Ольга Елисеева

Париж слезам не верит

© Елисеева О.И., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Глава 1. Бедная Лиза

Киевская губерния. Имение Белая Церковь

Январь 1818 г.

«Я хочу быть счастлива. И я буду счастлива. Что бы он ни говорил».

Лиза проснулась, когда зимнее, белое от холода солнце уже царапалось в окно. Метель опала. Бледное, эмалево-голубое небо у кромки леса подтапливала заря. Шапки снега укрывали сад, двор, крыши конюшен и сараев.

Девушке пришло в голову, что ее страхи исчезли вместе с вьюжным крошевом, освободив место хрупкому, холодному воздуху, прозрачному, как стекло. Абсолютная ясность и тишина аж звенели: «Я должна быть счастлива. Во что бы то ни стало!»

Лиза спустила ноги с кровати, прошлепала босиком по полу, влезла на подоконник, толкнула ладонью форточку, загребла в горсть снег и растерла лицо. «И по какому праву он позволяет себе…» Уже топили, копоть из трубы успела осесть на карниз. Барышня размазала по щекам грязь и, охнув, побежала к зеркалу. Отворила резные готические створки, прятавшие тайное девичье счастье от дурного глаза, и уставилась в стекло.

«Ну, ты, матушка, расписала себя! Чистый папуас!» На Лизу глядело худенькое узкое лицо с темными глазищами, испуганными и одновременно строгими. Она намотала смоляной завиток на палец, дотянулась им до рта, на секунду пригорюнилась, что нижняя губка у нее слегка выпячена – послюнявила и принялась оттирать полоску сажи на подбородке. «Он мне не хозяин! Так дальше продолжаться не может! Я хочу иметь семью!»

Последняя мысль была самой важной и самой вымученной. Ждать одиннадцать лет – это называется: нет смирения? Это причина для насмешек: уж замуж невтерпеж? И непристойных намеков на острую бабью нужду? Не в нужде дело. Хотя и в ней тоже. Идеальные романтические чувства заставляли Лизу блуждать по лесам и полям с томиком Ричардсона, воображая себя Клариссой в разлуке с любимым. Но всему есть предел. Ей двадцать шесть. Сестры, кузины, молодые соседки давно обзавелись детьми. А она неприметно превратилась из долговязой, нескладной девочки в… старую деву. Многие уверяют, что недурную собой, но все же старую и еще деву.

Вчерашний приезд Ловеласа не сделал ее счастливой. Она ждала окончательного разговора. Решения своей участи. А вышло как у Шекспира: слова, слова, слова… Несколько поспешных поцелуев. Милостыня! Она не нищая, и все происходящее ее оскорбляет! Если Александр не хочет решать за них обоих, Лиза решит за себя.

Это было легче сказать, чем сделать. Она любила Раевского с детства. С того самого момента, как увидела кузена в новеньком мундире подпоручика Симбирского гренадерского полка и осознала, что больше нет мальчика, с которым они толкались на горке, трясли без спроса яблони и кидались картошкой в развешенное по двору белье. Есть бледный черноволосый красавец, уезжающий к новому месту службы в Молдавию. И Лиза поклялась ждать его, придумала игру: он рыцарь, отправился в поход, когда вернется, они будут счастливы. Кто бы мог подумать, что игра растянется на одиннадцать лет и кончится ничем.

Пустотой. Ожесточением. Острой нуждой. Той самой, над которой все смеются.

Франция. Мобеж. Лагерь русских войск

– Ну и у кого руки чесались вытащить труп из ямы? – Командующий оккупационным корпусом граф Михаил Воронцов обвел присутствующих недовольным взглядом. – Чья задница свербела? Diable![1]

Граф был спросонья, в одной шинели, накинутой поверх белой рубашки, и всем своим видом излучал раздражение. Какого черта его ни свет ни заря выдернули из теплой постели и притащили на окраину Мобежа к здоровенной балке, залитой талыми водами? Это у них во Франции называется январь! Скоро почки лопаться начнут!

– Кто такой умный? Je vais répéter ma question![2] – рявкнул он.

Заместителю начальника штаба Алексу Фабру пришлось сознаться, что «умным» был он. Генерал-лейтенант воззрился на подчиненного в крайнем изумлении и посоветовал познакомиться с готическими романами Уолпола, где подробно описана работа полиции. Сам Фабр предпочитал баллады с привидениями и учебник Клаузевица «Важнейшие принципы войны». Однако Михаил Семенович не одобрял ни Клаузевица, ни привидений, и, кажется, точно знал, как должно лежать тело в ожидании расследования своей таинственной гибели.

Алекс в смущении подергал себя за мочку уха: обожаемое начальство еще не знало, кто покойник. А вот Фабр при отменном ночном зрении уже различил и острый кадык на тощей юношеской шее, и шрам от виска к скуле, замазанный грязью. То-то сейчас будет музыка!

Командующий опустился на корточки, вынул из кармана платок и вытер несчастному лицо. Короткий удивленный вздох вырвался из груди графа.

– Это же Митенька! Митенька Ярославцев, третья дивизия. Что он тут делал?

Митенька числился по Нижегородскому драгунскому полку, но служил вестовым при штабе, и граф его хорошо знал. Он был в том возрасте, когда мальчики в компании уже готовы выпить водки, но на ночь непременно хотят горячего молока с пряниками. Свое недетское украшение корнет Ярославцев заработал в Битве народов при Лейпциге. Ему рассекли палашом щеку, и граф приказал немедленно убираться с позиции, но парень замотал голову офицерским шарфом, снятым с убитого француза, и ринулся вместе со всеми в атаку. Молодое дурачье! Они чувствовали, что война на исходе, что им не хватит битв, славы, наград…

Теперь Митенька навсегда сыт и тем, и другим, и третьим. С мокрыми от болотной воды волосами лежит на краю весенней канавы и…

– Что он тут делал? – повторил командующий, поднимаясь и пряча грязный платок в карман.

Сопровождавшие офицеры переминались с ноги на ногу.

– Ваше высокопревосходительство, дозвольте обратиться, – старый унтер ни на секунду не усомнился, что его слышат. – Должно, лягушатники парнишку стрельнули. Говорил я нашим баловням не шататься по девкам на вражеской стороне. А они, вишь, дело молодое… Разве удержишь? Овин близко. А тамошний народец очень озлобился, когда прошлой осенью сестру ихнего кюре обрюхатили. Тогда еще грозились. Вот и стрельнули мальчонку.

«Овином» русские называли городок Авен, расположенный неподалеку. Граф Михаил Семенович зябко передернул плечами. Ночной ветер пробирал даже под шинелью.

– Другие варианты есть?

– Чегось? – не понял унтер, но обращались уже не к нему.

– Возможно, самоубийство, – предположил адъютант Казначеев.

– Причина? – насмешливо бросил граф. – Неразделенная любовь к прекрасной лягушатнице? – Было видно, что он злится, и злится именно потому, что не понимает, как подобное могло произойти. У него в корпусе! При их-то мягкой дисциплине! И на тебе. Мало дома болтают, что он избаловал подчиненных. Устроил ланкастерские школы – грамотный обучи неграмотного – отменил розги… А их драть надо, как сидоровых коз, тогда будет толк! Выходит, его ненавистники правы? Он никакой командующий. Добр до глупости. Теперь еще и офицеры начали стреляться! Пройдет шесть, от силы восемь дней, о случившемся доложат государю…

– Причину сыскать нетрудно, – пожал плечами Казначеев. – Долги. Скоро корпус выйдет в Россию, а наши господа-офицеры жили, не тужили. На каждом либо карточные векселя, либо заемные у ростовщиков и банкиров. За ресторации платить надо. – Обстоятельный адъютант начал загибать пальцы. – За сердечные услады. За починку обмундирования…

– Ну, это уже черт знает что такое! – возмутился граф. – Починить обмундирование можно и в полку.

Казначеев молча опустил голову. Граф проследил за его взглядом и вспыхнул, прекрасно поняв, что хочет сказать подчиненный: «Но сами-то вы, ваше сиятельство, в парижских сапогах!» – «Я, Саша, трачу на это собственные деньги, не влезая в долги!» – «Не у всех такие средства, а выглядеть хочется каждому… Мир, весна, барышни…» Их немой диалог возник в голове у Михаила Семеновича, как продолжение его собственных мыслей. Служа долго бок о бок, они с Казначеевым привыкли хорошо понимать друг друга, на что способен не каждый адъютант не с каждым начальником. Оба заухмылялись, и граф махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

– Отнесите тело к доктору Томпсону, пусть проведет обследование. Ордер я выпишу, как только найду перо и бумагу. Пусть вынет пулю. Я хочу знать, из какого оружия она выпущена. Сам ли Ярославцев стрелял? Или его убили?

Двое рядовых подхватили несчастного Митеньку за руки и за ноги и уложили на импровизированные носилки из двух ружей и шинели.

– Поднимите по тревоге казачью сотню полковника Голована и пусть через четверть часа будут у штаба, – продолжал граф.

– Осмелюсь узнать, каковы ваши намерения? – Фабр тоже встал с корточек и теперь смотрел прямо на графа. Ему не нравился мстительный блеск в глазах начальника. – Что вы задумали, господин генерал-лейтенант?

– Небольшую прогулку на местную таможню, Алекс. Если хочешь, можешь присоединиться.

Киевская губерния. Дорога к Белой Церкви

Сани вихрем летели с горы, влачились по дну лощины и нехотя, через силу, выползали на тракт. Ямщик не шустрил кнутом по спине лошади, справедливо полагая, что сивка-бурка сама знает дорогу домой. Проезжий офицер не понукал его ни словом. Он кутался в лисью шубу поверх серой егерской шинели и то и дело подтягивал медвежью полость, прикрывавшую ноги.

Зима 1818 года в Малороссии выдалась снежной и холодной, как шестью годами раньше, когда оголодавшие французы добредали аж до Киева. Их ловили и, не передавая властям, забивали чем попало. Сострадание оставило крестьянские души. Может быть, потому что среди шаромыжников было особенно много поляков? Они славно покуражились под Смоленском и Москвой, ожидали в награду земель, потерянных Польшей за последние пятьдесят лет, и выпрашивали себе в короли красавца маршала Мюрата. Его веселый гасконский нрав так хорошо сочетался с золотой шляхетской вольностью, мужчины были влюблены в черноглазого баловня фортуны так же сильно, как дамы. Ради него и императора французов они готовы были жертвовать жизнью. Своей и чужой. Но все накрыла вьюга. Пока топали от Москвы до Березины, местные жители нет-нет да выбрасывали на снег краюхи хлеба. Но тем, кто свернул на юг и попытался пробраться домой через Малороссию, подавали только свинцовые лепешки. Казаки еще хранили под половицей старые бердыши и умели, благословясь, приложиться ляху в лоб. Ненависть не утихала с годами.

Проезжий офицер знал обо всем этом только понаслышке. В двенадцатом году он с 5-м егерским полком сражался при Салтыковке, Бородине, Красном, получил Владимирский крест и золотую шпагу. Уже за границей при Фершампенуазе подцепил на ее кончик орден Святой Анны с алмазами. Париж брал в составе лейб-гвардии Егерского полка и осел в оккупационном корпусе адъютантом командующего. Только через три года ему удалось выхлопотать отпуск, чтобы показаться родителям в новых полковничьих чинах. Он почти целиком потратил его на поездку в село отца, Болтышка, под Черниговом. А теперь спешил на Святки навестить тетку – Александру Васильевну.

Имение графов Браницких Белая Церковь располагалось в восьмидесяти верстах южнее Киева. Покойный владелец Ксаверий Петрович был поляком на русской службе, женился на Сашеньке Энгельгардт, племяннице князя Потемкина, передоверил в ее прелестные ручки опутанные долгами владения и думать забыл о хозяйстве. Властная супруга за несколько лет увеличила состояние в четыре раза, предоставила мужу нечто вроде ренты и взяла с него слово не касаться наследства детей. С тех пор граф Ксаверий жил, в ус не дуя, и был бы счастлив, если бы не печальная участь его родины. Разделы Польши подкосили честного вояку, под старость он сделался яростным патриотом, разъехался с женой и поселился в польских имениях. Госпожа Браницкая осталась в Малороссии, окруженная гнездами родни своего великого дяди, в том числе и Раевскими.

Строго говоря, она считалась Александру не теткой, а двоюродной бабушкой. Но поскольку почтенная дама и его отец, знаменитый генерал Раевский, звали друг друга не иначе как «брат» и «сестра», то их многочисленное потомство перешло в категорию «кузенов». Александр был двумя годами старше Лизы и испытал бы легкое унижение, доведись ему обратиться к ней «ma tante». Вздор!

Молодой Раевский хотел попасть в Белую Церковь именно к Святкам, зная, что девушка гадает на него, и заранее наслаждаясь той радостью, которая вспыхнет в ее глазах при одном звоне дорожного колокольчика. То, что на свете есть преданное существо, всегда ждущее и ничего не требующее, кроме права изредка видеть своего идола, рождало болезненное удовольствие в душе полковника. Он волен был сделать Лизу счастливой или отказать ей в самом необходимом. Научить наслаждаться даже болью одиночества, если эта боль причинена им. Лиза истово поклонялась его уму, образованию, красоте и храбрости. Предпочитала то, что нравилось ему, ненавидела все, о чем слышала его неблагосклонный отзыв. У кого еще есть такая возлюбленная?

Он ценил и хранил ее, как зеницу ока. Если бы кто-нибудь из соседских помещиков – этих медведей в кургузых фраках киевского раскроя и домашнего пошива – посмел бы позариться на его имущество, Александр, ни минуты не сомневаясь, продырявил бы ему голову. Благо лучше Раевского на сто верст вокруг Чернигова никто не стрелял!

Мобеж

Через полчаса верховые запрудили центральную площадь Мобежа. Они теснились напротив штаба, а хвост сотни уходил в улицу между рубленой полковой баней и церковью Архистратига Михаила. Стараниями православного контингента маленький французский городок превратился в помесь Калуги и Вильно. Аккуратные домики под черепичным крышами были точно вывернуты наизнанку. В их подвалах поместились трактиры, парикмахерские, склады фуража, армейские мастерские, блинные с жестяными русскими вывесками и вечно распахнутыми настежь дверями. Пустыри перепахали под огороды. Подсолнухи по-малороссийски пялились в чужие небеса черными сетчатыми глазами в оранжевых ресницах. На ветру колыхались полотнища застиранных солдатских рубах.

Местные жители быстро приспособились к безалаберным квартирантам, которые знать не хотели французского, но умели очень доходчиво объяснить свои требования парой тычков в ухо. С точки зрения мобежских горожан, у победителей имелось одно неоспоримое достоинство – щедрость. Хорошенькой зеленщице они отстегивали вдвое богаче, чем ее мужу или сопливому гаврошу. А потому «мадамов» в Мобеже было явно больше, чем «мсье», и все как одна – парижанки.

Штаб занимал двухэтажный особняк в центре, где до революции жил некий банкир-роялист, а после располагался якобинский трибунал. При Директории и императоре он пустовал и, как говорили, ночами наполнялся звоном цепей и зубовным скрежетом невинно убиенных аристократов. Водворившись на новом месте, временные хозяева перво-наперво раскопали палисадник и вывезли сокрытые трупы на кладбище, приказав местному кюре хоронить их по кафолическому обычаю. Граф еще при вступлении корпуса в город особым приказом дал подчиненным знать, что французы – не «басурмане», а «схизматики». Из чего служивые поняли, что церемониться с местной братией не резон, но и сильно обижать начальство не позволит – все ж не турки.

Так и зажили. Климат мягкий. Служба – нетяжелая. На парады их сиятельство смотрел без задора. В корпус попали войска потрепанные, воевавшие без перерыва года с пятого. Сам командующий, слышно, лямку тянул с начала века, – а потому был «свой» и знал, чего надо. Получая корпус, на первом же смотру назвал их «инвалидной командой». Никто не обиделся – что правда, то правда, без наград никого, без ранений тоже. У графа была одна странность: он зверски жаждал обучить подчиненных грамоте и многих уже скрутил в бараний рог, заставив долбить ланкастерские таблицы. Но на эту блажь смотрели снисходительно – чем бы начальство ни тешилось… лишь бы не хваталось за шпицрутены. Такой привычки генерал не имел. А потому был признан «ангелом», сошедшим с небес, чтобы даровать служивым прижизненное блаженство за понесенные труды.

Теперь он стоял на ступенях штаба, натягивая перчатки, и раздраженно бросал полковнику Головану отрывочные фразы:

– Да, в Авен! Нет, надо скорее. Сколько можно возиться? Не серди меня, Петр Дмитрич, не то устрою твоим донцам учения суток на трое!

Граф терпеть не мог проволочек. Высокий, худощавый, с энергичным, нервным лицом, длинным носом и вечно сжатыми губами, он был красив той особой, проступающей изнутри, красотой, которая не изнашивается с годами. Волосы генерала рано поседели, отчего казались присыпаны солью, хотя еще сохраняли немало темных прядей.

– Так, ребята, будем брать таможню, – обратился граф к казакам. – Быстро. Налетом. Без мордобоя. Тем более смертоубийств. Похватать всех. Там человек двадцать пять. И на нашу сторону с собой в седлах. Сдать в караулку под роспись. У нас обнаружился труп. Если среди них убийца, судить будем по нашим законам. Их юстицией мы сыты.

Всадники понимающе закивали, задергали уздечки, лошади затрясли головами, отчего казалось, что и они одобряют решимость Воронцова. Около года назад ровнехонько в виду Авенской таможни ухлопали артиллериста, а еще через пару дней – казака. Убийцу удалось найти по наводке мобежского трактирщика, которому душегуб намедни угрожал ножом, требуя денег. Русские честь по чести сдали злодея судебным властям города Авена. Из симпатии к соотечественнику, прирезавшему оккупантов, служащие авенского суда потихоньку дали ему сбежать, а сами несколько дней водили русских за нос, уверяя, будто идет следствие. Когда вскрылась правда, негодяя и след простыл. Больше подобной оплошности Воронцов допускать не собирался.

Сотня плавно развернулась на площади перед штабом и рысью выдвинулась из города. Рассвет уже слабо алел. Когда всадники достигли предместья Авена, ясное, лучистое утро вставало во всей красе. Михаил Семенович не хотел арестовывать французов ночью. Была нужда! Русские – не разбойники, а пострадавшая сторона и собираются действовать в соответствии с законом… Своим законом. Раз у лягушатников юристы никак не опомнятся от «Кодекса Наполеона».

– Ваше сиятельство, осмелюсь доложить, предприятие рискованное! – к графу вплотную подскакал Фабр. – Вы же не собираетесь…

– Собираюсь, – генерал тряхнул головой, показывая, что все соображения штаб-офицера знает и считает несущественными.

Но Алекс был не из тех, кто отстает от начальства после одного недовольного движения бровей.

– Я повторяю, ваше высокопревосходительство, вы рискуете вызвать гнев короля Людовика, и на этот раз даже ваш друг герцог Веллингтон будет не в силах замять скандал…

– А я повторяю тебе, дорогой Фабр, что ты даже не представляешь, какой скандал я собираюсь устроить, адресуясь к его величеству Людовику. – Воронцов поджал тонкие губы. – Год назад я официально предупреждал Париж, что буду считать всякое нападение на моих солдат случаем объявления войны, и мои дальнейшие действия уже следует расценивать как боевые. Жителям Авена неплохо было бы это понять.

– Но Михаил Семенович, – опешил Фабр, – вы, что же, хотите устроить карательную экспедицию? Вы в своем уме?

На эту непочтительную тираду генерал расхохотался.

– А было бы неплохо, Алекс!

Собеседник вспыхнул.

– Вы забываете… Ведь это моя… – Он запнулся и уставился под ноги лошади.

Фабр был племянником французского эмигранта, его родители погибли в самом начале революции, четверть века назад. Дядя скитался по Европе, пока не прибился к месту в Петербурге. Алекс закончил Сухопутный шляхетский корпус и служил столько же, сколько и сам Воронцов. Во Франции он был сначала офицером по особым поручениям, а потом заместителем начальника штаба. Непосредственный руководитель бумажного царства, Понсет – строевой генерал – в дела администрации не вникал. Так что воз тянул Фабр, и Михаил Семенович ценил его больше многих.

Граф придержал повод, протянул руку и коснулся пальцами перчатки подчиненного.

– Извини. Я погорячился. Ну, какая карательная экспедиция?

Алекс примирительно кивнул.

– Что вы все-таки собираетесь делать с этими таможенниками? Разве во всей округе больше некому было застрелить Ярославцева?

– Подумай сам. – Генерал нетерпеливо передернул плечами. – Ты знаешь то же самое, что и я. Неужели трудно построить простенький силлогизм? Согласно конвенции боевое оружие имеется только у милиционных формирований нового правительства. За неимением оных в Авене вооружили служащих пропускного пункта. У остальных поснимали даже дедовские аркебузы с каминов. Как ни верти, а круг подозреваемых узок. Отберем ружья, проверим пулю. Если никому не подходит, подержим голубчиков пару суток для порядка, чтобы не вязались к казакам, когда им через границу домашний табак шлют, и отпустим.

– А убийца?

– Будем искать.

– А если…

– И думать не смей. – Михаил Семенович вновь придержал лошадь. Он прекрасно понимал, что хочет сказать Фабр: «А если это самоубийство?» – Вообрази, каково родителям получить известие о смерти мальчишки. После войны. Не с Кавказа. Не из Молдавии. Из Парижа. Да еще узнать, что он покончил с собой. Ни отпеть, ни похоронить как следует. Я просто не могу такого позволить. – Граф опустил голову. – И еще. Помнишь, как было в седьмом году, когда все вдруг начали стреляться после Тильзитского мира? Один дурак бабахнул, потом второй, третий – и пошло. Мысли нельзя допустить в корпусе, что Митенька наложил на себя руки… из-за долгов.

Заместитель начальника штаба разделял тревогу командующего, тем более что отчетливо помнил седьмой год, битье окон нового французского посла графа Коленкура, надрывные тосты за погибшую славу России и юношески глупую стрельбу в висок. Ухлопать себя прямо на Дворцовой площади в качестве немого укора государю считалось особым геройством. Сам Алекс тогда потерял двух товарищей и бывал не раз бит «за французскую морду».

– Однако все это не устранит причины, – протянул он. – Долги как висели на наших, так и будут висеть. Я не ожидаю, что подъемные деньги, которые нам пришлют из Петербурга для вывода корпуса, позволят покрыть все расходы, тем более заплатить по частным векселям.

Граф кивнул.

– Будем думать.

Белая Церковь

Разогретый над огнем рубль впечатался в седое от мороза стекло. Белые перья затрепетали под горячим серебром, и на мгновение в круглом ореоле проступил профиль императора. Лиза едва успела отдернуть пальцы, подула на обоженные подушечки и прижалась глазом к круглой полынье, образовавшейся на сплошном льду окна.

Во дворе позвякивали бубенцы – Раевский собирался везти матушку к вечерне. Лиза не хотела ехать с ними, она не знала, как будет сидеть возле него в санях. Боялась начать плакать или сказать что-нибудь неловкое, оскорбительное для обоих.

Но ехать пришлось. Александра Васильевна строго вытребовала дочь на крыльцо:

– Ты нехристь, что ли? В Крещение дома сидеть?

Закутанная до бровей в пуховую шаль и волоча по земле необъятную кунью муфту с хвостами, девушка поспешила к саням. Старая графиня уже угнездилась там спиной к кучеру. Молодые баре устроились пред ее ясновельможными очами, рядышком, как два голубка. Сказать нельзя, до какой степени это бесило Раевского. Он дернул подбородком и бросил в морозную пустоту:

– Ma tante, уж вы не сватаете ли меня?

– Упаси бог, кому ты, нищий, нужен! – Александра Васильевна ткнула кучера локтем в бок. – Трогай, Степаныч! Совсем заморозил!

Сани покатились со двора мимо длинного здания оранжереи. Езда была недалекой: до церкви и обратно. По дороге народ в праздничных платках и полушубках отступал к обочине, давая господскому возку место. Лиза почувствовала, как холодная рука Александра проникла внутрь муфты и крепко сжала ее ладонь.

– Нам надо объясниться, – прошептал он.

Его прикосновение не было ни дружеским, ни нежным. Лиза затрепетала. Ей показалось, что она в чем-то виновата.

Во все время вечерни молодая графиня Браницкая стояла сама не своя, думая о предстоящем разговоре, как о казни. Отчего он имеет над ней такую власть? Ведь это ей следует спрашивать и сердиться! Но Лиза трусила, как собака, приметив в руках хозяина веник, и готова была ластиться, вымаливая прощения.

Толком она не молилась. Лишь когда вступал хор, немного успокаивалась, роняла слезы и беспрерывно повторяла: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Больше ничего не шло в голову.

Раевский держался спокойно. Переминаясь с ноги на ногу, иногда позевывая, иногда покусывая нижнюю губу. Когда запели «Херувимскую песнь», он взялся ладонью за горло, тяжело сглотнул и поспешил выйти вон. От множества народу, чада свечей и аромата ладана в церкви царила духота. Лиза подумала: как странно, марево аж плывет, как летом, а белым розанам из матушкиной оранжереи, которыми к празднику, по приказу графини, убрали храм, хоть бы что. Бутоны раскрылись и жадно хватали лепестками воздух, добавляя свой аромат в общее благоухание.

Домой ехали молча. Александра Васильевна, как и всегда после службы, была в приподнятом настроении, но молодых не задевала. Понимающе поглядывала на них из-под кустистой изогнутой брови, точно говоря: «Все про вас знаю». На поверку же, как казалось Лизе, она не знала ничего. Полагала, что между племянником и дочерью дело слажено. Зря, что ли, ее дура столько лет в девках?

Барышне было жаль мать, больно за себя и боязно Александра. Для чего он приехал? Ведь ясно же – надо свататься. А если нет, то к чему и ездить! Держит ее, как кобылу за недоуздок, чтоб не убежала. Она и так не убежит. Куда? К кому?

Пока шли через сад, смотрели, как в заплывших льдом окнах дрожат огоньки и мечутся цветные пятна девичьих душегреек. Барская барыня Поладья Костянтиновна подгоняла горничных, сервировавших стол.

– Швитче, бисовы доньки, швитче! Сама госпожа графиня изволит на крыльцо подниматься! Dépêchez-vous![3] Пся крев!

Дворня говорила на смеси русского, украинского и польского, иногда вставляя слышанные от господ французские словечки. К празднику накрывали в гостиной. Просторная, с аркадой в глубине, двумя изразцовыми печами, она была по-домашнему уютной и торжественной одновременно. Ее украшали родовые портреты, едва вмещавшиеся под невысокий тесовый потолок. Александра Васильевна – румяная, статная богиня с алмазным вензелем Екатерины II на Аннинской ленте. И Ксаверий Петрович, уже грузный, лысеющий, в рыцарских латах на фоне горящего вражеского города. Они занимали стены друг против друга, словно держали оборону, разделенные даже столом с яствами.

Народу собиралось немного. Баре и дворня. По торжественным дням слуги садились вместе с господами. Из родни – только Александр. Старшие дети редко навещали графиню и никогда на престольные праздники. Католики – они и Рождество, и Крещение, и Пасху справляли в другое время. При разъезде Ксаверий Петрович увез с собой трех сыновей и двух дочек, щедро «забыв» про Лизу. Девушке случалось до слез больно глядеть на когда-то щедрый и шумный стол, за которым собиралось горластое, драчливое, веселое семейство Браницких. У нее было пять братьев и сестер, все они обожали возиться друг с другом, болтать, целоваться, поймать кого-нибудь из младших и дуть ему в уши и в пупок. Почему родителям понадобилось скомкать такую хорошую, радостную жизнь?

Когда после ужина начался домашний фейерверк во дворе, молодые господа выскользнули в библиотеку. Вокруг царила темнота, и только окна снаружи озарялись яркими вспышками. Лиза добралась на ощупь до старого кожаного дивана. Он предательски заскрипел, когда барышня коснулась его. Ей было боязно пошевелиться, чтобы не вызвать у Раевского нового приступа гнева. И все же она твердо решила объясниться с ним.

– Саша, так больше нельзя, – начала молодая графиня. – Я в отчаянии. Мама часто болеет, просит внуков. Я не могу все время ждать…

– У твоей матери есть внуки, – жестко оборвал ее кузен.

– Они поляки, – девушка вцепилась пальцами в край шали. – Мама их не признает. Не хочет помириться…

– Нам с тобой что за дело до ее причуд?

Лиза собралась с духом.

– Однако ты не можешь отрицать, что и я не совсем счастлива.

– Вот как? – Александр болезненно передернул щекой. – Когда-то я объяснил тебе, что не смогу быть твоим мужем. Мое положение не изменилось.

– А мое изменилось! – Девушка топнула ножкой и хотела встать, но он обнял ее за плечи и удержал возле себя. – Я помню, что ты говорил о моем состоянии. Я упросила мать уменьшить приданое. Теперь за мной только три тысячи душ. Тебя это все еще унижает?

– Только три, – саркастически рассмеялся он. – А у нас на всю семью одна и четыре девки на выданье. Мне достанется не более двух сотен. Я не могу венчаться с денежным мешком. Порядочный человек обязан сохранять самоуважение. К тому же я связан обязательствами…

– Ты обручен? – опешила Лиза. Она все понимала на свой манер.

– Нет. Конечно нет! – Раевского возмутило подобное подозрение. – Я собираюсь выйти в отставку и присоединиться к карбонариям в Италии. Пока нет возможности сражаться за вольность у нас. Поверь, если бы судьба уготовала мне участь мирного главы семейства, я бы не искал иного счастья, кроме тебя. Но я – другой человек. У меня есть принципы. Ты всегда это знала.

Лиза не отрывала глаз от его лица. Недоверие боролось в ее сердце с привычным восхищением.

– Возьми меня с собой. Я не буду обузой.

Молодой полковник покачал головой.

– Извини. Ты просто не понимаешь. Война – грязная штука. Подумай о матери. С кем она останется? Да и обо мне тоже. Что я буду делать в горах с женой? Там нужны свободные руки.

Лицо девушки погасло. На нем снова появилась печать усталости. Несколько мгновений она молчала, потом обняла Раевского за шею, притянула к себе, поцеловала в губы. Долго-долго, нежно-нежно, грустно-грустно. И оттолкнула:

– Прости, Александр. Но в таком случае и мне нужна свобода.

Мобеж

Доктор Томсон вскрывал трупы в холодной прозекторской на первом этаже возле морга. Царила тишина, и было слышно, как толстые сонные мухи, разбуженные весенним солнцем, с налету стукались в грязное стекло. Окна, казалось, не мыли со времен Директории. Полы тоже. Русский госпиталь занимал правое крыло знаменитой можебской лечебницы для умалишенных. За годы революций и войн пациенты, или лучше сказать, заключенные, разбежались, поумирали или пришли от потрясений в здравый рассудок. Немногие из уцелевших шатались по территории, клянчили у оккупантов табак или играли с ними в лапту.

Русских больных было немного. То ли дело в одиннадцатом году в Молдавии, когда одна половина армии страдала дизентерией, вторая – болотной лихорадкой, а сам Томсон успевал только привязывать к ногам покойников бумажки с указанием имени и причины смерти. Хороший климат, вода и пища делали свое – госпиталь почти пустовал. Имелся капитан Воскобойников, на спор проглотивший двадцать наперстков в швейной мастерской мадам Дежу. Теперь он страдал вздутием живота и запором. Доктор подумывал применить мыльную клизму, но полагал средство слишком рискованным.

Был ротмистр Тимофеев, ушибленный конем в коленку. Были печально известные всему корпусу братья-полковники Евгений Олонец-Мирский 1-й и Евгений Олонец-Мирский 5-й. Второй, четвертый и шестой сложили буйны головы на Шевардинском редуте, а третий с оторванной ногой благополучно попивал чай у матушки в имении и собирался жениться. Первому и пятому тоже не терпелось по девкам, и они приглядели актрису мадам Зелински – жонглировавшую сразу семью зажженными факелами. Оказалось, что шустрая полька лихо управляется не только с факелами, и братья впали в свальный грех. Об этом стало известно, когда оба с белыми трясущимися губами принеслись в госпиталь и обнажили перед Томсоном позорное нагноище, изобличавшее циркачку в гнусном преступлении.

На следующий день в корпусе поротно читали приказ командующего о немедленной явке в лазарет для освидетельствования всех видевших мадам Зелински ближе, чем на сцене. Таковых оказалось в достатке. Но медик принял своевременные меры, и вспышку дурной болезни удалось погасить. Только Олонец-Мирские, вляпавшиеся особо крупно, продолжали принимать ртутные ванны и служить посмешищем. Между тем щедрая на ласки дама была взята под стражу, выпорота и препровождена за пределы русской оккупационной зоны. Каково же было всеобщее удовольствие, когда дошел слух, что жонглерка объявилась по соседству, у пруссаков.

Словом, жизнь текла скучная, и на досуге доктор был рад заняться исследованием – осмотреть таинственный труп, выловленный из канавы. Ему удалось извлечь пулю, а также выявить кое-какие любопытные обстоятельства смерти.

В полдень, после героического налета казаков на таможню, медика визитировало высокое начальство. Сам командующий с запоздалым ордером в руках. На бумаге еще не просохли чернила. Заместитель начальника штаба, маленький коренастый француз Фабр, на лице которого была написана озабоченность первого министра при скоропостижно помешавшемся монархе. Несколько адъютантов графа, жадно ловивших каждое слово своего божества. И, наконец, священник храма Архистратига Михаила отец Василий, явно не одобрявший вскрытие трупов.

Все они столпились в прозекторской, куда Томпсон любезно пригласил гостей, и граф предупредил об абсолютной конфиденциальности дела.

– Что вы можете сказать по поводу ранения, Мартин Иванович? – ласково обратился он к врачу.

Томсон эффектным движением, как фокусник, выхватил из-за спины длинные медицинские щипцы, которыми была зажата пуля, и опустил ее на железный поднос. Стук металла о металл произвел на всех неприятное впечатление. Гости сгрудились над столом. Фабр извлек пенсне, а один из адъютантов подал графу белый носовой платок и лупу.

– Изволите видеть, господа, пуля пробила височную кость черепа, прошла глубоко в мозг и там застряла. Смерть была мгновенной.

Командующий осторожно взял пулю пальцами и поднес к глазам. Его лицо вытянулось. Не проронив ни слова, он передал тяжелый шарик Алексу. Затем и все остальные смогли убедиться, что виновница Митенькиной смерти – «российская подданная». О чем красноречиво свидетельствовали худо отшлифованные края.

– Пехотный пистолет, – протянул Фабр. – Возможно, штуцер.

Казначеев молча вынул из принесенного с собой свертка оружие Ярославцева. Старенький, образца 1808 года пистолет, со сбитым и замененным на французский затвором. Он явно достался парнишке в наследство от какого-нибудь лихого кавалериста, которому в рейдах по тылам противника нечем было починить сломанное оружие, кроме деталей трофейных неприятельских ружей. Благо дело перед войной между русскими и французами господствовало сердечное согласие в калибрах и принципах сборки.

Адъютант зарядил пистолет покойного и методично сделал из него три выстрела в дверной косяк. Затем поковырялся в дырках шомполом и достал пули. Доктор не возражал – стена вражеская, уходить скоро. Свинцовые шарики были подвергнуты придирчивому изучению. Причем на этот раз граф вооружился лупой и внимательно рассмотрел все царапины.

– Сомнений быть не может, – с тяжелым вздохом проронил он. – Стреляли из пистолета Ярославцева. Таможенников придется отпустить. У них на вооружении кремневые ружья образца 1745 года. Меня смущает только вот эта вмятина, – Воронцов снова взял с подноса пулю, погубившую вестового. – Каково ее происхождение?

– Стоит ли теперь задаваться праздными вопросами, ваше сиятельство? – вступил в разговор отец Василий. – Главное известно: корнет наложил на себя руки. Отпевание состояться не может.

Граф подскочил, как ужаленный. Он не переносил, когда ему перечили, перебивали, не признавали заслуг или подвергали сомнению правильность решений. Будь перед ним кто-нибудь из подчиненных, Воронцов просто вогнал бы его взглядом в землю. «Наш ангел» это умел. Но отец Василий не подчинялся командующему и на его гнев смотрел по-житейски просто. Грешен человек, самолюбив, вспыльчив. Все-то в жизни перемелется. Всех-то Господь смирит, построит и выведет, да не на парад. Если граф сейчас этого не понимает, поймет потом. После первого, второго, третьего удара… Хорошего человека Бог не оставит. Будет учить, пока кости в труху не перетрутся.

– Вы ведь сознаете, Михаил Семенович, – примирительно продолжал священник, – что напрасно разрешили препарировать парнишку, как лягушонка. Человеческое тело – храм.

– Я бы и хотел знать, кто в этом храме нагадил, – огрызнулся граф. – Застрелить человека могут и из его собственного оружия, честный отче.

– Взгляните на труп. – Томсон поманил собравшихся.

Граф развернулся и размашистыми шагами приблизился к длинному столу, на котором недвижимо лежало тело. По его знаку доктор откинул простыню, и глазам гостей предстал посиневший голый Митенька. С выбритыми вокруг раны волосами он выглядел особенно жалко.

– А почему дырка такая большая? – недоверчиво осведомился Воронцов, указывая на висок парня.

– В том-то и дело. – Начальник госпиталя выдержал паузу, а потом извлек из белого стеклянного шкафчика для инструментов второй поднос с такой же пулей. – Их было две, – торжественно объявил он. – Вогнанные одна за другой. Поэтому первая слегка деформирована. Ваше сиятельство верно заметили вмятину.

Командующий обвел собравшихся победным взглядом.

– И что это значит? – нетерпеливо потребовал отец Василий.

– Это значит, батюшка, что нельзя два раза застрелить себя в висок, – спокойным голосом отозвался Фабр. – Его высокопревосходительство оказался прав, Митенька не самоубийца.

Священник с облегчением вздохнул.

– Хорошо, отпевание состоится. – Он помедлил. – Но я не могу взять в толк, как злодей отобрал у малого пистолет?

Томсон, которому сегодня суждено было знать ответы на все вопросы, осторожно взялся руками за голову покойного, слегка приподнял ее от одра и продемонстрировал собравшимся небольшую опухоль в районе затылка. Скопившаяся под кожей кровь уже потемнела, и потому гематома была хорошо видна.

– Ярославцева ударили сзади чем-то тяжелым, предположительно поленом или прикладом ружья. Оглушили. Потом взяли его собственный пистолет и застрелили в висок. Убийца хотел представить дело так, будто жертва покончила с собой. Но почему он стрелял вторично, ума не приложу? Для верности? С перепугу?

Граф в раздумье помял пальцами нижнюю губу.

– Когда стреляешь в мягкое, хлопка не слышно. Была ночь. Темно. Злодей мог подумать, что первый раз пистолет дал осечку. Перезарядил и снова нажал на курок. Других версий у меня нет. Ваше мнение, господа?

Собравшиеся подавленно молчали. Фабр с тоской думал о том, какую кашу заваривает сейчас командующий. Для всех, наверное, кроме Митенькиных родителей, было бы легче, если бы Ярославцев застрелился. Особенно это устроило бы начальство наверху. У наших и так трения с новым французским правительством. А арест таможенников (кстати, перед ними придется извиняться, и, видимо, ему, Фабру – граф выше таких формальностей), способен был только подлить масла в огонь. И так за нашими офицерами следят, стоит им покинуть Мобеж. «Это называется “дразнить гусей”, ваше сиятельство! – с раздражением вздохнул Алекс. – А гуси, конечно, спасли Рим, но погубили галльскую армию».

Глава 2. Шутки Гименея

Санкт-Петербург

Утром 25 января дежурный генерал Главного штаба Арсений Закревский оторвал мутный взгляд от бумаги, лежавшей на столе, схватил себя за густые каштановые кудри у висков и взревел утробно и низко, как ревет медведица, которую потревожили в берлоге острым охотничьим рожном.

– Я просил подавать рапорты на имя начальника Главного штаба, графа Петра Михайловича Волконского, а не на имя военного министра Коновницына! Сучьи дети! И ставить число внизу страницы!!!

Канцеляристы за дверями замерли. Вообще-то Арсений Андреевич был человеком ровным. Многолетняя штабная служба приучила его взирать на течение дел с грустной, все понимающей усмешкой. В меру язвительный, твердый, как британец, и аккуратный, как немец, он не гнушался двадцать раз повторить подчиненным одно и то же. Однако всему есть предел. Штаб существует с пятнадцатого года, и до сих пор унаследованные из министерства столоначальники не могут усвоить новую форму документов! Только русское сердце способно так возмущаться отечественным раздолбайством.

Закревский толкнул ногой дверь из кабинета в присутствие и вышвырнул на пол пачку неверно заполненных прошений. Его жест говорил: «Решительно ничего не подпишу!» Секретари пригнулись к столам, наблюдая за начальником из-за бумажных стоп, как из брустверов. Но поскольку он не требовал никого на расправу, быстро успокоились и вновь заскребли копеечными перьями, от чего вокруг поднялся скрип, как от железа по стеклу.

Арсений прижал пылающую руку ко лбу и поспешил скрыться в кабинете. Канцелярские звуки вызывали у него мигрень. Генералу было едва за тридцать, но две тяжелые контузии напрочь расстроили здоровье. Вернувшись в кресло, он со стоном притянул к себе новую папку. Не важно, что она содержала. На его столе их громоздились десятки, а сам стол уходил за горизонт. Закревскому захотелось отвлечься, он оторвал четвертушку листа, взял перо, покусал кончик и начал:

«Милый Мишенька! Сил нет более выносить мои муки. Сказать не могу, в каком состоянии пребывает бывшая канцелярия Военного министерства. Денег на поправление нам не отпускают, а потому вообрази: в комнатах с грязными полами, стенами в паутине и потолком, зализанным сажей, сидят писаря самого скверного вида, иные в рубищах. Столы изрезаны ножами, уж не знаю, для чего, залиты чернилами и жирными пятнами от харчеваний. Стулья поломаны и связаны веревками. Под зад подкладывают журналы. Полено служит пресс-папье. Вместо чернильниц помадные банки. На окнах, столах, полах, лавках валяются кипы бумаг. Между ними шныряют крысы. Милый Мишенька, забери меня отсюда!»

Сочинив жалобное послание к Воронцову в Париж, Закревский похихикал, скомкал бумагу и зажег ее на медном блюдечке под кривым подсвечником. Ему захотелось спалить вообще все имевшиеся на столе документы, поскольку от их исчезновения ровным счетом ничего бы не изменилось.

В этот момент в дверь поскреблись, и один из столоначальников доложил, что к его высокопревосходительству прибыла дама.

– Какая дама? – не понял Закревский. Дамы вообще не вязались в его воображении с новым местом службы.

Но не успел он задать еще какой-нибудь вопрос, как у него в кабинете соткалось из золотистого света такое небесное создание, что Арсений предпочел ретироваться к столу. Женщина была вполне осязаема и вместе с тем… являла собой существо иного мира. Ростом с хорошего гренадера. Сложена, как античная статуя. Гордую голову венчали пшеничные косы, перевитые жемчугом. Римскому профилю позавидовала бы резная камея. Дивный стан облекала тончайшая туника из чего-то прозрачно-золотого, газово-флерового, облеплявшего тело наподобие пыльцы и не скрывавшего подробностей совершенства.

– Здравствуйте, Арсений Андреевич, – произнесла богиня низким грудным голосом, от которого по позвоночнику у Закревского пошли мурашки, а затылок вспотел.

– Здрасте, – только и мог произнести он, непроизвольно опускаясь обратно в кресло.

Не заметив его бестактности, дама тоже присела на стул с противоположной стороны стола, положила на колени сумочку – Боже, что это были за колени! – и извлекла из нее некий сверток, перевязанный голубой лентой.

– Вот, прошение моего отца, графа Федора Андреевича Толстого о предоставлении ему награды за службу.

Арсений машинально взял бумаги. Ему казалось, что, чуть только он коснется их одновременно с небесной гостьей, его ударит молния. Он мог поклясться, что по руке действительно проскочил электрический разряд.

– Что же вы не читаете? – осведомилась дама.

Закревский опустил глаза. Он честно два раза пробежал документы, но так ни слова и не понял. Составлены бумаги были, конечно, неправильно. Путано и без надлежащих подробностей.

– Вы не могли бы изложить суть дела? – попросил генерал. – Заметно, что ваш батюшка не знаток канцелярских правил.

Гостья залилась тихим смехом.

– Верно подмечено. А суть дела такова. Мы владеем богатыми поместьями в Пензенской губернии. В минувшую войну там собиралось дворянское ополчение, в коем числился и мой отец. Ныне он озаботился получить за службу какой-нибудь знак отличая. Теперь все с орденами, – мило улыбаясь, пояснила мадемуазель Толстая. – Стыдно и в обществе показаться без полосатой ленточки.

Последние слова сдернули Арсения на грешную землю.

– Ленточки? – повторил он. Язвительный тон генерала удивил гостью, ее фарфоровые глаза округлились. – Вам, должно быть, ведомо, сударыня…

– Аграфена Федоровна.

– …Аграфена Федоровна, сколько рук, ног и голов потеряно за эти полосатые лоскуточки. Пензенское дворянское ополчение, помнится, не принимало участия в боевых действиях. Враг до Волги не дошел. За что же ваш батюшка хочет награды? И почему, собственно, не приехал сам?

Аграфена молчала, выжидающе глядя на непонятливого генерала и картинно облизывая розовые лепестки губ. Ну, надо же, какой дурень! И что батюшке тут делать, вопрос-то деликатный?

Закревский еще раз просмотрел бумаги. Теперь уже на совершенно трезвый глаз.

– Мало того что здесь нет и половины сведений, – холодно бросил он, – вы еще предлагаете мне совершить должностное преступление. Чего ради я буду хлопотать для вашего батюшки?

– Не для батюшки, а для меня. Для меня вы похлопочете?

Что-то в ее голосе заставило генерала поднять взгляд. Лучше бы он этого не делал. Богиня расколола бриллиантовые аграфы на плечах, удерживавшие ее умопомрачительное одеяние, и оно золотой пыльцой осыпалось к ногам.

– Вам нужны еще какие-то пояснения?

– В-вы… что себе позволяете! – Закревский не справился с голосом и засипел, вместо того чтобы гаркнуть. – Вон отсюда!

Мадемуазель Толстая воззрилась на него с крайним недоверием. Комедию ломает? Или… Ее ресницы несколько раз хлопнули.

– Вы сами не понимаете, что творите! Оденьтесь, наконец! – К генералу вернулся голос, а вместе с ним и самообладание.

Аграфена рассчитанно медленно наклонилась, подобрала с полу край туники и долгим, тягучим движением повлекла ткань к плечу, где аграфы, как капли чистейших слез, дрожали при каждом колыхании ее персей.

– Это вы не понимаете, от чего отказываетесь, – произнесла она нараспев. И вдруг в ее сонно-равнодушных глазах мелькнуло любопытство: – Вы, правда, меня не хотите?

Арсений указал на дверь.

– Будем считать, что я равнодушен к женщинам.

– А-а, – понимающе протянула она. – Так бы и сказали.

Закревский запоздало понял, что сморозил двусмысленность. Но объясняться не стал.

– Обратную дорогу найдете?

На губах нимфы расплылась дразнящая улыбка.

– С вашего позволения, я еще некоторое время поблуждаю по здешнему заведению. Надеюсь, ваш начальник, князь Петр Михайлович, более снисходителен к прекрасному полу.

От такой наглости Закревский оторопел, но быстро взял себя в руки.

– Их сиятельства сегодня нет на службе, – отчеканил он. – Так что ваш визит, мадемуазель, останется без последствий.

– Жа-аль, – ее губы сложились в трубочку, и, послав ему воздушный поцелуй, девица выплыла из кабинета.

Едва дверь за ней закрылась, Арсений ринулся к створкам и приник к щели в надежде еще раз взглянуть на сокровище, которым только что пренебрег. Все присутствие провожало прекрасную просительницу восхищенным ропотом. Канцеляристы вскакивали с мест, взбирались на столы, а иные даже крались на цыпочках вослед дивному видению, но не осмеливались приблизиться. Аграфена шла по длинному, слепому от немытых окон коридору, делая вид, что не замечает кривляния чиновников. А солнце по очереди зажигалось в каждом стекле, мимо которого она проплывала.

– Эхма! – только и мог простонать Закревский. Ему было совершенно не понятно, как это он не завалил распутное божество на канцелярский стол? Подумаешь прошение! Тут горы таких прошений! И что, все справедливые?

Тем временем сверху раздался требовательный звон колокольчика. Оказывается, начальство материализовалось в своем кабинете. Князь никогда не приезжал на службу рано. Пока Закревский беседовал с незваной гостьей, карета Волконского подкатила к главному крыльцу, и никем не встреченный их светлость поднялся к себе. Судя по тому, как нетерпеливо дергалась медная проволока с колокольчиком, соединявшая два кабинета, князь был чем-то раздражен. Если он приехал прямиком из Зимнего, то дело ясно – государь опять недоволен, с любезным видом сверлил другу детства дырки в боках, и теперь Петрохан обрушится на подчиненных. Слава богу, что Толстая убралась!

Арсений вообразил голую нимфу в кабинете грозного руководителя Главного штаба, представил потрясенное, растерянное лицо князя и не мог сдержать улыбки. Про Волконского говорили, что он в среднем произносит одно слово в год и слово это «нет». На деле же Петрохан иногда задавал здравые вопросы и даже умел выслушать ответ – редкая в начальнике черта. Он истово занимался интендантской частью – самой важной после войны – и старался решать текущие дела без проволочек. Закревский служил с разными людьми – с добрейшим графом Каменским, с педантичным Барклаем и даже с самим государем – все по-своему хороши, по-своему плохи. Арсений не применялся ни к кому, и тем не менее его терпели. Терпел и Петрохан – не худший из названных.

Вооружившись папкой, дежурный генерал потопал на второй этаж. Там уже находились два адъютанта Волконского – так, мебель. Князь воздвигся из-за стола и протянул ему руку – знак большого уважения. В который раз Закревский поразился размерам своего начальника. Видал он в армии дрынов – взять хотя бы Воронцова с Бенкендорфом, те задевали за любую притолоку. Но князь Петр Михайлович был на полторы головы выше них и заметно шире в плечах. Входя в комнату, он не просто нагибался, а складывался пополам.

– Сударь мой, я из дворца, – начал Петрохан, раздраженно щелкая пальцем по чернильнице. – Его величество крайне недоволен самоуправством командующего оккупационным корпусом. Приходят известия, будто граф позволяет себе вольные высказывания об образе действий правительства… В присутствии своих офицеров отпускает критические замечания о результатах Венского конгресса, о восстановлении Бурбонов на троне и вообще… – Длинные предложения давались князю не без труда, лоб у него вспотел. – Голубчик, вы с ним дружны. Ну, напишите же ему приватным образом. Что он творит! Одновременно подготовьте официальный ордер от моего имени. В самых жестких выражениях. Можно подумать, кому-то нравятся Бурбоны!

Волконский запыхтел, втиснулся в кресло, от чего хрупкая карельская береза издала жалобный стон. «Надо найти ему что-нибудь из мебели прошлого царствования, – про себя отметил Арсений. – Вот тогда делали не на соплях». Знаком князь отпустил адъютантов, а когда двери за ними закрылись, вновь обратился к дежурному генералу:

– Подайте мне план дислокации частей на будущий год, кое-что хочу поправить.

Лицо у Арсения вытянулось.

– Ваша светлость, осмелюсь доложить, документ у вас.

Петрохан поднял бровь.

– Что это вы придумали? Как «у меня»?

– Вчера вы брали его с собой работать дома. – Закревский почувствовал, что у него подгибаются колени. Не о плане дислокации речь. Имелось одно секретное приложение. Относительно Турции. Пользуясь тем, что Россия завязла в конгрессах, османы опять начали резать греков, устроили погромы в Стамбуле, сами провоцировали разрыв. Государь приказал тайно подготовить план возможной кампании. Бумага была наисекретнейшая. Она-то и имела несчастье запропаститься!

– Вы понимаете, Арсений Андреевич, – свистящим шепотом осведомился Петрохан, – что может значить подобная утрата?

Арсений-то понимал.

– И вы еще смеете утверждать, будто я сам забрал документ такой важности! Идите и найдите его! Немедленно!!! Чтобы через час он был на моем столе!

Закревского как ветром сдуло. Он стоял на лестнице красный от гнева и хватал губами воздух. Всех собак хотят повесить на него! Пойти и сейчас же сказать князю, что он думает по поводу такого руководства! Но Волконский под пыткой не признается, что сам потерял план. А главное – этим не поможешь. Государь, должно быть, спешно требует бумагу. Отчего у Петрохана в костях трепет. Ну, чем заклеить царские очи, Арсений, пожалуй, знал. Однако сим дело не закончится. Надобно искать план.

Вернувшись к себе в кабинет, крайне злой и расстроенный генерал достал из секретера аккуратные черновики искомого документа. Вот, у него даже побочные материалы сохранены в надлежащем порядке. Он не какой-нибудь… Одернув себя, чтобы не расходиться, Арсений вызвал одного из секретарей – престарелого и весьма опытного Порфирия Федосеевича, служившего еще во времена матушки-царицы – и посадил у себя за приставной столик, велев вторично переписать набело текст плана. На настороженный взгляд чиновника ответил просто: «Князь кофием залил. Надобно переделать». После чего запер старика в своем кабинете, а сам вышел в канцелярский коридор продышаться.

Грудь теснила обида. Начальник пытался свалить на него упущение по должности. И какое! Да еще накричал. Трус и солдафон. Право слово!

Внимание Закревского привлекла толпа писцов, толкавшихся у одного из окон. «Вон, вон пошла! – тараторили они. – Где?» Решив, что речь вновь о Толстой, Арсений глянул на улицу. По двору брела женщина в роскошной шубе из черно-бурой лисы, но с непокрытой головой, что было неприлично. Она воровато озиралась по сторонам и вдруг, заметив поленницу, метнулась к ней, схватила обледенелое полешко и спрятала за пазуху. Раздался дружный смех. «Во дает!» Приказные были в восторге. «Глядите! Глядите! Комедия!»

Арсений вновь бросил взгляд во двор. Из двери черного хода пулей вылетел Волконский. Он догнал женщину, схватил ее за руку, отобрал полено, отшвырнул и, обняв несчастную за плечи, повел прочь. У устья арки виднелась карета. Даже сквозь двойные рамы был слышен гневный окрик Петрохана кучеру, а потом уже едва различимые слова: «Я же приказывал смотреть за княгиней!»

– Что это? – не понял Арсений.

– Супруга его высокопревосходительства, – отозвался один из адъютантов, хорошенький мальчик Белосельский, тоже подошедший к окну и лыбившийся на неприглядную сцену. – У нее бывают провалы в памяти, не помнит, кто она, воображает себя нищей. В театр не ходи! Дома бриллианты можно ложками есть. А она сахар по карманам прячет, корки хлебные. Иной раз даже во дворце. Князь велел слугам за ней приглядывать, но тут не уследишь. Когда ее светлость в памяти, она очень строга. Не посмеют же дворовые спрашивать, куда хозяйка поехала.

Закревский потрясенно молчал. Он видел княгиню Софью Григорьевну при дворе вместе с мужем. Такая гордая, неприступная. В каждом ее движении сквозили холод и отчужденность. Она, как и все в ее семействе, умела сохранять дистанцию между собой и низшими.

– Вот подсуропил государь другу жену, – заключил Белосельский, как видно, знакомый со всеми подробностями внутренней жизни Волконских. – Его была любовница. А Петрохан мучайся. Право, жаль.

В этой насмешливой фамильярности сопляка-адъютанта к начальнику, уж явно не позволявшему ничего подобного в глаза, было что-то задевшее Закревского.

– Я вам искренне советую, молодой человек, – сухо произнес он, – впредь изъясняться о князе Петре Михайловиче и его супруге с приличным уважением. В противном случае вместо Петербурга вы в одну минуту можете очутиться в Тифлисе и, – Арсений помедлил, – без этих игрушек. – Он щелкнул пальцами по адъютантским аксельбантам, повернулся на каблуках и пошел прочь.

В штаб князь вернулся только глубоким вечером. Свет горел в караулке, у сторожа и в кабинете Закревского. Туда Петрохан и поднялся.

– Я хотел сказать вам, Арсений Андреевич, – начал он, переступив порог, – что вы были правы. Я действительно увозил план с собой вместе с другими документами. Перерыл весь дом. Нашел только вот это. – Волконский с отвращением протянул помятый листок, который при близком рассмотрении оказался обрывком карты Бессарабии. Они от руки рисовали ее на черновике, крестиками отмечая, как встанут части по границе. «Вот примерно так. Перенесите на нормальную двухверстку». – Я напрасно накричал на вас. Прошу меня простить. Государь ждет план дислокации завтра утром. Думаю, мне надо подать прошение об отставке и возбудить служебное расследование. Вернее, наоборот. – Он сел на стул и уронил руки. На его усталом, помятом лице отражалась полная покорность судьбе. – Ума не приложу, как такое могло случиться? Объяснением служит только невероятное количество бумаг, под которыми я буквально похоронен.

Закревский извлек из секретера спрятанный еще на исходе дня новый беловик документа.

– Ваша светлость, вы строжайше приказывали мне уничтожать все промежуточные варианты. Каюсь, я этого не делал. Десять лет военной канцелярщины вырабатывают другие принципы. Вот план дислокации, который мы подадим государю. Расследование надо начать, но наше, внутреннее. Кто-то ведь похитил документ. Причем из вашего дома. Стало быть, злодей знал о том, что подобный проект существует, раз, и был вхож к вам во дворец, два. Кроме того, понятное дело, надо подготовить новый план, принципиально иной, и аккуратно убедить государя в его преимуществах. К тому же мы не знаем, зачем похитителю понадобился документ. Поверьте бывшему начальнику Особенного департамента армии, я чувствую – неприятность размером с гигантскую коровью плюху. Отставкой делу не поможешь. Надо действовать быстро, тихо и напористо.

Петрохан поднялся. Он взял обеими руками папку, повертел, потом протянул Арсению обратно.

– Пусть полежит до утра у вас. Так спокойнее. С чего вы предлагаете начать?

– Я знаю двух покладистых чиновников в Министерстве иностранных дел. Пусть поищут следы нашего плана среди документов Нессельроде и Каподистрии. Ребята старательные, но дорого берут.

– Сколько? – рассмеялся Волконский. – Просто поразительно, у нас все можно купить!

– Рублей по пятьсот на нос.

– Однако.

– Если их скромный труд увенчается успехом, дело будет стоить дороже.

Князь пожал саженными плечами. Ему ли душиться из-за тысячи рублей?

– Деньги будут. – Он протянул Закревскому руку. – Надеюсь, не откажетесь пожать? – И повернулся к двери. – Переночую здесь, у себя в кабинете. А завтра прямиком поеду ко двору. Ну и гадостная же каша заваривается…

Арсений проследил глазами за удаляющимся по коридору начальником и подумал, что вот он беден и холост, ему некуда спешить, на квартире, которую снял, маршируют тараканы. А у человека дом – полная чаша, чины – выше некуда, царская милость – с пеленок. Но, в сущности, та же пустота и одиночество. Да еще страшный недуг жены. А впереди ничего. И с этим надо жить.

Мобеж

Вопреки предположениям Фабра, таможенников не отпустили ни на первые, ни на вторые сутки. А когда граф Михаил Семенович благосклонно вспомнил о них, он не стал гонять заместителя начальника штаба извиняться. Напротив. Отправился в караулку сам и издевательским тоном – подчеркнуто вежливым, с неизменной британской полуулыбочкой – объявил беззубым церберам, что их оружие освидетельствовано и признано «не участвовавшим в деле». Поэтому самих таможенников «не станут задерживать впредь до выяснения обстоятельств».

– Но, – напоследок заметил командующий, подтверждая серьезность своих слов изящным поклоном, – ежели бы среди вас, господа, нашелся виновный, нынче утром вы бы имели честь присутствовать при его казни через повешенье. За сим остаюсь к вам неизменно доброжелательным.

Бедолаг выгнали из караулки, посадили на телеги, вывезли за расположение русских частей, вернули ружья и предоставили возможность пешком топать до Авена. Таков был урок, смысл которого дошел до Алекса спустя неделю, когда из Бельгии, через границу, привезли почту. Без малейшей задержки. Непотрошеную. Что в последнее время бывало редко.

– Медведь сдох, – сказал Казначеев, вскрывая туго запечатанную пачку «Амстердамского Меркурия» – газеты для солидных людей, интересующихся серьезной политикой, биржевыми котировками и новостями высокой культуры. – Их сиятельство уже второй месяц брезгует брать в руки книги после таможенников. Он сам любит разрезать страницы.

О да! Изящные вкусы графа были известны. Помнится, он научил Фабра определять качество издания по запаху типографской краски, а место изготовления журнала – по шелесту страниц, изобличавшему способы брошюровки:

– Дрожайший Алекс, у каждого камина есть тяга. Подставляете журнал вот так… Да не так, он сейчас полыхнет! А вот так, и слушаете. Слышите? Вот это Лондон. А вот это отечественное барахло. Не могут тетрадку в корешок вшить! Les conquérants du monde![4]

История с Ярославцевым послужила поводом для наказания не в меру ретивых французских чиновников за досады, причиненные квартирующим русским. Корпус располагался на севере Франции, и долгое время таможни на бельгийской границе не существовало. Морским путем удобнее было получать корреспонденцию из дому, в чем правительство Объединенного Королевства Нидерландов оказывало «дорогим гостям» любезную помощь. Попробовало бы оно покочевряжиться! Через Антверпен, Амстердам и Брюссель посылки шли без досмотра.

Однако французская сторона, по осколкам собиравшая свой государственный аппарат, возложила обязанности пограничного контроля на авенскую таможню. С тех пор казаки не могли дождаться домашнего табака пополам с опилками, а господа офицеры – любимого сатирического листка «Желтый карлик». В Брюсселе – так близко от галльских рубежей! – бушевала бонапартистская эмиграция: новоявленные князья и графы времен империи пробовали свои силы в изящной словесности и вели с Бурбонами газетную войну.

Русские на правах спасителей Европы не считали себя никому ничем обязанными. Поэтому в Мобеж изобильно поступали издания, запрещенные на остальной территории королевства. Из расположения оккупационных войск они скорехонько оказывались в Париже, завезенные туда каким-нибудь удалым гусаром в седельной сумке. И это, как говорил граф, было в списке претензий короля Луи Дважды Девять[5] пунктом «Last but not least»[6].

Сегодня, 21 января, его сиятельство наконец получил «дружескую просьбу» герцога Веллингтона – главы объединенного командования – прибыть в Париж. Было ясно, что графом недовольны. Но, поскольку каждый из национальных корпусов вел себя достаточно независимо, ничего, кроме очередного сетования: «Дорогой Майкл, на меня давят, и я обязан довести до вашего сведения крайнее огорчение его величества…» – Воронцова не ожидало.

Но визит к англичанам был уместен. По журналу отправки курьеров выяснилось, что накануне гибели Ярославцев ездил в гоф-квартиру британских войск в городке Камбре, а оттуда в столицу с обычной почтой. Существовали бесчисленные формы и циркуляры, которыми обменивались военные чины во избежание делопроизводственной скуки. Союзники оповещали друг друга о намерении провести учения, количестве больных в лазаретах, посаженных на гауптвахту и подвергнутых иным взысканиям, ценах на фураж, продовольствие, кожи и сукно для солдатских курток и вообще порождали горы бесполезной документации, среди которых нет-нет, да и проскальзывали очень любопытные шифровки. Например, официальное заверение русского правительства в том, что флот, вышедший из Кронштадта, вовсе не намеревается усиливать собой корпус Воронцова. Или столь же конфиденциальная нота британской стороны о несостоятельности слухов, будто Наполеон вновь бежал из мест заключения на Святой Елене.

Поскольку курьерская сумка Ярославцева была найдена рядом с телом пустой, это могло означать три вещи. Либо он не довез почту, либо исполнил задание благополучно и возвращался порожним, либо имел некие документы из английского штаба, которые ныне утрачены. Так как британская сторона не задавала никаких вопросов и ни о чем не напоминала, следовало предположить, что почту Митенька доставил, а ответных бумаг не взял. Все это стоило ненавязчиво выведать, конечно, не у самого Веллингтона – была герцогу нужда вникать в штабное крючкотворство – а у нижних чиновников, для разговора с которыми граф прихватил верного Казначеева.

На рассвете – их сиятельство имел привычку вставать с петухами – они сели в закрытую коляску и покинули Мобеж. Впереди было восемь часов дороги. Граф любил помолчать и почитать газеты. Невозмутимый адъютант никогда не нарушал спокойствия командующего. При нем всегда имелась книга или текущая почта. Он никогда не заговаривал первым и не позволял себе брать издания, еще не распечатанные начальником. Все эти особенности поведения подчиненного Михаил Семенович очень ценил.

Взяв в руки «Амстердамский Меркурий», граф углубился было в статью о действиях повстанцев Симона Боливара, но через минуту опустил газету на колени и уставился в окно. Война настолько опротивела генерал-лейтенанту, что описания пальбы вызывали у него желудочную резь. Стреляли везде – от Греции до Венесуэлы. И временами Воронцову казалось, что мир вот-вот начнет блевать патронами. Между тем остро хотелось домой. Правда, он не знал, в Петербург или в Лондон. Предпочел бы поехать к отцу и сестре, но там в последнее время имелся один тяжелый пункт, разговоров о котором Михаил Семенович избегал всеми силами.

Его хотели женить.

То-то новость! После войны женятся все. Ничего удивительного. Из-за непрерывных кампаний начала века семьями не успели обзавестись ни ветераны 70-х годов рождения, ни его сверстники 80-х, ни молодняк начала 90-х. Все скопом попали на великую бойню, многие погибли, иных искалечило, но и те, кто остался, был в такой степени пережеван, измотан, потерт, что мало годился в отцы семейств.

Но, вишь ты, чуть только забрезжила надежда, будто мир продлится более двух лет (сам Воронцов в это не верил), как изрубленные калеки потянулись в отставку. Без рук, без ног, а некоторые, по ядовитому замечанию Ермолова, и без головы, они пустились в марьяжные пляски на лужку. Сам Алексей Петрович холостяцких привычек держался твердо и в каждом письме к Воронцову высмеивал дураков, вздумавших на старости, будто чины, ордена и заслуги перед Отечеством заменят им в глазах барышень цветущие лета. Где она, эта молодость? Любезное Отечество проглотило ее, не поперхнувшись, и выплюнуло их, одиноких, контуженных, без семей и родных – греться у чужого очага. Так ведь еще и не пустят!

Много было горького в письмах с Кавказа. Но Михаил Семенович всей душой понимал правоту друга. Кому они нужны? Однако его случай был особый – последний граф Воронцов – надежда рода. Пока он становился хозяином осиротевших имений своих тетушек и дядюшек, это еще забавляло. Из его поместий можно было сложить одно небольшое владетельное княжество, поднять флаг и отправиться на конгресс монархов в Вене. Но всему этому требовались наследники. Срочно. Пока не поздно.

Поздно же могло стать в любой момент. Это ужасное открытие граф сделал ненарком. Читал очередное письмо Ермолова, от души смеялся над шутками. Проконсул рассуждал, что в потомки великим людям дается всякая шваль, и лично он не хочет, чтобы его имя трепал и унижал какой-нибудь обормот. А потом вдруг признался: «В молодости очень хотелось мне жениться на одной особе. Но она была бесприданница, а я так беден, что не знал, на какие шиши коня содержать, не то что семью. Так вот мы и встречались наездами лет пять, потом она от меня отстала. Очень мне было обидно, да что делать? Теперь, может, и стоило бы попытать счастья, но поздно. Alles kaput».

Граф Михаил перечитал строки, понял их откровенный смысл и похолодел. Ермолов был всего шестью годами старше него. На сорок втором году Алексей Петрович расписывался в полной неспособности. А чему удивляться? Он воевал с семнадцати, отправившись еще с Суворовым в Польшу. При Павле сидел в крепости. А потом каждый год – новая кампания. Во время попоек принято было мериться количеством сражений. Милорадович выставлял пятьдесят, Сеславин – семьдесят три. Михаил до них не добирал. Ермолов крыл обоих.

Кто бы мог подумать, эдакий бычина! Не человек – разбуженный медведь. Как гаркнет, как глянет – земля дрожит. И на тебе. Конечно, Ермолов вел невоздержанный образ жизни: ел так ел, пил так пил, орал так орал. Но, может быть, именно он, щедро растрачивая молодость, был прав? А Михаил, которого с детства приучили к порядку – мой руки перед едой, уши перед сном – просто лишил себя юношеских радостей? Стоило погулять вволю, теперь нашлось бы, что вспомнить, кроме рутины полковой службы. Кочевья и бивуаки на дорогах Кавказа, Молдавии, Финляндии, а потом уж и всей Европы искалечили каждого – буйных и примерных, дерзких и кротких, трусов и храбрецов.

Воронцов вспомнил, как отступали из-под Смоленска. Встали лагерем под какой-то Сычевкой. Шел дождь. Он приехал в сумерках от командующего с уже начинавшейся лихорадкой. Заполз в первый попавшийся шалаш и попытался заснуть. Среди ночи явился пьяный генерал Курута и вытолкал непрошеного гостя. Михаил безропотно полез на улицу. Под телегами мест уже не было, он лег на землю, натянув на голову шинель. Капли с одуряющим однообразием ударялись по набухшему сукну, а потом просачивались вместе с дорожной пылью, оставляя на лице грязные следы. Утром его уже трясло. Но получили приказ выступать. Он кое-как взгромоздился на лошадь, начал командовать. Вокруг сплошное месиво – пушки, телеги, отбившиеся от своих рот люди. Думать забыл о лихорадке. К вечеру отпустило.

А еще было уже на Березине при наступлении. Авангарды наводили мосты. Лес не близко. Народу мало. Лед то встанет, то двинется. К утру должны были подоспеть основные части. Рубили деревья всем наличным составом – и рядовые, и полковники. Потом таскали бревна к реке, вязали веревками, каким-то тряпьем, французскими трофейными шарфами и ремнями. По пояс в зимней воде. Были провалившиеся в полыньи. Потом Михаила не удивляло, что многие заболели. Поражало, что нашлись здоровые.

Мудрено было в таких обстоятельствах поберечься. Кому какое дело, что в твоем корпусе у личного состава поголовно цинготные язвы на ногах? Сапоги яловые. Тридцать градусов мороза. Если их снимать, то только вместе с кожей. А потому и не разувались до весны. Теперь о таких вещах и вспомнить конфузно, а тогда – ничего, у всех одно и то же.

О каких барышнях речь? Позавчера граф получил от отца письмо с радостным известием – сестра Катенька благополучно разрешилась от бремени шестым ребенком. Батюшка был в восторге, но все же не преминул напомнить, что английские чада – суть графы Пемброки, а внуков Воронцовых у него, старика, нет. Все это снова растравило душу Михаила. Во время последнего приезда в Англию он осторожно осведомился у отца, каков в их роду мужской век.

Старичок страшно смутился, но ничего утешительного сообщить не смог:

– Видишь ли, Мишенька, – начал он, – я своему батюшке подобных вопросов не задавал. Не такие у нас были отношения. Брат мой старший, канцлер Александр Романович, был не по женской части. Так что тут тоже ничего твердо сказать нельзя. Я же сам, потеряв твою маменьку, попытался, грешник, найти утешение, но не получил никакой услады, только разбередил раны и решил навсегда от этого отстать. Было же мне в ту пору сорок шесть. И до сего часа могу засвидетельствовать верность ее памяти.

Михаил призадумался. Его отец – образец добродетели, чего про себя командующий сказать не мог. Напоследок старый граф совсем огорошил сына:

– Вот что тебе надобно знать. Ежели ты пошел в нашу породу, то любить много не будешь. Мы все, как волки, живем одной парой. Тетка твоя Екатерина Романовна схоронила князя Дашкова и никого больше знать не хотела. А натура у нее была пылкая, мужа она обожала до безумия. Я имел несчастье полюбить свою двоюродную сестру, но родство было слишком близкое. Она вышла за графа Строганова и вскоре умерла с тоски. Я же оставался холост, но все равно что вдовец, пока не встретил твою матушку. С нею уже будем у Бога. Так что подыскивай невесту тщательно. Нового случая Господь может и не дать.

У Михаила Семеновича голова шла кругом. Он не чувствовал себя готовым к браку, не знал, где ищут невест, и не имел в России обычного контингента тетушек, которые брали подобные хлопоты на себя. Вчера пришло известие о смерти в Москве генерала Дохтурова, крайне опечалившее графа. Отчего-то сейчас вспомнились не его боевые заслуги, а курьезная история женитьбы.

После кампании 1807 года Дмитрий Сергеевич оказался без дела в Питере. И даже подумывал об отставке. Родных у него не было. Круг знакомых, помимо армии, не то что узок – вовсе никаков. Пятый десяток на носу. Поступать на статскую службу поздно, да и тяжело – изранен. Ехать в деревню – совсем обабиться. Тут в столицу пожаловало многочисленное семейство князя Оболенского, с которым в былые годы Дохтуров водил дружбу. Сам князь был уже совсем старенький. А всем в доме заправляла его супруга – Екатерина Андреевна, важная барыня, державшая шестерых сыновей, четырех дочек, их жен, мужей и несметный выводок внуков огромным кланом, где все купались в ее широчайших объятиях, подчиняясь не давящей, но и не отпускающей силе. Встретившись как-то на улице с этой флотилией дамских зонтиков и детских соломенных шляп, генерал был узнан, обласкан и приглашен в гости на званый вечер.

У Оболенских собирались в пять. Дохтуров пришел, был заново всем представлен, после чего сел в сторонке на стул и стал сидеть, глазея по сторонам. От природы он был человек тихий и не любил обращать на себя внимание. Рост имел невысокий, тело плотное, физиономию обыкновенную, а поскольку никогда не надевал все ордена, то и приметить его было мудрено. Невдалеке поместилась на стуле одна из младших барышень Оболенских – княжна Марья Петровна.

Когда молодежь пошла танцевать, она осталась недвижима и только покусывала краешек бумажного веера.

– Отчего вы не танцуете? – осведомился у нее Дмитрий Сергеевич.

Девушка промолчала, зато бежавший мимо с обручем постреленок бросил:

– А она у нас хромая!

– Я тебе уши оборву! – возмутился генерал. – Я видел, как твоя сестра поднималась по лестнице. Никакая она не хромая.

Тут княжна вмешалась в разговор и примирительно заявила, что брат говорит правду. В детстве она неудачно прыгнула с крыши сарая и сломала ногу. Ей удалось научиться ходить так, что хромота почти незаметна, и даже неплохо ездить верхом. Но вот танцевать достаточно ловко не получается.

– А не сыграть ли нам в шахматы? – предложил Дмитрий Сергеевич, чувствуя обязанность развлечь невольную собеседницу.

– Шахматы – игра мудреная, – робко заметила Марья Петровна – Мне, помнится, показывали, как ходит конь. Но я не уверена, что смогу составить вам партию.

– Все лучше, чем в углу сидеть, – простодушно подбодрил ее Дохтуров.

Сначала барышня не знала, как и справиться с фигурами, бросала все пешки в наступление, оставляла короля без защиты и совершала иные простительные глупости. Но уже на третьей партии сумела поставить соперника в довольно сложную ситуацию и искренне радовалась его недоумению.

После танцев гости пошли к столу. Дохтуров и княжна не заметили перемены звуков вокруг. Они сражались, отделенные от всего мира пыльной, бархатной портьерой у колонны, не были никому заметны и никого не замечали. Когда спустя четыре часа князь и княгиня Оболенские, уже проводив всех приезжих, приблизились к тихому уголку, из него слышалось:

– А я вас предупреждал, мадемуазель, что вы напрасно оголяете левый фланг! Надобно было прикрыть его ладьей! Но вы же ничьих слов не изволите слушать. Вы все знаете сами. Вот вам и мат, голубушка. Нечего шмыгать носом!

Обнаружив, что гости разъехались, а он один обременяет порядочных людей, Дохтуров смутился хуже некуда. Но княгиня всегда умела спасти положение.

– Спасибо, Дмитрий Сергеевич, что развлекли нашу дуреху, – сказала она. – Заезжали бы вы к нам почаще. Ведь мы как-никак родня.

– Какая же мы родня? – удивился честный Дохтуров.

– Все друг другу какая-нибудь родня, – заверила его княгиня. – Если сядем ладком да начнем считаться тетушками, то непременно отыщем. Так что, ради бога, приезжайте запросто. Видите, какой у нас тут Содом и Гоморра: детей прорва, вечно заваривают то шалости, то поездки. С ними не соскучишься.

Все это весьма озадачило генерала, но от нечего делать он стал заезжать к Оболенским. И даже участвовал в их легкомысленных предприятиях – катался на яхте по Неве, ездил смотреть цыган в Царское, опробовал с детьми гигантские шаги в саду. Но более всего – играл с Марьей Петровной в шахматы. Он так привык видеть ее кругленькое личико склоненным над доской, следить, как она прикусывает нижнюю губку или дергает упрямым маленьким подбородком, что считал день пустым, если не встречался с княжной.

Два месяца промчались мимо, и вот случайно от детей Дмитрий Сергеевич услышал краем уха, что Машеньку в доме уже дразнят «генеральшей». Это несказанно смутило Дохтурова, сутки он промучился мыслью, а не скомпрометировал ли ненароком девицу своими частыми визитами? Потом неделю трусливо не являлся к Оболенким. И, наконец поняв, что вторую седмицу без Марьи Петровны не снесет, пришел с повинной головой.

Княжна выслушала его молча. И вот когда Дмитрий Сергеевич уже думал, что отказ состоялся, вдруг повисла у него на шее. Всем известная своим непосредственным нравом, Машенька посчитала излишне потуплять взоры и разыгрывать смущение. Она визжала и чмокала жениха в щеки, повторяя: «Какое счастье, что вы решились! А то я думала, что придется делать изъяснение первой!» Свадьбу сыграли уже в Москве, куда все семейство перебралось под зиму. Оболенские были рады за дочь и горды приобретением собственного героя. Дохтуров вошел в их дом необычайно легко, точно до сих пор его место пустовало и вот наконец было занято. Дети висли на нем, требуя лодок и качелей, княгиня советовалась относительно хозяйственных забот. Сам же Дмитрий Сергеевич с гордостью посматривал, как округляется его жена, грозя на исходе лета осчастливить первенцем.

В России, навещая Дохтуровых, граф имел случай убедиться, что Марья Петровна действительно боготворила мужа. Одиннадцать лет они провели в ненарушимом согласии, а когда Дмитрий Сергеевич скончался – тихо, как и жил после войны – вдова посвятила себя воспитанию четверых детей, благотворительности и поездкам на богомолья. Никакие мужчины уже не входили в светлую горенку госпожи Дохтуровой, но до седых волос она продолжала обыгрывать гостей в шахматы.

Отложив газету, его сиятельство уставился на адъютанта. Тот невозмутимо запечатывал почту вчерашнего дня малой графской печатью, разложив на коленях походный ларец-секретер.

– Саша, а ты собираешься играть свадьбу? – спросил Воронцов.

– Да, – ни минуты не колеблясь, отозвался Казначеев. – Как только вернемся в Россию.

– С кем?

– Пока не знаю. Но тянуть не буду. Мне двадцать девять. Пора родителей порадовать.

– Но нельзя же так сразу…

Адъютант его не слышал.

– Там их пруд пруди! – радостно заявил он, явно пересказывая чужие восторженные басни. – На любой вкус. И девицы, и офицерские вдовы. Некоторые хотят взять даму постарше… Надеюсь, к нашему возвращению самых хорошеньких не разберут!

Коляска уже катилась по улице Шуазель, приближаясь к парижскому особняку Воронцова. Здесь вновь прибывшие должны были привести себя в порядок и не позднее пяти часов отправиться к Веллингтону.

Санкт-Петербург

Солнце лупило в окно, точно собиралось его выбить. День, по-весеннему яркий, с легким прощальным морозцем – как раз такой, какой нужен для катания с гор – порадовал бы любого. Но Арсений заранее мучился, предчувствуя перемену погоды. Его больная голова гудела, как наковальня, по которой вот-вот должны были ударить здоровенной кувалдой. Такое случалось часто – неустойчивый климат столицы превращал жизнь контуженого генерала в сплошную борьбу с мигренями. Мысли путались, на языке вертелось колючее иностранное слово «грандефлер», значение которого Закревский забыл, оно зудело, как пчела, и жалило в распухшие мозги. Как назло, именно сегодня приходилось тащиться на пустырь за Сенатской площадью!

Летом там стояли качели, зимой – высоченные катальные горы. Внизу толкался народ. Торговали сбитнем, пирогами и леденцами на палочках. В этом столпотворении легче всего было встретиться с нужным человеком. Один из служащих графа Каподистрии, статс-секретаря по иностранным делам, некто Петранопуло, парень сметливый и жадный, кажется, выкопал нечто любопытное. Он запиской вызвал Закревского в балаган для медвежьей травли. Не пойти Арсений не мог, пойти – тоже. Оставалось ползти.

Генерал попытался взять извозчика, но от первых же ударов копыт по мостовой взвыл не своим голосом, вылез и зашагал пешком. Благо от Галерной, где он квартировал, до Сенатской рукой подать. Не блуждая среди катающихся, Арсений сразу повернул направо к высокому деревянному забору, опоясавшему шатры с дрессированными животными. Он не любил здесь бывать – жалел мишек в цветастых цыганских юбках. Топтыгины били в бубны или крутили ногами бревно. В прошлый раз Закревский чуть не купил мартышку, сидевшую на снегу, но она сорвалась с веревки у пьяного хозяина и ускакала на шпиль карусели. После Арсений много раз представлял, как поразился бы его денщик Тихон, явись барин домой с ручной обезьяной.

Петранопуло уже торчал в балагане на скамье и лущил семечки в ожидании забавы. Внизу, на круглой арене стоял железный шест, к которому был прикован цепью облезлый медведь – из тех, что циркачи списывают за старостью. В клетках с противоположной стороны амфитеатра надрывались собаки, натасканные рвать жертву. По сигналу мужика в красной атласной рубахе двое парней затопали смазными сапогами по опилкам, лязгнули засовами и выпустили своих страшных подопечных. Черные, с острыми ушами и пенящимися от надрывного лая пастями, псы эти походили на чертей. Они рванулись к медведю и стали, подпрыгивая, хватать его зубами за лапы. Топтыгин взвыл, встал на задние лапы, отчаянно замахал передними, пытаясь сбросить неприятелей. Одна из собак отлетела в сторону с распоротым его когтями животом и, жалобно скуля, поползла к клетке, волоча по арене розовые, облепленные опилками кишки.

Арсений не понимал одного: зачем людям после войны, где кровищи было гляди – не наглядишься, подобные зрелища.

– Вы принесли то, что обещали?

В его руки перекочевал сверток. На ощупь он почувствовал под пальцами бумагу, но брать кота в мешке не собирался. Пока публика вокруг орала в неистовом восторге, а медведь ревел все глуше и глуше, Арсений вскрыл пачку и пробежал пальцами по листам.

– Что это?

– Переписка с повстанцами.

– На греческом?

– Разве у вас не переведут? Здесь о войне говорится как о решенном деле, перечислены корпуса, которые пересекут границу Бессарабии, точно названы места соединения основных сил…

– Это любопытно, – кивнул Закревский. – Но где гарантия, что вы не подсовываете мне страницы из «Илиады»? Пока я не увижу перевод, вам придется потерпеть с оплатой.

– Но как…

– Только половина. Вторая после изучения вашего улова.

Арсений встал, показывая, что разговор окончен и недовольство чиновника его не беспокоит. Собаки и медведь еще катались по арене живым клубком, а генерал уже выбирался из балагана, дурея от рева и звериного запаха. Вопреки ожиданиям, на улице ему стало совсем плохо. Он сунул сверток за пазуху и, пошатываясь, побрел мимо ярких шатров. Нужно было выходить к горкам – народ вокруг шнырял ушлый, множество цыган, да и свои того и гляди прирежут за бобровый воротник на шинели.

К счастью, Арсений миновал забор благополучно, его побаивались, хотя со стороны он больше всего напоминал перебравшего гуляку – законную добычу уличных обирал. Выйдя к горкам, генерал двинулся через толпу, стараясь держаться как можно ближе к краю дорожки и никому не преграждать путь. Его мутило. По губам вело холодом. Казалось, вот-вот стошнит. И это был бы лучший вариант – после тошноты голова всегда прояснялась, становилось легче. Закревского уже не смущало, что его могут принять за пьяного. Лишь бы избавиться от страшной, разламывающей череп боли. На секунду у генерала исчезло боковое зрение – он видел только то, что впереди. Мир странным образом вытянулся, шум вокруг отзывался канонадой полковых орудий, и вдруг Арсения кто-то толкнул. Мимо бежал мальчишка, он держал в руках гармошку бумажного фонаря, сорванного с ближайшей горки. Ее длинное красное рифленое тело волочилось по земле, как вырванные кишки собаки… Генерал понял, что теряет сознание, ткнулся головой в сугроб и замер.

– Арсений Андреич! Арсений Андреич! – Кто-то тер ему лоб пригоршней снега.

Закревский попытался посмотреть – не получилось. Бред обрел новые подробности. Возле него на земле сидела недавняя знакомая, мадемуазель Толстая, правда, теперь она не была голой. На ней красовалась великолепная шуба из горностая, капюшон которой сполз, открыв голову, убранную атласными розами.

– Арсений Андреич! – Девица страшно обрадовалась, что он пришел в себя. – Я думала, вам дурно.

«Нет, я был на вершине блаженства!» Его поразило, как спокойно она сидит на земле, нимало не заботясь, какое произведет впечатление на посторонних людей.

– Пойдемте, я вас провожу, – заявила Толстая.

Закревский с трудом понимал, чего от него хотят.

– Сударыня, вы здесь с кем? – осведомился он. – Где ваши спутники?

– Потерялись, – беспечно отозвалась Аграфена. – Влезли на горку, наверное, скатились, и больше я их не видела. – Она повертела головой по сторонам. – А что?

– Вы ведете себя неприлично, – понизив голос до шепота, сообщил Арсений.

Мадемуазель Толстая расхохоталась, прикрыв рот варежкой.

– Я это слышу от человека, валяющегося на дороге! Милостивый государь, если бы я вела себя прилично, я бы никогда к вам не подошла. Идемте, наконец!

Аграфена довольно уверенно перекинула руку Закревского себе через плечо, и в этот момент возле ее головы промелькнуло что-то блестящее. Если бы девушка не наклонилась, эта штука непременно ударила бы ее в шею. Генерал обернулся настолько быстро, насколько был в состоянии. Он заметил, как в толпе промелькнула спина удалявшегося человека. Тот явно спешил покинуть место происшествия. Будь Арсений на ногах, имей он силы… Закревский не без труда поднялся и сделал несколько шагов. Из снежного намета сбоку дорожки торчал нож. Красиво изогнутый, турецкий, с костяной ручкой. Не особенно дорогой и не особенно редкий, но все же и не кухонный резак, каких пруд пруди.

– Мадемуазель, сделайте милость, – обратился он к Аграфене. – Достаньте носовой платок и аккуратно, слышите, аккуратно возьмите нож.

– Зачем? Это не наше. – Толстая непонимающе хлопала ресницами. – Кто-то потерял. Будет искать…

– Сударыня, на вас только что покушались. – Генералу хотелось взвыть от досады. Ну что же она такая дура! И притом, видимо, славная дура. Не бросает его, пытается помочь.

– На меня? – Аграфена сделала большие глаза. – Вы шутите?

– Пойдемте отсюда. – Закревский решительно заковылял прочь, не выпуская при этом руки своей странной знакомой. Он был сердит не на шутку и тащил ее довольно быстро.

Спутники удалились от гор, пересекли Сенатскую площадь. И тут не дожидаясь, пока он возьмет сани, Аграфена подняла муфту и звонко закричала:

– Извозчик!

«Бог мой!» – обомлел генерал. Она еще и извозчиков сама останавливает. Ну, ниже некуда! Графиня Толстая! Драть нужно не ее, а папеньку!

Между тем извозчик явился, как по мановению волшебной палочки.

– Садитесь, мы быстро доедем. Вы где живете?

Арсений уже ничему не удивлялся.

– Вообще-то это я должен вас отвезти, а вы – испытывать неловкость, что находитесь в карете с малознакомым мужчиной.

– Разве мне было дурно? – парировала Аграфена. – Кстати, что с вами? От вас вином не пахнет.

– Это контузия, – без всякого удовольствия признался генерал.

– Ого! – Мадемуазель Толстая сделала страшные глаза. – Вам повезло. У моих подруг Олениных брата так шарахнуло, что он до сих пор в беспамятстве, не может говорить и мочится под себя.

– Я не мочусь под себя, – побагровел Арсений. «Дайте мне этого папеньку, я его удушу собственными руками!»

– Ну так где вы живете? – повторила нимало не смущенная Аграфена. – Я же вижу, вы весь зеленый. Поедемте. А не то вам сейчас опять станет плохо, и неизвестно, куда еще этот извозчик вас завезет. Завтра в газетах напишут, что в лесу нашли генеральский труп, и я буду по гроб жизни казниться, что бросила вас.

Арсений сдался.

– Вас не смущает, что вы едете на квартиру к холостому мужчине? – уже откинувшись на подушки, спросил он. – Трогай на Галерную!

– Господи, да разве бы я поехала к женатому? – всплеснула руками Толстая. – У меня совершенно иное воспитание. Моя матушка, если хотите знать, была из старообрядцев, дочь заводчика Дурасова, несметно богатая. Я и креститься, как они, умею. – В подтверждение она осенила себя широким двуперстным знамением. – Так вот, матушка по своей вере отличалась исключительной строгостью…

– Жаль, что ваша maman рано скончалась, – слабым голосом отозвался Закревский.

– Откуда вы знаете? – поразилась Аграфена.

– Заметно. Нож вы взяли?

Толстая продемонстрировала платок, с завернутым в него предметом.

– Вот уже приехали.

Арсений настоял на том, чтобы самому заплатить извозчику.

– Как хотите.

Не без ее помощи он поднялся по лестнице на второй этаж, где заспанный денщик открыл дверь на настойчивый стук Аграфены.

– Эй, ты, – цыкнула на него графиня. – Живо за доктором!

Закревский слабо отмахнулся.

– Это бесполезно. Не стоит. Он ничем не поможет.

– Пусть придет, – потребовала капризная гостья. – Не разломится. А вы ложитесь на диван.

Она огляделась по сторонам. Квартира явно не произвела на нее впечатления. Слепой, темный коридор. Три комнаты: кабинет, спальня, столовая. Чуланчик для денщика.

– Бедненько вы живете, – протянула Аграфена.

– Я не богат, – с достоинством оборвал ее Закревский.

– А я богата, – простодушно отозвалась гостья. – И что? Не в деньгах счастье.

После недавней истории с Петроханом генерал был готов поверить.

– В чем же, по-вашему, счастье, Аграфена Федоровна?

– Не знаю. – Толстая задумчиво глядела на улицу. День начинал сереть, на небе собирались тучи. – Некоторым его не положено.

– Вы говорите странные вещи, мадемуазель. – Закревский впервые внимательно всмотрелся в ее нарочито беспечное лицо. – Сколько вам лет?

– Восемнадцать. А вам?

– Тридцать три.

– Хорошая разница.

– В каком смысле?

– Ни в каком. – Она делано рассмеялась. – А скажите, неужели вам до сих пор хочется жить? При таких-то болях?

– Кому же не хочется?

– Многим, – уклончиво ответила гостья. – Зовите меня Груша.

– Не могу, – развел руками генерал. – Мы с вами до сих пор не представлены. Вы явились ко мне в штаб без приглашения. Так делают только в крайних обстоятельствах, оправданных смертью кормильца и отсутствием родственников. Нас должны были представить хорошо знакомые люди. Представление является поручительством порядочных намерений сторон.

Аграфена вздохнула.

– Какая скука! Вы всегда так живете: «порядочных намерений сторон»? – передразнила она. – Ну и где эти «порядочные стороны» были сегодня, когда вы лежали на снегу? Посчитали недостаточно «порядочным» для себя подойти и посмотреть, не помер ли человек? Кстати, – ее лицо на мгновение стало серьезным, – форма, насколько я помню, говорит сама за себя и в представлениях не нуждается? И что? Кто-то вспомнил об этом?

Мадемуазель Толстая процитировала строку из правил Благородного собрания и с вызовом смотрела на генерала. Гостья вдруг перестала казаться ему такой уж простодушной. Выходит, она намеренно нарушала светские приличия?

– Зовите меня Грушей, – настойчиво повторила девушка. – А я буду называть вас так, как вы пожелаете, даже «ваше высокопревосходительство», если лично вам это будет приятно.

– Хорошо, – вздохнул Закревский. – Можете называть меня Арсением. Это, в конце концов, не важно. Груши растут на дереве. А у вас прекрасное имя – Аграфена. Положите нож на стол и подумайте, пожалуйста, кто мог желать вам смерти?

На лице мадемуазель Толстой отразились страшные мыслительные усилия. Она наморщила лоб, а кончик носа у нее несколько раз дернулся, как у кошки, почуявшей мышь.

– Я… я не знаю. Кто же может желать? Я никого не обидела…

– Женщины? Ревнивые возлюбленные? – терпеливо подсказал генерал.

Последнее предположение было встречено циничным смешком.

– Зачем же меня ревновать? Я никому не отказываю…

– А почему?

Аграфена задумалась. Потом выпрямилась во весь рост и несколько раз повернулась перед Закревским.

– Красиво?

– Не стану спорить.

Толстая удовлетворенно хмыкнула.

– А скоро ничего не будет. Еще лет семь или десять. Что же беречь? Красота – не золото, веками в сундуках не лежит. Надо уметь быть щедрой. Пока не поздно.

– Странная у вас философия, мадемуазель, – протянул Арсений, все еще не в силах оторвать взгляд от ее стана. – Ну да оставим это. Может быть, вы в последнее время оказывались в какой-нибудь необычной ситуации? Слышали нечто непонятное? Видели недозволенное? Что-то о ком-то узнали…

– Я не сплетница, – обиделась Толстая. – Если что-то о ком-то узнаю, то тут же забуду. Мне ни к чему… Постойте! – она стала изо всех сил тереть указательным пальцем переносицу. Видимо, сие означало у нее крайнюю сосредоточенность. – Может, это и не важно, – гостья колебалась, – однако в тот момент я была удивлена…

– Ну? Ну?

– Хорошо. Я была у своего любовника Каподистрии…

Закревский поперхнулся.

– Он же старый. Зачем он вам?

– Ничего не старый! – возмутилась Аграфена. – Иван Антонович одного года с государем. К тому же он – грек. Мне любопытно было, как греки это делают…

– Так же, как и все. – Негодованию генерала не было границ. – Велика разница!

– Не скажите, – тоном искушенного гастронома заявила гостья. – Да и откуда вам знать, вы же не интересуетесь женщинами.

Закревский вспыхнул.

– Я не то имел в виду. Просто… сейчас не так часто… интересуюсь.

– Вот! – просияла Толстая. – Я знала! Вы не похожи на этих! А еще прикидываетесь. Весьма стыдно.

– Вернемся к Каподистрии, – с глубоким вздохом протянул Арсений.

– Я и говорю. Они ссорились по-немецки. Я немецкий не очень понимаю. Но все же… Выходило так, что этот второй на Ивана Антоновича очень сердился и требовал «отречься от бессмысленных мечтаний». Точно. Или «беспочвенных». Не важно. Словом, нажимал…

– Стоп, стоп! Кто они? Какой второй?

– Ах, да почем мне знать? Дверь в будуар была прикрыта. Оставалась только то-оненькая щелочка. Я проснулась от их шума. Часов в десять. А так бы спала до двенадцати!

Арсений заломил руки. Не приведи бог, стать полицейским и вести дознания. Последнего ума лишат!

– Мы приехали вечером с маскарада. До спальни как-то не добрались. Греки гораздо темпераментнее… А будуар как раз смыкается с кабинетом. Иван Антонович имеет привычку работать после, ну вы понимаете. И вот я слышу. Второй голос говорит: «Вам не на что надеяться. Государь предан принципам легитимизма». Кстати, что такое легитимизм?

– Потом объясню. Продолжайте.

– Государь, значит, предан этим самым… Та-та-та. А Иван Антонович отвечает: «Но его величество не покинет единоверцев на произвол судьбы». Второй так рассмеялся, очень гаденько, и сказал: «Вы думаете только о своих соотечественниках. Между тем Россия – великая держава и у нее есть в Европе дела поважнее, чем мешать султану вешать бунтовщиков». «Ну да, – отвечал Иван Антонович, – например, идти в Италию и вешать там бунтовщиков австрийского императора! Любезный Карл, вы тоже думаете только о своих соотечественниках». Второй: «Государь сам создал Священный союз. Он не станет разрушать свое детище. Посмотрим, что скажут другие дворы, когда узнают, что русский император намерен помочь возмущению подданных против своего законного владыки». Каподистрия взвился: «У вас нет доказательств!» А второй помедлил и обронил: «Теперь есть». – Толстая перевела дух. – Вот, собственно, и все.

Арсений молчал минуту другую, мял нижнюю губу. Даже голова как будто прошла. Так и есть, на улице тучи заволокли небо, и мягкими хлопьями начал падать снег.

– А вы-то какое ко всему этому имеете отношение, Аграфена Федоровна? – наконец спросил он. – Вас кто-то видел?

– Ну да, – кивнула Толстая. – Этот второй. Носатый. Он хотел выйти через будуар, но Каподистрия его выволок и указал на другую дверь, через библиотеку. Тот еще возмущался, что Иван Антонович позволил себе вести важный разговор, когда за стенкой у него… А Каподистрия бросил: «Да ее из пушки не разбудишь».

– Вы его рассмотрели?

– Кого?

– Карла. Носатого.

– Ну, да-а. Говорю, нос такой костистый, большой и глаза круглые, как у попугая. Только совсем пустые. Неприятные.

«Много в мире попугаев с приятными, полными огня очами!»

– Это Нессельроде. Ума не приложу, как вы могли его не узнать, – с укоризной произнес Арсений вслух.

– Я разве чиновник Министерства иностранных дел? – возмутилась гостья. – Маленький, как карлик. Буду я его рассматривать!

– А вот он, как видно, вас рассмотрел.

– Ну и что? – мадемуазель Толстая опять напустила на себя обычную наглость. – Мне есть что показать. Вы обещали про легитимизм.

– Вам это надо? – со вздохом спросил генерал.

– Если меня зарежут, то хотелось бы знать, за что.

– Ладно. Легитимизм – это преданность принципам наследственной монархии.

На лице Аграфены не отразилось ничего.

– Проще говоря, когда кончилась война, победившие стороны создали Священный союз, чтобы не допустить в Европе новых революций. Главный принцип – не позволять подданным бунтовать против своих государей. А греки в Турции возьми да и восстань. Император в трудном положении. Они наши единоверцы. Но они же изменили своему султану. На что постоянно указывают австрийцы – наши союзники.

Аграфена боднула головой.

– Вы слишком много сразу говорите, Сеня. Я в толк не возьму: почему мы должны быть чем-то обязаны султану? Он же турок? И он действительно режет людей. А еще непонятно, какое право австрийцы имеют нам указывать? Много они помогали в войну?

Закревский смерил гостью снисходительным взглядом.

– Аграфена Федоровна, этими вопросами задается вся Россия. Вряд ли мы с вами их разрешим. Скажу попросту. У нас два статс-секретаря по иностранным делам – грек Каподистрия и немец Нессельроде. А еще раньше был поляк Адам Чарторыйский. Вам все ясно?

Толстая засмеялась.

– Для разнообразия не хватает русского.

– Очень не хватает, – кивнул генерал. – Кстати, вы не помните, что такое «грандефлер»?

– Такой очень дорогой цветок. Голландский.

Из прихожей послышалась возня. Явился доктор. Денщик Тихон провел его в гостиную и враждебно уставился на Толстую, мол, шла бы ты отсюда, девка.

Аграфена и сама засобиралась. На прощание она, как и пару дней назад, послала Закревскому воздушный поцелуй. Велела ошарашенному медику лучше смотреть за пациентом и покинула холостяцкое жилище довольная собой.

– Однако, молодой человек, – протянул доктор Литке, провожая диву долгим, полным сожаления взглядом. – Я вас предупреждал, вести жизнь воздержанную. Щадить себя. Если вы будете прожигать здоровье с такими… нимфами, у вас не хватит сил дожить до старости.

Генерал принял тираду эскулапа равнодушно, в его голове связывались нити двух, казалось бы, не имевших друг к другу отношения происшествий. После ухода Литке он вручил Тихону пятьдесят рублей из суммы, накануне полученной от Волконского.

– Ступай к Бирже, там в лавках торгуют оранжерейными цветами. Купи букет голландских грандефлеров. Потом поезжай к особняку графа Федора Толстого на Шпалерной и положи на порог.

Париж

Веллингтон занимал дом в Латинском квартале, на пересечении улиц Монж и Роллен. Это было старинное приземистое здание с толстыми стенами, вросшими в тротуар по подоконники нижнего этажа. Во внутренний двор уже вынесли кадки с пальмами и померанцами. Звенела капель, солнце припекало, от жестяных крыш к небу поднималось марево. Двое знакомых адъютантов встретили Воронцова в холле, приняли перчатки и плащ и проводили вверх по мраморной лестнице времен Ришелье в кабинет своего начальника. Расторопный Казначеев остался внизу потолкаться среди штабных.

Герцога пришлось дожидаться. Он прощался с прусским фельдмаршалом Блюхером, отбывавшим из корпуса в Берлин. Семидесятилетний вспыльчивый и прямодушный старик едва не погубил все дело при Ватерлоо, выбрав для войск неудачную позицию. А во время атаки свалился с лошади, был накрыт потоком французской кавалерии, не узнан и отбит только двумя мощными контрнаступлениями своих. На следующий день, когда части Веллингтона вели яростное сражение у замка Угумон и фермы Ла-Хэ-Сент, Блюхер промедлил почти до полного разгрома неприятеля и появился уже перед деморализованными французами, обратив их в бегство одним своим видом. Несмотря на это он пребывал в неколебимой уверенности, что выполнил союзнический долг, и даже предложил назвать совместные действия англичан и пруссаков Belle alliance[7].

Вся объединенная армия скалилась на сей счет, но только у Воронцова хватило ума, прогуливаясь в Тюильри и увидев статую Психеи, защищавшей сон Амура, назвать их Belle alliance. Шутка разлетелась, Блюхер заподозрил неладное и на всякий случай решил не здороваться с русским командующим. Поэтому Михаил предпочел тихо посидеть в кабинете Веллингтона, куда из-за стеклянных дверей гостиной долетали радушные восклицания и заверения в вечной дружбе. Комизм ситуации состоял в том, что Блюхер говорил по-немецки, а Веллингтон по-английски. Французским оба решительно пренебрегали. Воронцов, слушая диалог двух глухих, должен был констатировать, что в целом прощание прошло на высоте. Ни один не дал почувствовать другому, что не понимает, о чем речь.

«Вот так они и командовали», – желчно усмехнулся граф, до сих пор страдавший, что Ватерлоо состоялось без него. Русские войска выступили из Польши на помощь, но известие о победе настигло их на марше. Сколько тогда было пролито скупых генеральских слез! Чего не скажешь о рядовых.

Чтобы не скучать, Михаил Семенович взял со стола папку с новыми гравюрами, присланными Веллингтону из Лондона. Работа была хорошая. Иллюстрации к античной истории. Цезарь переходит Рубикон. Брут кончает жизнь самоубийством. Клеопатра поднимает смертельно раненого Антония на веревках в свою усыпальницу. Особенно Воронцова привлек лист под названием «Фауста вырезает язык Цицерона». На нем была изображена римская матрона, державшая на коленях отрубленную голову великого оратора и сосредоточенно ковырявшая ножом у него во рту. Подумав немного, Мишель позаимствовал на столе карандаш и написал под картинкой: «New French censorship»[8]. Потом вернул папку на место и принялся за газету.

Веллингтон распахнул двери со стремительностью ребенка, ворвавшегося в гостиную рождественским утром. Подарок под елкой ему понравился.

– Майкл! Сто лет не виделись! Я думал, что отдам концы! Пожилые люди говорят так длинно! Неужели и мы будем старыми пердунами и просрем все битвы?!

Герцог умел выражать свои мысли с прямотой и напором истинного парламентария. Он потряс руку Воронцова, мигом заметил картинку на столе, кинулся на нее, как коршун, прочел, заржал и тут же спрятал в верхний ящик, чтобы показать только доверенным людям.

– Вы погубите себя! Эти ваши шуточки! Мне приказано вас ругать – и вот я вас ругаю! – Веллингтон плюхнулся в кресло и скрестил руки. Он был высок и сухощав, имел широкое лицо, почти безгубый рот, уголки которого уходили вниз. А прямые черные волосы по французской моде зачесывал на лоб, что предавало ему сходство с Бонапартом. Из-за этого герцог не переносил свои портреты, но стрижку не менял. Когда знаменитый Лоуренс изобразил его на коне и в треуголке, Веллингтон, ко всеобщему смеху, заявил, что особенно удались лошадь и шляпа.

– Ну, скажите, дорогой друг, кто вас все время тянет за язык? – благодушно брюзжал герцог. – Зачем было в прошлый раз портить газету? Сознайтесь, ведь это вы приписали к статье о La Sainte-Alliance[9] эпиграф из Шекспира: «Безумны короли, безумен их союз!» Полштаба вас цитирует.

Воронцов скроил невинную физиономию.

– А кто назвал басни Лафонтена «новейшей французской историей»?

Михаил Семенович взмахнул рукой.

– Артур, но ведь это же невыносимо! Вот речь Луи Дважды Девять из последней газеты. – Граф зашуршал «Парижским экспрессом»: – «На двадцать третьем году моего царствования…» Вас не оскорбляют подобные пассажи? Я все могу понять. Он хочет числиться с 1795 года, когда умер бедный дофин Луи-Шарль. Пусть так. Король в изгнании – тоже король. Но зачем делать вид, будто революции не было? Жечь архивы и выпускать фальшивые указы, якобы принятые в 1801 или 1811 годах? Кого и в чем он хочет убедить?

Веллингтон покусал губу и усмехнулся.

– Вы слишком близко принимаете к сердцу глупости этого ярмарочного клоуна. А между тем ему тоже приходится защищаться. Ваш император не оставил надежд заменить его кем-нибудь более преданным России. Например, своим зятем принцем Вильгельмом.

– Я не обсуждаю намерения своего государя, – отчеканил Воронцов. – Если у британской стороны имеются конкретные сведения, которые вас беспокоят, предоставьте их. Я сделаю официальный запрос в Петербург. Ведь вы прекрасно знаете, Артур, – тон графа смягчился, – что я не принадлежу к числу тех, кто может вас подставить.

Это была правда. Михаил познакомился с герцогом в доме своего отца – русского посла в Лондоне, когда тот еще скромно именовался капитаном Уэсли. Веллингтон был на четырнадцать лет старше. Когда молодой Воронцов выпросил разрешение ехать на Кавказ поручиком, Артур уже покорял Индию. Позднее они встретились в Париже. Герцогу предстояло управлять объединенной оккупационной армией. Император Александр любезно спросил союзника, с кем из русских тому будет приятно служить? Веллингтон назвал Воронцова. Государь поморщился, но согласился.

Михаил Семенович прекрасно понимал, что обязан своим назначением не столько императору, сколько Веллингтону. Умел ценить подобные вещи и всегда шел навстречу пожеланиям Артура. Если они, конечно, не задевали казенных интересов. Сейчас герцог темнил, и это у него плохо получалось.

– В чем дело, Артур? Что-то стряслось?

– Стряслось! – с неожиданной злобой отозвался тот. – Стряслось! То, что вы устроили на таможне. То, что через бельгийскую границу валом валят бонапартистские газеты. То, что из Кронштадта вышла русская эскадра. И говорят, ваш государь намерен использовать ее здесь, во Франции, чтобы выдавить толстяка Луи, как прыщ, из Парижа, а вместо него посадить Вильгельма Оранского, муженька своей сестры – Анны Павловны. У меня уже голова идет кругом! Майкл, неужели нам придется стрелять друг в друга?

Воронцов даже слегка привстал с кресла, продолжая держаться руками за подлокотники. Его ладони мигом стали влажными, и мягкий плюш неприятно прилипал к ним. Крайнее удивление, отразившееся на лице гостя, казалось, удовлетворило Веллингтона. Но он ждал прямого ответа. Выдержав паузу, Михаил сказал:

– Если мне прикажут стрелять, я буду стрелять. Как и вы, Артур. Тут ничего не поделаешь. Но вы можете быть абсолютно уверены, что я не стану делать этого внезапно, без объявления войны, какие бы инструкции на сей счет ни получил.

Герцог кивнул. Именно это он и хотел услышать.

– Майкл, мы оба солдаты. Подчас не ведаем, что творится наверху. – Артур глубокомысленно поднял глаза к потолку. – Если бы вы только знали, как я устал от политиков! Слушайте, у меня есть ирландское виски-бленд. Давайте выпьем.

Граф одобрил начинание. Веллингтон открыл секретер красного дерева. Пощелкал там какими-то замочками и извлек здоровенную глиняную бутыль, запечатанную сургучом поверх крепко заколоченной деревянной пробки.

– Из Кули, – с гордостью провозгласил он. – Десятилетней выдержки.

Гость молча оценил марку. Собеседники выпили не чокаясь и только после третьей небольшой стопки посчитали себя достаточно расслабившимися, чтобы возобновить разговор. Для умиротворения нужна была другая тема, и Михаил не придумал ничего лучше, как задеть больной вопрос:

– Кажется, у вас есть семья?

– Не женитесь, – сразу ответил Веллингтон.

– Откуда вы…

– Не важно. Слушайте. Корпус – гораздо лучше жены. Ему можно приказывать, и он будет подчиняться. Он не тратит ваши деньги. Не наставляет рогов. Не плодит детей. И главное: пока у вас есть корпус, вам не нужна супруга. А когда у вас корпуса нет, – тут герцог с горечью усмехнулся, – супруге не нужны вы.

Пока Михаил переваривал услышанное, Артур опрокинул еще стопку и сообщил:

– Во время моего последнего приезда в Лондон я виделся с вашим отцом. Он очень обеспокоен и начал сам подыскивать вам невесту. В Англии.

– Не может быть! – Граф тоже схватился за граненый стаканчик с виски.

– Я попытался объяснить вашему батюшке, почему у нас так много старых дев. Все мужчины, когда-либо покидавшие остров, привозят жен с континента. Но он преклоняется перед всеми товарами британского производства!

– Вы смеетесь!

– А что еще остается? – Герцог снова наполнил стопки. – Всех совершенств Господь не дает одной стране. У нас лучшая политическая система. Зато у вас женщины разительно отличаются от кобыл.

Они пропустили еще по одной, и Воронцов засобирался. Пора было предоставить союзника текущим делам, но графу казалось, что Веллингтон хочет его о чем-то предупредить, тянет и не решается.

– Артур, неужели вы сегодня огорошили меня не всеми подозрениями?

Хозяин кабинета смутился, засопел и наконец выдавил:

– Вот какое дело. Вы там ищете убийц своего вестового? Не надо, Майкл. Не вмешивайтесь в это. Ваш мальчик покончил с собой.

Воронцов обомлел. Осведомленность герцога заслуживала уважения, но все же смерть чужого курьера – не его уровень.

– Не копайте дальше, – с нажимом повторил Веллингтон. – Парню уже ничем не поможешь.

– Я не могу этого обещать, – после секундного молчания произнес граф. – Убит мой подчиненный. Что противоестественного в законном расследовании? Если вам известны подробности, то я вынужден просить вас сообщить их.

– Не тот случай, – отозвался Веллингтон. – Есть дела, где не какой-нибудь сопляк-курьер может потерять голову, но и люди нашего калибра. Ваш парень просто оказался не в том месте не в то время.

– Что это значит? – холодно осведомился Воронцов. Приятную расслабленность как рукой сняло.

– Я все сказал. – Веллингтон встал, показывая, что разговор закончен.

Глава 3. Юность жандарма

Воронцов прекрасно знал, что делать с лошадью в галопе. Но галопирующего верблюда он видел впервые. Да и вообще эту тварь не имел чести наблюдать живьем. В детстве у них с сестрой Катенькой была цветная английская азбука, где целый лист занимал двугорбый губастый зверь, под которым красовалась надпись: «a camel». Рядом стояли бедуин с ружьем и женщина, укутанная в паранджу. Из уроков географии Михаил Семенович помнил, что верблюды живут в Африке и плюются. Встретить их в Париже, в Булонском лесу, он не чаял.

Однако чему удивляться, если на прогулку его увлек Бенкендорф, явившийся нежданно-негаданно во французскую столицу нынче утром?

Михаил стоял у открытого окна в своем особняке на улице Шуазель и чинил ножом разлохматившееся гусиное перо – он терпеть не мог писать неаккуратно, и так почерк плохой, да еще и перья мажут – как вдруг заметил, что по аллее к дому движется знакомая долговязая фигура. Человек в преображенском мундире размахивал при ходьбе руками и все время сбивался то на одну, то на другую ногу – толком маршировать Христофорыч так и не выучился. Он вертел во все стороны головой, наслаждаясь весенним солнцем, и топорщил рыжие залихватские усы, вдыхая ароматы Парижа.

При виде Бенкендорфа граф от неожиданности резанул себя по пальцу. Выругался и поспешил другу навстречу. Явление этого человека всегда предвещало судьбоносные перемены. Шурка приносил на крыльях своего офицерского плаща новые ветры. Рядом с ним жизнь теряла ровное течение, закручивалась в водовороты и била фонтанами в разные стороны. Он вечно попадал в глупейшие истории, как в первый день их встречи, пятнадцать лет назад, в Астрахани. Даже сейчас, вспоминая об этом, граф не мог не смеяться.

Дорога на Кавказ тогда проходила частью по Волге, частью посуху, берегом Каспия. Прибыв в город, двадцатилетний поручик Воронцов был потрясен изобилием разноплеменного народа и совершенно азиатским видом улиц. Тут и там ходили персы в полосатых халатах, сновали юркие татарские торговцы, черемисы продавали лошадей. Есть предлагалось что-то невообразимое, вроде халвы, пахлавы, чебуреков с бараниной, плова и пресных сухих лепешек, выпекавшихся в земляных печах прямо под открытым небом. При этом слышался звон колоколов православных церквей, а некоторые центральные улицы имели вполне европейский вид. Поехав прогуляться, Воронцов свернул в один из проулков, разглядывая потертые ковры-навесы, защищавшие лавки от солнца.

Как вдруг мимо него пронеслась целая толпа цыган. Они гнались за каким-то человеком и громко горланили на своем языке, то ли угрожая ему, то ли клянча. Преследуемый мчался прочь большими прыжками, благо его журавлиные ноги позволяли участвовать в дерби. Он непременно удрал бы, но, на беду, улицу перегораживала широченная лужа величиной с Каспий. Из тех, что не мелеют даже в засуху и могут утянуть на дно годовалого поросенка. Беглец стал жертвой черной, как антрацит, грязи. Он опрометчиво решил, что минует ее, коль скоро у него на ногах высокие офицерские ботфорты. Не тут-то было. На середине трясина обхватила сапоги выше щиколоток и отказывалась отпускать, как настойчивая возлюбленная. Босоногие цыгане были умнее. Они не полезли в лужу, а встали по ее берегам и радостно улюлюкали.

– Спасите! – закричал увязший по-немецки. – Я не знаю, чего они хотят!

Между тем один из преследователей – старый кудлатый цыган в черной шляпе с серебряными образками по тулье, вероятно, барон этого чумазого воинства – обратился к жертве с прочувствованной речью на непонятном языке. Он выразительно указывал палкой то на лужу, то на самого несчастного и, очевидно, требовал денег.

Сцена показалась Михаилу забавной. Поручик направил коня «вброд» через астраханские грязи и под гневные крики цыган приблизился к увязшему. Это был парень лет двадцати, во флигель-адъютантском мундире, с эполетом на правом плече и со шляпой в руках. Встретить в низовьях Волги, за сто верст от столицы придворного шаркуна было само по себе событие примечательное. А его бедственное положение в купе с откровенно остзейской внешностью наполнило бы радостью даже самое сострадательное гвардейское сердце. В детстве Михаила воспитывали в приязни ко всем нациям. Но за пару лет полковая служба внушила юноше обычные предрассудки. Немцы казались ему наказанием Господним, они не заботились об Отечестве, обожали ходить строем под барабан и занимали лучшие офицерские места.

– Садитесь, – через губу бросил поручик горе-адъютанту и освободил одно стремя.

Цыгане заголосили и надвинулись.

– Пошли прочь! – Михаил как бы невзначай положил руку на хлыст.

Толпа подалась назад, продолжая осыпать их бранью. Увязший вцепился руками в седло Воронцова и, против ожидания, довольно ловко вскочил на круп лошади. Сапоги горестно чвакнули, сползли, но все же удержались на ногах.

– Как вас угораздило? – Молодой граф направил коня к противоположному берегу лужи.

Цыгане, не желая отвязываться, выпустили вперед толпу чумазых ребятишек. Их разбойничья тактика состояла в том, чтобы дети повисли на подпруге у лошади и шныряли под брюхом, не давая ей шагу ступить. Попрошайки понимали, что два молодых олуха в форме не станут давить мелюзгу. Не тут-то было, Михаил успел дать шпоры прежде, чем окружение завершилось. Конь вынес седоков из вражеского кольца и оставил преследователей далеко позади.

– Вы меня спасли! – воскликнул спутник. – Скажите на милость, кто это? Чего они хотели?

Воронцов смерил недотепу презрительным взглядом.

– Вы с луны свалились? Первый раз в жизни видите цыган?

– Да, – признался парень, хлопая короткими рыжими ресницами.

Позднее Михаил узнал, что его новый знакомый не просто служил во дворце, он родился, вырос и жил в императорских резиденциях, не имея ни времени, ни позволения покидать высочайших особ. Не только цыгане, но и весь окружающий мир выглядел для него, как цирковое диво. В бедной адъютантской голове мешались названия и должности, он не знал, как себя вести с извозчиками, как требовать коней на станциях и сколько платить за чай в трактире. Кое-как добравшись до Астрахани, бывший придворный, а ныне волонтер Кавказской армии отправился посмотреть город – пешком, что уже было непростительно. Он вышагивал по улице, глазел по сторонам и жевал медовый татарский пирожок, купленный у торговки. Как вдруг к нему подбежал черный, как сажа, чертенок в цветных лохмотьях и стал подпрыгивать, протягивая грязные ручонки к лакомству.

– Он у меня его чуть изо рта не вырвал! – пожаловался адъютант.

Воронцов только хмыкнул. Ему-то отец еще в детстве объяснил, как себя вести на улице. У нового знакомого такой школы не было. Он отдал цыганенку пирожок, а когда подскочили еще трое – видимо, братья и сестры первого «невинного сироты» – по доброте душевной купил им тоже по пирожку. Это было роковой ошибкой – из-за угла за глупым офицером ринулась целая толпа голодных оборванцев, к которой присоединился табор голосящих мамаш, девок, старух, а за поворотом в дело вступили и плясуны с медведями. Завидев деньги, которыми прохожий расплачивался с торговкой, они уже не отставали от него и наконец загнали в лужу.

– Поделом вам, – наставительно сказал Михаил. – Не связывайтесь с уличными. Кошелек на месте?

Оказалось, что и портмоне давно нет. То ли беглец его выронил, то ли кому-то из цыган удалось его все-таки стянуть. Несчастный сидел, понурив голову, и подавленно взирал на свои грязные сапоги.

– А где остальные деньги?

– В гостинице.

– Вы оставили деньги в гостинице?

Возмущению Михаила не было границ. Надо же быть таким остолопом!

– Сударь, скажу вам прямо, – бросил он, – вы напрасно едете на Кавказ. Вы погубите себя и не принесете никакой пользы. Взгляните на дело здраво: вас ретировала толпа цыган.

Спутник еще ниже опустил голову, но с неожиданным упрямством заявил:

– Я хочу служить в действующей армии.

– А я хочу отдыхать в Ницце! – рассмеялся Михаил. – Сначала поглядите, целы ли деньги.

Они вместе явились в гостиницу. Воронцов уже считал своим долгом сопровождать недотепу-адъютанта, чтобы тот не влип в историю похуже. Так и есть, денщик сбежал с барскими капиталами. Жертва цыганского преследования осталась не только без копейки, но и без заметной части багажа.

– У вас нет другого выхода, как возвращаться в столицу, – с облегчением констатировал поручик. – Я займу вам пятьдесят рублей, и поворачивайте, пока не поздно.

Но его новый знакомый проявил прямо-таки древнеримскую твердость.

– Я как-нибудь доберусь, – с отвагой обреченного заявил он. – Если надо, пойду пешком. Спасибо вам за все, прощайте.

Михаил рассердился:

– Да вы понимаете, куда едете? Как вы будете командовать? Кому вы там нужны?

– Это вы не понимаете. – Адъютант отвернулся в угол комнаты, чтобы скрыть закипавшие слезы. – Я не вернусь в столицу. Лучше пойду пешком.

– Ну ладно, – Воронцов смягчился. – Поехали вместе. У меня хватит денег.

Ему совсем не улыбалось путешествовать в компании остзейского болвана, но не бросать же его здесь на произвол судьбы! Бог посылает товарищей.

– Я не могу входить в долги, – отозвался тот. – Мне нечем будет отдавать.

Еще и щепетильный попался!

– Не хотите – не надо. – Михаилу он начинал даже нравиться. – Поедемте так. Не все ли равно, одна тарелка каши или две?

Непрошеный спутник просиял.

– Давайте представимся, – предложил он. – Шура. То есть Александр Христофоров сын Бенкендорф.

– Ладно, Христофоров сын, – поручик протянул руку. – Михаил Воронцов. Будем знакомы.

Бедняга князь Цицианов чуть не плакал, когда перед ним во Владикавказе предстали два столичных «мажорите» в хрустящей от новеньких ремней форме. «Ну и что мне с вами делать?» – было написано на его дряблом, иссеченном, как сланец, лице. Особенно недружелюбно он косил на Бенкендорфа: немец, чуть ли не воспитанник вдовствующей императрицы, убьют – благоволения не жди. Впрочем, Воронцов был не лучше. Его дядя-канцлер опередил племянника письмом, где, между прочим, предупреждал командующего: «Он у нас один».

«До первого же громкого дела! – клятвенно обещал себе Цицианов. – А там – курьерами в Санкт-Петербург. С вестями о победе…» С шеи долой.

Аж пыхтя от неудовольствия, князь выписал молодцам ордер и отправил через весь город к казармам уланского полка, где царили особая грязь и мордобой. Пусть полюбуются. Может, и сами оглобли поворотят! А поворотить было от чего.

Лагерь не отличался ни римской четкостью планировки, ни римской же дисциплиной. Везде расхаживали разбойничьего вида субъекты – небритые, в лохматых бараньих шапках, надвинутых на глаза, в бурках и с длинными – на три четверти шпаги – горскими кинжалами в серебре, свисавшими не сбоку, а по центру пояса, прикрывая мужское достоинство. Вновь прибывшие шарахались от них, принимая за местных, пока кто-то из грозных узденей не обложил их по матушке.

«Горцы» на поверку оказались штабс-капитанами, ротмистрами и господами полковниками. Они окликали друг друга непристойными прозвищами и ежеминутно хватались за свои грозные тесаки. Слова «дуэль» здесь не существовало, зато прирезать товарища в ссоре считалось делом плевым и даже как бы житейским. Неделей позже Воронцов и Бенкендорф посетили что-то вроде офицерского бала в пустом амбаре на краю города. Имелись и дамы – жены служащих, маркитантки, прачки и прочая прелесть. Ровнехонько посреди мазурки с улицы зашел некий недовольный музыкой прапорщик и дал трубачу в ухо. Его попытались прогнать, но он пустил в ход кинжал, и один из разнимавших упал. Беднягу унесли, а кровь на полу засыпали песком и продолжили танцы.

– Не удивлюсь, если по ту сторону постов абреки назначают друг другу секундантов и отсчитывают по десять шагов от барьера, – с раздражением бросил Михаил.

– Взаимное влияние культур, – осклабился Бенкендорф. – Наши дичают.

В первый день он очень не хотел входить в казарму. Мялся, что-то рассуждал о теплом климате, потом решился, пожал спутнику руку и с видом утопленника заявил:

– Ты, Миша, не вдруг иди. Подожди немного.

Воронцов не понял:

– С чего? Вместе пришли, вместе и…

– Посмотри на меня, – с некоторой брезгливостью бросил Шурка. – Ты бы вот, например, по такой роже не дал, если б мы не были знакомы?

Воронцов вынужден был согласиться, что остзейская внешность друга вызывает известную неприязнь.

– Вот и не ходи со мной, – оборвал Бенкендорф. – Тебе-то за что попадет?

Но Михаил чувствовал род ответственности за приблудного флигель-адъютанта. И они вошли вместе.

Не так страшен черт, как его малюют. Да и особых чертей в казарме не оказалось. Так, для виду – порычали, показали зубы и отстали. Тем более что пару дней спустя началась новая потеха на аванпостах. Владетель крепости Гянджа хан Джеват заключил договор с персами и вклинился в Закавказье, совершая чувствительные набеги на небольшие русские гарнизоны. Встречаться с крупными силами он не рисковал, но и терпеть его разбойничьи выходки было не с руки. Сам собой назрел штурм.

Накануне первого боя Воронцов мучился бессонницей. А Шурка всю ночь читал «Разбойников» Шиллера, и лишь розовая полоса рассвета произвела на него умиротворяющее действие. Подкошенный усталостью, он повалился на плащ и уснул, по-младенчески подложив под щеку ладонь. Михаил лежал рядом, глядя на его руку с мелкими рыжими волосками, шевелившимся от дыхания, и думал, что вот, быть может, все так и кончится. Он родился и прожил двадцать один год, его учили многому, без чего легко было обойтись. Простой пули достаточно, чтобы прервать его существование. Зачем он долбил пять языков? Штудировал древнюю историю и римское право? В семь лет вместе с сестрой встал к балетному станку, а в десять уверенно вольтижировал на лошади. Зачем ему ломали пальцы на фортепьяно? Если сейчас важно только одно – насколько проворно он будет перезаряжать ружье и спускать курок? Завтра решится главное – трус он или нет. Ветераны недаром посмеивались, что Кура близко и молодым будет где выполоскать штаны. Правда это или нет, что, идя в атаку, человек непроизвольно опорожняет желудок? Такая стыдобища!

Михаил снова посмотрел на Шурку, тот спал, не мучаясь досужими страхами. Умереть? Опозориться? Прославиться? Воронцов дал себе слово во время штурма не терять друга из виду: мало ли что? Чувство ответственности несколько успокоило его. Однако наступление смешало все карты. Главным образом, потому, что у каждого из них имелась своя рота. Расставлены они были не близко. Атака началась по сигналу, едва рассвело, чтобы, как говорили старожилы, успеть сделать дело до жары. «И так упаримся, – ворчали они. – Слава богу, вода под боком. Ополоснуться опосля. Кому доведется…»

Гянджа не казалась Михаилу особенно грозной – так, воронье гнездо на круче. Глинобитные стены, кое-где камень, кое-где дрова. Широкий палисад с кольями, укрепленный мешками с песком. На равнине снести такую фортецию не составило бы труда. Но здесь характер местности был таков, что стрелки, рассыпавшись по балками и утесам, могли уничтожить огнем до половины штурмующих, прежде чем они приблизятся к укреплениям. Благо что старые кремневые ружья – частью турецкие, частью трофейные русские – не обеспечивали меткости. Из сотни выпущенных пуль хорошо, если десяток находил жертвы. Пока горцы перезаряжали, возились с порохом и запалом, целились, их противники уже успевали пробежать дистанцию. В правильной войне стреляли шеренгами: одна дала залп, отступила, пропуская вперед товарищей с ружьями наготове, вторая жахнула, вновь шаг назад, выходит третья, а первые две – не зевай, знай, сыпь порох на полку да скусывай патрон. Но здешний мутный народец строя не признавал и палил беспорядочно, кто когда успеет. Это создавало непрерывное щелканье, но не обеспечивало кучности. Кучность же при отсутствии верного прицела – единственный козырь. Так учили в полку, и так было написано во всех книжках по тактике.

На деле вышло не совсем. Защитники били часто и непрерывно, так что пули сыпались, как крупный град. Рои злых железных пчел свистели в воздухе, и Михаил прежде побежал через них, чем успел осознать, насколько это опасно. Он понял, что уже в деле, только когда справа от него упал ротный, потом сзади послышался вскрик, но потонул в общем «ура!», которым ободряли себя солдаты. Воронцов видел, как привычные к атаке офицеры преспокойно останавливались среди железной вьюги, окликали своих, отчитывали, подгоняли и даже смеялись – надсадно и хрипло от бега. У всех уже были примкнуты штыки – в штурм хороша рукопашная.

Лестницы, как всегда, отставали. Их тащили по несколько человек под прикрытием огня товарищей. Передние шанцы не выглядели высокими. Капитан Котляревский, который только вчера выиграл у Миши хороший английский ремень из свиной кожи, решил одолеть их без подручных средств. Он повел свою роту на укрепления, и в этот момент выстрел с высокого кавальера ранил его в ногу. Капитан захромал, запнулся о камень и упал, став легкой мишенью. Рядовой Богатырев из его роты кинулся к командиру, Воронцов последовал за ним. Солдат подхватил Котляревского, перекинул его руку себе через плечо, начал поднимать, и в этот миг вторая пуля ударила его в спину. Богатырев охнул, вскинул безусое лицо вверх, словно хотел выпустить душу в небо, и грянулся оземь. Михаил едва успел поймать капитана под вторую руку. «Беги, щенок! – злобно хрипел на него раненый. – Оставь меня, сопля, накроют обоих!»

Но Воронцов довольно живо потрусил с ношей к ближайшему пригорку, за которым можно было спрятаться, и, сгрузив там капитана, ринулся обратно. Ему уже казалось, что штурм кончится без него, что все не понимают, как он оказался сзади, что поставят задержку в укоризну, что другие уже взобрались на стены… Тут он увидел Шурку. Стоя на гребне шанца, тот размахивал неизвестно как попавшим к нему знаменем, потом воткнул его в щель между камнями, а сам начал отмахиваться саблей от наседавших защитников. Возле него никого из наших не было.

Однако эта гордая эскапада продолжалась недолго. С криками: «Слезай, дурень!» – на укрепление устремилось сразу множество народу, смяло гянджийцев, опрокинуло и повалило дальше. А Бенкендорф мелькнул еще пару раз впереди и уже через несколько минут показался на вершине одного из бастионов. «Ура! – вопил он, как сумасшедший. – Бей гадов!» И размахивал знаменем, точно собирался им драться.

Михаил задрал голову, сглотнул слюну и, сгорая от досады, ринулся вперед. Сражение утянуло его в сады, потом на форштадт. Он тоже бегал и тоже кричал, плохо соображая, что именно. В конце оказалось, что рота под его командованием захватила целый список объектов, ни один из которых Воронцов припомнить не мог. У него все еще стояла в глазах фигура Шурки на шанце, заслонившая собой все остальные впечатления. За Гянджийское дело Михаил получил орден Святой Анны, а Бенкендорф – свой первый Георгиевский крест.

Котляревский с забинтованной ногой прихромал вечером сказать поручику спасибо. Он служил давно, и в нем было столько пуль, что одна лишняя не портила компанию. Однажды ему зацепило картечью лицо, отчего правая щека перестала двигаться, рот перекосило, и говорил он не без усилия. При сей страшной внешности Котляревский оказался мужик добрый, отдал Мише ремень, предложил фляжку местного коньяку и развлекал его здешними байками часа два, пока не явился пьяный в стельку Христофоров сын и не рухнул на свой плащ лицом вниз.

– Парень празднует победу, – рассмеялся гость. – Завтра дай ему опохмелиться еще по холодку. Иначе днем голову от жары сплющит.

На прощание они еще раз выпили за помин души Богатырева, пожали друг другу руки, и Котляревский ушел. А Михаил остался над поверженным телом друга, размышлять о странностях человеческой натуры. Сказать, что он не ожидал от Бенкендорфа такого, было бы ничего не сказать. Шурка оказался головокружительно храбр. Так храбр, что даже видавшие виды «кавказцы» вскоре научились выговаривать его фамилию. Рота тянулась за командиром, и после череды боев на Куре за ней закрепилась репутация отчаянной. Надо ли было навести мост через реку под обстрелом противника, или совершить рейд в глубь немирной территории по балкам и ущельям до самого Казбека, Шурка легко брался за это и выходил сухим из воды.

Странное дело, но в частной жизни он оставался таким же растяпой. Михаил скоро понял, что бесшабашной удалью друг рассчитывался за свою повседневную робость, нерешительность, рассеянность и неловкость. Позднее Воронцов имел честь повстречать достойную матушку Христофорова сына и от всей души пожалел самого Христофора-отца. Ее чугунная длань не дотягивалась до отпрыска за Кавказский хребет, но тень по земле лежала от столицы до центральной горной гряды. Не могло быть сомнений, если бы Шурка остался дома, он никогда не стал бы не только офицером, но и вообще ничем.

А так, за стеной черкесских сабель, флигель-адъютант благоденствовал. Вскоре двинулись через Восточную Грузию к Тифлису. Гремучая, многоводная Кура ревела, не замолкая ни днем, ни ночью. Войска брели по ее берегу, дурея от грохота. Приходилось удерживать пугливых коней, чтобы они не начали метаться и не скинули телеги в поток. Плохо шли пушки, продавливая прибрежный грунт. Но еще хуже приходилось, когда каменные откосы подступали к самой воде, сжимая русло. Тогда солдаты карабкались вверх по склону, искали извилистые, малопригодные для больших колонн дороги, протоптанные разве что ишаками. На веревках поднимали артиллерию, дико ржущих лошадей, снаряжение и провиант.

Удивительное зрелище ждало войска на марше возле Ахалциха. Стоял жаркий день, когда намоченный в реке платок высыхал за минуту. Уже издалека было заметно скопление народу. Множество голых людей сидели на берегу, а возле них на гальке или чуть выше по склону на кустах были развешены какие-то тряпки. При приближении вооруженных отрядов незнакомцы подались назад за камни, но не убежали, а стали с любопытством взирать на пришельцев. Видимо, русская форма их не пугала.

– Что это? – поразился Михаил.

– Должно, народец ихний, – отозвался седой унтер, поравнявшись с лошадью поручика.

– Отчего же они голые? – продолжал допытываться Воронцов.

– Должно, стирают, – без интереса сообщил ветеран, исполнявший при желторотом отце-командире роль няньки.

– Так чего не переоденутся? – К роте Михаила подскакал Шурка.

– Не во что, выше скородь, – зевнул унтер. – У каждого одна рубаха, а обычай таков, что не начинают стараться о приобретении новой, пока эту не износят до дыр. Я их, бездельников, знаю. – И старик строго погрозил голым пальцем. Те чуть пригнулись, но бежать не стали.

– Я чувствую себя Колумбом, – сказал Бенкендорф, привстав на стременах и приложив к глазу подзорную трубу.

Заслон голых миновали без эксцессов. Но гомонили и ржали потом не меньше часа. Шурка так возбудился, что пару раз слезал с коня и обливал голову водой. Не помогало.

– Я все рассмотрел, – бубнил он. – Которые постарше – отвратные кадушки. Но молоденькие – просто нимфы! На Тифлис!

В довершение ко всему Бенкендорф оказался еще и бабником. Он желал каждую встречную, запросто укладывал ее под себя и без сожаления расставался.

Тифлис, вопреки ожиданиям, изобиловал богатыми домами. Деревянные балконы и галереи с витыми столбиками нависали над улицами. Открытые двери и окна продувались ветром. Виноград тянулся из двориков, карабкался по карнизам, увивал колоннады, бросал тень, скрывая прекрасных обитательниц, сидевших на воздухе, не покидая комнат. За двойной охраной листьев и резных решеток нет-нет, да и мелькало прелестное личико в местном уборе. Круглая шапочка, газовая фата, россыпь монист.

Командующий Цицианов представил молодых людей местному бонтону – княгиням Орбелиани и Чавчавадзе с дочерьми.

– Не больно-то маши крыльями, – предупредил друга Воронцов. – Мы туземных обычаев не знаем. Почтут за ухаживание, потребуют жениться.

Шурка скис, но вскоре нашел утешение в объятьях женщин попроще. У здешних куколок встречались ангельские лица, но голоса были низкие, хрипловатые, горловые. Как все дети Юга, они распускались рано, цвели пышно и, едва повзрослев, скидывали свой прекрасный убор. В Англии Воронцов наслушался колониальных рассказов и как-то смешком посоветовал Шурке справиться у очередной пери о возрасте. На следующий же вечер друг ворвался домой раньше обычного, с вытаращенными глазами, наскоро похлебал чаю и забился в угол, ничего не желая рассказывать.

– Четырнадцать? – нарочито спокойно осведомился Михаил.

Бенкендорф отчаянно замотал головой, но не выронил ни слова.

– Двенадцать, – констатировал его ангел-хранитель. – Надеюсь, до дела не дошло?

– Да она выглядела на все двадцать! – взвился Шурка. – Хорошо, что спросил. Корова недойная!

– Дай слово, что вперед будешь осмотрительнее.

Христофоров сын поклялся бы в чем угодно, лишь бы отступило липкое чувство грязи, в которой он чуть не измазался по вине малолетней куртизанки. Слова Шурка, конечно, не сдержал. Позднее на любом театре военных действий он находил себе молдаванок, гречанок, чухонок, полек, пруссачек, француженок. Покорение женщин было для него одним из способов покорения мира – вечной и безуспешной попыткой избавиться от неуверенности.

Тифлис пришлось покидать неожиданно и спешно. Толпы лезгин переправились через руку Алазань. Навстречу им выступил отряд генерал-майора Гулякова. Воронцов с Бенкендорфом следовали за ним. Лезгин оказались тучи. Только при местечке Дисары побили полторы тысячи и отобрали обоз, а уже на следующий день привалило еще три тысячи конных горцев, и резня шла пять часов. Весь в крови и чужих мозгах, Михаил едва держался верхом. В конце концов лезгины дрогнули и побежали. Гуляков за ними.

Многие роптали, не желая втягиваться в длинное Закатальское ущелье. Воронцов, даром что новичок, сразу понял, какой опасностью грозит узкая дорога между нависшими кручами, и внутренне содрогнулся. Не попусти, Боже! Но Бог попустил. Впереди топала грузинская милиция – толстые усатые дядьки с ружьями. Вид они имели грозный, но и только. Народ мирный, пуганый, привыкший бегать и бояться. Следом шла рота егерей с орудием и две роты Карабинерного полка. Одной командовал Михаил, другой – Бенкендорф. Оба бледные и настороженные. Ожидали неизбежного. В душе кляли генерала. Скользили глазами по сторонам, прикидывали, куда упасть, когда начнется стрельба с круч.

Лезгины открыли огонь, когда колонна полностью втянулась в ущелье. Было видно, как среди тугой зелени вспыхивают белые облачка дыма. Впереди горцы с саблями кинулись на грузин, те побросали ружья и, не сделав ни одного выстрела, побежали, сминая егерей. Сзади подпирали телеги, мешая отступлению. На узкой тропе началась смертельная толчея. В первую же минуту у орудия был зарублен Гуляков. Сама пушка перегородила лафетом дорогу и стала съезжать с кручи. Тех, кто пытался ее удержать, утянуло вниз.

Они были не единственными упавшими. В давке грузины и лезгины спихнули с яра массу народу. Михаил получил от бежавшего на него горца прикладом в грудь, не удержался и рухнул в пропасть. Он даже не успел сообразить, что это конец. Увидел внизу кучу перекореженных тел, среди которых опасно поблескивали штыки вставших торчком ружей. Попытался зацепиться за кусты. Содрал кожу на ладонях. Напоследок больно ударился о выступ. Потерял сознание. И, наконец, плюхнулся на тех, кто устилал собой дно.

К счастью, ничей штык не вонзился ему в бок. Обморок был коротким, из памяти выпало несколько минут. Михаил лежал поверх чужих тел, был жив и невредим. В чем смог убедиться, начав карабкаться вверх по склону. Шум над головой, ружейная пальба и звон сабель свидетельствовали, что бой продолжается. В какой-то момент поручик протянул ладонь, чтобы нащупать следующий выступ, и тут его кто-то схватил за запястье. Это был Шурка. Он тоже выбирался из яра. Весь грязный, с распоротым рукавом и здоровенной дырищей на лосинах. Вместе, подталкивая друг друга, они вылезли на тропу и тут же включились в дело.

Командовал князь Орбелиани, сумевший собрать вокруг себя уцелевших. Отбивались отчаянно. В яру оказалось не так уж мало живых. Как из преисподней, они выбирались наверх и кидались на лезгин. Рубка была покрепче, чем у Дисары. Русские любили штыковой бой. А вот горцы, как обнаружилось, нет. Не без мастерства и даже не без охоты затеять поножовщину, они быстро перегорали. Встретив отчаянное сопротивление, лезгины повернули назад и скрылись с дороги, ускользая одним им ведомыми тропами. В горах они были неуязвимы и могли годами стрелять с вершин.

Михаил и Шурка сидели на перевернутой телеге, опустив сабли, но все еще не выпуская их из рук. Оба были с непокрытыми головами, чумазые и злые, как черти. Бенкендорф спустил ноги на землю, пошатываясь, сделал несколько шагов, наклонился и отстегнул от пояса убитого карабинера фляжку. Потряс. В ней еще булькало. Вернулся, протянул другу. Воронцов резко опрокинул ее в рот – и чуть не подавился. Вместо воды на дне плескался коньячный спирт.

– Твое здоровье, Христофорыч, – хрипло бросил он. – Надо же, какая задница!

Бенкендорф не мог не согласиться. В такую историю они влипали впервые. Половина людей перебита. Лошади разбежались. До своих далеко. Как пойдут и куда выйдут – еще вопрос. Шурка забрался обратно на телегу, принял у друга фляжку и, отсалютовав ею всему окружающему безобразию, тоже глотнул.

– Слушай, Миша, – раздумчиво сказал он. – Нас опять не убило. Сдается мне, что это судьба. Не лечь нам костьми на поле брани.

– Кому быть повешенным… – рассмеялся Воронцов. – Я тебя ни разу так и не спросил, а почему ты поехал на Кавказ? За каким, извиняюсь, хреном?

Бенкендорф надолго замолчал, слушая, как высоко в небе щелкает пустельга. Потом хмыкнул и заявил:

– Ты же знаешь мою рассеянность. В общем, никому не говори, но… я запер государя.

– Как «запер»? – переспросил Михаил, не улавливая смысла сказанного. – Где?

– В гардеробной. Его величество отправился переодеваться, я как флигель-адъютант должен был ждать снаружи. Он дал мне ключ. Когда дверь закрылась, я о чем-то задумался, даже не помню, о чем. Повернул ключ в замке, сунул его в карман и ушел гулять на Невский, считая дежурство законченным. Часа через три я вернулся. Вообрази, что там было…

Он не договорил, видя, как друг сотрясается от беззвучного хохота.

– Стыдно тебе, – укорил его Шурка.

Но Воронцов не унимался. Он представлял себе лицо императора, запертого среди шкафов и манекенов с его платьем. Что это? Измена? Покушение? Заговор? А это дурак-адъютант пошел на Невский за мороженым. Ему рисовался также и жалкий вид Шурки, явившегося в тот момент, когда дверь уже сломали.

Глядя на друга, Бенкендорф тоже начал помаленьку посмеиваться и вскоре уже ревел во все горло, надсаживая связки. Они сидели среди горы трупов, грязные, оборванные, избитые, и надрывались от смеха, глядя в ясное весеннее небо.

– Сам понимаешь, что после случившегося я почел за благо…

– Да! Сбежать от нашего кротчайшего государя на край света!

К счастью для отряда покойного Гулякова, князь Цицианов с основными силами нагнал их на следующий день. Риск быть окруженными и уничтоженными рассеялся. Вскоре после дела в Закатальском ущелье командующий отправил Воронцова с миссией к Имеретинскому царю Соломону, а Бенкендорф вместе с основной армией двинулся на помощь Эреванскому хану, которого обижали персы. Потом они часто встречались и много писали друг другу.

Михаил воевал в Персии, шведской Померании, Пруссии. Украсил грудь орденами Святого Владимира и Святого Георгия, а плечи – полковничьими эполетами. Командовал 1-м батальоном Преображенского полка и с ним пережил катастрофу при Фридланде в 1807 году. После проигранной битвы не по своей воле задержался в Тильзите. Там судьба вновь свела его с Бенкендорфом.

Воронцов не умел быть побежденным. Внешне сохраняя джентльменское спокойствие, в душе он метал громы и молнии. Гнев и стыд сводили его с ума. Встречу императоров на плоту, наблюдать за которой с берега собралось несколько тысяч человек, он ощущал как личное оскорбление. Особенно противны были «братские» объятия Александра и Бонапарта и то, что после объявления о союзе французам было приказано кричать «ура!», а нашим: «Vive l'empereur Napoléon!»

Сказавшись больным, Воронцов весь день провалялся в палатке. Свет ему был немил. Он ждал, пока войскам подобру-поздорову разрешат убраться из Тильзита. Не тут-то было. Император пожелал, чтобы его унижение разделили приближенные. Город был разбит на две части – русскую и французскую. Охрану несли по гвардейскому батальону с каждой стороны. Александр лично указал на 1-й Преображенский. Графу пришлось присутствовать на всех официальных выходах, парадах, торжествах и приемах. Впервые он почувствовал, как тягостны могут быть чины и нестерпима близость к августейшим особам.

Многие из офицеров тайком пробирались в город, переодевшись в партикулярное платье, чтобы только увидеть Наполеона. Их ловили, арестовывали, приводили на гауптвахту. Вечером Воронцов получал список доморощенных «бонапартистов», подписывал ордера о выпуске их из Тильзита и рапорты по начальству. И вот в один из июньских дней, когда прусская жара напоминала италийскую, а соломенные шляпки барышень на улицах заметно побелели от солнца, граф зашел на гауптвахту. Бросил скучающий взгляд по сторонам и глазам своим не поверил. В углу на лавке полулежал долговязый господин в ношеном, явно с чужого плеча, рединготе a la chevalière и узких штанах, заправленных в пехотные сапоги.

– Здрасте, – сказал ему Михаил, чуть приподнимая шляпу. – Quelle belle surprise![10] – Он обернулся к караульному и тоном, не допускающим вопросов, бросил: – Этот рыжий пойдет со мной.

На улице Воронцов едва справился с желанием влепить Шурке крепкую затрещину.

– Куда тебя понесло? Наполеона смотреть? Нашел медведя в цирке! Ты вообще понимаешь, чем это могло для тебя кончиться? Поснимают эполеты, будешь знать!

– Я только хотел одним глазком взглянуть… – ныл Христофорыч. – С улицы, из толпы. Ну, Миш, ну любопытно же! Ну, все видели! Вы тут пару-тройку дураков поймаете – и рады, а в лагерь каждый день человек по двадцать из Тильзита приходит. Рассказывают, какой он, Бонапарт, из себя…

– Да никакой! – зло буркнул Воронцов. – Маленький, тебе до груди не достанет. Упитанный, как каплун. Все время ходит в шляпе, чтобы казаться выше. А может, у него лысина, не знаю. На своих смотрит, как на грязь. Они перед ним стелятся. Он даже улыбкой их не ободрит. Нашего государя зовет «братом», храни бог от таких родственников. Мягко стелет. Боюсь: спать ляжем – костей не соберем.

Христофорыч расстроился.

– Тебе все завидуют, – сообщил он. – Ты каждый день можешь видеть, что тут происходит. Великий момент!

– Хочешь, поменяемся? – буднично оборвал граф.

– Шутишь. Не позволят. – Тон Бенкендорфа стал разочарованным. Вдруг ему что-то пришло в голову: – Миш, а Миш, ведь ты бываешь в губернаторском дворце. Ну, проведи меня, я встану где-нибудь за дверкой и посмотрю на него, злодея, в щелочку. Получится, я ближе всех его видел и всем утру нос.

Воронцов расхохотался. В первую минуту он не поверил серьезности просьбы. Мыслимое ли дело? Да и не любил Михаил служебных нарушений. Но Христофорыч пристал как банный лист. Клялся и божился не отсвечивать. Тихо слиться с мебелью. Обратиться в треножник или канделябр. Начал мольбами, а кончил угрозой порвать дружеские связи, чем, без сомнения, будут разбиты сердца обоих.

– Ты меня утомил, – наконец сдался Воронцов. – Хорошо. Только смотри…

Шурка взвизгнул и полез целоваться. Солидный вроде человек. Двадцать пять лет, полковник, грудь в крестах, а голова… в чертополохе.

Этим же вечером они вошли в губернаторский дворец, спокойно миновали караулы и углубились прочь от парадных покоев. За несколько дней солдаты Михаила успели хорошо обсесть черные ходы, винтовые лестницы, задние двери и жилые комнаты, из которых один шаг – и вы в главной анфиладе залов, среди мрамора, позолоты и непрошеных гостей в русской и французской форме. Воронцов проводил друга в читальню. Это была круглая комната, смежная с библиотекой. В ее стенах за дубовыми панелями имелись полки с рукописями, редкими изданиями и прочими раритетами. Высокие белые двери справа вели в колоннаду, по которой августейшие «братья» шествовали в столовую. Точно такие же слева – никуда не вели. За ними имелся чуланчик для хранения ведер, метел и тряпок. В нем неприятно пахло влажной мешковиной, было душно, а потолок покрывали целые коконы паутины. Туда-то Михаил и впихнул Христофорыча.

– Сиди смирно, возможно, Бонапарт сюда заглянет. Ему нравятся уродцы в колбах вон в том шкафу. Говорят, одна из лучших коллекций в Европе. Он даже собирается забрать ее с собой.

Шурка был согласен на все, даже на унизительное пребывание в обществе метел и пауков, лишь бы разглядеть кумира миллионов. Между тем Воронцов покинул его, отправившись по делам. Он обошел посты и спустился вниз к дверям, где ровно в восемь присоединился к свите государя. Мгновение спустя в конце гулкого сводчатого вестибюля появилась толпа французов. Наполеон шел навстречу Александру. На нем был мундир старой гвардии и лента Почетного легиона через плечо. Любезно беседуя, императоры стали подниматься по лестнице.

На верхней площадке, влекомый любовью к естественной истории, Бонапарт решил посетить читальню. Государь, сытый заспиртованными головастиками по горло, составил ему компанию. Следом вошли русский посол в Париже князь Куракин, французский посол в Петербурге граф Коленкур и несколько человек свитских офицеров с каждой стороны. Среди последних был и Михаил. Он равнодушно встал около дверей и, едва подавляя зевок, уставился на расписной плафон потолка. Граф думал о том, что ему надо выпросить отпуск к отцу в Англию. Что недавняя смерть дяди, должно быть, подорвала силы старика. Что… Тут он услышал имя канцлера Александра Романовича Воронцова, произнесенное вслух, и поднял глаза. Куракин говорил с Коленкуром. Граф понимающе кивал, потом остановил князя жестом и плавно приблизился к своему императору. Понизив голос, Коленкур что-то сообщил Наполеону. На лице у того мелькнуло удивление. Затем он обернулся к Александру Павловичу и произнес несколько сочувственно-банальных фраз, из которых следовало, что старого канцлера, ушедшего в отставку еще два года назад, во Франции очень уважали.

– А что его брат, граф Семен, все еще в Англии? – насупившись, осведомился Бонапарт. Любое упоминание Туманного Альбиона портило ему настроение. – Я слышал, русские не любят долго оставаться вне родины. Он, стало быть, не русский?

Михаил побелел. Ему захотелось гласно заступиться за отца. Но субординация требовала от него молчания. Государь улыбнулся собеседнику своей мягкой загадочной улыбкой и покачал головой.

– Граф Семен Романович тоже в отставке. Здоровье не позволяет ему более служить Отечеству, – произнес Александр Павлович. – Он нуждается в постоянной заботе своей дочери, Екатерины, поэтому живет в ее семье. Но его сын, граф Михаил, уже семь лет служит в России, добровольно воевал на Кавказе и имеет многие отличия.

С этими словами император указал Бонапарту на Воронцова. Молодой полковник вытянулся в струну. Наполеон живо пересек читальню и застыл перед ним, как армия Кира перед Вавилонскими воротами.

– Этот, стало быть, русский, – констатировал он, снизу вверх заглядывая в лицо Михаила.

Воронцов окаменел. Он боялся дрожанием мускулов выдать свое напряжение. Ему неприятен был корсиканец. Нестерпимым казалось само существование этого человека. Выскочка! Чудовище, оседлавшее громадную волну революции и направившее ее вне Франции, на другие народы. Михаил ожидал от нового союзника всяческих бедствий. Если бы можно было покончить с ним сейчас, одним ударом – пусть даже погубив себя, – каким несомненным благом стал бы такой поступок для миллионов людей…

Бонапарт отшатнулся от Воронцова. Его круглые совиные глаза несколько раз моргнули, точно подернулись изнутри матовой пленкой. Потом он снова вытаращил их и, подняв руку в белой перчатке, ткнул Михаила указательным пальцем в грудь.

– Он меня ненавидит!

Не произнеся больше ни слова, повелитель французов повернулся на каблуках и, заложив руки за спину, размашистым шагом прошествовал прочь из читальни.

За ним гуськом потянулись остальные. Проходя мимо графа, император Александр Павлович укоризненно покачал головой, но тоже ничего не сказал. Через минуту комната опустела. Михаил стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, что лоб у него в испарине.

Из шкафа с шумом вывалился Шурка. Он смотрел на друга, часто-часто мигая. На его лице был написан ужас, смешанный с восхищением.

– Ты его чуть не убил! – выдохнул Христофорыч. – Ей-богу! Еще минута…

– Да с чего вы все вязли? – возмутился Воронцов.

– Такого холодного бешенства я никогда не видел!

Михаил махнул рукой. Его охватила свинцовая усталость, он сделал несколько шагов к стулу и сел.

Тильзитское мучение закончилось через одиннадцать дней. Мир не принес радости, а возобновившиеся военные действия – облегчения. Бывшие «кавказцы» снова писали и снова пересекались впопыхах то на одной, то на другой дороге. Оба честно оттрубили свое: и Молдавию, и Финляндию, и Россию, и заграничный поход. Шли ровно, каждый в генерал-майорских чинах. Даже ранами могли посчитаться. Михаилу раздробило при Бородино бедро. Шурку контузило, так что он стал слегка картавить. Впрочем, это лишь усилило французский выговор. Сам Бенкендорф уверял, что контузило не его, а лошадь. Потом она взбесилась, и ее пришлось пристрелить. У него все было не как у людей!

После случившегося у Христофорыча стало закладывать левое ухо, и он жаловался, что иногда как будто глохнет.

Война закончилась с помпой. В Вене открылся конгресс, решавший судьбы Европы. Бенкендорф и Воронцов оба оказались в австрийской столице проездом. Михаил ехал в Польшу в корпус Ермолова. Шурка – в Петербург, ему было обещано место во главе гвардейского штаба. Дипломатическая возня их мало занимала. Они шли по дорожке парка. Христофорыч загребал ногами, взбивая красную опавшую листву. Просто беда – за столько лет не выучиться ходить строевым шагом! Болтали, смеялись, как вдруг сзади послышался топот.

Генералы обернулись. Их догонял запыхавшийся прапорщик в форме саперного батальона Семеновского полка. На вид ему было лет шестнадцать. Он тяжело дышал, а взмокшие волосы длинными прядями прилипли ко лбу.

– Александр Христофорович! – окликнул он. – Ваше высокопревосходительство! Вы меня не узнаете?

Оба генерала, как по команде, вытянулись и отдали честь, что со стороны выглядело довольно странно.

– Как я могу не узнать вас, ваше высочество? – На бесцветном, тронутом рябинами лице Бенкендорфа мелькнуло нечто, похожее на улыбку. Впрочем, он тут же напустил на себя непроницаемый вид.

– Ну вот. – Великий князь мял в руках шляпу. – Я так рад вас видеть! И Михаил, он тоже рад, не знаю, куда он запропастился.

Чтобы сгладить неловкость, Бенкендорф представил великому князю Николаю Павловичу своего друга – генерал-майора Воронцова. Его высочество принял рекомендации благосклонно, но все его внимание сосредоточилось на Шурке. Граф интуитивно чувствовал, что между ними есть что-то, чему, быть может, не нужны свидетели.

– А я вот стал сапером, – пробормотал царевич, – как всегда хотел…

– У вас еще в детстве были способности к взрывному делу. – Христофорыч не сдержал улыбки.

Николай Павлович побледнел.

– Я хотел сказать… Я… мы с братом, мы очень сожалеем о том, что тогда случилось. Наша глупая выходка стоила вам флигель-адъютантства… Простите меня.

Воронцов был готов поклясться, что короткие ресницы друга дрожат.

– Я ни о чем не жалею. Напротив, – быстро проговорил тот. – Это надо было сделать. Ваш наставник получил по заслугам.

Лицо великого князя просияло и тут же потухло.

– О нет. Генерал Ламсдорф желал нам добра. Видно, с нами по-другому было нельзя. Но вы… я всегда вас помнил.

В это время в конце аллеи появился второй великий князь. Он догонял брата, а когда приблизился, тоже воззрился на Бенкендорфа чуть ли не с обожанием. Царевичи хлопали глазами и были необыкновенно похожи друг на друга каким-то единым выражением лиц. Старший Николай казался довольно красив, но не той мягкой, женственной прелестью, которая исходила от императора Александра. У него был чеканный профиль римской статуи, дерзкий взгляд и серые холодноватые глаза на выкате. Что касается Михаила, то этот удался меньше. Невысокий, конопатый, со вздернутым павловским носом, он все время поглядывал на брата, признавая его главенство.

– Вы должны знать, – продолжал Николай, обращаясь к Бенкендорфу. – Мы тогда ни слова не сказали. И если вы думаете…

– Я знаю, – остановил его Шурка. – Если бы ваше императорское высочество отличалось меньшей молчаливостью, меня отправили бы не на Кавказ, а в Сибирь.

Николай внутренне возликовал.

– Значит, вы не винили нас?

– Смею сказать, я гордился.

Они пошли вместе по дорожке, разговаривая уже спокойнее.

– Меня женят, – сообщил великий князь. – Прелестная девушка. Прусская принцесса Шарлотта.

Бенкендорф воспринял известие как должное.

– Я тоже надеюсь вскоре обзавестись семьей, – сказал он, поддерживая солидный тон беседы.

– Рад буду увидеть вашу избранницу при дворе, – благосклонно заявил Николай.

Тем временем вдалеке за деревьями замаячили адъютанты. Они искали великих князей и настойчиво звали их. По лицу старшего промелькнула досада. Взгляд младшего выразил полную покорность.

– Нас пасут, как телят, – с раздражением бросил Николай. – Прощайте. Не говорите никому, что мы с вами виделись. Нам до сих пор запрещено подходить к вам на расстояние выстрела! – Он взял брата за руку. – Надеюсь еще встретиться.

Великие князья опрометью бросились бежать туда, откуда доносились голоса свитских, а Бенкендорф остановился, снял шляпу и промакнул лоб платком.

– Младшего им удалось сломать, – пробормотал он. – А из старшего можно подковы ковать.

Воронцов молчал, выжидающе глядя на друга. Случай был не таков, чтобы расспрашивать. Но Шурка все же посчитал нужным дать объяснения.

– Ты же знаешь, где я служил до Кавказа, – начал тот. – Вечные дежурства. Мне случалось стоять на карауле у классной комнаты этих юных господ. Их учитель Ламсдрф, скотина… – Шурка замолчал, видимо, подбирая слова. – Ну, и детки тоже не подарок. Упрямые, шкодливые… Хотя, с другой стороны, мальчишки как мальчишки. Что-то понимали. Что-то пропускали мимо ушей. Николя давалась геометрия и не давалась латынь. Ламсдорф орал на них, как в казарме. Младший просто залезал под парту. А старший дерзил, огрызался. Его лупили по пальцам линейкой и даже шпицрутеном. Однажды я не выдержал, вошел в класс, когда этот мерзавец, вытрясая из парня латинские корни, так шарахнул его головой об стену, что ребенок потерял сознание. В общем, я оттащил Ламсдорфа в сторону и пригрозил ему, что если он еще раз посмеет… я повешу его на собственных аксельбантах. – Бенкендорф перевел дух и вымученно улыбнулся. – Только не думай, пожалуйста, что я не докладывал вдовствующей императрице и даже государю. Но этот старый козел внушил им, что мальчишки тупые и злобные, если не сломать их своеволия, они станут, как Константин Павлович. Этого все боялись. И позволяли Ламсдорфу делать, что он считает нужным.

– А что за взрыв? – спросил Воронцов.

– Взры-ыв, – протянул Христофорыч. – Взрывом все закончилось… Наверное, они решили отомстить. И Николя, я говорил, что он неплохо соображает в технике, смастерил бомбу. Довольно примитивную. Вроде пехотной гранаты, с длинным запальным шнуром. Они хотели пронести ее в класс и напугать Ламсдорфа. Я дежурил и вскрыл злодейство. Но знаешь, вместо того, чтобы изобличить их, я развинтил конструкцию, проверил, все ли на месте, высыпал две трети пороха, а то можно было этаж снести, и посоветовал им залезть под парту, перед тем как рванет. Нд-да, – Бенкендорф задумался. – Рвануло так, что вылетели стекла. Ребят, к счастью, не задело. Ламсдорф весь в побелке выскочил из класса, вопя, что его хотят убить. Великих князей подвергли экзекуции. Я поехал на Кавказ. Если бы кто-нибудь из них проболтался, что я видел бомбу…

– А как же история с запертым государем?

– Было и это, – кивнул Шурка. – Двумя месяцами раньше. Меня простили.

Друзья помолчали. После услышанного Воронцов понимал, почему Христофорыч за все годы знакомства так мало распространялся о службе при дворе. Подобные истории способны подорвать уважение к царской семье. У всех на слуху было прекрасное воспитание, которое Екатерина II дала старшим внукам. Трудно поверить, что с младшими поступали так жестоко. Граф вспомнил свое детство при кротком родителе и любимой сестре, на них даже голоса не повышали! Значит, ему повезло больше, чем великим князьям?

– Говорят, этот Николай Павлович груб, – осторожно спросил он. – Просто солдафон какой-то. Теперь я не удивляюсь.

– Что есть, то есть, – кивнул Бенкендорф. – Никс упрям, заносчив, вспыльчив и не умеет контролировать себя. Но, с другой стороны, много проку от любезности нашего государя? Боюсь, что вежливость не позволит ему возражать союзникам на конгрессе.

– А Константин…

Христофорыч остановил Воронцова жестом.

– Миша, я очень прошу. Врать тебе я не привык. А говорить правду… Поверь, Николя – хоть грубиян, но честный малый и не без сердца.

Позднее граф не раз вспоминал Шуркины слова, когда доходили известия о заграничном путешествии царевичей. Прошли три года, и вот Христофорыч собственной персоной шел по улице Шуазель явно в поисках особняка Воронцова.

Глава 4. Барышни и верблюд

Париж

Для начала Михаил Семенович выругал друга за то, что тот посмел остановиться не у него, и потребовал немедля перевезти вещи. Шурка согласился не без колебаний, поскольку имел к первому министру Дюку Ришелье секретное поручение. Но, в конце концов, жить в доме, где тебе рады, всегда лучше, чем во дворце, где едва терпят.

– Я думал, ты в Мобеже, – оправдывался Бенкендорф. – Так зашел, посмотреть. Ришелье назначил мне встречу на вечер. Может быть, прогуляемся хоть куда-нибудь?

Ни одни глаза в мире не могли так трогательно умолять о самых простых вещах, как эти выцветшие осколки чухонских небес. Михаил отложил дела – впрочем, не самые важные – и сподобился выбраться с Христофорычем в Булонский лес. Меньше всего тамошняя растительность напоминала дубравы в русском понимании слова.

– А лес-то где? – осведомился Шурка, вылезая из коляски. Вокруг простирались ровные дорожки, обсаженные каштанами, старые вязы, под которыми на траве за узорными скатертями восседали целые семейства парижан. Девочки в бантах весело махали ракетками, подбрасывая пернатый волан. На чугунных скамейках в тени кустов жасмина бабушки, неспешно шевеля спицами, вели с поседелыми ухажерами разговоры о счастливых временах, когда еще не было ни якобинцев, ни русских, а их величество Людовик… тут назывался номер и рассказывался милейший анекдот, полный тонкой иронии, совершенно чуждой новому поколению.

– Если ты ожидал попасть в чащу с медведями, то должен тебя разочаровать, – хмыкнул Михаил.

– Ну, мы и не охотиться пришли, – примирился с окружающим Бенкендорф. Он вообще принимал мир таким, какой есть. Это экономило массу времени и душевных сил. После Вены они с Воронцовым не виделись. Теперь Шурка размахивал руками и рассказывал о множестве личных и служебных неприятностей. В целом он был благополучен: женат и при новой должности начальника штаба гвардии. Но детали…

– И вот я снова подал рапорт с предложением создать Жандармский корпус, – жаловался Христофорыч. – Никакого ответа. Обидно! Когда мне отказали в восемьсот седьмом, я понимал: война, свободных офицеров нет. Но сейчас все выходят в отставку. Многие бы захотели…

В 1807 году, когда наши отношения с Францией были фальшиво теплы, группа русских офицеров побывала в Париже, чтобы по благодушному разрешению Наполеона изучить работу его военного министерства. Каждый вывез свое. Петрохан преисполнился уважения к интендантской службе противника. А вот Бенкендорф положил глаз на жандармов. Вернувшись домой, он взахлеб рассказывал, сколько пользы в провинции приносит корпус. Взбаламутил массу народу и подал на высочайшее имя рапорт. Документ остался без последствий.

– Я в толк не возьму. Дело полезное. Я говорил с Сергеем Волконским. Вы друг друга не любите, но он благородный человек и готов служить. Государь твердит о реформах. Ясно, они не всем понравятся. За войной лишь было отложено. Но теперь ждем-с. После его обещаний в Польше даровать конституцию многих чуть паралич не разбил. Он кем думает на местах помещиков в чувство приводить? А их с крестьянами за шивороты растаскивать? Ведь нет гарантии, что наши лапотники обрадуются государевой liberté.

– Шура, милый, – мягко остановил друга Воронцов, – я не знаю, о чем думает государь. Но искренне тебе не советую связываться с Волконским и с людьми, которых он рекомендует. Хотя бы потому, что это будут не твои, а его люди.

– Вот еще досада, – продолжал Христофорыч. – Киселев хвалил мне полковника Пестеля. Малый написал целый трактат об устройстве жандармерии. Умно. Дельно. Правда, несколько мрачновато. Все размышления клонятся к карам небесным. И народу слишком много хочет. Не корпус – целая армия. С кем воевать? Однако парень с головой. И я не могу его взять! Некуда. Таких много, они хотят трудиться над исполнением обещаний государя. Все в нетерпении. Это может плохо кончиться.

– А ты с Денисом говорил? – осведомился граф. – У него масса мыслей на сей счет.

– Не говорил и не буду, – вдруг обиделся Бенкендорф. – Врун. Ты читал его мемуары? Он половину подвигов моих улан приписал своим гусарам. И ничего. Все от его галиматьи в восторге! А на мои записки никто внимания не обратил!

Авторское самолюбие Шурки страдало. Он был первым, кто догадался написать о двенадцатом годе и опубликовал воспоминания в «Военном журнале». Однако немецкая пунктуальность помешала ему как следует наврать. Сухо, точно, страшно.

– Саша, тут секрета нет, – попытался утешить его Воронцов. – Сейчас все хотят подвигов. Славы. Красоты военного бытия. «Я люблю кровавый бой, я рожден для службы царской…» А ты что написал? Даже мне тошно стало. Рассказал, как мы в наступлении жрали кору с деревьев. Как неделями ждали обозов с продовольствием. Как не брали пленных, потому что их нечем кормить, обирали французов до нитки и выгоняли в поле на тридцатиградусный мороз дохнуть. Кому это сейчас надо? Люди и так знают, как было на самом деле. Им подавай сказку про победу. Давыдов их понял.

– Но это ложь! – возмутился Христофорыч. – Можно, значит, бессовестно заливать?

– А ты, когда волочишься за очередной… дамой, что ей плетешь о своих геройствах?

– Это разные вещи! – вспылил Бенкендорф.

– Выходит, одни и те же.

– Не знаю, – протянул Шурка в раздумье, теребя нижнюю губу. – Денису Бог дал живое перо. А я только саблей в ухе могу ковыряться. Но все-таки, наверное, надо по совести.

– Кому надо?

– Ну, потомкам… не знаю.

– У тебя они, может, и будут, – с грустью бросил Воронцов. – Так не у всех же.

– Да, моя жена – ангел, – живо отозвался Христофорыч, – и уже на сносях. А ты все тянешь!

Михаил промямлил что-то невразумительное.

– И как твоя матушка допустила, чтоб ты женился на вдове? – съязвил он.

– О! Был le scandale[11] с обмороками, отказом давать благословения et cetera[12]… Я кое-как объяснил, что командовать мною поздно, лысый уже весь, и если не хотят принять ту супругу, которую я привел в дом, то я отказываюсь плодить внуков. Убийственный аргумент. Мою maman подкосило, как картечью. Сменила тон, встретилась с невестой и, как поняла, что мы уже нашустрили новое поколение Бенкендорфов, на все согласилась. Лишь бы внуки, и лишь бы скорее. Словом, я счастлив. Да ты-то что?

Воронцов помрачнел.

– Видишь ли, Саша, – начал он, не зная, как продолжать, – брак такое дело… Ты же знаешь, я не люблю ничего менять. Мне нравилась тогда, в пятом году, одна швея-полька в Вильно… Какие были черные глаза! Просто чудо. И потом еще в восьмом в Петербурге вдова Боур.

– Подожди, подожди, Вильно, Петербург – это хорошо, но здесь-то ты как живешь?

– Не жалуюсь. Есть разные дамы, их можно посетить, приятно провести время. Но это не то. Платишь деньги, тебя развлекают. Иной раз кажется, так честнее. Кому мы, в сущности, нужны? Мне тридцать шесть. Полголовы седой. Барышням может не понравиться.

Бенкендрф воззрился на друга с глубоким удивлением.

– Это ты про себя? Six feet of handsome[13], как говорят твои англичане. Хоть сейчас пиши портрет и рассылай принцессам.

Михаил хмуро рассмеялся.

– Да, это пока я в форме и не слишком натрудил ногу. Но перед женой придется предстать во всей красе. А у меня в боку дырка с кулак, да и другие прелести от пуль и картечи. Словом, ничего приличного я показать не могу.

– Да брось ты! – беспечно отмахнулся Шурка. – Женщины это обожают. Следы твоих геройств и мучений! Не знаю, как где, а у нас в России любовь начинается с жалости. Вообрази, сколько чудных крошек ко мне в объятья привела моя контузия! Я бы дорого дал, чтобы иметь еще и твою изредка прихрамывающую ногу. Charmant! Просто charmant!!

– А одноглазым не хочешь стать, как Кутузов? – хмыкнул Михаил. Он смотрел на друга и думал: «Черт возьми! Лысый, картавый, шарахнутый по голове ядром, так что последнюю память отшибло. И на тебе – женат, счастлив».

– Тут ведь не знаешь, какая попадется, – вздохнул граф. – А вдруг не то?

– Заведешь любовницу.

– Шурка! – рассердился Михаил. – Что ты мне голову морочишь?! Я и сейчас могу завести любовницу. Зачем жениться? Выведу корпус в Россию, потолкаюсь на балах, найду что надо.

– Это дело, – одобрил Христофорыч. – Только зачем тянуть? В Париже русских барышень пруд пруди. Пока наши войска тут, все спешат прокатиться. Кто тебе мешает начать искать?

Граф смутился. Действительно, а кто мешает? Занятость? Да, точно. Много дел.

– У меня много дел, – отчеканил он. – И совсем нет свободного времени… Вот в Москве…

– Хочешь, я тебе прямо тут, не сходя с места, найду жену? – поразительно, но Бенкендорф не издевался.

– В Булонском лесу? Она что, олень? – фыркнул граф.

Вместо ответа его друг отстегнул от пояса черный кожаный футляр, извлек из него походную подзорную трубу – удивительная запасливость! – и, приложив к глазу, начал обозревать окрест.

Спутники стояли на краю пологого склона. Песчаная дорожка уводила вниз в заросший сиренью овраг, дальше опять поднималась наверх, где над откосом, за стеной каштанов, прогуливалась нарядная публика.

– Всех не знаю, – сообщил Бенкендорф, – но вообще, кое-кто есть. Вот, например, графиня Головина с дочками. Хотя они не подходят. Мамаша тайно приняла католичество и мечтает выдать девок замуж за здешних потрепанных аристократов… Вот Княгиня Белосельская с тройняшками. Чудно! Жаль, запрещено многоженство. Можно было бы взять троих сразу, но, с другой стороны, они одинаковые – никакого удовольствия… Стоп! А это кто? Глазам не верю! Лиза! Лиза Браницкая. Не может быть! Они с матушкой не в Петербурге?

Не успел Михаил ничего сказать, как Христофорыч с воплем: «Какой сюрприз!» – устремился вниз по склону.

– Это Браницкие! Славное семейство! – торопливо пояснял он на ходу. – Старая графиня – близкая подруга вдовствующей императрицы Марии Федоровны, ну и, естественно, моей maman. Прежняя закалка! Таких теперь днем с огнем! Цени случай! Племянница князя Потемкина, держится, как будто лично брала Очаков! Лиза – ее младшая. Фрейлиной при дворе. Не служит – числится. В качестве особой милости. Еще покойная государыня Екатерина подарила ей шифр на крестины. Зимой они живут в имениях, а летом в Петербурге. Или наоборот, как вздумается графине. Я с ними коротко знаком. Не могу не засвидетельствовать почтение. Лиза – милейшая душа. Ну, просто праздник!

Воронцов не чувствовал уверенности, что хочет разделить с другом его торжество. Но от Шурки не так легко было отвязаться. Он галопом миновал овраг и взлетел на противоположный склон, где нос к носу столкнулся с невысокой девушкой в кремовом платье и шляпке с розовыми лентами. Необычного в ней было только то, что она держала в руках сразу четыре сложенных зонтика от солнца, а две кудрявые болонки на длинных поводках тянули ее в разные стороны. Барышня явно кого-то ждала. Иначе трудно было объяснить ее багаж.

– Лиза! Елизавета Ксаверьевна! – закричал Бенкендорф. – Ваше сиятельство!

Она обернулась, заметила знакомого и просияла. При этом ее лицо – самое обыкновенное, сколько Михаил мог судить – исполнилось такой теплоты и искренней радости, что любо-дорого посмотреть.

– Саша! Вы здесь? Какой подарок! Мама будет счастлива вас видеть! – Браницкая осеклась, понимая, что говорит при незнакомом человеке и следует сначала позволить Бенкендорфу представить их друг другу, а уж потом обмениваться восторгами по поводу встречи.

Шурка живо отрекомендовал друга и пустился в расспросы.

– Очень польщена знакомством. – Лиза не осмелилась поднять на Воронцова глаз, тем более подать руки для поцелуя. – Я о вас много слышала. Мой кузен Раевский служит у вас адъютантом.

– Вот как? – Михаил не знал, что сказать. Он ровно относился к Раевскому, но не держал его среди своих доверенных лиц и не был уверен, что, «слыша много», барышня услышала хорошее. Сын знаменитого генерала отличался ядовитым языком.

Из затруднения друга вывел Бенкендорф. Он накинулся на старую знакомую с расспросами, и она оживилась. Шурка отобрал у девушки лишние зонтики, а Михаилу всучил поводки болонок, о чем граф, конечно, не просил. Все втроем пошли по дорожке.

– Я думал, вы в Петербурге? Твоя матушка манкирует двором?

– Счастье, что мы сюда выбрались, – отозвалась Лиза. Воронцов заметил, что с Бенкендорфом она ведет себя уверенно, и мигом перешла на «ты»: – Вообрази, Шура, каких трудов мне стоило ее уговорить. Но приезд ко двору нынче летом был бы катастрофой.

– Почему?

– Да потому что maman в бешенстве от польской конституции. Вернее, оттого, что нам самим еще ничего не дали, в то время как полякам… ну ты понимаешь. – Она метнула на Михаила быстрый испуганный взгляд, не зная, можно ли говорить при нем.

Шурка незаметно кивнул, показывая, что все в порядке, человек не из болтливых.

– И вот представь, – продолжала Лиза. – Матушка сидела бы у вдовствующей императрицы, зашел бы государь, а она брякнула бы что-нибудь в своем духе. Ты же ее знаешь.

– Да-а, – протянул Бенкендорф, – твоя матушка может.

– Нас просто Бог упас от поездки в столицу. Надеюсь, Париж ее развлечет.

Воронцов не мог не отметить, что это матушке стоило бы заботиться, как развлечь дочку на выданье.

– Вы ведь здесь не одни? – спросил Шурка, кося глазами на зонтики.

– С нами мои кузины Раевские. Четыре штуки, – рассмеялась Лиза. – Они катаются на верблюде.

– На каком верблюде? – как по команде, вскинулись генералы.

– Вы не знаете? – удивилась девушка. – Здесь египетские мамелюки из бывшей армии Наполеона. Они катают гуляющих и собирают деньги на дорогу домой.

Бенкендорф прищурил глаза.

– Ну, положим, домой они не поедут. Сначала небось пособирали, поняли, какой это верный доход, и обосновались в Париже со своими верблюдами. Любопытно глянуть. Миша, ты видел верблюда?

Граф вообразил верблюжий эскадрон в снегах под Малоярославцем и помотал головой. Спутники двинулись по тисовой аллее и вскоре очутились у мраморного обелиска времен Людовика XIV. Вокруг него, мерно покачиваясь, бродили корабли пустыни с цветными полосатыми подушками меж горбов. Мамелюки в театральных фесках, жилетах и шароварах зазывали публику на ломаном французском и, что странно, русском языках. За шелковыми кушаками у них торчали кривые кинжалы в усыпанных стекляшками ножнах. На руках было столько перстней, что пальцы едва гнулись. Словом, мамелюки с успехом заменяли в Париже цыган и вели себя столь же развязно.

– Во-он мои кузины. – Лиза указала куда-то вперед. – Им дали белого и каракового.

– А ты почему не катаешься? – прокурорским тоном вопросил Бенкендорф.

Девушка смутилась.

– Сажают только по двое. А потом, – она опустила голову, – я боюсь. Говорят, они плюются.

Но Шурка решил от нее не отставать.

– Я тебя знаю, – настаивал он. – Тебе ведь хочется покататься. Потом будешь жалеть. Вечно ты все всем уступаешь!

– Но мне, честное слово, страшно! – оправдывалась Браницкая.

– А со мной? Если я тоже поеду?

– Ну… если ты хочешь…

– Хочешь ты, – наставительно сказал генерал, подняв палец. – Пойдем выберем верблюда.

Он всучил Воронцову зонтики и храбро двинулся к обелиску, где на траве лежали несколько животных вполне мирного вида. Избрав наименее потрепанного, Шурка заплатил хозяину и жестом подозвал Лизу. Он с негодованием отверг помощь погонщика, сам подсадив девушку на первую подушку. Зверь все еще медлил подниматься, ожидая второго седока. Христофорыч сделал вид, будто собирается залезть, и вдруг взвыл, схватившись за колено.

– Что с тобой? – обеспокоилась Лиза.

– Пустое. Сейчас пройдет. – Шурка принялся с силой растирать ногу. – Вступило в рану.

Воронцов в душе покатывался, никакой раны в ноге у Бенкендорфа не было. Злодей изобразил на лице крайнее раскаяние и вдруг подтолкнул друга вперед:

– Миша тебя прокатит.

– Ты… ты… – зашипел граф, но было уже поздно. Христофорыч отобрал у него зонтики и болонок.

– Лезь, – цыкнул он на Воронцова. – Видишь, девица ждет.

– Я с тобой потом поговорю, – графу пришлось оседлать верблюда, хотя чувствовал он себя полным идиотом.

Как видно, Лиза не была настолько наивна, чтобы не понять шуркиной дешевой игры. Но с другой стороны, она и не была настолько наглой, чтобы открыто изобличить Бенкендорфа. Краснея и не зная, как себя вести, девушка сидела, сжавшись в комочек. А погонщик тем временем поднял верблюда и пустил его по большому кругу. Ощущение не было приятным. Их покачивало, как в лодке, из стороны в сторону. Высота не позволяла просто спрыгнуть. Только упасть и только – вдребезги.

– Вон мои кузины, – сказала Лиза, чтобы что-нибудь сказать. Она спиной чувствовала, что спутник сердится, а поскольку все всегда сердились на нее, то девушка привыкла считать себя виноватой. Между тем граф посылал гневные тирады совсем не в ее адрес. «Ну, Шурка! Ну, предатель! Навернусь, стыда не оберешься!» Однако, несмотря на раздражение, Воронцов посчитал, что будет невежливо не проследить за указующим перстом спутницы.

– Ваши родственницы едут на белом? – любезно осведомился он. Надо же чем-то заполнять паузы.

Найдя глазами верблюда-альбиноса, Михаил поразился его неровному шагу, а в следующую секунду понял, что зверя понесло. С каждой минутой он все убыстрял бег, вскидывая ноги и мотая головой. Возможно, его укусила оса, может, он увидел незнакомого самца-верблюда и пришел в ярость. С жеребцами такое бывает. Думать нужно было не о причине, а о последствиях. Барышни визжали во весь голос. Их мотало, как при шторме. Погонщик гнался за скотиной, но та не слушала его окриков. Лучшим выходом было пристрелить взбесившуюся тварь. Но, падая, она могла покалечить всадниц.

В это время из толпы гуляющих выбежал рослый плотный человек в зеленом пехотном мундире. Он кинулся наперерез верблюду, повис на его мотающихся поводьях с помпонами и, как Геракл, удерживающий коней Диомеда, уперся ногами в землю. Для такого подвига нужна была недюжинная сила. И недюжинная же храбрость. Животное рванулось, яростно закрутило головой и заплясало на месте. Тут подоспевшие мамелюки облепили его гроздьями, накинули веревки и, когда барышни, как груши, посыпались вниз, опрокинули и стреножили.

Михаил почел за благо приказать погонщику остановить их вполне смиренную скотинку.

– Вы хотели бы слезть? – спросил он спутницу.

– О да! – выдохнула Лиза.

Воронцов спрыгнул и, не дожидаясь, пока верблюд опустится на колени, протянул девушке руки. Она была так перепугана участью сестер, что соскользнула вниз, не думая об изящности движений. Лишь бы поскорее оказаться на своих двоих! Граф поймал ее, но, поскольку и его после «качки» пошатывало, сделал это недостаточно ловко. Из-за высоты он не мог просто позволить ей опереться на руку и соскочить самостоятельно. Его ладони скользнули по бедрам – шелк платья не дал им остановиться – не задержались на талии, и вместо того, чтобы подхватить спутницу под подмышки, граф принял ее под грудь. Что, конечно, было крайним нарушением приличий. Слава богу, все смотрели не на них.

Лиза залилась румянцем и, пробормотав: «Благодарю», – опрометью бросилась к кузинам. Те, что скакали на караковом, тоже уже спустились. Они толкались возле двух «потерпевших» сестер и, ахая, оправляли на них юбки. Лишь у одной хватило ума повернуться к спасителю и высказать ему самую теплую признательность за совершенное геройство.

Подошедший Михаил узнал своего тезку – начальника штаба 7-го пехотного полка генерал-майора Орлова. Это был тридцатилетний бравый воин с добродушным круглым лицом. Он казался бы красив, если б, подобно Бенкендорфу, не обзавелся раньше времени обширной лысиной. Завитые пряди по ее бокам стояли, как крылышки амура. Во всей его большой фигуре, в мягкой манере держаться и в той застенчивости, с которой он принимал нежный лепет девичьих похвал, сквозило что-то рыцарское.

Заметив командующего корпусом, он сначала отдал ему честь по всей форме, а когда Воронцов, бывший с ним в одних чинах, жестом остановил щелканье каблуков, протянул руку.

– Полагаю, Мишель, тебе сегодня положен крест, – сказал граф, пожимая широкую ладонь Орлова. – Всяко в жизни видел, но такого…

К ним подошел Бенкендорф и тоже поздоровался.

– Надобно всех немедля перезнакомить, – заявил он. – Лиза нам поможет с представлением.

Мадемуазель Браницкая, уже оправившаяся от смущения после куртуазного спуска с верблюда, приблизилась к кавалерам и сделала глубокий реверанс. Сначала Бенкендорф представил ее Орлову, и она очень твердым, спокойным тоном поблагодарила его за спасение кузины. Воронцов удивился изменению ее голоса, в нем послышались какие-то новые, повелительные нотки. Потом Лиза подвела господ генералов к девицам Раевским и по очереди представила каждого каждой. Процедура с приседаниями и целованием рук заняла немало времени. Зато Мишель Орлов открыл, что нимфу, не забывшую сказать спасибо, зовут Екатериной. Лица остальных слились для него в сплошное пятно.

– Я сегодня же расскажу матушке о том, чем мы вам обязаны, – со светской улыбкой сказала Лиза, обращаясь к пехотинцу. – С пятницы она начинает принимать гостей. Прошу покорно не обойти наш дом и быть на обеде в два. Вас, господа, – Браницкая повернулась к Воронцову с Бенкендорфом, – также просим непременно сделать нам честь визитом. – И потом уже проще добавила: – А тебе, Саша, стыдно будет не зайти к маменьке в любое время. Между нами какие церемонии?

– Лиза, Лиза, Лиза! – перебил ее Шурка. – Обед – это замечательно. Но что, балов-то тут нет совсем?

– Забыла, – извиняющимся тоном произнесла Браницкая. – В среду, с шести, бал дает графиня Головина в особняке на улице Вожирар. Там все и встретимся. Ты представишь господ генералов матушке. А сейчас нам пора.

Кузины тем временем разобрали свои зонты, мосек и, составив вокруг Лизы нечто вроде благородного пансиона на прогулке, двинулись прочь.

Когда Орлов откланялся, Михаил повернулся к другу:

– Ты заметил, как она переменилась? Нечто странное. Такая вдруг решительная манера.

Христофорыч пожал плечами.

– Ничего удивительного. Ей приходится сидеть между двумя стульями. Когда Лиза одна – она барышня. Когда пасет невинных овечек, которым, кстати, не кузина, а тетка – старшая родственница, tante. И положение обязывает. Ведь они гуляют под ее присмотром. Оцени!

– Я думаю, это неправильно. Она и сама слишком молода.

– Не так чтобы слишком. Ей двадцать шесть. И, знаешь, участь ее незавидна.

– Почему?

– Представь, она младшая дочь, почти старая дева, живет при властной и уже беспомощной матери. Вынуждена исполнять ее капризы и ухаживать, как за ребенком. Любой взбесится. А я ни разу не видел, чтобы Лиза роптала, жаловалась, повышала голос. У нее реки кротости, моря кротости, океаны кротости! – с энтузиазмом воскликнул Бенкендор.

– Если она такая распрекрасная, то почему ты женился не на ней? – подтрунил Михаил.

– Я же немец! – возмутился Шурка. – А ее матушке нужен русский зять. Непременно! Они со стариком Ксавье разодрались в клочья. Тот увез старших детей, всех женил в Польше. Графиня отбила дочь, как последний бастион. И требует русского брака. Говорит, что ляхи и так испортили им породу. Начала вывозить девчонку лет с пятнадцати. Да все без толку.

– Что так?

– Слишком богатая невеста. Не всякий осмелится сватать. Не всякому и отдадут. К тому же был там какой-то роман. Я толком не знаю. Слышал краем уха от маменьки. Жених, кто-то из родни, морочил девке голову несколько лет, а потом отказался – посчитал зазорным венчаться с деньгами. А ей-то что? Одни слезы.

Михаил молчал, переваривая совершенно излишние для него сведения.

– Да! Кстати! – спохватился Бенкендорф. – Ты писал, что собираешься продавать белорусское имение, но боишься не найти покупателей.

– Да, деньги громадные. Полтора миллиона. И нужны быстро. Еще до выхода корпуса из Франции.

– Я к чему вспомнил? – Шурка почесал нос. – Старая графиня богата, как вдова Креза, и обожает возиться с имениями. Делать-то ей все равно нечего. Можно попробовать сторговаться с ней. На балу я тебя представлю. Переговорю предварительно. Если она посмотрит благосклонно, начнешь дело.

Воронцов призадумался. Друг предлагал хороший ход. Отчего бы и не съездить в среду к Головиной? Полтора миллиона на дороге не валяются.

Глава 5. Не желай добра ближнего твоего

Санкт-Петребург. Февраль

Арсений Закревский всегда брился очень тщательно. Сначала правую щеку, как раз до середины подбородка, где красовался малоприметный шрам. Потом левую. Занятия этого генерал не любил, поскольку злодей Тишка всякий раз ухитрялся либо остудить воду до состояния, близкого ко льду, либо подавал ковшик кипящим, как Везувий. Мерзавец получал в ухо, мямлил что-то невразумительное, целовал барину ручку за науку, а на следующий день повторял все сызнова. Наблюдая за денщиком, Арсений стал убежденным противником отмены крепостного права. Ибо куда ж их таких девать?

Он мог понять Воронцова, который, имея 30 тысяч душ, мечтал от них избавиться. Ведь сам Закревский не знал, как сладить с одним дураком. Но тысячи тишек, вдруг выпущенных на волю и не способных обнаружить середину между варом и вечной мерзлотой, представлялись ему страшным зрелищем. Арсений видел их вблизи, 27 августа, на следующий день после Бородино, в Москве. Гудящая не хуже пожара толпа, обезумевшая от страха и искавшая виновника своих несчастий. До последней минуты от всех все скрывали, говорили, что город не сдадут, что бояться нечего: вся армия здесь.

Да, она была здесь. Вчера. А сегодня жители остались одни: барыни, проститутки, раненые, кучера, монахи. И они нашли козла отпущения в лице бедняги Барклая, при котором имел несчастье состоять Закревский. На Трубной площади их окружили и оттеснили от возка. Руки, лица, рты – красные от надсадного крика. Пот и слюни – все, что запомнилось Арсению. Его начальник впал в ступор. Он стоял, опустив руки, и не двигался с места. Весь вчерашний день бывший командующий искал смерти. Но ни одна пуля не задела мундира, ни одно ядро не разорвалось рядом. «Даже снаряды меня гнушаются», – бросил он вечером Арсению.

Сегодня город показал, чего хочет для Иуды – главного виновника отступления. Сотни сжатых кулаков, тысячи растопыренных пальцев – хватай, рви, мучай – и нет такой кары, которая оплатила бы общее горе. Арсений понял, что защищаться начальник не будет. Тот принял свою участь, и даже если не признавал ее справедливой, за благо почитал больше не жить. Тогда молодой полковник вытянул саблю. А в левой руке сжал пистолет. Он плечом подталкивал Барклая к возку и медленно отступал, держа оружие наготове. Закревский знал, что стоит ему дать залп – даже в воздух – и их разорвут. Тем более отмахнуть саблей – увидят кровь, кинутся все сразу.

Но толпа действует, управляемая какими-то ей одной ведомыми флюидами. Она вдруг пугается, замирает или с ревом бросается вперед… Тех нескольких секунд, что выиграл Арсений, показав оружие, хватило. Передние отшатнулись, чтобы под напором задних вновь ринуться на «врагов» и волной сомкнуться над их головами. Но в это время слева вклинились конные. Это были ошметки Кавалергардского полка во главе с адъютантом Милорадовича, Павлом Киселевым. Они и не думали никого спасать – отступали себе в общей сумятице, подавили наседавших на Барклая смутьянов, те прянули в стороны. Закревский успел запихать начальника в возок, сам вскочить на козлы – правивший до этого солдат сбежал – и дать лошадям вожжами по спинам. Всю дорогу он молился и матерился попеременно.

От того давнего случая у Арсения и осталась белая ниточка шрама на подбородке. Уже у кареты кавалергардская лошадь притерла его боком к дверце, и он рассадил лицо о медную окантовку рамы. Закревскому было приятно, что его новая знакомая, графиня Толстая, знала о героическом поступке времен Московского пожара. Но все по порядку. Месяц назад генерал настоял, чтобы Аграфена покинула столицу и пожила немного в пензенских имениях. Мало ли кому еще придет в голову кидаться в нее ножами? Интуиция подсказывала Арсению, что Груша влипла в скверную историю.

Каково же было его удивление, когда в прошлый четверг барышня вновь свалилась ему на голову! Причем сделала это в одной ей свойственной манере. Ближе к полудню в кабинет Закревского долетел из приемной громкий визг. Неведомая посетительница верещала так, словно на нее напали янычары. Твердо усвоив, что дамам в Главном штабе не место, Арсений распахнул дверь. В его планы входила гневная тирада по адресу незнакомки и поголовный выговор письмоводителям. Но готовые сорваться слова застыли, так и не вылетев.

На стуле возле конторки столоначальника стояла Аграфена, прижимая к груди розовую сумочку и подобрав края муслиновой юбки. При этом ее стройные ноги в белоснежных чулках обнажились чуть не до колен. Внизу по полу метались две толстые крысы, со всех сторон загоняемые секретарями, точно доезжачими на ловле. Дураки били по доскам папками и орали.

– Аграфена Федоровна, что за комедию вы опять устроили? – справившись с первым изумлением, обратился к гостье Закревский. – Слезайте немедленно.

Толстая заверещала еще громче.

– Вы разве не видите? – Ее рука царственным жестом указала на пол. – Развели крыс! Что за порядки, право?

Она еще будет ему указывать! Арсений решительно подошел к стулу и без особых церемоний сгреб Грушу в охапку.

– Не желаете ходить своими ногами, поедете у меня на плече.

Под неодобрительный гул голосов дежурный генерал понес гостью через все присутствие к выходу.

– Что вы себе позволяете?! – возмущалась она. – Просто какой-то мужик с ярмарки! Я дама, в конце концов! Я столбовая дворянка…

Арсений поставил красавицу на пол.

– Что я себе позволяю? – свистящим шепотом повторил он. – Да мне и в страшном сне не пригрезилось бы поступить так с кем-либо, кроме вас, графиня. Какого дьявола вы явились сюда? Я же просил вас сидеть в Пензе?

– Бог мой, как вы грубы! – возмутилась Аграфена. – Вообразите, мне стало скучно. День сижу, два… Неделю. Ну, думаю, довольно. Ведь недели довольно? Чтобы все улеглось, обычно хватает недели.

– Это если речь идет о ваших похождениях, – ядовито вставил Закревский. – А если о покушении на убийство, то иногда и нескольких лет мало.

– Лет? – переспросила мадемуазель Толстая. Ее небесно-голубые глаза округлились. – Но вы же не хотите, чтобы я состарилась в Пензе? Меня похоронят там, и вы будете считать свой долг выполненным!

Генерал не мог не рассмеяться ее ужасу.

– Я всего лишь хочу уберечь вас от ненужного риска.

– По-вашему, мне теперь и жить нельзя? – возмутилась она. – Если кому-то вздумалось на меня покушаться, то он скорее откроет себя, когда я буду в столице. Поймите, Сеня, я не боюсь. Вы же не боялись один с саблей броситься на толпу, защищая де Толли.

Закревский был удивлен ее осведомленностью.

– Вы наводили обо мне справки? – поморщился он.

– Нет. О вас говорили тогда у тетушки в гостиной. Я запомнила.

Это было чертовски приятно. Но, чтобы скрыть смущение, Арсений произнес нарочито грубо:

– А зачем вы притащились в присутствие?

Аграфена не смутилась.

– А-а, здесь вот какая история. Совсем не имеет отношения к делу. Мы с подругами придумали такую игру. Право, от скуки. Ничего противозаконного.

Закревский не понимал, куда она клонит.

– Нашим любовникам надоело, так сказать, вкушать плоды с одного древа. Хочется обойти все яблони сразу. Мы сказали, что это дорогого стоит и что человеку, который в одну ночь познает сразу столько прекрасных дам, назавтра уже и жить незачем. Они же твердят, что счастливец, которому доведется провести подобную ночь, может дать обязательство застрелиться утром… Нужно составить договор, заверить у нотариуса, с печатями, все, как положено… А вы единственный из моих знакомых, у кого есть гербовая бумага.

Генерал подумал, что она издевается. Но лицо гостьи оставалось простодушно-спокойным. На нем нельзя было прочитать и тени усмешки.

– Вы, сударыня, рехнулись? – спросил он, почти ласково.

Толстая пожала плечами.

– Ну, никто, просто никто не хочет помочь. – Видно, это было не первое присутствие, куда она обратилась. – Что вы за люди? Сами не живете и другим не даете! Присоединяйтесь к нам и проводите время весело!

– Слуга покорный! – взвыл Арсений. – Отыметь по кругу, сколько вас там?

– Двенадцать, – с готовностью сообщила Аграфена.

– Двенадцать баб. А потом застрелиться. Это бы меня очень развлекло!

– Но ведь все понарошку, – ныла мадемуазель Толстая. – Можно зарядить пистолет шариком с клюквенным соком или чернилами. Согласитесь, ведь совершенно нечего делать…

Ни слова больше не говоря, Закревский повернулся к ней спиной, быстрым шагом направился в кабинет, взял со стола полстопы толстой гербовой бумаги, вернулся в коридор, всучил просиявшей от радости Аграфене, схватил ее за плечи и почти силой выставил из подъезда Главного штаба. Потом уже медленнее побрел к себе, сел, как повалился, за нескончаемый стол, с ненавистью глянул на громоздящиеся папки и процедил: «Совершенно нечего делать…»

Париж

Сэр Уэсли, разорившийся помещик из Дублина, с трудом содержал трех сыновей. Двое старших внушали ему сдержанную надежду на будущее. Ричард закончил Оксфорд, знал языки и служил в Лондоне при парламенте. Джералд преподавал в Кембридже теологию. Но младший, Артур, провалился даже в Итоне. Его иначе и не называли, как «этот придурок Уорт». Он целыми днями пилил на скрипке, не имея к музыке ни малейшего таланта, и утверждал, что хочет быть финансистом. Очень солидная карьера для человека, у которого за душой ни пенни! Оставалось одно – сдать его в солдаты. Что почтенный родитель и проделал, отвязавшись от дармоеда.

Прошло двадцать лет. Ричард стал политиком-тори. Джералд защитил степень доктора. Усердным трудом Уэсли поправили свое состояние. Даже Артур мог бы принести честь семейному имени, если бы в 1814 году не сменил его на титул герцога Веллингтона. В Дублин он не вернулся.

10 февраля, в одиннадцать часов дня, герцог, офицеры его штаба, адъютанты и несколько дипломатов британского посольства в Париже сидели в Зеленой столовой особняка на улице Монж, ожидая, пока индусы-грумы разольют чай. Были три вещи, которые Артур Уэсли очень ценил: белые скатерти, конь Копенгаген и пудинг с ржаными гренками. Последний прекрасно готовила его матушка – единственное, что в отдаленной перспективе могло заставить победителя Наполеона визитировать родные места.

Вдыхая запах крепкого китайского чая, Артур воображал, как, никем не узнанный (что уже фантазия), он сойдет в Дублине с корабля, ведя под уздцы своего гнедого. Как они вместе поедут через вересковую пустошь, а кусты будут пахнуть джином (ведь джин пахнет вереском). Как в доме, наконец, все поймут, кто был надежда и опора…

Серебряный чайник для заварки стукнул о край сахарницы, и этот звук вернул герцога к реальности. Внесли десерт. Завязался ни к чему не обязывающий разговор. Погода, сырой ветер из Голландии, тамошние газеты, дерзости эмиграции в адрес короля Луи, новый нидерландский принц-душка Вильгельм, его брак с сестрой царя, Анной Павловной. Как он мог отвергнуть руку британской принцессы Шарлотты и выбрать эту медведицу? Хитрости императора Александра, русским нельзя верить, их корпус здесь представляет угрозу для англичан. Неужели вы полагаетесь на слово их командующего?

А? Этот вопрос уже относился непосредственно к Веллингтону, и герцог застыл, не донеся ложечку до рта. Почему бы им ни дать ему спокойно поесть? Конечно, он верит Воронцову.

– Конечно, я верю Воронцову, – повторил Артур вслух. – Я хорошо знаю его отца.

«Вот папаша, так папаша! Всем бы такого старика! Кажется, Майкл говорил, что посол ни разу не драл его в детстве. Впрочем, за что? Он правилен, как мачта. За три года даже мне ни разу не соврал».

– Да, безусловно, я ему верю.

– Тогда почему русские…

В этот момент окно с улицы со звоном распахнулось. Оно и не было плотно закрыто: южная сторона, солнце, теплый, еще не пропитанный летним зловонием городской воздух. Что-то тяжелое ударило по столу, послышался треск разбитого фарфора. Однако осколки не брызнули во все стороны – круглый темный предмет угодил в самую середину пудинга на блюде и шипел в нем, яростно искря шнуром. Еще секунда…

Этой секунды Артур не дал. Хорошая реакция. Кто бы мог подумать в детстве, когда даже к столу его приходилось звать по три раза! Он схватил черную, горячую на ощупь бомбу и, с содроганием ощущая всей ладонью ее шероховатый чугунный бок, швырнул, но не на улицу, где уже было полно народу, а в раскрытые двери соседней залы. Совершенно пустой, если не считать… Но считать сейчас герцог был не способен.

Раздался взрыв. Громкий, но не настолько сильный, чтобы разнести дом. Пол, потолок, паркет, обивка стен и, конечно, стекла – такой ущерб Веллингтон предположил сразу. Он стоял за столом, вытянувшись во весь рост и продолжая держать руку в воздухе. Остальные повскакали с мест, дипломаты кинулись на пол, на адъютантах лица не было. Учитесь, дети! Герцог с сожалением глянул на помятый пудинг и, никого не стесняясь, облизнул пальцы.

Санкт-Петербург

В пятницу Арсений мог явиться на службу после полудня. Князь Волконский был в Царском Селе и скоро назад не обещался. Поэтому утро генерал решил посвятить особой работе. Уже несколько недель он упражнялся в изучении секретных бумаг Министерства иностранных дел. Осведомители нанесли вороха всякой дряни. Закревский и сам толком не знал, что ищет. Документы нужно было быстро читать, копировать, если есть нужда, и незаметно возвращать на место. Только такой порядок позволял поддерживать более или менее длительный доступ к архивам Каподистрии и Нессельроде.

В конце войны Арсений дослужился до удивительного чина – директор Особенной канцелярии при Военном министерстве, то есть войсковой разведки. Поэтому неплохо знал некоторые тонкости дела. Ряд второстепенных бумаг мог дать вполне ясное представление об одной первостепенной, до которой, по причине ее крайней секретности, добраться не удалось. Поэтому Закревский не просил своих помощников лезть слишком глубоко – боялся раньше времени насторожить противников. Однако уже и то, что для него выудили, заставляло призадуматься.

Из-за трудностей с переводом греческие дела шли медленно, их Закревский все время откладывал на потом. Зато в тайники Нессельроде он залез по самые локти. Сейчас перед ним на столе лежал квадратный синий конверт из шелковистой голландской бумаги-велень с надписью: «Mon allié et ami, l'Empereur de Russie»[14] – сделанной косым нервным почерком в правом верхнем углу. Его содержимое составляли два письма и одна шифровка.

Первое послание не имело адреса и даты. Зато внизу листа было помечено: «Варшава». То есть отправили его из Польши, куда отбыл император. Приглядевшись, Арсений заволновался. Он служил при его величестве и знал августейшую руку. Но почерк Александра Павловича сильно изменился. Прежде четкий и аккуратный, он стал размашист и нарочито неряшлив. Казалось, царь едва поспевает за мыслью и, отчаявшись догнать ее, бросает фразы на полуслове, предоставляя адресату догадываться о невысказанном.

«Любезный, Иван Антонович! – значилось наверху страницы. – Из Ваших писем я с горечью усмотрел критику той системы, которой я в последнее время придерживаюсь. Как это понимать, когда идеи разрушения, нам с Вами равно ненавистные, в последние полгода дали столь устрашающие плоды? Испания, Италия и Португалия вновь готовы заняться огнем, революции грозят распространиться по всей Европе, а в Латинских Америках они, кажется, не затихали с первых лет сего убийственного века. Мало было низвергнуть Бонапарта, мало – разрушить его империю. Семена вольтеровой ереси, которой, каюсь, и я в первой молодости, по совету развратных учителей, отдавал предпочтение, пустили глубокие корни.

Мы срубили крону ядовитому древу. Но всякий раз, едва ослабнет рука дровосека, из какой-нибудь щели в земле будет подниматься росток ненависти. Человеколюбивые теории философов, друзей моей бабки, привели к двадцати пяти годам войн и нескольким миллионам трупов. Однако находятся люди, готовые вновь ввергнуть народы в хаос! Где угодно, только не в России, говорите Вы. А я говорю: если где-то, то вскоре и в России – потому нельзя допускать нигде. Сердечный союз трех христианских монархов, открытый для всех государей, есть единственная преграда на пути грядущих потрясений. Я сроднился с этой мыслью, с нею никто меня не разлучит.

Для торжества сего великого начинания нам недостает только участия Франции и Великобритании. Англичане пока отказываются присоединиться к альянсу. Но Франция, на протяжении стольких лет бывшая угрозой для остальной Европы, непременно должна стать одной из держав-сестер нашей коалиции. Что мешает столь благородному шагу? Формально продолжающаяся оккупация. На деле – противодействие британцев, всецело властвующих над разумом и волей короля Луи. Австрия, Пруссия и Россия готовы вывести свои корпуса раньше срока. Слово за Лондоном. Но боюсь, что тамошний кабинет слишком управляем финансовыми кругами, чтобы отказаться от корыстных интересов ради общего мира и процветания. Однако есть средства понудить англичан действовать в нужном русле.

Прощайте. Остаюсь к Вам неизменно доброжелательным».

Подписи не было.

И без нее Арсений знал, кто к кому адресуется. Государь устраивал выволочку Ивану Антоновичу Каподистрии, второму статс-секретарю по иностранным делам, за критику идей Священного союза. То, что этот документ попал к Нессельроде, о многом говорило.

Очень кстати следующим в конверте лежало послание канцлера Священной Римской империи Меттерниха государю. К глубочайшему удивлению генерала, в нем упоминались греки.

«Когда Ваше Императорское Величество 10 сентября 1815 года изволили поднять тост в Вертю за мир и благоденствие Европы, все Ваши подданные, так же как и миллионы покоренных Вашими шпагами французов и Ваши достойные союзники, без сомнения, благословляли Ваше имя, говоря друг другу: “Смотрите! Вот внук Великой Екатерины восстанавливает Францию!” В этот миг вы превзошли славу своей августейшей бабки, ибо она лишь попыталась помочь бегству несчастной королевской семьи и дала приют сотням роялистов, потерявших кров. Но истинно велики были Вы, когда своими непобедимыми войсками истребили полчища корсиканского чудовища и вернули во Францию покой и счастье справедливого правления под скипетром Бурбонов…»

Закревский поморщился. Во-первых, Россия не хотела возвращения Бурбонов. Государь гласно заявлял на конгрессе в Вене, что, если не даровать Франции парламент, конституцию, ну и любого монарха по выбору нации, то баррикады в Париже будут повторяться с завидной регулярностью. Как в воду глядел! Во-вторых, при Луи Дважды Девять никакого покоя страна не получила. Начались казни бонапартистов, был расстрелян маршал Ней, эмиграция заполонила Голландию. В-третьих, когда так бессовестно льстят – добиваются личных выгод.

«Памятуя о Ваших прозорливых словах, что лишь тогда Европа обретет должное равновесие, когда к работе Священного союза будет допущена и Франция, мы, со своей стороны, начали готовиться к этому великому событию со всем тщанием. Вы верно указали, что возвращение Галлии в семью христианских монархий возможно только после ухода иностранных войск с ее земли. Настало время привести в исполнение подписанные соглашения на сей счет. Чем скорее Бурбоны усилят собой наш альянс, тем свободнее мы сможем подать руку помощи государям Испании и Италии, в случае волнения на их землях. Мы имеем доподлинные известия, что карбонарии действуют без различия границ, равно обнаруживая себя в Сардинии, Неаполе, Обеих Сицилиях и даже Риме. Им одинаково ненавистна как власть императора, так и власть Папы.

Мой государь вооружается против могущих быть беспорядков, но силы только его войск вряд ли хватит образумить бунтовщиков, если к общему делу не присоединится Франция. Неудивительно, что отзывы англичан о Священном союзе так холодны. Их парламент веками действует под влиянием лож. Огромная сеть накинута на континент от Ливерпуля до Константинополя. Греческие ли «этерии», итальянские ли «венты» – суть дети революции. Их эмиссары ездят друг к другу, посылают письма и переправляют громадные суммы. Пока гордые сыны Эллады грабят на море турецкие корабли, покрывая себя славой защитников родины, деньги для них поступают из Женевского банкирского дома Жана-Габриэля Эйнара.

В настоящий момент связи между карбонариями и греческими этеристами поддерживают венецианский купец Алексиос Николаидис, поэт Уго Фосколо и граф Мочениго. Они преследуют одни и те же цели низвержения монархий, будь то турецкий султан или римский император. Помощь одним означает самую прямую поддержку других. Моему государю невозможно даже помыслить, что среди христианских властителей Европы найдется тот, кто по неосторожности протянет руку этим детям антихриста…»

Здесь Арсений остановился и еще раз перечитал абзац, посвященный грекам. Кажется, ради него и было написано остальное послание. Меттерних не показывал, что знает о планах русского царя относительно единоверцев, но… намекал. Дальнейшее письмо было полно витиеватых любезностей, но уже не содержало ничего интересного. Канцлер бросил пробные камни: его слова должны были насторожить, а возможно, и запугать императора. К тому же Александр Павлович мог почувствовать раздражение из-за того, что австрийской стороне известны его сношения с греками. К этому моменту Закревский уже уверился, что документы похищены для Меттерниха. Было естественно заподозрить Нессельроде, ведь именно он вел переписку государя с австрийским коллегой.

Короткая шифровка, лежавшая в конверте третьей, не имела ни обращения, ни даты, ни подписи. К ней была приложена расшифровка на особом листе и перевод на французский. Арсений быстро проглядел текст, но не удовлетворился этим и решил проверить сам. Простой десятеричный код поддался после получасового нажима. Текст был составлен по-немецки. Напрягая свои небогатые знания, генерал обратил ряды цифр в буквы и слова. Они почти во всем совпали с переводом, кроме последней строки, которая была вовсе пропущена.

«Получением искомого благодарю. Скорблю о нашем друге. Шаткость его позиции ставит под угрозу общее благо. Корпус должен выйти как можно скорее. Приложите все усилия. Усмотрите неполадки, неповиновение, болезни, якобинский дух. Что угодно. Лишь бы он не задержался во Франции, и Париж подписал общую конвенцию. Помощь из Франции дойдет до Италии и Испании скорее, чем из России. Если же русские вступят в войну с турками, то уже не смогут отвлечь для Европы ни полка пехоты. Тогда успех борьбы с революцией сомнителен. Остаюсь истинно преданный и благодарный брат. Дети вдовы узнают друг друга».

Последнее предложение не было дешифровано и переведено. Вероятно, оно служило постоянно повторяющейся кодовой фразой, которая заканчивала каждое письмо. Арсений поскреб в затылке. Что-то он слышал про «детей вдовы». Тоже какая-то ложа? Расплодились, не разберешь их! Одно было ясно: от адресата требовали ускорить вывод русского корпуса из Франции. Значит, этот человек обладал немалым весом. Поскольку конверт был выужен из документов Нессельроде, представлялось логичным, что к нему и обращались. «Вы весьма рискуете, Карл Васильевич», – сказал Закревский, складывая документы и глядя перед собой в пустоту. Сегодня он намеревался вернуть бумаги осведомителю, даже не снимая копий. Ибо и сам сильно рисковал. Есть пределы, за которые любопытство подданных проникать не должно.

Париж

Новость о покушении на Веллингтона распространилась по Парижу с быстротой молнии. Ею упивались все, кроме газет. Последние, как водится, хранили гробовое молчание. В следующие за несчастным чаепитием дни герцога посетил каждый мало-мальски значимый чиновник из французской королевской и оккупационных администраций. Бедняга Артур не знал, куда деваться, и только повторял: «Вы предаете случившемуся слишком большое значение…»

Вообще визитеры ему надоели, и когда пришел Воронцов, он просто изнывал от ненависти к гостям.

– Ну, посмотри на них, Майкл, это гиены! Их тянет на сенсацию, как на запах крови!

– Но ведь и правда могла быть кровь, – осторожно осведомился граф Михаил.

– Да какая там кровь! – взвыл Веллингтон. – Я уже склоняюсь к мысли, что переполох устроили сорванцы-мальчишки. Нашли где-нибудь неразорвавшуюся бомбу, порох давно отсырел… Максимум, я был бы с ног до головы в сливках и твороге. Сам полюбуйся. – Герцог широким жестом пригласил русского командующего в смежный зал, куда так лихо зашвырнул смертоносный предмет.

Вдвоем они прошли под покосившейся дверной балкой. Белая створка с позолоченными резными луками и стрелами висела на одной петле. Воронцов вступил в уже прибранную приемную и мог трезвым глазом оценить ущерб. Конечно, в первый момент погром представлялся устрашающим. Но после того, как выгребли битое стекло, осыпавшуюся штукатурку и искореженную мебель, стало ясно, что, в сущности, пострадала одна отделка.

– А слабовато рвануло, – с сомнением протянул Михаил Семенович. – В принципе, не должно было остаться ни пола, ни потолка.

– И я о чем, – подхватил герцог. – Либо баловались мальчишки…

– Либо вас пугают, Артур, – покачал головой Воронцов. – Предупреждают о чем-то. Я не имею права лезть в ваши дела. Но мне кажется, не стоит так легкомысленно списывать все на детские шалости. А если у злоумышленников просто не было опыта делать хорошие бомбы?

– Господи, да украли бы с армейского склада! – возмутился недогадливости гипотетических убийц Веллингтон. – Вся Франция набита снарядами!

– Возможно, в следующий раз они так и поступят, – протянул Михаил. – В любом случае усильте охрану.

– Я и так сижу, как в Тауэре! – герцог был в самом скверном настроении за все годы их знакомства. – Но и это еще не все. Вообразите… я никому пока не говорил. Но с вами просто не могу молчать. Майкл, я попал в ужасное положение.

– Что такое?

– Проклятые картины. – На лице Веллингтона отразилось все презрение солдата к изящным искусствам. – Бог меня наказал. Сказано: не бери чужого. Или как там?

– «Не желай дома ближнего твоего; ни жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего», – прочел на память Воронцов.

– Вот именно. Гнили бы себе на дороге! Не было там ни волов, ни ослов, ни тем более жены. Да к тому же я сомневаюсь, что Жозеф Бонапарт мне ближний. И все же… в общем, взял я их не в прок.

– Артур, я не понимаю. Что вы взяли?

Герцог жестом пригласил Михаила Семеновича в следующий за пострадавшим зал. Это была уютная угловая диванная, вся сплошь заставленная и заложенная множеством холстов, рам и их остатков. Грязные, в побелке, иные рваные, иные с сильно попорченным красочным слоем, картины лежали на полу, на окнах, на диванах, были прислонены к стенам. В жизни своей Воронцов не видел живописной коллекции в таком бедственном состоянии. Он наклонился, поднял с полу небольшой по размеру офорт, заключенный в расколотую ореховую окантовку.

– Тинторетто, – протянул граф, разглядывая итальянский пейзаж, словно снегом припорошенный штукатуркой.

– Вот, – с обидой выдохнул герцог. – Вы в этом хотя бы разбираетесь. Я нет. Майкл, умоляю, у меня есть список. Вы мне скажите, много тут… ценного?

Он с надеждой смотрел на графа. Вероятно, в глубине души Веллингтон все еще сомневался, что мазня из собрания короля Жозефа чего-нибудь да стоит. Герцог принес из кабинета список, и вместе с гостем уселся на диван у окна. Михаил развернул лист.

Веласкес, Рубенс, Гойя, Рафаэль, Тициан, Веронезе, Пуссен… Всего двести штук. Они попали к Уэсли случайно. С 1808 года Артур воевал в Испании. Там Бонапарт сверг короля Карла IV и отдал трон своему братцу Жозефу. Десять тысяч англичан топали с севера к Мадриду. Их высадили и откровенно бросили. Без снабжения. Местные жители резали французов сами и не видели в британцах освободителей. Хорошо, если не стреляли. Но и не продавали хлеба. Веллингтон помнил, как его солдаты пекли лепешки на воде, собирали колосья с брошенных полей – благо последних в разоренной стане хватало – вышелушивали руками зерна, от чего ладони горели и теряли чувствительность, и перетирали в муку между двух камней. От этого хлеба с грязью на зубах постоянно скрипело, а у половины корпуса был кровавый понос.

Артуру тогда хотелось выть от обиды на чиновников Военного министерства. «Сдохнуть мы здесь должны? Пришлите денег!» Однако вокруг простиралась чужая территория, через которую ни один обоз не имел шанса пробиться целым. Выход нашел в Лондоне молодой банкир Натан Ротшильд. Он предложил снабжать армию прямо через Париж. Разве существуют границы для семейного гешефта? Почтенный папаша Мейер сидел во Франкфурте и считал барыши. Натан из Англии переправлял через пролив корабли с золотыми слитками. Соломон на французском побережье подкупал таможню и ввозил волюту на территорию империи. Якоб в столице Бонапарта менял слитки на чеки испанских банков. А Карл прятал чеки в горных тайниках на испанской границе и возвращался с расписками от Веллингтона. Так Артур получил 11 миллионов фунтов на прокорм озверевшей армии. Он был рад и сыт, но на всю жизнь запомнил: есть люди, для которых нет границ.

В Испании Уэсли провел три года. И каждое лето бил по маршалу. Соулт, Массена, Мормонт. Наконец, в июле 1812-го пал Мадрид. Жозеф Бонапарт бежал, бросив багаж, казну и двести картин. Артур наткнулся на повозки с ними после битвы под Витториа и забрал как трофей. Теперь на троне восседал законный владыка испанцев король Фердинанд. Полотна следовало вернуть…

– Мои офицеры не слишком смыслят в таких делах, – бубнил над ухом Михаила Веллингтон. – А этим хитрым визитерам из правительства дрожайшего короля Луи я ничего не сказал. Но все же надо знать, каков ущерб. Смогу я заплатить за эту мазню?

– Нет, – отозвался Воронцов.

– Даже если продам особняк в Лондоне? – поразился герцог. – Знаете, у меня очень неплохой особняк. Конечно, будет жалко. Но дело чести…

– Артур, – Михаил Семенович повернулся к Веллингтону и взял его за руку, – вы не сможете расплатиться, даже если продадите себя в рабство гребцом на галеры. Эти полотна бесценны. В прямом смысле. Их стоимость посчитать нельзя.

Лицо герцога вытянулось. Кажется, до него только теперь во всей полноте дошел смысл произошедшего.

– Damn it! – не сдержался он.

Несколько минут Веллингтон смотрел на искалеченное собрание новыми глазами. И эти тряпки с масляной краской могут его погубить? Что в них такого? За что? Он ведь честно хотел вернуть!

– Что же делать? – протянул Веллингтон, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику. Голос его был потухшим. – Майкл, я вас искренне прошу, не говорите никому. Пока. Я что-нибудь придумаю…

Что тут можно было придумать? Нарисовать картины заново?

– Артур, – Воронцов подергал герцога за рукав, – мне вот что пришло в голову: в Париже полно безработных художников. Из Академии. Учеников великого Давида.

– Того, который разорвал льва?

Михаил вздохнул.

– Льва разорвал Самсон. Нет, знаменитого живописца. Он рисовал Бонапарта, его жену, а раньше всех этих революционных Маратов в ванне с кровью… Так вот, нужно привлечь их к реставрации. Запомнили слово? Ни в коем случае не говорите, что какие-то полотна уничтожены. Они испортились в походных условиях, на испанских дорогах, может, некоторые и пропали… Вы ведь не принимали коллекцию у Жозефа по списку. Однако вы настолько великодушны, что тратите собственные деньги на приведение холстов в порядок. А после вернете.

Мгновение герцог переваривал сказанное, потом взревел:

– Где эти дармоеды?! Я притащу сюда всех, кто умеет возить кистью по тряпке. Майкл, у вас золотая голова! Я всегда знал, что могу на вас рассчитывать.

Воронцов усмехнулся.

– Только не хватайте несчастных художников прямо на улице и не сажайте здесь на хлеб и воду. Пойдут толки.

Воспрянувший духом Веллингтон заверил приятеля, что будет действовать осторожно и с полным уважением к мастерству живописцев.

– О, это, должно быть, ушлые ребята, – повторял он. – Им нужен глазомер не хуже, чем у артиллериста. Клянусь, я буду с ними щедр.

Граф Михаил Семенович вообразил, как в Эскориал прибудет коллекция французского новодела, и не сдержал усмешки. Одна надежда, что новый король Фердинанд – ограниченный, как все Бурбоны – разбирается в живописи не лучше герцога.

Санкт-Петербург

В субботу Арсений Закревский получил приглашение на бал в Петергофе, где сейчас находился двор. По должности ему положено было участвовать в целой веренице всевозможных праздников, выходов и торжеств. Обычно он манкировал ими, ибо дела… Да к тому же не для чего и не в чем. Прежде Матушка Екатерина Алексеевна, говорят, жаловала не одними орденами: к звезде или кресту полагалась деревенька. Так, безземельный Ушаков за свои морские подвиги стал не только славен, но и богат. Внук Александр Павлович эту манеру не любил. А потому, занимая одно из первых мест в военном ведомстве, Арсений жил с тем, с чем батюшка оставил. То есть с шишом в кармане.

Новый мундир, приличного вида аксельбанты, даже награды с настоящими, а не поддельными камнями стоили денег. Их не было. Следовательно, таскаться по балам не с руки. Другие ищут там состоятельных невест. Этот вопрос Закревского также не волновал. К своему несчастью, он знал латынь и, когда три года назад доктора устроили над его головой консилиум, Арсений их понял: они сомневались, что с такими контузиями пациент протянет долго. Генерал не подал в отставку и не отправился в деревню – некуда. Эскулапы советовали ехать на Воды в Швейцарию – не на что. Служба в Главном штабе – строжайше запрещенная ему – кормила, давала кров и развлекала: трудно человеку все время помнить, что еще денек – и аминь.

Но на этот раз Закревский не смял толстую картонку пригласительного билета и не зашвырнул ее в угол. Напротив, взялся с любопытством разглядывать тесненную золотом картинку на первой страничке: танцующие люди в обрамлении виньеток, амуров и ракушек. Внутри красивым почерком с завитками и волосяной линией значилось его имя и время съезда: семь часов пополудни. Весной и летом балы начинались поздно. В загородные резиденции публика прибывала загодя, чтобы погулять. Приглашенных собиралось до двух тысяч. Но тех, кто допускался в сам дворец – не более шестисот. В их счастливое число входил и Закревский.

Впервые в жизни он осознал это как удачу. Ему нужно было поговорить с Аграфеной. Много вращавшаяся при дворе, она могла кое-что подсказать генералу. Где найти его, Толстая знала всегда. А вот Арсению, чтобы побеседовать с дивной графиней, следовало либо визитировать дом ее отца, чего без знакомства не сделаешь, либо ловить ветреницу во дворце. Именно так Закревский и собирался поступить.

Потратив на дорогу три часа, он к шести прибыл в Петергоф. Верхний парк был открыт только для императорских гостей, тогда как в Нижний свободно пускали всех желающих. Места для коляски у ворот, конечно, не было. Там теснились кареты больших господ. Арсений велел кучеру выехать с круга и остановиться где-нибудь на ближайшей улице. А сам пешком прошел до ограды и проник через служебный вход. Солидному ли человеку мять барыням бока и наступать девицам на бальные туфельки? Его и так пустят.

Белый длинный вестибюль был набит народом. Это почему-то напомнило Арсению загадку про «без окон, без дверей…». Он ощутил себя внутри такого огурца, одним из его бесчисленных семечек. Люди непрерывно поднимались и спускались по парадной лестнице. Статс-дамы с портретами. Фрейлины с вензелями. Матушки с дочками на выданье. Молодые искатели славы с россыпями крестов минувшей войны на груди. Арсений мельком глянул на себя в зеркало и тут же отвернулся. Отчего природа не дала ему ни римского профиля, ни величественной осанки? Среднего роста, довольно плотный, с круглой физиономией и толстыми губами, он напоминал себе жизнерадостного пупса в генеральском мундире, не хватало только кружевного слюнявчика!

Закревский искал глазами Толстую и не находил ее. Тронный зал в белой лепнине сиял хрусталем люстр, наборным паркетом, зеркалами в простенках окон. В нем колыхались облака муслина и атласа, двигались, сменяя друг друга, легкие ароматы цветочных духов, несомые мимо каждой дамой. В платьях из серебряных кружев, с алмазными лентами в волосах, с длинными бриллиантовыми серьгами они напоминали бабочек, заключенных внутрь волшебного фонаря.

Заиграли полонез, при первых тактах которого гости стихли и, как по команде, разбились на пары. Первым шел император с графиней Нарышкиной. Арсений знал о ней. Прекрасная полька, дочь графа Четвертинского, повешенного во времена Костюшко, она воспитывалась в Петербурге, здесь вышла замуж и здесь поймала сердце молодого Александра в золотую клетку. Ради нее государь оставил нежную и преданную супругу Елизавету Алексеевну, которую все так любили… Пару лет назад ветреная Нарышкина наставила августейшему другу рога, он убивался, грозил ей опалой, но теперь взял себя в руки и демонстрировал великодушие – прощение без возврата к прошлому.

За императором чинно выступали еще пар шестьдесят, они шли под музыку, выписывая по залу восьмерку. Наконец генерал заметил и свою знакомую. Аграфену вел граф Каподистрия. Высокий, тонкокостный, с белым валиком волос вокруг лба и черными живыми глазами он выглядел очень аристократично. Арсений понимал, что сравнение не в его пользу, и сердился. Ему не нравился грек, он инстинктивно не доверял таким типам, хотя не мог сказать, что послужило причиной неприязни: подозрения в шпионаже или тот факт, что Каподистрия спит с Толстой.

Пары несколько раз прошли мимо него, прежде чем музыка стихла. Груша заметила Закревского и кивнула ему на ходу. Она остановилась у противоположной стены, и была тут же окружена кавалерами. Только сейчас Арсений понял: чтобы поговорить с ней, ее придется ангажировать. А плясать он был не мастак. Но дело есть дело. Заиграли котильон, и генерал храбро ринулся через зал. Однако Аграфена была перехвачена кем-то из великих князей. Пришлось снова отойти в сторонку и дожидаться. Мазурку она протанцевала с британским послом лордом Каткартом, контроданс – со стариком Мордвиновым… Неугомонная баба!

Арсений чувствовал, что начинает закипать. Когда в очередной раз скрипачи опустили смычки, он даже не пытался догнать ускользающую Афродиту. Она, как пена морская, исчезала буквально с ладони. Однако Груша нашла его сама. Видно, ей наскучили остальные, и мадемуазель Толстая без всякого стеснения отправилась прямо к нему.

– А почему вы меня не приглашаете? – спросила она с подкупающей простотой. И протянула руку, которую он должен был подхватить. – Сейчас снова будет полонез.

«Слава богу!» – возликовал Закревский. Этот танец его вполне устраивал своей размеренностью. Как на параде.

– У меня к вам несколько вопросов, сударыня.

Аграфена кивнула. Они уже шли в паре, и Толстая возвышалась над ним на полторы головы.

– Мои слова покажутся странными… но, поверьте, мне нужно это знать… не сочтите за дерзость…

Груша пожала беломраморными плечами, изображая полное согласие.

– Когда-нибудь при вас граф Каподистрия называл имена Николаидиса, Уго Фосколо, графа Мочениго?

– Вы полагаете, мы много разговариваем? – лепестки ее губ дрогнули в усмешке. – Наши дела иного свойства.

Арсений пропустил замечание мимо ушей.

– Напрягитесь. Это важно. А он случайно не рассуждал о Женеве?

– Ах боже мой! – вспылила Аграфена. – Да он все время болтает то об Италии, то о Швейцарии! Разве я понимаю? Когда к нему приходят соотечественники, они общаются на родном языке. – Девушка чуть убыстрила шаг, чтобы их пара не сбилась с такта. – Нет, о Фосколо и Мочениго не слышала. Граф переписывается с каким-то Гульельмо Пепе. Я так поняла по разговорам, он там всеми командует, ну повстанцами, которые против султана…

– Командует, – кивнул Закревский. – Только не в Греции, а в Италии. Это один из главных карбонариев. Вам, сударыня, следует читать газеты.

– Вот еще! – фыркнула Груша. – От них руки все в типографской краске!

Генералу пришлось согласиться. Газеты – дело грязное.

– Ну, теперь мы можем просто потанцевать? – мадемуазель Толстая смотрела на него сверху вниз.

Арсений расслабился. А почему бы и нет? В конце концов, последний раз на балу он был еще перед войной. Его не слишком смущал рост дамы. Если присмотреться, все со стороны выглядят комично. Вот, например, Петрохан. Ему, с кем ни танцуй – все равно любая партнерша ниже пояса! И сейчас Волконский, как нарочно, выбрал самую крошечную барышню в зале. Генерал знал, что в душе грозный начальник Главного штаба обожал все маленькое, хрупкое, субтильное и деликатное. Например, турецкие кофейные чашечки, дюжина которых запросто умещалась на его здоровенной ладони, как на подносе. Коль скоро Петр Михайлович имел привычку пить кофе на службе, то его слабость была известна подчиненным.

– А кто идет в паре с его светлостью? – осведомился Арсений у Толстой.

– О! – Аграфена сделала страшные глаза. – Это его новая любовь, Лидия Жеребцова. Уже все заметили. Он перед нею просто немеет. Очаровательная крошка! Но себе на уме. Троюродная племянница супруги Нессельроде. Словом, седьмая вода на киселе. Дядя ей, конечно, помог пристроиться. Она фрейлина великой княгини Александры Федоровны. Лидия хоть и хорошего рода, но почти без приданого, во всем зависит от Карла Васильевича…

– Подождите, подождите! – взвыл Закревский. Он не понимал, как женщины способны выпалить столько сведений за раз. – Значит, князь Волконский влюблен?

– Натурально.

– А его супруга?

– Я вас умоляю!

– И эта коротышка близка к Нессельроде?

– Ну, таких подробностей я не знаю, – смутилась Аграфена.

– Не в том смысле. Дядя ею управляет?

– Он ее содержит. Без его милости ей некуда идти.

– А почему вы думаете, что она себе на уме?

– Весьма заметно. Крутит с мужем и в прекрасных отношениях с женой. Впрочем, это часто бывает… Но тут другой случай. Вы знаете княгиню. Она никого не считает себе ровней. Разве только принцев крови. Втереться к ней в доверие, да еще запросто ездить в дом, это надо уметь!

– Мадемуазель Жеребцова ездит в дом Волконских? – поразился Арсений. Он недаром искал Толстую! Правда, выспросил у нее совсем не то, на что рассчитывал, ну да не беда. – Часто?

– Я служу у них привратником? – фыркнула Груша. – Говорю то, что все говорят.

– Жаль, нельзя узнать, когда эта крошка бывала у княгини в последнее время, – протянул генерал.

Толстая задумалась, наморщила носик, покусала губку и при смене фигур вдруг заявила:

– А это вовсе не трудно!

Арсений весь обратился в слух.

– Ее светлость, как вы, должно быть, заметили, немного… того. Иной раз себя не помнит. Так вот, доктор ей посоветовал все записывать. Для концентрации памяти. Вести дневник по числам. Иметь особую тетрадь, где помечать, что она куда положила, кто ей что подарил. А то бедняжка видит вещь и не знает, откуда взялась. Вздумает кому-нибудь презентовать, ан уже дареное…

– Груша, что ты хочешь предложить? – поторопил даму Закревский.

– Что по этой тетради можно узнать, когда у Волконской была Лидия. Ее светлость и визитеров записывает. А коль скоро она очень высокопоставленная дама, то такие календари скоро у всех тут войдут в моду.

Арсений призадумался. Знакомство с записями княгини было делом соблазнительным. Но он сразу отмел возможность получить их через Петрохана. Почтет вмешательством в дела семьи – и будет прав. Генерал не хотел заранее причинять князю боль. Изобличить Жеребцову пока нечем. Прийти с голыми подозрениями относительно жены и любовницы – оскорбить хуже некуда. И так человеку тошно.

Значит, предстояло действовать через слуг. Грустная насмешка судьбы крылась в том, что иных денег на «тайную операцию», кроме врученных Петроханом, у Закревского не было. Следовательно, придется подкупать холопов Волконского на его же рубли.

Париж

Если вашего коня зовут Копенгаген, он датской породы и ему перевалило за второй десяток, вы в праве рассчитывать на его спокойный нрав. Веллингтон всегда был уверен в рыжем. Это красивое флегматичное животное досталось ему в 1807 году во время датской войны. С тех пор они не расставались. Жеребец был смирный, не боялся корабельной качки, не кусался, не лягался, обладал удивительной выносливостью – это выяснилось уже в Испании – и ел, что давали. Воюя в Пиренеях, Артур сам вышелушивал для него зерна из колосьев и делился своей порцией. Ему казалось, что конь понимает и благодарен хозяину.

Назвать жеребца в честь побежденной столицы датчан Уэсли придумал сам – это была самая удачная его шутка. Впрочем, как и война, не занявшая трех дней. Нельзя позволять Бонапарту иметь базу на Балтике, а потомки викингов подписали с ним союз. Трусы! За это генерал Уэсли, победитель индусов, отнял у них столицу. И коня. Самого лучшего в мире.

Сейчас старина Копенгаген рысью бегал по кругу. Берейтор держал его на длинном поводе и старался не подстегивать, позволяя жеребцу самому выбирать скорость бега. Окна герцогского будуара глядели как раз на вольт, и Веллингтон время от времени бросал на улицу рассеянный взгляд. Ему хотелось самому подержать коня на поводе, герцогу чудилось, будто жокей слишком дергает и натягивает ремень…

Не тут-то было. Их сиятельство вздумали стричь. И не просто стричь, а стричь по-новому, чтобы от наполеоновской челки не осталось и следа. Когда тебе за сорок, модная прическа раздражает. Он не мальчик! Могли бы уважать его вкус! Однако и дипломаты британской миссии, и адъютанты, и даже регент в личном письме усердно намекали на необходимость избавиться от проклятой пряди на лбу. Что скажут люди, видя, как победитель Бонапарта подражает его облику? Никому Артур не подражал! Просто волосы у него росли прямо, из них нельзя было сделать ни кок, ни хохолок. Или ему прикажут в походе завиваться щипцами!

Сидя перед высоченным зеркалом, замотанный от шеи до пят с белую простыню, Веллингтон ненавидел себя. Как привидение, ей-богу! А куафер вдохновенно вытворял на его голове уже четвертый вариант coup de vent[15].

– Может быть, вам отрастить бакенбарды? – предложил он.

На этом терпение Артура иссякло.

– Ну, все! – рявкнул герцог. – Довольно! Я всегда брил щеки гладко и не собираюсь…

В этот момент с улицы раздался хлопок. Довольно сильный, чтобы от него распахнулись ставни, а по стеклу побежала длинная трещина. Белая накидка на Артуре взметнулась, смахнув ему в лицо пряди остриженных волос. В следующую секунду он кинулся к окну и до половины высунулся наружу, разглядывая круг. Комья земли, поднятые взрывом. Колышущаяся в воздухе пыль. Жалобное ржание из-за непроницаемой завесы дыма. Герцога удивило, что он не слышит голоса жокея.

– Мак Кормик! – окликнул командующий. – Уилл! Что там с лошадью?

Когда полотно пыли осело, Артур увидел, что Копенгаген носится по кругу. А берейтор лежит на боку у стены конюшни, куда его, вероятно, отбросило волной, и не шевелится. Люди прилипли к окнам первого этажа, но боялись выходить на улицу. Вдруг последует второй взрыв? Сорвав с себя простыню, его светлость бросился вниз и, грозным рыком отогнав пытавшихся было преградить ему путь офицеров, выскочил на задний двор. Трусы! Бестолочи! Дармоеды! Опять все проворонили!

– Мак Кормик! Мак Кормик! Вы живы, черт вас дери?

Герцог уже знал, что жокей мертв, и ругань неуместна, но не мог сдержаться. Он наклонился над телом несчастного. Голова начисто отсутствовала. Под спиной растеклась громадная лужа крови, черная на земле. Копенгаген ржал и дико косил глазами.

– Ну, мальчик, ну, тихо, тебе ли бояться? Иди сюда. – Артур сначала пошел, потом побежал за жеребцом, который, казалось, никак не мог остановиться. Все перебирал ногами и шарахался от хозяина. – Стыдно, старина, – укорял его герцог. – А помнишь, как стреляли при Буссако? А сколько дряни взрывалось под Витториа?

Конь только кидал головой и тревожно ржал. А потом загнанный к углу конюшни, начал пятиться задом.

– Да что с тобой, в самом деле?! – рассердился герцог. – Хватит! Посмотри на себя! И какого ты, собственно, цвета?

Только сейчас Веллингтон хорошенько разглядел лошадь. Копенгаген был грязно… белым. Противного из-за земли оттенка, со множеством мелких рыжих пятнышек, изобличавших его прежнюю масть и, как веснушки, покрывавших бока.

– Что с моим жеребцом?!

Солдаты уже появились во дворе. Красные мундиры замелькали на фоне серых стен. Они подняли и унесли тело Мак Кормика. Двое берейторов попытались помочь герцогу поймать коня. Но глупая скотина не давалась в руки, перекусала обоих и даже ухитрилась лягнуть хозяина. Артур отлетел фута на три, несколько минут наблюдал теплое парижское небо, потом встал и велел всем уйти с круга. Пусть эта тварь набегается и устанет. Через час Копенгаген все же подпустил Веллингтона к себе, он поостыл, одумался и виновато тыкался мордой герцогу в плечо.

– Ах ты, засранец! – с укором сказал ему Артур. – А если б ты меня убил?

Копенгаген перебирал большими черными губами по щеке, уху и волосам хозяина. Его потный бок неровно ходил, и конь всячески подставлялся под руки Веллингтона, требуя ласки.

– Я же тебя еще и должен утешать! – возмутился герцог. – Ты дал мне копытом в живот. Знаешь, сколько народу советует тебя пристрелить? Целый штаб.

К этому моменту он уже знал, что случилось с лошадью. Доктор британского посольства, приехавший сразу после происшествия и обнаруживший, что бедняге Мак Кормику уже не поможешь, сделал интересное предположение:

– Я где-то читал, что белые лошади – просто седые, – заявил он. – Осмелюсь высказать гипотезу, что ваш конь поседел от страха. С людьми так бывает.

– Чушь! – возмутился Веллингтон. – Это боевая лошадь. Я могу посчитать, в скольких драках на нем ездил. И везде что-то взрывалось.

– Видите ли, ваша светлость, – не смутился врач. – Сама подготовка к бою, обстановка лагеря, звуки труб, марши, множество людей настраивают животных. Они привыкают чувствовать опасность и не шарахаться от нее. Сейчас же все произошло внезапно. К тому же Копенгаген немолод. Я бы на вашем месте мысленно простился с ним.

– Ни за что.

Категоричность герцога было легко понять. Он одиннадцать лет ездил на рыжем. Все парадные портреты изображали их вместе. И даже картинка триумфального возвращения в Дублин теряла для Артура половину привлекательности без нетряской рыси Копенгагена.

Ночью конь скончался. Он не выпустил хозяина из стойла, потому что боялся оставаться один, и Веллингтон преспокойно растянулся на соломе. Артур не слышал, как гулкий бок жеребца прекратил ходить. С первым холодом в четыре часа утра герцог обнаружил, что его седой друг навсегда уснул, положив длинную голову ему на ноги.

Подавленный и молчаливый, Веллингтон ушел из конюшни. Он не мог, как Александр Македонский, назвать город в честь верного буцефала. Такой город уже существовал. Не мог даже объяснить окружающим, почему так расстроен. Его мрачное расположение духа приписывали покушению. Напрасно. С этими событиями давно следовало разобраться. Зря он поддался политикам. Надо честно выполнять свой долг. Сначала русский мальчишка-вестовой, потом картины, теперь Мак Кормик и Копенгаген. А если бы во дворе оказались еще люди? Господ из Военного министерства это не волнует. Зато волнует его.

Запершись у себя в кабинете, герцог написал записку лорду Киннерду, недавно прибывшему в Париж советнику посольства: «Вы перешли границы. Считаю себя свободным от обязательств». Затем повертел в руках перо, подумал, пожевал губами и подписал ордер об аресте некоего Жака Марине, эмигранта, недавно вернувшегося из Голландии и проживавшего в собственном доме на площади Грев.

Глава 6. Старая графиня

Париж

Принятие решений всегда давалось Михаилу Семеновичу легко. Обычно он в первую же минуту знал, как поступит, но никогда не оглашал своего мнения тотчас. Ему нужно было некоторое время, чтобы утвердиться в задуманном и получить дополнительные сведения. Однако граф доверял интуиции, первому впечатлению и первой пришедшей в голову идее. Без этого на поле боя делать нечего. Скорость – мать победы. Воронцов слыл человеком скрытным, тщательно взвешивавшим все «за» и «против». Почти никто не знал, что по здравому размышлению его сиятельство всякий раз одобрял свое мгновенное, импульсивно возникшее движение души.

Так было и с долгами. Сам Михаил, упаси бог, их не делал, ибо батюшка от младых ногтей приучил его к зверской бережливости. Однако у графа было завидное качество: он не считал, что все на свете обязаны жить так, как живет он. Услышав над трупом Митеньки неутешительные рассуждения о векселях и ломбардах, командующий велел Фабру собрать сведения на предмет общекорпусной задолженности. Париж, как гигантская воронка, вытягивал из офицеров деньги. Пунктуальный Алекс представил начальнику смету под красноречивым заглавием «Долги наши тяжкие». Воронцова неприятно поразил тот факт, что некоторые господа повадились закладывать даже наградное оружие. Он гневно приказал заместителю начальника штаба написать поименные выговоры и прочесть перед полками, самим же виновным на словах передать, что пусть продадут штаны, но ни одной сабли с гравировкой «За Бородино» и «Малоярославец» у французских ростовщиков не должно остаться.

Сумма долгов вогнала бы в печаль и коронованную особу. Полтора миллиона. Узнав об этом, граф сделался скучен и отправил запрос управляющему в Белоруссию. Там располагалось имение Круглое, некогда принадлежавшее княгине Дашковой, покойной тетке Михаила. Солидный куш – штук шесть деревень, небольшое местечко, винокурни, маслодельни, молочные фермы, мельницы, стеклянный и часовой заводы, полотняные мастерские, да еще бог знает что. Народец, правда, квелый – белорусы и жиды – много пьют, буянят по праздникам, ходят друг к другу с дубинами в гости, пляшут трепака и ленивы на пашне. Словом, Круглое было первым кандидатом на продажу. Коренные русские владения, доставшиеся от дяди-канцлера, Воронцов трогать не хотел.

Теперь представлялся случай найти покупателя, и Михаил Семенович немного нервничал. Он почти не занимался делами имений, не составлял купчих, не подписывал, не оформлял, не заверял гербовыми печатями. За пределами службы лежал целый мир партикулярных страстей, в который генерал много лет не показывал носа.

Бал у графини Головиной уже начался, когда коляска с Воронцовым остановилась на улице Вожирар. Претенциозный особняк в центре города принадлежал прежде принцессе де Савой-Кориньян, подруге королевы Марии-Антуанетты. Потом пламенному якобинцу Баррассу. Во времена империи пустовал и вот теперь сдавался в наем сказочно богатым и сказочно расточительным русским. Скинув плащ на руки лакею, и держа на локте горбатую шляпу с белым плюмажем, граф взбежал по неширокой лестнице. Гладкие стены из желтоватого мрамора обнимали ее, как колодец. Отполированные до блеска, они отражали не только огни свечей, искры хрустальных подвесок и позолоченные треножники на каждой площадке, но и стремительное движение торопившихся офицеров. Командующего сопровождал неизменный Казначеев. Он хотел было остаться дома, де его не звали, но Михаил Семенович, сегодня как раз нуждавшийся в адъютанте для вящей солидности, наотрез отказался предоставить Саше свободный вечер.

– Вы манкируете своими обязанностями, Александр Иванович, – сухо бросил он.

Казначеев знал, что с подобным тоном спорить не стоит, и повлекся за начальником, бубня под нос строчку из комического поэта Марина: «О, ты, что в горести напрасно на службу ропщешь офицер». В коляске граф смягчился:

– Право, Саша, чего вы надулись? Поедете, потанцуете. Говорят, там полно барышень. Сами же рассказывали, что намерены осчастливить родителей.

– Осмелюсь доложить, – буркнул Казначеев, – что наши имения под Калугой. Я собираюсь жениться на тамошней уроженке. Чтобы деревни были рядом.

Такой вполне здравый взгляд на брак удивил Воронцова своей житейской основательностью. Даже беспросветностью. Почтя адъютанта лишенным высоких устремлений, Михаил Семенович отвернулся и уже за всю дорогу не сказал ни слова.

Теперь они вступали в зал, где кружились пары. Сразу за лестницей в небольшой малиновой прихожей, стены которой были забраны лионским шелком, гостей встречала графиня Головина. Дама старше средних лет, черноволосая, живая, уже потерявшая намек на красоту, но грациозная и великосветски снисходительная ко всем. Она не показала, что польщена прибытием командующего – птицы редкой и высокого полета. Весь век вращаясь при дворе, графиня знала цену минутной должности, тогда как ее собственное положение оставалось незыблемым. В лице начальника оккупационного корпуса она приветствовала молодого графа Воронцова, человека своего круга и даже, вероятно, в каком-то колене родню. Его адъютант был само собой разумеющимся, бессловесным и безымянным приложением, но тоже удостоился кивка.

Казначеев знал свое место и не выпячивался. Он вступил в зал на шаг позади начальника, сопроводил его к креслам в ротонде, где под защитой занавесей и колонн чинно восседали старушки. Подождал, пока подоспевший Бенкендорф не представит друга тем из почтенных матрон, которые видели «сына графа Семена» впервые, а потом, по знаку Воронцова, растворился в воздухе. Им не интересовался никто из высокопоставленных особ, и можно было спокойно отойти в сторонку, поглядеть на танцующих, даже пригласить какую-нибудь маменькину дочку в уборе поскромнее. Руби сук по себе.

Между тем граф бросил по сторонам скользящий взгляд, отметил про себя присутствие в зале Мишеля Орлова. Тот терся у кипарисовой лесенки на галерею с музыкантами и явно выцеливал одну из барышень Раевских. Сестры чинно сидели у стенки и втягивали животы всякий раз, когда мимо проходил потенциальный кавалер. Екатерина исподтишка метала на пехотного генерала взоры быстрые, как языки пламени. Но Орлов то ли не замечал их, то ли не осмеливался заметить. «Пригласи ее, дурень! – мысленно обратился к нему Воронцов. – А то другой найдется». Так и есть, возник некий нафабренный чиновник Министерства иностранных дел, немолодой, с длинным лошадиным лицом и сахарными манерами. Катенька вздохнула, кинула на укротителя верблюдов укоризненный взгляд и пошла плясать мазурку.

Когда-то граф Михаил танцевал неплохо. Но теперь, после двух ранений в ногу, мог позволить себе только полонез – медленный, плавный, напоминавший шествие. Им обычно открывали и закрывали бал. К началу Воронцов опоздал и сейчас почти сожалел об этом. Была возможность прибыть вовремя! Но он слишком деловой, занятый, серьезный человек, чтобы не опаздывать на вечеринки! А сам провертелся перед зеркалом, поправляя черный шелковый галстук, так, чтобы, по уставу, из-под него не виднелся белый воротник рубашки. И решая, сколько орденов надеть, ведь бал – случай почти партикулярный.

Мимо него в мазурке промелькнул Шурка. Этому все ничего! Он вел какую-то молоденькую даму, болтавшую с ним без умолку, но не упускавшую нужной фигуры и весьма изящно перебиравшую шелковыми туфельками по паркету. Кажется, ее туалет был самым дорогим, и при этом она держалась в нем без показной важности, которая обычно нападает на девиц в новых нарядах. Над черной точеной головкой изгибалось белое журавлиное перо, вставленное в жемчужный эгрет. А обнаженные плечи цвета топленого молока вздрагивали при каждом повороте или поклоне.

«Весьма!» – не мог не отметить граф. Вкус Бенкендорфа никогда не подводил. Вечно ему доставалось все самое лучшее! Мазурка кончилась, Шурка повел даму к ее месту рядом с Раевскими, но дорогой споткнулся глазами о Воронцова и остановился.

– Лиза, а где матушка? – спросил он у спутницы.

Та посмотрела по сторонам и, увидев старую графиню, вероятно, выходившую перед этим, удовлетворенно кивнула:

– Пойдемте, Шура, надо поздороваться с их сиятельством и представить его maman.

Они приблизились. Мадемуазель Браницая присела в глубоком реверансе, Михаил наконец поцеловал ей руку. Граф все еще не мог осознать, что перед ним та самая барышня с четырьмя зонтиками. Хотя ничего особенного в ней не изменилось. Здесь, на балу, она держалась так же уверенно, как при прощании с ними в парке. Лицо спокойное, мягкое, полное достоинства. Движения плавные, грациозные. Ничего нарочитого, показного, чересчур оживленного. Или, напротив, холодного. Ни высокомерия. Ни панибратства. Два дня назад Лиза выглядела почти по-деревенски. Сегодня было видно, что значительную часть жизни она провела при дворе и гораздо более искушена, чем могло показаться.

Бенкендорф и Воронцов проследовали в ротонду к старой графине, а мадемуазель Браницкая вернулась на свое место. Было бы неприлично, если бы в общем разговоре она показала, что познакомилась с графом раньше, чем ее почтенная матушка.

Михаил Семенович внутренне подобрался, приближаясь к креслам, где графиня, оккупировав круглый стол, азартно резалась со своими товарками в «Никитичны». Карты с хрустом летели на наборную столешницу, старушки радостно вскрикивали, выигрывая мелочь, и ворчали, когда удача выскальзывала из их морщинистых пальчиков.

– Ваше сиятельство, – начал Бенкендорф, кланяясь, – позвольте представить вам моего друга, генерал-лейтенанта, графа Михаила Семеновича Воронцова, о котором я вам вчера говорил.

Александра Васильевна сидела к ним вполоборота. Она величественно повернула голову, и граф должен был констатировать отсутствие семейного сходства. Это была женщина-великан. Полковая мортира. Ростом с часового у императорских покоев. Рядом с ней хрупкая Лиза казалась ребенком. Полное и важное лицо госпожи Браницкой сохранило прекрасный цвет, ее ясные голубые глаза под кустистыми бровями смотрели внимательно и как-то молодцевато. Тяжелые белые руки могли принадлежать античной статуе, а не даме ближе к семидесяти.

– Боже мой, – вырвалось у нее при виде Михаила. – Как вы похожи на отца!

Воронцов был польщен и озадачен.

– Вы знали графа Семена Романовича, мадам?

Казалось, она его не совсем поняла.

– Семена Романовича? – переспросила почтенная дама. – При чем тут… Ах да, графа Семена. Ну, конечно.

Михаил вспомнил, что Бенкендорф назвал ее «властной и беспомощной», «капризной и впавшей в детство». Или как он там выразился? У старушки не все хорошо с головой. Между тем Александра Васильевна смотрела на генерала во все глаза, буквально пожирая на месте. Если бы не ее возраст, такое внимание к молодому мужчине было бы почти неприличным.

– Кати Сенявиной сын, – задумчиво протянула графиня. Недоверие сменилось на ее лице подобием обиды. – Сенявиной сын…

– Ваше сиятельство, я вчера имел честь говорить вам об имении, – взял дело в свои руки Бенкендорф. – Граф изволит продавать земли в Белоруссии.

– Да, верно, – оживилась Браницкая. – Ты, Шурочка, что-то плел весь вечер, не могу вспомнить. А велики ли имения?

– Бывшее воеводство под Полоцком, – отозвался Михаил. – Если ваше сиятельство благоволит заинтересоваться, я готов предоставить планы, описания и подушные сказки.

– Пустое, – оборвала графиня. – Буду торговать, тогда и посмотрю. А дорого ли просишь?

– Полтора миллиона.

Пожилая дама расхохоталась так, что зеленые ленты на ее чепце задрожали в такт хрустальным подвескам жирандолей.

– Много мотаете, молодой человек, – заявила она без тени осуждения. – Да вам есть в кого. Приезжайте-ка к нам завтра после обеда, часам к пяти, вместе с бумагами. Сядем ладком и поговорим мирком.

Такое начало обнадеживало. Шурка незаметно подтолкнул друга локтем в бок.

– А теперь ступайте, потанцуйте, – благодушно махнула рукой графиня. – Нечего вам, молодым, возле старых колод тереться. Полно девок в зале у стен сидит!

Генералы покинули ротонду и снова очутились среди шумной кутерьмы.

– Пригласи Лизу на котильон, – зашипел Христофорыч. – Не стой столбом.

– Да не танцую я котильона, – с досадой цыкнул на него Михаил. – Очень шустрый танец. Вот будет полонез…

В это время их внимание привлек шум из дальнего угла зала. Там происходила ссора, и не шуточная. К глубочайшему изумлению командующего, в ней участвовал его тишайший адъютант. Казначеев стоял навытяжку перед уланским генералом в новенькой сине-желтой форме Польского корпуса и сжимал в руках перчатку. Было очевидно, что он только что надавал ею противнику пощечин.

К друзьям незаметно подошла Лиза, которая видела, как все началось, и, понизив голос, рассказала следующее. Господин полковник сначала мирно скучал у стены. Потом его внимание привлекла группа разговаривавших, где был и этот поляк. Адъютант долго всматривался в него, точно не верил своим глазам. Потом весь вспыхнул, часто задышал, как будто его вот-вот хватит удар. Вышел на лестницу. Некоторое время отсутствовал. А когда вернулся, то был уже бледнее холста и совершенно спокоен. Он ровным шагом пересек зал, крепко взял улана за локоть, развернул к себе и сказал:

– Здравствуйте, господин Малаховский. Не чаяли встретиться?

Поляк возмутился наглому нарушению субординации, стряхнул руку адъютанта и заявил:

– Не имею чести вас знать!

– Чести вы действительно не имеете, – ледяным тоном парировал Казначеев, – раз осмелились надеть русскую форму. А узнать меня нетрудно. Я один из тех пленных, которых вы не достреляли в Новоспасском монастыре.

Вокруг них немедленно образовался пустой круг.

– Это ложь! – вскричал Малаховский. – Я генерал-адъютант Его Императорского Высочества Константина Павловича!

– Известное дело, из кого адъютанты у его высочества, – неприятно рассмеялся Казначеев. – Я вас вызываю. – И для пущей наглядности, чтобы уж никак нельзя было отвертеться, съездил перчаткой по физиономии генерала.

Ситуация была не из приятных. Не только потому, что командующий, впервые явившись в дом графини Головиной, допустил своего адъютанта затеять ссору. Но еще и потому, что, согласно букве закона, Михаил Семенович обязан был взять полковника под арест. Казначеев сам это понимал. Условившись с противником о времени и месте дуэли, он направился прямо к своему начальнику и вручил ему шпагу.

– Я никогда не думал, что вы, Александр Иванович, можете меня так опозорить, – сухо бросил Воронцов, принимая оружие.

– Я же говорил, что мне сегодня не нужно было ездить на бал, – устало протянул полковник.

Особняк Браницких, нанятый на окраине в Сент-Оноре, выходил на улицу торцом с башенкой. Высокая медная дверь – пластинчатая, как рыцарский панцирь – вела не в холл и не на лестницу, а во внутренний двор. Его белые плиты были истерты, словно кусочки старого мыла. В центре стоял пятиугольный колодец, напоминавший шахматную фигурку. За кустами шиповника, щедро клонившими тяжелые ветки на дорожку, слышались голоса. Не видя гостя, сестры Раевские и их очаровательная тетка болтали за накрытым к чаю столом. На коленях у них лежало рукоделие. Лиза чем-то возмущалась. Рассудительная Екатерина ее поддерживала.

– Он не любит и не уважает нас! – горячилась мадемуазель Браницкая. – Раз позволил себе даровать полякам конституцию раньше, чем русским. Безобразной сцены на балу не было бы, если бы нас не вынуждали терпеть в своем кругу таких людей, как Малаховский! Вчера они служили Наполеону, сегодня в тех же чинах приняты в нашу армию. Завтра снова повернут оружие. А государь ведет себя так, будто не может простить нам победы…

– Это унизительно, – согласилась Катя. – С поляками обращаются, как с фарфоровыми. А нами можно стены конопатить. Твоя maman права, когда говорит все, что говорит…

«Газет начитались», – подумал Михаил. Его не удивило, что барышни обсуждали политику – дома их братья, женихи и почтенные папаши вели бесконечные споры о действиях Александра Павловича в Вене и Варшаве. Графа поразило только то, как точно Лиза облекла в слова мысль, давно крутившуюся у него на языке: «Государь не может простить нам победы». Горько. Противоестественно. И… абсолютно верно.

Посчитав неприличным прислушиваться к дальнейшей беседе, Воронцов двинулся по колоннаде, огибавшей дворик. Вскоре он вступил под своды каменной веранды, откуда дверь вела в прихожую. Там его и встретил запоздавший привратник. Лакей нежился в резной тени от миртовых деревьев в кадках, выставленных на свежий воздух. Увидев гостя в генеральском мундире, он вскочил с кресла, явно барского, и вытянулся в струну.

– Как о вас доложить, ваше высокопревосходительство?

– Теперь уж я сам о себе доложу. – Михаил бросил ему на руки шляпу. Раздраженный жест свидетельствовал о неодобрении вальяжной лени, с которой вели себя слуги в доме графини Браницкой.

Лакей смутился пуще прежнего и побежал отворять перед носом гостя оставшиеся двери. Их оказалось немало, ибо дом был старый, похожий на крепость, с узкими коридорами, низкими потолками и совершенно кошачьими лесенками. При взгляде на них становилось ясно, что построен он в XVI веке, во времена религиозных войн, когда каждый спасался как мог, и ничто не гарантировало безопасности, кроме толстых стен. Михаилу живо представились картины Варфоломеевской ночи, звон шпаг, крики и метание факелов. К счастью, не весь особняк принадлежал временам Екатерины Медичи. Анфилада комнат второго этажа была вырвана из когтей мрачного Средневековья и перестроена в просвещенном вкусе. Именно здесь и располагались жилые покои графини Браницкой. Лакей проводил Михаила Семеновича в гостиную, а сам исчез. Вместе со шляпой, что немало позабавило графа. В ожидании хозяйки он огляделся по сторонам и нашел, что старушка уютно устроилась. Его окружала петербургская мебель из карельской березы – госпожа Браницкая не отказывала себе в удовольствии путешествовать с собственными столами и диванами. Гобелены на стенах, возможно, были «родными» дому, зато иконы и портреты между ними – семейными реликвиями.

Графа привлекло изображение мужчины в парике и фельдмаршальском мундире времен матушки-императрицы. У того были крупные породистые черты лица, широкие скулы, выпуклый высокий лоб и насмешливая складка губ. Михаил сразу узнал портрет князя Потемкина кисти Лампи, пожалуй, самый лучший из виденных им прежде. Взгляд светлейшего уловить не удавалось. Князь смотрел в сторону от зрителя, и это почему-то раздражало Михаила. Ему захотелось, чтобы бирюзовые глаза увидели его. Чтобы человек на холсте расхохотался или нахмурился.

– Нравится? – раздался сзади низкий, глубокий голос. Графиня вступила в комнату и приветствовала гостя степенным поясным поклоном. Так делали все русские дамы старше тридцати, когда приседать в реверансах им уже не позволяла комплекция. – Работа редкая. Больше такой не увидите.

Граф облобызал пухлую ручку Александры Васильевны, хозяйка плавным жестом указала ему на диван у окна. Там за небольшим круглым столиком он и вынул из папки принесенные бумаги. В глубине души Михаил Семенович надеялся, что госпожа Браницкая понимает в них столько же, сколько он сам и не станет мучить его вопросами. Не тут-то было. Сохранявшая завидную остроту зрения графиня пользовалась очками только для солидности. Ее длинные пальцы живо шуршали документами. Как оказалось, последние были разложены в неправильном порядке. За что ее сиятельство не преминула выговорить гостю. Кое-чего недоставало, что-то описывалось недостаточно подробно. Александра Васильевна поминутно восклицала: «А этот лес? Он ваш, или просто так на плане нарисован? Его в сказках нет». Или: «Запруда на реке какого года постройки? Акведук над ней каменный?» Излишне говорить, что Воронцов, своих имений в глаза не видевший, не знал, чем удовлетворить ее любопытство. Он сидел, как на иголках. Отвечал невпопад. Был уличаем в неосведомленности и даже в откровенной лжи.

Графиня насмешливо поглядывала на него поверх очков, а Михаил чувствовал себя учеником, проваливающимся на экзамене. «Черт возьми, я командир корпуса!» – думал он, всеми фибрами души стремясь в Мобеж, где у него не было ни одного упущения по должности. В этот миг служба представлялась ему истинным раем, каменной стеной, прочнейшей из житейских защит. «Господи, за что они меня так мучают?» – взмолился генерал. И тут старуха сказала:

– Все это не годится.

Воронцов непроизвольно открыл рот.

– Ваш управляющий вас обманывает, это видно невооруженным глазом, – продолжала строгая метресса. – И что самое скверное – вы ему в этом потакаете.

– Я? – поразился Воронцов. – Но я там даже не был…

– То-то и беда. Там живет четыре тысячи человек. Вы им толком не хозяин, не судья и не защитник от произвола властей. Они нищают, спиваются, бегут, а вам и дела нет.

– Но послушайте, мадам. – Михаил не знал, почему оправдывается. – Я служу с восьмисотого года. Отпуск имел один раз для излечения от лихорадки. Жены у меня нет, за имениями смотреть некому.

– А им-то что? – Александра Васильевна постучала очками по плану. – Невинным душам, отданным Богом на ваше попечение? Вы обязаны поспевать, молодой человек. Иначе не достойны носить свое звание. Дворянин – не только слуга царю, но и отец крестьянам. А вы кому отец? Гулякам-офицерам, наплодившим долгов по кабакам и у публичных девок?

Она сердилась и не скрывала этого.

– Теперь надумали их продавать. – Барыня ткнула пальцем в толстенную папку с подушной сказкой за прошлый год. – Гоже ли? И ради кого?

– Это мое дело. – Генерал не намерен был выслушивать нравоучений. – Если вам угодно торговать имение, назовите цену. Если нет, то я сыщу другого покупателя.

– Долго искать будешь! – рассмеялась графиня. – Деньги-то тебе нужны немалые. Таких сейчас, почитай, во всем Париже нет. Потерпишь и меня, старуху, с моей правдой.

– Сударыня, я лишь прошу вас держаться предмета нашей сделки. – Воронцов усилием воли подавил гнев. – Возможно, вы правы и мои крепостные заслуживают лучшего хозяина. Но теперь не об этом речь. Доверенные под мою команду люди в крайних обстоятельствах. Я не могу бросить их на произвол судьбы. Угодно вам покупать?

Александра Васильевна задумалась. Сидела напротив него, склонив голову набок, и долго молчала, покусывая дужку очков.

– Да-а, – протянула она наконец. – Видала я в жизни дураков. Но таких… И в кого вы, с позволения спросить, уродились? Дед ваш, Роман Большой Карман, возами взятки брал. Тетка за копейку душилась, позументы со старых камзолов спарывала. Дядя-канцлер целые таможенные сборы умыкал, за его воровством чуть торг с китайцами не прекратился…

– Сударыня! – вскричал Воронцов, потрясенный ее наглостью. – Кто вам позволил? Вы понимаете, что говорите? Да если бы мне хоть на секунду пришло в голову… я бы никогда не переступил порога этого дома! Да ваш хваленый дядя сам… целые рекрутские наборы…

– Молчать! – рявкнула графиня, поднимаясь с дивана и шумно роняя документы на пол. – Как смеешь? Щенок! – Она метала глазами шаровые молнии. – Мой дядя! Да ты хоть знаешь, кем он мог бы тебе быть?

– Я слышать вас более не желаю. – Михаил не повысил голоса. Он просто побелел, как крахмал, и, вскочив, торопливо направился к двери.

– А бумажки твои ты мне предоставляешь собирать? – крикнула ему вслед старуха.

Генерал не удостоил ее ответом.

Оказавшись на лестнице, он не сразу понял, куда идти в этом запутанном, тесном доме. Сунулся в один коридор, во второй. Чиркал по нависшему потолку макушкой, задевал о беленые стены плечами, от чего на рукавах его мундира оставался мел. Наконец ему удалось найти выход. Веранда, пусть другая, тоже открывалась во внутренний двор. Квадратики солнца на полу, дрожь китайских роз в кадках. Черт возьми! Что же делать с документами? И со шляпой? Злодей-привратник опять куда-то запропастился. Не возвращаться же. Глупейшее положение! Войти в комнату и сказать: «Извините, графиня, вы тут насорили моими бумагами, а мне они еще пригодятся!»

– Ваше сиятельство, – сзади послышались торопливые шаги. За его спиной в полутемном дверном проеме появилась Лиза. Она выглядела испуганной и несчастной. В руках у нее были папки и свернутый трубой план имения, подбородком девушка прижимала шляпу.

Михаил Семенович протянул руки, чтобы принять все это, сграбастал крайне неловко и уставился на мадемуазель Браницкую с нарочитым недружелюбием. Она ведь была из клана врагов. Что за противное семейство!

– Господин граф, – извиняющимся тоном проговорила девушка, – я хочу просить у вас прощения за маму. Не знаю, что на нее нашло. Впервые вижу, чтобы она вот так с едва знакомым человеком… Умоляю вас, только не отказывайтесь продавать имение! Это для нее очень важно.

– Для нее? – не понял Воронцов. – Почему?

Лиза нахмурилась. Было видно, что ей долго, да и неловко рассказывать. Но, принимая во внимание случившееся…

– Видите ли, моя мама очень хозяйственна, – решилась барышня. – Управление поместьями – ее страсть. В свое время она спасла отца от разорения и многократно увеличила семейное состояние. Ее любят крестьяне, да и она их любит. Все это вам неважно. Словом, сейчас ей почти нечего делать. Старшие дети отделены и живут своей жизнью, к тому же они поляки… То, что у нас осталось, – в идеальном порядке. Этой зимой, после смерти батюшки, она сильно болела, собралась даже умирать. Я насилу умолила ее не сдаваться. Внушила ей идею ехать в Париж. Говорила: «Мама, как же ты хочешь уйти, не увидев поверженного Парижа?» Это ей так понравилось, что она приободрилась и уже всем повторяла: «Нет, не уйду, надобно посмотреть Париж…» Ваше имение – дар небесный. Она займется делом, отвлечется от мрачных идей…

«Перестанет меня терзать», – мысленно добавил за собеседницу Воронцов. Графа поразило выражение ее лица, совсем такое же, как бывало у его сестры Катеньки, когда той приходилось извиняться за отца. Благо Семен Романович и в семьдесят не был горазд на выходки. Но все же, все же… Иногда солоно достается детям при стариках.

– Может быть, вашей матушке заняться внуками? – жестко спросил граф.

Лиза вспыхнула.

– Я же говорю, они все поляки. Матушка не готова помириться. Хотя после смерти отца я надеюсь, она наконец примет их и позволит мне заниматься племянниками.

Воронцов внимательно смотрел на нее. Бог весть, откуда у него взялась такая бестактность? Не иначе враг рода человеческого дергал за язык.

– А вам самой не хочется детей?

Лиза еще ниже опустила голову и уперлась глазами в пол.

– Хочется. Кому же не хочется? Но не всем Бог дает.

Она снова напоминала деревенскую барышню. Не ломалась. Не заявляла с наигранным равнодушием: «Я выбрала независимость!» – что в последнее время было модно у британских девиц. Честный вопрос – честный ответ. Мог он после этого не исполнить ее просьбу?

– Хорошо, – протянул Михаил Семенович. – Если ваша матушка сменит гнев на милость и все же решит торговать имение, я сделаю вид, что сегодняшнего разговора не было.

Лиза просияла.

– Бог наградит вас за доброту!

– Но только предупреждаю, – торопливо проговорил граф, – деньги нужны скоро, и если их придется долго ждать, я лучше сразу займусь поисками другого покупателя. Поверьте, это не мой каприз. Просто обстоятельства таковы.

– Нет нужды беспокоиться. – Мадемуазель Браницкая воспрянула духом и снова обрела уверенность. – С нашей стороны сделку вести буду я. В такие детали матушка уже не вникает. За деньгами отправлено вчера. Но если время протянется, то мы просто положим в банк мои бриллианты и выплатим все в срок.

Она не переставала его удивлять.

– У вас с собой бриллиантов на полтора миллиона? – переспросил генерал.

– На четыре, – просто ответила Лиза. – Матушка не оставляет надежду выдать меня замуж. Она полагает, что демонстрация приданого поможет. Но, по-моему, это только отпугивает женихов.

Оба уже смеялись.

– Прощайте, – сказал граф.

Лиза было не решилась подать руку для поцелуя, но он сам требовательным жестом пригласил ее к этому.

– Оповестите меня запиской, когда у ее сиятельства пройдет желание гневаться. И на следующий бал наденьте бриллианты.

Мадемуазель Браницкая затворила за ним дверь. Очутившись на улице, Михаил Семенович должен был признать, что уходит из особняка вовсе не в таком тяжелом настроении, как ему казалось полчаса назад. Славная девушка! А еще говорят: яблочко от яблоньки…

Проводив его, Лиза поднялась в гостиную. Александра Васильевна как ни в чем не бывало сидела за круглым столиком у открытого окна и попивала английский колониальный чай с вишневым конфитюром. Румяная и веселая, она выглядела вполне довольной.

– Зачем вы устроили это представление? – укорила ее дочь. – Граф такой хороший человек, а вы его обидели.

Лукавый огонек мелькнул в глазах госпожи Браницкой.

– Я хотела посмотреть, удалось старику Семену вытоптать в нем породу? Долго он будет терпеть мои издевательства?

– Ну и каков результат вашего эксперимента? – устало спросила Лиза, садясь рядом и уронив руки на колени.

– О! – удовлетворенно протянула Александра Васильевна. – Вышколили его на славу! Этот, – графиня кивнула на портрет, – убил бы меня при первой попытке возражать. Но все же, – на полных губах Браницкой расплылась мечтательная улыбка, – наш мальчик.

– Вечно вы что-то выдумываете, – вздохнула Лиза. – После вашей выходки, может статься, граф больше не приедет.

– А тебе-то что за беда? – фыркнула почтенная матрона. Но, поймав расстроенный взгляд дочери, смягчилась: – Приедет, куда он денется? Полтора миллиона на дороге не валяются.

Лиза снова вздохнула и, не притронувшись к чаю, побрела к себе наверх. Ей бы хотелось, чтобы друг Шуры Бенкендорфа бывал у них не только ради денег.

Глава 7. Дуэль

В самом начале войны поручик Казначеев служил адъютантом у генерала Балашова и находился в Ставке государя в Вильно. При известии о том, что Наполеон форсировал Неман, войскам приказано было отступать к реке Дриссе. Главная квартира с обозами, канцеляриями и толпами свитских дармоедов потянулась туда же. Саша, влачась в суматохе с остальными, и помыслить не мог, что увидит грозного повелителя французов всего через день.

Император призвал Балашова поздно вечером и велел ему спешно отправляться к Бонапарту с письмом. Подобный обмен любезностями был неизбежен. Прежде чем начать стрелять, следовало поздравить друг друга со вступлением в войну. Балашов пребывал в сомнениях. Не то чтобы он опасался Наполеона – парламентер неприкосновенен – нет, просто багаж уже был отправлен к Дриссе, а с ним парадный мундир. Генерал оставался в одном полевом, о чем и сказал царю. Но Александр Павлович решения не отменил и нового кандидата на роль посла не назначил, а его суровый взгляд Балашов истолковал адъютанту просто:

– Велит езжать хоть в подштанниках.

Саша спешно собрался. Он всегда был расторопным помощником и уговорил генерала Комаровского уступить начальнику свой парадный мундир. Балашов пыхтел, насилу впихивая тучное тело в трещавший по швам кафтан с чужого плеча, и обещал весь следующий день ничего не есть, чтобы ремень худо-бедно сошелся на необъятном брюхе. Утром государь со свитой отбыл из Вильно, а Балашов в компании адъютанта и полковника Михаила Орлова, понурив голову, поехал к французским аванпостам. Трубач протрубил. Генерал назвался. Французы завязали им глаза и повезли в штаб маршала Даву, откуда уже доставили к Бонапарту. Каково же было удивление парламентеров, когда они, сделав крюк и изрядно подождав, вернулись в Вильно, откуда начали путь. Император французов встретил их в той же комнате губернаторского дворца, в которой благословлял на дорогу собственный царь.

Именно тогда у Саши появилось чувство чего-то нереального. Как в кошмарном сне. Еще больше оно усилилось при виде грозного владыки полумира. Корсиканское чудовище сидело на канапе и ело твороженные колечки в сахарной пудре. За оттопыренный ворот его мундира была заправлена белая салфетка. В руках Наполеон держал изогнутую, как лепесток розы, фарфоровую чашку с золотым ободком. Узрев парламентеров, он живо отставил от себя угощение.

– Письмо моего брата Александра! – воскликнул Бонапарт с неподдельной радостью. – Слава Высшему Существу! Царь все-таки одумался!

Казначеев смотрел на кумира миллионов во все глаза. Наполеон был мал, но довольно ловок. В его движениях чувствовалась стремительность и властная сила.

– Нас поссорили англичане, – продолжал он. – Мерзавцы! Ваш царь слишком доверился им, и вот я здесь. Хотя должен был бы высаживаться в Дувре! Почему вы продаете британцам хлеб и чугун? Если бы не это, я бы уже покорил остров! – Бонапарт развернул письмо, пробежал глазами и с раздражением бросил на стол. – Ваш царь не хочет со мной встречаться! Как это понимать? Где он собирается заключать мир?

– Мой государь, – очень тихо проговорил Балашов, – велел передать вам, что подпишет капитуляцию у Берингова пролива.

– Где это? – резко осведомился Наполеон. – Карту!

В комнате появились Бертье и Даву. Они раскатали на чайном столике великолепную карту с основой из итальянского шелка, в которую удобно было втыкать флажки на булавках. Рука императора поползла по бумаге на северо-восток.

– Не вижу никакого пролива!

Орлов наклонился над столом.

– Берингов пролив отделяет Азию от Америки. Это крайняя точка нашего государства. – Его палец уперся в синюю подковку в дальнем правом гулу.

Бонапарт с минуту молчал.

– Передайте своему царю, – наконец проговорил он, – что я назначаю ему свидание поближе. Думаю, рандеву в Москве устроит нас обоих.

Парламентеров не стали задерживать. Вывезли за аванпосты и позволили ехать на все четыре стороны. Через пару дней они добрались до местечка Визды, уже покинутого главной квартирой. Своих догнали только на марше. Началось отступление, которое Казначеев проделал вместе со всей армией. Когда Балашов вслед за государем отправился в Петербург, Саша выпросил разрешение остаться при уланском полку 7-го корпуса генерала Николая Раевского.

25 августа, за день до Бородина, его откомандировали на поиски заплутавшего отряда донских казаков, которые шли от Вереи на соединение с основными силами. Не меняя лошадей – их просто не было – Казначеев проделал путь до Калуги и обратно, но лишь через полутора суток обнаружил в поле у Богородицкого села множество костровищ. Крестьяне подтвердили, что донцы прошли здесь накануне и углубились в лес. Вечерело. Саша решил заночевать в доме церковного старосты, попросив разбудить, когда хозяйка пойдет доить коров. Ему постелили в сенях на сундуке, и он заснул быстрым, издерганным сном, каким забываются люди, гнетомые невыполненным делом.

Каково же было удивление Саши, когда утром, едва рассвело, он, вместо бренчания костяных бубенчиков и звука рожка, услышал с улицы хорошо знакомый лязг металла и дружный топот множества лошадей. Решив, что вернулись казаки, адъютант встал, накинул шинель и вышел на крыльцо, чтобы вступить с ними в перебранку: «Сучьи дети! Вам куда было сказано двигаться? Дорога до Москвы столбовая!» Слова застыли у него на губах. Прямо во двор въезжали конные артиллеристы в характерных французских киверах с острыми загнутыми вперед гребнями черного цвета.

– Смотрите-ка! Да здесь русский! – сказал один другому.

– Возьмите его на мушку, – приказал обер-офицер.

Он подошел к Казначееву и красноречиво протянул вперед ладонь, требуя оружие. Глупо было сопротивляться. Но и подчиниться с первого раза – тоже недостойно. В результате Саша украсил физиономию неприятеля двумя выбитыми зубами. После чего раскаялся в отсутствии должной кротости. Лишившись передних коренных, кто хочешь озвереет. И артиллеристы показали дураку, как следует отвечать на вполне вежливую просьбу.

Упромыслив в деревне нужное число кур, французы повернули назад. Им важно было где-то харчеваться. Из отрывочных фраз, которыми они обменивались, Казначеев понял, что накануне произошло большое сражение, что Бонапарт победил, и русские оставляют Москву. Последнему пленный не мог поверить. Его посадили на круп позади одного из солдат, связали руки и больше не трогали. По прибытии в расположение своей части артиллеристы сдали Казначеева начальству. Оказалось, что таких, как он, пруд пруди, и скоро их погонят к городу, где Наполеон собирается торжественно принимать депутацию с ключами. Пленных было много. Оборванные, грязные, с кое-как перевязанными ранами, они сидели на земле и имели вид людей, вышедших из преисподней. Усталость и равнодушие изображались на лицах. Вчера эти люди сделали все, что могли. Не их вина, что жертвы оказались напрасны. Когда от одного из унтер-офицеров, судя по погонам из желтого сукна, карабинера, Казначеев узнал, какие это жертвы, ему сразу расхотелось говорить.

– Тыщ до тридцати считают, – бросил тот. – Должно, больше. Начальство завсегда нашего брата убавит.

– Куда же нас теперь, дядя? – не без робости спросил Саша.

– Вас-то? – прищурился карабинер. – Вас-то, слышь, к Бонапарту собирают. Хочет офицеров по Москве протащить, чтобы все, значит, на засранцев полюбовались. Виданное ли дело – православные церквы нехристям сдавать? А нас, лапотников, смекаю, в ближайшем лесочке уложат. Им, вишь ты, самим жрать нечего.

С этими словами пожилой унтер отвернулся и уже больше не промолвил ни слова. Казначеев не знал, какова была участь остальных пленных, но офицеров действительно вышвыривали из общих куч и формировали из них нечто вроде длинной цепи. «Триумфатор гребанный!» – возмутился Саша. Однако все оставалось без движения еще пару дней. Устав стоять, люди садились и даже падали на землю, какое-то время их не трогали, но при приближении каждого верхового, в котором охране грезился порученец с требованием вести русских к императору, пленных снова поднимали и заставляли держаться на ногах до изнеможения. О воде, еде и естественных человеческих надобностях французы, похоже, не подозревали.

2 сентября около полудня произошло некое движение от головы колонны к хвосту. Офицеров подняли, попытались построить, что вызвало не только тупое сопротивление, но и истерические смешки. Потом развернули в сторону Москвы и, подгоняя пиками, заставили шевелиться. Прямо в пути сменился конвой. Казначеев, все время смотревший себе под ноги, заметил это только по звучанию ругани. Вместо «Diable!» послышалась «Пся крев!» Он понял, что почетная миссия издеваться над безоружными возложена на поляков, и поздравил себя с новым несчастьем.

Дорогой Саша получил нагайкой, но поскольку всех вокруг охаживали, как коров, смирился. Часа в два дня их пригнали к Поклонной горе, отстоявшей от города версты на три. Здесь авангард французской армии был уже выстроен королем Неаполитанским для торжественной встречи императора. Казначеев впервые увидел вблизи маршала Мюрата. Удивительно красивый мужчина с длинными черными локонами ниже плеч, в кричащей накидке – чуть ли не мантии – поверх кавалерийского мундира, он держал в руке шляпу с таким числом разноцветных перьев, что походил на петуха, оторвавшего себе хвост и вертевшего его, не зная, что с ним делать.

Через несколько минут перед авангардом остановилась группа всадников – Бонапарт в окружении свиты. Корсиканец слез с лошади. Довольно грузно. Выбросил вперед руку, в которую кто-то из генералов положил свернутую в трубку бумагу – план города. Помимо своей воли Казначеев вытянул шею, наблюдая за происходящим. Полчаса французы пялились в сторону Первопрестольной. Ничего не происходило. Наполеон несколько раз подносил к глазу подзорную трубу, потом приказал дать выстрел из пушки, как бы оповещая затаившихся московитов о своем нетерпении.

Ничего.

Наконец его величество махнул перчаткой, приказывая войскам двигаться в сторону города. В ту же секунду поднялся весь авангард, а следом стоявшая за ним часть центральной армии. Конница и артиллерия скакали во весь опор, пехота бежала. Топот, скрип колес, стук оружия. Земля загудела, словно в ее недрах было пусто. Пыль разом поднялась и не оседала, пока Великая армия по щелчку пальцев не остановилась как вкопанная у Дорогомиловской заставы. Пленных тоже пригнали сюда. Саша никогда не был в Москве и не чаял посетить ее таким манером. Город показался ему очень странным. Он гудел. Слабо, но явственно. Отчего рождался этот звук, никто не знал, пока не переменился ветер, и со стороны реки не потянуло гарью.

Между тем Бонапарт терял терпение. Несколько раз его наглотавшиеся пыли солдаты возобновляли крик: «Vive Napoléon!» Но их хриплые голоса срывались от ветра. Погода была солнечная, однако странные порывы, вызванные тягой пожара, едва позволяли держаться на ногах. Словно тысячи печей одновременно открыли заслонки и повеяли обжигающим воздухом. Вскоре показались и клубы дыма. Наполеон спешился возле Камер-Коллежского вала и снова застыл в ожидании. Кажется, он уже догадался, что ему никто не принесет ключей, но все еще надеялся на депутацию почетных граждан. Может быть, русские настолько дики, что не знают, как встречать победителей? А может быть, мирные жители его просто боятся? Император махнул рукой, заиграла музыка, пехота и конница стройными рядами двинулись в город.

Миновало десять минут, полчаса, час. Терпению корсиканца пришел конец. И в тот миг, когда он уже собирался садиться на лошадь, чтобы самому ехать во вражескую столицу, к нему во весь опор подскакал неаполитанский петух. Теперь перья красовались у Мюрата на голове, но вид он имел растерянный и, докладывая, несколько раз развел руками, что было уж совсем не по уставу. Пленные переглядывались, не понимая, в чем дело. К ним подлетел адъютант Бонапарта поляк Вельсович, он что-то бросил командиру конвоя генералу Малаховскому. У того вытянулось лицо, и оба они почти в один голос закричали, обращаясь к ничего не понимавшим русским:

– Что это значит?! Ваш город пуст! Кто-нибудь скажет правду?!

Пленные молчали, зная о случившемся не более Бонапарта. В воздухе засвистели нагайки. Послышались гневные выкрики на польском. Кажется, добрые соседи использовали любую возможность, чтобы хорошенько всыпать вчерашним разорителям Варшавы. Император между тем пребывал в неспокойном состоянии. Он мял печатку, несколько раз засовывал ее в карман, потом с треском натянул не на ту руку. Стоявшие близко от него ряды солдат шевелились, нарушая команду «смирно». Люди переглядывались, пожимали плечами, повторяя слова «дьявольщина» и «ловушка». Радостные минуту назад, французы стали насторожены и злы. Праздник оказался испорчен.

По знаку Наполеона ему подвели низенькую арабскую лошадь, очень изящную, но почти дамскую. Авангард армии, не останавливаясь, шел в город. За императором двинулась конница. Пленных тоже повлекли вослед, хотя уже никакой триумфальной надобности в них не было. Проехав Ямскую слободу, Бонапарт спешился на берегу Москвы-реки и сел на косогоре, наблюдая, как его войска заполняют улицы. Пехота и артиллерия тянулись по мосту, верховые искали броды. На другом берегу войска разделялись на небольшие отряды и постепенно занимали караулы. Арбат был пуст. Направив коня по сему славному проспекту, император вглядывался в пустые окна с сорванными занавесками. Витрины еще не были разбиты, и многие вещи лежали на своих местах. Но город без хозяев пугал.

Единственные обитатели Москвы, которых корсиканец увидел в этот день, были француз-аптекарь с семейством и раненый французский полковник Ожеро, брат маршала, накануне поставленный к ним на постой. Они с любопытством прилипли к стеклу. Бонапарт подъехал к дому, задрал голову и несколько мгновений смотрел на забытых горожан, отчего госпожу аптекаршу сморило. Затем, ни слова не говоря, Наполеон двинулся дальше. Так он доехал до Боровицких ворот, окинул насмешливым взором красные стены Кремля и бросил через плечо:

– Voilà de fières murailles![16]

После чего удалился внутрь.

Некоторое время пленные топтались в виду круглой Кутафьей башни, но в Кремль их не пустили. Вместо этого разбили на группы и под конвоем разделившихся поляков повели, огибая стену, вниз к реке. «Тут нас и потопят, – устало подумал Казначеев. – Была нужда все утро бегать?» Вероятно, так считали и ляхи. Потому что, когда подскакал адъютант Мюрата и стал им что-то втолковывать, махая рукой в сторону Тверской, конвоиры огрызались, не желая выполнять приказ. Молодой человек, тоже красавец и тоже в перьях, разразился гневной итальянской тирадой, поминая Пресвятую Деву, тысячи чертей, свою мать и польских кобыл. Результатом его препирательства с генералом Малаховским было движение части пленных в Замоскворечье, а части в обратную сторону, к Тверской и Симонову монастырю. Как оказалось, в последнем уже размещаются французские артиллеристы – старые Сашины знакомые. Оставаться здесь было нельзя.

Снова сели на землю и снова ждали. Конвой изнывал. Торчать, как пришитые, к злодеям-русским, наблюдая, как собственно французские соединения – белая кость Великой армии – на все накладывают руки! По городу уже растекались фуражирные отряды. Офицеры без разбору совались в богатые дома, желая расположиться с комфортом. По списку полки получали разрешение приступить к грабежу – честная солдатская добыча не должна ускользнуть от усталых воинов. Часам к четырем Казначеев был уже убежден, что пристрелить их было бы милосерднее. Многие из его товарищей, намучившись в предыдущие дни, просто лежали на земле, впав в полузабытье. Иные еще просили пить, за что получали кто нагайкой, кто сапогом, но не унимались. Неужели трудно было напоить их, когда спускались к реке?

Новое приказание повлекло колонну с пленными к Новоспасскому монастырю. Москва – очень большой город, если ходить по нему пешком. По дороге люди падали. Сперва товарищи, сами едва державшиеся на ногах, тупо останавливались и ждали, пока рухнувший поднимется: понимали, если нагнутся, тоже окажутся на земле. Но после того как полковник Вельсович, потеряв терпение, просто пристрелил одного, остальные стали подхватывать немощных под руки и тащить, сколько смогут.

Низенькие красные стены Новоспасского хорошо было штурмовать с ватагой ребятишек – они утопали в кустах крыжовника. В прежние века монастырь был и грозен, и разоряем неприятелем – все, как полагалось уважающей себя обители. Он давал приют князю Пожарскому перед штурмом Кремля, получал царские дары, украшался при Никоне… Но вот уже столетие дремал тихо, разрастаясь хозяйством и не грезя смутой. Кто бы мог подумать, что ровно через двести лет поляки придут снова и будут ломиться в чугунные ворота, пугая галок…

Еще до появления конвоя с пленными обитель визитировало панство из уланского полка генерала Зайончека. Оно намеревалось квартировать здесь, а заодно и прогуляться по ризницам. К моменту прибытия колонны шел уже азартный грабеж. Первое, что увидели русские справа от ворот, было несколько сваленных в кучу тел: старец в скуфейке, человек десять мальчишек, видно, послушников, в замусоленных подрясниках, а возле них люди с бинтами и в неполном обмундировании – раненые. Должно быть, незваные гости разорили госпиталь.

Пленных прогнали мимо Покровской церкви, в которую стаскивали вещи из окрестных домов, превращая ее в казарму. Казначееву запомнился огромный розовый матрас, который четверо кавалеристов заталкивали внутрь, призывая на помощь Матку Боску Ченстоховску. Через порог Преображенского собора вели лошадей. Сразу за Знаменской церковью начиналось кладбище. Здесь пленным и велели сесть на землю. Люди повалились ничком на дорожках между оградами, а когда потянуло вечерним холодом, стали сползаться вместе, чтобы согреться. Центральная часть монастыря озарялась сполохами костров. Из узеньких окон братского корпуса лился яркий свет – благо свечей хватало. Слышались хмельные выкрики. Победители гуляли, хором распевая: «Шла Марыся с огорода!» Из ризницы протопал кавалерист, неся на руках целую груду серебряной посуды. Лежавший рядом с Казначеевым худенький ополченец, как оказалось, семинарист, процитировал из Ветхого Завета про Валтасара. Де питье из священных чаш не пошло тому в прок.

На парня зашикали. Ну и где суд Божий? Что-то не видно, чтобы ляхам мерещились по стенам угрожающие надписи! Семинарист тоненько вздохнул, спрятал в ладонях грязное лицо с первой мальчишеской бородкой и прошептал:

– Увидите.

Однако увидеть им довелось совсем иное. За утро оккупанты дрыхли долго – праздник удался. Казначеев посчитал, что сегодня он уже четвертые сутки без хлеба. Усталость притупляла голод. Но не жажду. Губы у всех потрескались, языки стали шершавыми, горячими и плохо умещались во рту. Роса, щедро облепившая траву и волосы, пришлась как нельзя кстати. Встав на колени, люди слизывали ее с чугунных столбиков оград и запотевших, как бутылка в погребе, гранитных надгробий. Если в первые дни нестерпимо хотелось мочиться, то теперь это делать было просто нечем.

Семинарист помер. Прямо ночью. Застыл, как птичка, с приклоненной к груди головой. Не иначе Бог помиловал парня. Оказалось не его одного. Оклемавшиеся к полудню поляки ходили по двору снулые, ища, чем бы опохмелиться. Пленные насилу добились от них разрешения убрать тела. Охранник ткнул пальцем в Казначеева и в какого-то драгунского капитана, жестом показав, куда нести трупы. Это была все та же куча справа от ворот, которую уже начали растаскивать собаки.

Сам монастырь оживал. Помаленьку незваные гости пришли в себя и занялись увлекательным делом: одни вытаскивали из собора иконы в тяжеленных серебряных окладах, разрубали их на части и делили добычу. Другие щипцами выдирали алмазы и изумруды из венцов, риз и напрестольных крестов. Изнутри храма слышались глухие удары кирок о камни, это в поисках драгоценностей вскрывались богатые усыпальницы под церковью. Вскоре к куче свежих покойников прибавились истлевшие кости, вышвырнутые из собственных могил.

Очень скоро выяснилось, что запасов еды в Москве почти нет. Французские фуражирные команды заглядывали даже в монастырь, но были прогнаны союзниками, которые сами подметали по сусекам последнюю муку пополам с пылью. Эйфория первого дня улетучилась. Грызть скатный жемчуг ляхи не могли, а все мало-мальски годившееся в пищу было либо конфисковано французскими отрядами, рыскавшими по городу, либо сгорело. Пожар так и не удалось потушить, целые слободы пылали, пропитав воздух стойким запахом гари. Черные хлопья долетали из-за стены и кружились по двору.

Между тем пленные роптали. И гул их голосов становился все громче. Правда, иные так ослабели, что уже не могли встать, но это не мешало им стенать и посылать проклятья:

– Накормите нас, или расстреляйте! Выберите что-то одно! – доносилось с монастырского кладбища.

Эти звуки в купе с недовольным ропотом собственных солдат в конец разозлили генерала Малаховского. С каждым днем буйная ватага соплеменников все меньше походила на воинское подразделение. Они огрызались, не слушали приказов и нагло отвечали страшим по званию. Когда на простенькую просьбу закрыть ворота, чтобы с улицы не забегали чужаки, полковник Вельсович услышал от лейтенанта Сабесского: «Срать я хотел на твои требования! Литвин поганый! Почему я должен тебе подчиняться? Наш род ведется от королей!» – стало ясно, что «золотая вольность» торжествует во всей красе.

Малаховский решил убить двух зайцев одним выстрелом. Во-первых, избавиться от пленных: все равно их нечем кормить. А во-вторых, акт устрашения, должен был подействовать и на своих, напомнив о дисциплине. Русские и сами мерли себе потихоньку, из сотни на кладбище ползало еще человек тридцать. Последних выгнали к кирпичной стене, где трупы, сваленные раньше, уже заметно смердели. Саша был даже рад, что все закончилось. Чего, спрашивается, тянули?

Взвод поляков выстроился напротив. В это время в так и не закрытых воротах появился всадник. Он был в драгунской форме, и Саша узнал мельком виденного на Арбате полковника Ожеро.

– Эй! Сюда мои ребята не заглядывали?! – крикнул он Малаховскому по-французски. – Поехали в эту сторону фуражирами! С ног сбился, не могу найти!

Генерал, вместо того чтобы вежливо отвязаться от француза, вскипел:

– Я пастух твоим фуражирам?! Проваливай!

– Э, э! Полегче! – рассердился Ожеро. – Какого дьявола? Я вас ничем не оскорбил! – он огляделся по сторонам. – А что это вы тут затеяли?

Худший вопрос из всех возможных. Следовало замять инцидент, но Малаховский полез на рожон.

– Чищу стойло! – рявкнул он. – Не вмешивайтесь, полковник! Езжайте своей дорогой!

Ожеро направил лошадь прямо на генерала.

– А у вас есть письменный приказ о расстреле пленных? Немедленно прекратите самоуправство! Дикарь!

– Проваливайте!!! – Рык Малаховского перешел в хрип. – Хуже будет!

– Я доложу о ваших действиях выше по начальству! Это нарушение устава!

Полковник развернул коня обратно к воротам, показывая намерение немедленно ехать жаловаться. Но тут нервы у Малаховского окончательно сдали, он выхватил пистолет и, не целясь, выпалил во всадника. Когда пороховой дым рассеялся, Саша увидел, что Ожеро висит на лошади, едва удерживая узду. Пуля попала ему в шею, кровь ручьем заливала белый форменный нагрудник. Полковник все же нашел в себе силы ударить лошадь в бока и ускакал прочь из монастыря. Далеко ли он уехал, неизвестно. Но поляки не стали его догонять.

Малаховский скомандовал: «Пли!» Грянул недружный выстрел, люди вокруг стали падать, и Казначеев, ощутив боль в плече, упал вместе со всеми. Их не добивали. Все равно сдохнут. Сам Саша думал так же и некоторое время лежал, ожидая, когда над его головой разверзнется небо. Постепенно он впал в забытье, больше от усталости и голода, чем от раны. Пришел в себя только ночью, потому что его укусили за ногу. Казначеев задрыгал сапогами и открыл глаза. Стая собак кружила вокруг расстрелянных, а одна вскочила ему на грудь и лизала кровавую дырку в плече.

Согнав ее, Саша не без труда выбрался из-под кучи тел. Собаки не стали нападать – вокруг хватало добычи, которая не дергалась и не ругалась. Стояла кромешная тьма. Монастырский двор не озарялся ни единым огоньком. Ворота были все так же открыты. Даже часовых на них не выставляли. Зачем? Бояться оккупантам было некого. Медленно, едва переставляя ноги, адъютант поплелся к выходу. Улица, еще более темная, чем монастырь, приняла его в свои холодные объятья.

Все что угодно могло случиться здесь. Напасть стая бродячих собак, не таких сытых, как давешние. Наехать французский патруль. Рухнуть один из горящих уже совсем близко домов. Казначеев имел шанс просто умереть от изнеможения и потери крови. Но… Бог миловал. Странным, противоестественным образом, вопреки логике и здравому смыслу, Саша выжил. Он блуждал по городу в поисках пропитания, ночевал в подворотнях и брошенных домах, держась подальше от людей – своих и чужих – ибо в Первопрестольной помимо французов обретались разные личности, оставшиеся, чтобы поживиться в мутной воде. Были среди них и такие, кто специально искал и добивал умирающих, находя в этом необъяснимое удовольствие.

Всех бедствий, пережитых Казначеевым в Москве, невозможно было описать. 27 сентября, после того как Великая армия потекла вон из города, он вышел на Владимирский тракт. Поспешавшие к оставленной неприятелем столице казаки графа Орлова-Денисова наткнулись на него у заставы. Взяли на круп и через день бестолковой езды все-таки доставили к своим.

Дальше служба Казначеева была обыкновенной. Месяц он провалялся в Можайске. Потом о нем вспомнил генерал Балашов, затребовал к себе. В начале зимы Саша захотел вернуться в действующую армию. Перешел Березину и уже в заграничном походе попался на глаза Воронцову.

– Сейчас по приезде вы напишете рапорт и сядете под арест, – сказал ему граф на обратном пути в карете. – Через трое суток вас выпустят. Далее поступайте, как считаете нужным. Государь снисходителен в вопросе о дуэлях. Но даже если дело не пойдет законным путем, вас ждет разжалование.

Адъютант кивнул.

Париж

Ящик был из красного дерева с окованными серебром углами. Его внутренность, обитая ярко-зеленым бархатом, имела неглубокие ложи для пистолетов и пороховницы. Изящное творение итальянской фирмы братьев Коминаццо – знаменитых на всю Европу продавцов легкой смерти. Коробка с дуэльным оружием лежала на столе графского кабинета. Лучшая пара из коллекции Воронцова. Сегодня утром Михаил Семенович достал ее в ожидании разговора с Казначеевым.

Три дня Саша провел на гауптвахте, затем явился к командующему, получил бумагу с выговором и дал подписку об отказе от поединка. Оба знали, что это ложь, а так как воспитание заставляло их избегать обманов, чувствовали сильную неловкость.

– Я все же не понимаю, – начал было Воронцов, – зачем именно стреляться? – Все он прекрасно понимал. Но должен был испытать последнее средство. – Можно подать рапорт. Изобличить Малаховского как изменника и палача.

– Я единственный свидетель, – веско заявил полковник. – Остальные в земле. Одного моего слова будет недостаточно. Малаховский от всего отопрется.

Граф повернулся к нему спиной и нервно забарабанил пальцами по подоконнику.

– В конце концов, Александр Иванович, вы штабной офицер, вы дурно стреляете… А Малаховский слывет бретером.

– Это не важно, – с удивительным простодушием отозвался адъютант. – Если есть на свете справедливость, то ему не жить.

Лицо графа исказила болезненная гримаса.

– Один мой друг, капитан Арсеньев, на ваш манер считал, что дуэль – суд Божий. Вздумал стреляться из-за невесты с графом Хребтовичем, тоже поляком, представьте себе. У нас в полку тогда намечалось три дуэли. Две пары я помирил, а собственного друга не смог. Ухлопали Дмитрия, с первого выстрела. И вам могут башку продырявить.

– Значит, так должно быть, – спокойно сказал Казначеев. – Я знаю историю с Арсеньевым. Граф Хребтович тогда вынужден был уехать из Петербурга: его подлость в сманивании чужой невесты из-за дуэли стала всем известна. Если убьют Малаховского, он будет наказан. Если меня, то, благодаря огласке, о причине поединка узнают в свете, и ему уже шила в мешке не утаить. Странно звучит, Михаил Семенович, но мертвому мне поверят больше, чем живому.

– Возьмите хотя бы мои пистолеты, – сказал граф. – Вы уверены, что секундантов там не будет?

Адъютант кивнул.

– Я не хочу никого вмешивать с нашей стороны. И так у вас будут неприятности. Сначала Малаховский возмущался нарушением правил. Педант. – Сашины губы презрительно искривились. – Но когда я напомнил ему, что он теперь служит в русской армии, а у нас законы насчет поединков весьма строги, ясновельможный пан изволили с крайнею неохотою согласиться.

– Даже помолиться за вас и то толком нельзя! – с раздражением бросил граф. – Ступайте.

Казначеев взял коробку со стола и ровным шагом проследовал к двери. Он знал, что его сиятельство, чуть только створки захлопнутся, сядет работать и будет остервенело лопатить бумаги одну за одной, лишь крайней сосредоточенностью выдавая внутреннее напряжение.

Утро едва золотило верхушки буковых деревьев. У корней еще царила зеленоватая мгла. Венсенский лес дремал, прищурив корявые веки, когда Саша въехал под его сень с западной, наиболее запущенной, стороны. Здесь и днем-то бывало немноголюдно. А в предрассветный час только сонные птицы, вспугнутые стуком копыт, взлетали и снова садились на тяжелые ветки. Казначеев огляделся по сторонам, ища противника. Малаховский расхаживал у раскидистого дуба, росшего особняком на лужайке. Поляк был один.

– Вы задержались, господин полковник! – воскликнул он, едва завидев врага.

Адъютант невозмутимо вытащил из кармана серебряный брегет, щелкнул крышкой, посмотрел на циферблат, затем, прищурившись, на небо и покачал головой.

– Пять ровно, как условленно.

– Ваши часы опаздывают!

– Возможно, ваши спешат. – Александр сохранял ледяную вежливость. Между ними уже все было сказано, к чему препираться? – Начнем, пожалуй.

Казначеев спрыгнул с седла и привязал своего мерина у кустов рядом с лошадью противника. Животные мирно пощипывали листья, не проявляя друг к другу ни малейшей неприязни.

– Повторим условия, – потребовал Малаховский. – На пистолетах. Десять шагов. Стреляем, пока один не упадет.

– Пока не будет убит, – уточнил Саша. – Согласитесь, ведь можно и поскользнуться.

Малаховский кивнул. Его раздражало самоуверенное спокойствие полковника. Хотелось вывести его из себя, заставить кипятиться. У этих русских свинцовая кровь!

Саша демонстративно продул пистолеты.

– Воспользуемся вашими или моими?

– Каждый своим, – бросил генерал, извлекая из кожаного саквояжа крупнокалиберный кухенрейтер.

Казначеев не смог сдержать улыбку.

– Вы собрались охотиться на слонов?

– Нет, – поджав губы, заявил поляк. – Хочу добить вас наверняка. Однажды вы уже улизнули.

Он вынул саблю, воткнул ее в землю и отсчитал десять шагов. В этом месте полковник оставил свой клинок. Затем противники повернулись друг к другу спинами и двинулись к разным сторонам поляны, считая про себя. Было договорено отмерить еще десять шагов. Почти одновременно они обернулись лицом друг к другу, подняли пистолеты и по взаимному кивку начали сходиться. Александр не торопился спускать курок. По совести трудно было определить, какая сторона «оскорбленная» и кому первому стрелять? Но с формальной точки зрения, оскорбителем был Казначеев. Видимо, Малаховский так и считал, потому что, не пройдя пяти шагов, нажал на курок.

Адъютант сначала увидел белое облачко у ствола поляка, а потом услышал выстрел. Надо признаться, кухенрейтер хлопал, как железная дверь. А бил… без промаха. Леше обожгло правое бедро. К счастью, он стоял боком, пуля прошла навылет, разорвав мундир, кожу и мышцы. Целился Малаховский явно в живот, чтобы потом сказать, что хотел попасть в ногу – известный трюк. Но, видать, рановато бахнул.

Зато теперь все козыри были на руках у Казначеева. Выдержав первый выстрел, он имел право подозвать противника к барьеру и бить по нему, как по неподвижной мишени. Это жесткое правило почти не оставляло поляку шансов. Не позволяя себе отвлекаться на боль, полковник сделал Малаховскому знак приблизиться. Но тот не двинулся с места. Допустив один промах, он не собирался идти на поводу у дуэльного кодекса. Вот если бы были секунданты! Тогда бы генерал не ударил в грязь лицом и пошел бы к покачивавшейся сабле. А сейчас… кто их видит? Кто сможет доказать?

– Стреляйте! – поляк сплюнул под ноги. – А то истечете кровью.

В его голосе слышалась насмешка. Саша понимал, что противник прав: дырка у него в бедре здоровенная, скоро начнет кружиться голова, и он не сможет как следует прицелиться. Если же Казначеев промажет, то невредимый Малаховский быстрее перезарядит пистолет и добьет его уже без всяких правил, пока сам адъютант будет только хромать к своему ящику с дуэльными принадлежностями. Не думая более ни секунды, Саша спустил курок.

Хорошее у графа оказалось оружие. Ай да братья Коминаццо! Итальянская работа! Малаховский дернулся и сел на землю. Как, бывает, садятся шарнирные куклы с подрезанными веревками. А потом стал заваливаться на бок, выбросив вперед руку и продолжая жать на курок, словно из пустого пистолета все еще могла вылететь пуля. Отшвырнув от себя бесполезное оружие, Казначеев зажал обеими руками рану на бедре и поспешил к генералу. Если бы тот оказался жив, по всем правилам, адъютант вынужден был бы позаботиться о нем. Стыдно сказать, но Саша молился, чтобы поляк был мертв.

Так и случилось. Пуля ударила в грудь и, вероятно, разорвала сердце. Похвалить себя за меткость полковник не мог: он целился в голову. Приписать удачу следовало чистой случайности. Или вмешательству Провидения. Что Саша и сделал. Он нагнулся над противником, чтобы, как полагается, осмотреть рану и послушать, нет ли слабого стука. Хотя заранее знал, что нет. Но кодекс… Он расстегнул белый генерал-адъютантский мундир, на котором кровь выглядела отталкивающе яркой. Тонкий холст рубашки уже взмок и затрещал под пальцами. Руки полковника наткнулись еще на что-то плотное, тоже испачканное кровью. Оно лежало между мундиром и рубашкой в небольшом батистовом мешочке, приколотом булавкой к подкладке. На ощупь это была бумага.

Нехорошо обирать покойников, но в Казначееве заговорил штабной. Перед ним был враг. У врага пакет. Саша живо извлек мешочек, схваченный на живую нитку, разорвал край и достал оттуда продолговатый конверт с сургучной печатью бурого цвета. Приглядевшись, он понял, что на ней оттиснут всадник с поднятым над головой мечом – герб Великого княжества Литовского. Несколько мгновений Казначеев колебался, потом надломил сургуч. Лист был продольно согнут и сложен три раза. Правый нижний край пострадал от пули, поле во многих местах запачкала кровь. Кое-где чернила поплыли, но не настолько, чтобы смазать текст. Некоторое время адъютант подержал письмо на ветру, давая ему просохнуть, а потом поднес к лицу. Оно было написано по-французски.

«Его сиятельству лорду Чарльзу Киннерду.

Марта 10 дня. Варшава.

Ваше сиятельство!

Мы имеем все основания полагать, что Россия уже нынешним летом введет войска в Турецкую Молдавию, поддержав, таким образом, греческих повстанцев. В Новороссии скапливаются силы этеристов, которым под руководством генерала Ипсиланти определено нанести первый удар. Обрушив всю силу своего оружия на Турцию, император Александр получит несомненный успех и полную доминанту над древней Элладой. Иные европейские державы уже не будут иметь участия в судьбах народов, опрометчиво вверяющих свой жребий Петербургу. Насколько сие сродно интересам Великобритании, судить Вам.

Ныне британская корона, предложив царю свое благородное соучастие в освобождении греков, наткнется лишь на запирательство и будет отодвинута от решения балканских дел. Иной оборот события примут, если Россия, уже ввязавшись в турецкую войну, окажется отвлечена новыми заботами. Тогда она вынуждена будет просить помощи державы знатной, всеми в Европе уважаемой и служащей примером политических добродетелей.

Вы спрашиваете, Ваше сиятельство, что за происшествие может отвлечь алчное внимание Петербурга? Смею ответить – восстание моих несчастных соотечественников. В настоящую минуту царь убежден, что сделал для поляков все, чтобы они прославляли его имя. Но конституция и сохранение армии не заменят нам ни свободы, ни отобранных земель. Лишь когда Польша будет восстановлена в границах 1772 года и вернет независимость, мы обретем покой. На этих условиях мои соплеменники готовы оказать Великобритании названную услугу. Она может потребоваться также, если русские начнут действовать во Франции против короля Луи. Все, чего мы просим, жертвуя своей кровью, это возрождение державных прав Речи Посполитой. Вашего сиятельства нижайший слуга князь Адам Чарторыйский.

P.S. Прошу покорно ответное послание передать через вручителя сего генерала Малаховского, преданного патриота Польши и горячего поклонника Великобритании».

Дочитав до конца, Казначеев почувствовал, что у него кружится голова, а по губам ведет холодком – верный признак скорого обморока. Он засунул бумажку за пазуху, сел на землю и привалился к дубу. Крайняя слабость овладела им. Только страх быть найденным возле трупа придал Саше сил. Он не без труда снял мундир, располосовал рубаху, перетянул бедро, а потом, опираясь на саблю, побрел к лошадям. Добрый мерин позволил хозяину кое-как взобраться в седло и ни шатко ни валко понес его прочь из Венсенского леса.

На следующее утро командующему доложили, что его желает видеть какой-то француз, представившийся Эженом Ожеро, бывшим полковником. Воронцов досадливо нахмурился. Он был занят. Письмо, привезенное вчера Казначеевым, жгло руки. Михаил прочитал его сразу. И сразу же знал, что с ним делать. Но, по своему обыкновению, отложил окончательное решение до «утро вечера мудренее». Встал, еще не было шести, умылся холодной водой и сел писать рапорт государю. Нужно было изобразить происшествие с дуэлью. К рапорту прилагались показания полковника Казначеева о причине поединка. А кроме того, злополучное письмо. В столь щекотливом деле граф не позволил себе никаких комментариев.

Но это не значит, что их у него не было. Адам Чарторыйский – бывший министр иностранных дел и бывший друг царя. В момент нападения Франции на Россию он находился в Варшаве, где его отец собрал сейм, провозгласил восстановление независимости и потребовал от всех поляков на русской службе сложить с себя мундир. Что сын и сделал. Когда же русские войска в обратном шествии вернулись на польские земли, Адам стал закидывать венценосного друга меморандумами, умолял не мстить полякам, а даровать им все то, за что они сражались, добровольно, в качестве жеста милосердия. Сие благородное самоотвержение должно было купить сердца пылкой нации. Странно, но Александр именно так и поступил. Все признавали, что в ореоле этой глупости государь был воистину велик!

Сейчас перед Воронцовым на столе лежал документ, самым наглядным образом изобличающий плоды насильственной любви. Поляки хотели бунтовать, впрочем, как и всегда. Михаил Семенович сознавал, что столь секретную бумагу нельзя переправить в Петербург с простым курьером. Надобен особый посыльный, способный не только довезти пакет, но и незаметно вручить прямо в царские руки. Таковым был Бенкендорф, уже заканчивавший дела с Ришелье. Следовало ознакомить его с содержанием письма, дабы забывчивый Христофоров сын принял дело как кровное. И вот, когда командующий уже привел мысли в порядок, ему доложили об Ожеро.

– Препроводите, – недовольно поморщился он, пряча письмо в ящик стола и поворачивая ключ в замке.

В светлый графский кабинет вошел человек лет тридцати с небольшим. Среднего роста, пропорционально сложенный и довольно изящный. Голову он клонил немного набок, как бывает с людьми, которым прострелили шею. Лицом гость напомнил Воронцову его друга, генерала Сен-При, эмигранта на русской службе, в конце тринадцатого года умершего в Вильно от ран. Это, помимо воли, расположило Михаила Семеновича к посетителю.

Вошедший церемонно поклонился. А когда граф указал ему на стул, остался стоять, как бы подчеркивая: они были и остаются врагами, снисходительность победителя неуместна. Во всем его облике сквозила какая-то нервная щепетильность. Воронцов обратил внимание на старенький фрак с засаленными лацканами и безупречно застиранные воротнички. Было видно, что внешняя опрятность давалась господину Ожеро не без труда. Однако посетитель из последних сил старался скрыть, что нуждается.

– Ваше сиятельство, – произнес он. Голос у него был мягкий и спокойный. – Совершенно случайно до меня дошли слухи о вчерашней дуэли. Не стоит удивляться, в Париже новости за час становятся общим достоянием. Я имел несчастье знать господина Малаховского в Москве. Я видел то, что происходило в этом монастыре. Вот, – гость протянул Воронцову, несколько листов, исписанных каллиграфическим почерком, – мои показания. Возможно, они подтвердят перед судом слова господина Казначеева и тронут сердце вашего государя.

С этими словами он поклонился и собирался уже идти, но граф остановил его. Михаил Семенович встал, вышел из-за стола и, приняв бумаги, протянул гостю руку.

– Господин Ожеро, мне трудно выразить вам свою благодарность. Без сомнения, то, что вы здесь изложили, будет принято во внимание императором и смягчит участь моего адъютанта.

По хмурому лицу посетителя мелькнуло подобие улыбки. Было видно, что давняя история мучила его, и вот теперь явился случай развязаться с угрызениями совести.

– Генерал Малаховский подлец, – заключил он. – Но там было много подлости.

– Согласен с вами, – кивнул Михаил Семенович, выжидая, что еще скажет гость.

И тут Ожеро прорвало:

– А знаете, – с неожиданным вызовом бросил он, – я тоже был в плену, после Березины. И с нами тоже не церемонились.

– Не стану спорить, – вновь кивнул Воронцов. – Но не мы к вам пожаловали.

– Но вы сейчас стоите в Париже!

– Не имею причин извиняться. – Граф сухо кивнул.

Ожеро снова повернулся к двери, чтобы уйти, но хозяин кабинета еще раз удержал его.

– Вы родственник маршала?

– Брат.

– Поддерживаете с ним связь?

– Как? – Гость пожал плечами. – Он в Голландии. Границы перекрыты.

– Не все. – Воронцов усмехнулся. – Хотите написать ему письмо?

На лице Ожеро отразилось недоверие.

– Услуга за услугу, – подбодрил его Михаил Семенович. – Я желал бы отплатить вам добром. Из Мобежа мы свободно обмениваемся почтой с голландской стороной. Я могу послать курьера.

Было видно, что Ожеро колеблется.

– Это слишком щедрый подарок, – протянул он.

– Не слишком, за голову моего адъютанта. При изложенных вами обстоятельствах государь, скорее всего, закроет глаза на поединок.

Воронцов указал гостю на стул возле круглого столика, подал бумагу и перо. Чернильницу Ожеро взял сам, руки у него слегка подрагивали. На несколько минут он задумался, потом склонился и начал что-то быстро писать. Вероятно, гость нервничал и с трудом мог отрешиться от присутствия постороннего, поэтому послание вышло недлинным. Закончив, Ожеро аккуратно согнул лист в конверт, граф ссудил его сургучом, и письмо было готово. На внешней стороне гость весьма красиво вывел свой адрес: гостиница «Шартье», Вандомская площадь – и протянул командующему.

– Вы меня крайне обязали, ваше сиятельство.

– Обяжу, когда придет ответ, – улыбнулся Воронцов.

Они простились чуть теплее, чем встретились. Графа не оставляло ощущение, что он еще услышит об этом человеке.

Глава 8. Приятные знакомства

Париж

Лизины бриллианты закладывать не понадобилось. Деньги пришли быстро, и сделка состоялась в течение двух недель после памятного разговора в Сент-Оноре. За это время граф посетил особняк Браницких не раз. Так уж получилось, что разговаривал он, главным образом, с барышней, которой грозная матушка давно передоверила все дела по хозяйству. Лиза свободно разбиралась с купчими, закладными, планами имений, ревизскими сказками и отчетами управляющих.

– Не бог весть какая кухня! – повторяла она, раскладывая по порядку бумаги Михаила Семеновича. – Тут нет ничего сложного, вы мигом все поймете.

При подробном знакомстве с собственными документами Воронцов был вынужден согласиться. Хорошо еще, что мадемуазель Браницкая не делала из своих познаний святая святых ордена домохозяек.

– А ваша матушка разве не соизволит почтить нас присутствием? – осведомился гость во время повторного визита, когда они с Лизой расположились за тем же столиком в той же гостиной, где старая графиня устроила ему разнос.

– Соизволит, соизволит, – кивнула Лиза. – Как только найдет в себе душевные силы. Она трусит. Наговорила вам колкостей и не знает, как теперь извиниться.

– Ей вовсе не нужно извиняться, – смешался граф.

– Нужно, – покачала головой девушка. – Вы просто не понимаете, поскольку живете вдали от старых родственников. Пожилым людям, как детям, нельзя давать распускаться. А то они измучат и себя, и других. Моя мама – честный и порядочный человек. Она сможет взять себя в руки.

Лиза оказалась права. К концу визита, когда дочь и гость изрядно повозились с планами и барышня кликнула подавать чай, старая графиня воздвиглась наверху лестницы. Не без робости она тронулась вниз, сохраняя внешнее спокойствие. Михаил Семенович со скоростью пружины подскочил со стула, чтобы приветствовать Александру Васильевну.

– Я была с вами невежлива, граф, – проговорила дама, – простите старуху, душевно каюсь.

Ее простые слова полностью примирили командующего с этой могучей руиной великого царствования, и они вместе сели за чай. Следующий визит случился спустя три дня – как только позволили дела корпуса. На этот раз Михаил ехал в Сент-Оноре в приподнятом настроении, точно волокита с бумагами его занимала. На самом деле ему нравилось болтать с Лизой. Она избегала кокетства, что делало разговор необычайно легким. В тот момент Воронцову казалось, что непритязательная сердечность проистекала у барышни от простоты души. Позднее граф задумался об оборотной стороне ее безыскусности. Лиза не считала, что заслуживает внимания. Хуже того: любой интерес к себе воспринимала как интерес к приданому – страшная ловушка для богатых невест. С ней легче было подружиться, чем начать ухаживать.

Вновь попав в чистенький дворик особняка, Михаил Семенович внезапно был атакован стаей левреток, болонок и шпицев – в общей сложности голов тринадцать маленьких, злобных, отчаянно тявкающих исчадий ада. Дворецкий, как всегда, бездействовал, и спасли гостя девицы Раевские, возглавляемые Лизой.

– Maman, ваши волкодавы едва не разорвали графа! – крикнула дочь выглянувшей в окно Александре Васильевне. – Неужели нельзя держать их на привязи?

К счастью, форменные брюки командующего не пострадали, и, посмеиваясь над моськами, Михаил Семенович вновь углубился в разбор документов. В этот день они с Лизой путем кропотливого сличения плана с «Описанием имения Круглое: что там есть земли пахотной, пустошей, леса, заливных лугов, кроме того, из построек каменных, кирпичных, бревенчатых, тоже брус и другого хозяйственного владения» выяснили наконец какая часть принадлежит самому графу, а какая соседям. План разложили на полу, так что он занял весь центр маленькой гостиной, и ползали по нему, как по карте предстоящего сражения. Лиза хихикала и отпускала язвительные замечания насчет деревенского чертежника. Со стены на них, ухмыляясь, поглядывал портрет светлейшего князя.

Наконец, с грязными от липкой туши ладонями, собеседники сели передохнуть. Девушка распорядилась принести воды и полотенца.

– Елизавета Ксаверьевна. – Михаил наконец решился задать давно мучивший его вопрос. – При первой встрече ваша матушка сказала, что управляющий меня обкрадывает. Вы не знаете, откуда это видно?

Мадемуазель Браницкая слегка пожала плечами.

– Трудно понять наверняка. Но у maman большой опыт. Если хотите, я спрошу.

– Нет, нет, – поспешил Воронцов. – Не стоит…

Лиза рассмеялась.

– Вы ее боитесь? Так и есть. Ее боится даже государь. Но поверьте, она добрейшее существо. Впрочем, если вам интересно мое суждение… – Она встала и вернулась к столу с отчетом. – Во-первых, управляющий ворует всегда. Важно поймать его за руку. Для этого надо все посмотреть своими глазами и поговорить с мужиками. Мужики тоже врут. Либо потому что запуганы, либо потому что имеют с управляющим долю. Чаще всего первое. – Произнося это, барышня пробегала по отчету глазами, как бы ища что-то, примеченное заранее. – Вот! Например, здесь. Видано ли, чтобы пуд сена стоил три копейки? Как в столице! Везде полторы. К тому же в Белоруссии сено плохое – болотная трава, от нее лошадей пучит. Ну, копейка, туда-сюда.

Михаил Семенович вынужден был с ней согласиться. Сколько раз покупал сено, нигде так дорого не брали.

– Но что странно, – Лиза подняла палец, – если бы цена была занижена, тогда все понятно: управляющий продал подороже, а разницу положил в карман. Здесь другое. Смотрим дальше. На плане показан мост. Он в ваших владениях. А в отчете говорится, что мужики ездят за три версты, заворачивая к соседям, и там переезжают через Вокшу. При этом платят. Видите особую статью расходов?

Воронцов кивнул.

– Что тут можно предположить? Вероятно, ваш мост давно сгнил, народец каждый год просит управляющего разрешение починить и кататься безданно-беспошлинно. Но тот сговорился с соседями и получает от них часть навара. А мужички страдают. И еще любопытно, – Лиза перевернула пару страниц. – Здесь полотняная фабрика. В седьмом году, после запрета на торговлю с Англией, она закрылась. Народ разобрал станы по домам, и бабы понемножку ткали холст, отдавая коробейникам. У вас не учтен выход небеленого холста на продажу. Зато учтен сбыт бракованного полотна по бросовой цене – полушка за аршин. Куда оно пошло?

Михаил Семенович не имел об этом ни малейшего понятия.

– Вон на плане нарисована бумажная фабрика за рекой. – Лиза глянула в сторону все еще лежавшей на полу карты. – Осмелюсь предположить, что вы не один наследовали имение вашей тетушки. Обычно полотняные и бумажные фабрики строят вместе, чтобы использовать для второй отходы от первой. Когда земли делили, фабрики разорвали. Мне кажется, что ваш управляющий заставляет крестьян продавать холст по цене брака. Сам делит с соседями барыши, а мужики разоряются.

«Я все поправлю!» – хотел сказать Воронцов, но вовремя спохватился, что лично он уже ничего не сможет изменить. Ни наказать вора, ни починить мост, ни возобновить полотняное производство. Круглое со всеми его бедами, ставшее неожиданно таким понятным, уходило от него. В другие, заботливые, руки. Графом овладела досада.

– А сено? – спросил он.

– С сеном, ваше сиятельство, я и сама не понимаю, – виновато отозвалась девушка. – Можно я у мамы спрошу? Право же, она лучше разбирается.

– Делайте, как считаете нужным, – отозвался Михаил. – Это теперь ваше.

В его голосе прозвучало столько грусти, что Лиза невольно расстроилась.

– Хотите, я с вами разберу бумаги по другим имениям, и вы их тоже полюбите? – простодушно предложила она.

Воронцов не знал, сердиться на нее или смеяться.

– Может быть, Лиза так и следует поступить, – вздохнул он. – Плохо, когда руки доходят до своих владений лишь при продаже. Но я пока не в отставке, и времени у меня куда меньше, чем вы даже можете себе вообразить.

При этих словах барышня ужасно огорчилась. Она сделала вывод, что, таким образом, гость вежливо дает понять: как только купля закончится, его здесь больше не увидят. А ведь она почти привыкла к нему.

Конечно же, его сиятельство не изволил заметить мимолетной смены настроения собеседницы и, простившись, уехал домой, погруженный в собственные мысли. В субботу состоялось подписание всех бумаг. А за день до этого генерал в последний раз заглянул в Сант-Оноре. Оставались сущие мелочи. К часу должен был прийти нотариус, чтобы еще раз все проверить. В ожидании его визита Лиза показывала гостю коллекцию матушкиных гемм, с которыми Александра Васильевна не расставалась.

– Она в них ничего не понимает, но поскольку это подарок покойной государыни, то дороже у maman только этот портрет. – Девушка скосила глаза на изображение светлейшего князя. Лиза явно о чем-то хотела спросить, но не решалась.

Михаил Семенович подбодрил ее:

– Вас что-то беспокоит?

– Я не знаю, уместно ли об этом говорить, – начала барышня, а потом скороговоркой выпалила: – Все потихоньку судачат, будто государь намерен освобождать крестьян. Вы думаете, это правда?

Воронцов так опешил, что сел на стул без разрешения.

– Речь его величества в Варшаве… позволяет надеяться… Лиза, зачем вам это?

– А вы? Вы как думаете? – горячим шепотом повторила она.

Михаил внутренне подобрался.

– Я думаю, без этого не обойтись.

– Почему?

– Потому что грешно владеть людьми. Мы не турки.

– Многие разорятся, – сдвинув брови, сказала Лиза. – Вы, например, считали, сколько на этом потеряете?

Граф пожал плечами.

– У меня очень скромные потребности. За то время, пока служу, издерживал из своих доходов какой-то мизер. К тому же есть ведь недвижимость, земля, золото, коллекции картин. Все это стоит денег. Такие богачи, как мы с вами, несильно обеднеют.

– А семьи, у которых нет ничего, кроме имений? Как у моих кузин Раевских? – настаивала девушка.

Михаил потер ладонью лоб.

– Казна должна выкупать у помещиков и людей, и землю для них. Тогда разорения не произойдет.

– Тогда разорится казна, – рассмеялась Лиза.

– Ничего, – с неожиданной жесткостью прервал ее генерал. – В минувшую войну и ополчения, и квартирование войск, и формирование новых частей – все из дворянских карманов было сделано. А у крестьян и фураж, и лошадей, и дрова, и хлеб за так брали. Пора платить. Очень благородно отказываться от контрибуции, а своим не возвращать ни копейки!

Они не успели договорить, потому что явился нотариус, и беседу пришлось прервать. На этот раз Михаил Семенович покинул особняк со смешанным чувством. Ему вовсе не улыбалось открыто обнаруживать свои взгляды. Немного пугало, что Лизу интересуют подобные вещи. Но с другой стороны, чего ждать от барышни, ведущей хозяйство? К счастью, подписывала бумаги сама графиня. А то уж он беспокоился, что и тут Лиза будет всему дому голова.

Что же касается мадемуазель Браницкой, то она была удивлена столь твердыми суждениями графа. Между ним и Раевским выходила заметная разница, хотя оба желали по сути одного и того же. Александр, говоря о крестьянах, всегда впадал в исступление и призывал термидор на головы злодеев-помещиков. Воронцов же смотрел на дело практически и не видел в нем потрясения основ.

После заключения купчей Михаил не видел Лизу недели две. Он успел съездить в Мобеж и вернуться. По чести сказать, ему хотелось визитировать Браницких, но предлога для этого больше не было. Утром 27 апреля, в пятницу, Шурка настоял на том, чтобы командующий отправился с ним в Луврский салон смотреть картины. Нельзя сказать, чтобы Воронцов пренебрегал живописью. Но, служа в столице, он так ни разу и не вырвался в бывшую королевскую резиденцию – дела, недосуг. Христофорыч же изящными искусствами манкировал, но повесился бы, если б по приезде в Петербург не смог надменно бросить: «Видели мы этот Лувр – дыра!»

В Квадратном салоне специально для русской публики был выставлен новый конный портрет императора Александра кисти Крюгера. Уплатив положенную пеню, друзья вступили под своды Большой галереи, где толкались толпы народу. Бенкендорф повлек Михаила в глубину длинной, невероятно вытянутой анфилады. Ее стены с полу до потолка были завешаны картинами: большими и маленькими, круглыми и прямоугольными. Пейзажи, натюрморты, портреты, исторические полотна, изображения святых соседствовали в полном беспорядке, сплошным ковром покрывая каждый дюйм свободного пространства.

Поминутно хотелось остановиться, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь. Но Шурка не позволял другу задерживаться, пробиваясь через толпы глазеющих, как шхуна через ледяные торосы. Музеем интересовались решительно все: венгры, пруссаки, итальянцы, даже татарские стрелки из Мишиного корпуса. Вокруг батальных сцен народ в форме выстраивался кучами и вел затяжные дискуссии, которая тут «Ватерлоо», а которая «Лейпциг», и где, собственно, чей полк.

– Дурья твоя башка, – внушал долговязому английскому драгуну обер-офицер Елисаветградского гусарского полка в восхитительном ментике из леопардовой шкуры. – Ты на кирасы-то посмотри! И хвосты у лошадей еще не обрезаны. Говорят, тебе, дело давнее. Может, даже лет сто прошло.

Но британец нудно гнул свое, ему в каждом конном портрете виделся «папаша Уорт», а в каждой деревенской ферме – Ла-Хэ-Сент, в обороне которой он участвовал.

Миновав несколько залов, друзья свернули на лестницу, углубились в полутемные переходы. Вынырнули у южного крыла, затем в Зале кариатид и, наконец, когда Воронцову уже начало казаться, что Лувр пожирает посетителей, уперлись в Квадратный салон – очаровательный, светлый, полный воздуха из открытых окон и стройных дамских фигур, блуждавших от картины к картине. Возле колоссального, во всю стену, полотна Михаил заметил Лизу и барышень Раевских. А чуть поодаль за колоннадой – зеленый пехотный мундир и лысину Мишеля Орлова. Тот издалека «пас» кареглазую крошку Катеньку и, как всегда, не решался подойти. Стало ясно, куда так рвался общительный Христофоров сын.

Государь на фоне облачного неба в розовых зарницах спокойно правил горячим скакуном и имел вид отрешенно-торжественный, чуточку не от мира сего. Его преображенский мундир пересекала голубая лента, а серебряная кисть шарфа на поясе гармонировала с первыми, едва приметными седыми нитками в рыжеватых бачках. Михаилу картина показалась грустной. Слишком большое небо, которому почти целиком принадлежала фигура монарха. И маленький кусок земли под ногами у царской лошади. Заметно, что Александр уже не мальчик, и все лучшее, увы, позади. Большие надежды рождают большие разочарования. Государю не прощали опрометчивое начало реформ и их крах, возвышение Сперанского и его отставку, поражения под Аустерлицем и Тильзитский мир, сдачу Москвы и заграничный поход, где русские войска были подчинены генералам-пруссакам… Конгрессы, Польша, Аракчеев – все слипалось в огромный ком вопросов и недоумений, на которые Александр Павлович отвечал лишь нежной девичьей полуулыбкой на усталом лице.

Воронцов остановил взгляд на руках императора – холеных, с тонкими перстами. Совершенно не мужских. Граф заметил, что и Лиза, стоявшая перед ним, тоже внимательно смотрит на царские длани.

– О чем вы задумались, мадемуазель? – тихо спросил он.

Браницкая не вздрогнула и не обернулась, будто знала, что Михаил у нее за спиной.

– Его величеству очень идут перчатки, – проронила она.

Снова они думали об одном и том же. Такими руками Россию не удержать.

Избавившись от общего наваждения, Воронцов и Лиза отошли в сторону, где командующий наконец поздоровался с графиней честь по чести.

– И вам не стыдно? – укорила девушка. – Совершенно забыли нас. Мама о вас спрашивала.

Михаил Семенович смешался.

– Вынужден просить прощения. Но, не будучи приглашен, не считал себя в праве…

Лизины глаза округлились.

– То есть как, не будучи приглашены? Если вы приняты в доме…

– Да он у нас совсем дикий, – вмешался Шурка. – Лиза, милая, эти светские обычаи нам приходится заново учить. – Бенкендорф обернулся к другу. – Если тебя один раз позвали, то можно кататься в гости до тех пор, пока от двери не откажут. Запомнил?

Его покровительственный тон был неуместен. Воронцов надулся. Кругом-то он, выходит, дурак! Один Христофорыч умный. Нет, чтоб раньше сказать!

– А поедемте к мадам Кюденер, – вдруг предложил Шурка. – Я читал в газете: у нее сегодня сеанс. В четыре. Там собирается только изысканная публика. После того как государь слушал ее предсказания, она весьма в моде. Быть в Париже и не посетить Сивиллу?

Лиза нахмурилась.

– Вряд ли это… правильно…

Но кузины Раевские повисли на ней.

– Ну, тетя, ну, пожалуйста! Поедем! Всего на часок? Что может быть плохого? Так интересно! Раз даже сам государь…

Мадемуазель Браницкая колебалась. Воронцов не знал, стоит ли посещать столь одиозную особу в обществе молодых девиц. В этот момент к ним наконец присоединился Мишель Орлов, на которого храбрость в разговорах с барышнями нападала только за компанию.

– Поедем, – страшным шепотом потребовала от tante Катя Раевская. – Я тебя очень прошу.

Лиза сдалась. Но при этом такими глазами посмотрела на Шурку, что тот опешил:

– А что я такого предложил? Я же вас не в зверинец зову!

– На твоей совести, – отрезала мадемуазель Браницкая и, подхватив кузин под руки, направилась с ними к выходу.

Генералы поспешили следом. Спустились на первый этаж, миновали Малую галерею и апартаменты Анны Австрийской, где размещались коллекции антиков. Вышли на улицу. Браницкую ожидала собственная открытая карета, друзья взяли приличный экипаж. Проехав вдоль улицы Риволи, мимо корпусов, соединявших Лувр с Тюильрийским дворцом, они миновали недостроенную Триумфальную арку и свернули на площадь Каррузель. Здесь в прежние времена устраивались конные состязания – так называемые карусели. Теперь же обреталась новоявленная Сивилла – баронесса Юлия Крюденер.

В прошлом российская подданная, а ныне хозяйка модного мистического салона, она вещала о конце света, Армагеддоне, гибели тронов и восстании рабов по всему свету. Михаил был у нее. Один раз. И ему не понравилось. Впрочем, тогда он лишь сопровождал генерал-адъютанта Павла Киселева, которому пророчица передавала письмо для императора. Тому тоже было не по себе, хотя новоявленная Пифия не сидела на треножнике и не впадала в транс. Все же оба почувствовали себя лучше, когда вновь оказались на улице.

Между тем кареты уже подъехали к дому, возле которого теснилось немало изящных ландо, повозок и экипажей. Баронесса Крюденер пользовалась популярностью. Судя по разговорам кучеров, в основном у русской публики. Генералы помогли дамам спуститься на землю и вслед за другими посетителями вступили в просторный мраморный вестибюль. «А она неплохо устроилась», – подумал Михаил. В его прошлый визит здесь было еще довольно голо. Теперь оттертые от республиканской краски стены засияли дубовыми панелями. На лестнице лежал ковер, перехваченный блестящими медными спицами. Пейзажи в золоченых рамах и светильники с хрустальными ножками создавали ощущение богатой светской гостиной. Окружающая роскошь почему-то раздражала графа. От Киселева он знал, что государь посылает «сестре Юлии» деньги. «Лучше б на инвалидный дом подал!» Воронцов усилием воли сдержал досаду. Но осадок остался.

На втором этаже вместо церемонного дворецкого гостей встречали две девушки в длинных серых – монашеских? – хламидах с капюшонами, накинутыми на головы. Послушницы были босы. Их «власяницы», подпоясанные толстыми кручеными веревками, символизировали смирение, тогда как длинные разрезы на бедрах открывали любопытному глазу куда больше, чем следовало. Нимфы приветливо указывали посетителям путь в глубь анфилады комнат – полутемных, с зашторенными окнами. Там горели свечи, выхватывая из мрака лишь узкую дорожку к круглому купольному залу, где, судя по доносившимся голосам, находилась сама хозяйка. За стенами играла музыка. Тихо и торжественно кто-то невидимый исполнял Баха, настраивая пришедших на мысли о вечном.

Притихшие и оробевшие барышни Раевские держали Лизу за руки. Только шустрая Катенька в полумгле завладела-таки ладонью Мишеля Орлова, и тот, лелея хрупкое счастье, совершенно сомлел. Вскоре все вместе вступили в купольный зал – некое подобие пантеона – и узрели наконец хозяйку. Это была упитанная дамочка сильно за пятьдесят, облаченная в черное одеяние наподобие католической монахини, с тяжеленным наперсным крестом. Ее голову покрывал чепец с белым подбоем и свободным хвостом, спадавшим на спину. Ничего примечательного в лице «сестры Юлии» не было. Она благосклонно кивнула Михаилу, как старому знакомому, хотя видела его лишь однажды и то мельком. Это неприятно поразило Воронцова. Он предпочел бы остаться незамеченным. Но у Сивиллы была, вероятно, отличная память на лица. Зато Лиза ей сразу не понравилась. Крюденер сдвинула тонко выщипанные брови и насупилась, издав горлом какой-то булькающий звук. Но не произнесла ни слова.

В центре зала стоял огромный круглый стол, накрытый черной скатертью. На нем на подставке в виде золотой усеченной пирамиды лежал хрустальный шар. Знаком гостям предложили рассаживаться, чередуясь мужчина с дамой. Лиза оказалась между Воронцовым и Бенкендорфом, а Катя между Шуркой и Орловым. Послушницы внесли три семисвечника и установили их в глубоких нишах стен, так что света почти не прибавилось. Трепетное пламя озаряло не столько комнату, сколько мраморные полукруглые нефы. В торжественном и мрачном молчании посетители заняли свои места.

По мановению руки баронессы ее помощницы запели латинский гимн. Некоторые из гостей, вероятно, католики, подтянули. У самой «сестры Юлии» оказался сильный, но низкий баритон ближе к басу. Неугомонный Шурка наклонился к другу и шепнул:

– С таким голосиной хорошо изображать в цирке бородатую женщину.

На что Михаил одними губами ответил:

– Куда ты нас привел? Черт тебя дери, ей-богу…

– А чего? Потешно.

Лиза шикнула на них, и они замолчали. Под неодобрительными взглядами остальных собравшихся молодые люди уселись за стол, и баронесса приказала всем взяться за руки. Сама она как бы замыкала на себе цепь. Ее белые персты покоились на ладонях соседей, чрезвычайно гордых такой честью. Голова Сивиллы была опущена долу, веки полуприкрыты.

– «Третий Ангел вылил чашу свою в реки и источники вод: и сделалась кровь, – провозгласила она. – И услышал я Ангела вод, который говорил: праведен Ты, Господи, который еси и был, и свят, потому что так судил. За то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь: они достойны того…»

Михаил понял, что Крюденер цитирует «Апокалипсис». Ничего особенного в этом не было, но низкий, проникновенный голос баронессы захватывал помимо воли, заставляя человека живо воображать услышанное.

– «И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц, и год, для того, чтобы умертвить третью часть людей. Число конного войска было две тьмы тем; и я слышал число его. Так видел я в видении коней и на них всадников, которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней – как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера, а хвосты их были подобны змеям и имели головы. И от этих трех язв умерла третья часть людей. Прочие же люди не раскаялись в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем».

Граф почувствовал, что его ладони становятся влажными, а по спине пробегают мурашки. Хотя он читал «Откровение», но никогда не испытывал такого давящего чувства тоски, которое разливалось от глухого, вибрирующего голоса пророчицы. По здравому рассуждению, Михаил мог бы даже сказать, что вещунья переставляет куски, выбирая пострашнее, но думать об этом не хотелось. Хотелось слушать…

– «И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные. И дивилась вся земля, следя за зверем. И даны были ему уста говорить гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле. Убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. Всем – малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам положено будет начертание на правую руку или на чело их. И никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его…»

Михаил Семенович почувствовал, что Лизины пальцы в его руке дрожат. Он хотел ободрить ее, но вместо испуга увидел на лице соседки гнев.

– «И третий Ангел последовал за ними, говоря громким голосом, – продолжала Крюденер, – кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое и на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере перед святыми ангелами и перед Агнцем…»

Голос чтицы смолк. Воцарилась полная тишина. Было слышно лишь, как потрескивают фитили свечей в нишах. Казалось, что пестрые блики от огня, прыгающие в хрустальном шаре, на самом деле исходят изнутри, преломляются и отбрасывают на стол, потолок и стены причудливый узор. Крюденер совсем уронила голову на грудь, потом вдруг рывком подняла ее, изменилась в лице и заговорила чужим, отстраненным голосом – хриплым и довольно грубым.

– Что же делать, услышав такое пророчество? Люди будут отданы зверю на растерзание, и никто не убежит от когтей его. Святые будут побеждены, и все языки, все народы, поклонятся и примут печать. Отказавшиеся умрут голодной смертью. Тот же, кто примет печать, наследует муку перед лицом Божиим. Что делать людям, которых гибель подстерегает с обеих сторон? Один путь – просить Бога о раскаянии сатаны и отвращении его от зла. Помолимся же, братья и сестры, за просветление падшего ангела! Вознесем голоса свои от горячности сердец своих! Господи, услышь нас! Адонаи элохим, адонаи эхат!

В этот миг Михаил, впавший в совершенное оцепенение, почувствовал, что его дергают за руку. Он удивленно поднял глаза и увидел вставшую Лизу. Трудно было поверить, что у барышни достанет сил стряхнуть их с Шуркой со стульев, да еще прицепом потащить Катю, Мишеля, барышень и чередовавшихся с ними гостей.

– Как? Как вы посмели разорвать круг?! – закричала баронесса.

Но мадемуазель Браницкая уже выволокла честную компанию за дверь.

– Лиза, Лиза, что с тобой? Уймись! – Шурка попытался ее остановить.

Воронцов увидел, что девушку трясет, и отстранил друга.

– Оставь ее. Лиза, вам плохо?

– Нет, нет, идемте скорее, – повторяла она, быстрым шагом устремляясь вон из анфилады полутемных залов.

На свету граф увидел, что Лиза не просто бледная, а какая-то зеленая. У нее подкосились ноги, но прежде чем Бенкендорф успел подхватить девушку, Михаил сам вскинул спутницу на руки.

– Действительно, пойдемте-ка отсюда.

На лестнице они обнаружили, что потеряли Орлова. Вероятно, он отцепился и застрял в зале. Поскольку барышнями Раевскими больше некто не командовал, Катя решительно развернулась и, не слушая протестов, ринулась назад.

– Ну, все, – горестно протянул Шурка. – Как мы ее теперь выудим?

Вопреки ожиданиями, через несколько минут мадемуазель вернулась, волоча за собой спутника, который щурился на солнце и непонимающе мотал головой. Вероятно, ему было все равно, куда бы ни идти, лишь бы держать Катюшу за руку.

На улице Лизе стало лучше. Граф отнес ее в карету и остался рядом. Девушка чувствовала себя неловко.

– Я виновата, – прошептала она. – Простите…

– Не надо ничего говорить. – Михаил остановил ее жестом. – Все правильно. Странно, что у вас одной хватило ума прекратить балаган. – При этом он так посмотрел на Шурку, что бедный Христофоров сын заерзал и задергал обивку кресла.

– Лиза, миленькая, с тобой все хорошо? – наперебой чирикали кузины. – Страх какой! Мерзкая тетка!

– Я все испортила, – вздохнула Браницкая. – Не знаю, что на меня нашло.

Михаил почувствовал, что должен прервать ее извинения.

– Не беда, – сказал он. – Сегодня просто неудачный день. Но я обещаю испросить для вас письменные разрешения, и на следующей неделе отвезу в Версаль. Король закрыл его для публики, но избранным посетителям можно…

Последние его слова потонули в гуле восторгов. Барышни кричали «ура», Бенкендрф воспрянул духом, поскольку на него больше не сердились. А Катенька уже держала Мишеля за обе руки.

Проводив спутниц до особняка в Сент-Оноре, генералы отказались от предложенного посещения. Лиза была все еще бледна, но нашла в себе силы сказать несколько добрых слов и благодарно сжать пальцы Воронцова, когда он поцеловал ей руку.

На улице Михаил обрушился на Шурку.

– Ну, все! Терпеть твои выходки больше не буду! То верблюды, то Крюденер! Куда ты нас в следующий раз затащишь?

– Чего верблюды-то? – отнекивался Христофорыч. – Чем верблюды плохи?

Чем плоха Крюденер, он уже не спрашивал.

– А по мне, что верблюды, что эта кликуша, что Версаль – блаженно вздохнул Орлов, – все к лучшему. Думаю, я женюсь.

Чем больше Михаил Семенович размышлял над событиями пятницы, тем сильнее приходил в смятение. Ужас содеянного обрисовывался перед ним с каждым часом все яснее. Четыре юных барышни были отпущены под присмотром добродетельной, но все же незамужней тетки в картинную галерею. Там их встретили и увезли с собой три вертопраха в генеральских мундирах. Имели наглость зазвать в салон, пользующийся сомнительной репутацией, где одной из девиц стало дурно, и лишь это спасло несчастных дурочек от дальнейших приключений. Так история выглядела со стороны. Скандал чистой воды! А если принять во внимание имена и должности участников…

Случись подобное с кем-нибудь из его подчиненных, командующий, не колеблясь, посадил бы мерзавца под арест, а сам отправился бы к родным скомпрометированной барышни приносить формальные извинения. И было ясно, что простым понижением звания дело бы не окончилось. У любой девицы есть отец, дядя, брат или кузен, ну, словом, тот, кому положено защищать доброе имя семьи. При нынешних же обстоятельствах оставалось только гадать, какой оборот примут события. Воронцов воображал гнев старой графини, запертых по комнатам девок, слезы Лизы, спешные сборы в обратный путь.

Все Шурка! Змей! Враг рода человеческого! В отличие от друга, он спал сном младенца, а когда утром граф едва не пинком поднял его с кровати, вопрошая, что им теперь делать, Бенкендорф остался невозмутим.

– А чего делать-то? – широко зевая, спросил он. – Ничего дурного мы не совершили. Барышни целы. Сидят дома, ждут поездки в Версаль.

– Ты в своем уме? – взвыл Воронцов. – Да сегодня весь город…

– Какой город? Что ты блажишь? – Христофорыч с хрустом потянулся, потом встал, решительно взял друга за плечи и развернул к стулу, на спинке которого висел его мундир. – Ты прапорщик? Капитан? Полковник? Ты командующий корпуса, а я начальник Штаба Гвардии, мы оба генерал-адъютанты. В нашем присутствии даже разговоры о чем-нибудь неблагопристойном неуместны.

– Ты полагаешь, формой можно прикрывать низкие поступки? – вспылил Михаил.

– Но ведь ничего не случилось.

– Случилось, – насупился Воронцов. – Нас больше на порог к Браницким не пустят! Александра Васильевна…

В Шуркиных глазах мелькнули лукавые огоньки.

– Ты считаешь ее дурой?

– Почему?

– Она привезла в Париж пятерых девок и прекрасно понимает, что не найдет им женихов, если не будет закрывать глаза на некоторые вольности в обхождении.

– Кататься по всему городу в открытой карете с порядочными девицами, как будто они какие-нибудь актрисы, это не некоторые вольности! Это, я тебе скажу…

– Ну, скажи. Интересно послушать! – Бенкендорф снова сел на кровать и взялся за сапоги. – Много ты порядочных девиц видел? Знаешь, как с ними обращаться?

Воронцов вынужден был признать, что бивуачная жизнь не располагает.

– Миша, милый, пойми наконец: мы вышли из возраста, когда матушки прячут от нас невест, – заявил Шурка. – Нам их навязывают. Потому что в наши лета возможны только самые серьезные намерения.

– Мы такие старые? – устало спросил граф.

– Солидные, – с довольной ухмылкой протянул Христофорыч. – Если тебя что-то беспокоит, поезжай и поговори с Александрой Васильевной. Памятуя о своей боевой юности, она вряд ли будет особенно сердита. Ты хоть знаешь, кем она была? Любимая племянница князя Потемкина. Любимая во всех смыслах! Графиня видит наши штучки насквозь. Когда ее сиятельство посчитает момент опасным, она живо покажет тебе твое место.

Последние слова Бенкендорфа не замедлили подтвердиться. Скрепя сердце Воронцов все-таки поехал в Сент-Оноре. Во внутреннем дворике он встретил грустного и обескураженного Орлова, собиравшегося уходить. На немой вопрос Мишель развел руками.

– Просил официального разрешения ухаживать за Екатериной Николаевной. Отказали.

Новость как громом поразила графа.

– Из-за вчерашнего? – с замиранием сердца спросил он.

– Нет, – вздохнул Орлов. – Кажется, графиня еще не знает. А если знает, то делает вид, что ничего не случилось. Но она не может дать позволения ухаживать. Нужно просить отца. А он в России. Так что, сказала, держите себя в руках, а то Катька у нас девка прыткая.

От сердца у Михаила отлегло. Им действительно не ставили в вину визит к Крюденер, а главное – Браницкие не собирались уезжать. Панические картины, рисовавшиеся ему всю дорогу, поблекли.

– А Лиза?

– Что Лиза?

– Как она?

– Не знаю. – Орлов был поглощен своими неприятностями. – Я буду держать себя в руках, а ей приглянется кто-то другой.

– Не нужно беспокоиться, – раздался сзади ласковый голос. Оба обернулись. На дорожке за ними стояла мадемуазель Браницкая с вышиванием в руках. Она мягко и чуть виновато улыбалась. – Напрасно вы, Михаил Федорович, расстраиваетесь. Кузина, если посчитала что-то своим, то уже никогда не отпустит. Она такая с детства.

– Будем надеяться, что меня уже приписали к недвижимому имуществу, – буркнул Орлов и, откланявшись, покинул дом.

Лиза и Михаил стояли друг против друга.

– Кажется… мы вчера наделали глупостей.

– Огромных.

Старая графиня ждала его. Воронцов сделал над собой усилие и, сохраняя внешнюю невозмутимость, отправился в жилые покои на втором этаже. Девушка осталась внизу, села под кустом шиповника и продолжила вышивать. Ей так легче было справиться с тревогой. Барышень Михаил не встретил. Попрятались по комнатам. Боялись нос показать. Видимо, им задали знатную трепку.

Александра Васильевна обреталась в гостиной.

– Только попробуйте сказать, что вы ни в чем не виноваты! – грозно заявила она, вставая. – Как это понимать? Вы приняты в порядочном доме. Вам была оказана серьезная услуга. А вы куда отвезли мою дочь?

Граф готов был провалиться на месте.

– К лютеранской кликуше, одержимой бесами? – наступала на него хозяйка. – Добро бы поехали на бульвар, на площадь Людовика XV, на Елисейские Поля, где катается вся приличная публика!

До Михаила не сразу дошло, что ее сиятельство гневается на него не за саму прогулку.

– Поверьте, Александра Васильевна, – пролепетал он. – Мы и в мыслях не держали…

– Еще бы вы держали в мыслях! – цыкнула на него старуха. – Девка моя воспитана в такой строгости, что, если б кто и держал в мыслях, при одних мыслях бы и остался.

Командующий стоял перед грозной матроной навытяжку, не зная, куда бежать.

– Ежели вы, граф, имеете хоть малое отношение ко всем этим вращателям столов, чревовещателям и ловцам духов, – продолжала почтенная дама, – прошу немедля покинуть мой дом.

Михаил Семенович мог с чистой совестью заверить, что до вчерашнего дня не был ни в чем подобном замешан. Разве что в юности посетил пару раз ложу «Соединенных друзей», но бросил, находя скучными тамошние упражнения.

– Я человек практический. Мне сие без надобности, – в полном душевном смятении поклялся он.

– Хорошо, если так, – графиня начала понемногу успокаиваться. – Сочтем вчерашнее недоразумением. Можете бывать у нас. Лиза всегда рада. Да и я, старуха, имела о вас всегда самое доброе мнение.

Генерал готов был разрыдаться, его не ругали так лет с тринадцати.

– Ну, будет, будет, голубчик, вечно я перегну палку, – расстроилась добрейшая Александра Васильевна. – Пойдите к руке и помиримся.

Граф наклонился, чтобы поцеловать ее пухлые пальцы, и в этот момент госпожа Браницкая совсем по-матерински коснулась губами его затылка.

– Бог с вами, Михаил Семенович, не пеняйте, что осерчала, дороже Лизы у меня никого нет.

Он выпрямился. Старуха перекрестила его и отпустила от себя.

– Ступайте. Скажите барышням, пусть не прячутся.

Посмеиваясь, графиня удалилась к себе. А Воронцов еще постоял с минуту и двинулся во двор, оповестить Лизу, что гроза миновала.

Глава 9. Страсти по Михаилу

Мобеж

Рессорный фаэтон, открытый ветрам и пыли, пролетел через городок Валансьенн в половине пятого утра. Возле британских аванпостов седок жестом остановил кучера и протянул заспанному сержанту свои бумаги.

– Титулярный советник Вигель, – сказал он по-английски. – Следую в расположение русского корпуса по именному повелению его императорского величества.

Сержант дал знак поднять шлагбаум. Красные легко пропускали к зеленым. Не любили только синих. Да кто ж их, пруссаков, любит?

Получив документы обратно, советник откинулся на мягкие кожаные подушки и снова задремал. Стук стальных ободов на колесах по сухой дороге убаюкивал его. То ли дело – трястись в почтовой карете, в компании еще пяти пассажиров, со скоростью семь миль в час через всю Германию и половину Франции, ждать смену лошадей на этапах по два раза в день и слушать заунывные песни рожка с запяток колымаги. Такая дорога поневоле вынет душу. К счастью, в Париже можно было нанять приличный фаэтон и за полсуток домчаться до Мобежа. Даже жаль покидать его сафьяновое лоно. Еще версты три… Советник поморщился.

Это был человек лет тридцати двух, плотный, с яйцевидной головой, маленькими губами-вишенками и блестевшим на солнце широким лбом. Он мог бы считаться лысым, если бы не отращивал себе длинную прядь от правого виска и не зачесывал ее через голое темя к левому. В домашних условиях сие приобретение полагалось фабрить, от чего оно лежало неподвижно. Но на ветру прядь потешно развевалась, имея неопрятный вид.

Советник следовал в расположение русских войск с массой бумаг от Министерства иностранных дел, касавшихся скорого вывода корпуса. Его ждали. Волноваться было не о чем – и стол, и квартира само собой прилагались к делу, ради которого он приехал. Однако кошки скребли на душе у Филиппа Филипповича, ибо официальное поручение неофициальному рознь, а дельнейший рост по службе зависел от ловкости, с которой чиновник справится с заказом Нессельроде. Вигель должен был привезти в Петербург из Мобежа увесистую папку компрометирующих сведений. Он еще в глаза не видел корпуса, но уже сочинил дорогой несколько всеподданнейших донесений об упадке нравов и слабом управлении, под которыми оставалось только получить подписи недовольных офицеров. Что такие найдутся, Филипп Филиппович не сомневался. Обиженные есть везде.

Между тем дорога наматывалась на колеса фаэтона с неумолимой быстротой. Через полмили после Валансьенна из-за холма показался казачий разъезд. Дальше путешественник увидел верстовой столб, выкрашенный в белую, черную и красную полоску. На нем красовалась надпись по-русски, извещающая о расстоянии до ближайших городков, а также до Москвы и Петербурга. Стало очевидно, что вокруг простираются владения его императорского величества.

– Что это? – спросил Вигель у кучера-француза.

– Да, русские черти нагородили тут своих палок! – отозвался тот, принимая седока за соотечественника. – Не слышно, скоро они уберутся?

Вигель заверил, что срок недалек, а сам намотал на ус. Стоит опросить и местных. За неумение ладить с ними Воронцова по голове не погладят. Въехав в Мобеж, советник приметил торговца квасом, блинную и баню, как положено, в зарослях лопухов. Сам командующий находился в Париже, и это гость тоже взял на карандаш: шляется по столицам, оставив корпус на попечение штабных – откуда взяться дисциплине? Как человек сугубо штатский Вигель полагал, что в армии люди постоянно должны ходить строем и, если им скомандовать: «вольно», – они непременно попадают.

Прибывшего встретил Алекс Фабр и определил на квартиру, любезно пригласив принять участие в общем обеде, который, по распоряжению Воронцова, накрывался в его доме человек на триста – для офицеров и чиновников, служивших в оккупационной администрации. Ели без особых изысков, зато сытно и за графский счет, что всех устраивало. Однако Вигеля эта вельможная щедрость взбесила. Он не переносил аристократов. Его отец, мелкий симбирский дворянин, отдал сына на воспитание к князьям Голицыным, в их доме юнец натерпелся высокомерного хамства и навсегда усвоил: топчи того, кто ниже, добивайся самого отъявленного раболепия – тогда ты истинный барин. Всякий, кому знатность и богатство давались без труда, вызывал у Филиппа Филипповича чувство непримиримой вражды. И советник, заранее возненавидел хозяина здешних мест.

Распаковав саквояжи, он отправился прогуляться по Мобежу, зашел в лавки, церковь, ланкастерскую школу, больницу. Охотно знакомился с офицерами, рассказывал питерские новости, попутно узнавал то одно, то другое о здешней жизни. Веселый и обходительный, Вигель легко завязывал разговор. К обеду его уже многие знали, и за графским столом Филипп Филиппович чувствовал себя почти уверенно. Высокий готический стул с резной спинкой во главе оставался пустым, и советник понял, что это место хозяина. Он приметил, что гости то и дело по привычке поворачивают туда голову, чтобы понять, как командующий реагирует на сказанное, и только потом спохватываются, что Воронцов не с ними. При этом на лицах отражалась досада, а не облегчение.

Стоило Филиппу Филипповичу вполголоса пошутить, что дух начальника, должно быть, негласно присутствует в доме, надзирая за собравшимися, как к нему разом оборотились несколько человек, и советник почувствовал себя под скрещением негодующих, острых, как шпаги, взглядов. А ведь он не сказал ничего обидного! Но здесь на графский счет острить не полагалось. Все, что делал Воронцов, признавалось прекрасным, справедливым, разумным, исполненным благородства и пользы для человечества. Люди льстили командиру за глаза и упивались необъяснимым счастьем. Это было похоже на помешательство. Три положенных в обед тоста оказались подняты за здоровье Михаила Семеновича. И ни одного за государя или возвращение в Отечество. Это характерное недоразумение Вигель решил отметить в докладе.

После трапезы он направился к корпусному священнику отцу Василию, попутно заметив, что и храм в Мобеже был заложен в честь Архистратига Михаила. Губы советника собрались в пунцовую точку: ему представилось, что, зайди он в церковь, и там, на иконе будет выписан портрет графа с крыльями и огненным мечом в руке. Здешние жители открыто нарушали заповедь: не сотвори себе кумира.

Отец Василий тем временем попивал чай с бубликами. До вечерней службы оставалось два часа. На открытой веранде его дома стоял стол, на столе самовар, сахарница, блюдце с медом и второе – с нарезанными сотами. У ножки стула терся котенок, которому только что налили в миску сливок. Вокруг царило благорастворение воздусей. Явление чиновника из самого Петербурга не повергло священника в трепет. Он позвал попадью и приказал подать второй прибор, осведомившись, не желает ли гость конфитюров.

– Это нам, здешним сидельцам, хочется меду. А вам, наверное, любопытно попробовать парижских лакомств?

Советник не отказался. Опростав две чашки под неспешный звон точильного станка с улицы, гость начал осторожный разговор, как здесь что. Охотно ли служивые посещают храм, наблюдается ли охлаждение к родине, жалобы на скорый вывод домой? Отец Василий, не будь дурак, разом смекнул, что за гусь залетел к нему во двор. Но виду не подал.

– Здешний корпус наблюдал сам император во время последнего приезда, – дипломатично заявил он. – И выразил его сиятельству особливое удовольствие.

– Сие в столице известно, – нетерпеливо дернул плечом Вигель. – А что до духа войск? До любви к монаршей особе? Говорят, граф трактует русского солдата на манер иностранного? Завел суды, запретил наказания. Наших-то людей словами не проймешь…

– Христос словами любовь проповедовал, – возразил священник.

– Вы что же, графа с Господом равняете? – чуть не подскочил советник.

Но отца Василия не так-то легко было смутить. Еще совсем молодым – борода еле пробивалась – он служил полковым священником в армии светлейшего князя Потемкина. И вместе с другими отцами ходил с крестом впереди войск сначала на очаковские, потом на измаильские стены. В драной рясе служил молебны на руинах поверженных крепостей. И за храбрость имел солдатскую медаль на георгиевской ленте, а из рук матушки-императрицы – алмазный наперсный крест.

– Вы моих слов не передергивайте, – спокойно возразил священник. – Человек – не скотина. Ему и русским языком растолковать можно. Без шпицрутенов. Его сиятельство – требовательный командир.

«Бывает и деспотичен», – про себя добавил настоятель, но вслух говорить не стал.

– А как объяснить, что в корпусе свободно собирается масонская ложа? И многие офицеры ее яростные адепты? – прокурорским голосом вопросил Вигель.

– Сие прискорбно, – согласился отец Василий. – Но государь походных лож не запрещал, сам в них не однажды участвовал. А коль есть такой пример, то паства увещевания слушает вполуха. Не с хвоста рыба гниет.

– Блудомыслия в людях нынче много, – продолжал настаивать гость. – А граф его поощряет. Офицеры свободно за столом говорят о конституции, о вольности для крестьян. В России о таких вещах беседовать остерегаются.

– Весьма странно, – вздохнул отец Василий. – Ибо польская речь императора была слышна как в Париже, так и в Петербурге и много шуму наделала, взволновав умы. Стоит ли графа упрекать за то, что его люди обсуждают текст, напечатанный во всех газетах?

Вигель начал трясти коленкой, что служило у него знаком крайнего раздражения. Он ожидал встретить в попе союзника. Однако упрямец стоял за Воронцова горой.

– Здесь во всем городе только и разговоров, что о графе, – заметил советник. – Между тем он лишь должностное лицо и может быть уважаем не более, чем другой на его месте. Вас, честный отче, не беспокоит то преклонение, с которым ваша паства кадит сему новому золотому тельцу?

– Сдается мне, что вы, любезнейший, из тельца золотого хотите сделать жертвенного? – язвительно усмехнулся отец Василий. – Есть беда, перегибают люди палку, хвалят графа сверх меры. Но думаю, скорехонько придет время, когда на каждое доброе слово он получит десять хульных. И вот что я вам скажу: их сиятельство – крепкий гвоздь, и ковать его Господь будет долго. Когда же обстучит окалину, то гвоздь и правда выйдет золотым. Напрасно вы сюда приехали. Никто вам на графа жалоб писать не станет. А я сегодня же на проповеди напомню людям заповедь о лжесвидетельстве. У доносчиков, говорят, рука сохнет.

Следующий человек, которого Вигель попытался склонить к сотрудничеству, был сам Алекс Фабр. Что показалось бы смешным любому, кто знал отношения заместителя начальника штаба с командующим. Но отнюдь не вызвало прилива веселья у самого полковника. Все документы, привезенные советником, касались до него, и разбираться с ними следовало в штабе. Пару дней Фабр работал с приезжим весьма плотно, а когда они пообвыклись друг к другу, гость вдруг задал ему несколько весьма скользких вопросов о положении в корпусе. Фабру предлагалось припомнить случаи, когда командующий вольно говорил о государе и мерах правительства, осуждал военное ведомство и поощрял в подчиненных насмешливое отношение к приказам из Петербурга. А грех был. Именно это его сиятельство и делал.

У Алекса челюсть поехала вниз от удивления, но прежде чем он успел решительно послать советника по известному всем русским адресу, тот брякнул:

– Вскоре корпус выйдет в Россию, а вы так и не добились от французского правительства разрешения посетить свой бывший замок в Нормандии. У него теперь новые владельцы. Вряд ли без настоятельной просьбы с нашей стороны вам его вернут. Однако я имею кое-какие письма к герцогу Ришелье, обязывающие его во всем способствовать мне. Если мы сговоримся, вы не далее как через неделю сможете наведаться в родные места.

Фабр осекся. К старому дому его тянула не одна ностальгия. Он хотел найти могилы родителей. Четверть века за ними никто не ухаживал. Да и есть ли они в природе? Все три года пребывания корпуса во Франции Алекс добивался своего, но французские чиновники молчали. Ему потихоньку передали, что замок куплен каким-то банковским тузом, который снабжает деньгами правительство. Даже граф, написав несколько раз лично королю, должен был развести руками: «Извини, дружище, Луи не хочет нам отвечать». И вот теперь этот субчик предлагал запросто уладить дело. А взамен всего ничего – на столе перед Фабром уже были разложены листы бумаги, исписанные ровным, напористым почерком Вигеля. Только подпись. Можно даже не читать, если неприятно.

– Вы не торопитесь, – вкрадчиво уговаривал его советник. – Ступайте домой, подумайте. Утро вечера мудренее. Завтра и дадите ответ.

Совершенно раздавленный, Алекс остался ночевать в штабе. Сам не знал, почему. За бумагами он отвлекался от услышанного и забывал разговор. Почти. Что-то скользкое и холодное поселилось у него в груди, точно ему положили на сердце жабу, которая немедленно принялась сосать кровь.

Подписать донос на графа? Мало у них по службе было трений? Иной раз командующий доводил заместителя начальника штаба до белого каления, как в том случае с таможней. Иногда просто раздражал безапелляционностью суждений. Не переносил критики. Всегда во всем был прав. А работать? Как он заставлял его работать! Будто за ними гнались разбойники. Нет, с его сиятельством порой очень даже несладко. Сколько раз Фабр предупреждал графа, что вечные сатиры на вышестоящих плохо кончатся! Кто оказался пророком?

И все же… Подписать донос? Мало того, что это недостойно дворянина. Он по-человечески стольким обязан Воронцову. Если б тот знал, что Алекс предаст его, разве стал бы тогда, после Бородина… Ах, черт! Беда какая! Не может он вот так нагадить человеку, который… ради которого… с которым…

Алекс закрыл глаза и положил голову на столешницу. А мать и отец? Где они? Что с их костями? Разве лучше будет предать родителей? Они и так плачут на небесах, что их сын вырос на чужбине, воевал против своей родины и теперь вернулся домой в войсках оккупантов. Алекс Фабр граф де Мюзе, потомок крестоносцев. Что ему теперь делать? Что ему вообще делать?

Войну двенадцатого года Алекс встретил в чине штабс-ротмистра лейб-гвардии Конно-егерского полка. В армии служило много эмигрантов, и во время отступления, если кто из них попадал в плен, то не рассчитывал на милосердие. С ними поступали как с предателями, хотя дома, во время революции, шанса выжить им не оставляли. Впрочем, почти все втихомолку превозносили Наполеона и гордились французским геройством – ибо их родина стала повелительницей Европы! Но собственное положение заставляло стрелять по своим. Что касается Фабра, то он смутно помнил дом и лишь у дяди мог проникнуться галльским духом. Состояние его было не из приятных. По ощущениям русский, по национальности француз – и те, и другие смотрели на Фабра косо.

Накануне Бородина он прибыл в Царево Займище в составе гвардейского егерского полка. Все уже говорили о генеральном сражении, которому неминуемо должно случиться под Москвой. Казалось невозможным сдать столицу неприятелю. Между тем понимающие люди сетовали на решение командующего дать бой, ибо успех был более чем сомнителен. Русская армия решительно уступала числом врагу. Официально говорили о 132 тысячах при 624 орудиях против 135 тысяч и 587 орудий. Но на деле не было и двух третей от названного. А цифрами, как известно, ободряются одни математики. При равной с обеих сторон потере французы становились сильнее и даже в случае поражения выходили победителями. Впрочем, на последнее рассчитывать не приходилось. С чего бы вдруг Великая армия, все лето наступавшая нам на пятки, вдруг побежала от Москвы?

Войска приуныли, а враг, напротив, храбрился до чрезвычайности. 24-го служили молебны во всех полках. Вместо налоев, составили пирамиды из барабанов, на них водрузили образа и сто тысяч человек разом преклонили колени при распущенных знаменах. Фабр сделал это вместе со всеми, хотя был католиком. Какая теперь разница? У дверей в рай их вряд ли спросят о конфессии. Рядом касались лбами земли офицеры-немцы, те, в нарушение закона Лютера, даже причастились. Общее убеждение было – завтрашнего дня не пережить. Дым кадил относило ветром за реку Колочу, очень спокойную и гладкую, точно на ней и вовсе не было течения. Как вдруг из большой дубравы по правую руку поднялся орел, набрал высоту и величаво поплыл в воздухе, сделав над войсками большой круг.

– Бог подает победу, – сказал Кутузов, вставая.

Это событие ободряло людей. Но у французов имелись свои приметы. Все, происходившее во вражеском лагере, тотчас становилось известно среди войск, поскольку и Наполеона, и его маршалов можно было разглядеть в подзорные трубы. Передавались даже слова, якобы сказанные корсиканцем, хотя кто их слышал с русской стороны?

– Короли, генералы и солдаты! – воскликнул он, повернувшись лицом к рассвету. – Вот восходит солнце Аустерлица!

И громовое «виват!!!», долетевшее до наших позиций, было ему ответом.

Вечером французы зажгли несколько деревень, находившихся среди их линий. Зрелище было величественным. Неприятельский лагерь представлял собой почти сплошную полосу пламени. Алекс смотрел на нее и думал: зачем его соотечественники пришли сюда? Сначала отняли у него дом, убили родителей, а теперь, когда он нашел себе пристанище, явились опять. Странную комедию играет с ним судьба! С каждой минутой в его душе все больше нарастало ожесточение.

25-го погода испортилась, пошел дождь. А на следующий день сияло солнце. Словно природа по-своему готовилась к ужасной бойне, расстилая зеленые поля в росе для тех, кто ляжет в них навеки. Первым на горизонте появился эскадрон французских егерей, которые, отделившись от основного войска, поскакали вперед. Они попытались переправиться за Колочу, но столкнулись с русскими егерями, среди которых был и Фабр. Дело приняло жаркий оборот. Французов поддержали драгуны, от удара которых русские конные стрелки разлетелись, как горсть пуха. Алекс почувствовал, что время перед его глазами странным образом сжалось. Вот только они скачут наперерез врагу, копыта коней ударяют по дощатому настилу моста, вот вокруг него падают люди – свои, чужие – вот граф Остерман-Толстой командует отступление, и у переправы остаются до семи сотен рядовых и 27 офицеров.

Уже отступив за шанцы, Фабр увидел, как несут мимо него тело знакомого подпоручика – князя Грузинского. Балагура, забияку, дамского угодника. Он был высокого роста, очень худой, его перекинули через два ружья, а руки и ноги, выпростанные из-под окровавленной шинели, волочились по земле.

Между тем полки, пришедшие с правого фланга, заменили собой расстроенные части егерей. Гвардейскую артиллерию выдвинули на батарею. Под ее защитой отведенные с позиций егеря смогли перестроиться и наблюдать за происходящим. Сражение разворачивалось на огромном пространстве, в него втягивались все новые и новые тысячи людей, отделенных друг от друга где речкой, где небольшими рощицами. Каждый видел сравнительно немного. И лишь по нараставшему гулу с разных сторон понимал, что варево в громадном котле начинает закипать. От жерл пушек отделялись крученые колечки дыма, вскоре поле заволокло рваными клубами. В воздух то и дело взлетали комья грязи. Земля гулко вздрагивала при каждом выстреле.

Но совсем иначе – не переставая ни на секунду – она затряслась, когда справа, миновав речку Воинку, в бой пошли кирасиры 2-й дивизии. Им для разгона требовалось большое расстояние. Переправившись, они пустили лошадей шагом, постепенно горяча их. Еще на подступах к Курганной батарее послышались командирские окрики: «В галоп, марш!» Кони все ускоряли бег и буквально на глазах Фабра понеслись, дробя землю подковами. «Палаши вон! В карьер! Марш! Марш!» Мимо пролетели Екатеринславский, Орденский, Глуховский и Малороссийский полки. Все в железе, со вскинутым оружием, они врезались в неприятельскую кавалерию, наседавшую на редуты лейб-гвардии Измайловского и Литовского полков. Рубка была жестокой.

Блеск кирас и звон сабель на время заполнил воздух. Замелькали красные, синие, желтые чепраки. Черные каски с изогнутыми греческими гребнями придавали всадникам сходство с античными воинами, точно сошедшими с храмовых фризов, стряхнувшими побелку и ринувшимися в бой. Фабру грезилось, что перед ним разворачивается сражение древности, где закованные в латы гиганты сшибались с неприятелем и рубились холодным оружием. Страшно было оказаться между ними. Казалось, остальная битва должна замереть, наблюдая за поединком кирасир. Ибо на всем пространстве поля не могло происходить ничего более важного.

Бронированный кулак, вмятый в брюхо французов, разорвал их ряды до батареи. Обычно лишь артиллерия могла остановить атаку тяжелой конницы. Но сейчас русские наскоком захватили восемь пушек, и неприятельская пальба в округе Воинки ненадолго смолкла. Многие французские кирасиры были выбиты из седел и заколоты на земле легковооруженными ратниками, которые преследовали и нагоняли с трудом двигавшихся в броне рослых врагов.

Под копытами было страшное месиво. Алекс видел, как его знакомый-эмигрант, конногвардейский ротмистр Шарлемон, рухнул с убитой лошади, и французы потащили его за лядунку с криками: «Сдавайся!» Но в этот момент накатили другие конногвардейцы во главе с ротмистром Алексеем Орловым и отбили товарища. Не то быть бы ему расстрелянным. Впрочем, коня убило и под Орловым, и Алексей остался пешим посреди польской конницы, врезавшейся лейб-гвардейцам в бок. Кружившиеся вокруг него уланы несколько раз ударили его пиками, которые он отбил палашом. Изнемогая от ран, Орлов скоро упал бы, но поляков разогнали князья Голицыны, подняли Алексея в седло и поскакали к своим. Его брат Мишель Орлов несколько раз мелькал перед глазами Фабра. Стрелял в упор в какого-то генерала с перьями, по виду итальянца, вытаскивал кого-то из самой гущи дерущихся, потом исчез.

В плен был захвачен командовавший французскими кирасирами генерал Бомани. Его сшибли с лошади и ранили несколькими ударами в голову. Когда опрокинули неприятельскую конницу, он остался на батарее Раевского. Пехотинцы долбили его прикладами, а он, упав на колени и закрыв глаза левой рукой, защищался палашом в правой. Когда его забрали у ратников и отвезли к главнокомандующему, француз был страшно изрублен, а все лицо залито кровью.

Следующий удар неприятельской конницы изрядно потеснил наших. Гвардейские егеря, лишь недавно переименованные из драгун и плохо привыкавшие к новому оружию, с трудом противостояли тяжелой кавалерии неприятеля. Алекс сам бросил штуцер и схватился за саблю – слишком легкую против длинных, увесистых вражеских палашей. Он получил несколько скользящих ударов по предплечьям, но отделался незначительными царапинами. К счастью, им оставили каски со стоячими гребнями. В противном случае штабс-ротмистр лишился бы в этой драке головы. Металл шлема еще можно было прорубить, но жесткая щетина конского волоса смягчала любой удар и защищала череп лучше железа.

Вместе с отступавшими в беспорядке товарищами Фабр скатился в лощину, где копились раненые. Сюда сыпались неприятельские гранаты, добивавшие несчастных осколками. Кругом стояли лужи крови, среди которых в конвульсиях умирали люди и лошади. Стоны и вопли заглушали свист пролетавших над лощиной ядер. Фабру представилось, что он смотрит на какую-то невиданную прежде картину Босха: «Истребление рода людского» – ибо ни одного целого человека или животного тут не было.

Выехав из лощины, он наткнулся на стоявший в резерве Иркутский драгунский полк, вернее все, что от него осталось. Пятьдесят всадников во главе с обер-офицером. Остальных убило на месте. Драгуны застыли неподвижно во фрунте с обнаженными палашами под сильнейшим огнем. Тут проиграл сигнал к общей атаке, и они, развернув коней, поскакали вперед, обдав Фабра комьями земли. Дальше находились пехотинцы – Семеновский полк, который, не участвуя еще в деле, потерял от ядер до четырех сотен человек.

Прапорщики мальчишки Оленины затеяли со скуки перед фрунтом игру упавшим неприятельским ядром, стали перекидывать его друг другу, поддевая ногами. К ним присоединились еще несколько таких же молокососов. Алекс хотел одернуть их, как вдруг новое прилетевшее ядро ударило старшему Оленину в спину и разорвало его пополам. Не успел его брат сморгнуть, как следующее просвистело у него между плечом и головой, так сильно шарахнув парня воздушной волной, что он грянулся оземь, и его почли убитым. Позднее Фабр узнал, что несчастный выжил, но контузия оказалась настолько мощной, что он впал как бы в помешательство, а по прошествии времени в тихое слабоумие.

Солнце уже садилось, но огонь не прекращался. К ночи после жаркого боя русские изрядно потеснились. Остатки 6-го корпуса генерала Дохтурова, примыкавшие правым флангом к дороге на Москву, кое-как удерживались, но оконечность левого фланга была смята и отброшена назад, так что старый Можайский тракт остался открытым. Лишь павшая на поле тьма спасла войска от гибели, которой, никто не сомневался, миновать бы не удалось, продлись дело еще часа два. Всеми владело лихорадочное остервенение, сдаваться не думали – лучше лечь на месте под катком превосходящей силы. Эта храбрость обреченных владела и Фабром. Давно уже никто не знал, где его часть, где чей полк. Приставал к идущим в атаку, двигался и умирал вместе с ними. Возле орудий выбило всю прислугу, и места мертвых артиллеристов занимали пехотинцы, ополченцы, кто попало. Как они стреляли? Бог весть. Но стреляли же…

Никогда до и никогда после Алекс не чувствовал себя таким свободным – происхождение, прошлая жизнь, язык не имели над ним власти. Он дышал и двигался вместе с тысячами других, одушевленных как бы одним большим неосязаемым потоком, в котором его желания и мысли обретали смысл только потому, что сливались с чужими стремлениями. Вместе с Иркутскими драгунами остатки егерей и Фабра в их числе занесло на батарею Раевского, где его окликнул начальник Главного штаба Беннигсен. Только штабс-ротмистр стал поворачивать коня, как 12-фунтовое неприятельское ядро ударило его лошадь в грудь и, пробив скотину насквозь, задело всадника по левой ляжке, так что сорвало шмат мяса, оголив кость.

От удара Фабр потерял сознание. Посчитав мертвым, его отволокли сажени на две, где и оставили среди других трупов. Некоторое время он лежал в беспамятстве, а когда пришел в себя, не мог вспомнить, что произошло. Разорванная лошадь валялась в нескольких шагах от него. Раны Алекс не чувствовал и, лишь когда захотел встать, ощутил боль, точно прострелившую его ногу от пятки до бедра. Вскрик раненого привлек внимание Беннигсена, и тот приказал четверым солдатам вынести Фабра с поля сражения. Рядовые водрузили штабс-ротмистра на шинель и поволокли подальше от огня. Миновав опасное место, они положили раненого на землю. Фабр взмолился не оставлять его и дал им червонец, но трое уже ушли, бросив ружья. А четвертый, более совестливый, отыскал подводу без лошади, перенес в нее раненого и, взявшись за оглобли, выкатил на дорогу.

– Тут, барин, подберут, – ободрил он и, оставив свое ружье в телеге, тоже исчез.

Мимо ехал лекарь, которого Фабр окликнул, прося хотя бы перевязать. Тот, черный от усталости, плохо соображая, что делает, взял тряпку и перетянул ему ногу простым узлом. При этом добавив:

– Чего там, она тебе, брат, больше не понадобится.

По дороге валом валили люди. На подводу уселся какой-то раненый гренадерский поручик, совершенно хмельной. Он плюхнулся Фабру на ногу и пустился рассказывать о подвигах своего полка.

– Отлезь, а? – попросил Алекс.

На что гость возмутился, заявив, что он имеет на подводу такое же право, как и Фабр. После чего предложил выпить водки за здоровье своего полка. Чтобы отвязаться, Алекс хлебнул и снова потерял сознание. Когда он разлепил веки, поручика уже не было, вместо него рядом с телегой шел какой-то пехотный капитан, который, как оказалось, из милосердия примотал оглобли подводы к телеге, везшей других раненых, и она потихоньку потащилась к Москве. Капитан, не переставая, плакал, а Фабр был настолько слаб и пьян из-за гренадерской водки, что не мог слова молвить. Однако пехотинец без всяких вопросов рассказал ему свое горе, хотя такого горя вокруг было – лопатой греби. Оказалось, фамилия его Шавич, он командовал пионерной ротой и был прикомандирован к батарее Раевского, где встретил двух младших братьев, с которыми до того не виделся восемь лет, поскольку прежде их полк стоял в Финляндии. Только вечер 25-го они провели вместе, а на другой день обоих у него на глазах разорвало ядрами.

– Так-то, Вася, – сказал Фабру пионерный капитан и зашагал вперед. А Алекс снова впал в беспамятство.

Быстро смеркалось. Темнота кричала и выла. Никакого отдыха она принести не могла. Стонали и в голос вопили от боли раненые, окликали друг друга в темноте живые, ища, но не доискиваясь своих. Многие полки перестали существовать, и солдаты сбредались с разных сторон, подсоединяясь к тем, где оставалось по сотне человек под начальством прапорщика. Вся Можайская дорога была покрыта умирающими. Люди ползли, не бросая ружей, без рук, без ног, но с карабинами, подбирая у мертвых товарищей патронные сумки. Ночь была по-осеннему холодной. Те, кому повезло добрести до соседних селений, зарывались от стужи в солому и в ней умирали. Фабр видел, как подвода с одними ранеными взяла чуть правее запруженной дороги и переехала кучу соломы в овражке, под которой оказались люди. Последних почти всех задавило. Оставшихся взяли на телегу.

По тракту лошади тянули орудия. Погонщиков не хватало. Они шли далеко впереди и позади, а умные животные шагали друг за другом. Раненые выползали на дорогу в надежде, что их подберут, и попадали под колеса лафетов. Алекс запомнил солдата, лежавшего в канаве, у которого голова уже была высунута на бровку и тут раздавлена колесом батарейной мортиры. Был ли он уже мертв, когда его мозг размазало по сухой глине тракта? Оставалось только гадать.

Перед сражением хвастались, что московский генерал-губернатор Ростопчин заготовил много подвод для раненых. Но их не достало и на десятую часть. Те же, кто все-таки попал в столицу, вскоре погибли в огне пожара, не имея сил вылезти из пустых домов. Многие так и остались на поле, которое неприятель, захватив Первопрестольную, и не думал прибирать. Уже через несколько дней поднялся нестерпимый смрад, а несчастные, не зная, куда им идти, питались сухарями из ранцев убитых, задыхались среди трупов и отбивались от волков, мигом явившихся из окрестных лесов поживиться истлевающей кониной и человечиной.

К счастью для Фабра, он не попал в их число. Его подвода худо-бедно дотянула до села Горки. Там раненых стали перегружать, потому что лошади устали. Фабра сняли с телеги, положили на улице и оставили одного среди умирающих. Он поминутно ожидал быть раздавленным артиллерией или повозками. Московский ратник перенес его в пустую избу и подсунул под голову пук соломы, после чего ушел. Тут понял Алекс, что пришло его время помирать. Он не мог двигаться, не чувствовал ноги – дурной признак – и всю ночь то приходил в себя, то терял сознание. В избу порой заглядывали люди, но, видя раненого, тут же уходили и плотно затворяли дверь, чтобы не слышать просьб о помощи. Какой-то урядник лейб-гвардии казачьего полка, обнаружив несчастного, вынул из ташки несколько яиц всмятку и накормил Фабра. Уходя, он написал мелом на двери фамилию и полк «постояльца». Перекрестил Алекса и сказал:

– Ничего, брат. Может, так-то оно лучше. Разом отмучиться.

Фабр лежал и думал: «А ведь верно. Сил больше нет. Если не помру, то уж точно буду калекой. На что жить? Хорошо еще дядя скончался. Хуже нет влачить нищенское существование со стариком, который тебя вырастил, и не иметь возможности поддержать его немощь…»

Тут дверь толкнули, и хриплый голос окликнул:

– Есть кто?

Алекс застонал.

– Живой?

Снова стон.

– Двигаться можете?

К топчану, на котором лежал раненый, подошел, сильно хромая, высокий человек, форму которого в темноте избы было не разглядеть.

– Надо идти. Французы на пятки давят. Пленных не хотят брать. Кто без сил, добивают. Ну же, шевелитесь.

Только что Алекс собирался отдать Богу душу. Но, услышав, что его вот-вот заколют, проявил чудеса выносливости. Он сел, держась руками за топчан, и сообщил, что сможет прыгать только на одной ноге.

– Я делаю то же самое, – хрипло рассмеялся нежданный помощник. – На двоих у нас будет две ноги. Не так плохо, если учесть, что сорок тысяч уже без голов.

– Сорок тысяч? – поразился Алекс. Отродясь он не слышал о таких цифрах потерь.

– Только с нашей стороны. Сколько у французов, не знаю. Да поспешайте же! – Незнакомец протянул Фабру руки и помог ему встать. Сам он, хоть и утверждал, что ранен в бедро, при случае с воем и матом мог-таки опереться на левую ногу. – Раздробило ее… Боюсь глянуть.

Они выбрались из избы, и очень вовремя. Потому что у посланного Фабру небом товарища едва не увели лошадь. Но тот действовал решительно. Выхватил пистолет и пальнул в похитителя.

– Мародеры! С живых сапоги снимут!

Вор пустился наутек, а незнакомец свистом подозвал кобылу, помог сначала взгромоздиться Фабру, потом сел сам. Лошадь шустро потрусила по дороге среди отступающих войск. Тут только Алекс разглядел, что на спасителе генеральская форма. При виде нее Фабр машинально попытался выпрямиться, но получил толчок в спину.

– Не стоит вытягиваться во фрунт, сидя. Командующий второй сводной гренадерской дивизии генерал-майор Воронцов, будем знакомы.

Фабр назвался.

Последовал удивленный смешок.

– Выходит, вы француз? Забавно.

– Вы можете скинуть меня на дорогу, – простонал Алекс. – Вас трудно будет осудить.

– Молчите. Разговор отнимает силы.

Какое-то время они ехали в тишине.

– А у вас нет акцента, – вдруг произнес Воронцов.

– Я эмигрант. Вернее, дядя – эмигрант. Был. Я вырос здесь.

– И как вам стрелять в соотечественников?

– Вам бы понравилось? – ожесточенно бросил Алекс. – Меня всегда учили: французы – культурные люди. Посмотрите, что они творят. Пленных не брать. Это как?

– Да очень просто. Жрать нечего, они и не берут. В революциях народ дичает. Впрочем, думаю, и роялистская доблесть сильно преувеличена.

С этим Алекс не мог согласиться. Надо твердо помнить, что между якобинскими чудовищами, способными вырезать целые города, и благородным войском Людовиков, ограничивавшихся грабежом и насилием, есть существенная разница. Варвары ее не видят, но для цивилизованного человека она заметна.

– А где же ваша дивизия? – осведомился он. – Неужели не нашлось, кому проводить вас до Москвы?

Вопрос был дерзким, но Воронцов не обиделся.

– А хоть бы и не нашлось. Что тут странного? Еще утром дело было. Мы на Семеновских флешах стояли. Мои войска и генерала Неверовского бок о бок. Две дивизии. Восемь тысяч человек. Теперь не знаю, что от них и осталось. К вечеру меня уже там не было. Против нас семь пехотных и восемь кавалерийских дивизий. Не шутки! Наши видели в трубу и Мюрата, и Нея с Даву, но я сам их в лицо не знаю, потому не поручусь, что мы против таких знатных неприятелей дрались. Когда первый редут французы захватили, я поднял батальон в штыки. Возле меня разорвало гранату. А людей почти всех положило. Меня вытащили и на телеге с подбитым колесом вывезли в Татарки, где наш перевязочный пункт был. Там прооперировали, я немного отлежался и поехал в Москву.

У Фабра округлились глаза.

– Вы после операции? И так прыгаете?

– Я думаю, это с перепугу, – деловито отозвался спутник. – Может, шок. Может, еще что. Боюсь, как бы антонов огонь не начался. Раз сел в седло, пока еду. А сойду, уже, наверное, и не поднимусь больше. Если что, постарайтесь меня удержать.

Алекс клятвенно обещал и в течение дороги, случалось, подхватывал кренившегося на сторону товарища за ремень.

– Ничего, ничего, доберемся, – шептал Михаил, кусая белые губы. – Не приведи бог… у меня отец в Англии… тогда сообщите…

– Не для чего будет сообщать. – Фабр испытал прилив решимости. Ему ненадолго стало лучше, он сумел снять свой офицерский шарф и заставил товарища обвязаться им, крепко примотав себя к нему. – Как бы то ни было, доедем.

– Упрямство – первый грех, – усмехался генерал.

Они были одного возраста, в одном положении, попеременно впадали то в отчаяние, то в надежду, утешали друг друга и поневоле прониклись взаимной симпатией. При таком обороте разница в чинах не имела значения.

– Думаете, еще будет бой?

Воронцов помотал головой.

– Самоубийство. И преступление против армии. Наших мало. Но оставить город! Как это можно? Почему жителей не вывезли заранее? Зачем всех обнадежили? Наши чиновники… вечно бздят в кулак. А людям кровавыми слезами отливается!

Фабр был с ним согласен. Он читал воззвания Ростопчина и находил их пошлыми. Нельзя поднять национальный дух, оскорбляя врага. Что за крайности у русских! То сами унижаются перед французами, то вдруг оказывается, что солдаты Бонапарта перелопаются от квашеной капусты, и любая баба перешибет им хребет коромыслом! Разве оттого что он, Алекс, француз, он в меньшей степени человек? Или меньше любит Россию? Последняя мысль показалась странной. Раньше он никогда не задумывался над этим.

Москва уже расстилалась перед ними. В отдалении маячила кора крыш, нет-нет да разрываемая изящными силуэтами дворцов с колоннадами, тонкими пиками колоколен, большими просторами зеленых садов и незастроенных пустошей. Тысячи куполов горели сусальным золотом. А посреди всего этого разнообразия, как на блюде, лежал красный пояс Кремля, отделенный от остального мира синеватой подковой реки. С расстояния не было слышно ни криков, ни лязга тележных колес, и картина могла показаться умиротворяющей. Но стоило приблизиться, и ровный гул, долетел до спутников из недр Первопрестольной. Еще немного – стали слышны отдельные голоса, грохот, стук, плачь и потоки брани. Словно в город уже вступил неприятель, и шел погром.

На улицах лежали мертвые и раненые солдаты. Не останавливаясь, шли телеги с добром. Люди, держась за оглобли повозок, волокли на себе скарб. То и дело, кто-нибудь из них крестился, всхлипывал, длинно выругавшись, сбрасывал пожитки и начинал подбирать страждущих. Везде толпился народ. Кое-где шайки мародеров уже грабили дома. Услышав, что армия уходит, Ростопчин призвал москвичей взять в руки оружие и самим встретить Наполеона в воротах города, для чего и открыл арсенал. А заодно и тюрьмы. Стоит ли говорить, кто и зачем разобрал палаши с фузеями? Вооруженное ворье хозяйничало на улицах. На богатые подводы, шедшие без охраны крепостных, нападали и растаскивали на глазах у хозяев.

– Так мы, пожалуй, до дому не доберемся, – с сомнением бросил Воронцов.

– До какого дома? – едва шевеля языком, переспросил Фабр. Он так устал, что держался в седле только благодаря шарфу, связывавшему его со спутником.

– До моего дома, – отозвался генерал. – Э-э, давай подтянись, немного осталось. Знаешь, где Немецкая слобода?

Алекс мотнул головой. Он жил в Питере.

– Заодно и посмотришь.

Посмотреть было на что. Немецкая слобода уже горела. Тушить оказалось нечем, потому что расторопный Ростопчин, бросив в городе двадцать пять тысяч раненых, ухитрился вывезти все пожарные снаряды: ведра, брансбойты, топоры, крючья. Графский дом один, как белая скала, вздымался среди общего хаоса. Вокруг него стояли уже загруженные около сотни подвод, прибывших, как позднее узнал Фабр, из имения Андреевское, чтобы забрать библиотеку, картины, ковры, золотую и серебряную посуду, мебель…

– Сгружайте! Сгружайте! – закричал Михаил. – Ну, живее! Людей берем! Поднимайте, кто лежит на улице!

Его не сразу узнали. А когда догадались, что это барин, бросились исполнять приказание. Вокруг прыгал только козлоногий старичок-управляющий, повторяя со слезами в голосе:

– Батюшка, а холстину-то куда? Холстину?

– Какую холстину? – не понял Воронцов.

– Да размалеванную? – Управляющий ткнул пальцем в сторону какого-то натюрморта.

– В печку ее! – отрывисто бросил граф. – Слышь, Терентич, давай, ради бога! Спешить надо!

Бубня под нос что-то вроде: «Молодо-зелено! Да разве ж, батюшка Лександр Романыч позволил бы!» – старик снова взялся распоряжаться и теперь уже грузил раненых.

– Всех! Всех! Плотно укладывайте! Не выезжать порожними! – Михаил опять почувствовал себя командиром. Он развязал шарф, соединявший его с Фабром, велел перенести их в коляску, выгнать из конюшни всех лошадей и раздать тем из раненых, кто кое-как мог держаться в седле. – Ребята, не отставайте! Движемся в Андреевское!

Коляска тронулась. Их шатало на ухабах, бросало друг на друга. Алекс со страхом подумал, что запачкает кровью внутренность такого дорогого экипажа. Но посмотрел на графа, который усилием воли удерживал себя в сознании, и понял: где чья кровь на обшивке – не разобраться – оба изрядно увозили рессорное английское чудо. «Мы спасены! – билось у Фабра в голове, когда город остался позади. – Спасены!»

В это время за спиной у отступавших раздался оглушительный взрыв – это взлетел на воздух пороховой магазин, и столица, которая уже в нескольких местах горела, запылала почти вся. Идущие никак не хотели верить, что пламя пожирает Москву, и передавали из уст в уста, что занялось какие-то большое селение между городом и хвостом войска. Ехали весь день, а к ночи свет от пожара стал таким ярким, что Воронцов, подобрав на дороге какой-то обрывок газеты, вздумал его почитать для разнообразия.

Утром Бог послал графу лекарей. Два врача и фельдшер застряли на обочине дороги в колымаге, у которой отвалилось колесо.

– Ага, – сказал Михаил Семенович, прокурорским взглядом окидывая подводу. – Попались. Тяните-ка их, ребята, в нашу колонну.

Крепостные Воронцова мигом приладили соскочившую ось и, не обращая внимания на протесты медиков, пристроили их повозку к своим телегам.

– Нишкни, – цыкнул на лекарей старик Терентич. – У нас тута цельный гофшпиталь.

Дым от пожарища соткался в густое черное облако, сквозь которое с трудом пробивался рассвет. Позднее товарищи, дошедшие то Тарутина, рассказывали, что им казалось, будто тень столицы не оставляет их, требуя мщения. И лишь когда армия встала и заняла новую позицию, ветер переменился, облако исчезло, горизонт просветлел. Но ни Фабр, ни Воронцов, ни раненые, которых граф забрал с собой, этого не видели. Они свернули с полдороги и углубились в сосновые перелески под Андреевским.

Огромная вотчина некогда принадлежала канцлеру Александру Романовичу и перешла к Михаилу по наследству. Здесь точно и не было войны. Даже запах гари, с которым за время дороги сроднились беглецы, остался позади. Большой барский дом на косогоре превратился в лазарет, где нашлось место пятидесяти генералам и офицерам, тогда как крестьяне приняли около трех сотен солдат. Два графских адъютанта – Арсеньев и Нарышкин – еще собирали и приводили раненых с дороги.

Вскоре граф уже прыгал на костылях и уверял гостей, что рана у него плевая. Выздоравливавшие собирались группами, получали пищу, одежду, по десяти рублей на брата и отправлялись под командой какого-нибудь из поправившихся офицеров в Главную армию. Сам Воронцов еще два месяца не мог покинуть имение и только глубокой осенью отбыл догонять войска. Фабр приходил в себя одновременно с ним. Там же, в Андреевском, лечился от контузии старый друг Михаила – генерал де Сен-При, тоже эмигрант. Славный малый, адъютант государя. Они быстро сошлись с Алексом на почве общих переживаний. Проклинали Бонапарта, удивлялись превратностям истории, заставлявшим их, потомков славных родов, воевать против Франции, утешали друг друга рассуждениями о долге и присяге. Наконец, надеялись на лучшее: настанет день, они вернутся домой, где уже не будет ни Наполеона, ни якобинцев… Фабру это удалось. Сен-При – нет. Он умер от ран в конце войны. Но пока, веселый и молодой, друг Воронцова обещал взять Алекса к себе в дивизию начальником штаба, что и исполнил по выздоровлении.

Вновь с графом Фабр встретился только в заграничном походе. А когда формировали оккупационный корпус, перешел в его штаб. Такова была история их отношений. И, положа руку на сердце, она не позволяла Алексу слова худого сказать о своем начальнике. Не то что подписать донос. Утром следующего дня он отверг предложенные советником Вигелем бумаги, побрезговав даже прочитать их.

– Уезжайте отсюда как можно скорее, – жестко сказал гостю полковник. – Официальное поручение вы выполнили. Причин задерживаться нет. Как говорят дома, скатертью дорожка.

– Вы уже называете Россию домом? – криво ухмыльнулся Вигель. – Видит Бог, здесь, на родине, вы могли бы вернуть свое состояние. Что вас ждет в Петербурге? Нищенское жалованье? Богатая невеста, прихоти которой придется исполнять всю жизнь? Вы сделали большую ошибку, граф де Мюзе.

«Я знаю», – мысленно отозвался Алекс. Но не проронил ни звука и указал чиновнику на дверь.

Париж

И все же Вигель нашел того, кого искал. На службу из отпуска вернулся адъютант Воронцова – молодой полковник Александр Раевский, сын всеми любимого и уважаемого генерала Николая Николаевича. Они встретились случайно, уже в Париже, куда взбешенный советник вернулся из Мобежа не солоно хлебавши. Ему удалось собрать кое-какие жалобы от местных жителей – весьма жиденькие. Однако Филипп Филиппович понимал, что этого мало. Необходимы были свидетельства близких к командующему лиц. Например, адъютантов. Из них, по слухам, с Михаил Семеновичем не слишком ладил только наследник бородинского героя.

Молодого Раевского чиновник увидел в кафе «Клозери», где предпочитали обедать русские офицеры. Бросив быстрый взгляд на красивого полковника, брезгливо вытиравшего пальцы белой салфеткой, Вигель заметил про себя, что бывать здесь, для него, пожалуй, дороговато. Об этом свидетельствовала аккуратная манера во время еды подтягивать рукава мундира повыше, чтобы, в крайнем случае, запачкать манжеты рубашки, но не золотое шитье на клапанах.

Внимательный к мелочам, Филипп Филиппович слыл знатоком человеческих душ. Сейчас он с удовольствием разглядывал незнакомца в темно-зеленом мундире с золотым жгутом на правом плече. Рядом с ним на стуле лежала шляпа с черным султаном. Казалось, Раевский занял место для кого-то, но неведомый товарищ никак не приходил. Судя по тому, что посетитель заказал и уже съел обед, не смущаясь отсутствием второго – он никого не ждал, а лишь охранял пространство вокруг себя, не желая делить его абы с кем. Вигель оценил этого человека как скрытного и самолюбивого – считающего себя гораздо лучше тех условий, в которых ему приходится существовать.

– Разрешите? – Филипп Филиппович подошел к столу Александра.

Тот вопросительно поднял бровь, что должно было означать: «На своем месте вам, сударь, разве не сиделось?» – но не проронил ни слова.

Вигель был не из тех, кого смущает молчание. Он просто переложил шляпу полковника и уселся рядом. От такой наглости у Раевского широко открылись глаза, но он быстро взял себя в руки и обозначил свое отношение к навязчивому штатскому лишь кривой улыбкой.

– Я хорошо знаю вашего батюшку, – нимало не беспокоясь явной ложью, начал советник, – оттого и позволил себе потревожить вас, Александр Николаевич.

Молодой человек едва приметно зевнул. Было видно, что ссылка на отца его мало вдохновляет.

– Мое имя Вигель. Филипп Филиппович. Надворный советник. – Вторая ложь тоже далась чиновнику легко. Он перескочил через целый класс в Табели о рангах, но это лишь повышало его вес в собственных глазах.

– Что мне за дело до вашего имени и чина? – лениво осведомился Раевский. – А также до того, что вы друг моего батюшки?

– Я не осмелился бы назвать себя другом столь знаменитого героя… – поспешил поправиться Вигель.

– Героя? – протянул молодой полковник. – Теперь много героев. Все лгут о своих подвигах. О нашей семье, например, говорят, будто мой отец вывел нас с братом еще детьми на батарею и поставил впереди войск. По моему возрасту, можете судить о вздорности этих слухов. Однако всякий болван, услышав мою фамилию, обязательно вспомнит патриотическую басню про юных корнетов со знаменем в руках! – Красиво очерченные губы Александра искривились. – Мой брат смирился. Я же хочу жить своей жизнью, а не той, которую для меня придумывают, прославляя отца.

Эта неожиданная, ничем не вызванная тирада удивила Вигеля. Молодой Раевский оказался человеком желчным. Кажется, обиженным на весь свет.

– Героев нынче и правда много, – осторожно начал Вигель. – Взять хотя бы вашего начальника – графа Воронцова. – Филипп Филиппович чувствовал, что идет по трясине без слеги и всякую минуту может провалиться. По скептическому смешку собеседника, послышавшемуся при имени командующего, советник понял, что движется в правильном направлении. – Кто бы мог подумать, что еще вчера никому не известный дивизионный генерал станет управлять оккупационным корпусом? У него ведь нет для этого нужного опыта…

– Я вам больше скажу, – с досадой бросил Раевский. – У него для этого нет никаких способностей. И если бы не штабные, в первую очередь, Фабр, преданный пес, плохи были бы наши дела при таком командире.

– А нынче они хороши? – подзадорил собеседника Вигель.

– Где там! – Александр махнул рукой. – Граф только и знает что красоваться. Избаловал солдат. Чуть что – они к нему с жалобой. Офицерам уже нельзя как следует наказать нарушителей. Пощечина ротному считается за рукоприкладство. Но эти скоты без зуботычины не разумеют. Поверьте, я имею самые либеральные воззрения. Однако простонародье распускать нельзя. В противном случае они разнесут не только монархию, но и республику. Что мы видели во Франции? Диктатура Бонапарта – всего лишь ответ на якобинскую анархию…

Было заметно, что политические вопросы живо волнуют молодого полковника. Но Вигель постарался вернуть его к сущности разговора.

– Так что же, по-вашему, граф поощряет анархию?

– Вестимо, – кивнул Раевский, со вздохом отвлекаясь от любимой темы. Но ругать командующего ему, как видно, тоже нравилось, и он продолжал: – При выводе войск, вот увидите, дезертирство будет поголовное. Когда выходила армия, сбежало шесть тысяч. Барклай еще тогда сказал государю, что, оставляя во Франции корпус, тот теряет еще тридцать. Все так и есть. Граф поощрял подчиненных к знакомству со здешними обычаями. Полагаете, в коня корм? Все, что они поняли – надо давать деру.

– Но сейчас в корпусе нет дезертирства, – осторожно возразил Вигель.

– Пока стоим. А как двинемся в обратный путь, нет надежды довести и половину. Офицеры с солдатами на «вы», те все газеты читают. Иные и на иностранных языках. Что им, скажите на милость, делать дома? Добро бы он корпус в Англию выводил. Граф – человек понятий иностранных. Жил в Лондоне. Кой черт занес его в наши гребеня? Ему льстят в глаза, от этой лести он ничего вокруг себя не видит и считает, что происходит только то, что ему угодно. На самом деле положение корпуса ужасно. Эти солдаты ни воевать, ни даже на парады ходить не способны – обленились и развращены светским с ними обхождением. Если бы граф к собственным адъютантам проявлял половину того уважения, которое имеет к рядовым…

Александр осекся, решив, что касаться личного не стоит.

– В Петербурге о его сиятельстве государь совсем иного мнения, – подцепил собеседника Вигель. – Все хором иностранный корпус хвалят. Известно каждому, что в четырнадцатом году его величество спрашивал у графа Аракчеева, кто бы мог после войны занять пост военного министра. И тот указал на двух генералов – молодых, украшенных победами и любимых в армии – на Ермолова и Воронцова. Каждый хорош в своем роде, но Ермолов уже отъехал на Кавказ и там весьма уместен. Так что у нас судят, будто по выводе корпуса быть вашему начальнику новым министром. Государь, правда, пока колеблется…

– Так откройте царю глаза! – с негодованием воскликнул Раевский. Как видно, мысль, что Воронцов может взлететь еще выше, была для него непереносима. – Он и армию угробит! Не то что корпус. Только дай! Всякое быдло газеты читать начнет!

– Я вижу, вы честный патриот, – вкрадчиво проговорил Вигель. – Откроюсь вам, я прислан сюда специально, чтобы составить независимое мнение о положении в оккупационных войсках и донести государю прямо, без посредства. Ваше суждение как человека, близко знающего дело, было бы очень кстати. Изложите его письменно, – и, заметив на лице полковника тень беспокойства, поспешил добавить: – Нет оснований для тревоги. Все будет передано на высочайшее имя негласно.

Раевский молчал. Он прекрасно понимал, что именно ему предлагают. Но, в конце концов, почему не воспользоваться этим скользким субъектом, чтобы насолить Воронцову? Вечный баловень счастья! Весь мир только для него! Он вообще знает, что такое неудачи, неприятности по службе, притеснения? Военный министр! Черта с два он будет военным министром! Раз сюда послали надворного советника для сбора сведений, значит, есть влиятельные люди, не заинтересованные во взлете этого выскочки. Что ж, Александр готов внести свою скромную лепту в их сугубо придворный маневр.

– Говорить государю правду – долг дворянина, – подбодрил собеседника Вигель. – Если честные подданные будут только роптать, не предпринимая реальных шагов, то кто поможет монарху правильно оценить ситуацию?

«Плевать я хотел на монарха», – с раздражением подумал Александр, но вслух сказал:

– Завтра приходите сюда в это же время. Я принесу донесение на высочайшее имя и некоторое образчики приказов командующего по корпусу, где он, например, называет вахтпарады «фрунтовым акробатством», наших союзников – «нахлебниками чужих побед», а также заверяет, что по возвращении в Россию крестьяне получат вольность, поскольку сам государь обещал это в Варшаве.

Советник был более чем удовлетворен.

Александр встал, поклонился и вышел.

Мобеж

Во вторник командующий вернулся в Мобеж и был потрясен неожиданной новостью. Заместитель начальника штаба исчез. Вернее, не то чтобы совсем… но уже третьи сутки в отлучке, о месте которой не известил подчиненных. Зато невозмутимый Казначеев имел при себе пакет – письмо негодника Фабра его высокопревосходительству графу Михаилу Семеновичу.

Воронцов нетерпеливо надорвал конверт. Правду говорят, дисциплины в его корпусе никакой! Если даже старшие офицеры позволяют себе… Глаза у командующего полезли на лоб.

«…Скорый вывод войск в Россию не оставляет мне надежды когда-либо оказаться вновь близ родового замка и отыскать прах моих родителей. Находясь в крайних обстоятельствах и не имея упования получить возможность отправиться в Мюзе, я решился совершить поездку на свой страх и риск, не уведомив никого из начальства. Сознаю всю тяжесть своего проступка. Готов понести наказание согласно уставу. Вашего сиятельства покорный слуга…»

Губы Воронцова выразительно шевельнулись, так что Казначеев даже угадал, что за ругательство было употреблено графом. Но вслух тот не проронил ни слова. Фабр сорвался. Что послужило тому причиной, Михаил Семенович не знал.

– Он пил в последние дни?

– Нет.

– Получал какие-то письма?

– Нет.

– С кем из посторонних входил в общение?

– Приезжал чиновник Министерства иностранных дел с бумагами. Они много работали вместе.

Ладно, этот вопрос еще предстояло выяснить. Не может человек ни с того, ни с сего закусить удила и пойти на такое серьезное нарушение.

До Мюзе было часов восемь пути. Здесь все близко. Однако дороги вовсе не выглядели спокойными. Шайки неприкаянных волонтеров Великой армии продолжали колобродить в лесах и балках. Отправляясь в Нормандию один и в русской форме, Фабр очень рисковал. Интересно, догадался он переодеться?

– Как давно его нет? – осведомился командующий.

– Да суток трое уже. Притом сомнительно, проехал ли он через посты англичан, – подал голос Казначеев.

Воронцов дернул щекой. По-хорошему, следовало выручать дурака. Для этого послать в Мюзе отряд сабель в пятьдесят. Да, добрался ли он до замка? Еще вопрос. Из какой канавы его казачки вытянут?

Примыкая боком к русским и прикрывая дороги на Нормандию, стояли союзники. Двигаться по их оккупационной зоне наш вооруженный отряд не мог. Без особого разрешения. Учитывая страхи англичан по поводу возможного вероломства царя Александра, их, пожалуй, и не пропустят. Одних. Придется ехать самому вместе с казаками. Что глупо. Но необходимо.

Приняв такое решение, Михаил Семенович еще больше помрачнел, ибо совершенно не хотел надолго задерживаться в Мобеже. Но делать нечего. Полсотни казаков под предводительством есаула было отряжено для поисков злополучного потомка крестоносцев.

На рысях путь они проделали даже быстрее, чем предполагали – за шесть часов. Только под конец маленько заплутали, выведывая у местных тропку до замка Мюзе. Граф всю дорогу молчал, но когда надо было разговаривать с лягушатниками, свешивался с седла, поскольку казаки по-здешнему так за три года и не научились.

Замок оказался на поверку усадьбой – без древних стен и романтических развалин. Зато с лужайками в регулярном стиле и деревцами-пирамидами. Его остроконечные голубоватые крыши нанизывали серые пухлые тучи на шпили или взрезали им брюхо фигурками флюгеров. Чтобы не пугать окрестных жителей, Воронцов оставил отряд за рощей в излучине реки, а сам поехал вперед по дороге, надеясь выведать у встречных, не видали ли они чужака. От него шарахались, хотя облик генерал имел самый мирный, а его правую руку украшала белая повязка – знак благих намерений – какую носили все представители иностранных войск во Франции.

К счастью, ему повезло. Объезжая замок по широкому кругу, граф заметил издалека темную фигурку на поросшей травой насыпи. Вероятно, в прошлом здесь проходил ров, а над ним возвышался вал. Дав лошади шенкеля, Воронцов приблизился. Так и есть. Фабр сидел на насыпи спиной к замку и вытрясал себе в рот последние капли из горлышка зеленого штофа.

«Еще не хватало! – подумал Михаил. – Он напился!»

Однако Алекс пребывал в том состоянии, когда, сколько ни влей, все мало. От злости он не мог опьянеть. Хотя, видимо, пытался давно.

– Доброе утро, Александр Антонович, – обратился к нему граф, едва сдерживая злость. – Рад видеть вас в добром здравии. Разрешите осведомиться, что вы тут делаете?

От звука его голоса Фабр вздрогнул и поднял голову. На его лице не отразилось удивления. Скорее нечто похожее на жалость. Он считал, что английская сдержанность только мешает командующему выражать истинные чувства. Сейчас Михаилу Семеновичу хотелось надавать подчиненному пощечин, наорать на него и натопать ногами. Чего Алекс, по собственному разумению, вполне заслуживал. Но Воронцов давил в себе столь низменные желания и страшно гордился властью над собой. На деле же рано или поздно это должно было привести к взрыву. И повезет тому, кто окажется подальше от эпицентра.

– Так что вы тут делаете, сударь? – ледяным тоном повторил граф.

– Копаюсь в дерьме, – нарочито грубо отозвался Фабр. Вид у него был самый непрезентабельный. Мундир расстегнут, рубашка вымазана глиной, волосы всклокочены, сапоги промокли. На дне оврага тек ручей, в котором он, вероятно, пытался отмыть свои находки.

– Вам не пришло в голову оставить форму в Мобеже? – упрекнул его граф. – Вы не понимаете, где находитесь? Мало разве бандитов на дорогах?

– Я должен был найти своих, – упрямо заявил Фабр.

Воронцов проследил за широким жестом руки полковника и увидел на склоне холма разложенный офицерский плащ Алекса, а на нем какие-то грязные кости, аккуратно разобранные на две кучки.

– Позвольте представить. Графиня Анжелика-Мария-Луиза-Анна-Элизабет де Мюзе, урожденная Клермон. Моя матушка. Граф Антуан-Рене де Мюзе, мой отец. Не могу найти дедушку, – пожаловался Фабр. – То ли далеко закатился, то ли свиньи растащили.

Воронцов не выдержал:

– Алекс, прекратите! Вам никто не доказал, что это ваши родные…

– Но никто не доказал мне и обратного, – упрямо помотал головой начальник штаба. Зато я хорошо помню, куда их сбросили.

– Это еще ничего не значит, – резко заявил командующий. – Вы говорили с местным кюре? Может быть, ваши родители давно покоятся на кладбище.

– Ни с кем я не говорил, – фыркнул Фабр. – Здесь вообще никто со мной не разговаривает. Что за люди? Третьи сутки вожусь во рву, хоть бы кто подошел. Попрятались. Даже нынешние хозяева во-он из того окна иногда смотрят на меня, но не выходят. Боятся, что ли?

Воронцов поднял глаза и, действительно, заметил в боковой стене усадьбы одинокое окно – в нем показалась женская голова в чепце и тотчас исчезала за занавеской.

– Им стыдно, – сказал он, подходя поближе к Фабру и намереваясь поднять его с насыпи.

– Но могли бы, по крайней мере, помочь. Хоть пожрать предложить, – простонал тот. – И растолкуйте мне, ваше сиятельство, почему за четверть века не закопать людей? Как они жили вокруг этих костей? – Фабр вдруг так громко шмыгнул носом, что Воронцов понял: тот давно плачет, только из-за пота на лице вода, текущая из глаз, незаметна.

– Вижу, ты тут два дня ешь одну водку, – сказал граф. – Поедем-ка отсюда. В Мобеже и помоешься, и поплачешь, как положено. И кости с собой бери. Незачем здесь сидеть.

– А дедушка? – жалобно простонал Алекс, внутренне уже согласный с тем, чтобы его увели.

– Вот с дедушкой не знаю, – вздохнул Михаил. – Может, в другой раз?

– В другой раз, – послушно повторил полковник, увязывая свой плащ, и стараясь ровно шагать рядом с Воронцовым. – Ваше сиятельство, я очень хочу домой.

– Мы и едем… – не понял сначала граф.

– Нет, домой, – настойчиво повторил Алекс и снова шмыгнул. – Здесь люди все какие-то… Вы думаете, у нас могли бы так… чтобы свиньи и собаки кости растаскивали?

– У нас, Алекс, еще и не так могут, – сурово возразил Воронцов. – Вы сами много раз говорили, наш народ грубый. При батюшке была Пугачевщина. Он рассказывал. Всякое творили.

– Но после-то? После. Когда все успокоилось, – возразил Фабр. – Когда уже мирное житье. Неужели нельзя помочь человеку искать родных? Не принести крынку молока? Не предложить ночлег? Вы меня никогда не уверите, что у нас такое возможно.

«Дурак ты, дурак, – вздохнул Михаил. – Прикипел к России. Думаешь, она добрая. А она разная».

Они, как шесть лет назад, вдвоем взгромоздились на лошадь и ехали до ближайшего леска, где их ожидали казаки. Там Алекс пересел на заводную и, прижимая к себе узел из плаща, тронулся вместе со всеми в путь.

– Когда вернемся, – сказал ему граф, – напишете сами себе выговор. Я его подпишу.

Глава 10. Худшие люди на свете

Париж

Единственный, кому и слова не сказали по поводу сеанса у Крюденер, был Шурка. Как с гуся вода! Возмущение командующего не имело границ. Просто удивительно, как Бенкендорфу сходит с рук то, за что другому – голова с плеч! Михаил Семенович еле сдерживался. Но все же сдерживался, ибо хваленое британское хладнокровие являло в его лице одного из самых преданных адептов.

Исполняя взятые на себя обязательства, он отправился к Веллингтону в воскресенье утром испросить разрешение на прогулку в Версаль. Воронцов заранее знал, что ему не откажут, и пребывал в прекрасном расположении духа. Людовик XVIII обитал во дворце Тюильри, окруженный садами и рощами. А прекрасный парадиз Короля Солнце вновь стал загородной резиденцией. Вход туда был открыт не всякому. Но командующий русским оккупационным корпусом – далеко не всякий.

Вокруг благоухал и лопался тысячами бутонов парижский апрель. Дома еще только-только подтаивал темный лед. До грозного вскрытия рек оставалось полмесяца. Ноздреватый снег едва сползал с пригорков, обнажая неприглядную чернь земли. Михаил не хотел об этом вспоминать. Зима двенадцатого года далась так страшно, что малейшая мысль о родном климате вызывала содрогание. Здесь же был рай, непонятно за какие заслуги врученный французам. Чувствуя себя его временным обладателем – и завоевателем – Воронцов блаженно вдыхал пьянящий запах сирени, заполонившей внешнюю границу сада Тюильри. Его экипаж свернул здесь на аллею Елисейских Полей, бывшую Гран-Кур, и покатился прямо в тени раскидистых каштанов.

Нарядные магазинчики под пестрыми навесами от солнца выставляли свой товар на всеобщее обозрение. Вокруг них кипели людские водовороты, захлестывая русских, немцев, итальянцев, англичан. Разноязыкая речь слышалась повсюду. Но русский доминировал. Это озадачивало. Соотечественники, дома так охотно болтавшие по-французски, здесь, как сговорились. Воронцов наслушался офицерских мнений: народу нравилась Франция, но решительно не по вкусу были французы. Их признавали нечистоплотными, непатриотичными, скупыми и услужливыми перед завоевателями. Но в целом вражеская столица радовала победителей, и все сходились во мнении, что лягушатники отнюдь не заслуживают такого восхитительного города.

Казалось, все армии мира сошлись в Париж на грандиозную военную выставку. И хотя мундиры – красные, зеленые, синие, черные – мелькали повсюду, столица не выглядела оккупированной. Михаил вообще сомневался, можно ли оккупировать Париж? Этот город так привык быть центром вселенной, так наторел царствовать в душах и мыслях окрестных народов, так любил себя и таил такой Вавилон удовольствий, что никому и в голову не пришло бы его разрушать. Он, как игристое вино, наполнял человека пузырьками веселья.

Парижане легко применялись ко всему. Испытав первый ужас от грандиозного стечения войск и поняв, что их не собираются грабить, они быстро завели бойкую, веселую жизнь с балами, театрами, модными магазинами. На всем этом наваривался порядочный капитал, а значит, даже оккупанты становились желанными гостями. Со стороны могло показаться, что союзники не заняли город, а просто съехались в него ради забавы и пополнения карманов здешних лавочников. Вот итальянский бомбардир сговаривался с чернокожей куртизанкой, видно, из бывших горничных. Где еще такую встретишь? Вот торговка рыбой совала пруссаку в нос протухшего судака, уверяя, что вся рыба из Сены так пахнет – свежее не найти!

Вот шотландский горный стрелок набирал у зеленщика овощи. Он крепко держал в пальцах шестипенсовую монету и показывал на товар. Картошка, кабачки, петрушка, редис перекочевывали с прилавка в корзину. Француз кипятился, махал руками, тараторил, мол, все, перебрал, дороже. Но шотландец невозмутимо кивал: дальше, еще не разочлись, знаем мы вас, балаболов. Наконец стертая монетка перешла в руки торговца, и тот, проклиная прижимистых дикарей, кинулся к следующему покупателю.

Русские отдавали деньги легко, почти не торгуясь. Только казаки вступали в перепалки, и то из желания поболтать, повздорить и позадирать французов. «Разве ж это тыква? Вот у нас на Кубани тыквы! Что ты мне суешь старый горох? Стреляй им по ухажерам своей жены! Нету молодого? Апрель? А теплицы тебе на что?»

Господа офицеры себе такого не позволяли. Расставались с содержимым кошельков разом и без сожалений. Гуляли, как с цепи сорвались. Так и набрались заветные полтора миллиона. Жалел ли Михаил денег? Как сказать. Осуждал товарищей? Ни секунды. Завтра эта красивая жизнь кончится. А дома их ждет такая, что не приведи бог. Большинство уже никогда не увидит Парижа и будет вспоминать службу в корпусе, как сон. Был он или нет – проснувшемуся незачем думать.

Сам Михаил вкуса к деньгам не чувствовал. Они сами шли к нему в руки. Точно ангел при рождении позолотил ладонь. Сказывалась не графская Воронцовская, а купеческая порода его бабки Сурминой. Он мог появиться на свет не в кружевах, а в соломе, водить барки с зерном по Волге, разгружать на пристанях мешки. И тоже бы не тужил – наживал миллионы. Крепкая у них кость. Что же до денег, то бывали дни, когда совершенно все равно, есть в кармане бумажник или нет. Ешь кашу с трухой, спишь под телегой. А приложились в тебя из ружья, и на кой черт тебе ассигнации? Даже зароют в общей могиле. Если зароют. Вон кости на Бородине который год дожди моют.

Карета покатилась мимо цветников Рон-Пуан у недостроенной Триумфальной арки. Отсюда до резиденции английского командующего было рукой подать. В центре города повсюду мелькали голубые мундиры французской национальной гвардии, вместе с конными жандармами охранявшей порядок на улицах. Но стратегически важные точки находились под бдительным контролем союзников. Монмартрские высоты занимали англичане, установив там 200 пушек. Новый Королевский мост перекрывал прусский пикет с двумя орудиями. Этот небольшой отряд имел столь воинственный вид, точно намеревался сию же минуту идти в атаку. Жерла заряжены картечью, фитили зажжены, лошади оседланы. Постоянная готовность немцев потешала прохожих, поскольку пост стоял здесь уже третий год и ни разу не был атакован не то что горожанами, но даже голубями. Тем не менее пруссаки оставались настороже, между ними и охочей до развлечений толпой постоянно происходили стычки. Как раз когда экипаж Воронцова въезжал на мост, разразилась одна из них.

Капитан ненадолго отошел. В это время несколько парижан заспорили с солдатом, державшим его лошадь. От громких криков животное шарахнулось в сторону, толкнув пару зевак. Вернувшийся офицер был обруган чернью, грозившейся побить его булыжниками, если пруссаки немедленно не затушат фитили – ходить по мосту страшно. На шум подоспели еще человек тридцать из немецкого пикета и дружно ринулись с пиками на забияк. Они действовали только древками, но напустили на себя такой зверский вид, что прохожие в испуге подались назад. Отогнав смутьянов, пруссаки вытянули за руки из толпы человек шесть самых задиристых и тут же, без дальних разговоров, распластали их на земле и отхлестали конскими уздечками. При этом парижане требовали полицию или судью, но немцы оставили вражеские крики без внимания.

Пруссаков можно было понять. В Маль-Мазоне недавно убили несколько их солдат. Если виновных не найдут, весь кантон должен будет выплатить контрибуцию. Однако Париж выглядел мирно. В каждом окне – цветы. У каждой двери – кадки с миртовыми деревьями. Михаил отвернулся от немецкого пикета и стал смотреть в другое окно. Все-таки хорошо, что приехал Шурка и познакомил его с порядочным семейством. Теперь Воронцов мог заявить Веллингтону, что желает отвезти своих русских знакомых в Версаль и встретить понимание не только сослуживца, но и светского человека.

Естественно герцог был рад его видеть и, естественно, подписал требуемые бумаги. Он вообще не понимал, почему резиденция закрыта для публики, тогда как при Наполеоне… Впрочем, как и при Людовиках до революции… Дальше тему решили не развивать.

– Вы будете смеяться, Майкл, но я отреставрировал картины. – Герцог повел графа через анфиладу залов, туда, где работали нанятые художники. – Это оказалось чертовски увлекательно. Сначала они вшивают кусочек холста, потом накладывают грунт, восстанавливают красочный слой сообразно манере мазка каждого мастера.

Было видно, что герцога просветили.

– Я уже так привык к этим картинам. Совершенно не хотел отдавать. Правда, не помню, кто что нарисовал, но мне все равно нравится. Особенно фламандцы. Такое большое облачное небо, как у нас на островах.

– Да, – кивнул Михаил, – и в Петербурге. Видели «Каток» Брейгеля? Один в один Нева. Поэтому я и люблю итальянцев. Солнце, виноград, ласковое море. Я хотел бы там жить.

– Один или с соотечественниками? – уточнил герцог.

Воронцов криво усмехнулся.

– Вы правы, Артур, мне трудно без своих.

– Тогда вам придется завоевать Италию.

Граф покачал головой.

– У нас есть южные провинции. Почти неосвоенные. Герцог Ришелье, теперешний первый министр у Людовика, управлял Крымом. Без особого успеха. Но и без жалоб подданных. Впрочем, у нас редко жалуются. До Бога высоко, до царя далеко. – Последнюю фразу Михаил сначала произнес по-русски, а потом перевел. – Такая пословица.

– Чьем далше в лэс, тьем болше дров, – радостно подхватил Веллингтон, разучивший благодаря Воронцову несколько союзнических поговорок. К стыду графа, не все приличные. – Баба с восу, кобиле лехче. Кстати, о дамах. Вы везете в Версаль целых пять молодых леди. Которая из них ваша? Или еще не решили, кто больше нравится?

Вообще-то это был не джентльменский вопрос. Но Михаил затруднился ответить по другой причине. Он как раз знал, кто больше нравится, но никак не мог бы назвать Лизу «своей». А кроме того, даже упоминание ее имени показалось ему неуместным и вогнало в род смущения. Почувствовав, что друг сердится и сам не находит этому причины, Веллингтон – несмотря на внешнюю грубоватость, человек проницательный – поспешил вернуть разговор к безопасной теме:

– Так вот, Майкл, стоило мне отреставрировать картины, вбухать деньги, и немалые, как пришло письмо от его испанского величества, который, видите ли, благородно отказывается от своей коллекции и уверяет: то, что взято на саблю – суть военный трофей. Теперь все эти испанцы, голландцы, итальянцы и прочие оборванцы – моя собственность. Повезу в Англию. Может, стоит показать их как-то? Честное слово, неприлично смотреть одному.

– Устройте салон. Как в Лувре, – отозвался Воронцов. – Ну, не такой большой, конечно. Разместите в нескольких залах своего особняка и пустите людей. Вас превознесут как покровителя искусств.

– Было бы неплохо, – кивнул герцог. – Репутацию не купишь. Я собираюсь по возвращении домой заняться политикой. Смертельно надоела эта пронырливая сволочь! Ничего ни в чем не смыслят. На пенни нет совести. А всюду лезут. Всеми хотят командовать. Политики – худшие люди на свете. Если бы Бонапарт не пошел в политику, был бы прекрасным артиллеристом.

Михаил не стал уточнять, что из Наполеона и император вышел ничего. Двадцать лет Европу трясло. Еле-еле повязали дьявола.

– Его испортила революция, – философски заметил Веллингтон. – А я решил баллотироваться в парламент. От тори. Ваш отец всегда поддерживал консерваторов. Буду рад с ним проконсультироваться по приезде домой. Так какая из этих очаровательных дам имеет шанс стать его невесткой? – Артур лукаво заулыбался. – Порадуйте старика.

Воронцов отшутился и, так и не произнеся имени мадемуазель Браницкой, покинул герцога, чрезвычайно довольный собой. Он был рад, что картины остаются у Веллингтона. Заподозри кто-нибудь подлог, и скандал смешал бы имя английского командующего с грязью. Хотя сам Артур не был ровным счетом ни в чем виноват. Не мог же он предотвратить покушение на себя!

События ближайшего получаса сильно поколебали Михаила в этом убеждении. Он уже доехал в карете обратно до Нового Королевского моста, но на самом повороте едва не хлопнул себя ладонью по лбу. Подписанные Веллингтоном прошения так и остались у герцога в кабинете. Как Воронцов мог так оплошать? Никогда ничего подобного с ним не случалось. Рассеянность не входила в число его недостатков. Хуже того – в число тех качеств, которые он легко прощал другим. Ну, разве что Шурке, с которого смешно спрашивать. Пятнадцать лет граф твердил себе: «Не будь, как Бенкендорф!» – и в самый неподходящий момент явил качества апулеевского золотого осла во всей красе. Причина столь прискорбного события была налицо: Париж, весна, барышни. «Я заметно глупею», – отругал себя командующий.

Он приказал кучеру поворачивать и, безмерно смущаясь, точно каждый часовой у дверей герцогского особняка знал истинную подоплеку его возвращения, снова спрыгнул на землю. Воронцову стоило немалых усилий сохранять хладнокровие, прося адъютанта вторично доложить о своем прибытии.

– Очень сожалею, – мягко отозвался юноша, – но у его светлости лорд Киннерд. Вам придется немного подождать.

Граф выразил полное согласие. Сам виноват. Его проводили в смежную с кабинетом приемную, через стеклянные двери которой он не так давно слышал прощание Веллингтона с фельдмаршалом Блюхером. Расположившись в покойном кресле-бризе с золотистой обивкой, Воронцов взял со стола «Парижский Меркурий» и попытался скоротать время. Но это оказалось непросто. Приглушенный гул голосов с каждой секундой становился все громче и в какой-то момент перешел в крик. Граф удивленно поднял голову. Разговор шел на повышенных тонах, вовсе не характерных для британцев. Пока англичанин произносил одно слово, француз успевал выпалить три, итальянец – десять, а испанец – прирезать собеседника. В России, где люди, как двери – нараспашку, Михаила из-за британского воспитания находили скрытным и себе на уме. Приученный подавлять малейшее проявление чувств, он порой вообще не понимал, как человек может говорить о личных вещах.

За дверью на пол полетел графин. Это смутило Воронцова. Артур имел пристрастие к крепкому словцу. Но за все годы знакомства Михаил впервые стал свидетелем герцогского гнева.

– Вы выставляете меня дураком! – орал тот. – Хуже: низким человеком!

Лорд Киннерд, видимо, пытался возражать. Но ему и слова не давали вставить.

– С меня хватит! – бушевал Веллингтон. – Я больше не играю в ваши игры! Они мне осточертели!

Тут старина Уорт вспомнил длинное испанское ругательство, половину которого граф перевести не смог. Что-то про осла, его задницу и мавра, одержимого страстью к бедному животному. Осознав, что лорда Киннерда назвали «ослолюбом», если выражаться более-менее прилично, Воронцов решил ретироваться. Не приведи бог стать свидетелем подобного объяснения двух официальных лиц. Но следующая фраза, помимо воли, приковала Михаила к месту.

– Вы не имели права арестовывать Жака Марине, – заявил дипломат. – Это превышение полномочий. Он честно исполнил заказанную работу.

– Клал я на полномочия, его честность и ваш заказ! – взвился герцог. – Зачем он убил русского мальчишку? Что это за имитация покушения, когда моим людям отрывает головы?

– Вы переходите границы, ваша светлость, – с подчеркнутой вежливостью возразил Киннерд. – Вы дали согласие на секретную акцию. А теперь хотите выйти из игры? Вы полагаете, это прибавит вам веса?

Веллингтон молчал. Михаил слышал, как он тяжело дышит, стараясь взять себя в руки. Такая вспышка гнева была унизительна для него, человека здравого и рассудительного. Ее не извиняла даже солдатская прямота. Но, видно, обстоятельства выходили за рамки обычных.

– Давая согласие на эту театральщину, я не имел в виду гибель людей, – наконец выговорил Артур. – Война закончена.

– В дипломатических войнах свои жертвы, – холодно возразил Киннерд. – Вы не можете обвинить Марине в организации покушения, о котором вам было хорошо известно. К тому же он клянется, что ничего не знает о смерти русского вестового.

Послышался хриплый смешок Веллингтона.

– Я бы на его месте тоже отрицал.

– Вы на своем месте, – оборвал герцога лорд Киннерд. Должно быть, он обладал немереными полномочиями, раз так жестко разговаривал с самым популярным человеком в Англии.

– Но парень не представлял ни малейшей угрозы, – устало проговорил Артур. – За что было его убивать?

– Тут вы ошибаетесь, – протянул Киннерд. – Ваша доверчивость, мистер Уэсли, может дорого обойтись Британии. – Дипломат обратился к герцогу без упоминания титула, подчеркивая тем самым, что все пожалования как пришли, так и уйдут от «старины Уорта», если тот и дальше будет проявлять упрямство. – Вестовой многовато слышал для простого порученца.

– Это была чистая случайность. Парень просто зашел не в ту дверь, – запальчиво перебил Веллингтон. – Пробыл не более минуты, пока ему не объяснили знаками, куда идти. Он ничего не понял из наших рассуждений. Русские за редким исключением не говорят по-английски.

– Ваш приятель Воронцов прекрасно говорит, – возразил Киннерд.

– Но это же иное дело, – возмутился Веллингтон. – Он вырос в Англии…

Михаил Семенович чувствовал, что больше не может оставаться за дверью. Следовало либо удалиться, либо войти и изобличить дипломатический заговор. Оказывается, англичане инсценировали покушение на командующего. Взрывы доказывали, что положение во Франции еще нестабильно и войскам рано уходить.

– Люди хотят домой, – послышался голос Веллингтона. – Нельзя наказывать их за просчеты политиков. Я обвиню Марине в покушении. Откроется, что он не связан ни с какими французскими эмигрантами, ваш чудесный план рухнет, и мои парни поедут за пролив целоваться с женами.

– Вы этого не сделаете, – очень тихо, но твердо произнес Киннерд.

– Сделаю, – так же жестко возразил Веллингтон. Гнев уже схлынул с него, он обрел необходимое самообладание. – А смерти русского вестового и Мак Кормика только прибавят его заднице лишний фунт грехов на виселице.

Михаил решил, что услышал достаточно. Он встал, повернулся к двери спиной и зашагал вниз, не обращая внимания на удивленный взгляд адъютанта. На улице граф сел в карету и приказал кучеру ехать помедленнее, чтобы мелькание ярких картинок не мешало ему думать. Ни пьяный солнечный свет, ни благоухание сирени, ни пестрые толпы больше не привлекали внимания. Город стал глух и слеп, точно отделенный от Воронцова плотной пеленой дождя. Генерал не знал, что через полчаса после его отъезда, когда лорд Киннерд покинул Веллингтона, адъютант доложил герцогу о повторном визите союзника.

– И вы проводили его сюда? – переспросил Артур, указывая на приемную перед кабинетом.

Молодой человек кивнул.

– Я же предупреждал: без посторонних.

Юноша хлопал глазами, не понимая, чем так расстроен его начальник. Герцог всегда радовался приездам русского командующего.

Мобеж

Тем же вечером Воронцов отбыл в Мобеж. Он оповестил Бенкендорфа, что поездка в Версаль откладывается, но просил подтвердить Браницким: договор в силе и тотчас по возвращении прогулка состоится. Сам Михаил отказался от визита в Сент-Оноре. Он боялся выглядеть невежливым, скучным и погруженным в собственные мысли – то есть именно таким, каким был на самом деле. В нем жила странная уверенность, что Лизу не смутили бы его истинные манеры. И если бы открылась возможность повидаться с ней одной, она не обиделась бы самому сухому разговору.

Прежде графу казалось, что он оставляет часть себя в Лондоне, покидая отца и сестру. С годами привычка к разлуке почти изгладила это чувство. Теперь выходило, что часть его оставалась в белом дворике, где любила вышивать мадемуазель Браницкая. Их отношения напоминали ему строку из «Песни песней»: «О, если бы ты был мне брат! Тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы…»

Эти слова точно выражали его чувства. Если бы Лиза была ему родной, он знал бы, как их определить. Но она не была ни сестрой, ни кузиной. И в то же время не была уже и чужой. Это сбивало с толку. Обычно влечение к женщине характеризовалось у него другими симптомами. Ему нелегко было увлечься. Сдержанность и рассудительность – две перекладины жизненного креста, который Михаил нес не без досады. Он трудно сходился и тяжело переживал утраты. «Быстрота, глазомер, натиск! – смеялся Шурка. – А ты ведешь осаду, когда нам, может, и жить-то остался денек». Зачем он прилепился к Браницким? Ведь, по слухам, сердце молодой графини занято. «Все моя неповоротливость!» – ругал себя Воронцов, уже начиная сознавать, что не в неповоротливости дело.

На рассвете командующий достиг Мобежа и немедленно отправился к Фабру, которому изложил суть услышанного разговора, не скрыв, что сведения получены не вполне достойно.

– Я не могу сообщить об этом государю, – посетовал он. – Подобное донесение изобличило бы меня в низком поступке. Тем более после откровений про поляков, добытых Казначеевым тоже в нарушение правил морали. Его величество подумает, что мы тут шайка без чести и совести. Подслушиваем разговоры и вскрываем письма. К тому же дуэль…

– Что же делать? – Алекс, которого командующий поднял с кровати, уже натягивал рубашку. – Мы не можем утаить подобную информацию ни от государя, ни от Главного штаба.

– Я как раз тебя и хотел спросить, – усмехнулся граф. – Придумай хитрый штабной маневр. Ты же мастер.

Фабр на минуту задумался.

– Надо все написать Закревскому, – предложил он. – Вы друзья. Закревский доложит Петрохану. А тот найдет способ намекнуть царю, что британцы ведут двойную игру. Это, во-первых. А во-вторых, – Тут Алекс надолго замолчал, ибо и ему ситуация представлялась на редкость щекотливой. – Надо составить подробный рапорт о том, что англичане вовсе не готовятся к выводу войск. И передать сведения об инсценировке покушения как слух, распространившийся в связи с арестом Марине. Последнего заметили в Авене, он несколько раз ездил через границу к голландцам еще в феврале. Это стало известно полтора дня назад. Я не успел вам сообщить. Наши ребята потихоньку перебрали городок по косточкам на предмет чужаков. Не так часто у французского подданного на голландской границе не возникает проблем с переездом. Этого же господина свободно пропустили в оба конца.

– Вижу, ты времени не терял, – кивнул граф. – Я же в столице вел беспорядочный образ жизни.

– Да уж мы наслышаны, – хмыкнул Фабр, но тут же подобрался. Панибратства граф не терпел и короткость в отношениях с собой позволял не всякому. Впрочем, Алексу позволял.

– Подозрения Веллингтона на счет Марине могут быть только подозрениями, – заметил он. – Но мне чертовски не хотелось бы, чтобы убийцу Ярославцева судили и вздернули не здесь. Наша честь от этого пострадает. Он действовал один?

Командующий и Фабр переглянулись, разом ухватив за хвост одну и ту же мысль.

– Кажется, мы рано отпустили таможенников, – протянул заместитель начальника штаба.

– И задали им не те вопросы, – заключил граф.

Но вторично арестовывать авенскую таможню не пришлось. Вечером того же дня в Мобеж прибыл сам Веллингтон. Неофициально. В закрытой карете. Не без формы. Однако без адъютантов и положенного эскорта. Может быть, поэтому его не все узнали и салютовали не так почтительно, как полагалось. Впрочем, герцог меньше всего желал огласки. Он подкатил к штабу и торопливо прошел внутрь.

Воронцов испытал легкий шок, когда на пороге его кабинета возникла рослая фигура в красном мундире с орденом Бани. Он не знал, как теперь держаться с главнокомандующим, что говорить.

– Вы забыли у меня свои бумаги, Майкл, – отрывисто бросил Веллингтон, протягивая графу прошения.

– Осмелюсь предположить, что вы проделали дальний путь не только ради них. – Граф с трудом представлял, как объяснит «своим» появление главнокомандующего в Мобеже. Герцог был выше него по чину и мог вызвать Михаила Семеновича к себе. Никак иначе. Приезд являлся нарушением субординации. Для такого поступка необходимы были веские причины.

– Я хотел говорить с вами, – вымучил из себя Веллингтон.

Воронцов напряженно повел бровью. Оба не ведали, как начать, и выжидали, кого прорвет первым.

– Надо объясниться, – не выдержал Уэсли. – Мне горько сознавать, что я допустил подобное. Мои люди… Ваши люди, Майкл… Иногда приходится делать вещи, после которых ощущаешь себя…

Хорошо, что граф закрыл дверь. На ключ. И приказал очистить весь этаж. Чужие ошибки заразительны. Он смотрел на гостя и хотел провалиться под землю. В России, если человек говорил такое, ему следовало налить.

– Хотите виски, Артур? – предложил Воронцов. У него дрогнул голос, и этого было достаточно, чтобы Уэсли понял: извинения приняты, хотя и не произнесены. Их отношения не пострадали.

– Марине арестован, – уже спокойнее протянул герцог. – Я не знаю, как и за что его будут судить наши. Конечно, он все отрицает касательно того парня, вестового…

– Артур, – твердо сказал граф, – нашей стороне необходимо участвовать в следствии. Хотя бы полуофициально. Иначе я потеряю лицо.

– Я ума не приложу, как это устроить. – Гость уже сидел за столом, а хозяин разливал по небольшим стопкам зеленого стекла ирландский виски с привкусом торфа.

– Разрешите нам провести один допрос, – предложил Воронцов.

Веллингтон помял пальцами подбородок.

– А что вы хотите узнать?

Граф поколебался, но решил вести разговор прямо:

– Думаю, у Марине был сообщник здесь, в Авене. На таможне. Возможно, он, а не Марине убил Ярославцева. Конечно, не без заказа со стороны вашего клиента. Но, кажется, мы разойдемся, не деля висельников.

Последняя новость ободрила Веллингтона.

– Проводите. Но без фиксации и протоколов.

Он не сказал: «Как хорошо, что я приехал!» Вместо этого собеседники пожали друг другу руки, и герцог собрался обратно. Его исчезновение из Парижа почти на сутки было нарушением подписанных договоров. Тем более что ни одна душа не знала, куда делся командующий объединенными силами союзников.

По воскресеньям исповедующихся больше, чем в будние дни. Толпа стоит плотно, спина к спине. Запах ладана перебивается запахом начищенных сапог. Грехи у всех, как на подбор: блуд, винопитие, сквернословие. Сколько отец Василий ни увещевай, каждый отойдет с сокрушенным сердцем и в следующий раз вернется при своих привязчивых бесах.

Батюшка не унывал. На то и покаяние, чтобы снять у человека с души хотя бы часть тяжести. Временно. Пока снова на дне, как осевшая грязь, не скопится свинцовая, темная тоска от своего и чужого непотребства.

Отец Василий обычно с первого взгляда по головам определял, сколько сегодня причастников. Они, как ни странно, заметны. За тридцать лет службы чему ни научишься? По каким-то малоприметным манерам и общему выражению лиц отличаются агнцы, готовые к закланию, от тех паршивых козлищ, которые хотят еще погулять, потянуть, отсрочить время ответа.

Обычно командующий, как и положено по должности, стоял первым. Бестрепетно перечислял грехи и со столь же спокойным, непроницаемым лицом отходил к чаше. При этом отец Василий всегда знал, что за графом остается еще много чего непроговоренного. Есть такие вещи, которые Михаил Семенович просто не знает, как произнести. Не по сугубой тяжести содеянного, а по внутренней щепетильности. Как, скажите на милость, чужому человеку, пусть и священнику, открывать потаенные движения души? Может быть, слишком сложные для нехитрого полкового батюшки.

Однако на всякого мудреца довольно простоты, и отец Василий разок посоветовал его сиятельству собороваться в Великий пост, чтобы снять с себя все, о чем не удается рассказать за год. Священник со сдержанным смешком вспоминал взгляд, которым тогда одарил его граф: мол, это уж совсем лишнее, я и так строго блюду свои обязанности, являя православному воинству пример церковной ревности, а в душу мне не лезьте.

Действительно, раз в месяц Воронцов со всем штабом и адъютантами подходил к причастию, в посты дважды. И каждое воскресенье отстаивал службу от начала до конца, храбро сражаясь с длинным византийским чином.

Поэтому отец Василий был удивлен, когда заметил графа в неурочное время, да еще в конце толпы, как обычно делают люди, желающие поговорить особо. За три года это был первый случай, и священник озадаченно крякнул, не понимая, чего такого натворил раб Божий Михайло – человек скрытный, но кроткий и имевший от рождения дух мирен.

Очередь двигалась медленно. Граф стоял, знаками отвергая все попытки пропустить его вперед. Терпением командующего Господь тоже не обидел. Такие-то люди, внешне всеми любимые, иной раз выворачивали перед исповедником целые соцветия зла. И мелькавшие перед ними пьяницы, да дебоширы начинали казаться ангелами.

Наконец, очередь Михаила Семеновича подошла. Наскоро перечислив свои обычные грехи: злоязычие, гордыня, непочитание начальства, – граф приступил к главному:

– Батюшка, в Париже я посетил салон госпожи Крюдерен.

Отец Василий не показал своего удивления.

– Вы и раньше там бывали, но не считали нужным каяться, – мягко укорил он. – Что-то случилось?

– Да, – кивнул Михаил. – Одна молодая особа… Ей стало плохо во время сеанса. Но она фактически увела нас оттуда. А мы сидели, как в столбняке. Не знаю, почему.

«Да уж известно, почему, – хмыкнул про себя священник. – Есть брани, где вы генерал. А есть, где и рядовым не годитесь».

– Должен был сделать я, – с ожесточением выговорил граф. – А сделала она. Девица. Весьма робкая.

– Внешность обманчива, – вздохнул отец Василий. – Возможно, эта барышня по чистоте души острее чувствует зло. Значит, ей сделалось дурно, и вы осознали, что не стоило туда ходить?

– Видите ли, – Михаил подыскивал слова. – Я заметил, что мадемуазель… Я могу не называть ее имени?

– Конечно.

– Я заметил, что она думает по многим вопросам сходно со мной. В случае с Крюдерен ее обморок только подтвердил мои смутные опасения.

– Иными словами, – усмехнулся отец Василий, – правы опять-таки оказались вы? Это очень опасная барышня: ее суждения убеждают вас в собственной непогрешимости.

Воронцов смутился.

– Я не то хотел сказать.

– Да нет, – покачал головой священник. – Вы сказали именно то, что хотели. Каетесь в гордыне и тут же снова превозносите себя. Хорош тот человек, мнение которого совпадает с вашим.

– Ее мнение вовсе не всегда совпадает с моим, – раздраженно бросил Михаил, вспомнив разговор о крепостных. Вообще-то он не собирался говорить о Лизе. Ему хотелось избавиться от чувства нечистоты, почти физической, возникшего в салоне баронессы, и не пропавшего, несмотря на новые впечатления.

Однако все дороги ведут в Рим. А все разговоры замыкали в себе имя мадемуазель Браницкой – скромнейшего существа – которая ни на что подобное не претендовала.

– Я искренне рад, граф, что у вас появилась знакомая, способная увести друзей с сеанса одержимой духовидицы, – твердо сказал священник. – Поверьте мне, это большое приобретение. Что же до отпущения грехов, то я не понял, о чем именно вы сокрушаетесь? О том, что поехали к заклинательнице, ложно толкующей Писание? Или о том, что по вашей вине молодой особе стало дурно?

Отец Василий не знал, откуда у него в разговорах с графом такой строгий тон. За что он сердится на командующего? К чему того подвигает? Воронцов внутренне подобрался. Этот человек нелегко отдавал свои откровения. Может, и не стоило на него давить?

– Я виноват в обоих случаях, – признался он. – А еще хуже, что сам не смог увести компанию. Мой долг был…

– Откуда вы знаете, в чем был ваш долг? – мягко прервал его священник. – Вы же не в бою с неприятелем. Простите меня, Михаил Семенович, но вы на редкость самонадеянны. Раз руководите корпусом, думаете, что за все способны ответить. Это тоже искушение. Вам дан был урок. Вы, сильный, взрослый человек, в чинах, сидели, слушали кликушу и не могли сдвинуться с места. А слабая, робкая барышня, ничего в жизни не сделавшая, взяла да и закрыла вас от беды.

Михаил молчал. Ему следовало обидеться. Он не выносил поучений, хотя с детства привык выслушивать их с почтительным лицом. Может, тогда и переел чужой велеречивости и собственного показного смирения.

– Так вы меня допустите до причастия? – хмуро спросил он. – Или мне теперь как?

Воронцову вдруг стало до смерти обидно.

– Допущу. – Отец Василий поднял епитрахиль. – Нехорошо, когда подчиненные гадают, за что их начальника лишили общей радости.

Допрос Марине дал самые неожиданные результаты. Конечно, его не били, не вздергивали на дыбу и не загоняли иголок под ногти. Но от одного вида мрачных громил в зеленой пехотной форме, которые просто пришли и сели по углам, недружелюбно уставясь на арестанта, тот поежился. О русских говорили всякое. У них в ходу людоедство, хлеб сеют прямо в снег, конечно, он не прорастает, и нет иного способа прокормиться, кроме как употреблять в пищу друг друга. Во время войны Марине был сапером. Поход в Россию убедил его в крайней жестокости тамошнего народа. Возможно, даже этот вежливый генерал с неизменной полуулыбкой на длинных губах, теми же самыми губами пил теплую кровь из раны зарубленного француза. Сам Марине подобного не видел, но такие истории часто печатались в газетах при императоре. Вот когда людям говорили правду! Не то что теперь!

– Меня интересуют подробности гибели моего курьера. – Любезный генерал говорил без акцента, так что поневоле закрадывались сомнения, а иностранец ли он?

Марине не был трусом. Но не был и храбрецом. Ремесло убийцы предполагает некоторую наглость, только и всего. Жак слыл профессионалом в своем деле, у него имелись грамотные помощники – без них не осуществить взрыв и не замести следы. К тому же он получил заказ, который честно исполнил. Арест стал полной неожиданностью. Кто же знал, что англичане в последний момент все переиграют?

Но сейчас его спрашивали не о покушении на Веллингтона. Реальном или мнимом – этим людям, кажется, не было дела. От него добивались подробностей про какого-то русского вестового, которого он в глаза не видел. Лорд Киннерд приказал подчистить все хвосты, и ребята Марине – вчерашние солдаты Великой армии, выброшенные без пособия на большую дорогу – исполнили дело честь по чести.

Им пытался помешать один, бывший полковник Ожеро, давний командир драгунского полка, влачивший ныне жалкое существование недалеко от Вандомской площади в гостинице «Шартье», где снимал коморку в мансарде. Командиром он был неплохим, и сослуживцы из лучших побуждений хотели взять его в дело. Но мерзавец заартачился, сказал, что резать сопляка не будет. Как будто мало таких сопляков они перерезали в Московии? А работу выполнил Гугон Фаж, очень кстати завербовавшийся на авенскую таможню. Он-то и перехватил мальчишку по дороге. Нечего шататься затемно! Как там дело было, Марине не спрашивал. Но Гугон обмолвился, будто стервец навернулся с лошади, когда таможенник с ружьем выскочил в сумерках из кустов и пуганул животное. Там уж пристрелить курьера не составляло труда. Только вот штуцер дал осечку. Пришлось перезаряжать – а это мешкотное дело даже при свете дня – и дырявить башку дважды.

Что знал, Марине выложил русским. Не потому чтобы испугался. А так, с заметным высокомерием и брезгливостью. Какого дьявола он будет держать язык за зубами, когда проклятые джонни сдали его и теперь собирались судить за исполнение собственного заказа? Дурее ситуации не вообразишь! Впрочем, именно так все и должно было кончиться.

Их полк расформировали здесь, у Авена, который во время войны был переполнен английскими пленными. Теперь побежденные и победители поменялись местами. Британцам не позволяли мародерствовать, а вот свои – вчерашняя краса и гордость империи – оказались для разоренной земли настоящим бедствием. У них отобрали ружья, но не смогли отнять остатков амуниции – не голыми же им идти!

Толпами они повалили по дороге на Валансьенн, где еще не стояли оккупанты, и на каждом перекрестке от общей кучи отделялись по два-три человека. Обнимались с товарищами, плакали и уходили куда глаза глядят. До ближайшего леска, пустоши или оврага. А остальные продолжали путь. Их руки никому не были нужны, да и отвыкли от работы. Военный грабеж, воспринимавшийся в походе как доблесть, теперь стал преступлением. Но ничего другого им не оставили. Стоит вывести солдата из строя, сорвать с него кокарду, знаки различия, отнять ремень и сказать, что он свободен, – и тонкая грань будет пройдена, взвод превратится в шайку, которой надо же чем-то кормиться!

Они отбирали у местных хлеб и вино, насиловали фермерш, горланили песни и орали: «Vive le roi!»[17] – присовокупляя такие эпитеты, что сразу становилось ясно истинное отношение подданных к мерзавцу Луи! «Жирная скотина», «английский прихвостень», и «волдырь на заднице Франции» – таково было мнение всех, на чьем предплечье красовалась гордая литера «N». Об императоре если и поминали, то с какой-то ржавой горечью во рту.

Они очень быстро опустились, эти хваленые легионы, чью дисциплину любили сравнивать с римской. Отчаяние сделало вчерашних вояк еще более жестокими. Гражданские не считали их своими, правительство боялось. Когда русские вошли в Мобеж, им, как и другим союзникам, пришлось очищать окрестности от распоясавшегося сброда. Незадолго до того, как желтый штандарт с императорским орлом взвился над ратушей, одна из шаек ограбила и убила на дороге у въезда в город офицера-роялиста по фамилии Гордон, возвращавшегося из Англии домой. Оглядев его труп, Воронцов тогда сказал Фабру, что бедняга поторопился, в Лондоне для него было бы безопаснее.

Но так-сяк союзники навели порядок. И хотя девственница с мешком золота на плечах отнюдь не могла пройти из конца в конец Франции, все-таки в зонах оккупации жилось спокойнее, чем там, где иностранных солдат не было. Уцелевшие разбойники подались в крупные города, оставшиеся под властью французского правительства. Так Марине попал в Париж.

Вежливый генерал внимательно выслушал показания арестанта. Похмыкал. Покивал своим. Пожелал Марине лучших сновидений и выразил надежду, что оставшиеся до виселицы дни тот проведет в раскаянии о содеянном. Видали такого наглеца? У самого руки чистые. Морда сытая. Никогда не гоняли его без сапог по снегу, не охотились за ним пейзане с дубинками, не выбивали зубы для развлечения и не вышвыривали со службы без экю в кармане!

Ну, да каждому свое.

После ухода русских Марине спал крепко. Его не беспокоило, что станется с дураком Гугоном, на которого он навел преследователей. Охота была одному болтать под перекладиной ногами?

Фажа взяли через сутки. Как только курьер графа привез из Парижа Фабру подробное описание дознания и соответствующий приказ. Таможенника допросили. Теперь уже совершенно официально. А когда подоспела авенская полиция, сунули ей в нос признательные показания. Своих источников мы не раскрываем. Как вышли на след – наше дело. Но вот вам протокол, все честь по чести. Нет, передавать убийцу своего солдата для французского гражданского суда мы не будем. Да, вы можете жаловаться, но вряд ли успеете до приведения приговора в исполнение. Когда? Уже.

Примерно это Фабр сказал взбешенным полицейским, членам авенской судебной палаты и муниципальным чиновникам, пожаловавшим вызволять соотечественника. «Вам давно пора понять, что граф шутить не любит. Мы вас не трогаем, и вы бы вели себя смирно».

Гугон расстался с жизнью на вечерней зоре под барабанную дробь. Длинный, сутулый, с отстраненным, точно подернутым водой, взглядом, он равнодушно выслушал приговор. Покрутил головой, когда на него надевали петлю – ладно ли сидит? И сам оттолкнул ногой скамью. К слову сказать, это была не единственная жертва оккупации. Пруссаки повесили пятерых за нападение на свой аванпост, англичане – восемнадцать за разные шалости. Русские – одного.

Глава 11. Карлик-нос

Санкт-Петербург

Аграфена Толстая всегда знала, как найти Закревского. Генерал диву давался ее наглости, когда девица запросто жаловала в приемную Главного штаба. Но ее приезд к нему на Галерную был верхом непристойности. Тишка, растворивший дверь перед райской гостьей, опешил не меньше барина.

– Что столбом стоишь? – прикрикнула на него графиня. – Прими мантилью и зонтик. – И уже обернувшись к Арсению, ядовито прокомментировала: – Немая сцена. Конец третьего акта. Занавес. Вы бы, господин генерал, научили слугу здороваться. Да и сами вспомнили это нехитрое упражнение.

– Здравствуйте, Аграфена Федоровна, – хором сказали барин и денщик, отчего ситуация сделалась еще глупее.

– Пошел вон. – Толстая махнула на Тишку рукой и, нимало не смущаясь в чужом доме, прошествовала в кабинет Закревского.

Арсения обдало запахом ее апельсиновых духов. Новый аромат назывался «Смерть Мюрата», был посвящен расстрелу неаполитанского короля союзниками и пользовался необычайным спросом у прекрасной половины общества, впрочем, как и сам погибший герой. Генерал прикинул, что флакончик этой прелести на Невском стоит дороже, чем месячный взнос за его квартиру, и задался вопросом, как его вообще угораздило связаться с дамой такого полета?

– Итак, – Аграфена сияла, как медный самовар. – Пляшите, Сеня! У меня для вас суприз.

– В присядку? – осведомился генерал.

– Было бы любопытно посмотреть. – Толстая окинула его скептическим взглядом. – Вам, Арсений Андреевич, пошли бы красная косоворотка и медведь. Смазные сапоги у вас есть. Кольцо в ухо я вам подарю. И можно ходить по базарам. Все больше на круг денег соберете, чем жалованье в штабе.

Почему он позволял ей издеваться над собой? Закревский молчал, выжидающе глядя на гостью. Что за новость эта сорока принесла на хвосте?

– Вас ничем не расшевелить! – надула губы Аграфена. – В таком случае к делу. – Она извлекла из бисерной сумочки скомканный листок навощенной белой бумаги с просинью вержерных жил. Разгладив его на колене, графиня протянула свой трофей хозяину дома. – Вот видите, какая от меня польза!

Арсений взял бумагу, которая оказалась варварски выдранной страницей из дамского календаря.

– Я побывала у Волконской, – ответила на незаданный вопрос Толстая. – Поздравила с именинами. Мы не слишком близки. Но в свете так принято. В виде исключения она была очень любезна. Снизошла до беседы. Дружески советовала остепениться. Рекомендовала каких-то женихов. Кстати, своего брата Сержа. Ну, все осуждают мое поведение, но жить не могут без моего приданого! – Графиня фыркнула. – Так вот, чуть только ее светлость удалилась за эмалевым портретом Сергея, я, не будь дурой, схватила календарь, нашла записи за январь – и цап-царап страницу. Вы как в воду глядели! Лидия посещала ее в означенные числа трижды!

Арсений не без скепсиса рассматривал записи. В душе он был рад, что не пришлось подкупать слуг начальника и рыться в его вещах. Анализ страницы подтвердил слова Груши. Жеребцова посетила Волконских 15, 18 и 24 января. Последний визит состоялся как раз накануне исчезновения документов.

– А княгиня ничего не заметила? – сдвинув брови, осведомился Закревский. – Аграфена Федоровна, воровать чужие бумаги нехорошо. Вы могли попасть в двусмысленное положение.

Груша надулась.

– Вы не рады? Ведете себя, как сухарь. Даром что занимаетесь такими интересными делами! Ее светлость ничего не заметила. Она уже начала новый том календаря. А этот, за первую половину года, лежал рядом, на трюмо. Им уже не пользовались. Да! – вдруг воскликнула она. – Вообразите! Жеребцова настолько плохо воспитана, что подарила княгине сахарницу!

– Какую сахарницу? – не понял Закревский. Его поражало, как женщины могут перескакивать с предмета на предмет.

– Серебряную, – отозвалась Груша. – Вот здесь записано. Смотрите. Под последним визитом. «Привезла сахарницу. Серебро. Чеканка. Франция. Регентство Филиппа Орлеанского».

– Может быть, княгиня коллекционирует чайные приборы? – осведомился генерал.

– Ах, да ничего она не коллекционирует! – вспылила Аграфена. – У нее все есть, что душе угодно. Зачем, подумайте сами, сахарница или молочник отдельно от сервиза? Кроме того, это бестактно. Такой подарок изобличает дурные манеры. Волконская сама смеялась над Лидией и вспомнить не могла, что ее понудило принять столь странный презент? Вещь до сих пор стоит у нее на зеркале. Она не знает, что с ней делать. Показала мне. Мы похихикали. Но что самое примечательное: там внутри сахар! – Аграфена сделала страшные глаза. – Колотый. Не лучшего качества. С желтизной.

– Стойте, стойте. – Арсений поднял руку. – Сахар?

– Ну да, – Толстая рассказала только, чтобы посмешить генерала. Но он, кажется, находил в случившемся некий смысл. – Вы что же, думаете, Лидия выменяла у княгини документы на сахарницу?

Мадемуазель прыснула в кулачок от комизма этого предположения.

– Нет, – серьезно поправил генерал. – Она обменяла их на сахар. Вы же сами говорили, что Волконская бывает не в себе. А потом ничего не помнит.

Лицо Груши вытянулось. До нее постепенно дошел смысл произошедшего.

– Бедный князь Петр Михайлович! – не сдержалась она. – Говорят, он добрый человек?

Закревский задумчиво кивнул.

– Если бы не он, Аракчеев давно сожрал бы военное ведомство.

Арсению вспомнилось, как месяц назад Петрохан вернулся вместе с царем из путешествия по военным поселениям на Юге. Мрачный. Подавленный. Злой. Его неприятель умел делать дела. В одночасье, будто из ничего, возникли дома, крытые черепицей, ровные дороги, засеянные поля.

– Там фонари на деревенских улицах, как в Петербурге, – сообщил князь в разговоре о Чугуеве. – Все печи выбелены. На полу ни соринки. Скотина лопается, точно ее в задницу надули через соломинку! Даже баб читать учат. Я не говорю о детях. Граф устроил показательный экзамен своих школ. Гомера наизусть шпарят. А я свернул в Одессу, где у меня два остолопа в пансионе аббата Николя торчат – лучшая частная гимназия в России! – губы начальника презрительно скривились. – Вообрази, Арсений! Два бревна! Без мысли в глазах. Проэкзаменовал их сам. Полный ноль. И по математике, и по географии. По-французски еще кое-как. Стыдобища! Хоть сдавай в поселения к Аракчееву!

Закревский недоумевал, зачем Петрохан вообще отослал сыновей так далеко от дома. Разве в столице пансионов нет? Теперь запоздало понял: Волконский не хотел, чтобы дети видели болезнь матери. Стыдился. Считал случившееся только своим крестом.

– Мне надо поговорить с мадемуазель Жеребцовой, – сказал Арсений. – Где можно бы было это устроить?

Аграфена наморщила лоб.

– Думаю, в Царском. Приезжайте завтра, после обеда. Часам к четырем. Как раз будет прогулка перед чаем. В парке у грота фрейлины играют в прятки. Ждите нас напротив Скрипучей беседки. Знаете, такая в китайском стиле? Я приведу туда Лидию.

Закревский заверил, что знает. Он стоял у окна и наблюдал за улицей. Ему показалось странным, что один из закрытых экипажей – черный, с медным крестом на обтянутой кожей двери – несколько раз проехал по Галерной взад-вперед. Лошади шли шагом, причем у его дома карета еще больше замедляла ход.

– Сударыня, подойдите-ка сюда, – поманил генерал Аграфену. – Только осторожно, не выглядывайте из-за занавески. Вам не знакомо это ландо? Мне кажется, я его видел у Главного штаба, когда вы приходили ко мне за гербовой бумагой.

Толстая кивнула.

– Тут нет ничего таинственного. Это экипаж госпожи Мавромихалис, любовницы Каподистрии. Очень ревнивая. Он увез ее из Ионии, когда наступали турки. Там их семья владеет бог знает чем!

Закревский снова перевел взгляд на улицу. В глубине кареты действительно мелькнуло женское лицо. С такого расстояния невозможно было рассмотреть, красивое или нет.

– Не обращайте внимания. – Груша беспечно махнула рукой. – Поликарпа изрядная дура. Думает, будто, если пожалуется графу, что у меня другой любовник, он порвет со мной.

– Вам все-таки надо быть осторожнее, – покачал головой генерал. – Кто знает, что у нее на уме? Народ дикий, горячий. Ведь в вас кидали именно турецким кинжалом. У греческих пиратов много такого оружия.

– О, так на меня покушалась Поликарпа? – Кажется, мадемуазель Толстая не принимала его слова всерьез. – Как романтично: я паду от руки соперницы. Поэма Байрона «Лейла»! – А потом очень буднично добавила: – Я ей косы-то повыдергиваю. Будьте покойны.

Арсению пришлось довольствоваться этим заявлением.

На следующий день около четырех он уже занял пост у Скрипучей беседки. Деревянный домик под крышей-пагодой был назван так, потому что каждая его ступенька, каждая доска дверей и половиц предательски скрипела. Это была обманка. С виду уютный павильон для влюбленных. Но стоило прячущейся парочке вступить на паркеты, как каждый ее шаг становился известен. В девятнадцатом веке подобные шутки приводили людей в восторг. Неудобство обманок состояло в том, что их тайна быстро раскрывалась, и на сто верст вокруг невозможно было найти дурака, способного купиться на хитрость. Поэтому сейчас беседкой пользовались только дети, желавшие поскрипеть в свое удовольствие.

Закревский прохаживался вдоль желтой стены павильона в ожидании Груши и ломал голову: повезет – не повезет. Вдалеке у озера послышались женские голоса. Фрейлины шуршали платьями, скрипели зонтиками от солнца и щебетали по-французски. Сперва они затеяли игру в мяч. Пришлось потерпеть, пока девицы набегаются по лужайке, потом отдохнут в тени раскидистого екатерининского дуба и, наконец, примутся за прятки. Вскоре за кустами орешника раздались торопливые шаги, замелькали светлые кисейные платья, и на дорожку выбежала пара нимф. Они явно торопились скрыться от подруг, давились смехом и были в восторге от придуманного убежища.

– Это так просто, – уверяла одна из них, в которой генерал узнал Аграфену. – Сюда никто не ходит. Боятся скрипа. Но после дождей доски разбухли и не издают ни звука.

– Вы уверены?

Тут-то вторая щебетунья в пунцовом тюрбане с перышком на голове наткнулась на Закревского.

– Ах! – от неожиданности она даже присела, позабыв про реверанс.

– Здравствуй, Красная Шапочка. Где же твои пирожки? – издевательским тоном осведомился Арсений. Он действительно имел вид Серого Волка, хотя и не собирался есть Жеребцову живьем. – Кричать не надо. В ваших интересах, чтобы разговор остался между нами. Груша, поди погуляй.

Толстая надулась, но покорно отошла в сторону. Лидия бросила ей вслед испуганный взгляд.

– Что вам угодно? – она быстро справилась с внешними проявлениями страха и затараторила уверенной скороговоркой. – Это ловушка, как я понимаю? Да вам известно, чья я племянница? Великая княгиня будет недовольна. Она пожалуется вдовствующей императрице. Мой дядя…

– Ни великой княгине, ни тем более императрице нет до вас никакого дела, мадемуазель, – прервал ее Закревский. – А вот о вашем дяде я и собираюсь поговорить.

– Отпустите меня немедленно! – взвизгнула Жеребцова. – Я сейчас закричу, а когда все сбегутся, обвиню вас в приставаниях.

– У нас свидетель. – Слова Лидии не произвели на генерала впечатления. – Аграфена Федоровна подтвердит пристойный характер нашей беседы.

– Ее репутация известна!

– Ваша тоже скоро станет достоянием гласности, – усмехнулся Арсений. – Как и репутация вашего дяди. Хотите скандала: кричите. Я вас не держу.

– Что вам нужно? – Фрейлина была сбита с толку.

– Пять минут внимания и пара честных ответов.

– Это немного, – недоверчиво протянула Жеребцова.

Арсений смотрел на ее озабоченное личико, на подергивающийся, как у мыши перед куском сыра, носик, на руки, теребившие край турецкой шали, и думал: что Петрохан в ней нашел?

– Мадемуазель, вы похитили документы из дома князя Волконского? – задал он прямой вопрос.

Жеребцова замотала головой.

– Не отпирайтесь, я все знаю, – солидно надавил на нее Закревский. – Вы воспользовались тем, что у ее светлости бывают приступы душевной болезни. Дождались одного из них и заставили бедную женщину, воображающую, будто она нищая, взять в кабинете мужа со стола бумаги и передать их вам в обмен на сахар.

– Это абсурд! – воскликнула Лидия. – Вам никто не поверит. Вы не сможете доказать!

– Теплее, – удовлетворенно кивнул генерал. – Доказательства есть. И если я в приватной беседе изложу их, скажем, вдовствующей императрице, этого хватит, чтобы вы навсегда покинули дворец и даже получили запрещение проживать в столицах. Вас устраивает такой оборот событий?

Лидия помрачнела.

– Чего вы хотите?

– Картина, нарисованная мной, верна?

– Да! – почти выкрикнула она.

– Вы совершили кражу по приказу вашего дяди?

На лице фрейлины мелькнул испуг.

– Нет… я… я просто хотела подшутить.

– Сударыня, я жду, – напомнил генерал. – Если бы вы похитили у княгини веер или моток кружев, это называлось бы шуткой.

– Говорю вам, – вспылила Лидия, – мой дядя тут ни при чем. Он лишь сказал, что муж терпит сумасшествие Волконской, пока оно не опасно. Если же показать ему, что ее дурь может погубить его карьеру… Ну вы понимаете? Тогда он посмотрит на выходки княгини иными глазами. Петя никогда не простит ей пропажи документов или чего-нибудь в этом роде и упечет свою старуху в «желтый дом». Что будет достаточным поводом для развода.

– Так вы хотели стать новой княгиней Волконской? – прозрел Арсений. Такого оборота он не ожидал.

– А что? – в свою очередь удивилась его реакции Лидия. – Князь ухаживает за мной. Это все знают. Изливает душу. Если бы препятствия между нами не существовало, он давно бы сделал предложение. Сам так говорил. А его старуха… Сорок лет и семнадцать – есть разница?

В голосе Жеребцовой звучал вызов.

– Есть, – повторил Арсений. – Но ведь, сударыня, говорить и делать – тоже разные вещи. Вам известно, сколько мужчин ссылкой на несчастный брак ограждают себя от решительного шага, с одной стороны, и добиваются благосклонности юных дурочек, с другой?

Лидия вспыхнула.

– Беда Петра Михайловича в том, что избранная им молодая особа оказалась не в меру честолюбива, – продолжал Закревский. – Ваш дядя лучше князя знал вашу натуру. Он дал вам совет. Вы им воспользовались. Но что же с документами? Вряд ли они пошли на папильотки?

– Да ничего, – развела руками Жеребцова. – Зачем мне должностные бумаги? Я отдала их дяде. Он же как статс-секретарь знает, куда их положить, чтобы не получилось чего дурного. Поверьте, я меньше всего хотела навредить князю Петру Михайловичу.

Боже, она оказалась еще глупее, чем он думал! Ее хитрость имела оттенок слабоумия. А еще называет Волконскую «сумасшедшей»!

– Мадемуазель, вас нужно в цирке за деньги показывать, – почти ласково сказал генерал. – Вот дама, желавшая выйти замуж за человека, которого сама едва не отправила в Сибирь.

– Почему? – оскорбилась Лидия.

– Возможно, ваш дядя вам объяснит, – прервал ее Арсений. – А мне недосуг. Запомните, – дальше он говорил медленно и с расстановкой, – я знаю все, что вы натворили. Кража государственных бумаг карается крепостью. Вы во всем сознались. Если хотите, чтобы вам ничего не было, оставьте князя Петра Михайловича в покое. Если я вас увижу возле моего начальника, пойду прямиком к государю. И последнее. – Закревский помедлил. – Сейчас по заносчивости вы мне не поверите, но с годами поймете. Княгиня Софья Григорьевна и в сорок даст фору любой барышне. Я более чем сомневаюсь в желании Волконского разводиться с ней.

Жеребцова фыркнула. Бросила рассерженный взгляд на Толстую и с видом оскорбленной невинности торопливо двинулась по дорожке к озеру.

– Какова! – воскликнула Аграфена. – Обобрала людей! И не видит в этом ничего дурного!

– Вы тоже не видите ничего дурного в своих похождениях, – отрезал Арсений, который сейчас сердился на весь женский пол.

Груша выпятила губки.

– Ну, это уж вы совсем не к месту!

– Очень даже к месту. Горазды других судить! – Закревский сам не знал, отчего срывается на Толстую. Аграфена уперла кулаки в бока, вовсе не собираясь глотать обиды. Но в это время за кустами орешника мелькнула чья-то воровская харя. Смуглый детина с усищами щеткой и черными, как уголь, глазами.

– Смотрите! Смотрите! Злодей! – возопила Груша. – Он все подслушивал!

Обнаруженный злоумышленник кинулся прочь через кусты, но так как был новичком в парке, оказался перехвачен генералом, вмиг обежавшим заросли орешника по знакомой тропинке. Закревский сбил усача с ног и повалил на землю. Они покатились по песку под азартные крики Аграфены, которая, не долго думая, сняла с ноги туфельку и принялась лупить разбойника каблучком по лбу. Столь дружное нападение обескуражило усача, и он быстро сдался.

– Ты кто таков, мерзавец? – Арсений оседлал чернявого и, расквасив ему нос, держал руку, занесенную для нового удара. – Ну, говори! Чего тебе надо?

– Я Георгиос Мавромихалис, – выдохнул детина, опасливо поглядывая на генеральский кулак. – У меня дело к этой госпоже. – Он скосил глаза на Аграфену, с победным видом обувавшуюся в сторонке.

– Какое дело? – Закревский чуть охолонул, но все еще не опустил руки. – Ну, язык проглотил?

– Пусть ее милость оставит графа Каподистрию. – В голосе поверженного прозвучали нотки угрозы. – Пусть найдет себе другого покровителя. Граф должен жениться на Поликарпе. Наша семья известна в Ионии. Если Каподистрия и Мавромихалисы соединятся, у него будет поддержка на родине. А если он женится здесь, в России, то станет чужим.

– Хорошенькое дело! – рассмеялся Арсений. – Вы, ребята, хотите устроить революцию на наши деньги. А жениться на русской ваш задрипанный граф не может?

– Я вообще не понимаю, о чем речь, – с достоинством произнесла Аграфена. Она уже натянула туфельку и подошла к ним. – Я не собираюсь замуж за статс-секретаря.

На лице усача отразилось безграничное удивление.

– А ребенок?

Возмущению Толстой не было предела.

– Вот наглец! Я не намерена ни с кем обсуждать подобные вещи! Нет никакого ребенка. Уже. Арсений Андреевич, прогоните его!

– Подожди, – одернул ее Закревский. Он снова повернул лицо к Георгиосу и спросил очень строго: – Вы покушались на госпожу Толстую зимой?

– Никто на нее не покушался! – завертелся парень. – Если Мавромихалисы кидают ножи, они не промахиваются! Мы просто хотели напугать ее. Чтоб убиралась со своим щенком! Кто же знал, что она его выкинет! У Поликарпы сегодня праздник. Мы поставим свечу святому Спиридиону!

Арсений снова съездил усатому по носу. Нехорошо, когда люди радуются таким вещам.

– Значит, это вы хотели меня убить? – с обидой переспросила Аграфена. Она была разочарована. Ей-то казалось, что против нее составлен целый международный заговор. – Отпустите его, Арсений, – попросила Толстая. И когда Георгиос встал, влепила тому крепкую пощечину. – Ступай, передай сестре, что она стерва. У меня нет ребенка от Каподистрии. И нет с ним романа. Граф мне надоел.

– Шлюха, – сквозь зубы процедил усач.

– Пшёл вон.

Дерзкий Мавромихалис предпочел ретироваться.

Аграфена и Закревский остались наедине.

– Возможно, вы поясните мне ситуацию? – холодно осведомился генерал.

– Не имею желания. – Графиня гордо повернулась к нему спиной и хотела идти, но Арсений довольно грубо схватил ее за руку.

– Я знал, что вы легкого поведения. Но что вы травите детей…

– Ах, да не травила я детей! – в сердцах воскликнула она. – Был выкидыш. В Пензе. У меня всегда так! Разве я виновата, что залетаю, как кошка? А плод не держится! Никогда!

Ее вдруг затрясло. Она оттолкнула Арсения и полоснула его недобрым взглядом.

– Какое право вы имеете задавать мне вопросы? Вы мне никто! Даже хуже! Я помогала вам… А вы… Вы нас бросили! Трусы! А теперь колете глаза! Пойдите удавитесь на своих орденских лентах! Мы с сестрами были в Смоленске, у тети. Мне было двенадцать лет! Какие вам еще нужны откровения?

Не дав Закревскому слова вымолвить, Аграфена с шумом ринулась от него через кусты, и последнее, что слышал генерал, были ее проклятия по поводу разорванной газовой косынки.

Карл-Роберт Нессельроде, по-русски Карл Васильевич, всему на свете предпочитал экзотические цветы. Хризантемы, китайские розы или даже орхидеи. Потому что и сам в каком-то смысле был экзотическим растением. Сын австрийского солдата-дезертира, принятого Безбородко в Коллегию иностранных дел переписывать бумаги, он родился на борту английского корабля, шедшего в Лиссабон, где его отец к тому времени уже служил торговым представителем.

С годами Нессельроде стяжал себе на удивление благопристойные манеры. Но в его крови навсегда осталось нечто от солнца и моря далекой Португалии, от отца, искателя теплых мест, и от юности, проведенной в портовом, шумном и опасном городе. Он был мал ростом, так что в большинстве случаев не доставал собеседнику до плеча. А на его продолговатом бледном лице красовался чудовищных размеров крючковатый нос, как бы деливший физиономию пополам. Круглые очки с толстыми, в палец, стеклами и тонкие, вечно поджатые губы дополняли картину. Неудивительно, что в свете Государственного секретаря дразнили «Карлик-Нос». Пенсне, зеленый вицмундир и орден Святого Владимира 1-й степени придавали ему респектабельности. Но это был как раз тот случай, когда одежда создает человека. Нессельроде подошли бы грязная полосатая фуфайка, цветная косынка и нож за поясом, чтобы выглядеть пиратом. А деревянные башмаки и вязаный колпачок сделали бы его гномом из тирольской сказки.

Единственным наследством Карла-Роберта был хороший почерк, и он, едва научившись писать, уже копировал бумаги из коллегии. С рождения варясь в дипломатической среде, Карлик узнал тысячи мелких профессиональных хитростей, позволявших ему ловко вести переговоры по любым вопросам от продажи пеньки до брачных контрактов. Он дышал воздухом министерства, рос в его недрах и умел, если надо, погубить менее опытного соперника. В 1806 году ему повезло – его взял к себе секретарем Сперанский. Но покровитель подставился под удар, а над головой Нессельроде прокатилась волна императорского гнева. Сам он был слишком мелок, чтобы его задело прибоем. Зато расторопность молодого чиновника на переговорах в Тильзите была замечена сразу и царем, и Талейраном. Неожиданно для себя Карл стал связующим звеном в тайных сношениях между Александром Павловичем и продажным министром Бонапарта. Это был его трамплин.

Далее Нессельроде стартовал, подобно пушечному ядру, и уже не мог остановиться, не достигнув цели. Плох дипломат, не желающий стать канцлером. У Карла-Роберта не было для этого ничего: ни высокого происхождения, ни денег, ни связей, ни даже знания языка страны, которую он представлял. Велика беда! Все переговоры ведутся по-французски. На послевоенных конгрессах судьба свела его с австрийским канцлером Меттернихом, проповедовавшим идею общеевропейского союза монархов. Очень кстати. Как раз такую же высказывал государь. И снова посредником между Александром Павловичем и Меттернихом – мозговой косточкой, суставом, позвонком, позволявшим конструкции из взаимных договоренностей двигаться без скрипа – стал незаметный Карлик-Нос.

Он шел к своей цели уверенно, без лишнего шума, как вдруг на его пути возникло препятствие. Второй секретарь по иностранным делам граф Каподистрия. Хитрый грек. Ему император вверил восточные проблемы. Поначалу это не обеспокоило Карла Васильевича. Все важное сейчас творилось в Европе! Там конгрессы. Дележ французского наследства. Священный союз. Государь не любил ни турецких, ни персидских дел. Они отвлекали его от главного – равновесия в Европе. Но Каподистрия, этот новичок в дипломатии, вчерашний врач и секретарь Законодательного совета разогнанной османами республики Ионических островов, оказывается, знал об азиатских планах Петербурга нечто такое, благодаря чему мог пощупать империю за очень чувствительное место.

Разразившийся бунт греков грозил вовлечь Россию в большие хлопоты на Востоке. Этого не хотели ни Меттерних, ни Нессельроде, ни Александр Павлович. Но хором хотело все русское общество. Даже дамы за рукоделием рассуждали о помощи единоверцам. Такой вот восторженный народ! Дошло до того, что в собственном министерстве чиновники разделились на два лагеря. В пору было проводить мелом границу по зеленому сукну столов.

Карл Васильевич гадил Каподистрии как мог. Но в самый неподходящий момент вмешался еще и Главный штаб, в лице своего дежурного генерала. Это уже ни в какие ворота не лезло!

Во вторник утром Закревский получил с лакеем из Министерства иностранных дел запечатанный конверт. Арсений намеревался бриться и взял бумажку мокрыми руками. Она мигом расползлась, так что генерал ощутил под пальцами плотный край картонки, на каких обычно пишутся приглашения. Закревский кликнул Тишку, велел подать полотенце и с крайним неудовольствием воззрился на прилипший к ладоням листок.

Ссора с Толстой взбаламутила в душе генерала очень давние чувства, о которых сразу после войны он постарался забыть. Аграфена не солгала. Они действительно всех бросили. На милость победителей. Заранее зная, что милости не будет. Сами-то потом не раз проявляли это странное качество и в Польше, и во Франции. Хотя всякое бывало… Но так приятно чувствовать себя благородными! Теперь возникал вопрос, а имели ли они право на щедрость и милосердие, когда тысячи Грушек остались не только обесчещенными, но и не отомщенными? Не поторопились ли всем все простить? И раньше других государь с заявлением, что во Франции у него «нет врагов, кроме Бонапарта». Держи карман!

Закревский не знал, почему именно его догнал давний стыд? Почему за случившееся с Толстой должен отвечать он? Арсений хотел бы никогда ее не знать. Но, узнав, уже мучился родом ответственности. Он развернул приглашение и прочел:

«Милостивый государь!

Настоятельная необходимость требует нашего немедленного разговора. Не благоволите ли Вы посетить меня нынче в пять часов пополудни в моем особняке на углу Литейного проспекта и Фурштатской улицы?

Вашего превосходительства покорный слуга Карл Нессельроде.

P.S. Допускаю, что после нашего заочного знакомства у Вас не возникнет желания видеть меня. Во избежание отказа я имел честь пригласить к себе одну известную Вам особу, которая останется под моим кровом вплоть до Вашего приезда и покинет его сообразно достигнутым договоренностям».

Прочитав постскриптум, Арсений выругался. Аграфена опять влипла. Кой черт понес ее к Нессельроде? В том, что этот человек опасен, генерал имел случай убедиться. До пяти часов оставалась уйма времени. Арсений боялся, что в Главном штабе его задержит работа или, что еще хуже, призовет Петрохан, и тогда уже до темноты придется кукарекать с начальством. Но день прошел благополучно. Закревский сидел, как на иголках, поминутно возвращаясь мыслью к своей беспутной, безнравственной и беззащитной знакомой. Сам бы он, конечно, не пошел к Нессельроде. Но теперь получалось, что носатый Карлик похитил принцессу и держит ее в заколдованном замке. Как ни мало генерал подходил на роль отважного рыцаря, а в половине пятого свернул дела – чем несказанно удивил письмоводителей, ибо обычно уходил затемно – и отправился по означенному адресу. Причем доро́гой Арсений больше воображал себя Донкихотом, вступающим в бой с мельницами, чем Айвенго, спасающим Ревекку.

Впрочем, хозяин зачарованных палат выглядел вполне мирно. Он церемонно раскланивался, потирал маленькие белые ручки и прямо-таки лучился восторгом оттого, что гость не пренебрег приглашением.

– Ваш тропический цветок в моей оранжерее, – предупредил Карл Васильевич. – О, не стоит о ней беспокоиться. Мои люди не причинили мадемуазель Толстой ни малейшего вреда. С моей стороны было бы варварством помять хоть один лепесток на этой чайной розе. Просто удивительно, как светские львицы любят выбирать себе в наперсники людей без имени и состояния! Но, – Нессельроде вновь поклонился, – должен отдать вам должное. Вы, Арсений Андреевич, действительно человек незаурядный. Найти государственный заговор там, где его и в помине не было! Эдакий талант нельзя зарывать в землю! Вам прямая дорога служить в полиции и на немалых должностях.

Закревский поморщился.

– Вижу, вижу, – расплылся в улыбке Карл Васильевич. – Вы не расположены слушать комплименты. Пойдемте ко мне в кабинет. Там удобнее будет объясниться.

Они поднялись на второй этаж в просторную, полную света и новой гампсовской мебели комнату. Нессельроде не терпел старых вещей. Простота и функциональность были его девизом. Карельская береза, медь, разноцветное стекло. Что нужно чиновнику для счастья? Много чернильниц, остро отточенных перьев и лучшая голландская бумага «Pro Patria». Ах да, еще липучие мухоловки!

– Садитесь. – Хозяин радушно указал гостю на одно из кресел возле низкого столика, другое занял сам. По хлопку его ладоней лакей принес кофе, ликер, миндальные пирожные и раскуренные трубки.

Арсению нельзя было ни кофе, ни табака. Но он почел ниже своего достоинства объявить об этом врагу.

– Я вижу, господин генерал, вы считаете меня противником, – вкрадчиво осведомился статс-секретарь. – Племянница рассказала мне о вашей беседе. Признаюсь, она немало насмешила меня. Чуть ранее я заметил временное исчезновение из моего архива некоторых важных бумаг. А потом их возвращение на место. Чистая работа. Ничего не могу сказать. И сделанные вами выводы в целом верны. – Лицо Нессельроде стало серьезным. – Я оценил вас как сильного игрока и не хочу иметь среди своих недоброжелателей. Поэтому и пригласил сюда. Сударь, – Карл Васильевич выделил голосом следующую фразу, как учитель при диктовке выделяет особо трудный кусок, – все, сделанное мною, предпринято с ведома его величества и не противоречит интересам империи.

Арсений откинулся в кресле и впился глазами в лицо носатого австрияка.

– Я вам не верю, – проговорил он.

– Совершенно естественно. – Нессельроде, кажется, и не ожидал иного ответа. – Я готов дать пояснения.

– Государь не мог приказать вам похитить документы у начальника Главного штаба.

– Конечно нет! – всплеснул ручками Карл Васильевич. – Его величество вообще редко вникает в детали. Но ведь и вы, после всего, что прочли, не станете отрицать: император не в восторге от идеи помогать грекам.

Закревский кивнул.

– Между тем наше общество точно взбесилось, – продолжал статс-секретарь. – Единоверцы в беде! Константинополь и проливы! Крест над Святой Софией! После победы все кажется легким. А то, что казна истощена многолетней войной, мало кого волнует.

«Не стоило отказываться от контрибуции», – с раздражением подумал Арсений.

– В угоду этим настроениям император и приказал Главному штабу составить план возможных действий против Турции. – Нессельроде встал и прошелся по кабинету из угла в угол. – Излишне говорить, что сию бумагу он рассчитывал положить под сукно. Но уже сам слух о наших военных приготовлениях отчасти успокаивал мнение света. Противостоять ему открыто, изнутри страны, для правительства чревато потерей поддержки. Другое дело, когда критика придет из-за границы. Например, из Германии. У нас разрешены немецкие газеты, а общество легко меняет свои суждения под впечатлением от пары-тройки публикаций в европейской печати. Через них Министерство иностранных дел осуществляет свое влияние. Вам кажется, что вы раскрыли заговор. А на самом деле – лишь приподняли покров над тайными пружинами моей работы. Этот покров лучше опустить обратно. Вы умный человек и должны понимать: государю нет дела до того, как именно будет осуществлен нечаянный выход сведений на поверхность. Исчезновением ли бумаг, прямым ли подкупом газетчиков. Августейшее лицо всегда выше таких мелочей. На сей раз я воспользовался своей племянницей и тем, с позволения сказать, кавардаком, который существует в доме у князя Петра Михайловича.

– Это низко, – заметил Закревский.

Нессельроде пожал плечами.

– Разве государь хоть словом упрекнул Волконского? Хоть раз напомнил о злополучном плане? Вас это не насторожило?

Арсений вынужден был признать, что уже ломал голову над этой загадкой и не находил решения. Ему тем неприятнее было слушать статс-секретаря, чем больше слова того походили на правду.

– Повторяю, господин генерал, я не хочу иметь вас среди своих противников. Вы действовали напористо и умело. Я предпочел бы больше не подвергать архив министерства столь пристальному интересу с вашей стороны. Обнародовав свои открытия, вы не повредите мне у государя, но можете сильно повредить во мнении света. У всякого есть своя цена. Чего вы хотите за молчание?

Пухлые губы генерала дрогнули в усмешке.

– Я полагал, что это голова прекрасной принцессы на блюде, усыпанном лепестками роз.

– Красиво, – оценил Карл Васильевич. – Но политическое убийство – не мой метод. За этим прошу покорно к господину Каподистрии и его разбойникам. Освобождение принцессы из лап злобного Карлика – лишь цена вашего приезда сюда. Я же спрашиваю о большем.

Закревский задумался. Ему доставляло истинное удовольствие держать паузу, наблюдая, как Нессельроде выжидающе смотрит на него.

– Меня не слишком интересуют деньги, – протянул генерал. – Во всяком случае, из ваших рук. Я предпочел бы кое-какую информацию. И чем откровеннее вы мне ответите, тем с большим основанием сможете положиться на мое слово.

Нессельроде насторожился.

– Сведенья сведеньям рознь. Есть такие, которые я ни при каких условиях не смогу…

– Оккупационный корпус, – отрезал Закревский. – Его решено вывести раньше срока? Почему?

– На кону стоит вхождение Франции в Священный союз.

– А зачем понадобились слухи о ненадежности войск? Об упущениях дисциплины? О якобинском духе?

– Разве всего этого нет? – прищурился Карл Васильевич. – Дело вновь в общественном мнении. Публике лестно тешить самолюбие мыслью о победе. Если государь решит выводить корпус на два года раньше срока, в этом увидят ущерб нашим интересам. Если же при дворе, в Военном ведомстве и в свете укрепится мнение, будто корпус ненадежен, будто он разлагается под влиянием красивой жизни и вредных идей, его вывод произойдет под благовидным предлогом, и его величество останется незапятнан. Мне искренне жаль вашего друга Воронцова. Но ничего нельзя поделать. Такова воля свыше.

Нессельроде возвел очи горе и потыкал пальцем в потолок, как если бы Александр Павлович занимал у него мансарду.

– Значит, корпус будет принесен в жертву общественному мнению, которое вы сами же и создаете? – уточнил Закревский.

– Именно! – Карл Васильевич пришел в восторг от его догадливости.

– И куда, с позволения спросить, честному человеку податься? – ядовито осведомился генерал.

– А где вы видели честных людей? – парировал статс-секретарь. – Кто нынче честен? Ваша приятельница Толстая? Вы, который забрались в мои дипломатические документы? Ваш начальник, соблазнявший юную девушку при больной-то жене? Или Воронцов, встречающий каждое приказание из Петербурга остротами в адрес императора?

Генерал не ответил. Он сознавал справедливость упреков Нессельроде и вместе с тем всей душой противился тому, чтобы считать себя одного с ним поля ягодой.

– Арсений Андреевич, – взмолился Карлик. – Ведь мы договорились? А? Отпустите душу на покаяние.

– У вас есть душа? – Закревский поднял бровь.

Хозяин дома сухо рассмеялся.

– Некий суррогат, ваше высокопревосходительство. Некий суррогат.

– В таком случае я хотел бы забрать Аграфену Федоровну и откланяться.

– Сию секунду, – Нессельроде поднял со стола колокольчик и позвонил. – Ее сиятельство рассматривает мои орхидеи. Очень капризный, знаете ли, цветок. Растет во влажной духоте. Требует постоянного тепла и ухода… Совсем как наша знакомая.

Не дождавшись слуг, статс-секретарь сам отправился за мадемуазель Толстой и через несколько минут привел ее, вручив огромный букет ярко-белых в малиновую крапинку орхидей.

– Надеюсь, пребывание в моем доме не оставило у вас дурных воспоминаний?

– Нет, – огрызнулась Груша, стараясь оттолкнуть от себя букет. – Только тот способ, которым ваши лакеи затолкали меня в карету на Невском, когда я смотрела на акробатов.

– Прискорбно, дитя мое, – не смутился Карлик. – Высокородной даме не стоит смешиваться с уличной толпой. Вперед будьте осмотрительны. Как говорят: береги платье с нову.

Арсений постарался как можно скорее увести Толстую. Рассыпаясь в любезностях, Нессельроде проводил их до самой кареты и все-таки впихнул цветы.

– Прощайте, несравненная. Я буду вечно помнить день, когда ваша божественная ножка касалась ступеней моего дома.

– Аминь. – Закревский захлопнул дверцу экипажа, крикнул: «Трогай!» и поднял глаза на Аграфену. Та сидела напротив него ни жива ни мертва.

– Сударыня, я…

Грушу качнуло вперед, и она повисла у него на шее.

– Вы все-таки приехали! Я думала после всего… вы не захотите! Сеня, простите, что я вам наговорила. Я скверная. Пожалуйста, не надо меня судить. Мне самой плохо.

– Да я знаю. – Он с усилием оторвал Аграфену от себя. – Неужели вы думаете, что я возился бы с вами, если бы вы для меня ничего не значили?

Толстая просияла.

– Я знала! Знала! Вы славный! Вы гораздо лучше всех!

Генерал поднял руку, стараясь защититься от бури ее восторгов.

– Аграфена Федоровна, умоляю. Мне сейчас не слишком…

Мадемуазель Толстая замерла.

– Голова? – На ее лице отразился такой безграничный ужас, что Арсений, как бы худо ему ни было, не мог не рассмеяться.

Хотя если рассудить здраво – не до смеха. Мигрень началась еще в кабинете Нессельроде. Не столько от запаха кофе, к которому собеседники даже не притронулись, сколько от сложности политической конструкции, построенной статс-секретарем на глазах у изумленного генерала. Закревский не был человеком наивным. Послужишь по штабам – всякого насмотришься. Но сейчас вонь привычных армейских грехов была перебита густым наваром дипломатического дерьма. Словом, от услышанного у генерала сделались мигрени. И с каждой секундой жар в голове расплывался все шире. Адская боль сплющивала лоб, ударяла в затылок, сверлила виски.

– Тише, тише, Груша, – взмолился он, когда Толстая попыталась поддержать его голову. – Не надо. Сейчас пройдет.

Оба знали, что это неправда. Арсению было неприятно, что графиня второй раз видела его в подобном состоянии. Секундами в глазах становилось так темно, точно он лишался зрения. А потом белый, безжалостный жгут света причинял еще больше страданий, чем чернота. «Хоть бы в обморок грохнуться! – подумал генерал. – Стыда меньше». Еще немного – и он завоет в голос. А так, по крайней мере, чувства откажут ему на время, и взбалмошная подруга успеет довезти его до дома на Галерной. А там она уйдет, и можно будет корежиться на диване, сколько душе угодно.

– Сенечка, милый, чем помочь? – Голос Груши долетал до него, как из шахты. Будто девица не чирикала над ухом, а аукалась с подружками в лесу.

– Льда бы или снега, – простонал Закревский, уже не понимая абсурдности своей просьбы. – Чтобы жар от головы ушел.

– Господи, да где же я найду снега? – воскликнула Аграфена. – Постой! Сейчас мы жар оттянем.

Ей, кажется, пришла на ум некая каверза, не имевшая отношения к холоду.

– Потерпи, голубчик. Сейчас мы его… Сейчас.

Спутница заколотила кулачком в стенку кареты напротив кучера.

– Эй ты, зараза! Поезжай шагом! Да сверни в тихую улицу! Не смей гнать! Я тебе сказала.

Как она догадалась, что каждый удар копыт словно забивает Арсению в череп гвозди?

Потом Аграфена мигом опустила лиловые шторки на окнах экипажа. Подергала ручку двери – хорошо ли закрыто? И, убедившись, что находится в полной безопасности, попросила:

– Вы, Сеня, смотрите на потолок, пожалуйста.

– Что вы… Зачем?

– Тихо, тихо, – успокаивала она его, уже соскользнув на пол. – Не надо ничего говорить. Вы же знаете: я плохая. Мне все можно.

Менее всего он был способен сейчас бдеть за приличиями. Сначала ему стало еще хуже. Потому что горячая боль и горячее же наслаждение слились в один влажный комок. Потом жар начал скапливаться в принципиально иной части тела. Плотное кольцо губ Аграфены, казалось, могло высосать хворь, как яд из раны. В какой-то момент Арсений ощутил, что не справляется с собой, и на пике адских удовольствий отдал ей мучительный жар, распиравший его тело.

– Вуаля! – провозгласила Толстая, откинувшись от него к краю противоположного кресла. – Фейерверк на Неве. Кстати, мы едем по набережной.

Арсений смотрел на спутницу в полном ужасе. Голова, как назло, была совершенно ясной.

– Вам лучше? – Груша смеялась. – Сознайтесь, лучше?

– Аграфена Федоровна, зачем вы все это делаете? – взмолился он. – У вас совести нет. Ведь Пост.

– Очень мило! – надулась спутница. – На себя посмотрите. Сидите со спущенными штанами и учите меня морали. Еще минута – и ваша голова разлетелась бы, как арбуз в тире. Кстати, в Пост положено совершать добрые дела. Вот и приласкайте меня. – Она шустро взобралась ему на колени и стукнула кулачком в стенку.

– Правь к Прачечному мосту. Потом к Верхне-Лебяжьему. Небыстро.

Генерал понял, что фейерверк продолжается. Но не имел сил сопротивляться.

– Сеня, разве можно во всем себе отказывать? – между тем мурлыкала Толстая. – Ведь я вам нравлюсь? Нравлюсь. Я знаю. Ну, пожалуйста, ну я хочу быть вашей любовницей. Обо мне никто никогда так не заботился. Я же не в жены набиваюсь! Никаких обязательств…

Черт возьми, она расшевелила бы мертвого! А Закревский, хоть и стоял на краю могилы, да каждый день откладывал срок заказывать отходную.

– Груша, я с вашим темпераментом в одиночку не справлюсь, – пошутил он при ее повторном радостном: «Вуаля!»

– А я вам исключительных прав не обещаю.

Они катались часа два. От моста к мосту. От сфинкса к грифону. Кучер Главного штаба успел подумать очень многое о господах генералах, их барышнях и использовании служебных карет. Когда он все-таки доставил седоков на Галерную, дама дала на чай целый рубль. Знать, богатая бабенка попалась дежурному генералу. И зачем бы ей такой замухрышка?

Вечером следующего дня Арсений и князь Волконский сидели в кабинете начальника Главного штаба на втором этаже. Было уже так поздно, что малиновая полоса над Зимним сменилась угольной сажей с кое-где рассыпанной солью звезд. Служащие разошлись. И письмоводители, и копиисты, и столоначальники, и повытчики. Только сторожа с колотушками гремели то у одного, то у другого угла здания, окликая друг друга: «Слу-у-ушай!»

На столе перед генералами стоял початый графин водки. Сей неуставной момент искупался только запертой дверью и крайней неординарностью ситуации. Тяжело подчиненному пить с начальником. Тяжело начальнику, презрев субординацию, слушать от подчиненного все то, что Петр Михайлович сегодня услышал.

Закревский не утаил ничего. Дал полный отчет в потраченных деньгах, ознакомил с копиями документов, изъятых в Министерстве иностранных дел, и слово в слово пересказал беседу с Нессельроде. Грозный Петрохан насупился, наклонил вперед бычью голову, вот-вот боднет, и собрал губы гармошкой, как у надутого младенца.

– Полагаете, Карлик соврал?

Волконский с шумом втянул воздух и мотнул головой.

– Нет, похоже на правду.

– Но государь не мог…

– Мог, – отрезал Петрохан. – Мог просто не пожелать знать, как именно Нессельроде обделает дело. Его величество любит самоустраниться и наблюдать за событиями со стороны.

Князь скрестил руки и оперся о них лбом.

– Но с чего она взяла, что я собираюсь развестись с Софьей? Тем более… послать ее в «желтый дом»? – Кажется, предательство мимолетной любовницы огорчило его больше, чем откровенное равнодушие царя. – Я никогда ничего подобного не обещал.

– Охотно верю, – кивнул Закревский. – Но мадемуазель Жеребцова весьма прыткая особа.

– Да-а, – протянул Петр Михайлович, наливая себе стопку. – Но до титула княгини Волконской ей не допрыгнуть. Клянусь Богом! Бедная Соня. Доктора не знают, что посоветовать. И ей тяжело без детей.

– Может быть, вам стоит забрать их из Одессы? – осмелился высказать свое мнение Арсений.

– Чтобы над ними издевались из-за сумасшествия матери? – Петрохан залпом осушил стопку. – Ей-богу, давно бы уже привез сюда. Совсем от рук отбились. А Соню они слушаются. Она умеет цыкнуть. Даже такая, как сейчас.

– Высокое положение защитит их от насмешек в глаза, – возразил Закревский. – А за глаза люди говорят гадости даже о государе.

– Наверное, вы правы, – князь надолго задумался, подняв кудлатую голову и уставившись в окно неподвижным взглядом. – Мне сорок два. Когда мужчина в моем возрасте встречает юное создание, ему кажется, что судьба дает второй шанс…

– Что же вы намерены делать? – осторожно спросил Арсений.

Князь задержал вздох.

– Вернусь к Соне. Мне нужно быть с ней. Двадцать лет из жизни не выкинешь. Мы светские люди, она всегда прощала мои шалости. Разве можно оставить человека в таком положении?

Оба снова замолчали. Арсений испытывал сильнейшее неудобство. Но Петрохан, кажется, не держал на него зла. Так получилось. И лучше Закревский, чем кто-то другой. Этот хотя бы честный малый и не болтлив.

– Да! – вдруг вспомнил князь. – Вы будете смеяться, но нам велено разработать новый план дислокации войск. Черт, после всего, что вы рассказали, я уже не знаю, как к этому относиться. Сам-то по глупости поднял шум. Подал возражения.

– Где? – Арсений преисполнился самых худых предчувствий. – Мы вторгаемся в Египет? Оккупируем Корсику? Или маршируем до Индии?

– Гораздо ближе, – хмыкнул князь. – Приказано подготовиться к переброске войск из Кронштадта через Голландию во Францию, под команду вашего друга Воронцова.

Закревский опешил.

– Так мы выводим корпус или его усиливаем?

Волконский широко развел руками.

– Приказано.

* * *

http://www.veche.ru

Сноски

1

Черт возьми! (фр.)

2

Я повторяю свой вопрос! (фр.)

3

Поторопитесь! (фр.)

4

Покорители мира! (фр.)

5

В марте 1815 г. Наполеон бежал с острова Эльба и с триумфом вернулся во Францию. На этот раз его правление продлилось лишь сто дней. Король Людовик XVIII вынужден был покинуть Париж. Он был вторично реставрирован на престоле только после битвы при Ватерлоо, где Бонапарт потерпел поражение. В насмешку монарха стали именовать «Дважды Новый» или «Дважды Девять», что по-французски звучит одинаково («Le roi deux fois neuf»). Слово «neuf» значит «новый» и «девятка».

6

Последний по списку, но не последний по значению (англ.).

7

Прекрасный союз (фр.).

8

«Новая французская цензура» (англ.).

9

Священный союз (фр.).

10

Какая приятная неожиданность! (фр.)

11

Скандал (фр.).

12

И так далее (лат.).

13

Шесть футов красоты (англ.).

14

«Мой союзник и друг, российский император» (фр.).

15

Штормовой ветер (фр.).

16

Вот гордые стены! (фр.)

17

Да здравствует король! (фр.)

Content

Ольга Елисеева
Париж слезам не верит

Глава 1. Бедная Лиза

Глава 2. Шутки Гименея

Глава 3. Юность жандарма

Глава 4. Барышни и верблюд

Глава 5. Не желай добра ближнего твоего

Глава 6. Старая графиня

Глава 7. Дуэль

Глава 8. Приятные знакомства

Глава 9. Страсти по Михаилу

Глава 10. Худшие люди на свете

Глава 11. Карлик-нос

Сноски