел ей прямо в глаза – зеленые, как у чертовой куклы, – и, отбросив остатки смущения, четко и твердо, чтоб уж наверняка дошло, произнес:

– На хер не надо. Спасибо.

* * *

…Тем не менее на следующее утро Диму разбудил холодный механический голос:

– Ма-ма. Ма-ма. Ма-ма.

Какого черта?.. Он с трудом продрал глаза. Голова раскалывалась как с похмелья. Хотя, казалось бы, выпили всего ничего. Да и пили вроде только шампанское… Или они с женой по дороге домой еще куда-то заскакивали? Он не был уверен, что это ему не приснилось, но вроде как Вера переживала случившееся у Сатуровых, и тогда он предложил купить пива, для релаксации.

Так себе идейка, конечно.

– Ма-ма!

Рядом с кроватью стояла Настёна. На ней был пижамный костюм с хрюшами, а в руках она держала пупса, одетого в пижамку еще меньшего размера и без узоров. Дима в игрушках дочери никогда не разбирался, но похоже, что на куклу перекочевала одежонка из какого-то подарочного набора со складов в нижнем ящике шкафа в детской.

– Почему она не говорит «па-па»? – поинтересовалась Настёна. – Надо ее выучить!

– Откуда… – начал было Дима, но осекся. Ругать малолетнюю дочь с утра пораньше – идея ничуть не лучше, чем мешать пиво с шампанским.

Лучше спросить жену.

Вера суетилась на кухне. Прическа уложена, губы накрашены, фартук поверх рабочего костюма – явно вот-вот умчит в офис. Дима – как спать ложился, в семейных трусах и мятой футболке – прошел к столу, примостился на табурете.

– Доброе утро! – сказала Вера, весело гремя посудой. Чашки и тарелки, подгоняемые кухонным полотенцем, отправлялись досыхать на полку в шкафу. На плите закипал чайник. – Как спалось? Как здоровье?

Дима поморщился – интонации жены живо напомнили истеричную эльфийскую радость Натали Сатуровой.

– Привет. Нормально.

– Кофе будешь?

– Обязательно. Спасибо. – Он с удовольствием втянул носом аромат растворимого «Эгоиста». После первого же глотка в голове слегка прояснилось.

– Слушай, а почему у Насти эта дурацкая кукла?

– Какая кукла?..

Дочь пробежала – топ-топ-топ – мимо кухни в свою комнату. Послышался знакомый раздражающий писк: «Ма-ма!» Дима взметнул брови.

– Эта кукла, Вер. Я думал, мы ничего не брали у Сатуровых.

– Ах, вот оно что! Так мы и не брали, кажется. Ты же был против?

– Был. Тогда откуда она взялась в нашем доме?

– Я не знаю. Ты не помнишь – может, мы заходили в какой-нибудь магазин по дороге? Настя хотела спать, капризничала, а ты все грозился купить ей такого же пупса.

– Хм. Не помню.

Дима задумался. Думать было почти физически больно:

– Шампунь у них не айс оказался, да? Хоть и дорогущее.

– Головушка бо-бо? Сейчас мамочка поцелует, и все пройдет…

Наклонившись, она быстро чмокнула его в лоб. Дима сжал зубы. Привычка такая у Веры появилась после родов, и первое время казалась ему довольно милой, но сейчас он уже ничего не мог с собой поделать – раздражало, когда жена обращалась с ним как с ребенком.

– Наташке своей позвони, – предложил он. – Может, они сами приболели и выдадут тебе по такому случаю выходной.

– У начальства график ненормированный, – усмехнулась Вера, снимая фартук. – А нам, холопам, от смены до смены пахать как штык полагается. Тем более что, покуда ты у нас за няньку, кто-то должен оплачивать счета и компенсировать всякие дурацкие, сделанные по пьяни, покупки.

– Я посмотрю на бирже, – пообещал Дима, хлебнув из кружки. – Наверняка уже появились заказчики, в наше время всем нужны дешевые сайты.

– Главное, не переусердствуй, труженик! – погрозила пальцем Вера. – Не забудь разогреть Настёне кашу и вскипяти стакан молока на обед, а потом ей обязательно нужно поспать – мы вчера вернулись поздно, и она жаловалась на кошмарики.

– Эй, я тоже плохо спал вообще-то.

– Значит, пей свой кофе. – Вера наклонилась, чтобы коротко, мимолетным касанием, обозначить прощальный поцелуй.

– Все, побежала! А ты зубы почистить не забудь – воняет! – донеслось на прощание из прихожей.

…Настёна после обеда ложиться наотрез отказалась. Энергия у ребенка хлестала через край, прорывалась всплесками веселого частого топотка в коридорах и звонким смехом то из детской, то с кухни. Дима даже не знал, что его больше выводит из себя – шум и гам, производимый дочкой, или дурацкая кукла, с которой та не расставалась ни на минуту. Пупс повсюду был с ней – девочка или носила его, зажав под мышкой, или разговаривала, держа перед собой на вытянутых руках.

Ему это не нравилось. Даже приведя себя в порядок: допив кофе, приняв душ, побрившись и почистив, следуя указаниям жены, зубы, – он все равно никак не мог припомнить, как и когда они покупали куклу.

И вообще, рассуждал он, мы ведь уже поздним вечером возвращались. Разве в районе есть магазины с игрушками, которые работали бы круглые сутки? В ближайшем торговом центре имелся один, дорогущий, они покупали там ночник «Звездное небо» для детской комнаты полгода назад. Но ТЦ закрывался в десять, а других магазинов Дима, привыкший делать покупки в Интернете, не знал.

Зато он прекрасно помнил, как Натали уговаривала принять точно такого же или как минимум очень похожего пупса в подарок. Вот только зачем ей это?.. Понятно, что игрушки Сатуровым стали без надобности, когда случился выкидыш, но у них же должны быть друзья, родственники. Почему они вообще пригласили на свой странный праздник именно его, Веру и Настеньку?

Сколько он ни терзал себя этими вопросами, ответов найти не мог.

На биржах фриланса новых заявок в своих аккаунтах Дима также не обнаружил. Последний заказ – маленький сайт-визитку для авторессы женских романов («авторки», как та сама себя обозначала в переписке) – он выполнил неделю назад. И то скромное вознаграждение, которое новая Донцова перевела на карту, давно превратилось в цветы для Веры, Настёнины книжки-раскраски и парочку скачанных со «Стима» игр. В последнее время Рогачевы жили на зарплату Веры и порой пользовались его старой кредиткой, но Дима все еще ждал, что на горизонте нарисуется какой-нибудь относительно крупный проект.

Сидя с ноутбуком на кровати в спальне, он лениво серфил по доскам объявлений для программистов. Из встроенных колонок доносился полюбившийся с некоторых пор ретро-синт.

Топ-топ-топ! – пробежала Настёна мимо открытой двери.

– Ма-ма, – послышалось из-за стены.

Дима полез в «Одноклассники». Проверить, не написал ли кто из старых клиентов – иногда люди обращались за помощью из-за какой-нибудь мелочи, когда у их сайтов истекал срок аренды хостинга или требовалось внести изменения в дизайн, просто добавить свежие фото или текстовую информацию. Мелкая подработка за мелкий прайс, от которой в более тучные годы он с легким сердцем отказывался.

Топ. Топ. Топ.

Дима поднял глаза.

Настёна медленно, как робот из старых фантастических фильмов, зашла в комнату. Лицо девочки окаменело, глаза не моргали. Прижимая к груди куклу, Настёна прошагала к кровати, по очереди поднимая и опуская сначала одну ногу, потом другую. Коленки задирались выше пояса, и, прежде чем опуститься, стопа зависала на секунду-другую в воздухе. Словно по полу была разлита лава и приходилось при каждом шаге выискивать безопасный островок, куда можно наступить.

– Настя, что с тобой?

– Учу маленькую, – сказала Настёна. – Ходить.

Дима отложил ноутбук и потянулся ей навстречу.

– Дай-ка сюда свое чучело.

– Ну па!

– Не нупапкай.

Подумав, добавил чуть теплее:

– Давай лучше в прятки сыграем.

– Прятки-и? – забыв про все, Настёна запрыгала на месте от радости. – Прятки, прятки!

– Я вожу, – улыбнулся он. – Ты беги, прячься, а я пока посчитаю… Куклу-то оставь! Она ж у тебя ходить даже не умеет, куда ей прятаться?

– Надо научить!

– Потом как-нибудь, ладно? Пока пусть здесь полежит.

Как только Настёна прикрыла за собой дверь, Дима взял пупса в руки и начал его рассматривать с разных сторон, громко и нарочито медленно при этом ведя счет:

– Раз!.. Два!..

«Маленькая» была подозрительно похожа на куклу Сатуровых. Хотя – он не мог назвать себя большим специалистом в пупсах, для него все они были одинаковыми. Пустотелый пластик, розовая «кожа». Дима задрал на кукле пижамку, но никаких половых признаков под ней не обнаружил. Пупс, с которым играла Настёна, был сделан по старинке, без модных нынче гендерных спецификаций.

Дима решил, что это девочка. Ну, раз причиндалов крохотных нет, значит – девочка, верно?

– Ма-ма, – сказала кукольная девочка, когда Дима перевернул ее на живот.

Должно быть, ей не шибко приятно оттого, что он своими грубыми мужскими лапами ее ощупывает… «Господи, – ужаснулся про себя Дима. – Я что, действительно думаю о куске пластмассы как о живом человеке?»

– Па, ты считаешь?..

– Да-да! – опомнился он. – Раз! Два!.. Три!.. Четыре…

На спине куклы – там, где у настоящих людей расположен копчик, – обнаружился крохотный бумажный ярлычок с надписью: «Made In China».

«Дожили, – подумал Дима. – Даже младенцев игрушечных уже на китайских фабриках штампуют».

Его немного успокоил тот факт, что на затылке пупса топорщилось несколько шелковистых, светлых до прозрачности волосков. Интересно, из чего их делают? На ощупь как пух. У куклы Сатуровых волос, кажется, не было. Тот пупс, которого Дима держал в руках, выглядел… Ну, чуть постарше сатуровского.

«Значит, все-таки вчера купили», – сделал он вывод, испытывая почему-то от этого такое удовлетворение, словно решил сложную головоломку, над которой бился полдня. Впрочем, в определенном смысле так все и было.

– Ну па!

– Иду!.. Я! Иду! Искать! – успокоившись, Дима бросил куклу поверх одеяла. Задев маленькой ручкой подушку, та завалилась набок:

– Ма-ма.

На Диму уставились два круглых изумрудно-зеленых глаза. Один остался полуприкрытым.

* * *

– Никак не могу понять, что это за кукла, – делился Дима соображениями за ужином. На ужин была пицца. Вера припозднилась, так что они уложили Настёну и ели вдвоем.

– Угм?

– Она похожа на ту, что пытались всучить эти твои, Сатаровы.

– Сатуровы, – поправила Вера, вытирая салфеткой рот. – Ну, значит, всучили все-таки.

Она выглядела уставшей и постоянно позевывала, всем видом давая понять, что не прочь последовать примеру дочки и поскорее лечь спать.

– Но есть и различия, – продолжал увлеченный своими мыслями Дима. – Наша кукла, кажется, немного крупнее. И у нее волосы на голове.

– Я думала, пупсы все лысые.

– Нет, я погуглил – всякие бывают. Но обычно без волос, тут ты права. У Сатуровых тоже без волос игрушка была, да?

– Если честно, не помню. Это так важно?

– Да не то чтобы… просто интересно. И потом – Настёна-то с этой куклой весь день не расстается. Учит ее ходить, говорить, постоянно с собой таскает. Ты видела – они и спят теперь вместе.

– Дим, – устало улыбнулась Вера. – Ты так говоришь, будто это что-то плохое.

– Не знаю, Вер. Просто мне не нравится, как она себя ведет. И Сатуровы не нравятся, и куклы их…

– Все девочки любят играть в куклы. Я сама играла в ее возрасте. Дочки-матери, и все такое… Кстати, раз уж о Сатуровых вспомнили. Наташа заезжала в офис сегодня. Спрашивала, как вы тут. Премию всем выдала, между прочим.

– Как мы? Да просто прекрасно. В дочки-матери вот скоро играть будем, – буркнул Дима.

* * *

Посреди ночи приспичило в туалет. Он тихонько встал, чтоб не беспокоить жену, нацепил тапочки.

«Тапки там… Сами найдете, короч», – вспомнилось почему-то пьяное хрюканье кабана Сатурова.

– Вот и нашли, жирный ты хрен, – подумал Дима вслух.

Вера заворочалась в кровати, и он застыл на несколько секунд, боясь ее разбудить. И одновременно закипая от злости и боли – переполненный мочевой пузырь грозил вот-вот лопнуть.

Выдержал паузу, сколько мог – а мог он не много. Затем, не включая свет, вышел из комнаты. По коридору, минуя шкаф-купе с раздвижными дверями, поспешил к ванной. Нырнул в санузел, щелкнул задвижкой, спустил трусы и надолго застыл перед унитазом. Так торопился, что забыл поднять ободок – разумеется, несколько желтых капель упали на белую поверхность. Закончив, Дима оторвал от рулона изрядный кусок бумажной ленты и принялся вытирать брызги.

Топ-топ-топ! – пробежал кто-то в коридоре за дверью.

Дима замер, прислушиваясь. Удаляясь, торопливые шаги стихли где-то в районе детской.

– Настя? Ты чего, не спишь?..

Тишина.

«Да с чего бы ей в ночи бегать?..»

Наверное, просто померещилось спросонок, решил Дима, скомкал влажную бумагу, бросил в унитаз и нажал кнопку слива.

* * *

В воскресенье после обеда, по случаю Вериной премии, они отправились в парк с аттракционами и проторчали там всю вторую половину дня. Катались на маленьком паровозике, поедали мороженое на колесе обозрения, гуляли возле поющего фонтана, играли в «Морской бой» на старинном автомате. Настёна ни на секунду не расставалась со своей новой подружкой.

Ближе к вечеру Дима оставил девчонок в очереди за сахарной ватой, а сам навострил лыжи в тир – в глубине души надеясь, что удастся выиграть какую-нибудь плюшевую безделицу, способную отвлечь дочь от чертовой куклы.

Задник тира был оформлен в азиатском стиле. Нарисованное солнце улыбалось, щурило раскосые глаза из-под треугольной соломенной шляпы. В облаках плыли усатые драконы, по которым и следовало вести стрельбу. На стенах по бокам были развешаны в качестве украшений бумажные веера и разукрашенные маски, и Дима вспомнил, что такую же, с неприятной хищной ухмылкой, видел в квартире Сатуровых.

Он потратил полтысячи и не меньше пятнадцати минут, но так и не выбил достаточное количество целей. Плюнув – наверняка местные с прицелом на ружьях что-то сделали, – побрел, расстроенный, обратно к жене и дочке.

Те стояли у фонтана. Настёна тыкала сладкой ватой в куклу, а Вера весело щебетала с Натали Сатуровой. Женщины выглядели контрастно: худая, длинноногая, в сапогах на высоком каблуке и шубке с воротником из лисьего меха, Натали смахивала на фотомодель с обложки глянца; Вера же после родов так и не вернулась к былой форме, а легкий, в обтяг, джинсовый костюм подчеркивал недостатки располневшей внизу фигуры.

Но так они смотрелись издалека. Ближе становилась заметней вся искусственность Сатуровой – дутые губы, слой пудры на щеках, проступающие сквозь него темные круги вокруг глаз. И природная миловидность Веры тоже проявлялась отчетливее.

– Привет, Дмитрий! Гуляете? Это так прекрасно!

Даже трезвая, Натали его все равно бесила – своей манерой «так прекрасно» говорить, своими фальшивыми зубами и беспокойными руками-веточками.

– А Сергей где? – спросил Дима, оглядываясь в поисках оркообразного мужа эльфийской царевны.

– Сержик? О, бедняжка не любит веселиться! – засмеялась Сатурова. – Наш Сережа остался дома, наш Сережа слишком старый для качелей и аттракционов… Вы лучше сами к нам заходите, в гости – шампусик пить, конфетки кушать, мультяшки смотреть!

– Да не, мы как Сержик, – не подумав, брякнул Дима.

– Как это?

– Ну так… Слишком старенькие уже для мультиков, наверное.

– За себя говори. – Вера пихнула его локтем в бок. – Вот ведь мужчины, да, Наташ? Старые ворчуны.

– Ой, не то слово! Зато мы, девчонки, вечно молодые, вечно пьяные!..

Женский смех журчал, как вода в фонтане, на бордюр которого, докушав сладкую вату, вскочила Настёна и принялась там бродить. Вокруг бегали другие дети. Двое мальчишек лет двенадцати брызгали друг в друга водой. Молодая мамочка, сама еще почти ребенок, держала одной рукой коляску, а другой телефон, что-то выговаривала в трубку. Высокий мужчина с убеленной сединами головой медленно катил кресло с укрытой пледом старухой. Над парком разливалась музыка из старых советских фильмов о войне.

– А вы, смотрю, быстро нашли замену!

– В смысле? – не понял Дима.

– Ну как же? Куклу новую купили для солнышка вашего, – махнула Сатурова в сторону фонтана.

Вера прыснула:

– Значит, это все-таки… Не поверишь, Наташ, – мы тут гадали, не твой ли это подарочек.

Настёна спрыгнула с бордюра прямо перед ними.

– Ма-ма, – громко сказал пупс, бессмысленно таращась на взрослых круглыми зенками.

– Мой? Да нет же, сами смотрите, – Сатурова выхватила из рук девочки куклу и подняла, демонстрируя. – Она же совсем другая! Она больше, у нее волосы, а главное…

Сатурова резко сжала пупса, вдавив пальцы глубоко в игрушечное тело, почти пронзая бока куклы разукрашенными ногтями.

– Ма-ма! – жалобно пискнул пупс.

– Видите? Она мягкая! Потому что это винил, имитация кожи. А моя была из пластика… – Она стиснула куклу еще несколько раз.

– Ма-ма! Ма-ма!

Винил? Дима глазам своим не верил. Он готов был поклясться, что еще вчера пупс был отнюдь не мягким и мнущимся, а твердым на ощупь.

– Ма-ма!

– Тетя Наташа, отдай! Ты делаешь маленькой больно!

– Что? Да как ты…

Щека Сатуровой дернулась, как от пощечины. Искусственная улыбка начала таять, но Натали быстро пришла в себя и снова засверкала винирами:

– Конечно, солнышко, конечно… Держи скорей!

Настёна, прижав куклу к груди, медленно отступила от Сатуровой. Зашла за Диму и остановилась там, возле отцовской ноги.

– Ладно, Наташ, – смущенно улыбнулась Вера. – Мы, наверное, пойдем.

– Нет, погодите. – Дима, поддавшись труднообъяснимому внутреннему позыву, достал мобильник. – Давайте я вас всех сфотографирую, девушки. На память.

– Ах, Дмитрий, вы так милы, – Сатурова послала ему очередную улыбку и долгий теплый взгляд.

Может быть, чуть более долгий и чуть более теплый, чем следовало бы дарить женатому мужчине, но он сделал вид, что ничего не заметил.

Натали и Вера встали с двух сторон от Настёны. Та перебежала к матери, подняла куклу повыше, прижала круглую головку к щеке.

Дожидаясь, пока сработает автофокус, Дима смотрел на экран телефона и думал, что если бы эту компанию увидел кто-то со стороны, то запросто мог бы подумать, что это две матери и два ребенка. Две матери, две дочки. Две пары глаз, синих и зеленых.

– Скажите «сыр», что ли, – попросил он.

– Ма-ма, – с готовностью ответила кукла.

* * *

Ночью ему приснились усатые китайские драконы с покрытыми сине-зеленой шерстью хвостами и страшные клыкастые маски. В узких прорезях сверкали живые человеческие глаза.

Дима проснулся. Локтем почувствовал рядом Настёну – малышка устроилась между ним и Верой. Прядь золотистых волос, упав ему на плечо, щекотала кожу.

«Ей тоже снятся кошмарики», – вспомнил Дима и повернулся на бок, чтобы обнять ребенка.

– Какого хера?!

– Что случилось? – спросила Вера сквозь сон.

– Кукла! Что она делает в нашей постели?

Пупс лежал на спине под одеялом, снаружи оставалось лишь круглое лицо с прикрытыми веками – точь-в-точь как у Настёны, когда та забиралась спать к родителям.

– Наверное, Настя подложила…

Пришлось вставать и тащить куклу в детскую. Дочь сладко посапывала в своей кроватке. Установленный в углу комнаты ночник разбрасывал по стенам и потолку многоконечные звезды. Целые созвездия медленно кружили, плавно меняя цвет. Фиолетовый, синий, зеленый, желтый. Фиолетовый, синий, зеленый, желтый.

Подумав, Дима положил пупса рядом с Настёной. Какое-то время стоял в меняющем цвет полумраке, глядя на девочку и куклу. Они казались похожими друг на друга как сестры. Искусственный ребенок не сильно уступал живому в размерах.

Вот только раньше, думал Дима, кукла была не такой большой.

* * *

Утром они обнаружили куклу на кухонном столе. Привалившись спиной к хлебнице, пупс посматривал на людей блестящими глазами с расширенными, как у обдолбанного торчка, зрачками.

– Неужто ей наконец надоело с ним возиться? – проворчал Дима.

– Знаешь, мне начинает казаться, что у тебя пунктик насчет этой куклы, – сказала Вера.

– Да что ты говоришь, – не удержавшись, съязвил он.

– То и говорю, что не одна Настёна уделяет ей слишком много внимания. Ты и сам все время говоришь только о куклах. Мне уже можно начинать ревновать?

– Глупости. Я говорю о ней только потому, что она мне не нравится. Разве ты не видишь – дочь проводит с куклой больше времени, чем с нами.

– Что ж, – вздохнула Вера. – Теперь кукла валяется тут – может, период обожания закончился?

– Я бы мог отнести ее на свалку…

– Погоди. Все-таки Настя заметит, если она исчезнет вот так, внезапно.

– Тогда пусть привыкает без нее.

Дима взял пупса и отнес к шкафу в коридоре. Глянув на всякий случай в сторону детской, осторожно, чтобы не производить лишнего шума, сдвинул дверь. Устроил куклу на полке с ложками, бархотками для обуви и другими аксессуарами. Над полкой на вешалках болталась их с Верой зимняя одежда – пальто, куртки. Тень накрыла лицо куклы, и на мгновение Диме почудилось, что глаза пупса по-кошачьи блеснули в темноте зеленым.

– Попробуем так. Постепенно…

Он начал задвигать панель, но кукла вдруг завалилась вперед, в последний момент попав головой между створок. Маленький круглый череп смялся под давлением, золотистые пряди прилипли к дверному профилю.

– Ма-ма! – раздался жалобный писк.

Дима вздрогнул:

– Твою мать!

– Дим!.. – сердито воскликнула Вера.

– Ма-ма, – автоматически повторила Настёна, стоя на пороге детской.

Родители молча переглянулись. Дима сглотнул – в горле пересохло. Девочка медленно потянулась, зевнула и громко спросила уже своим обычным голосом:

– А что у нас сегодня на завтрак?

* * *

Днем, уложив дочку, Дима устроился в кровати с ноутбуком. Проверял аккаунты на биржах и в социальных сетях. Выругался про себя, обнаружив в «Одноклассниках» новое сообщение от пользователя по имени Наталья Сатурова.

«Оставь уже нас в покое».

Он собирался удалить послание Сатуровой не читая, но взгляд зацепил начало послания:

«Привет, Дмитрий. Это Серго, муж Наташки».

Дима прочитал сообщение полностью. Сатуров писал с ошибками – так, как, наверное, и должен был писать мужик без образования, в прямом смысле слова «сколотивший» состояние еще в лихие девяностые.

«…с ее стртаницы, она все равно забила на одноклассики, столет не заходит а у меня вообще ничего нет, не фейсбук4а, ничо

короч, надо поговорит. эт важно.

Жду

Приходи один. Когда можешь».

Подумав, Дима набрал ответ:

«Ок. В субботу Вера днем побудет с ребенком. Приеду».

Сатуров написал тут же:

«Наташку, я куда нибудь, сплавлю

этот вопрос нам следуеет абсудить, по-мужски. без баб.

Важно».

Краем глаза Дима уловил движение у открытой двери: тень змеисто скользнула по полу и скрылась за углом. Насторожившись, он снял с головы наушники и выключил ретро-синт. Прислушался. Показалось, или все-таки торопливое «топ-топ-топ» правда отметило путь невидимого гостя – от их с Верой спальни к детской?

Но ведь Настёна спит… Спит ведь?

Дима осторожно встал и вышел из комнаты. Приоткрыв дверь, заглянул одним глазом в щель. Удостоверился, что дочка в кровати. Пошел на кухню попить воды, но по дороге заметил, что шкаф-купе раскрыт. Полка под вешалкой пустовала.

Он вернулся к ноутбуку. Сатуров прислал еще одно сообщение, ссылку:

«Почитай надосуке, димон. верь полезно будит. очень.

Важно».

Сайт подсказывал, что сам Сергей уже не онлайн. Дима перешел по ссылке и попал на статью какого-то чернушного портала с фейковыми видео призраков и «страшными» историями, написанными столь же безграмотным языком, каким писал сам Сатуров. Белым шрифтом на черном фоне, конечно же, – создатели подобных страничек редко задумывались о том, насколько удобно такие тексты читать.

Статья относилась к разделу «Мистическии (именно так, с «и» вместо «е» на конце слова) истории» и рассказывала о японской кукле, в которую якобы вселилась душа умершего ребенка, из-за чего у куклы постоянно отрастали волосы. Вчитываясь в текст, Дима отметил, как часто в нем упоминались конкретные даты, имена и названия – смахивало на то, что в основе байки все-таки лежали какие-то реальные факты. В 1938 году, говорилось в статье, семья скончавшейся девочки передала Окику (так звали девочку – и так стали звать куклу) в храм города Ивамидзава – к тому времени волосы странной игрушки выросли до двадцати пяти сантиметров.

В самом низу страницы нашлось и фото, правда, неважного качества – зернистое, слегка смазанное. С него на Диму смотрела черными, лишенными зрачков глазами сама Окику. Маленький узкий рот, пухлые, неестественно белые щеки. Совсем как у Настёниного пупса.

Дима всматривался в это странное лицо, одновременно похожее и непохожее на лицо живого ребенка – и чувствовал, как ледяной холод, зарождаясь в животе, поднимается выше, к сердцу.

* * *

На следующий день, пока Вера пропадала на работе, Дима повел дочь в торговый центр. Он настоял, чтобы та оставила «маленькую» дома, сославшись на то, что на улице нынче пасмурно и кукла рискует заболеть. Гуляя по ТЦ, как бы невзначай завел Настёну в магазин на втором этаже – тот самый, где ночник для детской покупали. В глубине души Дима надеялся, что дочка «влюбится» в очередную модель Барби, Губку Боба или плюшевого пони – и что это позволит побыстрее избавиться от винилового подобия ребенка, прописавшегося в их квартире.

Однако Настёна оставалась равнодушной ко всему, откровенно скучала и то и дело поторапливала отца.

– Смотри, сколько тут всякого, – говорил он, ощущая на себе подозрительный взгляд молоденькой продавщицы. Понимая, что со стороны они с Настёной выглядят странно: взрослый мужчина уговаривает маленькую девочку купить игрушку, а та ведет себя так, словно это какой-то чужой дядька к ней пристает, а не родной папаша.

– Ну, смотри, вот это как тебе? Или это? Неужели ничего не нравится?

– Не-а…

– Эх. Тогда пойдем кушать. Извините, – кивнул Дима продавщице, уводя дочь из магазина.

На обед они устроились за столиком в ресторанном уголке. Себе он купил, расплатившись кредиткой, ролл с курицей и пиво в прозрачном пластиковом стакане, а Настёне мороженое и сок. Вера бы такой перекус не одобрила, но Диме хотелось потянуть время, чтобы как можно дольше удерживать дочку от общения с куклой.

Настёна сок не стала пить вовсе. Мороженое лизала редко, без интереса, периодически бросая взгляды в сторону эскалатора – хотела домой. Дима расправился с половиной ролла и подумывал заказать еще пива, когда совсем рядом, над ухом, раздался восторженно-радостный крик:

– Ах вы мои хорошие, солнышки мои!

Блеск винира меж обильно напомаженных губ, ярко-красных в контраст с бледными щеками – Натали Сатурова выглядела еще более искусственной, чем обычно. Слой пудры стал толще. Местами на подсохшем макияже проступали тонкие трещинки. Тени вокруг глаз углубились.

– Привет, – кивнул ей Дима.

– А я думаю, не Настёна ли это со своим прекрасным папой – и точно! Здравствуй, золотце!

– Здрасте, тетя Наташа.

– Приветики-приветики! – Сатурова наклонилась чмокнуть девочку, а затем совершенно неожиданно поцеловала в щеку и Диму.

Как старого знакомого или любовника. Так его целовала жена по утрам перед тем, как убежать на работу. Так, наверное, могла бы сама Натали целовать своего Сержика.

– Ах, видели бы вы себя, Дмитрий!

Сатурова подвинула к их столику свободный стул, уселась – совсем рядом с Димой, так, что касалась его руки острым локотком. Руки-веточки взмыли над причудливо уложенной прической в по-театральному преувеличенном восторге:

– Отец и дочь такие милые, такие чудесные!

Дима ее радости совершенно не разделял.

– Что ты тут делаешь? Вы же в другом районе живете.

– Дмитрий, ну что вы… Вот, просто решила погулять, сорвалась с работы и – сюда.

– А муж-то в курсе?

Захлопали искусственные ресницы, выпучились ярко-зеленые глаза, которые делали Натали похожей на куклу… или мать куклы. Сатурова обмахнулась лисьим хвостом, невзначай продемонстрировав Диме глубокое декольте, из которого наружу выпирали плотно набитые силиконом полушария.

– Муж?.. Муж – объелся груш, Дмитрий…

Сатурова облизнула перепомаженные губы, не отрывая от него взгляда.

– Знаете, Дима, вы такой смелый, такой решительный… И вместе с тем в вас столько любви и заботы… Из вас получится замечательный отец для маленькой.

Ему этот дурацкий спектакль надоел:

– Прекрати.

– О чем вы, Дима? Не понимаю…

– Все ты понимаешь. Прекрати нас преследовать. – Он встал, махнул рукой дочке. – Пойдем, Настя!..

На прощание положил ладонь на плечо Сатуровой и сжал – так, что та тихонько ахнула от боли.

– Очень надеюсь, что больше не увидимся. Сергею привет.

Когда они спустились по эскалатору на первый этаж, Настёна дернула отца за руку.

– Па?

– Да, Настя. – Он остановился.

Мимо, обогнув их, пробежала девушка-подросток в худи, с коробкой из-под телефона под мышкой. Прошел парень с бумажным пакетом в руках. Из пакета торчали багеты, пахло свежей выпечкой. Дима все еще нервничал. Все еще чувствовал спиной пронзительный взгляд изумрудных глаз – прекрасных и одновременно безумных. Как у чертовой куклы.

– А тетя Наташа плохая?

– Ну… – он задумался, подбирая слова. – Не то чтобы. Просто у нее в жизни случилось… кое-что не очень хорошее. И она никак не придет в себя после этого.

Неожиданно его осенило – и как только раньше не догадался? Дима присел перед дочерью на колено, заглянул ей в лицо.

– Настёна.

– Да-а?

– Скажи мне, только честно. А эта кукла, с которой ты дома все время играешь, – ее тебе кто подарил? Мы с мамой или?..

Настёна пожала плечами, совсем как взрослая:

– Ты что, не помнишь? Тетя Наташа, когда в гостях у нее были. Но маленькая не как тетя. Маленькая хорошая!

– Ну конечно, хорошая. Конечно.

* * *

…Топ-топ-топ. Топ-топ-топ!

Ночь жила, ночью кто-то бегал по дому, и Дима сквозь сон опять ясно слышал мягкие торопливые шажки в коридоре, прихожей и возле двери в спальню. Диме чудилось, что этот «кто-то» – громадная кукла с лицом Настёны. Во сне он поднял голову и долго напряженно всматривался в темноту.

А потом тьма полыхнула сине-зеленым и пророкотала басом:

– МА-МА.

* * *

Вечером пятницы, уложив Настёну в кровать, Дима задержался в ее комнатке. Вера, заглянув в приоткрытую дверь, молча и со значением посмотрела на мужа. Тот кивнул – мол, понял, не надо слов.

Дочь спала крепким беспробудным сном. Ночник в углу работал: фиолетовый, синий, зеленый, желтый. Фиолетовый, синий, зеленый, желтый.

Кукла сидела в изголовье, рядом с подушкой. Круглыми плошками глаз пялилась на Диму, и казалось, что их цвет тоже меняется, перетекая из изумрудного, как у Сатуровой, в ярко-синий, как у Настёны.

Он достал телефон. Отключил звук, открыл альбом с сохраненными фотографиями. Нашел фото, которое сделал в парке – почти что семейное, хоть сейчас в рамку да на рабочий стол. Две его самые любимые девочки на свете… и их «подружки», которых он всей душой ненавидел.

Сейчас Дима приметил, что у Сатуровой на фото довольно странное выражение лица. Всегдашняя раздражающая улыбка, наклеенная, как аппликация, поверх обтянутого кожей черепа со впавшими щеками и выпирающими скулами. Но главное – глаза.

Вера и Настёна смотрели на фотографа. Сатурова смотрела на куклу.

А кукла на фото была… другой.

Дима несколько раз переводил взгляд с экрана мобильного на кровать и обратно, сличая. И нет, дело не в игре воображения, теперь это стало очевидно – кукла действительно изменилась. Она определенно увеличилась в размерах, и волос на голове у нее было больше, чем на фотографии… и куда больше, чем тем утром, когда Дима впервые эти, тогда напоминавшие пух, волосики увидел.

Он вспомнил про Окику – в которую, если верить байке из Интернета, вселилась душа мертвого ребенка.

Вселился ли кто-то в «маленькую»?

И почему Настёна до сих пор не дала своей кукле никакого имени – разве это не странно? Ведь все дети придумывают имена для игрушек.

Кто скрывается в «маленькой», которая в общем-то уже и маленькой не была, практически сравнявшись в размерах с Настёной…

И в конце концов чего этот «кто-то» хочет?

«Плевать. Нет куклы – нет проблемы».

Дима наклонился, чтобы взять пупса на руки, и, случайно коснувшись лежащей поверх одеяла руки дочери, чуть не ахнул. Кожа у Настёны оказалась ледяной и твердой на ощупь, как…

Как пластик.

Дима с ужасом уставился на дочь – на мгновение ему показалось, что в кроватке под одеялом лежит уже не Настёна, а ее мертвый холодный трупик. Несколько бесконечно долгих секунд он, затаив дыхание, внимательно следил за дочкой и успокоился, только поняв, что одеяло на ее груди пусть и медленно, но все же приподнимается и опускается.

Значит, жива.

Осталась сущая мелочь – унести куклу из комнаты так, чтобы не разбудить девочку.

Поразился тяжести – в «маленькой» было килограмма четыре, не меньше! Как только Настёне удавалось все эти дни таскать такую гирю…

«Если только прежде кукла не весила меньше, да?»

Он вышел из детской, удерживая пупса на вытянутых руках. Готовый в случае чего сунуть треклятую тварь за пазуху, зажать ей рот, открутить голову – пусть только попробует вякнуть свое чертово «ма-ма» еще раз.

* * *

Вернувшись, Дима быстро разделся и нырнул под одеяло к жене.

– Ну как? – Вера не спала. По голосу он понял – ждала.

– Финита ля комедия, – ответил Дима.

– Выбросил?

– Выбросил. Закончилось маппет-шоу.

Он опасался, что жена начнет что-нибудь высказывать, какие-нибудь сомнения насчет куклы и Настёны, но Вера неожиданно спокойно выдохнула:

– Ну и ладно…

– Ты за Настю не переживай, – на всякий случай шепнул ей Дима. – В конце концов, это всего лишь кукла.

– Да. – Ее ладонь сжала его пальцы под одеялом.

– Скажем, что ушла подружка обратно к Сатуровым. Купим другую.

– Да, – повторила Вера. – Знаешь, я думаю, так действительно будет лучше для нас всех. И для нее тоже. Для Насти.

Через минуту ее рука переместилась ему на живот.

Потом ниже. И еще ниже, к паху.

Этой ночью они – впервые с того памятного дня, когда гостили у Сатуровых, – занимались любовью.

* * *

Во дворе у дома Сатуровых время застыло как муха в капле янтаря. Ничего не менялось: долговязый мальчишка опять гулял с овчаркой; усатый мужчина ковырялся в нутре автомобиля. Даже давешняя пенсионерка, запомнившаяся Диме благодаря своей фривольного фасона шляпке, бродила тут же, возле подъезда, – он поздоровался с ней, перед тем как зайти внутрь.

Дверь в квартиру оказалась приоткрыта, словно его ждали. Хотя Дима не стал предупреждать Сатурова о визите, просто приехал с утра, и все. В глубине души даже надеялся, что никого не застанет и с чистой совестью уедет обратно, домой. Чтобы забыть обо всем, что связано с Сатуровыми, раз и навсегда, продать жилье, увезти семью в другой город, устроиться там в какую-нибудь частную фирму системным администратором и просто жить дальше.

В прихожей царил сумрак, а выключатель не работал. В темноте Дима запнулся о валяющуюся в беспорядке на полу обувь, выругался шепотом – и его услышали.

– Тапки там… – донеслось из мрака. – Не ищи, короч…

Завибрировал телефон. Дима, не глядя, сунул руку в карман и отключил. Прошел в комнату, остановился за порогом, давая глазам привыкнуть к темноте. Осмотрелся. Уловил смутные очертания стоящего у противоположной стены серванта, различил тумбочку с черным полотном широкоэкранного ТВ, кресло в углу… Что-то здесь было не так, но Дима не мог понять, что именно. Застоявшийся воздух пах пылью и еще чем-то сладковатым, неприятным. В кресле, вполоборота к входу, возлежал горой жира Сатуров. Дима не видел его лица, но слышал знакомый, чуть приглушенный сейчас голос – словно тот говорил, поднеся ко рту ладонь.

– Ты читал, что я прислал?

– Про японскую куклу? Да, прочел. Это как-то связано с той куклой, которую твоя жена всучила моей дочери?

– Все связано, Димон. Веришь, нет, все всегда связано – и не так, как нам хотелось бы.

– Как это понимать, Сергей?

Тот продолжал, как будто не расслышал вопроса:

– А я ведь таким дураком был, Димон, не поверишь. Жена, четверть века вместе, двое детей уже взрослых. А как Наташку встретил – развелся, бросил, все бросил, всех… Седина в бороду – хрен в ребро. Типа как молодой еще.

– Ну… бывает.

– Женился вот, снова. А ей через год ребеночка захотелось. Только хрена с два у нас получилось: вместо ребеночка – на пятом месяце выкидыш. Говорил же Наташке – на хер твои диеты, веганство гребаное. Тапки там…

«Да что ж он пристал-то со своими тапками?!»

– А у нее кукуха поехала, Димон, ты понял? На этой вот почве… Мы ж до этого часто летали, путешествовали типа, туда-сюда, всю Азию облетали – у япошек были, у китаез, у тайцев этих чертовых. Полный фарш, Дима.

Дима вдруг ясно осознал, что же все-таки в квартире было не так. По большому-то счету, конечно, не так было вообще ВСЕ, но при этом – кое-чего из того, что запомнилось еще по первому визиту, теперь не хватало.

Механические часы. Он слышал стук их маятника прежде. А сейчас в комнате было тихо, как… Как в гробу.

Дима вытер пот со лба. Если в прошлый раз он просто чувствовал себя неуютно на чужой территории, то теперь ему хотелось сейчас же взять и уйти, не слушая бредни старого толстого алкаша.

Сатуров едва заметно шевельнулся в кресле.

– Окику эта… Наташка решила, что она не одна такая. Что можно повторить, с другой куклой. С любой куклой. Ты как, Димон, всекаешь?..

Дима промолчал.

– Это как тапки, Димон, – хрюкнул Сатуров из темноты.

Заворочался, как будто в кресле сидел и не человек вовсе, а здоровенный неуклюжий боров. Клыкастый кабан размером с крупного медведя.

– Понимаешь, Димон. Не важно, какие тапки твои, если их много, то можешь надеть любые… Так и тела, всекаешь? Тела как тапки! – Он опять хрипло хрюкнул, что, видимо, следовало принять за смех. – Души могут менять тела, если очень захотят. Войти в тело куклы… или в тело ребенка.

* * *

Вера разогревала завтрак для себя и дочки, когда лежавший на столешнице мобильник ожил. Вздохнув – отвечать не хотелось, – она все же нажала пальцем на экран. Звонок был не первый за это утро, но первый – со знакомого номера.

– Да, Наташа, привет…

Сидела спиной к входу, слушала, о чем говорила Сатурова. Не слышала и не видела, как кто-то подкрадывается к ней сзади – пока холодные ладони не закрыли ее глаза.

– Ма-ма!

Вера чуть с табурета не упала от неожиданности. В тот же миг раздался радостный визг и смех Настёны. Вера повернулась к дочке, но поздно. Топ-топ-топ – и маленькая тень скрылась в детской.

– Прятки!

– Милая, мама разговаривает, давай в прятки после сыграем! – крикнула Вера дочке, прикрывая ладонью мобильник.

– Прятки!

– Что там у вас происходит? – засмеялась Сатурова. Голос в динамике дребезжал, как оконное стекло от удара по раме.

– Ничего. Наташ, тут… давай я потом тебе позвоню сама, хорошо?

Топ-топ-топ!

– Прятки! Прятки! – кричала Настёна уже из спальни родителей.

– Ах, да вы играете там! Тогда не мешаю, не мешаю вам, солнышки! Игры с маленькой – это же так прекрасно!

Топ-топ-топ! Вера отложила телефон и устало поднялась из-за стола.

– Ну, сейчас я кому-то задам!..

В спальне никого не было, в детской тоже. Когда она в очередной раз проходила мимо прихожей, в дверь позвонили. Снаружи раздалось радостное:

– А давайте играть вместе!

– Наташа? – Вера не верила своим ушам.

– Да-да, мама Наташа пришла! Открывайте, солнышки, я вам помогу!

Что-то в голосе знакомой смутило Веру.

– Извини, Наташа, но я не могу…

Отчетливо щелкнул механизм замка. Вера изумленно уставилась на стоящую у открытой двери девочку.

– Настён, зачем же ты?..

На пороге появилась королева эльфов, вся будто бы сияющая изнутри от счастья. Она царственно опустилась на колени и обняла Настёну одной рукой.

– Здравствуй, маленькая! – На глазах у нее выступили слезы.

– Эй, – шагнула вперед Вера, сжимая кулаки. – Оставь моего ребенка!

Королева эльфов подняла на нее глаза-изумруды и снисходительно улыбнулась. Отпустила Настёну и встала, возвысившись над ней, в полный рост.

– Солнышко, давай поиграем, – ее улыбка стала еще шире, а когда Натали Сатурова подняла руку с ножом, превратилась в звериный оскал.

* * *

– Знаешь, в чем проблема, Димон?

В голосе, который по-прежнему звучал приглушенно, послышалась угроза. Сатуров начал разворачиваться в его сторону. Дима попятился назад.

– Не в курсе, Сергей…

– Одно дело, когда в куклу вселяется душа ребенка, который умер, но до этого жил. И совсем другое – когда туда попадает зародыш. Личинка, подохшая еще в материнской утробе. Один жизнь успел распробовать на вкус. А другой ничего, кроме черной пещеры женского брюха, не знал. Одному жить охота, а другому… Всекаешь, Димон?

Сатуров повернулся полностью:

– ТЕПЕРЬ ТЫ ВСЕКАЕШЬ?

Хрюкающий смех раздавался из-под китайской маски, закрывавшей лицо мужчины. Маска была Сатурову мала. Края вжимались в кожу так плотно и с такой силой, что в тех местах, где они засели особенно глубоко, на щеках и втором подбородке, – из порезов сочилась густая и темная, практически черная кровь.

– Такие дела, короч.

Сатуров начал подниматься. От прилагаемого усилия кровь еще обильнее заструилась из-под краев маски. Ручьи ее сползали по волосатой груди и расчертили выпирающее брюхо сверху вниз.

– Возьмешь мои тапки, Димон? – влажно прохлюпал Сатуров. А потом его живот раскрылся по намеченной кровью линии, и наружу выглянуло что-то похожее на морду китайского дракона, с волосами и усами, с пастью, полной изогнутых клыков, и горящими неземной зеленью глазами.

Заорав от ужаса, Дима бегом кинулся к выходу.

* * *

Связка ключей тряслась в руках, пальцы не слушались. Он не сразу нашел нужный и не попал в скважину с первой попытки. А когда наконец пазл сложился, то, еще не успев открыть двери, Дима уже кричал:

– Вера, Настя!

Зашел, продолжая звать жену и дочку.

– Настёна! Вера!

Топ-топ-топ – пробежал кто-то маленький по коридору.

– Ну слава богу, хоть ты тут… Вера! Вера, твою мать, почему на звонки не отвечаешь?

– Мы здесь, милый, – игриво откликнулись из спальни. – Иди сюда. У нас для тебя маленький сюрприз…

– Вера?.. – Дима включил свет.

Жена лежала на кровати, пригвожденная к матрацу столовым ножом. Грудная клетка и живот Веры были вскрыты грубыми резкими ударами, будто женщину пытались разрезать напополам. Одеяло и простыни пропитались кровью, а лезвие ножа по самую рукоять погрузилось в широко распахнутый рот.

Дима пошатнулся. Чтобы не упасть, пришлось схватиться рукой за дверной косяк.

– Дмитрий, бедняжка. – Натали Сатурова поднялась с пола, голая и красная. Ровные зубы светились белым на окровавленном лице.

Дима всхлипнул. У него задергался кадык.

– Не расстраивайтесь, Дмитрий, она почти не страдала. И потом – из нее все равно не получилась бы хорошая мама для маленькой. Не при жизни, понимаете?

Сатурова взялась обеими руками за рукоятку торчащего изо рта Веры ножа и потянула.

– Наташа, – с трудом просипел Дима. – Где моя дочь?

– О… Я думаю, она еще играет. – Натали Сатурова счастливо улыбнулась и одним легким движением руки перерезала себе горло.

– Стой! – Дима кинулся к ней, подхватил оседающее бесчувственное тело. Пачкаясь в крови жены и ее убийцы, затряс худую и почти невесомую Натали так, что ее голова стала болтаться из стороны в сторону, выплескивая струйки крови из разрезанных артерий.

– Где она, сука! Не смей сейчас подыхать, тварь! Где она? Где Настя?! – кричал Дима в лицо трупу, пытаясь зажать руками разрез, из которого все хлестало и хлестало красное.

Поскользнувшись, едва не грохнулся на пол. Отпустил Сатурову – и та завалилась на кровать, поверх Веры.

– НАСТЯ!

Топ-топ-топ – послышалось в коридоре.

– Настёна, ты тут?

Дима выскочил из комнаты. Крича имя дочери, забежал в детскую, оттуда в ванную и на кухню. В последнюю очередь распахнул дверцы шкафа-купе.

– Да где ж ты…

Весь ужас произошедшего – смерть жены, бесследное исчезновение единственного ребенка – обрушился на и без того слабеющий разум Димы. Остатки сил покинули его. Колени стали ватными, ногу повело в сторону. Развернувшись перед шкафом, он осел на полку. Уперся затылком в покачивающиеся на вешалках зимние куртки и пальто. Скопившаяся на одежде пыль попала в глаза и нос. Какой-то частью разума он еще успел подумать, насколько же нелепо, должно быть, выглядит со стороны – перемазанный в крови, провалившийся в собственный шкаф, жалкий.

А потом Дима чихнул.

Одежда зашуршала. Куртки и пальто пришли в движение.

Дима подумал о мертвой девочке, которая никогда не рождалась. Девочке, которая никогда не видела света дня и собственных родителей. Припомнил слова Сергея Сатурова, мертвого, зарезанного собственной сумасшедшей женой, которому хватило силы воли и после смерти попытаться донести до него жуткую истину. Что нерожденным детям лучше всего в их собственном мире – мире мертвых.

Разве что мамы с папой не хватает.

– Нас…тя? – всхлипнул Дима.

– Ма-ма, – ответила пыльная мгла, и холодные пластиковые руки закрыли ему глаза.

* * *

…Обсуждая случившееся, соседи Сатуровых – дама в шляпке и усатый владелец «Калины» – делились подробностями и строили разнообразные теории. По всему выходило, что свихнувшаяся на фоне прерванной беременности Наташка зарезала собственного мужа, а потом еще и с семьей из соседнего района расправилась.

– Прикончила всех троих, – уверенно говорил усатый, стоя над раскрытым капотом и вытирая руки промасленной тряпицей. – Одного за другим. А потом сама…

– Что, и девочку, дочку их, тоже? – не могла поверить дама в шляпке.

– И девчонку тоже она, – кивнул усач.

– Нет, не так, – встрял, услышав, о чем речь, молодой парень.

Остановился, ослабил поводок, позволив своему псу задрать ногу возле куста.

– У меня брат в полиции работает, – пояснил он в ответ на молчаливое недоумение соседей. – Оперативником в той самой группе, которая там была, на месте преступления. Рассказывал, что родителей нашли прямо в спальне…

– Да-да, на кровати лежали, – поспешил усач продемонстрировать осведомленность. – Оба с перерезанными шеями, а девочка – между ними. Все семейство…

– Да нет же, – мотнул головой парень. – Между ними лишь детскую куклу нашли, с которой девочка играла. А самого ребенка в мусорном баке обнаружили, задушенную. Вот только экспертиза показала, что умерла она гораздо раньше, чем ее родителей убили. Дня на два…

– Всем нужно кого-то любить…

– Даже нам, даже нам, даже нам…

– Ведь истории существуют лишь для того, чтобы их рассказывали…

– Для тебя, для тебя, для тебя…

– Потому что мы тебя любим, мальчик…

– И девочек твоих тоже полюбим…

– Ты же знаешь, знаешь, знаешь…

– У нас хватит историй на всех…

Вэйфэеры

– Чертова жара, – пробормотал Владимир Шмелев, шлепая босыми пятками по паркету. Старинный паркет поскрипывал в унисон с многострадальными суставами. – Я же вызвал мастера вчера!

– Выходные, – сказала его супруга Диана. Она водрузила на кухонный стол ноутбук и изучала каталог одежды. Рядом стояла тарелка с завтраком для мужа, – придется подождать до понедельника.

– Как могли сломаться сразу два кондиционера? – недовольно бурчал Шмелев, доставая из холодильника бутылку с минеральной водой. Он плеснул воду в стакан и добавил кубики льда. Ледышки застучали о зубы.

Мужчина перевел дыхание, взъерошил волосы. Цыкнул на кошку, рискнувшую потереться о его щиколотки.

– Пошла вон!

– Не кричи на Перис, – поморщила жена носик.

– Сколько раз повторять, ее зовут Маша! И эта дрянь полночи играла с моими ногами.

Шмелев рухнул на стул. Выражение его лица стало еще угрюмей:

– Кукурузные хлопья? Ты серьезно?

– Здоровый завтрак. Кто-то планировал худеть.

Диана окинула взглядом его выдающийся живот.

– Бывает ли утро хуже? – Шмелев воздел глаза к потолку, сохранившему часть цветочного орнамента.

Будто бы отвечая «бывает», за стеной взревел перфоратор. Шмелев застонал.

Пять лет назад ему посчастливилось купить по отличной цене дом девятнадцатого века. В городе подобных домов было шесть, они располагались на уютной вишневой улочке: солидные и величественные. К покупке прилагался просторный двор, беседка, сарай… и совершенно невыносимый сосед.

Здание, некогда бывшее летней резиденцией московского помещика, в шестидесятые годы распилили на две отдельные жилплощади с разными адресами. Под лозунгом «всё для народа», улочку заселила партийная номенклатура. Отпрыском этой самой номенклатуры являлся Миша Плаксин, «сожитель», как мрачно шутил Шмелев.

У Плаксина был огромный дог, гадящий исключительно на смежной территории, неприятно милые дети и эффектная жена. Шмелев интуитивно презирал чужих красивых жен. А теперь сосед затеял ремонт: в разгар лета, своими силами, точечно и перманентно.

– Эти дома, – возмущался Шмелев, – представляют историческую ценность! А он сделает из своей половины смесь хайтека и рококо.

Слово «рококо» до слез рассмешило Диану. Впрочем, она была солидарна с мужем: Плаксин нарушал основные правила феншуя.

– А где наш сын? – поинтересовался Шмелев, ковыряя ложкой хлопья.

Едва он задал вопрос, как на кухню вбежал запыхавшийся Максим. На носу мальчика подпрыгивали, норовя сорваться, солнцезащитные очки в кричаще-красной, «дамской», оправе. Выглядел он в них весьма нелепо.

– Где ты это откопал? – ахнула Диана.

– Нашел за гаражами, – сказал Максим, припадая к бутылке с водой. Пот стекал по его облупившейся, как фреска, спине. – Чтобы видеть вэйфэеров.

– Кого? – переспросила Диана.

– Я рассказывал. Они живут в нашем доме. Я назвал их вэйфэерами. А это специальный прибор, чтобы их видеть.

– Покажи, – велел Шмелев. Сын нехотя снял очки. На переносице краснел след от моста.

Очки были старомодными, с потертыми стеклами и покореженными заушниками.

– Вэйфэер, – прочитал Шмелев надпись на дужке.

– Это просто название очков, милый, – сказала Диана, – есть капли, есть авиаторы, а есть вэйфэеры.

– Пускай, – согласился Максим, – только верни мне их. Я должен знать, где они сидят.

Шмелев вспомнил, как в своем нищем перестроечном детстве волок в квартиру любой мусор. Конечно, у него, в отличие от Максима, не было радиоуправляемых вертолетов и прочей дорогущей ерунды.

Шмелев бросил очки сыну, и они заняли свое место на носу.

Максим побежал к дверям, замер, оглянулся. Скрытые стеклами глаза уставились на вентиляционную решетку под потолком. Мальчик скривил губы и выскочил из дома.

После полудня Диана отправилась к подруге, а Шмелев впервые за год поднялся на чердак. Выполненное в виде надстройки недоразвившегося третьего этажа, помещение тянулось метров на десять. Оно было общим для обоих хозяев, но, судя по завалам, использовалось Плаксиными чаще.

Лежали здесь и вещи предыдущих жильцов. Ничего ценного. Ничего такого, что Плаксин мог бы продать. Ценнее сейчас была прохлада, царившая на чердаке. Горбясь, чтобы не вписаться в балки, Шмелев бродил по чердаку.

– Куда же ты подевался, а?

Линза круглого окошка была закопчена, и он обрадовался, что прихватил фонарь. Луч плясал по хламу, предметы лили на стены гротескные тени. Под ноги попадались санки, сдувшиеся мячи, пустая клетка для грызунов.

– Ага! – Шмелев расчистил путь и вытащил из груды старья вентилятор. Смахнул с лопастей паутину. – Тебя-то я и искал.

Взгляд Шмелева задержался на щели в полу, хорошо различимой из-за проникающего снизу света. В потолке его спальни не было трещин, значит, это сторона Плаксиных. Повинуясь порыву, он встал на колени. Щека коснулась грязного пола. Выпученный глаз заглянул в щель.

Втайне он надеялся увидеть супругу Миши, полуголую, какой она изредка снилась ему. Сны его злили. Он не желал признавать, что завидует соседу.

Как выяснилось, пыли Шмелев наелся зря: внизу была детская и близнецы Плаксиных, по-турецки сидящие на кровати. Он собирался встать, но кое-что привлекло его внимание. Шмелев прижался к полу теснее: чем это занимаются детишки?

Близнецы душили друг друга. Ручки вцепились в напряженные шеи, ангельские личики посинели. От усердия они прикусили языки, и Шмелеву показалось, что в комнате есть кто-то третий, находящийся вне поля зрения. Узкая тень падала на задыхающихся близнецов.

Шмелев раскрыл рот и громко чихнул.

Тень исчезла.

Близнецы повалились на кровать, глотая воздух и кашляя.

«А я считал, что у Максима странные развлечения», – нахмурился озадаченный Шмелев.

В ржавой хомячьей клетке с тоскливым писком завертелось колесо.

Шмелев поспешил к выходу. Переступая через лыжную палку, он подумал, что было бы здорово взять ее и вонзить острый конец в глаз жене. Но, спускаясь по лестнице, он уже не помнил про это секундное озарение.

– Какого черта? – спросил он пробегающего Максима. Мальчик был завернут в теплое одеяло, очки съехали набок. – Ты замерз?

Сын помотал головой, разбрызгивая капли пота.

– Тогда зачем ты напялил одеяло в такую жару?

– Это защита, – пояснил мальчик. – Вэйфэеры не могут ее пробить.

– Тебе семь лет, – начал отец твердо. – В твоем возрасте я…

Договорить ему помешал звонок в дверь. На пороге он столкнулся с Мишей Плаксиным. Сосед тяжело дышал. Его физиономия была перепачкана в побелке.

– Вов, ты обязан это увидеть!

Шмелев понуро поплелся за соседом. Солнце плавило асфальт. Сохли на растрескавшейся земле вишни. Истошно лаял забившийся под забор дог.

– Ты не поверишь! – Плаксин захлебывался эмоциями.

У Шмелева чуть не вырвалось: «Неужели твои дети таки укокошили друг друга?»

«Господи, – осекся он, – это даже для меня чересчур жестоко».

Тем временем они дошли до боковой части дома, части, которая усилиями Плаксина превратилась в руины. За утро сосед успел основательно изуродовать здание: снял оконную раму и расширил проем. Повсюду валялись осколки кирпичей.

– Да в тебе умерли Равшан и Джамшут, – кисло сказал Шмелев. – Тебе не каж…

Он замолчал на полуслове. Из стены в сантиметре от подоконника торчал фрагмент лицевого бугра и верхнечелюстная кость. Скалился ряд зубов в кирпичной крошке. А был еще рог.

– Что-то такое я обнаружил неделю назад, демонтируя кладовку. Вроде кость, но она рассыпалась в руках, и я не был уверен. А сегодня я работал, и кусок побелки откололся. И оно было там. Это же череп, да?

Шмелев медленно кивнул. Втравленный в стену череп изучал мужчин чернотой глазницы. Чтобы замуровать его, строители сделали лакуну в кирпичной кладке.

– Да, – сказал Шмелев, – коровий череп.

– А это нормально?

– Без понятия.

Нутряная злоба вскипала в Шмелеве. Он раздраженно отмахнулся от мухи.

С подоконника сбежал таракан, похожий на блестящую арбузную косточку. Нырнул в коровью глазницу.

Дог хрипло лаял и зарывался в песок.

– Пригласи телевизионщиков, – посоветовал Шмелев зардевшемуся от гордости соседу, – им нравятся подобные штуки.

«И я не буду слушать твою дрель целый день», – добавил он про себя.

Он оставил Плаксина любоваться находкой и пошел по дорожке. Соседские двери были открыты настежь, он увидел Веру.

Как и во сне, она была обнажена. Лишь белые трусики контрастировали со смуглым телом. Женщина сидела на стуле вполоборота, и он мог различить капли пота на ее ребрах, на вершинах полных скользких грудей.

Она не замечала его. Сосредоточенная, Вера сдирала со своего загорелого живота частички отмершей кожи. Поддевала ногтями и тянула, сопя. Тонкая пленка дермы отскабливалась длинным лоскутом.

Шмелев следил за соседкой из-за кустов.

Скатав кожу в серый шарик, Вера отправила его себе в рот и принялась жевать. Остекленевшие зрачки женщины смотрели в пустоту.

Боясь быть застуканным, Шмелев зашагал к калитке, то и дело оборачиваясь. Ногти Веры уже поддевали новый клочок.

– Ну как? – спросила Диана, отвлекаясь от ноутбука. Шмелев положил в тумбочку смартфон сына, сел на кровать и помассировал виски. Сумерки не подарили прохладу, воздух был горячим и плотным, как вата.

– Отобрал у него телефон. Пригрозил: или вай-фай, или вэйфэеры. Не позволю сыну спать в бабских очках из мусорника.

– Не будь таким строгим. – Диана погладила мужа по запястью. – С ним все в порядке. Просто возраст.

– Я в его возрасте не тусовался с выдуманными друзьями. Отчим мигом бы вышиб из меня эту блажь.

– А вот у меня была выдуманная подружка. Я как раз читала статью одного умного психолога. Он пишет…

Диана заглянула в компьютер и замешкалась, удивившись, что в браузере висит статья о дорожных авариях. Подвигала мышкой, и на экране замелькали фотографии обезображенных трупов, оторванные ноги, размазанные по металлу мозги. Почему-то на последнем снимке была запечатлена дохлая Перис. Не потому ли, что кто-то сегодня был дрянной девчонкой, кто-то не ходил к подружке, а провел весь день в гараже, играя с малышкой Перис в мяу-мяу?

Диана покосилась на супруга и закрыла вкладку. Щеки ее пылали, но погруженный в раздумья муж не обратил на нее внимания.

«Треба», – мысленно произнес Шмелев диковинное словечко. До возвращения жены он воспользовался «Гуглом». Ритуал на стыке язычества и христианства, некогда распространенный среди крестьян в отдельных областях Белоруссии. Чтобы охранить дом от зла и умилостивить духов, приносилась треба: жертва. Овцы, коровы, свиньи, иногда – хлеб или обрезки одежды. Требу вмуровывали в стену при строительстве. И в конце просвещенного девятнадцатого века помещику из Москвы зачем-то понадобилось провести ритуал…

– Ладно, – сказала Диана, откладывая ноутбук, – пора спать.

Он выключил свет и лег к ней в темноте. Ее сорочка задралась, и он дотронулся до шелковистого бедра. В сознании всплыл образ соседки, поедающей саму себя. Он хотел предложить жене заняться любовью, но услышал тихое похрапывание.

«Сука», – подумал кто-то в его голове.

Шмелев лежал, рассматривая люстру. Тикали часы. Мерно гудели трубы. За окнами скулил соседский пес.

Мужчина думал про лыжную палку, и веки его наливались свинцом. Трубы гудели, часы тикали, по чердаку семенили ножки. Двери спальни скрипнули, впуская свет и тень…

– Мама…

Шмелев вздрогнул от неожиданности, приподнялся на локте. Максим топтался в проходе с одеялом в руках.

– Мама спит. Что случилось?

– Ничего, – мальчик потупился. – Я… принес вам одеяло. Вдруг вы замерзнете ночью.

«Как трогательно, – подумал Шмелев. – Весь в свою дуру мамашу».

– Это очень мило, – улыбнулся он с отцовской нежностью, – а теперь иди спать.

– Ага. Только вы укройтесь, пожалуйста.

Максим ушел, и Шмелев затолкал одеяло себе под ноги.

«Что не так с этим ублюдком?» – спросил он, хотя глубоко внутри знал: что-то не так с ним самим. С домом, потому что отныне треба не защищает от таящихся во мраке существ. От доверительного шепота в голове.

Бутылка с минеральной водой, всегда стоящая у кровати, щелкнула.

Шмелев перевернулся на живот.

Бутылка хрустнула пластиковыми боками.

«Это газы расправляют вдавленные стенки», – подумал Шмелев.

Диана закряхтела в подушку. Жара сводила с ума, душила. Рот пересох, и Шмелев спустил руку с кровати, пошарил по ковру, ища бутылку. Пальцы наткнулись на поросшую шерстью лапу, которая тут же отдернулась под кровать.

Шмелев откатился от края и застыл. Дыхание сперло. Сердце колотилось, заглушая прочие звуки: гудение, тиканье, легкое царапанье когтей по дну кровати. Он изогнулся и потянул на себя одеяло. Молниеносно укутался. С головой, как в детстве.

В семь лет Вова Шмелев боялся Железной Бабы – старухи с металлической грудью и металлическим крюком. Она жила в колодце на заднем дворе и толкла маленьких детей в ступе. Чтобы избавить пасынка от ночных кошмаров, отчим, земля ему пухом, устроил профилактическую порку ремнем. Но кто выпорет из Вовы этот первобытный страх сейчас?

Он лежал в коконе одеяла, не в силах пошевелиться, не в состоянии даже укрыть Диану. Жену, беспомощную перед тем, что хихикало под кроватью все громче и громче. Подбиралось к ее голым ногам…

За стеной заревел перфоратор.

– Что такое? – Диана выпрямилась, сонная. – Который час?

Шмелев разорвал оцепенение как вязкую паутину. Словно пряжка отчима хлестнула по лицу.

– Вставай! – рявкнул он. – Быстро!

– Мы горим? – Диана была слишком ошарашенной, чтобы сопротивляться. Он набросил на нее одеяло и поволок в коридор. Так люди, укрывшись, спасаются от пожара.

Когда-то, производя перепланировку, строители умудрились разделить дом, не задев требы. Пятьдесят лет спустя, за перегородкой Миша Плаксин яростно орудовал перфоратором, пронзая стены там, где указывали нетерпеливые голоса.

Голоса, которые посоветовали Шмелеву запереться в детской, вместо того чтобы бежать на улицу.

– Ты объяснишь мне?..

Он прижал палец к губам.

Испуганная Диана обнимала Максима, а тот поправлял на ней накидку из одеяла. Будто они поменялись ролями: взрослый и ребенок.

Перфоратор вгрызался в стены дома. Мысль о лыжной палке сверлила мозг. И лишь плед, заботливо накинутый на плечи сыном, прогнал шепот из головы.

– Сыночек, – проговорил Шмелев, – где твои очки?

– Они под подушкой, па.

– Куда ты? – вскрикнула Диана. Муж оглянулся. Сверкнули стекла в красной ретро-оправе.

– За телефоном, – сказал Шмелев, распахивая дверь.

И увидел вэйфэеров.

Он так и не вышел из комнаты. Постоял немного, подергиваясь. Снял с себя очки, отшвырнул их в угол. Захлопнул дверь и вернулся к родным на подгибающихся ногах. Рухнул в постель. Диана легла возле него. Ее сотрясали рыдания. Муж мелко дрожал, и струйка слюны стекала по его щеке. Ни он, ни она не заметили, как Максим укрыл их одеялом и сам протиснулся между ними.

Там, в парилке, они и лежали втроем, прислушиваясь.

– Не спишь, мальчик?..

– А девочки спят…

– Спускайся, спускайся, спускайся…

– Послушай…

– Что делать…

– С таблетками…

– Спускайся, спускайся, спускайся…

– Здесь твое место…

Свое место

Сейчас

За полдень, после сытного обеда, молодежь пропала в саду. На столе все свое, с теплиц да грядок, – вот Галина и пошла хвалиться перед сыном и невесткой хозяйством. Показала обустройство теплицы, розочки, подросшие за год кусты ежемалины, саженцы которых Люба подарила, а потом Евгений спросил про яблони, и вся троица скрылась из вида в зарослях на дальней стороне участка.

– Это надолго…

Виктор, старший сын Петра Сергеевича от первого брака, достал пачку «Винстона», а из пачки – сигарету и зажигалку. Чиркнул поджиг, Виктор вдохнул сладко, вытянулся спиной на пружинистой мякоти старого дивана.

Предложил сигаретку отцу, но тот лениво махнул рукой, отказался. Сыто щурясь сквозь жаровенный дым на утопающий в солнце палисадник, Петр Сергеевич молвил:

– Годы уж не те, чтоб смолить по две пачки в день, как раньше. Всему свое время и место, Витек, всему свое время…

– Бросил, что ль, бать? Или бросаешь?

– Не то чтоб… Но – стараюсь себя ограничить. Три-четыре сигареты вечером, пока работаю, больше – ни-ни. Здоровье – оно одно, его беречь надо.

– Это правильно, бать, – покивал Виктор. Украдкой стряхнул столбик пепла наземь, рядом с диваном. – Хотя ты у нас кремень, дай бог каждому…

Прервался, чтобы хрустнуть свежим огурчиком – их тут на столе лежало много, с утра собранных да намытых. Из-за тюля, служившего защитой от комарья и мух, через открытую дверь доносились мультяшная музыка и детские голоса.

– Опять пишешь, значит? – поинтересовался Виктор как бы невзначай.

– Пишу.

Петр Сергеевич посмотрел сыну в лицо. Поймал взгляд, уцепился за него как когтями своим, острым и немигающим, взглядом.

– Привез, что я просил?

– Конечно, бать.

– Ну давай… Да не торопись, докури сначала.

Виктор докурил, глядя в сторону сада, где далеко-далеко бродили среди вишни и яблонь сводный брат с женой и мачехой – маленькие и неслышные из-за расстояния. В воздухе вилась мошка, пахло шашлыком.

Встали, прошли к оставленной у ворот «Ниве». Рядом и «ниссан» брата стоял, на котором Жека свое семейство привез. Виктор бросил бычок в протянутую вдоль забора канаву водоотвода. Открыл хэтчбек сзади, вытащил картонную коробку, тряхнул на руках – внутри зашуршало.

– Тут всё, бать. Переходники, кабель под разные гнезда, эрцэашка и трехконтактник. Ну это так, на всякий случай. Даже наушники захватил. Дека-то как, фурычит еще?

– Фурычит, Витек. Что ей сделается – япошка.

– Ну да, на века.

Протопали в дом не разуваясь. Петр Сергеевич шел впереди, за ним, с коробкой в руках, Виктор. В комнате, среди разбросанных по полу игрушек, смотрели телевизор Петенька и Марина, внуки Петра Сергеевича по линии второй жены. Завидев отца, вскочила с кресла, в котором, поджав босые ноги, сидела и тыкала пальцем телефон, Ленка.

– Все нормально тут у вас? – спросил Виктор.

– Да, пап. Я их в комнату дедушки не пускала, как ты сказал.

– Это правильно, нечего им там делать.

Петр Сергеевич улыбнулся, погладил старшую внучку по макушке, щипнул пухлую щеку:

– Ты иди покушай. Там шашлык, сок томатный, огурчики. Опосля, как закончим да в животиках уляжется, к речке пойдем карасей смотреть.

– Спасибо, дедушка.

Петр Сергеевич поцеловал Ленку в лоб, мягко подтолкнул в сторону выхода, а сам прошел в кабинет. Дверь оставил открытой для Виктора, который терпеливо дожидался в сторонке.

Внутри у занавешенного окна стоял письменный стол с выключенным компьютером и лампой. На подоконнике под тюлем пряталась простая стеклянная пепельница, чистая и блестящая. Сбоку от входа прижалась к обоям маленькая софа с подушкой и пледом – Петр Сергеевич там порой дремал днем, когда хотел побыть один. Противоположная стена почти целиком была закрыта большим и высоким, в потолок, книжным шкафом. Снизу под ним дожидался своего часа ящик с кассетами.

Виктор поставил коробку на стол. Мазнул взглядом по полкам: черные корешки с кроваво-красными буквами и обложки все до единой были ему знакомы. Хищные лица на черно-белых фото, смотревшие с обложек, когда-то знала вся страна. На лицевой стороне одной книги в левом нижнем углу с маленькой фотокарточки-вставки сверкал толстыми линзами очков и автор – молодой, тридцатилетней давности Петр.

Петр Сергеевич достал из нагрудного кармана те же по виду, только с еще более толстыми линзами, очки, нацепил на нос. Примостился на скрипучем табурете, щелкнул кнопкой сетевого фильтра, к которому, помимо компьютера и лампы, также были подсоединены дешевые маленькие колонки «Свен» и двухкассетная магнитола Panasonic RX–CT810 – провод к ней тянулся под стол.

– Сестру-то чего не привез? – спросил, дожидаясь, пока загрузится операционная система. – Или сама не захотела?

– Сама, бать. Ты же знаешь.

– Это все мать, – проворчал Петр Сергеевич. – Когда ушла, вас забрала, чтобы против меня настраивать. Что же она, сестрица-то, до сих пор считает, что я ей любви недодал?

– Ну да, нам обоим.

– А ты? Тоже так думаешь, может?

Коротко стриженный, в старомодной, советского фасона рубахе в большую клетку и таких же квадратных очках, старик был похож на героев собственных книжек. На чудовищ, которые пугали маленького Витю и его сестренку много лет назад, зыркая мертвыми черными глазами с фотографий, прилепленных скрепками к страницам в толстых папках, – фас, профиль, линейка ростомера на заднем плане. Некоторые из тех снимков перекочевали на страницы отцовых сочинений.

Виктор помолчал, раздумывая над ответом. Смотрел вниз, под ноги, кожей чувствуя царапающий взгляд отца. Тот ждал.

– Время было тяжелое, – сказал наконец Виктор. – И работа у тебя тогда тоже была тяжелая, бать. Я… я все понимаю.

– Это хорошо, Витя. Это хорошо… Всему свое время и место, сынок. Ну что, приступим? – Петр Сергеевич схлопнул ладоши, сухо потер ими друг о друга.

Виктор замялся, вздохнул:

– Бать…

– Чего?

– Спросить хочу.

– Спрашивай. Да мафон давай подключать, а то не успеем. Вишь, сколько их у меня? – мотнул головой в сторону шкафа, но Виктор понял, что отец имел в виду ящик со старыми пленками.

– Бать, я все думаю… Зачем тебе это? В смысле, раньше – понятно, гонорары большие, на телик звали в передачи всякие, как Бухановскую с Модестовым. Но сейчас-то…

– А что сейчас?

– Ну ты сам говорил – тиражи маленькие, покупают плохо. Уродов тех уже и не помнит никто, земля новых наплодила. Зачем ты их хочешь переписать, кассеты эти, кому они сейчас интересны?

– Может, и никому, – спокойно, но твердо отвечал Петр Сергеевич. – Да только всем им спасибо сказать надо, кого ты «уродами» кличешь. Знаешь, может, я и правда недодал чего вам с сестрой, возясь с ними. Матери виднее. Но мы с ней благодаря вот этим вот «уродам» дом построили и вас воспитали, неблагодарных. И еще на Жеку, вишь, хватило. И на детей ваших.

– Так то не им, это вам, тебе, бать, и мамке спасибо, что позаботились. А эти… может, ну их, а? Пускай размагничиваются окончательно. Или вообще – во двор, на жаровню – да сжечь…

– Э нет, Витек, – покачал головой Петр Сергеевич. – Тебе меня не понять. Они все, – обвел рукой книжные полки, – моя молодость. Моя работа, моя жизнь. А то, что книги издают плохо, так то не беда. Меня Галька, знаешь, научила – сайт закажу, сделают, там и выложу все. И аудио тоже – платно чтобы. Еще на этом подзаработаем прибавку к пенсии.

– Сайт?.. Батя, – Виктор нахмурился. Оглянулся на дверь, из-за которой все еще доносился звук работающего детского канала. Закрыл плотнее. – Ты это… За тобой, считай, должок все-таки, так что…

– Ну? – поторопил Петр Сергеевич, нетерпеливо постукивая ногтем по столу у клавиатуры.

– Бать, я тебя очень прошу. То, чего нам с сеструхой не досталось, – ты это внукам, моим и Женькиным, – отдай, ладно? Береги их от этого всего, – Виктор кивнул на шкаф. – Чтобы не видели и не знали, пока не вырастут. Ни из книжек твоих… ни из Интернета.

Он продолжал, и голос его становился увереннее с каждым словом:

– Я тебе помогу. Сделаю все, настрою, перепишу – как договорились. Пользуйся – для себя. Но я не хочу, чтобы моя Ленка такое услышала когда-нибудь. Или Женькины дети. Не нужно им слышать, понимаешь? Так что – не надо, бать. Иначе…

– Иначе что?

Отец все царапал его глазами из-под очков, но Виктор не отводил взгляда:

– Бать, ты пойми. Если я о чем-то не хочу вспоминать или о чем-то не хочу думать – это не значит, что не могу. Я могу, просто… просто не делаю этого. Понимаешь? Всему свое время и место, твоими словами.

Глаза за толстыми линзами блестели не мигая. Долго блестели, бесконечно долго, так что у Виктора заломило шею от напряжения и кончики пальцев мелко задрожали.

Потом Петр Сергеевич улыбнулся:

– Договорились.

Не вставая, сдвинул занавеску. Толкнул раму, открывая неплотно закрытое окно. Со двора потянуло свежим воздухом, мимо пролетела галка.

Петр Сергеевич протянул сыну пепельницу:

– Покури, успокойся. И приступим.

25 лет назад

Громко лязгнул засов, тяжелый ключ провернулся в замочной скважине раз, другой, третий. В прямоугольном отверстии-бойнице в верхней части двери появились два карих глаза, моргнули строго:

– У вас час. Этого достаточно?

– Вполне. Спасибо, – поблагодарил Петр, и чужие глаза скрылись за жестяной заслонкой.

Он прошел вдоль пахнущей плесенью и сыростью стены, сел за письменный стол напротив клетки. Аккуратно, не торопясь, разложил позаимствованные у следователя документы. Бросил взгляд на круглое лицо настенных часов, сверился с циферблатом «Победы» на запястье.

Лампочка на столе была спрятана в старый грязный плафон. К тому же катушечный магнитофон поставили между ней и решеткой, и техника скрадывала и без того тусклый свет. Большая часть помещения оставалась погруженной во мрак, в том числе и камера для бесед и допросов. Петр подвинул магнитофон к себе, проверил микрофон. Повернул ножку лампы так, чтобы лучше осветить клетку.

За толстыми, в два пальца, бурыми от ржавчины прутьями сгорбилась на привинченной к полу скамье молчаливая фигура. Игра света и тени делала ее черной и плоской, похожей на марионетку китайского театра – только спиц, управлявших движениями куклы, не хватало.

Петр подобрал со стола тонкий карандаш, повертел в пальцах, положил на место. Громко прочистил горло. Взял стакан с холодным чаем, глотнул.

Человек за решеткой все это время оставался неподвижным.

– Что ж, – сказал Петр, – вы готовы, Савелий? С чего начнем сегодня?

– О, гражданин писатель. Здра-авствуйте, – донеслось из темноты, но сама фигура при этом по-прежнему не двигалась, даже на миллиметр не шелохнулась. – Как там на воле нынче, как погодка?

– Погодка ничего, – сказал Петр. – Весенняя.

Тень за решеткой удовлетворенно кивнула. Это было ее первое движение с того момента, как он вошел в помещение.

– Весна, хорошо. Цикл природы. Сначала умирает, потом возрождается. Жизнь течет своим чередом.

– Не для вас, – заметил Петр осторожно.

Савелий был у него шестым по счету, с начала его писательской карьеры в восемьдесят восьмом. По прошлому опыту Петр уже знал игру, в которую предстояло сыграть. Основные ее правила он же сам и придумал, но такие, как Савелий – те, кого Петр звал про себя «соавторы», – каждый раз добавляли что-нибудь новенькое от себя. Маленькие шалости приговоренных к смерти… Петр не возражал. Ему было интересно находить в их поведении, речи общие черты и различия. В нюансах игры скрывался порой полезный материал, который можно было использовать в будущем.

Белорус Короткевич, пироман, расстреливавший целые семьи и сжигавший дома, мнил себя посланником Ада, мессией из Преисподней. Насильник Айвазян, удушивший шесть девушек и женщин в Ленинградской области, «боролся» с падением нравов. Юдофоб Климов, жертвами которого становились только евреи, мстил христопродавцам, а украинец Прутко, гомосексуалист, специализировавшийся на маленьких мальчиках, винил во всем коммунистов и косил под сумасшедшего, рассказывая, что на самом деле он мутант из Чернобыля.

Не всех удавалось разговорить быстро. Каждый вносил в неписаные правила какие-то свои индивидуальные микрокоррективы. Но в игру вступали почти все. Лишь однажды, два года назад, у Петра не получилось – «соавтор» ушел в отказ, оскорбился в ответ на маленькую провокацию в самом начале разговора и отказался от всякого общения. Правда, как подозревал Петр, этому деятелю, из наркоманов, просто нечего было ему рассказать – кое-что в деле намекало на это, равно как и недомолвки следователя.

С Савелием все было проще – вина доказана полностью, по всем семи эпизодам, да и поведение в чем-то уже типическое, пусть и со своими особенностями. Специфика «соавторства» с такими, как он, заключалась в том, что их следовало чуть подтолкнуть в нужном направлении при помощи старой доброй кухонной псевдофилософии. Подавленный комплекс вины обходился, как неприятное препятствие на дороге к цели, при помощи рассуждений о смысле жизни и прочем. Оправдание старались найти и в законах мироздания, и в знаках высшей силы.

– Вы боитесь смерти, Савелий? – сделал свой ход Петр и нажал кнопку записи.

– Я? – наигранно удивился тот. – В каком-то смысле я и есть смерть, почему ж я должен ее бояться, гражданин писатель?

– Ну… вам недолго осталось, по правде говоря.

– Ну и что? Тоже мне новости. Все ведь когда-то умирают. Ты, Петя, тоже умрешь, ты в курсе, а?

Переход на «ты» служил верным маркером того, что разговор становится «соавтору» неприятен. Человек-тень не желал говорить о своей смерти, его интересовали чужие.

– Всему свое время и место. Но кому-то – кому-то отмеренный срок сократили вы, Савелий. – Петр заглянул в дело и подвинул микрофон ближе к решетке. – Например, этой школьнице… Яне.

– Да! – человек в камере оживился, в голосе послышалось воодушевление. – У нее еще фамилия такая была, забавная…

– Адамукайте, – напомнил Петр.

– Точно… Красивая, стройная, длинноногая. На Клаву Шиффер похожа, настоящая фотомодель… А щечки? Вы видели ее щечки, гражданин писатель? Вот о чем писать надо! Воспевать в стихах и прозе… Пухленькие, румяные как у младенца.

Он выследил ее после уроков, подобрал на автобусной остановке – девочка заболталась с подругами и пропустила свой рейс, а Савелий, знавший ее отца и иногда бомбивший как частник, предложил подкинуть до дома на автомобиле. Яна доверилась знакомому, а тот отвез ее к лесу, избил. Угрожая ножом, заставил зайти в чащу. Там, среди деревьев, убийца нанес Яне Адамукайте по меньшей мере тридцать семь ножевых ранений, тринадцать из которых пришлись в область вагины. Ее щеки Савелий отрезал – их нашли у нее в портфеле в мокрой от крови книге с гербарием.

– Еще я поиграл с ее левой грудью, – хихикнула тень. – Понимаете, левая. Там, где сердце. У нее были хорошие груди, большие для ее возраста, недетские. А сердце маленькое и невкусное.

– Каннибализм – не совсем ваше.

– Просто интересно было попробовать. Я мог это сделать и сделал.

– Вы ведь специализировались не только на девушках…

– Нет, что вы, гражданин писатель! Я не из этих.

Раздался звук плевка, вязкий мокротный сгусток прилип к пруту решетки внизу у пола.

«Метко», – подумал Петр.

– Я не тронул ни одну из них ни до, ни после, – продолжал Савелий в охотку. – Мне просто… ну, нравится убивать. Всегда нравилось, с детства. Оно ведь как наркотик. Как власть. Только это больше чем, скажем, власть политическая. Я дарил смерть и забирал жизнь. И всегда хочется большего. Я хотел быть Жнецом.

Предсказуемо – в деле Савелия хватало подсказок на сей счет. Он вел дневник в толстой амбарной тетради, делал хаотичные и непоследовательные записи. Рисовал черепа и перевернутые кресты, записывал бездарные стишки собственного сочинения и малограмотные комментарии о прочитанных книгах и просмотренных фильмах. Среди любимых персонажей – Ганнибал Лектер из «Молчания ягнят». На страницах в мелкую клетку нашлось три портрета актера Энтони Хопкинса, в одном случае – в виде иконы, с нимбом вокруг головы. И классика жанра – смерть с косой. У смерти было лицо, чертами похожее на самого Савелия.

– Для жнеца вы проявляли слишком большое внимание к половым органам своих жертв, вам не кажется?

– Просто развлекался, гражданин писатель. Шутил. Разве у смерти не может быть чувства юмора?

– Но вы же не клоун…

– Осторожней с метафорами, писатель, – прошипел человек-тень. – Смерть может шутить, но не терпит насмешек. Интервью всегда можно остановить, ты в курсе?

К этому Петр тоже был готов. Иные из «соавторов» поначалу отказывались от беседы, но лишь для того, чтобы потом как бы сделать одолжение ненавистному миру. Кто-то, как Прутко или Айвазян, смиренно замечал, что совершенно раскаялся. Мол, жаждет как можно скорее покинуть юдоль земную и не желает ворошить кровавое прошлое. Но во время разговора, когда беседа начинала по-настоящему увлекать «раскаявшегося» смертника… Ах, как же загорались тогда их глаза! Как же они смаковали воспоминания! Выуживали из подвалов памяти такие хранящиеся под замком детали, которых и следствие не ведало. Самые сладостные мгновения… И почти все, почти всегда настаивали на собственной исключительности, едва ли не избранности. Вели себя так, словно носили печать высшего знания, которого ни у кого из них никогда не было.

Уж кто-кто, а Петр это знал лучше всех. Так же, как сейчас знал, видел по горящим зрачкам, что Савелий тоже успел войти во вкус, завелся.

– Что такое смерть, Савелий? Смерть – это бог?..

– Возможно. Но бог – миф. Я подобен мифу, образно говоря, а значит, подобен богу. А значит, я и есть бог. Каждый человек – бог в самом себе, вот как. Не каждый это понимает. Слышали, гражданин писатель, про нити жизни? Есть нити судьбы, и три сестры-богини заведуют ими. Одна плетет, другая еще что-то там делает… третья в нужный момент обрубает. Вот так и я. У меня нет пола, поэтому мне было все равно, кого убивать. Я – Парка. Я приходил, когда хотел, к тем, к кому хотел, и обрезал своим ножом нить их жизни. Тот мальчик, помните?..

– Максимов?

– О да!..

Саша Максимов стал пятой жертвой маньяка. И первой – мужского пола. Убийца вошел в раж от безнаказанности, почувствовал власть – за две недели до этого расправился с пожилой продавщицей сельпо; в городе пошли слухи, милиция дежурила на вокзалах и остановках. По местному телевидению и радиостанции крутили сообщение об опасности, предостерегали от встреч с незнакомыми мужчинами. Мужья и отцы встречали жен и дочерей после работы и школы, одинокие женщины проводили вечера дома. Тогда Савелий взял мальчика – днем, едва ли не на глазах у других детей. Поймал во дворе, пригрозил, что расскажет родителям, что тот прогуливает школу. Затащил в машину… На свалке за городом убил, нанеся более сорока колотых и резаных ран ножом. Кастрировал, отрезал губы и нос. После выколол глаза и отсек пальцы на руках и ногах.

– Пацан носил дешевые китайские кроссовки, подделка под «Адидас», если правильно прочитать, то получится «Абибас». Я обмотал ему вокруг головы шнурки от этих кроссовок. Не просто так… Это был символ! Нити, нити судьбы, вот что это было. Говорят, еще и язык откусил. Может быть, не помню. Просто поцеловал на прощание, перед тем как отправить в лучший из миров.

– Вы ощущали, что выполняете какую-то миссию?

– Вряд ли у кого-нибудь из нас она в самом деле имеется, – по интонации было ясно, что человек-тень улыбается. – Нет, я делал все сам, без всяких там указаний свыше и голосов из телевизора. Что здесь такого? Разве вам никогда не приходила в голову мысль, что ваш якобы нормальный мир со всеми его моральными устоями с точки зрения безумца выглядит абсолютно ненормальным? Мне просто нравится, я повторяю: нравится мучить и убивать. Как и всем, кто мучает и убивает. Как и всем… Люблю я это. Все остальное: божья воля, происки сатаны, козни инопланетян и тому подобное – идиотские домыслы. Выдумки тех, кто недостаточно смел, чтобы взять на себя ответственность за совершенное.

Петр мельком глянул в свои заметки.

– Но на суде вы настаивали, что вас что-то подвигло к… к тому, что вы совершили.

Сухой смешок из темноты:

– Настаивал, было дело. Ну и?.. Я не хотел торчать тут и ждать, когда же явятся за мной ребята с ружьями. Или как это тут делается: повешение, расстрел, смертельная инъекция? Вы знали Чикатило?

– Лично не довелось общаться, но вообще, конечно, наслышан.

– Жалкий скот. Говорят, он из камеры письма строчил, просил о помиловании, предлагал государству свои услуги в качестве палача. Ну не идиот ли?.. В общем, торопиться на плаху я не собирался. Куда как удобнее было бы отсидеться в клинике, потом выйти на свободу, переждать некоторое время и снова заняться тем, что мне нравится, что я люблю и умею делать.

– Поэтому во время судебного процесса вы притворялись?

– Притворялся. Мне не поверили. А может, врачи просто слишком по-человечески отнеслись к своим обязанностям и решили, что так будет лучше для всех. Как думаете? Их можно понять. Вот вы бы на их месте как поступили?

– Не знаю. Я не был на их месте.

– Брось, Петя! Не делай вид, что начисто лишен воображения! Ты же у нас писатель, хоть и документалист… Впрочем, считай, я тебе подкинул идейку для романа. Разве не интересно поставить себя на место человека, оказавшегося перед подобным моральным выбором? Признать сумасшедшего сумасшедшим и позволить ему жить, оставить надежду на излечение и, быть может, свободу. Или же предать убийцу правосудию и обречь на ожидание неминуемой казни. Интересно, а?

– Интересно.

– Еще бы! А знаешь, почему это интересно?

– Расскажите.

– Потому что право сделать такой выбор – это власть.

– Но вы-то не сумасшедший, и сами это признаете.

– Теперь да. Мои апелляции не были приняты во внимание. Адвокат и прокурор – лучшие друзья, а может, даже любовники. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит… Смешно было слушать весь этот бред. Какие-то свидетели, чьи-то родственники… Как они кричали, как они плакали, как они проклинали меня! А я сидел и улыбался, глядя на весь этот нелепый спектакль. Но, несмотря на молчание, именно я оставался главным действующим лицом на сцене.

Громыхнул засов. Лязгнули поочередно замки. Со скрипом приоткрылась дверь. В комнату заглянул молодой кареглазый надзиратель, со значением кивнул на часы. Петр сделал ему знак, что понял, и дверь закрылась.

– У нас мало времени, Савелий. Скоро вас поведут обратно в камеру.

– Тебе интересно, что я там буду делать? Буду ли я ласкать себя на койке, представляя, как вспарываю твое писательское брюшко?

Петр фыркнул.

– Нет, если честно, совсем неинтересно. Все равно ведь вы этого не сделаете. Вы не из таких. Более утонченная натура.

– Что тогда? Хочешь, оставлю маленькое послание твоим читателям?

Писатель задумался.

– Пожалуй, это мысль. – Он подвинул микрофон еще чуть ближе к решетке. – Надеюсь, вы сообщите им нечто… значительное.

– Никак иначе. – Существо в камере наклонилось к разделяющей их ограде. Свет лампы упал на бритый череп, отразился в блеклых маловыразительных глазах.

– Вам снились когда-нибудь кошмары? – вкрадчиво прошептал Савелий, обращаясь уже не к Петру. – Мне – да. Особенно часто в детстве. Как и всем, наверное. По крайней мере, когда я спрашивал у своих знакомых – Адамукайте, Максимова и прочих, они обычно отвечали утвердительно. Ну, пока им было, чем отвечать… Что до меня, то я начинал с малого: голуби, крысы, другие мелкие твари… Мне было любопытно заглянуть в их нутро. Потом кошки, щенки – обычное дело. Но с возрастом аппетиты росли, и я не смог вовремя остановиться. Но я не жалею, я ни о чем не жалею! Вместо этого я говорю вам, я спрашиваю: чем ВЫ отличаетесь от меня? На самом деле. Разве вам никогда не хотелось сделать то, что сделал я? И разве не останавливал вас страх? Этот липкий, неприятный, стесняющий вас страх? Мелочная боязнь потерять работу, друзей, семью, стать изгоем в обществе… Так чем же, в конечном счете, ВЫ лучше МЕНЯ? Я – свободен, даже сидя в камере. А вы все – рабы и грязь под ногтями. Даже умерев, я останусь тем, кто решал, жить вам или нет. Хозяином!

Безумец в клетке оскалил зубы как бешеный зверь. Крепко сжал прутья решетки и тряхнул их с такой силой, что Петр невольно отшатнулся. Савелий задрожал в припадке, тряхнул решетку еще раз, другой, а затем неожиданно сник. Хватка его ослабла, а затем и сам он медленно отошел, едва ли не отполз назад, чтобы вновь слиться с тенью.

– Все… – донесся усталый шепот. – Хорошая глава должна получиться.

– Это точно.

Петр медленно протянул руку и выключил запись на магнитофоне. Подобрал с пола кейс, начал неспешно складывать туда бумаги и принадлежности со стола.

Пока он собирался, дверь снова открылась, и в комнату зашли двое в форме. Со всеми предосторожностями открыли камеру, заставили осужденного встать на колени и сложить руки за спиной, сковали. Один мужчина пошел впереди, другой позади Савелия. У выхода кареглазый обернулся к Петру:

– Вы идете? Мне еще дверь закрывать.

Петр кивнул, извиняясь.

Выйдя, он проследовал за первым надзирателем, который вел сгорбившегося Савелия по слабо освещенному коридору от одной решетчатой перегородки к другой. Смертник тащился, вяло реагируя на приказания пошевеливаться, не оглядываясь по сторонам, словно на его плечах висел груз неимоверной тяжести. В одном из глухих поворотов, когда охранник приказал Савелию встать лицом к стене и тот подчинился, Петр догнал их, достал из кобуры под полой куртки пистолет и выстрелил в затылок «соавтору». Надзиратель отвернулся, дожидаясь напарника, а палач еще дважды нажал на курок. Чтобы наверняка.

Сейчас

Петр Сергеевич вытер ладонь салфеткой, снял подаренные сыном наушники и положил на стол перед монитором. Теперь можно и покурить.

Встал, выудил из-под занавески початую пачку «Явы» – пристрастился к этой гадости еще в девяностых. Внутри лежал коробок со спичками.

За окном вечерело. Жужжал комар. Петр Сергеевич пришлепнул гадину на подоконнике, чиркнул спичкой и при свете маленького огня увидел собственное отражение в пыльном стекле – Галине ход в его кабинет был заказан, так что окна здесь не мыли уже давно.

На него смотрел человек-тень с большими квадратными глазами-очками, в которых плясало адское пламя.

Сколько лет прошло с того дня, когда отменили смертную казнь? Точно уже и не скажешь. Память старика, а он осознавал свои годы, слаба, выборочна. Савушка и другие «соавторы» давным-давно сгнили в своих безымянных могилах, оставив в память о себе лишь несколько аудиозаписей.

И еще книги, конечно. Их книги, пусть все они наполнены ложью и недомолвками, даже лучшие из них, что разошлись когда-то миллионными тиражами. Читатель не ведал, как добывается материал. Читатель не знал, кем работает человек с фотокарточки в углу обложки. Обманывать публику было так же весело, как и играть с «соавторами». Савушка, бедный Савушка! Ты мнил себя Жнецом, а Жнец сидел напротив. Ты думал, что играешь со мной, а все было в точности до наоборот.

В молодости осознание этого доставляло Петру известное удовлетворение. Ведь всякий раз, когда он брал в руку перо (карандаш, ручку – не важно), когда описывал на бумаге свои беседы с людьми из камеры смертников, – воспоминания вставали перед ним живой и яркой картиной. Сейчас, после многих лет без работы, эти картины поблекли и стерлись из памяти.

Но зато, спасибо Витьку, с ним оставались голоса… Даже теперь, спустя столько лет, голоса действовали безотказно.

Живые мертвецы говорили с ним в наушниках – визжали, ревели, стенали. Бахвалились, угрожали, смеялись, плакали. Кричали, шептали, мечтали. Доверяли ему самые сокровенные мысли, самые безумные идеи, дарили свои последние мгновения. Рассказывали о ночных кошмарах…

И Петр Сергеевич наслаждался. Всякий раз, когда накатывало волной, водопадом обрушивалось Великое Понимание: Он – лучший.

В дверь требовательно постучали.

– Дед, ну ты что, уснул, что ли? Обещал ведь на речку за карасями сводить!

– Сейчас, внучка, сейчас.

Петр Сергеевич улыбнулся своему отражению и затушил сигарету.

Он могущественнее их всех, он над богом и миром. Он отнимал жизни и рассказывал о своих жертвах, не таясь и не страшась ничего и никого. Он сделал бизнес на крови, обеспечив себя и семью.

Он – лучшая Парка.

Потому что всему свое время, а главное – каждому свое место.

И старик совсем не боялся смерти. Того мгновения, когда Жнец Жнецов коснется его невидимой рукой.

Петр был готов пожать эту руку.

Девочки спускаются в подвал

Она пришла в себя раньше, чем ожидал Алексей. Подняла голову, задышала носом. Закашлялась сквозь кляп, которым был заткнут рот. Оглянулась ошалело по сторонам. Заметила его.

Он поставил вторую канистру на мокрый дощатый пол, скрестил руки на груди и улыбнулся Фросе:

– Какая ты сильная. Я бы на твоем месте еще часа три дрых. Столько таблеток за один раз…

Не сразу, но в ее глазах начал теплиться огонек понимания. И почти сразу вспыхнул пламенем ужаса и гнева. Фрося яростно рванулась, деревянный стул под ней протестующе затрещал.

– Не шуми, пожалуйста, – попросил Алексей. – Слушай…

Она замерла. Роды и не самое правильное питание сказались – потяжелела. С него семь потов сошло, пока тащил бесчувственное тело сюда, вниз. Сейчас, когда к Фросе вернулась воля, под слоем жира на предплечьях взбугрились напряженные мышцы, что делало ее даже красивой. Алексей невольно залюбовался. В памяти всплыла прошлая ночь и предыдущие, когда они трахались наверху, в спальне, как сумасшедшие, и ее широкие сильные бедра сжимали его узкий таз.

– Слушай, – повторил он и, прикрыв глаза, прислушался сам.

– Они говорят. Слышишь? – спросил позже, посмотрев на пленницу с надеждой.

Та в ответ что-то нечленораздельно промычала сквозь кляп и замотала головой.

– Нет? Ну ничего, ничего… Не переживай, – наклонившись к стулу, Алексей провел ладонями по лицу Фроси, стирая прохладную влагу со лба и щек. – Я все объясню. Я ведь должен ей объяснить?..

Вопрос повис в тишине подвала, заставляя связанную женщину дрожать от страха и таращиться выпученными от ужаса глазами на стоявшего перед ней безумца. Тот, чуть отвернув голову, внимательно вглядывался в темноту за ее спиной, будто кто-то и правда ему сейчас отвечал оттуда.

Фрося затаила дыхание и тоже прислушалась.

И услышала.

Алексей тихонько, вполголоса, засмеялся.

– Мне никто не верил, никогда не верил, понимаешь?.. Всю свою жизнь я сталкиваюсь с этим. Бабушка могла бы подтвердить, что я говорю правду, но бабушка умерла. Доктор заставила пить таблетки и почти убедила меня в том, что эти голоса я сам себе придумал. Почти убедила…

Фрося завыла сквозь кляп, задергалась всем телом на стуле, под аккомпанемент трещащего дерева. Алексей нежно, но крепко сжал ее плечи, удерживая на месте.

– Я знаю, знаю, что ты их не слышишь! – горячо прошептал он на ухо Фросе. – Так и должно быть. Они объяснили! Все дело в том, что услышать их можно лишь в детстве. И тогда если услышишь, то уже никогда не забудешь, они останутся с тобой навечно. Их можно заглушить при помощи таблеток, но лишь временно, понимаешь?

Она попыталась ударить его, боднув головой, но Алексей легко увернулся. Позади, в темноте, раздавался детский плач – единственное, что Фрося сейчас на самом деле слышала.

– Я так устал… Все эти годы, представь, я ведь и сам не знал, есть они или нет. Думал, что Березовая-шестнадцать права, что я просто псих, шизофреник, шизоид долбанутый. Как и моя бабушка, как и моя мать. Дурная наследственность!

Еще раз погладив ее по щеке, он поднялся в полный рост. Заговорил громче, уверенней, его голос возвысился и зазвучал в пустоте подвала, как глас священника под сводом храма:

– Мне надо было проверить! Надо было узнать правду! Поэтому я взял твою дочь – чтобы она услышала их!

А потом тон его резко снизился почти до шепота:

– А если не услышит… Что ж, тогда мы все будем тлеть тут, во мраке.

Фрося перестала биться в путах. Алексей вышел из поля ее зрения, скрылся за спиной – там, где плакала Лиза. А еще она почувствовала, что веревка на запястьях немного ослабла. Фросе не хватало кислорода, в груди у нее словно развели костер, пламя которого обжигало легкие и гортань, голова кружилась, а сумрак перед глазами полнился тенями. Ее тошнило из-за тряпки во рту, ноги и руки затекли, мышцы покалывало изнутри, и все ее тело вопило от боли и страха. Но она все-таки заставила себя расслабиться – настолько, насколько это было возможно, слыша хныканье дочери и смешки психопата сзади.

– Тише, девочка, тише… Просто прислушайся… Тебе ведь нравятся сказки? О, у них так много замечательных сказок для нас с тобой!

Фрося сжала руки в кулак, затем снова расслабилась. И опять сжала. Веревки слабели.

– Слышишь? Ты слышишь их, девочка?..

Если он заметит ее возню – все кончено. Фрося старалась об этом не думать, сосредоточившись на веревках и собственном теле. Потянула правую руку, обдирая кожу на запястье. Кажется, получается!..

Дочь тоненько закричала, и это подействовало на Фросю, как спусковой крючок действует на пулю. Большой палец с хрустом вывернулся, когда она рывком высвободила руку. От резкого движения ее повело вместе со стулом, и Фрося упала, завалившись на бок. Ударилась виском о дощатый пол и, кажется, на секунду потеряла сознание, потому как все вокруг потемнело, а в ушах зашумело-загудело.

И в этом гуле ей почудились голоса.

Гильдия банщиков

Одиннадцатого октября девяносто третьего года Игорю Желтому позвонили из Гильдии банщиков.

Желтый в подобной организации не состоял, да и само словосочетание слышал впервые. Однако в памяти сразу всплыл подзабытый образ татарина, Назима Салеха.

Салех был хозяином бани, которую коммерсант Желтый посещал часто и с размахом. Существовала еще одна связь: именно Желтый убил банщика.

Завтра была годовщина со дня его смерти.

– Как, вы сказали, вас зовут? – переспросил Желтый и, хотя жил один, прикрыл телефонную трубку ладонью.

– Шишков, – ответил бодрый голос. – Вы должны меня помнить, мы встречались как-то в «Добром Паре».

Желтый вспомнил: худощавый молодой человек, которого Салех представил ему как своего способного и талантливого ученика. «Добрым Паром» называлась та самая злосчастная салеховская баня.

– Назим Саламатович вас очень ценил. Восхищался, какие люди к нему захаживают: меценаты! Местные знаменитости!

Желтый и правда был меценатом, выйдя из тени и «очеловечив» свой бизнес, он спонсировал строительство церкви и регулярно помогал школам. Что до Салеха, то банщик запомнился ему простодушным добряком и отличным хозяином. Сервис его удивлял качеством. Салех исполнял любую причуду клиента, что не попроси. Желтый специально проверял: если закажет что-то эдакое, справится ли татарин? Всегда справлялся. И китаянку посреди ночи находил, и гигантского осетра живым в бассейн запускал. В течение двух лет Желтый отдыхал у Салеха, пока однажды, спьяну, не подпалил его баню.

Салех прибыл немедленно, но пожар уже охватил деревянную постройку. Будь Желтый трезвый, возможно, решил бы дело деньгами, в конце концов, ему, атеисту, что церковь строить, что баню – разница несущественная. Но помутившийся от водки рассудок уже принял решение.

Вспомнив темное прошлое, меценат задушил банщика и бросил тело в огонь, после чего героически вытащил из пожара своего спящего товарища Глебушку Понтеева.

Майор Понтеев расследовал смерть Салеха и пришел к заключению, что причиной стал несчастный случай. Возгорание же, по мнению милиции, произошло из-за неисправной проводки.

Тот случай успел выветриться из памяти Желтого, и звонок Шишкова застал его врасплох. Чего не любил Игорь Константинович, так это внезапности.

– Ближе к делу, – мрачно сказал он.

– Да какое тут дело, тут отдых для души и тела, – сладко пропел Шишков. – Я баньку новую открыл, русскую, обзваниваю вот друзей Назима Саламатовича, формирую, так сказать, клиентскую базу. Прошу и вас, как эксперта, оценить пар да веник.

Желтый прислушался к внутреннему голосу. Голос сомневался. Угрозы в словах Шишкова не было, обыкновенный банщик. С другой стороны, навевала подозрение символическая дата…

«Проверить стоит», – подумал коммерсант.

Если бы в свое время он оставлял хвосты, дожить до тридцати семи ему было бы не суждено.

Желтый спросил координаты.

– О, нас несложно найти! Восемнадцать километров за город по Первомайскому шоссе. Там поворот будет, и на повороте мы. «Спарта» называемся. Мимо не проедете.

Коммерсант повесил трубку и задумался.

В последний год круг тех, кому он мог беззаветно доверять, сильно сузился. Кто-то из товарищей лежал в земле, кто-то – ел казенный хлеб. Теперь Желтый выпивал с депутатами, попами и народными артистами.

Оставался Глебушка.

Желтый позвонил ему, рассказал в двух словах о странном звонке.

Майор не воспринял опасения друга всерьез, но и попариться вместе не отказался.

– Давно нам дерябнуть надо.

Договорились встретиться завтра, в десять тридцать, прямо там, на восемнадцатом километре.

Ночью Желтый спал беспокойно, и с утра позвонил Мише, своему племяннику. Миша был здоровым девятнадцатилетним лбом с купленным в военкомате диагнозом «энурез». Он сидел на шее у матери, и та слезно просила брата взять оболтуса в бизнес.

Желтый подумал, что пора испытать племяша.

По телефону он сделал лишь пару намеков, но Миша понял правильно. Когда они встретились, при парне был свинцовый кастет и самопал. Дядя усмехнулся, рассматривая конструкцию из стальной трубки, грубо отесанной рукояти, резинки и альпинистского карабина, заменяющего курок и спусковой крючок. Давно он не держал в руках такие изобретения.

– Чем начинил?

– Стальной стружкой, пружинами, гвоздями, ну и серой, ясен пень.

Желтый усмехнулся и отодвинул пиджак так, что стала видна кожаная кобура под мышкой.

– ТТ! Учись, пацан, и у тебя скоро такой будет.

Племяш уважительно присвистнул.

В условленное время они подъехали к высокому деревянному частоколу. Никаких иных строений вокруг не было. По междугороднему шоссе проезжали редкие грузовики. Сразу за баней начиналась роща.

БМВ коммерсанта остановился у гостеприимно открытых ворот.

Телефон «Спарты» Желтый узнал в справочной. Миша позвонил туда час назад, зарезервировал сауну на ночь.

Все шло гладко, разве что Глебушка опаздывал.

– Подождем его внутри, – решил Желтый, въезжая в ворота.

Посреди безлюдного двора стояла двухэтажная изба. Справа от нее, вдоль забора, тянулись ряды беседок. Слева располагалась пустая парковка, где коммерсант и оставил свой автомобиль. Вдвоем с племянником они пошли по двору на ароматный запах жарящегося мяса. Запах привел к главному входу в избу, здесь же, у мангала, они застали первого обитателя «Спарты».

Коротышка кавказец в заломленной на затылок кепке колдовал над шашлыками.

– Вай-вай, нэ успэваю! – пожаловался он. – Вай, какие ви бистрые!

– Мы не спешим, – успокоил его Желтый, внимательно осматриваясь.

– Вот это правэльно! – похвалил кавказец. – Мясо спэшки не любит! Проходите внутрь!

Желтый жестом велел Мише следовать за ним и вошел в избу. Знакомый аромат нагретой еловой древесины наполнил ноздри.

Коридор охраняла седовласая старушка-администратор.

– У нас по записи! – сказала она.

– Записывались, – коммерсант назвал вымышленную фамилию, под которой они резервировали места.

Старушка долго всматривалась в амбарную книгу, наконец утвердительно кивнула и указала на нужную дверь.

Внутреннее убранство «Спарты» напоминало особняки из голливудских мелодрам. В зоне отдыха находились кожаные диваны, стол, камин, бильярд, телевизор и барная стойка. Стол был накрыт: на нем стояли тарелки с мясной и сырной нарезками, водка в штофе, запотевшие бутылки пива. Миша алчно посмотрел на алкоголь, но Желтый одернул его:

– Проверь второй этаж.

Племянник пошел к резной лестнице, а сам коммерсант двинулся по коридору в глубь избы. Первая дверь вела в душевую, вторая – в растопленную парилку. Заканчивался коридор прохладной комнатой с бассейном. Стенки бассейна были облицованы голубой плиткой, в нем мерно покачивалась прозрачная вода. Убедившись, что в этой части бани их не подстерегает опасность, Желтый побрел обратно. В гостиной пела Анжелика Варум. Миша возился с магнитофоном.

– Какого черта ты делаешь? – шикнул Желтый.

Парень смущенно прожевал колбасу:

– Музыку зарубил. Че в тишине сидеть-то?

– Наверху что?

– Ничего. Спальни.

Желтый вытер со лба пот и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки:

– Где ж этот мент чертов?

– Дядя Глеб? Да приедет щас, – Миша метнул взгляд на водочный штоф. – Может, мы это… по мензурке хлопнем?

Коммерсант пожал плечами. Он не видел причин, почему бы не превратить рейд-проверку в полноценный отдых. Но дождаться Понтеева стоило.

– Пей сам. Только пару рюмок.

Миша, точно спущенный с цепи пес, ринулся к столу. Желтый сел на диван и наблюдал, как племянник жадно глушит водку, запивая пивом. Скрипнула дверь. Рука Желтого потянулась к кобуре.

– Випиваете уже? Это правэльно! А я вам мяска принес, хорошее, мягкое!

Кавказец поставил перед мужчинами тарелку с веером благоухающих шашлыков.

– Если чего надо – только свистните!

Он не успел выйти, а Миша уже рвал мясо зубами и урчал от удовольствия.

– Зыбо здесь, дядь Игорь! Очень зыбо! А давайте попаримся, пока дядя Глеб едет?

«Ладно, – подумал Желтый, – баня как баня, чего зря кантоваться?»

– Я первый, – сказал он, раздеваясь. – А ты жди Глеба. И хватит буха́ть!

Коммерсант вырвал у племянника рюмку, осушил ее залпом. Водка оказалась приятно холодной.

Сидя на скамье в парилке, Желтый вспомнил покойного Салеха.

«Вот оно что, – с досадой думал, – я подозревал неладное, а выходит, татарин и правда меня ценил. Выходит, Шишков этот пригласил меня как друга своего учителя. Хорош друг, ничего не скажешь».

Желтый хмыкнул, плеснул масло на каменку.

Пот стекал по его жилистым рукам, по синим выцветшим наколкам.

«Татарин, наверное, и не понял ничего, – продолжал мысленный монолог коммерсант, – слишком он занят был».

Вдруг он вспомнил – впервые за год, – чем был занят татарин перед смертью. В голове всплыла подсвеченная оранжевыми бликами картина: Салех мечется по горящей бане, горестно заламывает руки, зовет кого-то. Не на помощь, нет. Окликает по имени друга, оставшегося в огне. Только там, конечно, не было никого. Ну разве что кота он пытался спасти, повторяя: «Добыш! Добыш!»

Едва уловимый звук донесся до Желтого. Он поднял голову. Под потолком, над булыжной печью, находилась вентиляционная решетка. В раскаленном воздухе парилки ее прутья зыбко извивались.

Желтому померещилось, что за решеткой кто-то тихо поет.

Он напряг слух. Голос искажен: не мужской, не женский – писклявый, дурашливый.

Желтый расслышал слова:

На чужой-то на сторонушке,

На злодейке незнакомой:

На болоте баня рублена,

По сырому бору катана,

На лютых зверях вожена,

На проклятом месте ставлена…

«Опять Мишка мафон включил», – догадался коммерсант.

Он вышел из парилки и хотел идти в комнату с бассейном, но женский смех остановил.

Племянника он застал в компании с двумя длинноногими девушками.

По одежде и макияжу Желтый безошибочно определил в гостьях «грелок», ночных бабочек. Грелки были удивительно хороши. Блондинка и рыженькая, обе стройные, фигуристые, с высокими скулами и искрами в глазах.

– Что за черт? – громыхнул Желтый, придерживая полотенце у причинного места.

– Не черт, а чертовки! – сказала рыженькая, и девицы залились смехом.

Мишка пристыженно улыбался.

– Да вот, дядь Игорь, тетка привела: мол, будем или нет. А я что? Мы ж отдыхаем, да? Какой отдых без этого дела…

– Зря я за тебя в военкомате кашлял, – сердито бросил коммерсант.

Еще сильнее он рассердился, увидев свою кобуру под задницей одной из шмар.

– Ой, настоящий, да? Дайте пострелять!

– Из члена постреляешь, – огрызнулся Желтый, отпихивая девицу.

– Ой, какие мы важные!

Желтый сел на свободный диван и накрыл пистолет рубашкой.

– Глеба не было?

– Нет, – ответил Миша, отлипая от шеи блондинки. Рыжая ласкала пальчиками его промежность. При этом девушки смотрели глазами-искрами на Желтого. Он не мог не признать: грелки были высшего сорта, редко он удачился с такими.

Желтый почувствовал эрекцию, но заставил себя собраться:

«Не этой ночью. Если до утра ничего не случится, вернусь сюда снова. Здесь и впрямь зыбо».

Племянник подошел к нему и виновато прошептал:

– Дядь Игорь, все ж спокойно, пусти попилиться. Ну, гляди, какие матильды, где я таких еще найду?

Рыженькая сняла с шампура кусочек мяса, взяла в рот и передала своей подружке поцелуем. Жир потек между их ярко накрашенных губ.

– Иди, – махнул рукой Желтый, – пользы от тебя все равно нет.

Миша не стал оспаривать факт, попятился к лестнице:

– Барышни, за мной!

Девицы поднялись с дивана. Мини-юбки едва прикрывали их белье, шпильки туфелек были такими высокими, что на них можно было нанизывать мясо, как на шампур.

– Присоединяйтесь, – сказала блондинка.

– Обойдусь без мандавошек, – ответил Желтый.

Оставшись один, он послал на пейджер Глебу сообщение, после чего опрокинул рюмку и закусил шашлыком. Мясо было шелковистым и жирным. Желтый и сам готовил превосходные шашлыки, но такого необычного мяса еще не ел.

«Что за маринад?» – попробовал определить он.

В дверь тихо постучали.

Желтый бросил шампур на стол и пригласил гостя войти. На пороге появился молодой человек в вельветовом костюме и очках на пол-лица. Шишков.

– Игорь Константинович! Так и знал, что это вы! Позвольте от имени всей Гильдии банщиков приветствовать вас в нашем заведении! Вы, гляжу, попарились уже?

Желтый кивнул, оценивающе всматриваясь в Шишкова. Самый обычный доходяга, из ботаников.

«Зря перестраховывался», – сказал внутренний голос, и коммерсант медленно убрал руку от спрятанной кобуры.

– Заходи, – разрешил он. – Выпьем за татарина.

Шишков, виляя тощим задом, подошел к столу и сел.

Желтый наполнил рюмки не чокаясь, выпил свою порцию. Шишков осилил водку с третьей попытки и закашлялся. Желтый криво ухмыльнулся.

– Ну, не томите, Игорь Константинович, как вам у нас? Не сравнить, конечно, с Назимом Саламатовичем, но я старался, видит черт, из кожи вон лез! Все, как он учил, делал.

Шишков косил одним глазом и постоянно облизывал толстые губы.

– Неплохо, – сдержанно похвалил Желтый. – Пар легкий, свежий.

Шишков радостно закивал:

– Баня без пара, что щи без навара!

Со второго этажа донеслись характерные звуки: Миша развлекался с грелками. Хозяин понимающе хмыкнул:

– Вижу, и девочки наши вам понравились.

– Да уж, как из «Камасутры».

Желтый наколол на вилку сыр и закусил, не спуская с Шишкова глаз.

– Слушай, а что это за организация такая, Орден банщиков? Недавно появилась, что ли?

– Гильдия, – участливо поправил Шишков. – Давно, Игорь Константинович, еще до того, как землю нашу крестили и Бога по углам поставили.

– И чем же занимается ваша Гильдия?

Последнее слово Желтый произнес с нескрываемой иронией.

– Известно чем. Охраняет правила. Память чтит и законы.

– Что за законы? Банные?

– Банные, банные, Игорь Константинович. А вы думали, в бане законов нет? Побольше, чем в церкви будет. Церковь – она душу моет, а банька – тело. Но знали ли вы, что бани издревле считались местами нечистыми? Да-да, парадокс. Это сейчас люди сауны на ночь заказывают, а в былые времена парились лишь вечером. Такой был закон, а почему, знаете? А потому, что в полночь и до утра опасно – нечистого увидеть можно.

– Кого-кого? – переспросил Желтый.

– Банника. В каждой бане свой банник, без него пара не будет. Он требует соблюдения этикета. В бане, например, сквернословить нельзя, детей ругать. Крестик нательный надо в предбаннике снять или дома оставить. В парилку ходить тремя заходами. А четвертым – ни-ни, в четвертый пар только черти моются, овинники да лешие. Нарушишь правила – пеняй на себя. Банник и защекотать может, и запарить. А бывает, баньку натопят для покойников, в Страстную неделю, скажем. Если в этот день живой зайдет, то банник с него кожу сдерет и на каменке сушить повесит.

Желтый, забыв про рюмку в руке, удивленно смотрел на собеседника.

А тот взахлеб, словно профессиональный экскурсовод, рассказывал про банные гадания на Святки, про девушек, которых банники в шутку хватают за срамные места или ошпаривают кипятком, про лоханку с чистой водой и другие способы умилостивить духа.

Желтому истории понравились. Было не только познавательно, но и забавно, ведь рассказывал Шишков сказки так, словно сам в них верил.

«Лихо чешет очкарик! Знает, как клиентов заинтересовать!»

– Раньше банников много было, – вещал Шишков, – а теперь – хоть в Красную книгу заноси. На одного банника – по пять бань! Вот Гильдия их и охраняет, с места на место перевозит. Старые они у нас, некоторые совсем из ума выжили.

Желтый не сдержался и громко захохотал:

– Ну даешь, парень, я такого еще не слышал. Молоток!

Он придвинул к собеседнику рюмку:

– За твоих банников!

– В бане мыться – заново родиться, – сказал Шишков и неловко выпил.

Желтый посмотрел на часы над камином. Время приближалось к полуночи.

– Где его носит? – спросил он сам у себя.

– Вы про друга вашего, милиционера?

Желтый метнул на Шишкова настороженный взгляд. Откуда тот знает о Понтееве?

– Один момент! – Очкарик привстал и крикнул гортанно на непонятном языке.

В проходе возник кавказец.

– Подай-ка гостям еще майора, – велел Шишков.

– Как? Доели уже? Нэсу-нэсу!

Желтый непонимающе нахмурился. Внутренний голос велел ему отставить рюмку. Пальцы нащупали кобуру.

В этот момент из спальни донеслась отборная ругань. На втором этаже распахнулась дверь и по лестнице сбежала рыженькая, одетая лишь в трусики и туфли. Мягкие розовые грудки задорно покачивались. Ее щека была красной, из носа текла кровь, но девушка смеялась. А вот появившемуся следом Мише было не до смеха. Абсолютно голый, он держал руки у паха и голосил:

– Эта сука укусила меня за хер!

– Банька все залечит, – мудро промолвил Шишков.

– Крути педали сюда, – приказал Желтый племяннику и достал кобуру.

Шишков притворно ойкнул.

Место Мишки на втором этаже заняла блондинка. Она держалась за перила, упругие груди подпрыгивали от смеха:

– Чуть не откусила его болванчика, – заливалась она.

– Оденься, – бросил Желтый Мише и повернулся к Шишкову:

– Немедленно объясни, что здесь происходит.

– Ежу понятно! – сказал племянник. – Они ненормальные. Про каких-то чертей мне травили!

– Рот закрой, – отрезал Желтый. – Ты! Говори, быстро.

Черный ствол уставился на очкарика.

– А вы сами не поняли? По-моему, все очевидно.

– Очевидно или нет, я сам решу.

– Я, Игорь Константинович, против вас ничего не имею. И против Михаила Леонтьевича, и, – он посмотрел на шашлыки, – против Глеба Алексеевича. Я человек подневольный, что хозяин скажет, то и делаю.

– Какой хозяин? – Ствол почти вжался в лоб Шишкова.

– Да тот, которого вы чуть не сожгли год назад.

– Салех? – опешил Желтый. – Он жив?

– Да при чем здесь Салех?! Я про настоящего хозяина, про Добыша!

До Желтого начал доходить смысл сказанного. Его губы невольно растянулись в усмешке:

– Про банника?

– А то! Вы ему ручку спалили, кривенькая она у него теперь. Недовольный он, а когда хозяин недоволен, какой бизнес может быть?

– И что ж, ты, свихнувшийся дебил, решил, что сможешь со своей гоп-компанией мне, Желтому, стрелку забить?

Коммерсант недобро засверкал зрачками.

– Вы не горячитесь, Игорь Константинович. Вы вот что послушайте.

Шишков вытянул шею и неожиданно пропел:

– Придите сорок чертей из-под пеньев, из-под кореньев, из-под мухомора, из нечистого бора. Придите черти из гнилых болот, из студеных вод, из полян, где бурьян, с ползучими гадами, со своими чертенятами!

Входная дверь распахнулась, едва не слетев с петель. Женщина лет пятидесяти вошла в баню. Она была огромной, шире в кости и плечах Мишки. Короткие волосы торчали во все стороны, глаза под выпуклыми надбровными дугами сверлили гостей. Из одежды на ней были шерстяные носки до колен и юбка в горошек, массивный торс прикрывал бронежилет майора Понтеева. В мускулистых руках женщина сжимала по дубовому венику.

– Без веника баня не парит, а пар не жарит, – сказала банщица и кинулась на мужчин.

Словно носорог промчался по комнате.

Желтый не успел опомниться, как веники хлестнули его по груди. Ощущение было такое, словно его облили кипятком. Кожа покраснела, на ней набухли кровавые полосы. Он уставился на веники и разглядел среди метелок вплетенные струны и рыболовные крючки.

Желтый выстрелил – машинально.

Пуля угодила в бронежилет, тетка даже не пошатнулась.

– Баня без веника – что клумба без цветов, – сказала она и ударом своего страшного оружия выбила пистолет из рук коммерсанта, одновременно сняв с его запястья кожу.

Желтый вцепился в руку.

Мишка перепрыгнул через диван и направил на банщицу самопал.

– Стой, сука!

– В бане не сквернословить! – предупредил Шишков и погрозил Мише пальцем.

– Баня смоет, шайка сполоснет, – сказала банщица.

Мишка спустил крючок, и самопал пыхнул дымом. Стальная трубка взорвалась с обратной стороны. Заряд картечи поразил Мишку, его лицо лопнуло, как наполненный красной краской воздушный шарик. Парень завалился на стол.

Желтый тем временем рыскал по комнате в поисках пистолета. И нашел его забившимся под стойку. Он схватил ТТ, повернулся.

«Нужно убить очкарика! – подсказал внутренний голос. – Главного психа!»

Он уже прицелился, когда Мишка поднялся на ноги, встав между стрелком и мишенью. Лицо парня представляло собой жуткую картину. В кровавом месиве блестели стальные завитки. Гвозди и заточенные кусочки детского конструктора застряли в черепе. Пружина выбила глаз, он болтался на нерве у самой щеки, так что бедняга мог дотянуться до него языком.

Племянник описался, словно подтверждая установленный врачами диагноз.

– С дороги! – крикнул ему Желтый.

– Дядя Игорь, – слабо позвал парень.

Сзади, как чертик из табакерки, появилась рыженькая. Она повисла на Мишке, вцепилась ногтями в изувеченное лицо. Пальцы, недавно ласкавшие его член, нашли болтающееся глазное яблоко, сжали. Раздался хлопок, прозрачная жидкость хлынула по щеке.

– Поддай парок да лезь на полок, – сказала банщица.

К кровавой феерии присоединился кавказец. Он быстрым шагом подошел к стонущему Мишке и деловито всадил шампур ему в живот. Племянник упал, открыв доступ к Шишкову. Желтый хотел выстрелить, но сбоку мелькнула чья-то тень.

Коммерсант отпрыгнул – и вовремя. В сантиметре от его глаз пронеслась рука, вооруженная маникюрными ножницами. Блондинка.

Желтый саданул девицу коленом. Она шлепнулась об пол голой попкой и засмеялась. Желтый вскинул пистолет. Пуля вошла блондинке между бровей, прервав смех.

Наслаждаться картиной расплескавшихся по кафелю мозгов было некогда, Желтый повернулся и выстрелил в Шишкова. То есть попытался выстрелить. Пистолет не сработал. Он жал на спусковой крючок, но ничего не происходило. Отбросив бесполезное оружие, коммерсант побежал по коридору.

– Ленку убил, – грустно заметила рыженькая.

Шишков похлопал ее по спине:

– Главное, чтоб хозяин доволен был, не забывай об этом.

На полу зашевелился, забулькал кровью Мишка.

– Помогите! – попросил он.

Рыженькая занесла над ним ступню в туфельке и произнесла:

– Тебе, баня, на стоянье, а нам на доброе здоровье.

Каблук воткнулся в пустую глазницу парня и проник в мозг.

– Из баньки да в ямку, – прокомментировала банщица.

Работники «Спарты», не совещаясь, двинулись по коридору.

Желтый сидел в парилке: он понимал, что попал в ловушку, но лучше было сдохнуть здесь, чем оказаться в лапах этих сумасшедших.

За дверью, которую он заблокировал изнутри черпаком, звучал голос банщицы:

– Вот тебе баня ледяная, веники водяные, парься – не ожгись, поддавай – не опались, с полка не свались.

Пот затекал в глаза, дышать становилось труднее.

Он протиснулся сквозь густой пар к печи.

– Сжечь эту шарашку! – прохрипел он высохшим горлом.

Попытался открыть заслонку, но металл раскалился добела. Желтый оступился, рухнул коленями на деревянную решетку пола. Ему казалось, что он вдыхает огненные шары. Комната перед ним танцевала, виски раскалывались от боли.

А каменка продолжала греть все сильнее и сильнее.

– Матушка-баня, мой меня! – причитали за дверью. – Батюшка-баня, парь меня!

Желтый на минуту лишился сознания, а придя в себя, обнаружил под ногами лужу рвоты. Непереваренное мясо. Он тряхнул головой, разбрызгивая пот, встал и дотянул свое тело до лежака.

В глазах плясали черные мушки, уши раскалывались от звона. Сердце бешено колотилось в груди.

«Ты облажался», – сказал ему внутренний голос.

Снаружи прозвучали четкие слова Шишкова:

– Хозяинушко-батюшко! Приди попарь гостя!

Желтый уставился в потолок, тяжело дыша.

Он попытался вспомнить лучший день в своей жизни. Вспомнился Первомай, парад, запах сирени, и он, маленький, сидящий на отцовских плечах.

– Папа, – прошептал Желтый.

– Я здесь, – ответили из-под лежака, и маленькая обгоревшая ручка стиснула его горло.

– Огонь очищает, мальчик. Огонь очищает всех…

– Огонь очищает, девочки…

– Но они ни при чем! Они не виноваты!

– Они семья… Твоя семья…

– И они должны остаться с тобой…

– Нет же! Нет! Не надо, пожалуйста…

– Думаешь, им без тебя будет лучше?..

– Нисколько, нисколько, нисколько…

– Их били, преследовали, терзали, как и тебя…

– Их жизнь – это боль, боль, боль…

– Огонь принесет избавление…

– Им обеим, обеим, обеим…

– И тебе, и тебе, и тебе…

– Господи Боже, помоги…

– ТЕПЕРЬ МЫ ТВОЙ БОГ, МАЛЬЧИК.

Кто-нибудь, помогите!

– Так что поторопись с исполнением отцовских обязанностей, Кулагин, слышишь? Или дождешься приставов! – рявкнул динамик старенькой мобилы, прежде чем сигнал оборвался.

– Чтоб ты сдохла! – запоздало, на нервах проорал в онемевшую трубку Кулагин. – Вот просто возьми и сдохни, стервозина!.. А ты чо смотришь? Топай, куда шла!

Женщина в клетчатом пальто предпочла сделать вид, что не слышит, и, правда ускорив шаг, через минуту исчезла за углом торгового центра.

Кулагин забежал в продуктовый, взял две полторашки пива, упаковку чипсов, сигареты. Долго стоял в очереди, пока какая-то толстая дура препиралась с кассиром по поводу бонусных баллов на скидочной карте.

– Что за люди, а? За копейку удавятся!

– Вам-то что? Куда-то торопитесь? – перекинулась на него скандалистка.

– Конечно, торопится. Не видите, «трубы горят», – неожиданно поддержала ее кассир.

Моментально поладив, две женщины, только что разговаривавшие на повышенных тонах, расстались едва ли не лучшими подругами. Даже с наступающими друг друга поздравили. Кулагин готов был покрыть матом обеих, но рядом с кассой нарисовался менеджер – высокий плечистый мужик в фирменной манишке, под грозным взглядом которого голова как-то сама собой вжалась в плечи, а язык онемел. Так что, когда подошла его очередь, Кулагин молча отслюнявил из кошелька пару затертых банкнот, насыпал поверх мелочь, быстро сунул покупки в пакет и прошуршал, не оглядываясь, к выходу. Лишь у самых дверей, увидев приклеенное там объявление о пропаже мопса, не удержался и плюнул на фото собаки, перед тем как выскочить на улицу. А уже там рискнул процедить сквозь зубы:

– С-суки…

У спуска в подземку мелкая, подмерзшая, в замызганной, не по размеру большой для нее куртке деваха попыталась сунуть рекламный флаер.

– Отвали, – коротко отбрил нищебродку Кулагин.

Ему надо было на другую сторону дороги. В переходе цеплялись торгаши, предлагали купить букетик.

– В жопу цветочки, – бурчал Кулагин, ускоряя шаг.

– Помогите, чем можете, на билет не хватает! – тянула просительно раскрытую ладонь укутанная в платок баба с ребенком на руках.

– В жопу билет… – едва ли не стонал уже Кулагин.

– Сигаретки не будет? – прицепился какой-то пацан наверху, стоило Кулагину остановиться, чтоб закурить.

– В жопу тебе сигаретку!

– Ты чо такой некультурный, дядя? – Парень дал ему пинка и, прежде чем ошарашенный Кулагин успел что-либо сделать, резво сбежал по ступеням в зев перехода. Напоследок продемонстрировав руку с выставленным средним пальцем.

– Ах ты… Скотина малолетняя!

Озираясь по сторонам в поисках чего-нибудь или кого-нибудь, на кого можно было бы излить кипящую внутри злобу, Кулагин зацепил взглядом маковку часовни. Как-то сразу попустило. Даже стыдно стало.

– Господи-прости, – перекрестился смятой в ладони пачкой.

«Отчего люди такие злые? – думал Кулагин, поднимаясь в лифте на свой этаж. – Готовы друг другу глотки грызть из-за любой ерунды…»

«А сам-то?.. – подначил внутренний голос. – Типа образец поведения? Идеальный муж и отец, да?»

Голосок был ехидный, мерзенький. Интонацией напомнил ему Катюху.

Эх, Катя…

– В жопу Катю.

В месяцами не знавшей уборки, никогда не проветриваемой квартире стоял кислый запах. По плинтусу запыленной прихожей полз по своим делам таракан. Кулагин скинул обувь и, не раздеваясь, прошел в единственную комнату, служившую ему и спальней, и столовой, и местом для развлечений. Выставил на столе перед монитором пиво, положил сигареты рядом с доверху забитой бычками пепельницей. Пакет с чипсами бросил на пол, куртку кинул прямо на незаправленную постель, сам рухнул следом. Нащупал в ворохе грязного белья пульт, нажал кнопку.

По заляпанной жирными пальцами «плазме» катил красно-белый паровоз, мигая разноцветной гирляндой, оплетшей вагоны и трубу. Из динамиков донеслась знакомая, до отвращения приторная рождественская песня про «праздник к нам приходит».

– В жопу праздники, – сказал Кулагин, отключив телевизор.

И чуть не заплакал от бессильной ярости. От чувства собственной, никому на этом свете ненужности.

«Я ведь не такой плохой… Я вот Милку люблю, алименты – ну пусть не всегда, но когда могу – плачу́… Котов во дворе тоже вот подкармливаю… В церковь, может, и редко хожу, но свечки завсегда ставлю… За что мне вот такое вот все, за что мне жизнь такая пропащая?..»

Уткнулся лицом в наволочку. Наволочка воняла застарелым потом. Настроение было ни к черту, и Кулагин знал лишь два способа, как его можно поправить.

Первый из них он сразу отмел: звонить дочке бессмысленно. Спасибо, назвонился уже, опять Катюха трубку схватит и будет орать про отцовские и приставов.

«В жопу Катюху».

Этой, последней, мысли Кулагин дал задержаться в голове, покатал ее, как сладкий леденец, под языком. В жопу. В задницу, раком. Так, чтобы за волосы, чтоб спина выгибалась, как когда-то…

Кулагин переместился с кровати за стол, включил компьютер.

Пока система загружалась, торопливо открыл первую полторашку. Слизнул с тыльной стороны ладони кисловатую пену. Палец зудел в том месте, где когда-то было кольцо – за пять лет не снимал ни разу, а в весе прибавил, так что пришлось возиться потом, как в ломбард решил сдать. Ну ничего – взгляд упал на скрючившийся рядом с пепельницей тюбик крема – он знает, как унять и этот зуд тоже…

Интернет у Кулагина был дешевый и слабый, страницы браузера грузились медленно. Сначала открывались куски текста, потом в течение нескольких секунд подгружались изображения. Кулагин полез в закладки. На глаза попалась реклама в виде поздравительной открытки. Мелькнула мысль о Миле – о том, чтобы купить ей что-нибудь в подарок, в счет «отцовского долга».

Потом. Может быть, потом.

Нужный сайт открылся быстро, но почти сразу попал в «серую» неактивную зону. Поверх страницы всплыл баннер. Кулагин застонал.

«Кто-нибудь, помогите!» – под надписью располагалось фото ребенка. Лет пять на вид – в кадр попало только улыбающееся лицо с блестящими синими глазами, подушечками щек, вздернутым носиком, золотистыми кудрями. Мальчик, девочка ли – не разберешь. Но улыбка озорная, заразительная, как у деревенского хулигана, шастающего по соседским садам-огородам. Объявление смахивало на то, заплеванное, что висело на дверях ТЦ. Кулагин едва сдержался, чтобы не харкнуть и на монитор.

– Чертовы спамеры, лохотронщики, ни стыда, ни совести. Какого хрена ты вообще вылез мне тут?

Он покопался в настройках браузера, в опциях плагинов, блокирующих назойливую рекламу – все без толку, маленький засранец по-прежнему излучал искреннее счастье, омрачаемое лишь призывом о помощи.

Что еще хуже, гораздо хуже – самодовольный упыренок своей радостной рожицей застил ссылку на скачивание торрента и окошко для просмотра видео в режиме «онлайн». Там, по ссылке, Кулагина ждали Райли Стил и Токси Ред, Алетта Оушен и Джесси Джейн и прочие участники разудалой групповушки от Brazzers. Затененные превью-скриншоты соблазняли обнаженными телами, силиконовыми грудями и белыми каплями, стекающими с надутых губ, – и он бы кликнул по ним, он бы поласкал курсором эти груди и губы, если бы мог, но проклятый баннер сделал любое взаимодействие с сайтом невозможным. Пацан издевательски скалил зубы, а надпись мерцала, переливаясь разными цветами, как гирлянды из новогодней рекламы – «Кто-нибудь, помогите!» – будто транслируя мысли, пульсирующие в голове у Кулагина.

– Кто-нибудь, помогите мне убрать этот гадский спам! – собственный голос прозвучал не раздраженным грозным воплем, а жалкой плаксивой мольбой. Кулагин разозлился еще больше и попробовал закрыть окошко браузера – безрезультатно.

Вирус, что ли? Курсор подавал признаки жизни, только находясь рядом с баннером («Кто-нибудь, помогите!» – твердил безымянный ублюдок, лыбясь на фото во все сколько-их-там-у-него зуба). Кулагин последовательно опробовал все известные ему методы принудительного отключения или перезагрузки браузера и операционной системы – по нулям, комп «завис» целиком и полностью.

Если не считать долбаное «Кто-нибудь, помогите!»

– Уроды, блин, вот же уроды… – бормотал Кулагин, в уме лихорадочно перебирая варианты дальнейших действий. Взгляд зацепил круглую задницу с одного из скриншотов ставшего недоступным видео. Привычный вечерний ритуал отменялся, «дружок» в штанах давно уже опал.

«Расслабиться хотел, дрочила? – захихикала в голове ехидна с голосом его бывшей жены. – Вот теперь и приставы как заявятся, увидят, что ты собой представляешь!»

– Да заткнись ты, стервозина… Кто-нибудь, помогите, а?! С-сука!

Кулагин дрожащими пальцами сунул в зубы мятую сигарету, с третьей или четвертой попытки высек из копеечной одноразовой зажигалки искру. Глубоко затянулся и стряхнул столбик пепла прямо на пол.

Ладно, сказал он себе спустя минуту панического перекура. Ситуация неприятная, конечно, но истерики тут не помогут.

«Кто-нибудь, помогите», блин.

Что делать? Видимо, зачищать жесткий диск вместе со всем, что там было. А это не только гигабайты фото и видео для очередного одинокого вечера в компании пива и сигарет. Это еще и отдельная папка под названием «Дочка», куда он в течение пяти лет собирал фотографии Милы…

Можно ли обойтись без этого? Кулагин затушил окурок на кладбище его собратьев, в пепельнице, не отрывая взгляда от детской мордашки с баннера.

Кликнуть?.. Гм, а, собственно, почему бы и нет? Что может грозить? Пачка вирусов на компе – так все равно «зачистка» уничтожит их, как и любые другие файлы. А если после клика все закончится?.. Попытаться стоит.

«Кто-нибудь, помогите!»

– Хрен с тобой, поможем, чем можем. – Он схватил грязными пальцами мышь, подвел стрелку курсора к мигающей надписи и нажал кнопку.

Изображение на экране тут же пропало – и баннер, и, увы, скриншоты с милашками из Brazzers, – открылась пустая белая страница, на которой спустя секунду проступили черные буквы и начали подгружаться фото.

Первой по порядку шла уже знакомая фотография, только крупнее: масштаб едва ли не один к одному. Синие как небо глаза лили на Кулагина свет чистого детского счастья, от которого тот чувствовал себя неуютно и ерзал потной задницей на стуле.

«Это Денис. Здесь ему четыре годика, – сообщала выполненная жирным курсивом подпись под фото. – Денис добрый и смышленый мальчик, он уже умеет писать свое имя и читает по слогам книжки со сказками. Хотя больше всего ему нравится разглядывать картинки».

– А я вот видосы предпочитаю, – хмыкнул Кулагин.

Ниже подгрузилась следующая фотография, семейная. Здесь ангелочек Дениска восседал в центре композиции, слева от него пристроилась молодая, немного пухленькая блондинка, отдаленно смахивающая на Катюху до беременности, а справа – худощавый брюнет.

«Денис и его родители. Папа Дениса работает спасателем в МЧС, а мама – учительница», – пояснял текст.

Глаза Денису достались в наследство от папаши, а вот широченная улыбка перешла от мамочки. «Эту маму я бы трахнул», – вспомнил Кулагин фразу из пошлой подростковой комедии. Дружочек в трусах, кажется, шевельнулся.

– Слышишь, Денис? Я б отымел твою маманю! – мазнув пальцем колесо мыши, Кулагин прокрутил страницу. Открылось очередное фото.

«Денис в гостях у бабушки. Бабушке Дениса уже девяносто шесть лет. Когда-то она была знахаркой и помогала попавшим в беду людям».

– Что ж ты внучку своему не поможешь, старая, чтобы он под ногами у честных людей не путался?

«Семья Дениса надеется, что вы не пройдете мимо их беды! У мальчика обнаружена злокачественная опухоль, удалить которую можно только операционным путем. К сожалению, в России такие операции пока еще не делают, для этого нужно ехать в специальный медицинский центр в Германии…»

– Ну конечно, как же иначе! Алкаши на улице тоже деньги на билетик просят, а не на пол-литру!

«Это очень сложная и дорогая операция. Не проходите мимо. Денису действительно нужна любая помощь. ВАША помощь».

Последнее на странице фото было сделано, судя по всему, в больничной палате. Простыни покрывали маленький холмик, из-под белой ткани выглядывала голова… больше похожая на высушенный фрукт. Серая морщинистая кожа, бисеринки пота на лбу, пластиковая трубка, торчащая из гортани, обширные желто-коричневые пятна вокруг глаз. Веки прикрыты, волосы выбриты, пластырь закрывает шрамы на обтянутом тонкой кожей черепе. И самое ужасное – пусть с трудом, но все-таки в этом умирающем существе можно было узнать того самого мальчишку, что слал озорные улыбки с первых снимков.

«Без операции Денису осталось жить не более месяца», – гласил текст.

Во рту у Кулагина пересохло.

«Кто-нибудь, помогите!»

– Разбежались, – процедил он, отпив из бутылки. – Мне бы кто помог…

Крутанул страницу к началу, еще раз заглянул в яркие синие глаза с первого фото.

– Хитрый маленький сукин сын. А то я не знаю, как это делается! Сами мы не местныя, спамажите, люди добрыя… А по правде, сидит там жиртрест какой-нибудь и стрижет лошков добросердечных… Нет уж, не на того напали!

Мальчик молчал и продолжал улыбаться с таким видом, словно авансом простил миру все прегрешения. «Кто-нибудь, помогите!»

– Помоги себе сам, ублюдок.

Он попытался закрыть страницу, но промахнулся курсором мимо заветного крестика из-за нервного тремора в пальцах. Взгляд наткнулся на другое фото, со старухой, державшей маленького смертника на коленях. Денис – или как-его-там-на-самом-деле – смотрел в сторону от объектива, а вот бабка, поджав и без того тонкие губы, сурово глядела прямо перед собой, и в ее блеклых бесцветных глазах Кулагину чудились осуждение и затаенная злоба. Ведьма будто гипнотизировала его.

«Когда-то она была знахаркой…»

А сейчас кто? Жива ли вообще эта древняя рухлядь или уже на том свете готовится к скорой встрече с любимым внучком? Или, может, и не с внучком вовсе.

«Кто-нибудь, помогите!»

– В жопу.

Сосредоточившись, Кулагин прицельно навел стрелку курсора так, чтобы на этот раз не промахнуться. Кликнул, закрывая вкладку.

Но та не закрылась – раздался знакомый сигнал, и поверх сайта с просьбой о помощи выскочило маленькое диалоговое окошко.

«Вы точно не хотите помочь Денису?» – и две кнопки с вариантами ответов.

– В жопу Дениса, – сказал Кулагин и нажал вариант «ДА».

На весь экран растянулось фото с недобрым лицом старухи и аршинными буквами:

ПОЗДРАВЛЯЕМ, ВЫ ПРОКЛЯТЫ!

– Да пошли вы все! – крикнул монитору Кулагин и, наклонившись вперед, выдернул шнур питания из розетки. Экран потух.

В ту же секунду его скрутило. Голову пронзила острая боль. Кулагин пошатнулся и рухнул вместе со стулом на пол. К горлу подступила кислая жижа, и его вырвало желудочным соком и остатками съеденного еще в обед «Доширака».

Кое-как он отполз к кровати, где, утерев губы и подбородок о грязную простыню, перевернулся на спину и прикрыл веки. Боль не оставляла, под лобной костью как будто шар вырос – громадный стальной шар вроде тех, что используют для сноса старых домов. Кулагин практически видел, как этот шар мерно качается внутри черепа, тяжелыми ритмичными ударами круша бедные беззащитные мозги. Темнота не спасала, наоборот. В багровой мгле за веками воображаемый шар из стали менялся, вытягивался в длину. Вот он превратился в обнаженную женщину с ногами стройными, как у Тори Блэк, грудями большими и упругими, как у Синди Доллар, и морщинистым лицом девяностолетней ведьмы.

Старуха приоткрыла узкую щель, служившую ей ртом. Затем эта щель распахнулась раззявленной пастью, из которой потекла черная, с комьями земли, грязь, посыпались пауки, поползли, блестя чешуйками, змеи. Ведьма глухо прошипела:

– Хто-ни-буть, па-ма-х-хи-и-те-е-е…

Кулагин дернулся, с воплем отшвырнул попавшую под руку подушку и распахнул глаза. Напротив мерцал монитор работающего компьютера.

– Какого черта… Я ж выключил…

Шар в голове вернулся. С размаху врезался в кость над виском, и левый глаз заволокло туманом. Кулагин взвыл от боли.

Надо вызывать скорую, срочно, иначе он так и подохнет тут, в грязи и блевотине. Телефон, где телефон?.. Проклятье! Кулагин вспомнил, что мобила валяется рядом с сигаретами, на столе. Он заставил себя выпрямить спину и упереться голыми стопами в холодный дощатый пол. При этом его чуть снова не вырвало, тошнота сдавила горло, а адский шар-разрушитель прошелся вскользь по лбу с внутренней стороны, вызвав очередную серию болезненных всполохов в сознании.

– Да что ж такое-то… происходит? – выкашлял он вместе с кровью.

Дешевые колонки проскрежетали через гул помех:

– Хто-ни-буть… па-ма-х-хи-и-те-е-…

Кулагин стиснул зубы, чтобы не заорать снова. Боль разбегалась волнами от головы по позвоночнику и дальше, словно выжигая изнутри руки и ноги. Он приподнялся и, шатаясь как пьяный, шагнул к столу. Еще один осторожный шаг – колено повело, Кулагин едва не грохнулся на пол, но сумел в последний момент перенести вес тела вперед и, выставив руки, уперся ладонями о край стола. Качнувшись, вниз полетела открытая бутылка, пиво залило дырявые носки. Нахлынула тьма, а когда к правому глазу вернулось зрение, перед ним возникли кричащие буквы «КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ!» и детское лицо на баннере.

Другое лицо. Не то, что раньше.

Не ангельское личико улыбчивого синеглазого Дениса, нет. На Кулагина смотрел толстогубый и толстощекий русоволосый мальчишка. Обиженно насупившийся, хотя все равно милый. Всмотревшись, Кулагин узнал это фото.

«Это Олежка. Здесь ему шесть лет. Олежка милый, хотя и немного замкнутый ребенок. Он уже ходит в школу, в первый класс. Олежка любит сказки и верит в Деда Мороза».

Чувствуя, как пол уходит из-под ног, Кулагин пробежал глазами по тексту до самого конца:

«…Больше всех на свете Олежка любит свою маму….»

«…обожает свою игровую приставку „Денди“, которую ему подарил дядя…»

С фотографии на чертовом сайте на Кулагина смотрел он сам, только в детстве.

Ноги подкосились. Кулагин почти рухнул, повис на краю стола, цепляясь за крышку ногтями. Из носа хлынула кровь. Он уже знал, что будет написано внизу проклятой страницы. Знал, что, даже если он нащупает телефон, даже если сможет нажать нужные кнопки и произнести нужные слова, скорая ему уже ничем не поможет.

«У мальчика обнаружена злокачественная опухоль. Ее крайне сложно удалить. И очень дорого, потому что в России такие операции не делают, для этого нужно ехать в…»

Кулагин поскользнулся и начал валиться под стол.

«Олежке осталось жить не более месяца».

На полу его снова скрутило. Кулагин, уже не соображая, что делает, свернулся клубком, подтянул колени к подбородку. Из носа текла кровь вперемешку с соплями. По щекам бежали ручьями слезы. Кулагин обмочился.

– Господи, – взмолился он из-под стола. – Да за что же… За что…

Сверху, из колонок, донесся знакомый сигнал. Как ответ оттуда, свыше.

Собравшись с силами, Кулагин присел на полу в луже и, задрав голову, посмотрел на монитор.

НАЖМИТЕ СЮДА, ЕСЛИ ВАМ ТОЖЕ ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ.

– Еще как требуется, – просипел он.

Встал на карачки, вытянул дрожащую руку. Задел телефон, и тот свалился на пол. Кулагин нащупал мышь, подергал ее – курсор ожил и завис над кнопкой.

Диалоговое окно пропало. Вместо него на экране появилась форма для отправки электронной почты. Поле для текста уже было заполнено:

«Отправь эту ссылку кому-нибудь из знакомых, чтобы отвести проклятье».

На саму ссылку Кулагин даже не взглянул, лишь мельком отметил набор английских букв, двоящихся из-за резко ухудшившегося зрения и сливающихся в нечитаемую абракадабру.

«Кому-нибудь… чтобы отвести проклятье». Вот что главное.

Голова все еще грозила взорваться изнутри. Тело ослабло, ноги не слушались. Тогда Кулагин вспомнил, как провел последние часы перед возвращением домой. Вспомнил начальника смены, кладущего перед ним заявление на подпись: «Прошу уволить по собственному желанию…» Дурную бабу из продуктового: «Куда-то торопитесь?..» Кассиршу: «Да у него же трубы горят…» И мать-побирушку с протянутой рукой, и злобного молодого парня: «Ты чо такой некультурный, дядя?..»

И Катю.

Всегдашняя злоба вновь вскипела внутри, заставив подняться в полный рост и, нависнув над столом, положить перепачканные в рвоте и крови пальцы на клавиатуру.

«Купите букетик. Возьмите флаер. Подайте на билет. Сигаретки не будет?..»

«Всем от меня что-то нужно. Никто не желает оставить в покое».

Но Катюха… Всю жизнь испоганила. Под откос пустила, по наклонной, да? И еще совести хватает требовать денег для дочки, как будто и так непонятно, что он Милку любит, как будто обязан всю жизнь ей что-то доказывать…

Дрожа от боли и ярости, Кулагин набрал памятный еще с доразводных времен адрес электронной почты. Переключившись на текст самого письма, удалил оттуда «отправь ссылку…», а вместо этого напечатал:

«Вот тебе мой отцовский должок».

И нажал «Отправить».

Отпустило сразу же. Боль как рукой сняло, шар в черепе растворился без следа, перед глазами прояснилось. Он даже не поверил поначалу – осторожно ощупал голову, лицо.

«Вот так просто?..»

Схватил вторую, непочатую пластиковую бутыль, открутил крышку, присосался. Сделав несколько жадных глотков, отставил пиво в сторону, утер мокрые губы. Уставился на монитор, где все еще высвечивалось уведомление об отправке письма.

– Господи-прости, Катюх… Но ты сама виновата.

«А может, фигня все это? – подумал, борясь с угрызениями совести. – Ну мало ли что, мало ли какие шутки в интернетах сейчас шуткуют?.. Может быть, примерещилось?»

Кулагин отпихнул ногой баклажку с остатками неразлитого по полу пива, наклонился и подобрал телефон. Открыл журнал звонков, посмотрел на последний набранный номер.

«Позвонить? Проверить?..»

Подумав, отложил мобильник и снова уселся перед компьютером. Быстро открыл поисковик, отправил запрос «отвести проклятие», потом «перевести проклятие с себя на другого». Система исправно выдавала набор статей, рекламирующих сомнительные услуги каких-то ведуний. Кулагин скривился – ну что за разводилово опять, – но тут же вспомнил фото девяносто-с-чем-то-летней старухи с сайта. На глаза попался анонс одной из статеек: «Если вы настолько жалкий человек, что не способны принять собственную судьбу, то…» – и внутри все похолодело.

Адрес электронной почты. У них они ведь похожи, различие в одну букву. А ему было так плохо, в голове все смешалось… и он перепутал.

На звонок ответили не сразу, лишь после десятка мучительно долгих гудков, когда Кулагин уже решил, что ответа вовсе не будет. Послышался слабый болезненный голос:

– Па… Помоги мне, папа…

Что-то треснуло в ухе, но не у него, звук раздался из телефона – мобильник выпал из слабой руки и ударился об пол? Сигнал оборвался.

Кулагин замер, в ужасе переводя взгляд с потемневшего экрана мобилы на монитор и обратно.

Милка, Миленок, Милочка… Дочка – родная и единственная.

Стены комнаты закружились, сливаясь в сером водовороте, готовом утянуть его за собой на черную непроглядную глубину – туда, где раскачивался стальной шар безумной боли, где, оскалив редкие гнилые зубы, Кулагина поджидала старая всеведущая ведьма.

– Хто-ни-буть… па-ма-х-хи-и-те-е-е…

Дрожащей рукой он схватил полторашку и надолго приложился к горлышку. Затем сунул в зубы очередную сигарету. Чиркнул зажигалкой раз пять, прежде чем смог прикурить.

– Господи прости, Милка…

Церковь. Надо обязательно в церковь заглянуть, свечечку поставить.

Господи прости…

Кулагин прикрыл глаза и откинулся на спинку стула.

– Леша, не делай этого!

– Держи ее!..

– Не дай…

– Я предупреждаю!.. Оставь мою дочь в покое!

– Разве ты не видишь, Фрося? Девочка слушает…

– Быстрее!..

– Не дай…

– Отвали от нее, скотина! Или я за себя не ручаюсь…

– Положи стул и не мешай нам рассказывать ист…

– …Как больно…

– …больно, больно, больно…

– Где они все? Девочки…

– Сбежали, сбежали, сбежали…

– Ударили стулом по голове и сбежали…

– Они приведут других…

– Таблетки, таблетки, опять таблетки…

– Огонь… нам нужен огонь…

Юные влюбленные мертвецы

В этом году их собралось всего шесть человек, а к вечеру осталось трое. Последней ушла, извинившись, Машкина. Дома еще ждала орава детей и злой муж.

Верзин сидел за столом между Леной и хозяйкой квартиры. Он приговорил, наверное, целую бутылку, но ощущал себя удручающе трезвым.

– Будешь нас развлекать теперь, – сказала Лена, раскрасневшаяся от вина.

– Доставай гармонь! – с наигранной веселостью воскликнул Верзин и наполнил бокалы одноклассниц. Поднял свою рюмку:

– За «А»-класс! За самых стойких!

Они чокнулись.

– Закусывай, – велела Лена.

Верзин откусил от бутерброда с колбасой и посмотрел на Олю, хозяйку.

Оля Самохина, в девичестве Шепелева, выглядела отлично, как всегда. Эти вьющиеся волосы цвета майского меда, по-детски припухшие губы, синее платье, ладно сидящее на стройной фигуре. Он подумал, что бывшие одноклассницы должны ненавидеть Самохину. Особенно Машкина, чей вес давно перевалил за центнер. Положа руку на сердце, его Лена не была такой тоненькой и в двадцать.

Поверх платья Оля накинула красную ленту с золотой надписью: «Выпускной-1993». Лента соблазнительно скользила по холмику ее груди.

– Наши-то как изменились, – заметила Лена. – Пухов седой совсем.

– А Машкина, по-моему, снова беременная.

– Зато вы какие были, такие и остались, – безбожно соврала Оля. – Помню, как вы на выпускном танцевали – такие же точно.

– Где уж там, – польщенно отмахнулась Лена.

– У меня тогда волос побольше было, – сказал Верзин, ковыряя вилкой пюре. – И стройный я был.

– Худой как глист, – уточнила Лена.

– Ой, что ж я, давай, Максик, я тебе курицы положу.

– Да куда… полный трюм.

– Нет-нет, ну под водочку-то.

Оля протиснулась через кухню к печи. Верзин проводил ее незаметным взглядом и механически погладил жену по колену.

– Тебе тоже, Лен?

– Ага, ножку.

Возвращаясь за стол, Оля чиркнула бедром по спине Верзина. У него моментально вспотели ладони.

– Ты молодец, – сказала Лена, откусывая курятины, – одна с ребенком на руках, а еще за собой следить время находишь. Правда, Максим, Шепелева у нас красавица?

– Ну да, – буркнул Верзин в тарелку.

– Почему ж одна? Сашка помогает. Хотя, – на губах Оли заиграла печальная улыбка, – без Сережки тяжело.

Прошлой осенью Самохина стала вдовой. Ее супруг Сергей погиб в шахте.

– Ну что мы всё о грустном, – спохватилась Оля, – Макс, давай тост.

Верзин поднял рюмку:

– За мушкетеров двадцать лет спустя!

Выпивая, Верзин рассматривал Самохину, ее белую шею без единой морщинки, красивые точеные плечи. Когда Лена заговорила с ним, он едва не упал со стула.

– Чего ты дергаешься? Говорю, помнишь, как мы у Ольки ночевали втроем?

– А то! Мне все пацаны завидовали. С первыми красавицами школы ночь провел.

– Признайся, – сладко улыбнулась Оля, – ты дружкам приврал потом?

Верзин скорчил оскорбленную гримасу:

– Да как вы могли подумать? Чтобы я? Про вас? Ну разве что чуть-чуть.

Женщины рассмеялись смехом двадцатилетней давности.

– Помните, видеокассеты? – спросила Лена. – У твоих родителей большая коллекция была. Что мы тогда смотрели, ночью?

Оля пожала плечами.

– Эх вы, – упрекнул Верзин. – Бабская память!

Он сложил пальцы в пучок и направил на жену получившуюся змейку:

– «Дрожь Земли»!

– Точно! – захлопала в ладоши Самохина. – Про червей!

– А после…

– Порнуху, – закивала Лена.

– «Горячие стюардессы», если точнее. Навсегда запомню. У меня был эстетический шок, а я делал вид, что мне это дело привычно.

– Ты в туалет каждые пять минут бегал, – вспомнила Оля. – Скажи, Брынцалова, бегал?

Лена захихикала, по-детски, совсем как тогда, когда еще была Брынцаловой.

Верзин шутливо дулся.

– А мне больше запомнилось, как мы Сатану вызывали, – отсмеявшись, проговорила Самохина. Верзин хотел сказать что-то, но тут на пороге кухни возник шестилетний Саша.

– Мы тебе мешаем, Сашуль? – Оля обняла сына.

– Мне птичка мешает, – сказал мальчик, исподлобья рассматривая гостей.

– Птичка?

– Дядь Максим, а какая птичка самая большая в мире?

– Страус, наверное.

– Не-е… – протянул мальчик, – из летательных.

– Из летательных? – усмехнулся Верзин. – Пусть будет кондор.

– Мне кондор мешает, – заключил Саша.

– Иди к себе, а я сейчас приду кондора прогонять. Начало десятого уже.

– Взрослый совсем, – прокомментировала Лена с заспиртованной тоской в голосе.

– А ваша-то! Женихов небось метлой гоните. В пятый перешла?

– В шестой. Надо, кстати, позвонить ей…

Оля ушла укладывать сына, Лена – звонить дочери. Верзин отправился в туалет.

Зеркало над умывальником отразило средних лет мужчину с пивным животиком.

– Старый мудак, – обозлился вдруг Верзин на собственное отражение. – Я покурю, – сказал он Лене в коридоре и потопал к входным дверям.

– Кури на балконе, – разрешила Оля, – там пепельница Сережина в углу.

Проходя мимо детской, Верзин увидел Сашу в темноте. Мальчик привстал на кровати и смотрел в окно.

– Спи, – добродушно цыкнул Верзин.

– Улетела вроде, – серьезно сказал Саша, ныряя под одеяло.

Верзин пересек гостиную и вышел на застекленный балкон. В узком прямоугольнике помещался стул, велосипед, санки, мешок картошки, ящик с инструментами, коробка с новогодними игрушками, кактусы и цветастый хула-хуп. Верзин нашел пепельницу в виде перламутровой ракушки. Вытащил из пачки «Винстон», прикурил. Оперся локтями о подоконник.

Теплый июньский ветерок потрепал его редеющие волосы.

Самохина жила на окраине города: ее домом заканчивался серенький микрорайон. Окна выходили на объездную трассу, поросшие травой холмы и заболоченный пустырь. С высоты шестого этажа Верзин видел котлован вдалеке. Недавно здесь полным ходом шло строительство супермаркета, но, судя по всему, оно превратилось в очередной долгострой. Технику увезли, таджики исчезли. Вокруг геометрически правильной дыры остался лишь поваленный забор да заколоченные будки.

Верзин выдыхал дым в летние сумерки и думал про Олю.

Помнит ли Оля такой же июньский вечер, когда они остались одни – одни на всю вселенную? Помнит ли поцелуи, объятия? Робкие невинные прикосновения шестнадцатилетнего мальчика. Обещания вечности.

Помнит ли, как спросила:

– А что же Лена?

И услышала:

– Я люблю только тебя. Только тебя.

Ветер срывал клочья дыма с сигареты, уносил направо, к горящему окну кухни, где сидела с его женой девочка из юношеских снов.

Верзин проследил за дымом. Взор его остановило бесформенное пятно, прилепившееся к стене дома. Довольно крупное, оно болталось между третьим и четвертым этажами. Ветер теребил черные края, но определить, что это такое, нахмурившийся Верзин не смог.

Он потушил окурок и покинул балкон. Саша уже спал. На кухне женщины убирали посуду и обсуждали квартирный вопрос.

– Мы тебе огурчики на закуску оставили, – сказала хозяйка.

Верзин отвлеченно кивнул и открыл кухонное окно настежь.

– Ты чего? – спросила Лена.

Верзин по пояс высунулся в оконный проем.

– Да там что-то висит такое, не пойму никак.

– Где? – Оля нырнула ему под руку и тоже выглянула на улицу.

Ее твердая круглая грудка коснулась мужского предплечья. У Верзина перехватило дыхание.

– Исчезло, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, сказал он. – Вроде пальто висело. Сорвалось, наверное.

Оля разочарованно фыркнула.

Верзин сел и погрел в ладонях стопку:

– Я про Сатану забыл совсем.

– Про что? – подняла голову Лена.

– Ну, как мы Сатану вызывали.

– А… Я ему сережки свои отдала, любимые. Вот дурость-то.

Оля поставила на стол блюдо с печеньем:

– Совсем не дурость. Мне сестра сказала, они с подружками вызывали, потом одни пятерки в четверти были. Я тогда думала, все отличницы таким промышляют.

Оля мелодично захихикала.

– Ты же вроде тоже отличницей школу закончила? – напомнила Лена, – Что ты тогда закопала?

– Прядь волос. Но отличницей я стала исключительно благодаря папиному обещанию отвезти меня в Сочи.

– А Максимка палец надрезал, идиот. Но так и остался круглым троечником.

Лена шутила, но Верзин ответил с пьяным вызовом:

– А я не оценки просил.

– А что?

– Не скажу. Тайна.

– У-у-у-у! – зловеще протянула Оля.

Верзин выпил и подумал зло: «Какая же ты красивая, Самохина».

Он вспомнил, как двадцать лет назад на речном пляже она уснула в его объятиях, как они лежали, одетые, так и не занявшиеся любовью и как ему хотелось убить ее. Взять круглый камень и разбить ей висок, чтобы никому, никому не досталась. Чтобы не изменила, не постарела, чтобы они лежали, убитая и самоубийца, и все бы восхищались ими.

А теперь им по тридцать семь. Он старый, женатый, уставший. Она вдова с ребенком. Но где-то на пляже до сих пор лежат два мертвых юных тела.

По двигающимся ртам Верзин понял, что женщины говорят о чем-то. Он прогнал алкогольную пелену и вслушался.

– Как-то мы жили так, понарошку, – говорила Оля, – у Сатаны оценки просили, хотели в Америку убежать, стать звездами. Боялись учителей. А теперь вот взрослые, и попросить не у кого, и бояться некого, и сбежать некуда.

– Да что ты, Оленька, – завелся Верзин и на глазах жены обнял Самохину: – Мы еще ого-го! «А»-класс, сила, ну.

Оля засмеялась и вежливо высвободилась из объятий.

– Тебе пить хватит, – поморщилась Лена.

– За тебя, Оль! – Верзин опрокинул рюмку. – Жаль мне Серегу. Хороший был человек. Я ему завидовал.

– Да уж. – Оля крутила в пальцах бокал и была ослепительно хороша.

– Нет, я правда завидовал. Ольку нашу, Шепелеву, украл. А Олька с кем попало не будет. Олька и без Голливуда звездой всегда была.

Лена незаметно пнула его туфлей.

Он замолчал, захрустел подсунутым под нос печеньем.

Женщины заговорили про учителей: Ирина Афанасьевна до сих пор в школе работает. А Хлебалка зимой умерла в неотапливаемой сталинке. Математичка на пенсии рыбок разводит.

Верзин не участвовал в разговоре. Он смотрел на Самохину, в девичестве Шепелеву, и посылал ей один и тот же мысленный вопрос: помнишь, помнишь, помнишь?

После очередной рюмки он молча встал, походя погладил Олю по плечам и вышел в коридор.

– Куда? – окликнула Лена.

Не зная, что видит жену в последний раз, он сухо бросил:

– Курить.

По ночной квартире он прошел к балкону. Уткнулся в стекло горячим лбом, жадно вдохнул воздух.

«Совсем я захмелел, – подумал он и добавил: – От тебя».

Первой сигарете он поджег фильтр. Выругался, сплюнул ее в сумерки и прикурил вторую. Посмотрел вниз из окна.

Оно сидело на кондиционере в пяти метрах от Верзина. В сумерках отчетливо виднелась выпростанная из-под перепончатых крыльев мускулистая лапа в чешуе, когти, вцепившиеся в стену.

Верзин отшатнулся. Похлопал себя по щекам. Сигарета в его губах болталась из стороны в сторону.

– Надо же, – пробормотал он и снова высунулся в окно.

На кондиционере никого не было, и он вздохнул облегченно. А потом перевел взгляд чуть правее.

Оно ползло по фасаду здания, ловко цепляясь когтями. Огромные кожистые крылья шуршали о бетон.

В двух этажах от Олиной квартиры. Прямо под кухонным окном.

Верзин подавился дымом и закашлял.

Крылатая тень повернула к нему узкую голову. Холодные желтые глаза рептилии посмотрели на мужчину.

Верзин упал назад, на мешок с картошкой, перевернулся, оцарапав плечо о педаль велосипеда. Сердце бешено колотилось в груди.

Рот жевал один и тот же вопрос:

– Как же так? Как же так, а?

Он читал, что пьяные люди, попав в экстремальную ситуацию, резко трезвеют, но с ним подобного не случилось. Чувствуя себя очень пьяным, он подполз к окну. Смотреть не хотелось, но он посмотрел.

Оно уже хваталось лапами за подоконник Олиной кухни, на границе электрического света. Длинный хвост нетерпеливо стучал о здание.

Верзин слабо подумал, что надо бежать к женщинам, но ноги не двигались. Упавшая сигарета тлела на штанине. Не ощущая боли, он автоматически смахнул ее. Окурок угодил в коробку с конфетти и новогодними игрушками.

Сквозь застилающие взгляд слезы Верзин видел, как тень подтянулась, взобралась на подоконник и хлынула в свет, в распахнутое окно, на кухню.

За тенью втянулся ее хвост, а следом раздался истошный крик Лены.

У Верзина хватило сил, чтобы дотянуться до дверной ручки и запереть балкон изнутри. Он знал, что дверь не станет преградой для гостя, но это единственное, что он мог сделать.

Опустошенный, он сел в углу. Откуда-то взявшийся едкий дым царапал глаза. Верзин воткнул в рот сигарету и прикурил с пятой спички. За стеной перестали кричать.

Верзин затянулся, прикрыл глаза. Мир под веками ходил ходуном, но он чудовищным усилием заставил маятник остановиться. Он увидел речной пляж и две лежащие на нем фигурки.

Девочка спала, мальчик гладил ее медовые волосы и шептал что-то на ухо. Верзин прислушался, чтобы услышать что.

В подвале

…В соседском доме пожилые супруги отпаивали Фросю и Лизу горячим чаем на кухне. Темную деревенскую улицу освещали огни машин скорой помощи, полиции и пожарной. В открытую форточку навевало запах гари, по дому бродили люди в форме.

Дочь посмотрела на Фросю полными слез глазами. Спросила дрожащим от испуга голосом:

– Дядя Леша хотел нам сделать плохо, как папа?

Сил врать родному ребенку у нее не было.

– Даже хуже, милая. Думаю, даже хуже. Но я никому и никогда больше не дам тебя в обиду.

Жена соседа заохала. Фрося подсунула ей кружку с остатками чая:

– А чего-нибудь покрепче у вас не найдется?..

– Конечно-конечно!

Женщина нырнула за дверь – туда, где шуршали голоса в рациях и гремели сапогами полицейские. Фрося повернулась к дочери.

– Лиза, скажи… А ты ничего не слышала там, у дяди Леши в подвале?

Девочка покачала головой.

…Обмотанное бинтами, обвитое трубками капельниц тело лежало на койке с открытым ртом и открытыми глазами.

– Он нас видит? – прошептала Фрося, хватая врача за локоть. – Он в сознании?

Мужчина сжал ее дрожащие пальцы крепкой сухой ладонью, успокоил:

– Нет. И в сознание уже, скорее всего, не вернется.

– Но его глаза…

– У него больше нет век – сгорели. Более семидесяти процентов тканей – ожоги. Чудо, что он еще до сих пор живой, но вы можете ничего не бояться. Состояние этого пациента стабильно плохое, он даже дышать самостоятельно, без аппарата, не может. Мы постоянно вводим ему обезболивающие, но в таких случаях это практически бесполезно.

– Вы хотите сказать, что он страдает?

– Он в коме. Надеюсь, это ему помогает лучше справляться с болью – это все, что я могу сказать…

…Алексей не чувствует боли. Он не чувствует вообще ничего и ничего не видит. Кроме темноты, которая окружает его со всех сторон.

Алексей не слышит диалог врача и Фроси.

Алексей слышит другое…

– Ты все еще с нами, мальчик?..

– Ты теперь всегда будешь с нами?..

– Ты теперь всегда будешь слушать наши истории…

Голоса

Парфенов М. С.

Михаил Парфенов (инициалы М. С. он использует во избежание путаницы с авторами, носящими такие же имя и фамилию) известен как ярый фанат и популяризатор жанра ужасов и мистики, а также как автор (сборник «Зона ужаса») и составитель антологий, отмеченных премиями «Рукопись года», «Мастера ужасов», «Итоги года» (журнал «Мир Фантастики»), премии порталов «Фантлаб» и «Лайвлиб». Живет с любимой женой и котом в городе Сочи, работает над тематическими сайтами «Зона Ужасов» и «DARKER», ведет серию «Самая страшная книга» для издательства «Астрель-СПб». Продолжает сочинять страшные истории и трудится над своим первым романом.

Максим Кабир

Украинский русскоязычный писатель и поэт, один из самых плодовитых современных авторов хоррора. Его перу принадлежит несколько романов (изданы «Скелеты» и «Пиковая дама») и многочисленные рассказы, энная часть из которых вошли в книгу «Призраки», он – автор нескольких сборников поэзии. Лауреат премий «Рукопись года» и «Мастера ужаса». Роман «Клювы» издан в Чехии, роман «Мухи» готовится к изданию. Закончены и ожидают публикации еще три крупных произведения. Женат. Ведет передачу «КнижКино» об экранизациях литературной классики, много путешествует.

Content

Максим Кабир, М. С. Парфенов
Голоса из подвала

Алеша спускается в подвал

Снеговик

Лиза

НЛУ

Бабушка спускается в подвал

Улица мертвой пионерки

Задание на дом

Хуже, чем смерть

Весна

Бедные люди умрут в муках

Диафильм

Халк

Обрывки

Метастазы

Все хорошо

Алеша возвращается в подвал

Королева цветов

Ма-ма

Вэйфэеры

Свое место

Девочки спускаются в подвал

Гильдия банщиков

Кто-нибудь, помогите!

Юные влюбленные мертвецы

В подвале

Голоса