Роджер Желязны

Этот бессмертный

Бену Джейсону

Roger Zelazny

This Immortal

Copyright © 1965 by Roger Zelazny

Публикуется с разрешения наследников автора и их литературных агентов, Zeno Agency Limited (Великобритания) при участии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© И. Куберский, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

– Ты ведь калликанзарос, – неожиданно объявила она.

Я повернулся на левый бок и улыбнулся в темноте.

– Свои рога и копыта я оставил в конторе.

– Так ты знаешь, про кого я!

– Вообще-то я Номикос.

Я потянулся к ней и нашел ее.

– Ты что, действительно собираешься разрушить весь мир?

Я засмеялся и привлек ее к себе.

– Надо подумать. Если именно поэтому Земля и разваливается…

– Послушай, у детей, рожденных здесь на Рождество, калликанзаросская кровь, – сказала она, – а ты однажды обмолвился, что твой день рождения…

– Вот и отлично!

Мне пришло в голову, что она лишь наполовину шутит.

Зная, какие существа могут случайно попасться на глаза в этих Старых, а теперь Горючих, местах, начинаешь почти без труда верить в мифы – в разные там россказни о похожих на Пана[1] лешаков, которые собираются каждую весну, чтобы потолкаться под Деревом Мира, а затем разбежаться кто куда от звона пасхальных колоколов. (Дин-дон – колокола, клак-клак – зубы, цок-цок – копыта и т. д.) Мы с Кассандрой не имели привычки обсуждать в постели вопросы религии, политики или фольклор Эгейского бассейна, но меня, поскольку в этих местах я и родился, подобные воспоминания задевают за живое.

– Ты делаешь мне больно, – сказал я полушутя-полусерьезно.

– А мне не больно?

– Прости.

Я снова расслабился. Помолчав, я объяснил:

– Когда я был сорванцом и ко мне приставали другие сорванцы, они меня звали «Константин Калликанзарос». Когда я подрос и подурнел, они перестали так меня звать. По крайней мере в лицо…

– «Константин»? Твое имя? А я полагала…

– Теперь я Конрад, и больше не будем об этом.

– Но мне оно нравится. Я бы лучше звала тебя «Константин», чем «Конрад».

– Ну, если тебе приятно…

Луна выкатила свою постную физиономию на подоконник и стала строить мне рожи. Я не мог достать не только до луны, но и до окна, потому отвернулся. Ночь была холодной, влажной и полной тумана – здесь всегда такие.

– Комиссар по делам Искусств, Памятников и Архивов планеты Земля не станет рубить Дерево Мира, – проворчал я.

– Калликанзарос мой, – откликнулась она слишком поспешно, – я этого не говорила. Но с каждым годом колоколов все меньше, а добрые намерения далеко не всегда идут в расчет. Впрочем, у меня такое чувство, что, так или иначе, ты все изменишь. Можешь изменить…

– Ошибаешься, Кассандра.

– А мне страшно и холодно…

Она была прелестна в темноте, и я обнимал ее, чтобы хоть как-то уберечь от этих туманов, влажных и знобких.

Пытаясь воссоздать в памяти подробности минувших шести месяцев, теперь я осознаю, что, пока мы огораживали страстью наш октябрь и остров Кос, Земля уже пала в руки сил, что сметают все октябри. Возникнув изнутри и извне, эти силы роковой развязки уже тогда маршировали гусиным шагом среди руин – безликие, неотвратимые, с оружием на изготовку.

Корт Миштиго приземлился в Порт-о-Пренсе на древнем «Сол-Бус Девять», который доставил его с Титана в сопровождении груза, состоявшего из туфель и рубашек, нижнего белья, носков, вин разных марок, разных медицинских средств и новейших магнитофонных кассет, всех этих производных цивилизации. В общем, богатый и влиятельный журналист Галактики. Насколько богатый – для нас это оставалось неизвестным еще много недель, а насколько влиятельный – для меня открылось лишь пять дней тому назад.

Пока мы бродили по рощам одичавших олив, лазали по руинам франкского замка или вплетали наши следы в следы серебристых чаек, похожие на иероглифы, там, на влажных песках пляжей острова Кос, мы прожигали время в ожидании расплаты, которой могло и не быть и которой на самом деле вовсе и не следовало ожидать.

Волосы Кассандры – цвета олив Катамары и блестят. Руки у нее мягкие, пальцы короткие, с нежными перепонками. Глаза очень темные. Она ниже меня только на четыре дюйма, но это не мешает ей быть грациозной, а во мне как-никак шесть футов с лишком. Вообще-то рядом со мной любая женщина – сама грация, совершенство и привлекательность, поскольку ничего подобного во мне нет; левая моя щека была в ту пору вроде карты Африки, выполненной в пурпурных тонах, – и все из-за мутантного грибка, который я подцепил от заплесневевшего с задней стороны холста, когда в нью-йоркскую поездку откапывали Галерею Гугенхейма; мысок линии волос у меня всего на ширину пальца отступает от бровей, глаза разные. (Когда я хочу устрашить человека, я вперяюсь в него холодным голубым правым глазом, карий же служит для Взглядов Искренних и Честных.) Правый сапог у меня с утолщенной подошвой, поскольку сама нога короче.

Хотя для Кассандры в подобном контрасте нет нужды. Она прекрасна.

Я встретился с ней случайно, преследовал ее без удержу, женился на ней против желания. (Это была ее идея.) Сам я об этом действительно не думал – даже в тот день, когда пригнал свой хайк в бухту и увидел ее там русалкой, нежащейся под солнцем близ плоской кроны дерева Гиппократа, и решил, что хочу быть с ней. Калликанзароcцы особой приверженностью к семье никогда не отличались. Я вроде как поскользнулся. В очередной раз.

Стояло ясное утро. Начало нашего третьего месяца вместе. Это был последний мой день на Косе, поскольку вчера вечером я получил вызов. Все еще было влажным после ночного дождя, и мы сидели в патио[2] – пили кофе по-турецки и ели апельсины. День понемногу нажимал на педали, въезжая в этот мир. Бриз дул влажно и прерывисто, покрывая нас гусиной кожей под черной тяжестью свитеров и срывая парок с края кофейных чашек.

– «Родос, перстами дарящий Аврору…» – произнесла она, вытягивая перед собой руку.

– Угу, – кивнул я, – действительно она, розовоперстая и славная.

– Давай полюбуемся.

– Угу. Прости.

Мы допили кофе и закурили.

– Чувствую себя погано, – сказал я.

– Знаю, – ответила она. – Только зря ты так.

– Ничего не могу с собой поделать. Велено уезжать, покидать тебя – вот и погано.

– Может, всего на пару недель. Ты сам так говорил. И потом ты вернешься.

– Надеюсь, – сказал я. – Хотя, если это затянется, я пошлю за тобой. До сих пор неизвестно, где я буду.

– Кто этот Корт Миштиго?

– Деятель с Веги, журналист. Важная птица. Хочет написать о том, что от Земли осталось. Вот я и должен ему показать. Я. Лично. Черт его дери!

– Если тебе дают десятимесячный отпуск на плавание, то не жалуйся, что перетрудился.

– А я жалуюсь и буду жаловаться. Считается, что моя работа – это синекура.

– Почему?

– В основном потому, что я сам так поставил. Двадцать лет я вкалывал, чтобы сделать Искусства, Памятники и Архивы тем, что они есть теперь, а десять лет назад я довел это дело до того, что мои сотрудники прекрасно управляются и сами. Так что я позволяю себе пастись на лужайке и являться, когда хочу, чтобы подписать бумаги да заодно поделать что-нибудь эдакое, для собственного удовольствия. И на́ тебе – лизать чей-то сапог! Чтобы сам Комиссар ехал вместе с веганским писакой, когда его мог бы сопровождать любой мой сотрудник. Не боги же они, веганцы!

– Одну минутку, – сказала она, – извини. Ты сказал: «Двадцать лет? Десять лет?»

Такое чувство, будто тонешь.

– Тебе ведь нет и тридцати.

Я погрузился. Подождал. Снова выплыл.

– Гм… знаешь, есть кое-что такое, о чем я, человек в общем-то скрытный, никогда при тебе не упоминал… А тебе-то сколько, Кассандра?

– Двадцать.

– Ух! М-да… Я примерно раза в четыре тебя старше.

– Не понимаю.

– Я тоже. Даже доктора. Я как бы остановился где-то между двадцатью и тридцатью, там и остаюсь. Полагаю, что это словно, ну… часть моей персональной мутации, так вот примерно. Разве это что-нибудь значит?

– Не знаю… Да, значит.

– Тебе наплевать на мою хромоту, мою жуткую косматость, даже на мое лицо. Тогда почему тебя должен волновать мой возраст? Я молод для всего, что положено.

– Это как раз не одно и то же, – сказала она непримиримо и окончательно. – Что, если ты никогда не станешь старше?

Я куснул губу:

– Должен, рано или поздно.

– А если поздно? Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты был без возраста.

– Ты проживешь до ста пятидесяти. Есть специальные средства Ж. С. Ты будешь их принимать.

– Но они не оставят меня молодой, вроде тебя.

– На самом деле я не молод. Я родился старым.

Это тоже не помогло. Она начала плакать.

– Впереди еще столько лет, – напомнил я ей. – Кто знает, что за это время может случиться?

После этих слов она еще пуще заплакала.

Я всегда живу по воле импульса. С головой у меня, в общем, все в порядке, но получается, что, как правило, я начинаю соображать только после того, как что-нибудь ляпну и дальнейший разговор уже теряет смысл.

Вот одна из причин, почему я имею штат компетентных сотрудников, хорошую радиосвязь и пасусь себе на лужайке большую часть времени.

Однако есть вещи, которые никому не препоручишь.

Поэтому я сказал:

– Послушай, тебя ведь тоже не обошло Горючее Вещество. Я только через сорок лет понял, что мне не сорок. Может, то же самое и с тобой. И я просто соседский малыш…

– Ты что-нибудь знаешь о других подобных случаях?

– Ну, если…

– Не знаешь.

– Не знаю.

Помню, тогда я снова испытал желание оказаться на борту корабля. Не на большом великолепном судне, а просто на моей старой посудине «Золотой Идол», прямо там, в бухте. Помню, мне захотелось снова привести его в гавань и увидеть в тот первый сверкающий миг там Кассандру, и чтобы можно было начать все сначала – и то ли рассказать ей сразу же обо всем, то ли пробиться назад, сквозь уходящее время, и держать язык за зубами по поводу своих лет.

Это была неплохая идея, но, черт возьми, медовый месяц уже закончился.

Я подождал, пока она перестанет плакать и я снова почувствую на себе ее взгляд. Затем я еще немного подождал.

– Ну как? – спросил я наконец.

– Нормально, спасибо.

Я нашел ее вялую руку и поднес к губам.

– Родос, перстами дарящий, – тихо выдохнул я, и она сказала:

– Может, это хорошо, что ты уезжаешь, – не насовсем же…

И бриз, срывавший пар с кофейных чашек, снова явился, влажный, покрывающий нас гусиной кожей и вызывающий дрожь то ли в ее, то ли в моей руке – точно не знаю. Он встряхивал и листья, и они роняли росу на наши головы.

– А ты не преувеличиваешь специально для меня свой возраст? Хотя бы немножко?

Тон ее голоса предполагал, что самым разумным будет с нею согласиться. Поэтому я ответил со всей убедительностью:

– Да.

В ответ она улыбнулась, в какой-то мере снова уверовав в мою человеческую природу. Ха!

Так мы там и сидели, держась за руки и глядя на пробуждение дня. Вдруг она начала напевать. Это была грустная песня, рожденная много веков назад. Баллада. В ней рассказывалось о молодом борце по имени Фемокл, борце, который ни разу не терпел поражения. Так что, само собой, он решил, что он величайший борец на земле. В конце концов Фемокл бросил свой вызов с вершины горы, и, так как оттуда до жилища богов было недалеко, они быстро откликнулись: на следующий же день на спине огромной дикой собаки, покрытой железом, в город въехал мальчик-калека. Они боролись три дня и три ночи, Фемокл и мальчик, и на четвертый день мальчик переломил молодому борцу хребет и оставил его там, в поле. И где проливалась кровь его, там вырастал strigefleur, как называет его Эммет, цветок-вампир, который, не имея корня, стелется, крадется в ночи, ища утраченный дух павшего победителя в крови его жертв. Но дух Фемокла покинул землю, и цветам этим вечно красться и искать. Проще, чем у Эсхила, но и мы ведь проще, чем были когда-то, особенно обитатели Материка. Кроме того, на самом деле все происходило вовсе не так.

– Почему у тебя слезы? – вдруг спросила она меня.

– Я подумал об изображении на щите Ахиллеса[3] и о том, как это ужасно – быть образованным существом. И это не слезы. Это на меня с листьев капает.

– Я сделаю еще кофе.

Пока она возилась, я вымыл чашки и сказал, чтобы она позаботилась об «Идоле» и чтобы поставила корабль в сухой док, если я пришлю за ней. Она пообещала.

Солнце еще выше забралось в небо, и вскоре со двора старого Алдониса, гробовщика, стал доноситься стук молотка. Проснулись цикламены, и в дуновениях бриза долетал с полей их аромат. В небе высоко над головой, словно темное предзнаменование, скользила по направлению к материку летуче-паучья мышь. Я дернулся, чтобы подхватить ствол тридцать шестого калибра да бабахнуть, да посмотреть, как она упадет. Но все известное мне огнестрельное оружие было на борту «Идола», так что я просто проследил, как она скрылась из глаз.

– Говорят, на самом деле их родина не Земля, – сказала Кассандра, глядя вслед, – и что их завезли с Титана для зоопарков и прочих подобных мест.

– Верно.

– …И что их упустили во время Трех Дней, они одичали и выросли и стали еще больше, чем были там, откуда родом.

– Однажды я видел одну с размахом крыльев в тридцать два фута.

– Брат моего деда как-то рассказывал мне историю, которую он слышал в Афинах, – вспомнила Кассандра, – о человеке, убившем такую же летуче-паучью мышь безо всякого оружия. Она напала на него в доке, где он стоял, в Пирее, и понесла, а он голыми руками сломал ей шею. Они упали в залив с высоты примерно в сто футов. И человек остался жив.

– Это было давно, – вспомнил я, – еще до того как Контора начала кампанию по истреблению этих тварей. Тогда их было много больше и они были посмелее. Теперь они держатся подальше от городов.

– Насколько я помню эту историю, человека звали Константин. Часом, не ты?

– Его звали Карагиозис.

– А ты не Карагиозис?

– Если тебе этого хочется. Только почему?

– Потому что позднее он помог основать в Афинах Возвращенство Редпола. К тому же у тебя очень сильные руки.

– Ты возвращенка?

– Да. А ты?

– Я работаю на Контору. У меня нет политических взглядов.

– Карагиозис бомбил курорты.

– Бомбил.

– Тебе не жаль, что он их бомбил?

– Нет.

– Я действительно мало про тебя знаю.

– Ты про меня знаешь достаточно. Но можешь и спросить. У меня нет тайн, правда… Воздушное такси уже близко.

– Я ничего не слышу.

– Услышишь.

Через мгновение оно появилось в небе, скользя вниз к Косу и направляясь на радиомаяк, который я установил в углу патио. Я встал и помог подняться Кассандре, а такси уже опустилось – скиммер Рэдсона: двадцатифутовая скорлупка, вся – прозрачность и зеркальность, плоскодонная, тупоносая.

– Хочешь что-нибудь взять с собой? – спросила она.

– Ты знаешь что, только не могу.

Скиммер сел и плавно открылся сбоку. Пилот в защитных очках повернул голову.

– У меня такое чувство, – сказала она, – что впереди у тебя какая-то опасность.

– Сомневаюсь.

Слава богу, что ни давление, ни осмос не возродят утраченное Адамом ребро.

– До свидания, мой калликанзарос.

И я сел в скиммер и прыгнул в небо, шепча про себя молитву Афродите. Внизу Кассандра махала мне рукой. За спиной солнце натягивало свою световую сеть. Мы неслись на запад. От Коса до Порт-о-Пренса четыре часа лета, серая вода, бледные звезды и я, псих. Только и оставалось, что смотреть на цветные огни…

Холл был битком набит людьми, большая тропическая луна сияла так, будто вот-вот лопнет, а причина, почему я видел и то и другое, заключалась в том, что мне в конце концов удалось завлечь Эллен Эммет на балкон при открытых магнитных дверях.

– Снова из мертвых, – приветствовала она меня, сдержанно улыбаясь. – Год почти прошел, мог бы и послать с Цейлона открытку, здоровья пожелать.

– Ты что, болела?

– Заболеешь тут.

Она была маленькой и, подобно всем, кто ненавидит день, белой под своим полугримом, как сметана. Она напоминала мне совершенную механическую куклу с неисправной начинкой – холодная грация и некая предрасположенность бить людей ногой в челюсть, когда они меньше всего этого ожидают. Копна оранжево-коричневых волос, завязанных в гордиев узел по последней моде, что выводило меня из себя, когда я пытался его развязать – мысленно, конечно; глаза того цвета, что пришелся бы по вкусу очередному богу, на которого пал бы ее выбор именно в этот день, – да, забыл, где-то глубоко-глубоко на дне они всегда голубые. Все, что бы она ни носила, было коричнево-зеленым и весьма просторным, достаточно пару раз выйти в таком наряде, правда, ее это каким-то чудом миновало; а может, она снова беременна, хотя вряд ли.

– Что ж, желаю здоровья, – сказал я, – если ты в нем нуждаешься. Я не занимался Цейлоном. Большую часть времени я был на Средиземном.

Внутри раздались аплодисменты. Просто чудесно, что я снаружи. Исполнители как раз закончили «Маску Деметры», которую Грейб написал пентаметром специально в честь нашего гостя с Веги; вещь была два часа длиной и скверной. Фил – человек жутко образованный и почти лысый и вполне подходит для своей роли, но с того дня, как мы остановили на нем свой выбор, нам пришлось изрядно потрудиться на будущего лауреата. Ему поручили примериться к Рабиндранату Тагору и Крису Изервуду, заняться сочинением устрашающе длинной метафизической эпики, как можно больше разглагольствовать об эпохе Просвещения и ежедневно выполнять на берегу моря дыхательные упражнения. Во всем же остальном он был человеком вполне достойным.

Аплодисменты стихли, и я услышал стеклянное теньканье заигравшей телинстры и ожившие голоса.

Эллен прислонилась спиной к ограде.

– Слышала, что ты вроде как женился недавно.

– Верно, – признался я, – но вроде как поспешил. Почему меня отозвали?

– Спроси у своего босса.

– Спрашивал. Тот говорит, что меня назначают гидом. Однако я хотел бы выяснить – почему? Настоящую причину. Я думаю об этом, но вопросов не меньше, а больше.

– Откуда мне знать?

– Ты знаешь все.

– Ты меня переоцениваешь, дорогой. Какая она из себя?

Я пожал плечами:

– Возможно, русалка. А что?

Она пожала плечами:

– Обычное любопытство. А как ты говоришь обо мне людям? С кем сравниваешь?

– Когда я говорю о тебе, то не сравниваю.

– Обижаешь. Должна же я быть на кого-то похожа, если я только не уникум.

– Вот именно, ты уникум.

– Тогда почему ты не взял меня с собой в прошлом году?

– Потому что ты существо социальное и тебе нужен город. Ты можешь быть счастлива только здесь, в Порту.

– Но я не счастлива здесь, в Порту.

– Здесь, в Порту, ты несчастлива меньше, чем в любом другом месте на этой планете.

– Мы могли бы попробовать, – сказала Эллен и повернулась ко мне спиной, чтобы посмотреть с откоса на огни видимой отсюда части гавани. – Знаешь, – продолжила она, помолчав, – ты настолько уродлив, что это делает тебя привлекательным. Видимо, так.

Я остановился рядом, в паре дюймов от ее плеча.

– Знаешь, – голос ее звучал плоско, опустошенно, – ты ночной кошмар с походкой мужчины.

Я остановил свой порыв, закатившись грудным смехом.

– Знаю. Приятных снов.

Я повернулся, чтобы уйти, но она поймала меня за рукав.

– Погоди!

Я посмотрел вниз, на ее руку, затем вверх, на ее лицо, затем вниз, на ее руку. Она выпустила рукав.

– Знаешь, я никогда не говорю правду, – сказала она. Затем засмеялась своим коротким ломким смешком. – …И я подумала, что кое-что тебе следует знать об этой поездке. Здесь Дональд Дос Сантос.

– Дос Сантос? Странно.

– Сейчас он наверху, в библиотеке, вместе с Джорджем и каким-то большим арабом.

Я посмотрел мимо нее вниз на гавань, где по тускло освещенным улицам двигались тени, похожие на мои мысли, темные и медленные.

– Большой араб? – произнес я наконец. – Руки в шрамах? Желтые глаза? По имени Хасан?

– Да, верно. Ты с ним встречался?

– В прошлом он кое-что сделал для меня, – признал я.

Так я стоял и улыбался, хотя кровь во мне застыла, – улыбался, потому что не люблю, чтобы люди знали, о чем я думаю.

– Улыбаешься, – проронила Эллен. – Интересно, о чем ты думаешь?

В этом вся она.

– Я думаю, что ты относишься к жизни серьезнее, чем можно было бы предположить.

– Чушь. Я часто тебе говорила, что я ужасная лгунья. Да, буквально секунду назад – я лишь намекала на маленькую стычку в большой войне. И ты прав, что здесь я менее несчастлива, чем в любом другом месте на Земле. Может, ты поговоришь с Джорджем – возьми его на работу на Тайлер или Бакаб. Возьмешь, а?

– Ага, – сказал я. – Всенепременно. Клянусь. Именно так и сделаю. После того, как ты десять лет этим занималась… А что с его коллекцией жуков?

Она изобразила улыбку.

– Растет, прыжками и скачками. А также жужжит и ползает… и некоторые из этих ползучих – радиоактивны. Я ему говорю: «Джордж, завел бы себе женщину, вместо того чтобы тратить все свое время на жуков». Но он только головой трясет, весь такой занятый. Потом я говорю: «Когда-нибудь один из этих уродцев возьмет и укусит тебя и сделает импотентом. Что тогда?» А он объясняет, что такого не может быть, и читает мне лекцию о ядах насекомых. Может, он сам большой жук, замаскировавшийся. Думаю, Джордж испытывает что-то вроде оргазма, наблюдая, как они роятся в этих баночках. Не знаю…

Я повернулся и заглянул в холл, поскольку выражение ее лица изменилось. Услышав смех Эллен, я обернулся к ней и сжал ее плечо.

– О’кей, теперь я знаю больше, чем раньше. Спасибо. Скоро увидимся.

– Мне подождать?

– Нет, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Конрад.

И я ушел.

На то, чтобы пересечь пространство, может потребоваться и время, и обходительность, особенно если там куча народу и все тебя знают, и у всех в руках фужеры, а ты к тому же слегка прихрамываешь.

Куча и была, и все знали, и держали фужеры, и я хромал. Так что…

Позволив себе только самые скромные и неприметные мысли, я отмерил с краю, вдоль стены, как бы по периферии человечества, двадцать шагов, пока не достиг компании юных леди, которых этот старый холостяк всегда держал подле себя. Подбородка у него не было, как, в общем, и губ, волосы повылезли, и выражение, которое жило когда-то на лице, на этой материи, обтягивающей его череп, давным-давно ушло во тьму глаз и таилось в этих глазах, остановившихся на мне, – улыбка готовности быть неизбежно оскорбленным.

– Фил, – сказал я, кивая, – не каждый напишет такую «Маску». Я слышал разговоры, что это умирающее искусство… Чудовищная ложь!

– Ты еще жив, – произнес он, и голос его был лет на семьдесят моложе, чем все остальное, – и снова опоздал, как обычно.

– Приношу свое искреннее раскаяние. Меня задержали в доме одного старого друга на дне рождения леди, которой сегодня исполнилось семь.

(Что было правдой, хотя и не имеющей отношения к данной истории.)

– У тебя все друзья старые, не правда ли? – спросил он, и это был удар ниже пояса, потому что когда-то я знал его почти забытых ныне родителей и водил их к южной стороне Эрехтейона, чтобы показать им Портик Кариатид, в то время как на моих плечах сидели их яркоглазые отпрыски и я рассказывал ему, Филу, мифы, которые были старыми уже тогда, когда возникли все эти храмы.

– …Мне нужна твоя помощь, – сказал я, не обращая внимания на этот укол и осторожно прокладывая путь сквозь мягкий и язвительный кружок женщин. – Эдак я всю ночь буду прорываться из холла к Сэндзу, который устраивает прием нашему веганцу, – извиняюсь, мисс, – а у меня нет на это ночи. Простите меня, мэм… Так что я прошу, чтобы ты вмешался.

– Это вы, Номикос! – вздохнула одна маленькая очаровашка, уставившись на мою щеку. – Я всегда хотела…

Я схватил ее руку, прижал к губам, отметив, что ее камея на перстне наливается розовым, произнес: «А ну как отрицательный кисмет[4], а?» – и выпустил руку.

– Как ты насчет этого? – спросил я Грейба. – Отведи меня туда за минимум времени в своей типичной светской манере, под разговор, который никто не посмеет прервать, о’кей?

Он бесцеремонно кивнул.

– Извиняюсь, дамы, я скоро вернусь.

Мы двинулись наискосок, пробираясь по людским аллеям. Высоко над головой медленно проплывали и поворачивались люстры, как граненые ледяные сателлиты. Телинстра, цивилизованный вариант Эоловой арфы, рассыпала вокруг осколки цветного стекла – мелодию песни. Люди жужжали и роились, точь-в-точь как насекомые Джорджа Эммета, и, стараясь избежать их толчеи, мы переставляли без паузы ногу за ногой и производили собственный шум. Несмотря на тесноту, мы ни на кого не наступили.

Ночь была теплой. Большинство мужчин были одеты в невесомую черную униформу, в которой, согласно протоколу, и гробит себя здесь Личный Состав. На ком ее не было, те к нему не относились.

Неудобные, несмотря на свою легкость, черные костюмы застегиваются по бокам снизу, впереди же, где гладко, слева над грудью находится знак различия – для Земли он четырехцветный: зеленый, голубой, серый и белый, трех дюймов в диаметре; ниже располагается эмблема ведомства вместе с меткой ранга; на правой же стороне собраны благословенные крохи цыплячьего помета – символ, о котором можно только мечтать, так он утверждает тебя в чувстве собственной значимости, – его выдает Контора с богатым воображением под названием Полировка, Ремонт Орденов, Символов, Медалей (коротко ПРО СИМ – первый ее Директор ценил свое место). Ворот костюма имеет склонность после первых десяти минут превращаться в удавку, во всяком случае мой.

Дамы носили или не носили все, что им нравилось, обычно яркое или в придачу с полупастельным (если только не принадлежали к Личному Составу, в таком же случае они были аккуратненько упакованы в черные костюмы с терпимыми воротниками и короткими юбками); все это в общем-то помогает отличать хранителей Земли от хранимых.

– Я слышал, Дос Сантос здесь, – сказал я.

– Значит, здесь.

– А почему?

– По правде говоря, не знаю и знать не хочу.

– Тэк-с, тэк-с… Что стряслось с твоим замечательным чутьем политика? Отдел Литературной Критики обычно награждал тебя за него.

– В мои годы запах смерти с каждой новой встречей становится все тревожней.

– Разве Дос Сантос пахнет?

– Скорее смердит.

– Я слышал, что он нанял нашего бывшего партнера – по тому давнему Мадагаскарскому делу.

Фил вскинул голову и стрельнул в меня вопрошающим взглядом.

– Быстро до тебя доходят новости. Впрочем, ты друг Эллен… Да, Хасан здесь. Он наверху с Доном.

– Кого же это он на сей раз собирается избавить от груза кармы?[5]

– Еще раз говорю: не знаю и знать ничего не желаю.

– А может, рискнешь прикинуть?

– Навряд ли.

Мы вошли в кое-как засаженную деревьями секцию зала, и я задержался, чтобы прихватить спиртного с глубокого подноса – больше не было мочи смотреть, как он плывет над головой; кончилось тем, что я надавил на желудь, свисавший на собственном хвостике. При сем поднос послушно опустился, весь как сама улыбка[6], и явил мне сокровища своего морозного нутра.

– О радость! Купить тебе выпить, Фил?

– Я думал, ты спешишь.

– Спешу, но мне нужно осмыслить ситуацию.

– Что ж, прекрасно. Полукоку, пожалуйста.

Я покосился на него и передал ему сей напиток. Затем, когда он отвернулся, я проследил за его взглядом туда, где стояли легкие удобные кресла, занимавшие нишу, образованную двумя сторонами северо-восточного угла комнаты и корпусом телинстры с третьей стороны. На телинстре играла пожилая леди с мечтательными глазами. Земной Директор Лоурел Сэндз пыхтел своей трубкой…

Да, эта трубка – одна из самых интересных достопримечательностей личности Лоурела. Подлинный Меершаум[7], а в мире их осталось не так уж много. Что же до остального, то директор функционирует скорее как антикомпьютер: ты потчуешь его самыми разными фактами, собранными по крупице, цифрами, статистикой, а он превращает все это в помойку. Глубокий взгляд и манера говорить медленно и громко, не сводя с тебя темных глаз; жестикуляцию себе не позволяет, в крайнем случае – очень взвешенную, тогда он широкой правой лапой пилит воздух или же тыкает воображаемых дам своей трубкой; виски седые, но над ними волос еще темен, скулы высокие, цветом лица он как раз для своих твидов (черных костюмов Сэндз старательно избегает), притом он постоянно пытается выдвинуть челюсть хотя бы на дюйм подальше и повыше, чем это представляется возможным. Он здесь политический представитель Земного Правительства на Тайлере и к своей работе относится вполне серьезно, доходя в служебном рвении даже до того, что периодически предпринимает атаки на моральные язвы общества. На Земле он не самый умный человек. Он мой босс. Он также один из близких моих друзей.

Возле него сидел Корт Миштиго. Я чуть ли не кожей осязал, как Фил его ненавидит – начиная от бледно-голубых подошв его шестипалых ступней и кончая полоской розовой краски – знаком принадлежности к высшей расе, – тянувшейся по его волосам от виска к виску. Ненавидит не столько потому, что он это он, а потому, как я был уверен, что Корт ближайший наличествующий родственник – внук – Татрама Иштиго, который еще сорок лет тому назад наглядно продемонстрировал, что величайший из нынешних англоязычных писателей – веганец. Сей пожилой господин на том и стоит до сих пор, и я не уверен, что Фил когда-нибудь простит его за это.

Краем глаза (того, что голубой) я видел, как по большой нарядной лестнице на другом конце зала поднимается Эллен. Краем другого глаза я видел, что Лоурел смотрит в мою сторону.

– Меня засекли, – сказал я, – надо пойти выразить свое уважение этому Уильяму Сибруку с Тайлера. Пойдешь со мной?

– М-м… Прекрасно, – кивнул Фил. – Страдание полезно для души.

Мы двинулись к нише и остановились перед двумя стульями, между музыкой и шумом, там, где вся власть и пребывала. Лоурел медленно встал и пожал нам руки. Миштиго встал еще медленней и руки не протянул; пока мы представлялись, он пялился на нас янтарными глазами, и лицо его ничего не выражало. Свободно болтающаяся оранжевая рубашка трепетала каждый раз, когда он подкачивал легкие, которые делали лишь непрестанный выдох из наружных ноздрей у начала широкой грудной клетки. Он коротко кивнул, повторив мое имя. Затем с чем-то вроде улыбки повернулся к Филу.

– Вы не будете возражать против того, чтобы я перевел вашу «Маску» на английский? – спросил он, и голос его прозвучал высоко и с дрожью, как замирающий камертон.

Фил развернулся на каблуках и зашагал прочь. Мне показалось, что веганцу на секунду стало плохо, но затем я вспомнил, что это веганский смех, – что-то вроде козлиного блеянья. Я стараюсь держаться подальше от веганцев, избегая их курорты.

– Присаживайся, – предложил Лоурел. Он хоть и прятался за свою трубку, но выглядел не очень-то ловко.

Я приволок кресло и устроился наискосок от них.

– О’кей.

– Корт собирается написать книгу.

– Ты уже говорил.

– О Земле.

Я кивнул.

– Он выразил пожелание, чтобы ты был его гидом в поездке по ряду Старых Мест…

– Почту за честь, – довольно холодно произнес я. – Также любопытно узнать: почему его выбор пал на меня?

– Еще более любопытно, откуда он может знать про вас, так? – спросил веганец.

– Пожалуй, – согласился я, – процентов эдак на двести.

– Я запросил машину.

– Славно. Теперь понял.

Я откинулся на спинку кресла и допил, что у меня было.

– Я начал с проверки Реестра Жизнеобъектов на Земле, еще когда только задумал этот проект, – просто ради исходных данных о человечестве. Затем, раскопав интересную тему, сунулся в Фонд Земных Сотрудников…

– М-да, – пробурчал я.

– И на меня произвело впечатление скорее то, что они не сказали о вас, чем то, что сказали.

Я пожал плечами.

– В вашей карьере много пробелов. Даже теперь никто толком не знает, чем вы занимаетесь большую часть времени… Между прочим, когда вы родились?

– Понятия не имею. Это было в крошечной греческой деревушке, а в те времена обходились без календарей. Хотя мне говорили, что в Рождество.

– Согласно вашей личной карточке, вам семьдесят семь лет. Согласно Жизнеобъектам, вам то ли сто одиннадцать, то ли сто тридцать.

– Я привирал насчет возраста, чтобы получить работу. Тогда была Депрессия.

– Так что я сделал профиль Номикоса, который в общем-то весьма своеобразен, и запустил Жизнеобъекты выуживать физические аналоги с допуском до одной тысячной – во всех банках данных, включая закрытые.

– Что ж, один коллекционирует старые монеты, другие строят модели ракет.

– Я обнаружил, что вы – это, возможно, три или четыре других человека, все греки, а один из них и вправду личность поразительная. Но вы, конечно, Константин Коронес, старший из них, родились двести тридцать четыре года тому назад. В Рождество. Голубой глаз, карий глаз. Правая нога искалечена. Та же линия волос, что и в двадцать три года. Тот же рост, те же градации по Бертильону.[8]

– И те же отпечатки пальцев? И те же образцы глазной сетчатки?

– Это не включалось в большую часть старых регистрационных карточек. Может, в те дни работали небрежней?

– Вы отдаете себе отчет, что сейчас на этой планете живет около четырех миллионов человек? А если еще покопаться в прошлом, три-четыре века назад, то смею сказать, что даже на меньшую публику вы найдете и двойняшек, и тройняшек. Так что с того?

– Это придает вам некий ореол загадочности, вот и все, как и этому месту, – и вы такая же любопытная руина, как и само это место. Вполне вероятно, что я никогда не доживу до вашего возраста, сколько бы вам ни было, и мне хотелось выяснить, какого же рода восприимчивость могло развить человеческое существо, которому дадено столько времени, – особенно если учесть ваше положение, ведь вы дока в истории и искусстве этого мира. Потому я и попросил вас об услуге, – заключил он.

– А коль скоро вы уже встретились со мной, руиной и прочее, можно мне домой?

– Конрад! – атаковала меня трубка.

– Нельзя, мистер Номикос. Есть ведь и практические соображения. Здешний мир груб и жесток, а у вас высокая потенция выживания. Я хочу, чтобы вы были рядом, потому что я хочу выжить.

Я снова пожал плечами.

– Ладно, решено. Что еще?

Миштиго заблеял:

– Полагаю, я вам не нравлюсь.

– Кто вам это внушил? Только потому, что вы оскорбили моего друга, задавали мне нелепые вопросы, по собственной прихоти втянули меня в свои дела…

– И эксплуатировал ваших сограждан, превратил ваш мир в публичный дом, показал вопиющую провинциальность человеческой расы в сравнении с галактической культурой, которая старше на целые эры…

– Я не говорю о расах – моей и вашей. Я говорю о личном. И повторяю, что вы оскорбили моего друга, задавали мне нелепые вопросы, по собственной прихоти втянули меня в свои дела.

– Да мне, – по-козлиному фыркнул он, – начхать на эту троицу! Чтобы этот тип пиитствовал для человеческой расы? Да это оскорбление теней Данте и Гомера!

– На сей момент никого лучше у нас нет.

– Ну так обошлись бы и вовсе без него.

– Это не повод поступать с ним так, как вы себе позволили.

– Думаю, что повод, иначе бы я себе этого не позволил… Второе, я задавал те вопросы, которые у меня задавались, вы вольны были отвечать или не отвечать, как вам заблагорассудится. Так вы и поступили… Наконец, никто ни во что вас не втягивал. Вы гражданский служащий. Вы получили задание. Спорьте со своей Конторой, а не со мной… И, в порядке послесловия, – я сомневаюсь, что у вас на руках достаточно оснований, чтобы с такой легкостью использовать слово «прихоть».

– Отлично! Раз так, то считайте свою невоспитанность прямотой или даже продуктом другой культуры, оправдывайте свою наглость софизмами и послесловьте обо всем, чего только душа пожелает. Можете выложить все свои заблуждения на мой счет, но тогда и я скажу, что я о вас думаю. Вы корчите из себя Представителя Короля в Колонии Его Короны, – выдал я, нажимая на заглавные буквы, – и мне это не нравится. Я прочел все ваши книги. Я также прочел кое-что, написанное вашим дедушкой, – скажем, «Плач Земной проститутки». Таким, как он, вы никогда не будете. У него есть то, что называется сострадание. У вас этого нет. Что бы вы ни испытывали по отношению к старому Филу, это лишь вдвойне работает против вас.

Тот пассаж о дедушке, должно быть, задел его за живое, поскольку Миштиго передернуло, когда мой голубой глаз вонзился в него.

– Так что поцелуйте мой локоть, – сказал я по-вегански.

Сэндз не так хорошо говорил по-вегански, чтобы уловить эту фразу, но он тут же примирительно зашумел, оглянувшись, дабы удостовериться, что нас не подслушивают.

– Конрад, пожалуйста, разыщи свое профессиональное отношение к делу и водрузи его на место… Шрин Штиго, почему бы нам не заняться разработкой плана?

Миштиго улыбнулся своей зелено-голубой улыбкой.

– И свести наши противоречия до минимума? – спросил он. – Согласен.

– Тогда давайте перейдем в библиотеку – там спокойнее и есть экран с картой.

– Прекрасно.

Я почувствовал себя немного уверенней, когда мы встали, поскольку наверху был Дон Дос Сантос, а он ненавидит веганцев, а где бы ни был Дос Сантос, там всегда Диана, девушка в Красном Парике, а она ненавидит всех; и я знал также, что наверху Джордж Эммет и Эллен, а Джорджу незнакомцы до лампочки (как, впрочем, и друзья); может, позже забредет и Фил и пойдет в атаку на Форт Самтер[9]; к тому же там был Хасан – а он не из разговорчивых, он просто сидит и покуривает свою марихуану, непроницаемый, как вещь в себе, и если постоять с ним рядом и сделать пару глубоких затяжек, то станет абсолютно все равно, какую там чертовщину ты нес веганцам или кому еще.

Я еще надеялся, что у Хасана отшибло память или что последняя витает где-нибудь в облаках. Но надежда эта умерла, едва мы вошли в библиотеку. Он сидел очень прямо и потягивал лимонад. То ли восьмидесяти, то ли девяноста лет от роду, выглядел Хасан на сорок, однако, когда он был в деле, ему можно было дать и тридцать. Пилюли Животворный Самсер нашли в его лице исключительно благодарный материал. Такое бывает не часто. А если уж точно, то – почти никогда. Одних они без всякой видимой причины повергают в ускоренный анафилактический шок, и даже атомная доза адреналина в сердечную мышцу не вернет их обратно; других, и таких большинство, они затормаживают на пять-шесть десятилетий. Но есть редкие особи, которые, приняв несколько серий пилюль, молодеют, – такие попадаются раз на сто тысяч.

«Как странно, – подумал я, – что в большом тире судьбы этому малому суждено было выбить столько очков».

Прошло уже больше пятидесяти лет с того Мадагаскарского дела, к которому Редпол привлек Хасана, чтобы кровной местью отомстить тайлеритам. Он был на содержании у большого К. в Афинах (да почиет тот в мире и спокойствии) – К. и послал его покончить с Компанией Недвижимости Земного Правительства.

Сделал. И хорошо. С помощью одного крошечного ядерного устройства. Сила! Вот как надо обновлять города. Прозванный Кучкой Хасан-Убийца, он последний профессиональный наемник на Земле.

Кроме того, не считая Фила (который далеко не всегда был обладателем шпаги без клинка и эфеса), Хасан был одним из представителей Малой Кучки, где еще помнили старый Карагиоз.

Итак, выдвинув вперед челюсть и выставив напоказ свой грибок, я попытался запудрить ему мозги своим обликом. Однако или там действовали какие-то древние и таинственные силы, в чем я лично сомневался, или он оказался покруче, чем я предполагал, что вполне возможно, или он забыл мое лицо, что хотя и вполне возможно, но скорее – сомнительно, или же он просто демонстрировал профессиональный этикет, если не низкое животное коварство, – и профессионализм, и животное были одинаково присущи ему, хотя акцент все-таки смещался в сторону животного, – но только он и бровью не повел, когда нас представили друг другу.

– Хасан, мой телохранитель, – сказал Дос Сантос, ослепляя своей улыбкой, словно вспышкой магния, когда я тряс руку, которая однажды, так сказать, потрясла весь мир[10]. Это была еще очень сильная рука.

– Конрад Номикос, – сказал Хасан, прищуриваясь, как будто вычитывая это имя из свитка.

Всех остальных в этом помещении я знал, поэтому поспешил занять кресло подальше от Хасана. На всякий случай я держал фужер со второй порцией алкоголя поближе к лицу.

Диана, обладательница Красного Парика, стояла неподалеку.

– Доброе утро, мистер Номикос, – сказала она.

Я качнул фужером в знак приветствия:

– Добрый вечер, Диана.

Высокая, гибкая, почти вся в белом, она торчала возле Дос Сантоса, как свечка. Я знал, что на ней парик, поскольку мне доводилось видеть, как он случайно соскальзывал, приоткрывая любопытный и некрасивый шрам, который она обычно прятала, низко надвигая парик. Бывало, вставая на якорь и созерцая созвездия, тут и там выглядывавшие из-за облаков, или откапывая поврежденные статуи, я себя спрашивал, что это за шрам. Думаю, что ее пурпурные губы татуированы, – я никогда не видел на них улыбку; на скулах играют желваки, потому что зубы ее всегда сжаты; и из-за всей этой суровости брови ее делаются домиком; маленький подбородок высоко поднят – признак ли это непокорности? Когда она говорит – напряженно, отрывисто, – то едва шевелит губами. Трудно сообразить, сколько ей лет. В общем, больше тридцати.

Они с Доном представляют собой интересную пару. Он смуглый, словоохотливый, постоянно курит и больше двух минут не может оставаться на месте. Она выше его почти на пять дюймов, загорается без спички. Всей ее истории я так и не знаю. Чувствую, что не узнаю никогда.

Пока Лоурел представлял Корта Дос Сантосу, она подошла и встала возле моего кресла.

– Ты… – промолвила она.

– Я… – кивнул я.

– Возглавишь эту поездку.

– Все знают о ней, кроме меня, – сказал я. – Хоть бы поделились со мной толикой знаний на сей предмет.

– Каких знаний, на какой предмет? – спросила она.

– Ты изъясняешься вроде Фила.

– И не собиралась.

– Но так получается. Так в чем дело?

– В чем что?

– Ты. Дон. Здесь. Вечером. С чего бы все это?

Она коснулась кончиком языка верхней губы, затем прижала его сильнее, словно пытаясь выдавить из него виноградный сок или попридержать слова. Затем глянула в сторону Дона, но он был слишком далеко, чтобы услышать, к тому же не смотрел на нас. Он был занят тем, что наливал Миштиго настоящей Коки из кувшина, что стоял в услужливом глубоком подносе. Рецепт Коки был, согласно веганцам, археологической находкой века, его утратили во время Трех Дней и восстановили лишь лет десять назад или около того. Повсюду было множество самых разных полукок, но ни одна из них не оказывала такого воздействия на веганский обмен веществ, как подлинная Кока. «Второй вклад Земли в галактическую культуру», – как назвал это событие один из их современных историков.

Первым вкладом, конечно, считается великолепная социальная проблема, из тех новоявленных, которых усталые веганские философы ждали много поколений.[11]

Диана снова обернулась ко мне.

– Пока не знаю, – сказала она. – Спроси Дона.

– Спрошу.

Я, конечно, спросил. Однако позднее. И не был разочарован, поскольку ничего особенного и не ожидал. Но, когда я, сидя в кресле, изо всех сил старался что-нибудь подслушать, передо мной внезапно возник некий визуальный образ – один психолог некогда в разговоре со мной определил его как псевдотелепатическое исполнение желаний. Вот как это бывает.

Я хочу узнать о том, что происходит где-то. У меня, в общем, достаточно информации, чтобы догадаться. Следовательно, я догадываюсь. Только это происходит так, будто я вижу и слышу глазами и ушами одного из участников действия. Хотя не думаю, что это настоящая телепатия, поскольку иногда она бывает и ложной. При том, что кажется абсолютно реальной.

Этот психолог мог объяснить мне все, кроме самой причины подобного явления. Согласно которому я стоял посреди комнаты, глядел на Миштиго, был Дос Сантосом и говорил:

– …рядом для вашей защиты. Не как Секретарь Редпола, а просто как частный гражданин.

– Я не искал вашей защиты, – ответствовал веганец, – тем не менее благодарю. Я приму ваше предложение, чтобы избежать смерти от рук ваших друзей. – Сказав это, он улыбнулся. – Если она им понадобится во время моих поездок. Я сомневаюсь, что понадобится, но было бы глупо отказываться от щита Дос Сантоса.

– Мудрая мысль, – промолвили мы, слегка склонив голову.

– Вполне, – согласился Корт. – А теперь скажите мне, – кивнул он в сторону Эллен, которая только что перестала спорить с Джорджем и уходила от него решительными шагами, – кто это?

– Эллен Эммет, жена Джорджа Эммета, Директора Отдела Охраны Природы.

– Сколько она стоит?

– Не помню, чтобы в последнее время она называла цену.

– Ну а раньше-то какая была цена?

– И раньше не было.

– Все на Земле имеет цену.

– В таком случае, полагаю, вам следует самому выяснить.

– Обязательно, – сказал он.

Земные женщины всегда испытывали странную тягу к веганцам. Однажды какой-то вегашка сказал мне, что с ними он себя чувствует зоофилом, то бишь любителем животных. Что само по себе интересно, поскольку одна славная девица на курорте Кот Дор, хихикая, рассказывала мне, что с веганцами она себя чувствует zoophilist. Видимо, те воздушные сопла то ли щекочут, то ли еще что, и в обоих будят животного.

– Кстати, – сказали мы, – вы еще не перестали бить свою жену?

– Которую? – поинтересовался Миштиго.

Изображение потухло, и я снова оказался в своем кресле.

– …И что, – спрашивал Джордж Эммет, – ты об этом думаешь?

Я уставился на него. Еще секунду назад его здесь не было. Возникнув внезапно, он уселся на широкий подлокотник моего кресла.

– Повтори, пожалуйста. Я дремал.

– Ты спишь, а мы победили летуче-паучью мышь. Что ты об этом думаешь?

– Что она рифмуется, – заметил я. – Так расскажи, как это мы победили летуче-паучью мышь?

Но он уже смеялся. Он из тех субъектов, у кого смех – вещь непредсказуемая. Джордж может целыми днями слоняться вокруг с кислой миной, а затем заржать по пустяковому поводу. Когда он смеется, то вроде как задыхается, словно ребенок, и этому впечатлению явно способствуют жиденькие его волосики и дряблость розоватого тела. Поэтому я ждал, пока он успокоится. К тому времени Эллен уже вылила на Лоурела все свои оскорбления, а Диана повернулась к книжным полкам, чтобы почитать названия книг. Наконец, переведя дух, он доверительно бормотнул:

– Я вывел новую породу слишей.

– Вот это да! Потрясающе!

После чего я осторожно спросил:

– А что это такое – слиши?

– Слиш – это бакабианский паразит, вроде большого клеща. Мои – длиной около трех восьмых дюйма, – сказал он гордо, – они внедряются глубоко в плоть и производят сильно ядовитые продукты отхода.

– Смертоносные?

– Мои – да.

– Не одолжишь ли мне одного? – спросил я.

– Зачем?

– Я хочу сунуть его кому-нибудь за шиворот. А если подумать, то хорошо бы сразу пару дюжин. У меня слишком много друзей.

– Мои людей не трогают, только летуче-паучьих мышей. Людей они отличают. Скорее это люди могут отравить моих слишей. – Он произнес «моих слишей» как настоящий собственник. – Их хозяин должен иметь в основе метаболизма не железо, а медь, – пояснил он, – а летуче-паучьи мыши попадают под эту категорию. Вот почему я хочу отправиться с тобой в это путешествие.

– Ты хочешь, чтобы я нашел летуче-паучью мышь и подержал бы ее, пока ты будешь грузить на нее своих слишей?

– Ну, я действительно хотел бы заиметь парочку летуче-паучьих – всех своих я уже израсходовал в прошлом месяце… но теперь я уже твердо уверен, что слиши сработают. Я хочу пойти дальше и вызвать чуму.

– Какую чуму?

– Мышиную… Слиши размножаются в земных условиях довольно быстро, если им дать подходящего носителя, а запусти их в нужное время года, и они будут исключительно инфекционными. Я имею в виду ближайший брачный период юго-западной летуче-паучьей мыши. Он начинается через шесть-восемь недель на территории Калифорнии, в Старом Месте – хотя больше и не Главном – под названием Капистрано. Я понимаю, путешествие не позволит тебе быть там в это время. Когда же летуче-паучьи мыши возвратятся в Капистрано, я хочу дождаться их там с моими слишами. Я готов и отпуск потратить.

– Хм, хм… Ты советовался с Лоурелом?

– Конечно, и он считает, что это прекрасная идея. Он даже хочет встретиться там с нами и сделать снимки. Не так уж много возможностей их увидеть – как они все небо закрывают своими крыльями, как гнездятся на руинах, как едят диких свиней, роняя на улицы зеленый помет… Знаешь, довольно красивое зрелище.

– У-у-у, что-то вроде Хэллоуина. А что будет со всеми теми дикими свиньями, если мы уничтожим летуче-паучьих мышей?

– О, их станет гораздо больше. Но я полагаю, что пумы не дадут им развестись, как австралийским кроликам. Во всяком случае, лучше иметь свиней, чем летуче-паучьих мышей. Согласен?

– Я не очень люблю ни тех, ни других, но если уж выбирать, то я бы все же предпочел свиней. Так что полный порядок, можешь ехать с нами.

– Спасибо, – сказал Джордж, – я был уверен, что ты поможешь.

– Не стоит благодарности.

Тут Лоурел вежливо прокашлялся, как бы извиняясь перед нами. Он стоял посредине библиотеки, возле большого стола, перед которым медленно опускался широкий экран. Экран был голографический, так что никому не надо было искать местечка поудобней. Лоурел нажал на кнопку в столе сбоку, и свет в комнате пошел на убыль.

– Хм, я хочу показать несколько карт, – сказал он, – если только найду этот самый синхронизатор… Ах да, вот он.

На экране в пастельных тонах появилась верхняя часть Африки и почти все средиземноморские страны.

– С этой начнем? – спросил Миштиго.

– Почему бы и не с этой, – сказал большой веганец, прерывая приглушенный разговор с Эллен, которую он уволок в уголок французской истории под бюст Вольтера.

Света стало еще меньше, и Миштиго двинулся к столу. Он глянул на карту, а затем на всех вместе и ни на кого в отдельности.

– Я хочу посетить некоторые ключевые точки, которые по тем или иным причинам имеют важное значение в истории вашего мира, – сказал он. – Я бы хотел начать с Египта, Греции и Рима. Затем двинуть быстренько через Мадрид, Париж и Лондон. – По мере того как веганец говорил, карты сменяли друг друга – не спеша, но и не отставая от него. – Затем я хочу повернуть на Берлин, попасть в Брюссель, посетить Санкт-Петербург и Москву, прыгнуть назад через Атлантику и сделать остановки в Бостоне, Нью-Йорке, штат Колумбия, и Чикаго (названия эти уже вогнали Лоурела в пот), затем наведаться на Юкатан и махнуть на территорию Калифорнии.

– Именно в такой вот очередности? – спросил я.

– Почти.

– А чем, в таком случае, провинилась Индия, Средний Восток или Дальний? – узнал я голос Фила. Он вошел уже после того, как библиотека почти погрузилась во тьму.

– Ничем. Если не считать грязь, песок и жарищу и что там нет ничего того, что мне нужно.

– А что вам нужно?

– Хоть какая-нибудь история.

– Какая именно?

– Одну я вам пришлю, со своим автографом.

– Благодарю.

– К вашим услугам.

– Когда хотите отправиться? – спросил я его.

– Послезавтра.

– О’кей.

– Специально для вас я приготовил подробные карты со спецификой мест. Лоурел говорит, что они были сегодня во второй половине дня доставлены в вашу Контору.

– Еще раз о’кей. Но есть вещи, о которых вы, возможно, далеко не полностью информированы. Это касается того обстоятельства, что все места, которые вы пока упомянули, – материковые. В настоящем мы, по преимуществу, островная культура, и на то есть весомые причины. Во время Трех Дней материк здорово пропитался, и большая часть названных вами мест до сих пор относится к довольно-таки горючим. Однако это не единственная причина, по которой их считают небезопасными…

– Я не профан в вашей истории, – прервал меня Миштиго, – и отдаю себе отчет в необходимости радиационной защиты. Равно как информирован и о наличии в Старых Местах разнообразных живых организмов-мутантов. Да, это вызывает у меня озабоченность, но никак не тревогу.

Я пожал плечами в искусственном полумраке.

– Для меня лично все о’кей.

– Хорошо. – Он сделал еще глоток Коки. – Тогда добавьте немного света, Лоурел.

– Слушаюсь, Шрин.

Снова стало светло.

Когда экран за его спиной ушел вверх, Миштиго спросил меня:

– Это правда, что вы знакомы с некоторыми mambos[12] и туземцами тут же, в Порту?

– Почему бы нет, – сказал я. – А что?

Веганец приблизился к моему креслу.

– Насколько я понимаю, – живо сказал он, – эти вуду, или воду[13], почти не изменились с древних времен.

– Возможно. Меня тут не было, когда они возникли, так что не могу судить наверняка.

– Насколько я понимаю, этим местным не очень-то нравится присутствие чужаков…

– И это верно. Но если поискать подходящий поселок и заявиться туда с подарками, то для вас устроят целое представление.

– Я бы предпочел быть свидетелем подлинных ритуалов. Если бы меня сводил туда кто-нибудь, кого жители не считают чужаком, то я бы заполучил первоисточник.

– Зачем это вам? Нездоровое любопытство к языческим обрядам?

– Нет. Я занимаюсь сравнительным изучением религий.

Я внимательно посмотрел ему в лицо, но ничего там не вычитал.

Не так давно я навещал Маму Джули и Папу Джо и прочих, и сам поселок был недалеко, но я не знал, как они отнесутся к тому, что я приведу с собой веганца. Если я приводил людей, они, естественно, никогда не возражали.

– В общем… – начал я.

– Мне хотя бы глянуть одним глазком, – сказал он. – Я буду держаться в тени. Они даже не узнают, что я там.

Я еще что-то промямлил и в конце концов сдался. Я неплохо знал Маму Джули и не усмотрел никакой реальной опасности для нас. Поэтому сказал:

– О’кей. Я вас отведу в одно такое местечко. Вечером, если не возражаете.

Он кивнул, поблагодарил меня и пошел за очередной Кокой. Джордж, так и не слезавший с подлокотника моего кресла, близко наклонился ко мне и заметил, что было бы очень интересно препарировать веганца. Я с ним согласился.

Миштиго вернулся с Дос Сантосом.

– Это правда, что вы берете мистера Миштиго на языческую церемонию? – спросил тот. Его ноздри раздувались от возмущения.

– Правда, – сказал я. – Беру.

– Без личного телохранителя нельзя.

Я повернул руки ладонями вверх.

– Обойдемся.

– Я и Хасан будем вас сопровождать.

Я уже готов был возразить, когда между ними вклинилась Эллен.

– Я тоже хочу с вами, – сказала она. – Я никогда там не была.

Я пожал плечами. Если идет Дос Сантос, то пойдет и Диана, что делает нашу компанию довольно многолюдной. Одним больше, одним меньше – какая разница. Все рухнуло, еще не начавшись. Так что я сказал:

– Почему бы нет?

Поселок располагался в пределах гавани, возможно, потому, что он возник в честь Агве Войо[14], бога моря. Однако скорее всего потому, что люди Мамы Джули всегда были людьми гавани. Бог Агве Войо – не из ревнивых, так что на стенах в ярких красках запечатлено великое множество других языческих божеств. Дальше по острову есть поселения и поустроенней, но они носят более коммерческий характер.

Большая великолепная лодка Агве, выкрашенная в голубой, оранжевый, зеленый, желтый и черный цвета, казалась для моря непригодной. Малиновый Дамбалла Ведо кольцами извивался во всю длину противоположной стены. Папа Джо ритмично постукивал в несколько больших тамтамов – он был в глубине помещения, правее единственной двери, в которую мы вошли.

Разнообразные христианские святые с непостижимым выражением взирали на пеструю геральдику, могильные кресты, флаги, мачете и дорожные знаки, что покрывали каждый дюйм стен; застыв в послеураганном сюрреализме благодаря ослепительным краскам с планеты Титан – один бог знает, одобряли они это или нет, – святые смотрели сверху вниз из дешевых своих рамок, будто те были окнами в некий враждебный мир.

Маленький алтарь был завален пузырьками из-под алкогольных напитков, бутылями из тыквы, священными сосудами для духов-лоа, амулетами, курительными трубками, флажками, фотоснимками неизвестных подводных существ; среди прочего лежала и пачка сигарет для Папы Легбы[15].

Когда нас привел сюда юный туземец по имени Луис, служба была уже в разгаре. Помещение было метров восемь в длину и пять в ширину, с высоким потолком и грязным полом. Вокруг столба в центре медленно и важно двигались танцоры. Их темная плоть мерцала в тусклом свете древних керосиновых ламп. С нашим приходом в помещении стало тесно.

Мама Джули с улыбкой взяла мою руку. Она отвела меня к алтарю и сказала:

– Эрзули была добра.

Я кивнул.

– Ты ей нравишься, Номико. Ты долго живешь, много путешествуешь и возвращаешься.

– Всегда, – сказал я.

– А те вон люди? – Темные ее глаза блеснули в сторону моих спутников.

– Друзья. Они не будут докучать.

Она засмеялась, когда я это сказал. Я тоже.

– Я их спрячу подальше, если ты позволишь нам остаться. Мы постоим в тени по углам комнаты. Если хочешь, чтобы я их увел, я уведу. Вижу, вы уже много танцевали, много бутылок опустошили…

– Оставайтесь, – сказала она. – Как-нибудь приходи днем поболтать.

– Приду.

Затем она отошла, и для нее освободили место в круге танцующих. Довольно крупная, хотя и с тоненьким голосом, она двигалась как огромная резиновая кукла, но не без грации, делая шажки под монотонный гром тамтамов Папы Джо. Через какое-то время эти звуки заполнили собою все вокруг – мою голову, землю, воздух, – возможно, такими казались удары сердца кита наполовину переваренному Ионе[16]. Я следил за танцорами. И я следил за теми, кто следил за танцорами.

Я выпил пинту рома в надежде догнать остальных, но не догнал. Миштиго продолжал потягивать Коку из бутылки, которую он прихватил с собой. Никто не заметил, что он голубой, но мы явились довольно поздно, и все шло своим чередом, так, как и положено.

Красный Парик стояла в углу, и вид у нее был презрительный и испуганный. Она прижимала к себе бутылку, но и всего-то. Миштиго прижимал к себе Эллен, но и всего-то. Дос Сантос стоял возле двери и следил за всеми – даже за мной. Хасан, присевший у стены, справа от двери, курил маленькую трубку с длинным чубуком. Вид у него был мирный и спокойный.

Мама Джули, насколько я понял, начала петь. Остальные голоса подхватили песню:

Papa Legba, ouvri baye! Papa Legba, attibon Legba, ouvri baye pou pou passe! Papa Legba…[17]

Так все шло, и шло, и шло. Меня охватила дремота. Я пил ром, и жажда усиливалась, и я пил ром.

Не знаю, сколько уже мы там околачивались, когда это случилось. Танцоры целовали ритуальный столб и пели, и гремели погремушками из тыквы, и разливали вокруг воду, и парочка туземцев вела себя как ненормальная и болтала что-то бессвязное, и жертвенное блюдо на полу превратилось в кашу, и воздух был полон дыма, и я стоял, привалившись к стене, и, полагаю, с минуту или две глаза мои были закрыты.

Звук этот раздался оттуда, откуда я его и не ждал.

Вопил Хасан.

Долгий его то ли вопль, то ли стон вернул меня в реальность, ошеломил, лишил равновесия, так что я тяжело ударился о стену. Тамтамы продолжали стучать так же ровно, без сбоев. Однако некоторые из танцоров остановились, озираясь.

Хасан уже встал на ноги. Зубы его были оскалены, глаза как щелки, лицо его в блеске пота пошло от напряжения горами и долинами.

Борода его была как огневой удар наконечника копья.

Одежда его, зацепившись за какие-то настенные украшения, была как черные крылья.

Руки его, гипнотически медленно шевелясь, душили кого-то невидимого.

Звериный рык вырывался из его глотки.

Он продолжал давить кого-то невидимого.

В конце концов удавил, и руки его пружинно разомкнулись.

Тут же возле него возник Дос Сантос, стал что-то говорить, но они обитали в разных мирах.

Один из танцоров принялся тихонько стенать. К нему присоединился другой, затем все остальные.

Мама Джули отделилась от круга и пошла ко мне – как раз в тот момент, когда Хасан начал все по новой, на сей раз с большим артистизмом.

Тамтам продолжал излагать свой равномерный земной танец.

Папа Джо даже глаз не поднял.

– Плохой знак, – сказала Мама Джули. – Что ты знаешь об этом человеке?

– Много чего, – ответил я, усилием воли очищая свои мозги.

– Ангелсу.

– Что?

– Ангелсу, – повторила она. – Бог тьмы, которого надо бояться. Ангелсу вселился в твоего друга.

– Объясни, если можешь.

– Он редко приходит в наше селение. Он здесь нежеланный гость. Те, в кого он вселяется, становятся убийцами.

– Думаю, Хасан просто попробовал новую курительную смесь – мутантную амброзию или еще что-нибудь.

– Ангелсу, – снова сказала она. – Твой друг станет убийцей, потому что Ангелсу – бог смерти, и он приходит только вместе с ней.

– Мама Джули, – сказал я, – Хасан и так уже убийца. Если бы за каждого убитого им ты получила бы кусочек жвачки и попробовала бы всю ее сжевать, ты бы выглядела как бурундук. Он профессиональный убийца – и поэтому старается держаться в рамках закона. С тех пор как на материке разрешены дуэли, большую часть своей работы он на них и делает. Ходили слухи, что иногда он совершает незаконные убийства, но это ни разу не удалось доказать. Так что, – закончил я, – скажи мне, кто он, Ангелсу, – бог палачей или убийц? Все-таки между ними должна быть какая-то разница.

– Для Ангелсу – никакой, – промолвила Мама Джули.

Тем временем Дос Сантос, дабы прекратить спектакль, схватил Хасана за запястья. Он пытался разомкнуть его руки, однако как-нибудь попробуйте согнуть прутья решетки, и вы представите себе эту картину.

Я пересек помещение и со мной еще несколько человек. Как оказалось – к счастью, поскольку Хасан наконец заметил, что перед ним кто-то стоит, и рывком вниз освободил руки. Тут же из-под его одежды появился стилет с длинным лезвием.

В действительности ли он собирался применить его против Дона или еще кого-нибудь, вопрос спорный, потому что в этот момент Миштиго заткнул бутылку своей Коки большим пальцем и ударил его ею за ухом. Хасан повалился вперед, и Дон поймал тело, я же вырвал лезвие из его пальцев, а Миштиго прикончил свою Коку.

– Интересный ритуал, – заметил веганец, – я и представить себе не мог, что в этом большом парне кроются такие сильные религиозные чувства.

– Это только доказывает, что ни в чем нельзя быть слишком уверенным, не так ли?

– Да. – Он вытянул руку, указывая на зевак: – Они что, все поголовно пантеисты[18]?

Я покачал головой:

– Скорее примитивные анимисты[19].

– А в чем разница?

– Ну, скажем, если эта бутылка Коки, только что опустошенная вами, должна занять свое место на алтаре, или «пе», как его называют, – она будет сосудом для Ангелсу, коль скоро она оказалась в тесной мистической связи с Богом. Так ее видит какой-нибудь анимист. Ну а пантеист будет немного огорчен, если кто-нибудь явится без приглашения во время ритуала да еще накуролесит вроде нас. Пантеисту, возможно, захочется принести незваных гостей в жертву Агве Войо, богу моря, – и он раскроит им черепа в соответствии с ритуалом и сбросит с пирса. Вот почему я не чувствую себя обязанным объяснять Маме Джули, что все эти люди, глазеющие на нас, самые настоящие анимисты. Простите, я отойду на минутку.

На самом деле все обстояло далеко не так мрачно, но мне хотелось немножечко его напугать. Думаю, это удалось.

Извинившись и пожелав доброй ночи, я подобрал Хасана. Он был холоден и недвижен, и только мне было под силу тащить его.

Кроме нас, на улице никого не было, а большая великолепная лодка Агве Войо взрезала волны где-нибудь за восточным краем мира, плеща в небеса его любимыми красками.

Дос Сантос рядом со мной сказал:

– Наверно, вы были правы. Видимо, нам не следовало с вами ходить.

Я не стал утруждать себя ответом, но Эллен, шедшая впереди с Миштиго, обернулась.

– Чушь. Если бы мы не пошли, то лишились бы замечательного драматического монолога в исполнении того, кто ставит шатры-палатки. – Тут я оказался в зоне досягаемости – обе ее руки метнулись ко мне, и пальцы сомкнулись у меня на горле. Давить она не давила, но ужасно гримасничала, рычала, мычала, охала: – В меня вселился Ангелсу, да и в тебя тоже! – А затем рассмеялась.

– Отпусти горло, иначе я просто сброшу на тебя этого араба, – сказал я, невольно сравнивая оранжево-коричневый цвет ее волос с оранжево-розовым цветом неба за ней и улыбаясь. – А то слишком уж он тяжелый.

Перед тем как отпустить, она сжала пальцы на моем горле – не сильно, но все же довольно чувствительно для шутки, – а затем снова повисла на руке у Миштиго, и мы двинулись дальше. Да, женщины никогда не дают мне пощечин, поскольку я всегда подставляю первой другую щеку, а они боятся грибка; так что, полагаю, слегка меня придушить – это и есть единственная их альтернатива.

– Ужасно интересно, – поделилась Красный Парик. – Так необычно. Как будто во мне самой кто-то танцевал с ними. Странное было чувство. Вообще-то я не люблю танцы – никакие.

– Какой у тебя акцент? – перебил я ее. – Никак не могу определить.

– Не знаю, – сказала она. – Во мне помесь ирландского с французским. Жила на Гибридах, а также в Австралии, Японии, до девятнадцати лет…

Тут Хасан простонал, изогнулся, напрягая мышцы, и я почувствовал резкую боль в плече.

Я опустил его на порог и обыскал, обнаружив два метательных ножа, еще один стилет, очень изящный гравитационный нож, Бови с зубчатым лезвием, цепочки для удушения и металлическую коробочку с различными порошками и пузырьками с жидкостями, которые я не стал тщательно исследовать. Мне понравился гравитационный нож, и я оставил его себе. Это был Корикама, очень хорошей отделки.

В конце следующего дня – назовем его вечером – я хитростью заманил старика Фила, решив сделать себе такой подарок за посещение номера люкс Дос Сантоса в отеле «Роял».

Редпол до сих пор дает Филу от ворот поворот, как какому-нибудь возвращенцу Тому Пейну, даже несмотря на то что мой друг уже более полувека доказывает, что он тут ни при чем, – с тех самых пор, как стал обретать значительность и респектабельность. Помимо «Зова Земли», возможно, лучшего из написанного им, он также клепал Статьи Возвращения, которые помогли высветить нужную мне злобу дня. В ту пору Фил был способен на безответственные поступки, хотя в то же время считался постановщиком проблем, и я уверен, что он еще собирает в свой архив нежные взгляды и пылкие признания, время от времени достает их, стряхивает пыль, испытывая при этом явное удовольствие.

Кроме Фила, у меня был еще один предлог для визита – я хотел посмотреть, как чувствует себя Хасан после прискорбного удара, который он получил в поселке. А вообще-то я хотел воспользоваться случаем, чтобы поговорить с Хасаном и выяснить, если уж на то пошло, готов ли он мне сообщить, каковы его теперешние обязанности.

Итак, мы с Филом отправились туда пешком. От строений Конторы до отеля было недалеко. Около семи минут своим ходом.

– Ты уже закончил писать элегию на меня? – спросил я.

– Еще над ней работаю.

– Ты двадцать лет это говоришь. Поторопился бы, чтобы я успел прочесть.

– Я могу показать тебе несколько очень милых… на Лоурела, на Джорджа, есть даже одна на Дос Сантоса. В моей картотеке все виды заготовок – из разряда трафаретов – для людей менее выдающихся. Однако твоя – целая проблема.

– А именно?

– Я вынужден постоянно ее обновлять. Ты ведь не стоишь на месте – живешь себе, радуешься, делаешь что-то.

– Не одобряешь?

– Большинство людей имеют честь что-то делать с полвека, а затем они замирают на месте. С их элегиями нет проблем. У меня такими шкафы забиты. Но, боюсь, твоя должна быть вещью свежеиспеченной с диссонансом в конце. Я не люблю так работать. Мне нужны годы, чтобы все хорошенько обдумать, чтобы тщательно оценить жизнь моего героя, и без вмешательства со стороны. А вы, те, кто живет свои жизни, как в народных песнях, с вами хлопот не оберешься. Думаю, ты хочешь, чтобы я написал тебе эпос, но я становлюсь слишком стар для этого. Иногда я засыпаю на ходу.

– По-моему, ты просто водишь меня за нос, – сказал я ему. – Другие заполучают свои элегии, мне бы хотя бы парочку хороших детских стишков.

– У меня такое чувство, что твоя вскоре будет закончена, – заметил он. – Я постараюсь вовремя сделать для тебя экземпляр.

– О! Из каких таких глубин проистекает сие чувство?

– Кто может локализовать источник вдохновения?

– Ты.

– Это снизошло на меня, когда я медитировал. Я был занят сочинением элегии на веганца – конечно, просто так, в порядке упражнения – и вдруг поймал себя на мысли: «Скоро я закончу элегию на грека». – Немного помолчав, он продолжал: – Концепция этой вещи такова: ты – как два человека, один ростом выше другого.

– Это можно сделать, если я встану перед зеркалом и буду переносить вес с ноги на ногу. У меня одна нога короче другой. Таким образом я концептуализирую твою идею[20]. Ну и что дальше?

– Ничего. Ты все это не совсем правильно понимаешь.

– Это культурная традиция, против которой у меня никогда не было достаточно иммунитета. Вроде моей слабости к узлам, лошадям – Гордия[21], Троя… Сам знаешь. Мы прилипалы.

Он молчал на протяжении десяти последующих шагов.

– Так перья или свинец? – спросил я его.

– Пардон?

– Это загадка калликанзаросцев. Выбирай.

– Перья?

– Ты ошибся.

– А если бы я сказал: «свинец»?

– Ну… У тебя только один шанс. Правильный ответ тот, который нужен калликанзаросцу. Ты проиграл.

– Это слегка смахивает на приговор.

– Такова Калликанзароя. Скорее греческое, чем восточное коварство. Не столь непостижимое. Поскольку твоя жизнь часто зависит от ответа, калликанзаросец, как правило, предпочитает, чтобы в проигравших был ты.

– Почему?

– Спроси при встрече у какого-нибудь калликанзаросца, если представится такой случай. Они натуры неуправляемые.

Мы вышли на нужную авеню и повернули по ней.

– С чего это тебя вдруг снова заинтересовал Редпол? – спросил Фил. – Ты ведь давным-давно ушел оттуда.

– Я ушел в подходящее время, и все, что меня интересует, это оживает ли он снова – как и в прежние дни. Хасан мнит себя шишкой, поскольку всегда обеспечивает успех, и я хочу знать, что там у них в загашнике.

– Ты не встревожен тем, что они тебя отыскали?

– Нет. Возможно, в этом есть свои неудобства, но я сомневаюсь, что это меня свяжет.

«Роял» засверкал перед нами, и мы вошли, прямиком направившись в номер люкс. Когда мы шагали по ковровой дорожке коридора, Фил в порядке констатации заметил:

– Опять я создаю помехи.

– Похоже, что так.

– О’кей. Десять против одного, что ничего ты не разнюхаешь.

– На это ставить не буду. Возможно, ты и прав.

Я постучал в дверь из темного дерева.

– Привет, – сказал я, когда она открылась.

– Входите, входите.

И мы вошли.

Десять минут мне потребовалось, чтобы перевести разговор на прискорбную тему избиения Бедуина, поскольку там была Красный Парик, сбивавшая меня с толку тем, что была там и сбивала с толку.

– Доброе утро, – сказала она.

– Добрый вечер, – сказал я.

– Есть что-нибудь новенькое в Искусствах?

– Нет.

– В Монументах?

– Нет.

– В Архивах?

– Нет.

– Какая интересная у вас работа!

– О, все романтики из конторы информации – это они создали ореол, растрезвонивший про нас чего нет. А в действительности мы лишь обнаруживаем, восстанавливаем и сохраняем письменные следы и остатки материальной культуры человечества.

– Что-то вроде старателей культурной помойки?

– М-да… Думаю, сказано точно.

– Но зачем?

– Зачем что?

– Зачем вы это делаете?

– Кто-то должен, ведь это культурная помойка. Так что постараться стоит. Свою помойку я знаю лучше всех.

– Ты одержим, при том что и скромен. Тоже хорошо.

– Когда я просился на эту работу, было не так уж много, из кого выбирать, – а я знал, где припрятано огромное количество помоек.

Она протянула мне питье, сама сделала полтора глоточка из своего бокала и спросила:

– Они еще и вправду вокруг нас?

– Кто? – поинтересовался я.

– Старые боги. Корпорация божеств. Вроде Ангелсу. Я думала, что все боги покинули землю.

– Нет, не покинули. То, что в большинстве своем они похожи на нас, не означает, что они ведут себя так же, как мы. Когда человек покидал землю, он не предложил им отправиться вместе с ним, а у богов тоже есть гордость. Однако, возможно, они должны были остаться, – есть такая вещь под названием ананке, смертная участь. Никому ее не миновать.

– Как и прогресса?

– Да. К вопросу о прогрессе. Как Хасан прогрессирует? Когда я видел его в последний раз, он остановился на мертвой точке.

– Уже на ногах. Орясина. Толстая черепушка. Здоровехонек.

– Где он?

– Дальше, налево. Зал для игр.

– Пожалуй, я схожу выразить ему свое сочувствие. Прощаешь?

– Уже прощен, – сказала она, кивая, и пошла послушать, как Дос Сантос говорил с Филом. Фил, естественно, приветствовал такое пополнение.

Никто не отметил мой уход.

Зал для игр находился в другом конце длинного коридора. Подходя, я услышал «шмак», потом стало тихо, а потом снова – «шмак».

Я открыл дверь и заглянул.

Он был там один.

Стоял спиной ко мне, но, услышав, что дверь открылась, быстро повернулся.

На нем был длинный пурпурный халат, правая его рука покачивала нож. На затылке красовалась большая нашлепка пластыря.

– Добрый вечер, Хасан.

Рядом с ним стояла корзина с ножами, а на противоположной стене он укрепил мишень. В ней торчало два ножа – один в центре, другой на шесть дюймов в сторону, девятка на циферблате.

– Добрый вечер, – медленно произнес Хасан. Затем, подумав, добавил: – Как ты себя чувствуешь?

– О, отлично. Я пришел задать тебе тот же вопрос. Как твоя голова?

– Боль очень сильная, но пройдет.

Я закрыл за собой дверь.

– Тебе, должно быть, что-то привиделось прошлым вечером.

– Да. Мистер Дос Сантос говорит, что я сражался с призраками. Не помню.

– Ты ведь не курил то, что толстый доктор Эммет называет Каннабис сатива – конопля.

– Нет, Караги. Я курил цветок-вампир, который сосет человеческую кровь. Нашел его у Старого Места – Константинополя – и аккуратно высушил лепестки. Одна старуха сказала, что он позволит мне заглянуть в будущее. Она соврала.

– …И кровь вампира вызывает приступы безумия? Это что-то новое, надо записать. Между прочим, ты только что назвал меня Караги. Я бы хотел, чтобы ты так меня не называл. Меня зовут Номикос, Конрад Номикос.

– Хорошо, Караги. Я был удивлен, увидев тебя. Я думал, что ты давно умер, когда твой великолепный корабль разбился в гавани.

– Караги тогда и умер. Ты говорил кому-нибудь, что я похож на него?

– Нет, я попусту не болтаю.

– Хорошая привычка.

Я пересек комнату, выбрал нож, взвесил его на руке, метнул, и он воткнулся примерно в десяти дюймах справа от яблочка.

– Давно работаешь на мистера Дон Сантоса?

– Примерно с месяц.

Он метнул нож. Тот воткнулся на пять дюймов ниже яблочка.

– Ты что, его телохранитель?

– Верно. Я также охраняю голубого.

– Дон Сантос говорит, что он боится покушения на Миштиго. Тому действительно что-то угрожает или же он в безопасности?

– Возможно, и то и другое, Караги. Я не знаю. Мне платят только за охрану.

– Если я заплачу тебе больше, ты скажешь, кого тебе поручили убить?

– Мне поручили только охрану, но, если бы было иначе, я бы все равно тебе не сказал.

– Не думаю. Пойдем возьмем ножи.

Мы подошли к мишени и вытащили из нее ножи.

– Итак, если это, случаем, я, что вполне возможно, почему бы нам не решить дело прямо сейчас? – предложил я. – У каждого из нас по два лезвия. Тот, кто выйдет из зала, скажет, что другой на него напал, так что остальное было делом самообороны. Свидетелей нет. Прошлым вечером нас видели пьяными, во всяком случае, нетрезвыми.

– Нет, Караги.

– Что «нет»? Нет, что я не был пьяный? Или нет, чтобы мы все решили именно таким образом?

– Я могу сказать, ты ни при чем. Но откуда тебе знать, правду ли я говорю.

– Верно.

– Я могу сказать, что не хочу это решать именно таким образом.

– В самом деле?

– Я этого не говорю. Но, чтобы дать тебе приемлемый ответ, скажу следующее: если бы я хотел тебя убить, я бы это сделал не ножом, что у меня в руке, и не стал бы боксировать с тобой или бороться.

– Почему?

– Потому что много лет тому назад, когда я был мальчиком, я работал на курорте в Керчи, прислуживал за столом у богатых веганцев. Ты не знал меня тогда. Я только что приехал с Памира. А ты с другом-поэтом прибыл в Керчь…

– Теперь я вспомнил. Да… В тот год умерли родители Фила – они были моими добрыми друзьями, и я собирался отдать Фила в университет. Но там был веганец, который отобрал у Фила его первую женщину и взял ее с собой в Керчь. Да, циркач-эстрадник – забыл его имя.

– Трилпай Лиго, шаджапта-боксер, и выглядел он как гора на краю великой равнины – высокий, неколебимый. Он боксировал против цестуса[22] веганцев – на голый кулак наматывается кожаный ремень с десятью острыми шипами.

– Да, помню…

– Прежде ты никогда не занимался боксом шаджапта, но ты дрался с ним за девушку. Собралась огромная толпа из веганцев и девушек-землянок, и, чтобы видеть, я забрался на стол. Уже через минуту твоя голова была вся в крови. Он старался, чтобы кровь залила тебе глаза, а ты все встряхивал головой. Мне было тогда пятнадцать, я сам убил только троих и думал, что ты умрешь, потому что ты даже ни разу не коснулся его. А потом правая твоя рука выстрелила в него, как брошенный молот, как молния! Ты ударил его прямо в середину этой двойной кости, которая есть в грудной клетке голубых, – а они в этом месте куда крепче нас, – и расколол его, как яйцо. Я бы никогда так не смог. Вот почему я боюсь твоих кулаков и твоих рук. Позднее я узнал, что ты убил голыми руками летуче-паучью мышь… Нет, Караги, я бы убивал тебя на расстоянии.

– Это было так давно… Не думал, что кто-нибудь еще помнит.

– Ты отбил эту девушку.

– Да. Запамятовал ее имя.

– Но ты не вернул ее поэту. Ты взял ее себе. Вот, вероятно, почему он тебя ненавидит.

– Фил? Из-за той девушки? Я даже забыл, как она выглядела.

– А он никогда не забывал. Вот почему, думаю, он ненавидит тебя. Я распознаю запах мести, могу вынюхать ее источник. Ты увел его первую женщину.

– Таково было ее желание.

– И он стареет, а ты остаешься молодым. Это печально, Караги, когда у друга есть причина ненавидеть друга.

– Да.

– И я не могу ответить на твои вопросы.

– Возможно, тебя наняли убить веганца.

– Возможно.

– Зачем?

– Я сказал, что это возможно, но это не факт.

– Тогда я задам тебе еще только один вопрос, и покончим с этим. Какой прок в смерти веганца? Его книга принесла бы пользу нашим отношениям с веганцами.

– Я не знаю, есть ли в этом прок или нет, Караги. Давай лучше метать ножи.

Что мы и делали. Я уловил расстояние и баланс и послал два ножа прямо в десятку. Затем Хасан всадил еще два, вдобавок к ним, последний нож вскрикнул болевым криком металла, завибрировав возле одного из моих.

– Хочу кое-что тебе сообщить, – сказал я, когда мы снова их вытащили. – Я возглавляю поездку и отвечаю за безопасность ее участников. Я тоже буду охранять веганца.

– Очень хорошо, Караги. Ему нужна защита.

Я положил ножи в корзину и двинулся к двери.

– Мы отправляемся завтра в девять утра. У меня будет конвой скиммеров на первом поле территории Конторы.

– Хорошо. Доброй ночи, Караги.

– …И зови меня Конрад.

– Хорошо.

Он изготовился, чтобы бросить нож в мишень. Я закрыл дверь и двинулся по коридору обратно. Пока я шел, я услышал еще один «шмак», и прозвучал он гораздо явственней, чем тот, первый. А эхо его прокатилось мимо меня по всему коридору.

Пока шесть скиммеров летели через океаны в направлении Египта, я обратил свои мысли сначала к Косу и Кассандре, а затем не без труда выудил их оттуда и послал вперед – к пескам, к Нилу, к крокодилам-мутантам и некоторым усопшим фараонам, которых должен был тогда потревожить один из последних моих проектов. («Смерть приходит на мягких крыльях к тому, кто оскверняет…» и т. д.) А затем я стал думать о человечестве, грубо запихнутом на полустанок Титана, где оно работает в Конторе Земли, унижающемся на Тайлере и Бакабе, болтающемся на Марсе и кое-как перебивающемся на Рилпахе, Дивбахе, Литане и на паре дюжин других миров Веганского Объединения. Затем я стал думать о веганцах.

Голубокожий народец со смешными именами и рябой, как после оспы, взял нас к себе, когда мы замерзали, и накормил нас, когда мы голодали. Да. Они прекрасно разобрались в том, как пострадали наши колонии на Марсе и Титане в результате почти вековой оторванности от всего и всех, случившейся после Трехдневного конфликта, – это ведь только потом был создан приемлемый межзвездный корабль. Как коробочный долгоносик (по словам Эммета), мы искали свой дом, поскольку привыкли к тому, что прежде он у нас был. Хотели ли веганцы уничтожить сих насекомых? Нет. Раса более древняя и мудрая, они позволили нам селиться в их мирах, жить и работать в их городах, будь то на суше или на море. Потому что даже такая развитая цивилизация, как веганская, испытывает некоторую потребность в ручном труде одной из разновидностей живых существ с противостоящим большим пальцем руки. Ни машины, ни машинные мониторы не заменят хороших домашних слуг, равно как хороших садовников, рыбаков в соленом море, представителей опасных профессий – подземных рабочих и наземных проституток, а также фольклорных циркачей из чуждой веганцам разновидности живого мира. По общему убеждению, присутствие там человека несколько снижает уровень веганской среды обитания, однако же люди сами это компенсируют своим личным вкладом во все увеличивающееся тамошнее благосостояние.

Мысль эта и вернула меня к Земле. Веганцы прежде никогда не видели полностью разрушенной цивилизации, так что наша родная планета произвела на них большое впечатление. Достаточно большое, чтобы терпеть на Тайлере наше правительство-в-отсутствии. Достаточно большое, чтобы покупать билеты для земного путешествия, дабы осмотреть руины. Достаточно большое даже для того, чтобы покупать здесь недвижимость и строить курорты. Есть свое очарование в планете, которую используют как музей. (Что там Джеймс Джойс[23] говорил о Риме?) Так или иначе, по итогам каждого бюджетного года веганцев мертвая Земля еще приносит своим живущим на ней внукам небольшой, но ценный доход. Вот почему – Контора, Лоурел, Джордж, Фил и все прочее.

Вот почему – даже и я, в каком-то смысле.

Далеко внизу океан был как серо-голубой ковер, который утаскивали из-под нас. Его сменил темный материк.

Мы устремились в направлении Нового Каира. Приземлились в стороне от города. Посадочной площадки там нет. Мы просто опустились на пустое поле, которое использовали для этих целей, и оставили Джорджа для охраны.

Старый Каир еще горюч, однако те, с кем можно иметь дело, живут в основном в Новом Каире, так что путешествовать можно довольно нормально. Миштиго не захотел посетить мечеть Кейт-Бей в Городе Мертвых[24], которая сохранилась после Трех Дней; однако он ради меня согласился сесть в скиммер и полетать вокруг нее на малой высоте и скорости, дабы пофотографировать и посмотреть. Если уж говорить о монументах, то он хотел посетить пирамиды, Луксор, Карнак, Долину Царей и Долину Цариц.

Хорошо, что мы осмотрели мечеть с воздуха. Под нами судорожно бегали какие-то темные фигуры, останавливаясь лишь затем, чтобы бросить в летательный аппарат камень.

– Кто они? – спросил Миштиго.

– Горючие, – сказал я. – Что-то вроде людей. Они различаются по размеру, форме и ничтожности.

Мы еще покружили, пока он не удовлетворил свое любопытство, и вернулись на поле.

Итак, снова приземлившись в лучах сверкающего солнца, мы высадились, выставили охрану у скиммера и двинулись по разбитому шоссе, где асфальт чередовался с песком; кроме меня и двух временных помощников, шли Миштиго, Дос Сантос и Красный Парик, Эллен и Хасан. Эллен лишь в последнюю минуту решила сопровождать в поездке своего мужа.

По обе стороны дороги тянулись поля высокого сахарного тростника, блестевшего на солнце. Вскоре поля остались позади – мы шагали мимо низких служебных построек города. Дорога стала шире. Тут и там росли пальмы, возле них лежали островки теней. Два малыша с огромными карими глазами проводили нас взглядом. Они погоняли усталую шестиногую корову, вращавшую сакию – большое колесо для поливки; для здешних мест обычнейшая картина, с тем лишь отличием, что от этой коровы оставалось больше отпечатков копыт.

Мой надзиратель этих мест Рамзес Смит встретил нас в гостинице. Крупный, на его золотистого цвета лицо надета крепкая сеть морщин; у него были типично печальные глаза, но постоянная улыбка компенсировала это впечатление.

В ожидании Джорджа мы сидели в главном зале гостиницы, потягивая пиво. Чтобы заменить его, была послана охрана из местных.

– Работа идет все лучше, – сказал мне Рамзес.

– Отлично, – отозвался я.

Никто меня не спросил, что это за «работа» такая, в связи с чем я испытывал положительные чувства. Я хотел, чтобы для них это был сюрприз.

– Как твоя жена, дети?

– Отлично.

– А новорожденный?

– Выжил, – сказал Рамзес гордо, – и безо всяких осложнений. Я послал жену на Корсику, там он и родился. Вот фото.

Я сделал вид, будто внимательно разглядываю, и выразил свое одобрение ожидаемыми от меня междометиями.

– Так вот, что касается съемки, – сказал я, – тебе нужно дополнительное оборудование?

– Нет, мы отлично обеспечены. Все идет хорошо. Когда вы хотите посмотреть работу?

– Сразу же, как только что-нибудь поедим.

– Вы мусульманин? – вмешался в разговор Миштиго.

– Я коптской веры, – ответил Рамзес, на сей раз не улыбнувшись.

– О, в самом деле? Вы еретики-монофизиты[25], не так ли?

– Мы не считаем себя еретиками, – ответил Рамзес.

Когда Миштиго ударился в перечень христианских ересей, для него забавных, да и только, я сел, размышляя, правильно ли сделали мы, греки, что пустили логику в этот разнесчастный мир. Еще раньше, в приступе злобы, оттого что должен возглавить поездку, я записал их все в журнале путешествия. Позднее Лоурел сказал мне, что это был отличный и хорошо оформленный документ. Что, кстати, показывает, как отвратительно я должен был себя чувствовать в тот момент. Я даже занес в журнал информацию о том, как в шестнадцатом веке по ошибке канонизировали Будду как святого Иозафата. Под конец, поскольку Миштиго явно смеялся над нами, я понял, что мне остается или убить его, или сменить эту пластинку. Хотя сам я и не был христианином, его теологическая комедия ошибок не нанесла удар в солнечное сплетение моей религиозности. Однако я испытал досаду: представитель другой расы не поленился предпринять настолько трудоемкое исследование, что мы рядом с ним выглядим как идиоты.

Пересматривая данный вопрос в настоящем, я понимаю свою ошибку. Успех видеозаписи, которую я тогда делал (та самая «работа», что упоминал Рамзес), подтверждает более поздние мои гипотезы относительно веганцев: они столь смертельно наскучили себе, а мы были столь неизведаны, что они вцепились и в злободневные наши проблемы, и в те, что стали уже классическими, равно как и в ту, что для нас всегда остается животрепещущей. Они принялись ломать себе голову над тем, кто в действительности написал пьесы Шекспира, на самом ли деле Наполеон умер на острове Святой Елены, кто были первые европейцы, ступившие на земли Северной Америки, и указывают ли книги Чарльза Форта, что Землю посещала неизвестная веганцам разумная раса – и так далее. Высшая же каста веганского общества интересуется даже теологическими дискуссиями нашего Средневековья. Смешно.

– Так вот, относительно вашей будущей книги, Шрин Штиго… – прервал я его. То, что я использовал почтительное обращение, остановило веганца на полуслове.

– Да? – отозвался он.

– У меня такое впечатление, что у вас нет ни малейшего желания говорить на эту тему ни теперь, ни впредь. Я, конечно, полон уважения к подобному чувству, но как руководителя поездки оно ставит меня в довольно затруднительное положение.

Оба мы понимали, что мне следовало бы затронуть этот вопрос в личной беседе, особенно после его реплики, адресованной Филу в гостиной, но я был настроен сварливо и хотел, чтобы он знал об этом и чтобы разговор перешел в другое русло. Поэтому я сказал:

– Будет ли это в основном географический отчет о местах, которые мы посетим, или вам предпочтительно, чтобы мы обратили ваше внимание на местную специфику – будь то, так сказать, вопросы политики или насущные вопросы культуры.

– Главный мой интерес – написать занимательную книгу о путешествии, – ответил он, – но мне любопытна любая информация о нашем пути. Во всяком случае, я считал, что это – ваша работа. Что же касается земных традиций и здешних текущих проблем, то общее представление о них я имею, и они не очень меня занимают.

Дос Сантос, который ходил и курил в ожидании, пока сготовят еду, остановился в полушаге от нас и сказал:

– Шрин Штиго, что вы думаете по поводу Движения Возвращенцев? Вы сочувствуете нашим целям? Или считаете затею мертворожденной?

– Да, – ответил он, – последнее. Я убежден, что если кто-то мертв, то единственная его обязанность – это удовлетворить потребителя. Я уважаю ваши цели, но не пойму, как вы можете надеяться на их реализацию. Почему люди должны отказываться от гарантий своей безопасности ради возвращения сюда? Большинство представителей нынешнего поколения никогда не видели Землю, кроме как на пленках, – а вы должны признать, что это весьма маловдохновляющие документы.

– Я с вами не согласен, – возразил Дос Сантос, – и считаю ваш подход ужасно патрицианским.

– Именно таким он и должен быть, – произнес Миштиго.

Джордж и еда появились почти одновременно. Два официанта стали накрывать на стол.

– Я бы предпочел есть один за маленьким столом, – объяснил Дос Сантос официанту.

– Вы здесь, потому что сами об этом просили, – напомнил я.

Дос Сантос взял себя в руки и глянул тайком на Красный Парик, которая по воле случая сидела справа от меня. Мне показалось, что я засек едва уловимое движение ее головы, сначала налево, затем направо.

Дос Сантос собрал все черты своего лица вокруг маленькой улыбки и слегка кивнул.

– Простите мой латинский темперамент, – заметил он. – Вряд ли удастся обратить кого-нибудь в веру Возвращенцев за пять минут, и каждый раз мне трудно скрыть свои чувства.

– Это уж точно, – сказал я и добавил: – Я голоден.

Он сел напротив нас, рядом с Джорджем.

– Узрите Сфинкса, – промолвила Красный Парик, указывая на гравюру на дальней стене, – чья речь – то долгое молчание, то вдруг загадка. Он стар, как само время. В высшей степени уважаем. Дряхл, вне всякого сомнения. Рот он не открывает и ждет. Чего? Кто знает… Вы испытываете тягу к монолитному в искусстве, Шрин Штиго?

– Иногда, – бросил веганец, сидя слева от меня.

Дос Сантос быстро глянул через плечо и снова посмотрел на Диану. Он ничего не сказал.

Я попросил Красный Парик передать мне соль, и она передала. Мне и в самом деле хотелось высыпать на нее соль, чтобы она застыла соляным столпом[26], и тогда в свободное время я бы наконец познал ее, но вместо этого я использовал соль для картошки.

И в самом деле, узрите Сфинкса!

Солнце в зените, короткие тени, жара – вот как это было. Я не хотел, чтобы какие-нибудь вездеходы или скиммеры портили картину, поэтому заставил всех идти пешком. Это было недалеко, и я выбрал несколько окольный путь, чтобы достичь предполагаемого эффекта.

Вкривь и вкось мы прошагали милю, где карабкаясь вверх, где спускаясь. Я конфисковал у Джорджа сачок для бабочек, чтобы избежать раздражающих пауз, когда мы пересекали несколько клеверных полей, лежавших на нашем пути.

Ходьба обратно сквозь время – вот что это было: мимо стремительно проносились птицы ярких расцветок (фьють! фьють!), а стоило нам только подняться на какой-нибудь небольшой пригорок, как далеко на горизонте возникала пара верблюдов. (Очертания верблюдов, как будто рисунок углем… Но хватит об этом. Никого не волнует впечатление от верблюдов. Даже самих верблюдов, если уж по правде. Бедные больные животные…) Невысокая смуглая женщина устало тащилась мимо с высоким кувшином на голове. Миштиго отметил сей факт для своего карманного помощника. Я кивнул женщине и произнес приветствие. Женщина ответила на приветствие, но, естественно, не кивнула. Эллен, уже мокрая от пота, обмахивалась большим зеленым треугольником из перьев; Красный Парик шагала прямая, высокая, капельки испарины выступили на верхней ее губе, а глаза были спрятаны за солнечными очками, затемнившимися до своего предела. Наконец мы взобрались на последний невысокий холм.

– Глядите, – сказал Рамзес.

– Madre de Dios![27] – вырвалось у Дос Сантоса.

Хасан выругался.

Красный Парик быстро повернулась ко мне, затем обратно. Из-за ее солнечных очков я не смог прочесть выражения ее лица. Эллен продолжала обмахиваться.

– Что они делают? – спросил Миштиго. Впервые я видел его таким удивленным.

– Ничего особенного, – сказал я. – Разбирают великую пирамиду Хеопса.

Последовала пауза, а затем Красный Парик спросила:

– Зачем?

– В общем, затем, – ответил я, – что в этих местах нехватка строительных материалов. Камень из Старого Каира радиоактивен, вот они и добывают стройматериал, растаскивая по частям этот древний кусок твердого геометрического тела.

– Они оскверняют памятник великому прошлому рода человеческого! – воскликнула она.

– Нет ничего дешевле, чем великое прошлое, – заметил я. – Мы же имеем дело с настоящим, и сейчас им нужны строительные материалы.

– Давно ли это началось? – гневно осведомился Миштиго.

– Мы начали разборку три дня назад, – сказал Рамзес.

– Кто дал вам право делать подобные вещи?

– Решение принимала Земная Контора, Шрин, – Отдел Искусств, Памятников и Архивов.

Миштиго повернулся ко мне, его янтарные глаза странно светились.

– Вы!

– Я, – признал я, – то бишь Комиссар. Совершено верно.

– Почему никто не знает об этой вашей акции?

– Потому что сюда приезжают лишь единицы, – объяснил я. – Что является еще одной причиной для разборки пирамиды. В настоящем ее даже перестали осматривать. Мне же дано право принимать подобные решения.

– Я прибыл сюда из другого мира, чтобы осмотреть ее!

– Так поторопитесь взглянуть, – сказал я ему. – Она скоро исчезнет.

Веганец отвернулся и впился в нее глазами.

– Вы, очевидно, не имеете никакого представления о ее подлинной ценности. А если имеете…

– Наоборот, я знаю абсолютно точно, сколько она стоит.

– …А те несчастные создания, которые работают там, внизу, – голос его становился все выше, по мере того как он вглядывался в происходящее, – под жгучими лучами вашего мерзкого солнца, они ведь трудятся в примитивнейших условиях! Вы хоть слышали когда-нибудь о подвижных механизмах?

– Конечно. Они дороги.

– И у ваших прорабов кнуты! Как можно так относиться к собственным людям? Это не лезет ни в какие рамки!

– Все те люди работают добровольно, за символическую плату, и «Экуити» не позволяет нам использовать кнуты, даже несмотря на то, что статисты выступают за право их применения. Все, что нам разрешено, – это щелкать кнутами возле работающих.

– «Экуити»?

– Профсоюз актеров. Хотите посмотреть на механизмы? – Я сделал широкий жест. – Взгляните вон на тот холм.

Он посмотрел.

– Что там?

– Мы записываем все на видеопленку.

– С какой целью?

– Когда закончим, мы смонтируем пленку до приемлемой продолжительности и пустим ее в обратную сторону. Мы хотим назвать ее «Строительство Великой пирамиды». Отличная штука – и для развлечения, и для денег. С тех пор как ваши историки узнали о пирамиде, они ломают себе голову, как же именно ее сложили. Надеюсь, эта пленка их немножко осчастливит. Я решил, что операция ГСПН – это то, что надо.

– ГСПН?

– Грубая Сила и Полное Невежество. Нет, только полюбуйтесь, как они ее портят – следят за камерой, валяются на камнях, а затем вскакивают как угорелые, едва она поворачивается в их сторону. В конце концов, они так действительно свалятся от усталости. Но все-таки это первый земной фильм за многие годы. И люди по-настоящему воодушевлены.

Дос Сантос глянул на оскаленные зубы Красного Парика, на бугорки мускулов под ее глазами. Затем уставился на пирамиду.

– Вы сумасшедший, – провозгласил он.

– Едва ли, – отозвался я. – Отсутствие памятника может в некотором роде тоже быть памятником.

– Памятником Конраду Номикосу, – подтвердил он.

– Нет, – сказала затем Красный Парик. – Раз есть искусство созидания, то наверняка есть и искусство разрушения. Видимо, он это и пробует. Он играет роль Калигулы[28]. Пожалуй, я даже могу понять почему.

– Спасибо.

– Не ждите от меня «пожалуйста». Я говорю «пожалуй». Ведь художник и это должен делать с любовью.

– Любовь – отрицательная форма ненависти.

– «Я умираю, Египет, умираю», – продекламировала Эллен.

Миштиго рассмеялся.

– А вы круче, чем я думал, Номикос, – заметил он. – Но вы не незаменимы.

– Попробуйте уволить гражданского служащего, особенно такого, как я.

– Это легче, чем вы думаете.

– Посмотрим.

– Увидим.

Мы повернулись к великой (на девяносто процентов) пирамиде Хеопса (Хуфу). Миштиго снова стал записывать свои наблюдения.

– Я бы хотел, чтобы вы сделали обзор прямо отсюда, – сказал я. – Наше присутствие там – лишь напрасная трата пленки. Мы не впишемся. Можно спуститься вниз, когда будет перерыв на чашку кофе.

– Согласен, – сказал Миштиго, – и полагаю, что догадываюсь, кто не вписывается. Но здесь я уже увидел все, что мне нужно. Пошли обратно в гостиницу. Я хочу поговорить с местными.

Затем он стал размышлять вслух:

– Тогда я сверх намеченного осмотрю Сахару. Вы еще не начали разбирать памятники Луксора, Карнака и Долины Царей?

– Пока еще нет.

– Отлично. Прежде всего их и осмотрим.

– Только пойдем отсюда, – сказала Эллен. – Жара чертовская.

И мы повернули назад.

– Вы в самом деле думаете то, что говорите? – спросила Диана, когда мы шли обратно.

– До некоторой степени.

– Как вы можете думать о подобных вещах?

– По-гречески, конечно. Затем перевожу на английский. Это я умею.

– Кто вы?

– Озимандия. Взгляните на дело рук моих, ваше величество отчаяние.

– Я не величество.

– Ой ли… – сказал я и отвернулся от обращенной ко мне стороны ее лица, на которой, насколько мне было видно, отображалось довольно смешное выражение.

– Позвольте рассказать вам о боадилах, – сказал я.

Наша фелюга[29] медленно скользила по слепящей водной дорожке, прожигающей себе путь в виду у великих серых колоннад Луксора.

Миштиго находился спиной ко мне. Он ел взглядом колонны и надиктовывал свои первые впечатления.

– Где мы высадимся? – спросил он меня.

– Милей ниже по нашему ходу. Может, я лучше расскажу вам о боадиле?

– Я знаю, что такое боадил. Я говорил вам, что изучал ваш мир.

– Хо-хо… Читать о них – это одно, а…

– Я видел боадилов. На Тайлере их целых четыре, в Саду Земли.

– …а видеть их в водоеме совсем другое…

– С вами и Хасаном мы настоящий плавучий арсенал. Я насчитал на вашем поясе три гранаты, четыре – на его, – многозначительно сообщил мне Миштиго.

– Если боадил навалится сверху, вы не сможете применить гранату – прежде всего из чувства самосохранения. А если он далеко, гранатой вы его не подорвете. Слишком уж они быстры.

Наконец-то он обернулся ко мне.

– Так что же вы применяете?

Я покопался в своей галабее[30] (надетой взамен родной, утраченной) и вытащил оружие, которое старался всегда иметь под рукой, когда ходил этим маршрутом.

Миштиго осмотрел его.

– Как это называется?

– Пистолет механического действия. Стреляет пулями с метацианидом – ударная сила в одну тонну при беглой стрельбе. Не очень прицельно, да это и не нужно. Сделан по образцу автомата двадцатого века под названием «шмайссер».

– Не очень-то послушное оружие. Им можно остановить боадила?

– Если повезет. У меня есть парочка в одном из ящиков. Дать?

– Нет, спасибо. – Он помолчал. – Но вы можете поподробнее рассказать мне о боадиле. Я ведь только взглянул на них в тот день, и они в общем-то были на глубине.

– Н-да… Голова – почти как у крокодила, только больше. Длиной около сорока футов. Могут свернуться в клубок – что-то вроде огромного пляжного мяча, только с зубами. Стремительные – и на земле, и в воде, и еще до черта маленьких лап с обеих сторон…

– Сколько лап? – переспросил он.

– Хм, по правде говоря, никогда не считал. Минуточку. Эй, Джордж, – кликнул я, обернувшись назад, где в тени паруса лежал и подремывал выдающийся главный биолог Земли. – Сколько лап у боадила?

– Чего? – Голова его приподнялась.

– Я спрашиваю: сколько лап у боадила?

Он встал, слегка потянулся и подошел к нам.

– Боадилы… – вслух подумал Джордж, ковыряя пальцем в ухе и пролистывая внутреннюю свою картотеку. – Несомненно принадлежат к классу рептилий, в этом мы можем быть уверены. Но относятся ли они к отряду крокодилов, к собственному подотряду, или же они из отряда чешуйчатых, подотряда ящеров, семейства неоподов – как не вполне серьезно настаивают мои коллеги с Тайлера, – этого мы не знаем. Для меня они своего рода реминисценция фотокопий того, как в предтрехдневные времена художники изображали фитозавров мезозойской эры, естественно, с добавлением численности ног и способности к сокращению мышц. Я же лично настаиваю на отряде крокодилов.

Он прислонился к ограждению борта, и взгляд его вперился вдаль над мерцающей поверхностью воды. Я понял, что он больше ничего не собирается добавить, поэтому снова спросил:

– Так сколько у него лап?

– Чего? Лап? Никогда не считал их. Однако если нам повезет, то обязательно это сделаем. Тут их великое множество. Тот молодой, что у меня был, долго не протянул.

– Что с ним случилось? – спросил Миштиго.

– Его съел мой мегадонаплат.

– Мегадонаплат?

– Что-то вроде утковидного платипуса с зубами, – пояснил я, – ростом около десяти футов. Только представьте себе. Насколько нам известно, их видели три или четыре раза. Австралийцы. Мы добыли наших по счастливой случайности. Возможно, не выживут как вид – то есть подобно боадилам. Они яйцеродные млекопитающие, и их яйца слишком уж большие для голодного мира, чтобы это позволило данному виду продолжение рода – если это только подлинный вид. Может, они просто отдельная мутация.

– Возможно, – сказал Джордж, кивая с умным видом, – а возможно, и нет.

Миштиго отвернулся, покачивая головой.

Хасан уже частично распаковал своего робота-голема, которого назвали Ролем, и мудрил над его регулировкой.

Эллен отказалась наконец-то от полумакияжа и лежала под солнцем, загорая всем, чем только можно. Красный Парик и Дос Сантос что-то замышляли на другом конце судна. Та парочка просто так никогда не встречается – свидания у них всегда тайные. Наша фелюга медленно скользила по слепящей водной дорожке, прожигающей себе путь в виду у великих серых колоннад Луксора, и я решил, что время направить ее к берегу и посмотреть, что там нового среди гробниц и разрушенных храмов.

Шесть последующих дней были небогаты событиями, но в чем-то незабываемыми, ужасно деловыми и как бы уродливо-прекрасными – вроде цветка с еще не тронутыми лепестками, но с почерневшей, уже загнившей завязью.

А именно, вот какими…

Миштиго, должно быть, проинтервьюировал чуть ли не каждого каменного барана вдоль четырехмильной Дороги в Карнак. И в ослепительном свете дня, и в сумерках мы топали по руинам, нарушая покой летучих мышей, крыс, змей и насекомых и слушая монотонные комментарии веганца на его монотонном языке. Вечером мы разбивали в песках лагерь, огораживаясь двухсотметровым периметром системы электрооповещения и выставляя двух человек в охрану.

У боадилов кровь холодная, по ночам же было свежо. Так что извне нам почти ничто не угрожало. Огромные лагерные костры горели в эти ночи, освещая нашу территорию, поскольку веганец хотел, чтобы все было как можно примитивней – ради пущей натуральности, догадался я. Наши скиммеры были дальше к югу. Мы прилетели на них к месту, которое я знал, и оставили их там охраннику из Конторы, взяв для путешествия фелюгу, – тем самым мы повторили путь Царя всех Богов из Карнака в Луксор. Так захотел Миштиго. По ночам Хасан тренировался в метании ассагая[31], вымененного у большого Нубийца, или, обнажившись по пояс, часами боролся со своим неутомимым големом.

Голем этот был ценным партнером. Хасан запрограммировал его по силе на двух среднестатистических мужчин и ускорил время реакции на пятьдесят процентов. В его «памяти» записаны сотни приемов борьбы, а командный блок теоретически не давал голему убивать или калечить своего противника – все это благодаря набору электрохимических аналогов центростремительных нервов, которые позволяли ему с точностью до унции измерять усилие, необходимое, чтобы сломать кость или порвать сухожилие.

Ролем был ростом пять футов шесть дюймов и весил около двухсотпятидесяти фунтов; сделанный на Бакабе, он был довольно дорогим, цвета теста, с карикатурной внешностью, и его мозги помещались где-то под пупком – если у голема есть таковой, – дабы то, чем он думает, не повредилось от сотрясений при приемах греко-римской борьбы.

Однако, несмотря на все это, бывали и несчастные случаи. Эта штуковина убивала людей, если в мозги ей, или в афференты[32], проникал амок[33] или если люди сами совершали промах: скажем, пытались переключить голема на ходу, добавив ему мощи на несколько лишних унций.

Когда-то у меня был такой робот, почти год, запрограммированный на бокс. Я обычно проводил с ним после полудня минут пятнадцать. И привык думать о нем почти как о личности. Однажды он нарушил правила боя, и я больше часа колошматил его и в конце концов так ему засветил, что у него отскочила голова. Но эта штука как ни в чем не бывало продолжала боксировать, и с тех пор я перестал считать голема дружески настроенным спарринг-партнером. Знаете, это довольно-таки странное чувство, когда боксируешь с безголовым големом. Вроде того, как если очнуться после приятных снов и обнаружить в изножии постели притаившийся ночной кошмар. На самом деле голем не «видит» своего партнера тем, что у него вместо глаз; его оболочка начинена пьезоэлектрическим радарным мезентерием[34], так что он наблюдает всей своей поверхностью. Тем не менее, когда иллюзия партнера исчезает, испытываешь чувство досады. Я выключил робота и больше никогда не включал. У меня его купил торговец верблюдами, за довольно хорошую цену. Не знаю, поставил ли он на место голову. Но он был турок, так что не все ли равно?

Что же до Хасана – он сплетался со своим Ролемом, и оба они блестели в свете костра, а мы сидели на одеялах и смотрели, и летучие мыши время от времени проносились низко над нами, как пепел, и жиденькие облака занавешивали луну и шли дальше. Так оно было на третью ночь, когда я свихнулся.

Я вспоминаю ее, как вспоминают какой-нибудь мимолетный пейзаж во время ночной грозы в конце лета – как серию стоп-кадров при вспышках молнии…

Почти добрый час проговорив с Кассандрой, я закончил нашу связь обещанием взять скиммер в следующий полдень и провести ночь на Косе. Вспоминаю наши последние слова:

– Будь осторожен, Константин. Я видела плохие сны.

– Все это вздор, Кассандра. Спокойной ночи.

И кто знает, не были ли ее сны результатом скоротечной ударной волны силой в 9,6 балла по шкале Рихтера, что уже катилась туда?

С выражением жестокости, мерцающей в глазах, Дос Сантос зааплодировал Хасану, когда тот грохнул Ролема об землю, да так, словно гром загремел. Однако земля продолжала трястись и тогда, когда голем уже снова встал на ноги и принял низкую стойку, и руки его извивались перед арабом, как змеи. Земля все тряслась и тряслась.

– Ну и силища! Даже я чувствую! – воскликнул Дос Сантос.

– Это сейсмическое возмущение, – сказал Джордж, – хоть я и не геолог.

– Землетрясение! – взвизгнула его жена, роняя непастеризованный финик, которым она угощала Миштиго.

Бежать нам было незачем, да и некуда. Поблизости не было ничего такого, что могло бы на нас упасть. Земля была ровной и довольно голой. Так что мы просто сидели, и нас пошвыривало, а парочку раз чуть не уложило плашмя. Костры наши выделывали что-то поразительное.

Время Ролема вышло, и он замер, а Хасан подошел и сел возле меня и Джорджа. С добрый час продолжались колебания почвы, затем они начались снова, только послабее, и так многажды в ту ночь. После того как первый сильный толчок пошел своим курсом, мы связались с Портом. Тамошние приборы показали, что эпицентр всего этого находится на порядочном расстоянии к северу от нас. В самом деле, нехорошее расстояние.

…В Средиземном море.

А если точнее, то в Эгейском.

Внезапно я почувствовал слабость.

Я попытался выйти на связь с островом Кос.

Молчание.

Моя Кассандра, моя возлюбленная, моя принцесса… Где она? Два часа я пытался ее найти. Затем меня вызвал Порт.

Это был голос Лоурела, а не какого-нибудь там тупицы оператора, дежурившего на связи.

– Хм… Конрад, не знаю, как сказать тебе о том, что конкретно произошло…

– Просто скажи, а когда закончишь – остановишься.

– Минут двенадцать назад вашим путем прошел спутник наблюдения, – потрескивал он в диапазоне настройки. – Судя по передаваемой картинке, нескольких островов Эгейского архипелага больше не существует…

– Нет, – сказал я.

– Боюсь, что среди них и Кос.

– Нет, – сказал я.

– Мне очень жаль, но так показывает спутник. Не знаю, что еще добавить…

– Этого достаточно, – сказал я. – Это все. Вот именно. До свидания. Позднее мы еще поговорим! Нет! Я чувствую – нет!

– Постой, Конрад!

И я свихнулся. Летучие мыши, вытряхнутые из ночи, шныряли надо мной. Я сделал выпад правой и убил одну, когда она вспыхнула впереди. Подождал пару секунд и убил другую. Потом поднял обеими руками большой валун, чтобы размозжить передатчик, но в этот момент Джордж положил руку мне на плечо. Тогда я выронил валун, отшвырнул его руку и тыльной стороной ладони ударил Джорджа по рту. Не знаю, что с ним сталось, но когда я нагнулся, чтобы снова поднять валун, то услышал за спиной топот. Я упал на одно колено и повернулся на нем, загребая пригоршню песка, чтобы бросить в глаза. Они мчались ко мне, вся компания: Миштиго, и Красный Парик, и Дос Сантос, Рамзес, Эллен, трое слуг, из местных, гражданских, и Хасан. Увидев мое лицо, кто-то завопил: «Врассыпную!» – и они рванулись веером.

В тот момент они были теми самыми, кого я всегда ненавидел. Я видел другие лица, слышал другие голоса. Те самые, кого я знал, ненавидел, кого хотел крушить и крушил, стояли там перед огнем, воскресшие из мертвых, только белизна их зубов вспыхивала сквозь тени, проходящие по улыбающимся лицам, когда они приближались ко мне, держа в руках разные варианты погибели, в то время как губы их мягко меня уговаривали, – потому я швырнул песок в самого ближнего ко мне и бросился на него.

Мой апперкот опрокинул противника навзничь, и тут же на мне оказалось с двух сторон по египтянину.

Я стряхнул их с себя и краем своего холодного глаза увидел великого Араба, державшего в руке что-то вроде черного авокадо. Он замахнулся им в мою голову, поэтому я бросился на землю. Он уже был совсем рядом, и мне удалось так садануть его в живот, что он вдруг сел. Затем два человека, которых я отбросил, снова оказались на мне. Где-то неподалеку раздавался женский визг, но никаких женщин я не видел.

Я вырвал свою правую руку и начал дубасить ею кого-то, пока несчастный не рухнул, но его место занял другой. Спереди какой-то голубой человек кинул в меня камень, попав в плечо, что только еще больше меня взбесило. Я поднял в воздух чье-то пинающееся тело и бросил его в другое тело, а затем достал кого-то кулаком. Меня трясло. Моя галабия порвалась и испачкалась; я разорвал ее до конца и отбросил.

Я огляделся. Больше они не пытались приблизиться ко мне, а это было нечестно – нечестно, что они остановились, когда мне так страшно хотелось посмотреть, как эти твари сломаются. Поэтому я поднял человека, валявшегося у моих ног, и оплеухой снова его уложил. Когда я снова его поднял, кто-то завопил: «Эй, Карагиозис!» и на ломаном греческом стал называть все мои имена. Я опустил человека на землю и обернулся.

Там, перед огнем, стояли двое: один высокий и бородатый, другой маленький, очень плотный и без волос, вылепленный из смеси земли с мастикой.

– Послушай, грек, мой друг говорит, что уложит тебя, – крикнул мне высокий, делая что-то за спиной второго.

Я двинулся на них, и тот второй, из замазки и грязи, прыгнул на меня.

Он сделал мне подножку, но я быстро вскочил и, обхватив его ниже подмышек, бросил на бок. Но он снова оказался на ногах с такой же быстротой, с какой это сделал я, и, приблизившись, ухватил меня одной рукой ниже шеи. Я сделал такой же захват, а также поймал его локоть, и мы крепко держали друг друга, и он был силен.

Так как он был силен, я менял хватку, проверяя его силу. Он был также и скор, реагируя на каждое мое движение, едва я его задумывал.

Я жестко бросил руки вверх между его руками и сделал упор на заднюю ногу с утолщенной подошвой. Освободившись на мгновение друг от друга, мы кружили, ища уязвимое место в обороне.

Руки я держал низко и из-за его короткого роста довольно сильно наклонялся вперед. На какой-то миг руки мои оказались слишком близко к туловищу, и он с невиданной мною быстротой поймал меня в замок и так сдавил, что из пор моих брызнули большие плоские цветы, и сильная боль пронзила мои бока.

Его руки все сжимали меня, и я знал, что, если сейчас не разорву его замок, он меня раздавит.

Удваивая силу рук, я сжал кулаки, воткнул ему в живот и оттолкнулся. Но он только еще сильней меня стиснул. Я ступил назад и с трудом выбросил вверх-вперед локти. Теперь кисти моих рук были ближе к лицу, и я уперся правым кулаком в ладонь левой руки и стал их проталкивать между нашими телами. Руки мои продвигались выше и выше, а голова кружилась, и почки были как в огне. Затем я напряг все мышцы спины и плечевого пояса и почувствовал, как в руки, наполняя кисти, хлынула сила, и я шибанул ими в небо, и на их пути оказался его подбородок, и это их не остановило.

Мои руки выстрелили над головой, и он упал на спину.

Удар, который пришелся по его подбородку, был таков, что сломал бы человеку шею, – опрокинувшись, этот тип имел возможность посмотреть на свои собственные пятки.

Однако он тут же вскочил, и тогда я понял, что сей борец не из простых смертных, а из тех существ, что рождены не женщиной; скорее всего он, подобно Антею, вырвался из чрева самой Земли.

Я жестко сдавил его плечи, и он упал на колени. Тогда я схватил врага за горло, шагнул к его правому боку и поставил левое колено ему под заднее место. Я стал наклоняться вперед, напирая на бедра и плечи, чтобы сломать хребет.

Но не мог. Он просто гнулся, пока не воткнулся головой в землю, а дальше мне некуда было его сгибать. Еще ничей позвоночник так не гнулся, чтобы при этом не лопнуть.

Тогда я поднял его коленом и отпустил, и он снова оказался на мне – такой шустрый.

Теперь я решил задушить его. Руки мои были гораздо длиннее, чем у него. Я вцепился ему в горло двумя пятернями, надавив большими пальцами, чтобы перекрыть дыхание. Однако он изнутри, под локтями, обхватил мои руки и стал отрывать их от себя движением вниз. Я продолжал сжимать горло, ожидая, когда лицо его потемнеет, а глаза полезут из орбит. Локти же мои все больше и больше сгибались, по мере того как он тянул вниз.

Затем его руки скользнули мимо моих и поймали мое горло.

Так мы там и стояли, пытаясь удавить друг друга. Только его было не задушить.

Его большие пальцы, как два штыка, вонзились в мышцы моей шеи. Я чувствовал, что мое лицо наливается кровью. В висках стало пульсировать.

Откуда-то издалека донесся крик:

– Останови его, Хасан! Он не должен этого делать!

Похоже, это был голос Красного Парика. Во всяком случае, именно это пришло мне на ум: Красный Парик. Значит, где-то поблизости находился Дональд Дос Сантос. И она сказала «Хасан», имя, написанное на другой картинке, вдруг ясно представшей передо мной.

А это означало, что я Конрад, и что я в Египте, и что бесстрастное лицо, плавающее передо мной, следовательно, принадлежит борцу-голему – Ролему, – созданию, которое можно поставить на мощность, в пять раз превышающую силу человеческой особи, что, видно, и было сделано; вдобавок ему можно было сообщить рефлексы кота после инъекции адреналина, и, без сомнения, с ними он и функционировал.

Однако голем не убивает, кроме как случайно, а Ролем старался убить меня.

А это означало, что его командный блок не действовал.

Я перестал его душить, убедившись, что это зряшное дело, и сделал упор левой ладонью под его правый локоть. Затем дотянулся свободной рукой до его предплечий, ухватил правое его запястье и, насколько возможно, пригнул к земле, толкая вверх его локоть и оттягивая запястье.

Когда, потеряв равновесие, он качнулся влево и я избавился от его хватки, я, продолжая удерживать запястье противника, закрутил его руку так, чтобы локоть пошел вверх. Я напряг левую ладонь, вскинул ее возле своего уха и с силой опустил на локтевой сустав.

И ничего. Ничто не лопнуло, не треснуло. Рука его просто пошла вниз, выгнувшись в другую сторону под неестественным углом.

Я выпустил запястье, и он упал на одно колено. Затем он снова встал, тут же, и рука его при этом сама выпрямилась, а затем согнулась в подобающую ей сторону.

Если бы я мог прочесть мысли Хасана – что таймер Ролема поставлен на максимум, на целых два часа… А это, учитывая обстоятельства, довольно много времени.

Но в тот момент я знал только, кто я такой и что я делаю. Я знал также, что именно входило в приемы борьбы голема. Этот экземпляр был големом-борцом. Следовательно, он не умел боксировать.

Я бросил быстрый взгляд через плечо, туда, где я стоял, когда началась эта заварушка, – возле палатки с радиоприемником. До нее было футов пятьдесят.

И тут он меня чуть не достал. Стоило мне на долю секунды перенести внимание назад, как он освободился и, ухватив меня одной рукой ниже шеи, уперся другой в мой подбородок. Он бы сломал мне шею, если бы продолжал в том же духе, но в этот момент последовал еще один толчок – довольно мощный, так что мы оба упали, и я успел освободиться от его захвата.

Прошло несколько секунд, и, когда я не без труда встал на ноги, земля еще подрагивала. Однако и Ролем был уже на ногах, готовый к новой атаке. Будто два пьяных матроса, дерущихся на корабле, который бросает в бушующем море…

Он пошел на меня, и я отступил.

Я ударил его слева джебом[35] и, пока он пытался схватить мою руку, врезал ему в живот. Затем отскочил.

Он снова пошел на меня, и я продолжал наносить ему удары.

Бокс для него был то же самое, что для меня четвертое измерение, – он его просто не мог увидеть. Голем продолжал наступать, вздрагивая от моих ударов, а я продолжал пятиться в направлении палатки с радиопередатчиком, а земля продолжала трястись, и где-то кричала женщина, и я услышал возглас «Оле!», когда приложил правой ниже пояса, надеясь хоть немножко покурочить его мозги.

Затем мы оказались на том самом месте, и я увидел то, что мне было нужно, – большой валун, которым я хотел запустить в радио. Я сделал ложный выпад левой, затем схватил Ролема за плечо и за бедро и поднял высоко над головой.

Я отклонился назад, напряг все свои мышцы и хрястнул его о камень.

Камень пришелся ему прямо в живот.

Ролем снова стал подниматься на ноги, но медленнее, чем прежде, и я трижды пнул его в грудь своим значительно утолщенным правым сапогом, и на моих глазах он снова рухнул.

Странный, как у волчка, звук раздался из средней его секции.

Земля снова вздрогнула. Ролем обмяк и распластался неподвижно, и только пальцы его левой руки еще шевелились. Они продолжали сжиматься и разжиматься, странным образом напоминая мне руки Хасана в предыдущую ночь, проведенную в поселке.

Затем я медленно обернулся – и все они стояли там: Миштиго, и Эллен, и Дос Сантос с распухшей щекой, Красный Парик, Джордж, Рамзес и Хасан и три заклеенных пластырем египтянина. Я сделал к ним шаг, и они попятились – на их лицах был написан страх. Но я покачал головой.

– Нет, – сказал я, – со мной уже все в порядке. Только оставьте меня одного. Я иду к реке искупаться.

Я сделал семь шагов, а затем будто кто выдернул вилку из штепселя – во мне что-то екнуло, мир закружился и все как сквозь землю провалилось.

Дни, что последовали, были пеплом, а ночи – железом. Дух, вырванный из моей души, был захоронен глубже мумий, что лежали, рассыпаясь во прах, под теми песками. Сказано, Кассандра, что мертвый забывает мертвого в доме Гадеса[36], но я надеялся, что это не так. Желание возглавлять путешествие себя исчерпало, и Лоурел предложил мне назначить кого-нибудь для его завершения, а самому отбыть.

Я не мог.

Что бы я тогда делал? Сидел бы в мрачном раздумье в каком-нибудь Старом Месте, зашибая на выпивку у неосторожных путешественников? Нет. В такой момент нужны хоть какие-то желания – они неизбежно заполняют внутреннюю пустоту. Так что я продолжил путешествие, сосредоточившись на маленьких загадках, наполнявших его.

Я разобрал Ролема и проверил командный блок. Он, конечно, был разбит, а это означало, что его сломал или я, когда мы только начали схватку, или Хасан, когда поднакрутил его, чтобы Ролем меня одолел. Если это сделал Хасан, стало быть, он желал мне не просто поражения, а смерти. А если так, то возникал вопрос – зачем? Я спрашивал себя, знал ли его наниматель, что когда-то я был Карагиозисом. Если знал, то почему же он хотел убить основателя и первого секретаря своей собственной Партии – человека, который поклялся, что не даст распродать землю под своими ногами и превратить ее в место для развлечений своры голубых чужаков, – но не объявляя войны, а действуя иным способом, – и создал группу единомышленников, которые систематически, вплоть до нуля, занижали цену всей земельной собственности, принадлежавшей веганцам, и зашли даже столь далеко, что стерли с лица земли буйно процветающую на Мадагаскаре контору тайлеритов по продаже недвижимости, – человека, чьи идеалы он якобы поддерживал, хотя они постоянно направлялись в русло более мирных и легальных способов защиты собственности, – с чего бы ему желать моей смерти?

Следовательно, он или предал Партию, или же не знал, кто я такой, и замышлял что-то иное, когда инструктировал Хасана убить меня.

Или же Хасан действовал по приказу кого-то другого.

Но кто это мог быть? И опять же, почему?

Ответа у меня не было. И я решил таковой найти.

Джордж первым выразил свое соболезнование.

– Я огорчен, Конрад, – сказал он, посмотрев куда-то мимо меня, затем вниз, на песок, а затем быстро – прямо мне в глаза.

Он расстраивался, когда высказывал что-нибудь человечное, и при этом испытывал желание исчезнуть. Я мог это объяснить. Сомневаюсь, чтобы парад, который устроили я и Эллен в предыдущее лето, хоть в какой-то мере привлек его внимание. За стенами биологической лаборатории страсти его утихали. Помню, как он анатомировал последнюю на земле собаку. Однажды после того, как целых четыре года он почесывал псу за ушами, вылавливал блох у него из хвоста и слушал, как тот лает, – однажды он позвал Ролфа. Ролф вбежал, таща старое посудное полотенце, которым они обычно играли в перетягивание, и Джордж подтянул пса поближе, сделал ему укол, а затем вскрыл. Он решил заполучить пса, пока тот еще в расцвете сил. На шкафу в лаборатории до сих пор стоит скелет. Он хотел также выращивать своих детей – Марка, Дороти и Джима – в камерах Скиннера, но Эллен каждый раз решительно этому противилась (устраивая трам-тарарам!) в послеродовом своем приступе материнства, продолжавшемся по меньшей мере месяц – что было достаточно длительным сроком, чтобы нарушить баланс первичной стимуляции, необходимый Джорджу. Так что я действительно не видел в нем особого желания снять с меня мерку для деревянного ящика, что хранят под землей. Если бы он захотел, чтобы я умер, то это было бы что-нибудь хитроумное, быстродействующее и экзотическое – ну, например, яд кролика с планеты Дивбан.

Эллен, хотя и способная на сильные чувства, – всего лишь испорченная заводная кукла. Едва она соберется действовать в соответствии со своими чувствами, как в ней непременно соскакивает какая-нибудь пружинка, и на следующий день она уже полна таких же сильных чувств по совсем другому поводу. Она замучила меня до смерти там, в Порту, и что касается ее, то наша с ней любовная история явно не задалась. Ее соболезнование было такого вот рода:

– Конрад, ты даже не представляешь, насколько я огорчена. Правда! Хотя я никогда ее не встречала, я знаю, что ты должен испытывать, – и голос ее то набирал высоту, то падал, как на шкале, и я знал, что она верит в то, что говорит, и я ее тоже поблагодарил.

Хасан же подошел, когда я глядел на внезапно поднявшийся и помутневший Нил. Так мы стояли какое-то время, а потом он произнес:

– Женщина твоя ушла, и на сердце у тебя тяжело. Словами его не облегчишь, что написано, то написано. Но пусть тебе будет известно, что я скорблю вместе с тобой.

Затем мы еще довольно долго стояли вместе, и он ушел.

Насчет него я не гадал. Хасан был тем, кого можно было отставить в сторону, даже если он и запустил машину в действие. Он никогда не носил в себе злобу, никогда не убивал просто так. У него не было личных мотивов меня убивать. Я был уверен, что его соболезнование – истинное. Если он и собирался меня прикончить, то это никоим образом не пересекалось в данном случае с искренностью его чувств. Настоящий профессионал должен уметь отделять личное от того, что ему поручено.

Миштиго не выразил ни слова сочувствия. Это было противно его природе. Среди веганцев смерть – время радости. На духовном уровне это означает sagl – завершение – рассыпание души на маленькие сладострастные уколы, рассеивающиеся вокруг, чтобы принять участие в великом всемирном оргазме; на материальном же уровне смерть представлена kundabad’t – строго официальной описью большой части личного имущества покойного, чтением завещания по наследству и дележом его богатств, что сопровождается мощным застольем с песнями и выпивкой.

Дос Сантос сказал мне:

– То, что с тобой случилось, очень печально, мой друг. Лишиться своей женщины – это лишиться крови в венах. Горе твое велико, и тебя не утешить. Это как тлеющий огонь, который не умирает, это печально, и это ужасно… Смерть жестока и темна, – закончил он, и глаза его увлажнились, поскольку, случись она с греком, евреем, мавром или еще с кем-нибудь, для испанца жертва есть жертва, вещь, которой следует выказать свой пиетет на одном из тех таинственно сокрытых уровней, каковых недостает мне.

Красный Парик подошла и промолвила:

– Это чудовищно. Огорчена. Больше нечего сказать, сделать, но огорчена.

Я кивнул:

– Спасибо.

– И кое-что я должна тебя спросить. Не сейчас. Позднее.

– Хорошо, – кивнул я и, когда они ушли, стал снова смотреть на реку и подумал об этой последней парочке. В голосах их было такое же сочувствие, как и у остальных, однако, похоже, они каким-то образом были замешаны в истории с големом. С другой стороны, я не сомневался, что именно Диана кричала, когда Ролем теснил меня, кричала, чтобы Хасан его остановил. Таким образом, оставался Дон, но тут я начал испытывать сильные сомнения в том, что он способен что-либо сделать, не посоветовавшись предварительно с ней.

Сие же не оставляло никого.

И не было ни одного по-настоящему очевидного мотива…

И все это могло быть случайностью. Но…

Но у меня было чувство, что кто-то хочет меня убить. Я знал, что Хасан не побрезгует выполнить две работы в одно и то же время для разных нанимателей, если только там нет столкновения интересов.

И это соображение сделало меня счастливым.

У меня появилась какая-то цель, какое-то дело. Ничто так не вызывает жажды жить, как чье-то желание, чтобы ты умер. Я найду этого человека, выясню, что к чему, и остановлю его.

Второй пасс смерти не заставил себя долго ждать, и как бы мне ни хотелось приписывать его некоему агенту в человечьем обличье, сделать этого я не мог. Просто один из фокусов слепой судьбы, который иногда является незваным гостем на обед. Однако же сам финал оставил меня в некотором недоумении, подарив для размышления несколько новых, смущающих меня соображений.

Вот как это было.

Возле Нила, этого великого наводнителя, приносящего урожай, этого стирателя границ и отца геометрии на плоскости, сидел веганец, делая наброски противоположного берега. Полагаю, что, будь он на другом берегу, он бы зарисовал тот, на котором сидел, но это циничное предположение. Что меня беспокоило, так это факт, что он ушел один на теплое, заболоченное место, никому не сказав, куда собрался, и не взяв с собой ничего более грозного, чем карандаш номер два.

И это случилось.

Старое пятнистое бревно, что проплывало вблизи берега, вдруг перестало быть пятнистым бревном. Его длинный извивающийся конец хлестнул небеса, а впереди возникла огромная зубастая пасть, и множество маленьких ног, царапнув кромку берега, покатились по земле колесом.

Я завопил и схватился за пояс.

Миштиго выронил блокнот для рисования и бросился наутек. Но боадил уже настиг его, и стрелять я не мог. Так что я сделал рывок к нему, но, пока я добежал, гад дважды обвился вокруг Миштиго, и тот из светло-голубого стал темно-голубым, и зубы уже приближались к нему.

Теперь оставался лишь один способ расслабить сокращающиеся мышцы гада, хотя бы на мгновение. Подпрыгнув, я ухватился за эту голову, которая чуть замедлила движение, словно чтобы разглядеть свой завтрак, и мне удалось уцепиться пальцами за костяные наросты по ее бокам. Со всей силой, на которую только способен, я вонзил большие пальцы в глаза гаду.

Тогда этот дергающийся гигант ударил меня серо-зеленым кнутом. Я взлетел и приземлился на расстоянии десяти футов от своего прежнего местонахождения. Миштиго отбросило дальше, в сторону берега. Он еще не успел встать на ноги, когда гад снова атаковал.

Но только не его, а меня.

Я метнулся в сторону, и большая плоская голова промахнулась всего лишь на несколько дюймов, при том что меня с ног до головы обдало грязью и галькой. Я откатился как можно дальше и начал вставать, но хвост твари оказался тут как тут и снова сбил меня с ног. Ползком я рванулся назад… Поздно – гад набросил на меня петлю. Она обвилась вокруг моих бедер, и я снова упал.

Тут меня выше этой петли обхватили две голубых руки, но их помощи хватило только на пару секунд. Затем оба мы были повязаны узлами.

Я сопротивлялся, однако можно ли бороться с толстым скользким бронированным кабелем, у которого множество лап, старающихся тебя разорвать. В тот момент правая моя рука была плотно прижата к боку, а левой не за что было уцепиться. Кольца вокруг меня сжимались. Голова гада приближалась, и я пытался выдернуться: колотился и царапался, пока наконец не удалось выпростать правую руку, отчасти лишившись при этом кожи.

Этой рукой я и остановил надвигающуюся голову. Я ухватился за нижнюю челюсть и уперся в нее, не давая голове приблизиться. Вокруг моего пояса обвилась еще одна тугая петля – она была даже мощнее, чем объятие голема. Гад замотал головой, освобождаясь от моей руки, – голова опустилась, широко раскрывая челюсти.

Сопротивление Миштиго, должно быть, тоже мешало гаду – движения последнего были не столь скоры, что давало мне время сориентироваться.

Чтобы удержать челюсти, я сунул обе руки в пасть. Нёбо было скользким, и ладонь моя медленно сползала по нему. Собрав все свои силы, я как мог надавил на нижнюю челюсть. Пасть открылась еще на полфута и на этом застопорила.

Гад попытался подать назад, чтобы освободиться от меня, но петли, которыми он нас сжимал, лишали его надежной опоры.

Правая моя рука скользнула глубже – еще немного, и я потеряю упор.

И тут я услышал чей-то громкий крик.

Почти одновременно последовал резкий толчок. Я быстро высвободил руки, почувствовав, что на мгновение силы покинули это существо. Затем раздалось страшное клацание зубов, и по телу гада пошли конвульсии. На какой-то миг я потерял сознание.

Затем я стал с ним бороться, пытаясь выпутаться из узлов. Копье с гладким древком, проткнувшее боадила, вынимало из него жизнь, и движения твари вдруг стали скорее спазматическими, нежели агрессивными.

Меня еще дважды опрокинуло ударами хвоста, но я все же освободил Миштиго, и мы отбежали футов на пятьдесят, откуда и смотрели, как умирает боадил. Это продолжалось недолго.

Тут же с невозмутимым видом стоял Хасан. Ассагай, в метании которого Хасан так долго тренировался, сделал свое дело. Когда позднее Джордж вскрыл это чудовище, мы обнаружили, что копье прошло в двух дюймах от сердца, перебив большую артерию. Между прочим, у него было две дюжины ног, равно расположенных по двум его сторонам, как и можно было ожидать.

Дос Сантос стоял возле Хасана, а Диана стояла возле Дос Сантоса. Все остальные из нашего лагеря тоже были там.

– Хороший номер, – сказал я. – Отличный бросок. Спасибо.

– Ничего особенного, – ответил Хасан.

Ничего особенного, сказал он. Ничего, если не считать смертельной схватки с големом, которого он изловчился настроить на убийство. Но если в тот раз Хасан хотел меня убить, тогда почему он спас меня от боадила? Если только все, что он сказал тогда в Порту, не голая правда – что его наняли защищать веганца. Вот его главное дело, а убивать меня было делом второстепенным – в таком случае он спас меня как бы за компанию с Миштиго.

Но тогда…

О, черт подери. Выброси это из головы.

Я поднял камень и швырнул его как можно дальше, затем другой. Скиммер должен был прилететь к нашему лагерю на следующий день, и мы планировали отправиться в Афины, сделав только одну остановку, чтобы подбросить Рамзеса и трех его помощников до Нового Каира. Я был рад, что покидаю Египет с его былью и пылью, с его мертвыми полубогами-полуживотными. Меня уже тошнило от этого места.

Тут на связь из Порта вышел Фил, и Рамзес позвал меня в палатку с радиопередатчиком.

– Слушаю, – сказал я.

– Конрад, это Фил. Я только что написал элегию в память о ней, и я бы хотел тебе ее прочесть. Хотя я никогда с ней не встречался, я слышал, что ты говорил о ней, и видел ее портрет, так что, думаю, у меня довольно хорошо получилось…

– Фил, пожалуйста, мне сейчас не до поэтических соболезнований. Может, в другой раз…

– Но эта элегия написана не по трафарету. Я знаю, что ты такие не любишь. Так что я на тебя не обижаюсь.

Рука моя зависла над тумблером отключения связи, подождала, а затем вместо этого потянулась к сигаретам Рамзеса.

– Ладно, давай. Я слушаю.

И он прочел, и это в самом деле было неплохо написано. Я мало что запомнил. Я только запомнил те живые, чистые слова, идущие сюда с расстояния в пол земного шара, и себя, что стоял здесь, ободранный снаружи и внутри, и слушал их. Он описал добродетели Нимфы, которую заполучил Посейдон, затем уступивший ее своему брату Гадесу. Он взывал к всеобщей скорби всех четырех стихий. И пока он читал, я мысленно перенесся обратно в те два счастливых месяца на Косе, и все последующее изгладилось из памяти; мы снова были на борту «Идола», держа курс на островок с полусвященной рощицей – мы выбрали его для нашего пикника, и купались там, лежали под лучами солнца, не разнимая рук, без слов, просто ощущая, как солнцепад, словно водопад, только нежный, горячий, сверкающий, низвергается на наши розовые обнаженные души, там, на бесконечном пляже…

Он закончил и пару раз кашлянул, прочищая горло, и остров мой пропал из виду, унеся часть меня с собой[37], поскольку все это было, было.

– Спасибо, Фил, – сказал я. – Очень мило.

– Мне очень приятно, что ты одобряешь. Я вылетаю в полдень в Афины и хотел бы присоединиться к вам на этом отрезке вашего пути, если не возражаешь.

– Давай, – сказал я. – Только, если можно, объясни, с какой целью?

– Хочу снова увидеть Грецию. Поскольку и ты там будешь, есть повод вспомнить наше прошлое. Я бы хотел бросить прощальный взгляд на несколько Старых Мест.

– Ты что, с жизнью прощаешься?

– Хм… Я принял серию таблеток Ж. С. со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мне чудится, что пружина у меня внутри все слабеет и слабеет. Может, таблетки подзаведут ее, а может, нет. Так или иначе, я снова хочу повидать Грецию, и, кажется, это последний шанс.

– По-моему, ты заблуждаешься. Так или иначе, мы будем обедать завтра в Алтарном Саду, около восьми вечера.

– Прекрасно. Там и увидимся.

– Кончаю связь.

– До свидания, Конрад.

– До свидания.

Я вышел, принял душ, натерся жидкой мазью и оделся во все чистое. В нескольких местах еще болело, но тело мое было, по крайней мере, чистым. Затем я разыскал веганца, который только что завершил такое же омовение, и вперил в него злобный взгляд.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – начал я, – но одна из причин, почему вам хотелось, чтобы я устроил этот спектакль, – это мой потенциальный дар выживания. Верно?

– Верно.

– Так вот, я сделал все возможное, дабы вы убедились в его реальности, как и в том, что я его использовал исключительно ради всеобщего благополучия.

– Разве для вас это не то же самое, как когда вы в одиночку сражались против всех?

Я потянулся к его горлу, однако сдержался. Наградой мне был страх, округливший его глаза и искрививший уголки рта. Миштиго сделал шаг назад.

– Забудем, – сказал я ему. – Я здесь лишь для того, чтобы доставлять вас, куда вам угодно, и следить, чтобы вы вернулись домой с целой и невредимой шкурой. Этим утром в роли неплохой закуски для боадила вы создали мне некоторые проблемы. Таким образом, вы получили предупреждение, что отправляться в ад за огоньком для сигареты дураков нет. И если вам вздумается прогуливаться в одиночку, сначала убедитесь, что ничего вокруг вам не угрожает.

Во взгляде его появилась нерешительность. Он отвел глаза.

– В противном случае, – продолжал я, – берите с собой вооруженный эскорт, поскольку сами вы отказываетесь носить оружие. Вот и все, что я должен сказать. Если вас это не устраивает, я уеду и предоставлю в ваше распоряжение другого гида. Во всяком случае, Лоурел полагал, что так я и сделаю. Слово за вами.

– Лоурел действительно так сказал?

– Да.

– Поразительно… Ну конечно, да. Я буду выполнять ваши требования. Я вижу, что это благоразумно.

– Вот и отлично. Вы вроде бы хотели в полдень снова посетить Долину Цариц. Рамзес возьмет вас. Сам я что-то не очень настроен. Отбываем завтра утром в десять. Будьте готовы.

И я пошел прочь, ожидая, что он что-нибудь скажет, хотя бы одно слово. Но веганец промолчал.

К счастью для тех, кто выжил, и для тех, кто еще не родился, Шотландия мало пострадала во время Трех Дней. Я достал из морозильника коробку со льдом, а из палатки, где мы ели, бутылку содовой. Включил вентилятор возле койки, открыл маленькую бутылочку виски из своих личных запасов и провел остаток дня в размышлении по поводу нашей суеты сует.

Поздно вечером, окончательно протрезвев и кое-как перекусив, я взял оружие и вышел подышать свежим воздухом. Приблизившись к восточной стороне периметра электрооповещения, я услышал какие-то голоса, поэтому сел в темноте, прислонившись спиной к довольно большому камню, и прислушался. Я узнал вибрирующие диминуэндо голоса Миштиго, и мне захотелось услышать, о чем он говорит.

Однако слов было не разобрать. Собеседники находились далековато, а акустика пустыни – не самая лучшая в мире. Я сидел, напрягши ту часть себя, которая слушала, и случилось то, что бывало и раньше.

Я сидел на одеяле возле Эллен, обняв рукой ее за плечи. Своей голубой рукой…

Видение исчезло, поскольку я с содроганием отмел возможность побыть веганцем, пусть даже в состоянии телепатического исполнения желаний, и я снова оказался возле своего камня.

Однако мне было одиноко, а Эллен показалась мягче, чем камень, а меня по-прежнему разбирало любопытство. Так что я опять оказался там, задрав при этом голову.

– …отсюда мне не видно, – говорил я. – Но Вега является звездой первой величины, расположенной в том самом месте, которое ваши люди называют созвездием Лиры.

– А как там на Тайлере? – спросила Эллен.

Последовала долгая пауза.

– Зачастую людям не под силу вообразить то, что представляется наиболее существенным. Как передать лицу, с которым вы говорите, информацию, которую он органически неспособен воспринять, – вот в чем проблема. Тайлер не похож на эти места. Там нет пустынь. Весь мир покрыт зеленью. Хотя… Позвольте мне цветок из ваших волос. Взгляните. Что вы видите?

– Красивый белый цветок. Потому я и сорвала его и воткнула в волосы.

– Но это вовсе не просто красивый белый цветок. Во всяком случае, для меня. Ваши глаза воспринимают свет на длине волны от 4000 до 7200 ангстрем. Глаз же веганцев видит как бы глубже – ультрафиолетовые лучи на волне примерно до 3000. Мы не видим то, что вы относите к «красному», однако в этом «белом» цветке я вижу два цвета, для которых в вашем языке нет слов. Мое тело покрыто узорами, которых вам не разглядеть, но они примерно такие же, как у остальных членов моей семьи, так что любой веганец, знакомый со Штиго-генами, может с первого взгляда назвать мою семью и место, где мы живем. Некоторые наши картины выглядят слишком кричащими для землян или даже кажутся одноцветными – обычно голубыми, – поскольку оттенков земляне не видят. Наша музыка по преимуществу воспринимается вами как паузы тишины, хотя на самом деле это не паузы, а мелодия. Наши города чисты и рационально расположены. Они собирают дневной свет и излучают его в ночное время. Движение в них медленное, а звуки приятны. Для меня это значит многое, но я не знаю, как все это описать человеку.

– Почему? Ведь люди – я имею в виду землян – живут в ваших мирах…

– Но на самом-то деле они видят, слышат или чувствуют эти миры совсем не так, как мы. Между нами пропасть – мы это признаем и понимаем, но нам ее не преодолеть. Вот почему я не могу вам рассказать о планете Тайлер. Для вас этот мир оказался бы не таким, каков он для меня.

– Однако я хотела бы его повидать. Очень. Думаю, я даже хотела бы там пожить.

– Не уверен, что вы были бы там счастливы.

– Почему не уверены?

– Потому что эмигрант есть эмигрант, если он только не веганец. Здесь вы далеко не из низшей касты. Я знаю, что вы не употребляете этот термин, но это именно то, что я хочу сказать. На этой планете сотрудники Конторы и члены их семей принадлежат к высшей касте. Затем идут богатые люди, не входящие в штат, затем те, кто работает на богатых, а за ними – те, кто живет за счет обработки земли; и на самом дне пребывают те несчастные создания, что живут в Бывших местах. Здесь вы наверху. На Тайлере же вы будете на дне.

– Почему только так, а не иначе? – спросила она.

– Потому что для вас этот цветок – белый, – ответил я, возвращая его ей.

Последовало долгое молчание. Ветерок был довольно прохладным.

– Во всяком случае, я счастлива, что вы сюда приехали, – сказала она.

– Это интересное место.

– Рада, что оно вам нравится.

– Человек по имени Конрад действительно ваш любовник?

Я даже покачнулся от неожиданного вопроса.

– Это не вашего голубого ума дело, – сказала Эллен, – но если вы хотите знать, то – да.

– Понимаю почему, – сказал он, и мне стало не по себе, будто я подглядывал за собой со стороны, или же – если уж вдаваться в оттенки – будто я подглядывал, как я подглядываю.

– Так почему? – спросила она.

– Потому что вам нужно что-то странное, сильное, экзотическое. Потому что для вас счастье там, где вас нет и где вы – не вы.

– Неправда… А может быть, и так. Да, однажды он что-то такое мне говорил. Возможно, что правда.

В тот момент мне стало ее очень жалко. Мне захотелось ее как-то утешить, и инстинктивно я потянулся к ней и взял ее руку. Только это Миштиго потянулся и взял, хотя и не собирался. Из-за меня.

Я вдруг струсил.

Впрочем, как и он.

Я это чувствовал. Я почувствовал, что он почувствовал присутствие постороннего в себе, и все поплыло передо мной, будто я был сильно пьян. Мне тут же захотелось улизнуть, и я снова оказался возле своего камня, но это после, а до того она еще успела уронить цветок, и я услышал, как она сказала: «Бери меня».

«Черт ее подери, эту псевдотелепатию по исполнению желаний! – подумал я. – В один прекрасный день может оказаться, что все это не псевдо, а всерьез».

Я-то ведь видел два цвета в том цветке, цвета, для которых у меня не было слов…

Я пошел обратно к лагерю. Не останавливаясь, миновал его. Дошел до другой стороны периметра электрооповещения, сел на землю и закурил. Ночь была прохладна, ночь была темна.

Только я выкурил две сигареты, как позади раздался голос. Я не обернулся.

– В доме великом и в доме огня, в великий день, когда расчислены все дни и годы, о, верни мне имя мое, – произнес голос.

– Браво, – произнес я мягко. – Цитата к месту. Узнаю Книгу Мертвых[38], которую треплют почем зря.

– Я пользовала ее не почем зря, а наоборот, – к месту, ты сам это сказал.

– Тем лучше для тебя.

– О, в тот великий день, когда расчислены все дни и годы, если тебе вернут имя твое, как тебя будут величать?

– Не вернут. Я собираюсь задержаться. И что в имени тебе моем?

– Смотря в каком. Если, например, Карагиозис…

– Попробуй сесть так, чтобы я тебя видел. Не люблю, когда стоят за спиной.

– Сажусь. Ну так?

– «Ну так» что?

– Например, Карагиозис?

– А я-то при чем?

– При том, что это кое-что значит. Во всяком случае, значило когда-то.

– Карагиозис был персонажем в старом греческом театре теней, что-то вроде Панча в европейских кукольных представлениях «Панч и Джуди». Он был недотепа и шут.

– Он был греком и далеко не глуп.

– Ха! Неряха и трус.

– Но также и храбрец. Обаяшка. Сама жизнь грубого помола. А чувство юмора!.. Готов разнести на куски даже пирамиду. Также и силач, когда захочет.

– Где он сейчас?

– Хотела бы знать.

– Почему же вопрос ко мне?

– Потому что так тебя назвал Хасан в ту ночь, когда ты дрался с големом.

– А… понятно. Ну, это что-то вроде бранного слова, общее обозначение, синоним дурака, уменьшительное имя – как если бы я называл тебя «Рыжик»… И коль скоро об этом речь, интересно бы знать, как все-таки ты выглядишь в глазах Миштиго? Ты знаешь, что веганцы не воспринимают цвет твоих волос?

– Мне абсолютно безразлично, как я для них выгляжу. Как ты выглядишь – вот что интересно. Полагаю, что у Миштиго на тебя довольно толстое досье. Что-то он говорил насчет того, что тебе несколько сот лет.

– Сильно преувеличено, чуть ли не вдвое. Однако ты вроде довольно много знаешь. А как насчет твоего досье на Миштиго, оно толстое?

– Пока не очень.

– Похоже, ты ненавидишь его больше, чем кого бы то ни было. Это так?

– Так.

– Почему?

– Он веганец.

– И что с того?

– Я ненавижу веганцев, вот и все.

– Нет, что-то еще.

– Верно… Ты знаешь, что ты силач?

– Знаю.

– По правде говоря, ты самый сильный из человеческих существ, с которыми я только встречалась. Безусловно, достаточно сильный, чтобы сломать шею летуче-паучьей мыши, затем упасть в воды бухты в Пирее, выплыть на берег и позавтракать.

– Странный ты выбрала пример.

– Не очень уж странный. Ну так как?

– Что?

– Я хочу знать, мне это нужно.

– Сожалею.

– Одного слова «сожалею» маловато. Добавь еще какое-нибудь.

– Добавить нечего.

– Неправда. Нам нужен Карагиозис.

– Кому это «нам»?

– Редполу. Мне.

– Что, снова?

– Хасан древен, но не как само время, а лишь вполовину его. Карагиозис древнее. Хасан знал его. Он помнит, он назвал тебя «Карагиозис». Это ты Карагиозис – тот, кто убивает, кто защищает Землю. Ты нам нужен. Очень. Армагеддон[39] уже пришел – и не с мечом, а с чековой книжкой. Веганец должен умереть. Альтернативы нет. Помоги нам покончить с ним.

– Что вы хотите от меня?

– Не мешай Хасану уничтожить его.

– Нет.

– Почему нет? Кто он для тебя?

– Вообще-то никто. По правде сказать, мне он очень не нравится. Но кто он для вас?

– Несущий гибель.

– Но тогда скажи мне, как и почему, и, может, мой ответ тебя больше устроит.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что не знаю.

– Тогда спокойной ночи. И все.

– Подожди! Я действительно не знаю – но так передали с Тайлера, из тамошней агентуры Редпола: он должен умереть. Его книга – вовсе не книга, и дело не в нем, а в тех, кто за его спиной. Я не знаю, что все это значит, но наши резиденты прежде никогда не обманывали. Ты жил на Тайлере, ты жил на Бакабе и в доброй дюжине других миров. Ты Карагиозис. Ты знаешь, что наши резиденты никогда не врут, потому что это ты, Карагиозис, собственными руками создавал шпионскую сеть. А теперь ты получаешь от них информацию и пренебрегаешь ею. Я передаю тебе их слова: он должен умереть. Он воплощает собой конец всему, за что мы боремся. Они говорят, что он инспектор, которого нельзя допускать до инспекции. Принцип тебе известен. Деньги против Земли. И еще большая эксплуатация со стороны веганцев. Вот главное, а детали они не передали.

– Сожалею. Я обязан его охранять. Если бы ты назвала весомую причину, я, может, дал бы более весомый ответ… Хасан же пытался меня убить.

– Ему велели только остановить тебя, вывести из строя, чтобы мы могли уничтожить веганца.

– Нет, все это не то, не то. Не принимаю. Иди своей дорогой. Обещаю немедля все забыть.

– Нет, ты должен помочь нам. Что для Карагиозиса жизнь одного веганца?

– Я не буду поддерживать идею его убийства без весомой и справедливой на то причины. Пока же ты ничего мне не доказала.

– Это все, что у меня есть.

– Тогда спокойной ночи.

– Нет. У тебя два профиля. Справа ты полубог, а слева ты дьявол. Один из них нам поможет, должен помочь. Мне все равно, кто именно.

– Не пытайся причинить зло веганцу. Мы о нем позаботимся.

Так мы там и сидели. Она взяла у меня сигарету, мы сидели и курили.

– …Не могу, – сказала она, помолчав. – Не могу тебя ненавидеть. Хотя это так просто.

Я не ответил.

– Я много раз видела, как ты важно расхаживаешь в своем Черном Костюме, пьешь ром, будто воду, корчишь из себя знатока, кичишься своей силой… Ты ведь вкладываешься во все, что только движется, не так ли?

– За исключением шмелей и рыжих муравьев.

– Может, у тебя есть какой-нибудь капитальный план, о котором мне неизвестно? Тогда скажи нам, и мы поможем тебе его осуществить.

– Это тебе пришло в голову, что я Карагиозис. Я уже объяснил, почему Хасан назвал меня этим именем. Фил знал Карагиозиса, а ты знаешь Фила. Он что-нибудь когда-нибудь говорил об этом?

– Ты сам понимаешь, что нет. Он твой друг, и он бы не стал злоупотреблять твоим доверием.

– Есть еще какие-нибудь признаки идентичности, кроме случайно оброненного Хасаном слова?

– Описания внешности Карагиозиса не существует. Ты был предусмотрителен.

– Вот и прекрасно. Иди и не мешай мне.

– Нет, пожалуйста.

– Хасан пытался меня убить.

– Да. Должно быть, он подумал, что легче тебя убить, чем временно убрать с дороги. Все-таки он знает тебя лучше, чем мы.

– Тогда почему он спас меня сегодня от боадила, заодно с Миштиго?

– Я бы не хотела говорить.

– Хорошо, я не спрашивал.

– Нет, я скажу. Ассагай – это было единственное, что оказалось у него под рукой. Хасан еще недостаточно им овладел. Он целился не в боадила.

– О…

– Но также и не в тебя. Эта тварь слишком уж извивалась. Он хотел убить веганца, и он просто бы сказал, что пытался спасти обоих, использовав то, что под рукой, но что произошло ужасное несчастье. К сожалению, ужасного несчастья не произошло. Он не попал в цель.

– Тогда почему он не предоставил боадилу убить веганца?

– Потому что ты уже высвободил руки и схватился с тварью. Хасан боялся, что ты сам спасешь веганца. Он боится твоих рук.

– Приятно слышать. Он что, по-прежнему будет пытаться его убить, если даже я откажусь от участия в этом?

– Боюсь, что да.

– Мне очень жаль, моя дорогая, но я не позволю.

– Ты его не остановишь. И мы его не отзовем. Пусть даже ты Карагиозис и изранен, а моя печаль по твоему поводу вышла из берегов, Хасана не остановить ни мне, ни тебе. Он Убийца. И он никогда не проигрывает.

– Равно как и я.

– Нет, ты проигрываешь. Ты только что проиграл и Редпол, и Землю, и все, что еще хоть что-то значит.

– Женщина, я держу ответ перед самим собой. Иди своей дорогой.

– Не могу.

– В чем же дело?

– Если ты этого не знаешь, тогда Карагиозис действительно недотепа и глупец, персонаж театра теней.

– Некий человек по имени Томас Карлейл[40] писал когда-то о героях и поклонении им. Еще один глупец. Он верил в существование подобных созданий. Героизм – это всего лишь вопрос обстоятельств и требований момента.

– Но идеалы входят в картину мира тоже случайно.

– Какие там идеалы? Призраки призраков, и больше ничего. Пожалуйста, не говори мне подобные вещи.

– Я должен, потому что это правда.

– Ты лжешь, Карагиозис.

– Я не лгу, а если лгу, то на пользу, девочка.

– Я достаточно стара, чтобы быть бабушкой всякому, за исключением разве что одного тебя, так что не называй меня «девочкой». Тебе известно, что мои волосы – это парик?

– Да.

– Тебе известно, что я однажды подцепила веганскую болезнь и что именно поэтому вынуждена носить парик?

– Нет. Очень сожалею. Я не знал.

– Когда я была молода, давным-давно, я работала на веганском курорте. Я была девочкой для удовольствий. Никогда не забуду, как они выдыхали из своих мерзких легких прямо в мое тело, как они касались меня своей плотью мертвецкого цвета. Я ненавижу их, Карагиозис, ненавистью, которую могут понять только такие люди, как ты, кто сам испытал великую ненависть.

– Прости меня, Диана. Прости, раз тебе до сих пор больно. Но я еще не готов действовать. Не подталкивай меня.

– Так ты Карагиозис?

– Да.

– Тогда я удовлетворена в каком-то смысле.

– Но веганец будет жить.

– Это мы посмотрим.

– Да, посмотрим. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Конрад.

И я встал, и оставил ее, и вернулся в свою палатку. В ту же ночь, позднее, она пришла ко мне. Хлопали края палатки, шелестело постельное белье, и она была здесь. И уже забыв все, что к ней относилось, – красноватый ее парик, и брови домиком, и желваки под скулами, и ее привычку проглатывать в разговоре слова и буквы, и все эти манерные жесты, и тепло тела, будто сердца звезды, и это ее странное обвинение, брошенное человеку, которым я, может, некогда был, – забыв все это, я запомню другое: что она пришла ко мне, когда я в ней нуждался, что она была тепла, нежна и что она пришла ко мне…

На следующее утро после завтрака я собрался поискать Миштиго, но он первый меня обнаружил. Я был внизу у реки, где разговаривал с людьми, отвечающими за фелюгу.

– Конрад, – мягко сказал он, – можно поговорить с вами?

Я кивнул и махнул рукой в сторону лощины.

– Пойдемте туда. Здесь я все закончил.

И мы пошли.

С минуту помолчав, он сказал:

– Знаете, в моем мире есть несколько ментальных систем, и порой они обнаруживают свои экстрасенсорные возможности.

– Да, я слышал.

– Веганцы по преимуществу к этому предрасположены, не всегда, но часто. У некоторых есть в этом смысле определенные способности. У многих их нет. Однако почти у всех нас есть некое чувство, – мы чувствуем проявление этого феномена.

– Да что вы?

– Сам я не телепат, но убежден, что у вас такой дар есть, поскольку вы применили его ко мне прошлой ночью. Я почувствовал. Для людей это вещь редкая, вот почему я ее не предусмотрел и не предпринял никаких мер предосторожности. Кроме того, вы выбрали подходящий момент и попали в точку. Сознание мое было для вас открыто. Я должен выяснить, много ли вы узнали.

Да, тут явно была какая-то экстрасенсорика, связанная с планом зрительных образов. Обычно сюда входит мгновенное образное восприятие предмета плюс то, что можно назвать подглядыванием за чужими мыслями и чувствами, которые облекаются в слова, – и я иногда принимал их неправильно.

Вопрос Миштиго показывал, что он не знает, как далеко я зашел, а я слышал, что некоторые профессиональные веганские психоаналитики умели буквально продраться в подсознание. Поэтому я решился на блеф.

– Я так понимаю, что вы пишете не просто книгу о путешествии, – сказал я.

Он не ответил.

– К несчастью, я не единственный, кто догадывается об этом, что ставит вас в несколько опасное положение.

– Почему? – неожиданно спросил веганец.

– Потому что они, может, просто впали в заблуждение, – рискнул я.

– Кто они?

– Сожалею, но…

– Я должен знать.

– Еще раз сожалею. Если вы хотите уехать, я сегодня же могу доставить вас в Порт.

– Нет, это невозможно. Я должен продолжать. Что от меня требуется?

– Какая-то дополнительная информация, чтобы я сделал выводы.

– Нет, вы уже и так слишком много знаете… Но тогда, – резко повернулся он ко мне, – тогда должна быть подлинная причина того, почему Дональд Дос Сантос здесь. Он человек умеренных взглядов. Очевидно, активисты Редпола что-то разузнали и, как вы говорите, впали в заблуждение. Он наверняка знает об опасности. Видимо, мне следует пойти к нему.

– Не думаю, – быстро вставил я. – На деле это ничего не изменит. Что вы ему скажете?

Последовала пауза. Затем Миштиго произнес:

– Понимаю, что вы имеете в виду. Мне тоже уже приходило в голову, что он, возможно, вовсе не такой умеренный, как я полагал… Если так, тогда…

– Ага, – сказал я. – Так хотите назад?

– Не могу.

– О’кей, голубочек. Собираетесь мне доверять? Можете рассказать кое-что о своей инспекции…

– Я не знаю, что вы уже знаете, а что нет. Для меня очевидно, что информации вам явно не хватает, посему думаю, что вы знаете немного. То, что я делаю, пока секретно.

– Но я пытаюсь вас защитить, – сказал я, – следовательно, мне нужно столько информации, сколько возможно.

– Тогда защищайте мое тело и позвольте мне самому позаботиться о своих мыслях и мотивах. Впредь мое сознание будет для вас закрыто, так что нет смысла тратить время на прощупывание.

Я протянул ему автоматический пистолет.

– Предлагаю вам носить оружие, пока путешествие не закончится, – чтобы защитить свои мотивы.

– Отлично.

Пистолет исчез под его колышущейся рубашкой.

«Пуф-пуф-пуф», – дышали веганские легкие.

«Так-тебя-растак», – бежали мои мысли.

– Идите готовьтесь, – сказал я. – Скоро отправляемся.

Я зашагал в лагерь, выбрав другую дорогу, чтобы проанализировать свои собственные мотивы. Книга сама по себе не может ни создать, ни расколоть ни Землю, ни Редпол, ни Возвращенство. В действительности этого не сделал даже «Зов Земли» Фила. Но Миштиго был занят чем-то более важным, чем книга. Инспекцией? Какого рода? Хочет что-то раскрутить? Но в каком направлении? Я не знал, а знать должен был. Если бы нас собирались уничтожить, то веганцу Миштиго не позволили бы здесь жить, – я же не мог позволить его уничтожение, если в задуманном веганцами была хоть какая-то польза. А она могла быть. Следовательно, кому-то нужно взять тайм-аут, пока мы не разберемся. Ниточку дернули – и я пошел по ней.

– Диана, – сказал я, когда мы стояли в тени ее скиммера, – ты говоришь, что я для тебя что-то значу – и сам по себе, и как Карагиозис.

– Похоже, что так.

– Тогда слушай меня. Ты, конечно, имеешь право заблуждаться по поводу веганца. И в случае, если ты в самом деле заблуждаешься, его убийство будет очень большой ошибкой. Именно по этой причине я не могу этого допустить. Отложите все, что вы запланировали, пока не прибудем в Афины. Затем запросите Редпол уточнить вашу задачу.

Она уставилась на меня, затем промолвила:

– Хорошо.

– А что Хасан?

– Ждет.

– Он действует по собственному выбору относительно места и времени, так, что ли? Он только ждет случая нанести удар?

– Да.

– Тогда ему надо дать отбой, пока мы не разберемся.

– Хорошо.

– Ты ему скажешь?

– Ему скажут.

– Вот и славно.

И я отошел.

– А если, – окликнула она, – если ответ только подтвердит предыдущую задачу, что тогда?

– Посмотрим, – ответил я, не оборачиваясь.

Она осталась возле своего скиммера, а я вернулся к своему.

Когда пришел именно тот ответ, которого я и ожидал, я знал, что заполучу только лишнюю головную боль. Потому что я уже принял решение.

Далеко на юго-восток от нас Мадагаскар еще оглушал счетчики Гейгера своими радио-активными криками боли, отдавая должное искусству одного из нас.

Я был уверен, что ни перед какими препятствиями Хасан не остановится и глаз не отведет – тех самых пронизанных солнцем, привычных к смерти желтых глаз…

Помешать ему будет трудно.

Вон. Внизу под нами. Смерть, пекло, грязные полосы прибоя, новые очертания берегов…

Вулканическая деятельность Хиоса, Самоса, Икарии, Никоса…

Сметен Галикарнас…

Снова видна западная оконечность Коса, ну и что с того?

…Смерть, пекло, грязные полосы прибоя.

Новые очертания берегов…

По моему приказу мы сошли с трассы – весь наш конвой, – чтобы осмотреть эти места. Миштиго делал свои устные заметки, фотографировал. Еще раньше Лоурел передал: «Продолжайте путешествие. Имуществу нанесен не слишком большой ущерб, поскольку архипелаг был в основном забит макулатурой. Персонал или погиб, или получил травмы – раненым оказана необходимая помощь. Так что продолжайте».

Я скользнул на малой высоте над тем, что осталось от Коса, – над его вытянутой западной оконечностью. Дикий вулканический ландшафт, новые дымящиеся вулканы среди заполненных сверкающим морем трещин, крест-накрест исчертивших землю. Когда-то здесь была древняя столица Астипалея. Фукидид[41] сообщает, что она была разрушена мощным землетрясением. Посмотрел бы он на вот это. Мой северный город Кос был заселен с 366 года до Рождества Христова. Теперь все исчезло, вместо него только вода и пекло. Ничего не уцелело – ни дерево Гиппократа с плоской кроной, ни мечеть Логгия, ни замок Родосских Рыцарей, ни фонтаны, ни мой коттедж, ни моя жена, – все, видимо, было сметено волнами прибоя или погрузилось на дно моря – ушло туда же, куда и почивший Феокрит[42], который некогда обессмертил эти места. Ушло. Прочь. Далеко… Бессмертное и мертвое – для меня.

Дальше на восток из морских вод еще высовывались несколько пиков той высокой горной гряды, что пересекала северную прибрежную равнину. Это был мощный пик Дикайос, или Христос Справедливый, который прежде обозревал сверху вниз деревни на северном склоне. Теперь он превратился в маленький островок, и никому не удалось вовремя забраться на его вершину.

Что-то подобное, должно быть, имело место и в давно минувшие времена, когда море возле земли, где я родился, теснимое полуостровом Халкидики, вздыбилось и атаковало сушу; в те времена, когда воды внутреннего моря нашли себе выход через горловину Теспе, этот могучий катаклизм оставил свой след даже на стенах самого дома богов Олимпа, пощадив лишь мистера и миссис Девкалион[43], которые благодаря богам остались на плаву, чтобы сотворить миф и рассказать его людям.

– Вы здесь жили, – сказал Миштиго.

Я кивнул.

– Однако родились вы в деревне Макриница среди холмов Фессалии.

– Да.

– А поселились здесь.

– Ненадолго.

– «Дом» – идея всемирная, – сказал он, – я высоко ее чту.

– Благодарю.

Я продолжал смотреть вниз, на то, что было под нами, сходя с ума от боли и горечи. А затем возникла пустота.

Если долго не бывать в Афинах, город внезапно оказывается столь мне близок, что это всегда бодрит, иногда обновляет, а порой и возбуждает. Как-то Фил читал мне строки одного из последних великих греческих поэтов Йоргоса Сефериса[44], дабы поддержать то, что относил к моей Греции: «Страна, которой нет у нас больше, нет и у вас», – он имел в виду веганцев. Когда я на это заметил, что во времена Сефериса никаких веганцев в наличии не было, Фил возразил, что-де поэзия существует независимо от времени и пространства и в ней только тот смысл, который вкладывает в нее читатель. Хотя я никогда не был убежден, что лицензия на право заниматься литературой тоже подходит для путешествия во времени, у меня были другие причины не соглашаться с ним и не считать, что поэтические тексты универсальны.

Это наша страна. Готы, гунны, болгары, сербы, франки, турки, а позднее веганцы так и не отринули ее от нас. Люди, я выжил. Афины и я – мы вместе изменились, до какой-то степени. Однако материковая Греция есть материковая Греция, и она для меня неизменна. Попробуйте ее отобрать, кто бы вы ни были, и мои клефты[45] скрытно выйдут на холмы, как хтонические мстители[46] древности. Вы уйдете, а холмы Греции останутся, ничуть не изменившись, с их запахом паленой кости, когда пекут на огне козью ляжку, с примесью крови и вина, со вкусом очищенного миндаля и холодного вина по вечерам и с дневными небесами – такими же ярко-голубыми, как глаза какого-нибудь божества. Посмейте только тронуть все это.

Вот почему я полон бодрости, когда возвращаюсь, и, снова ощущая за спиной годы и годы, я испытываю то же самое чувство и за всю Землю. Вот почему я сражался, вот почему я убивал и бомбил, вот почему я шел также на всяческие ненаказуемые бухгалтерские ухищрения, чтобы не дать веганцам раскупить Землю, и так заговор за заговором, пренебрегая правительством-в-отсутствии, там, на Тайлере. Вот почему под другим именем я полез в эту большую машину гражданской службы, что заправляет здесь, на планете, – и вот почему, в частности, эти Искусства, Памятники и Архивы. Тут в ожидании грядущих событий я мог сражаться за сохранение того, что еще осталось.

Вендетта Редпола напугала экспатриантов равно так же, как и веганцев. Последние не могли взять в толк, что потомки тех, кто выжил после Трех Дней, не будут с готовностью уступать свои лучшие прибрежные районы под веганские курорты и отдавать своих сынов и дочерей для работы на иноземцев; так же как не будут водить веганцев на экскурсии по руинам своих городов, показывая для развлечения гостей достопримечательности. Вот почему наша Контора для большей части ее служащих является как бы отделом службы иностранных дел.

С призывом вернуться мы обращались к тем потомкам, чьи колонии были на Марсе и Титане, однако никто не вернулся. Они выросли там в тиши и спокойствии, далекие от проблем нашей культуры, которую мы считали отправной точкой возрождения. Они перестали быть землянами. Они бросили нас.

Однако де-юре их интересы представляло правительство Земли, законно выбранное отсутствующим большинством, а может, также и де-факто, если бы до этого дело дошло. Пожалуй, что так. Я надеялся, что до этого никогда не дойдет.

Более чем полвека имел место пат. Никаких новых веганских курортов, никаких новых выступлений Редпола. Так же как и никакого Возвращенства. Но скоро последует новый виток. Это носится в воздухе – если Миштиго действительно инспектирует.

Так вот, я вернулся в Афины в мрачный день во время холодного моросящего дождя, когда город растрясло и переиначило последними подвижками земной коры, и голова моя была в вопросах, а тело в ранах, но я был бодр. Национальный музей по-прежнему стоял между Тоссизой и Василеос Ираклиу, Акрополь был разрушен еще больше, чем я помнил, и гостиница «Садовый Алтарь» – в прошлом старый королевский дворец – там, на северо-западной стороне Национальных Садов, наискосок от площади Синтагма, – гостиница эта пострадала от землетрясения, но осталась на своем месте и действовала, несмотря ни на что.

Мы вошли и зарегистрировались.

Как Комиссару по Искусствам, Памятникам и Архивам, мне было оказано особое внимание: я получил номер 19.

Он оказался не таким, каким я его оставил. Теперь здесь было чисто и опрятно. Маленькая металлическая табличка на двери гласила: «В этом номере был штаб Константина Карагиозиса в период основания Редпола и Восстания Возвращенцев». На спинке кровати красовалась надпись: «На этой кровати спал Константин Карагиозис». В длинной узкой передней комнате на дальней стене я заприметил еще одну табличку. Там было сказано: «Это пятно на стене осталось от бутылки с напитком, которую Константин Карагиозис швырнул во время празднования бомбардировки Мадагаскара».

Хотите – верьте, хотите – нет.

«Константин Карагиозис сидел на этом стуле», – настаивала следующая табличка.

В ванную же комнату я и вовсе боялся заглядывать.

Поздно ночью, когда я шагал по усыпанным камнями мостовым моего почти пустынного города, старые воспоминания и сегодняшние мысли текли во мне вместе, как две реки. Все остальные члены нашей группы похрапывали в гостинице, а я вышел из «Алтаря», спустился по широкой лестнице, задержался, чтобы прочесть одну из надписей, взятую из надгробных речей Перикла[47]: «Вся Земля – это могила великих людей», – там, сбоку, на Мемориале Неизвестному Солдату, оглядел мощные мускулистые конечности этого древнего воина, распростертого вместе со всем его оружием на смертном ложе, а также весь мраморный барельеф, – в памятнике было какое-то живое тепло, может, благодаря афинской ночи, – и пошел дальше вверх по Леофорос Амалиас.

Обед был что надо: узо, жюветси, коккинели, яурти, метакса, много черного кофе, и Фил спорил с Джорджем об эволюции.

– Разве ты не видишь, что здесь, в последние дни жизни этой планеты, сходятся в одной точке миф и сама жизнь?

– Что ты хочешь сказать? – спрашивал Джордж, до блеска подчищая тарелку с наранцей и поправляя на носу очки.

– Я хочу сказать, что человечество вырастало из тьмы, в которую было погружено, со всеми теми легендами и мифами и воспоминаниями о сказочных существах. Сейчас мы возвращаемся в ту же самую тьму. Сила жизни слабеет, становится неустойчивой, и наблюдается реверсия к тем первичным формам, которые по сю пору существовали лишь как смутные воспоминания разных народов…

– Чепуха, Фил. «Сила жизни»? Какой век ты считаешь своим собственным? Ты говоришь так, будто все живое представляло собой единую чувствующую реальность.

– Но это так.

– Докажи, пожалуйста.

– В твоем музее есть скелеты трех сатиров и фотографии одного благополучно здравствующего. Они живут среди холмов этой страны. Здесь также наблюдали и кентавров, а кроме того, имеются цветы-вампиры и лошади с рудиментами крыльев. В каждом море водятся морские змеи. Наши небеса прочесывают завезенные летуче-паучьи мыши. Известны клятвенные заверения лиц, видевших Черное Чудовище Фессалии, пожирателя людей, костей и тому подобного; живы и все прочие легенды.

Джордж вздохнул.

– Все пока тобою сказанное доказывает не что иное, как то, что, когда жизнь во взвешенном состоянии, возникает возможность для появления любой ее формы, если в наличии сопутствующие факторы и благоприятная обстановка на достаточно продолжительный период времени. Все существа земного происхождения, которых ты тут назвал, являются мутантами, появившимися возле Горючих Точек по всему земному шару. Одно такое место находится в холмах Фессалии. Если даже Черное Чудовище сейчас вломилось бы в дверь с сатиром на хребте, это все равно не поколебало бы моего мнения, как не доказало бы и твоего.

В тот момент я глянул на дверь, но в ожидании не Черного Чудовища, а, скажем, какого-нибудь неприметного старика, что мог робко остановиться за ней, споткнуться у порога и пойти прочь, или официанта, тайком несущего Диане выпивку и сунувшего счет внутрь сложенной салфетки. Однако никто не появился.

Я прошел Леофорос Амалиас, миновал Арку Адриана, оставил позади Олимпейон, так еще и не зная ответа. Диана связалась с Редполом, но они до сих пор хранили молчание. Через тридцать шесть часов мы должны были улететь из Афин в Ламию, затем двинуть дальше пешком сквозь районы, поросшие странными новыми деревьями с бледной длинной листвой, пронизанной красными жилами, со свисающими ползучими растениями и всем тем, что ветвится там, наверху, – сквозь все эти цветущие места, где возле корней произрастает strige-fleur, а затем – через омытые солнцем долины вверх по извилистым козьим тропам, через высокие каменные гряды и вниз, через глубокие ущелья, минуя разрушенные монастыри. Совершенно безумная затея, но Миштиго захотел, чтобы все было именно так, и не иначе. Он полагал, что коль скоро я родился в этих местах, ему ничто не угрожает. Я пытался рассказать ему о диких тварях, о каннибалах куретах[48] – племени, которое там бродило. Но он жаждал быть Павсанием[49] и увидеть все собственными глазами. Что же, о’кей, решил я, раз Редпол его не сцапал, то это сделает здешняя фауна.

На всякий случай я зашел в ближайшее почтовое отделение Земного правительства, заполучил разрешение на дуэль и заплатил налог за свою смерть. Мне как Комиссару и прочее, решил я, следует предусмотреть все варианты.

Если Хасану нужно убивать, я убью его законно.

Я услышал игру бузуки – мелодия звучала из маленького кафе по другую сторону улицы. Отчасти потому, что мне этого хотелось, а отчасти потому, что чувствовал за собой слежку, я пересек улицу и вошел внутрь. Я двинулся к маленькому столику, за которым можно было сесть спиной к стене и лицом к двери, заказал кофе по-турецки, пачку сигарет и стал слушать песни, в которых говорилось о смерти, разлуке, несчастье и вечном вероломстве мужчин и женщин.

Внутри было еще теснее, чем казалось снаружи, – низкий потолок, грязный пол, полутьма. Певицей была толстая, сильно накрашенная приземистая женщина в желтом платье. Звенели рюмки, в тусклом свете медленно и ровно опадала пыль, под ногами – влажный слой опилок. В помещении было примерно с дюжину посетителей: три девицы с сонными глазами пили у стойки бара, тут же сидел мужчина в грязной феске, еще один похрапывал, уронив голову на вытянутые перед собой руки, за столиком напротив меня по диагонали сидели четверо – они смеялись; остальные сидели поодиночке, слушали музыку, ни на что особенно не глядя, ждали, а может, и не ждали, то ли чего-то, то ли кого-то.

Выпив третью чашку кофе, я заплатил по счету толстому усатому хозяину и вышел. Температура снаружи, похоже, упала на несколько градусов. На улице было пустынно и совсем темно. Я повернул направо по Леофорос Дионисия Ареопогита и дошел до разбитой ограды, что тянется вдоль южного склона Акрополя.

Позади за углом послышались чьи-то шаги. Я постоял с полминуты, но вокруг была только тишина и чернота ночи. Пожав плечами, я прошел ворота и двинулся к обители Дионисия Элевтерия. От самого храма ничего не осталось, кроме фундамента. Я миновал его, держа направление к Театру.

На том обеде Фил высказал предположение, что история циклична в своем движении и напоминает стрелки часов, день за днем обегающие одни и те же цифры.

– Это заблуждение, – сказал Джордж, – что доказывает историческая биология.

– Я говорю не в буквальном смысле, – возразил Фил.

– Тогда перед тем как двинуться дальше, нам следует договориться о терминах.

Миштиго рассмеялся.

Эллен тронула Дос Сантоса за руку и спросила его о бедных лошадях, которых седлают пикадоры[50]. Он пожал плечами, подлил ей коккинели и опустошил собственный бокал.

– Это всего лишь часть большого действа, – сказал он.

А ответа все нет и нет…

Я шел через разор и хаос, – все, что оставляет от величия время. Испуганная птица вспорхнула справа от меня и, испуганно крикнув, исчезла. А я все шагал, добрался наконец до старого Театра и сквозь него двинулся вниз…

Дурацкие таблички, украшавшие мой номер, как ни странно, вовсе не рассмешили Диану.

– Но это их место. Вот и все. Они должны быть здесь.

– Ха!

– В другое время тут были бы головы убитых тобой животных. Или щиты разбитых тобой врагов. Мы стали цивилизованней. Так что теперь новое направление.

– Еще раз «ха»! – И я сменил тему разговора: – Есть что-нибудь новенькое о веганце?

– Нет.

– Тебе нужна его голова.

– Я-то не цивилизованна… Скажи мне, Фил и прежде был таким дураком?

– Нет, не был. Ни тогда, ни сейчас. Его несчастье в том, что он не слишком талантлив. Его считают последним из поэтов Романтизма, он же зарыл талант в землю. Он переводит свой мистицизм на чепуху, потому что, как Вордсворт[51], пережил свое время. Сейчас он живет с искаженным представлением о прошлом, которое ему кажется довольно славным. Как Байрон, он переплыл однажды Геллеспонт, но теперь он, скорее как Йейтс[52], предпочитает в глубине души компанию юных леди, которых можно утомлять своей философией и порой очаровывать какой-нибудь хорошо рассказанной байкой. Он стар. Иногда в его писаниях еще вспыхивает прежняя мощь, но его писания и его стиль как таковой не одно и то же.

– То есть?

– Помню один хмурый день, когда Фил стоял на сцене театра Диониса и читал написанный им гимн Пану. Слушали его человек двести или триста – и одному богу известно, с чего это они там собрались, – однако он начал читать. Его греческий был еще не слишком хорош, зато голос производил впечатление, да и сама манера поведения вполне харизматическая. Вскоре начал накрапывать дождь, но никто не ушел. И вот под конец вдруг раздался раскат грома, по звучанию ужасно похожий на смех, и у каждого в этой толпе по спине побежали мурашки. Я не говорю, что это было точно так же, как в дни Теспия[53], но многие из тех слушателей, уходя, оглядывались через плечо. Я сам был под большим впечатлением. Затем, несколько дней спустя, я прочел эту поэму – она была никакой, она была архискверной, она была одно общее место. Другое важно – как он ее читал. Эту часть своего таланта Фил утратил вместе с юностью, а то из оставшегося, что можно было назвать искусством, оказалось не столь сильным, чтобы сделать его великим и поддерживать легенду о нем. Это его оскорбляет, и он утешается своей невразумительной философией, но если уж отвечать на твой вопрос, то – нет, он далеко не всегда был глуп.

– Может быть, что-то в его философии даже правильно.

– Что ты имеешь в виду?

– Цикличность. К нам снова возвращается эпоха странных чудищ. Таких же, как эпоха героев, полубогов.

– Я встречал только странных чудищ.

– Тут говорится, что «на этой кровати спал Карагиозис». Похоже, на ней очень удобно.

– Да… Хочешь попробовать?

– Хочу. Табличку не снимать?

– Как скажешь…

Я двинулся к просцениуму. Со ступенек начался барельеф: мифы из жизни Диониса[54]. Каждый руководитель группы и каждый турист должны, согласно правилу, утвержденному мной, «…иметь при себе в пути не менее трех осветительных ракет». Я выдернул шнур одной из них и бросил ее на землю. Благодаря углу склона и каменной кладке, снизу эту вспышку никто не заметит.

Я смотрел не на яркое пламя, а выше – на словно облитые серебром фигуры. Вон Гермес, представляющий Зевсу бога-младенца, в то время как Корибанты[55] по обе стороны его трона насмехаются над почитателем Пирры; далее следует Икар[56], которого Дионис научил виноделию, – Икар готов принести в жертву козу, а в это время его дочь предлагает богу лепешки (тот стоит поодаль и обсуждает ее с сатиром); вон пьяный Силен, пытающийся вроде Атласа поддержать небо, но только это получается у него гораздо хуже; а вон все прочие боги городов, наносящие визит в этот театр, – я приметил Гестию, Тезея и Эйрен с рогом изобилия…

– Ты зажег огонь в знак приношения богам, – провозгласил голос неподалеку от меня.

Я не обернулся. Голос раздался со стороны моего правого плеча, но я не обернулся, потому что я его знал.

– Возможно, – сказал я.

– Давно ты не ступал по этой земле, по Греции.

– Верно.

– Не потому ли, что здесь никогда не было бессмертной Пенелопы – терпеливой, как горы, верящей в возвращение ее калликанзароса, вяжущей бесконечное покрывало?

– Ты что, теперь деревенский сказитель?

Он зафыркал от смеха.

– Я пасу многоногих овец в предгорьях, там, где рано поутру персты Авроры разбрасывают розы в небесах.

– Да, ты сказитель. Почему же сейчас ты не в предгорьях, где сбиваешь молодежь с толку своими песнями?

– Из-за снов.

– Вон как.

Я обернулся и вгляделся в это древнее лицо – его морщины в свете умирающего пламени были как черные рыбацкие сети, брошенные на дне морском, его борода была как снег, что медленно падает, придя со стороны гор, глаза его были того же цвета, что и голубая повязка, охватывающая виски. Он опирался на свой посох, не более чем воин опирается на свое копье. Я знал, что ему больше ста лет и что он никогда не принимал таблетки Ж. С.

– Совсем недавно приснилось мне, что я стою посреди черного храма, – сказал он мне, – подходит бог Гадес и встает около меня: берет меня за запястье и велит идти с ним. Но я говорю «нет» и просыпаюсь. Сон этот встревожил меня.

– Чего ты наелся в тот вечер? Ягодок из Горючего Места?

– Прошу, не смейся… Затем в другую ночь приснилось мне, будто я стою на арене во тьме. И что во мне вся сила бывших чемпионов и что я сражался с Антеем, сыном Земли, и сокрушил его. И тогда подходит ко мне снова бог Гадес и говорит, беря за руку: «Теперь иди со мной». Но я снова ему отказал и проснулся. Земля дрожала.

– Это все?

– Нет. Затем, еще позднее, и не ночью, а когда я сидел под деревом, следя за своей отарой, мне было видение, хотя я не спал. Будто, как Феб, сражался я с монстром Питоном, и он почти сокрушил меня. На сей раз бог Гадес не являлся, но когда я обернулся, то неподалеку стоял Гермес, его посланник, и, улыбаясь, наставлял на меня свой кадуцей[57], будто ружье. Я покачал головой, и он его опустил. А затем снова поднял, на что-то указывая, и я посмотрел в ту сторону. Передо мной лежали Афины – вот это самое место, этот театр, ты… и здесь же сидела старая женщина. Та, которая отмеряет нить жизни[58]. Она сердилась, потому что намотала твою нить на горизонт и концов было не найти. Но та, которая вяжет, разделила ее на две очень тонкие нити. Одна нитка убежала за моря и скрылась из глаз. А другая прошла по холмам. На первом холме стоял Мертвец и держал твою нить своими белыми-пребелыми руками. За ним, на следующем холме, нитка эта пролегла по горящему камню. На холме же, что за горящим камнем, стояло Черное Чудище: дергало твою нитку и рвало ее зубами. И вдоль этой длинной нити крался большой воин-иноземец, глаза его были желты, в руке его был обнаженный клинок, и он несколько раз угрожающе замахнулся им. Так что я спустился в Афины, чтобы встретиться с тобой здесь, в этом месте, и сказать, чтобы ты возвращался обратно за моря, – предупредить тебя не подниматься на холмы, где тебя ждет смерть. Потому что я понял, когда Гермес поднял свой жезл, что видение это не про меня, а про тебя, о отец мой, и что я должен найти тебя и предупредить. Уходи сейчас же, пока у тебя еще есть возможность. Возвращайся. Прошу тебя.

Я сжал его плечо.

– Язон, сын мой, назад я не поверну. За свои собственные действия я несу полную ответственность, правильные они или нет, – включая, если на то пошло, даже собственную смерть, – и на сей раз я обязан пойти на холмы, те, что возле Горючего Места. Благодарю за предупреждение. Наша семья всегда имела дело со снами, и часто они вводили в заблуждение. Я тоже их вижу – только не свои, а чужие, – чужими глазами, иногда отчетливо, иногда не очень. Благодарю за предупреждение. Прости, что не могу его учесть.

– Тогда я пойду к своей отаре.

– Пойдем в гостиницу. Завтра мы доставим тебя по воздуху до Ламии.

– Нет, я не сплю в больших зданиях, и я не летаю.

– Может, ты просто не привык. Сделаем, как тебе удобно. Мы можем провести ночь здесь. Ведь я Комиссар этого памятника.

– Я слышал, что ты снова важная персона в Большом Правительстве. Будут новые смерти?

– Надеюсь, нет.

Мы нашли ровное место и развалились на его плаще.

– Как же ты толкуешь эти свои сны? – спросил я его.

– Мы получаем от тебя подарки каждый сезон, но когда ты сам был здесь в последний раз?

– Почти девятнадцать лет назад, – сказал я.

– Тогда ты не знаешь о Мертвеце?

– Не знаю.

– Он почти что самый крупный из людей – толще и выше всех остальных, тело у него цвета рыбьего живота, а зубы как у зверя. О нем начали говорить лет пятнадцать назад. Он появляется только по ночам. Он пьет кровь. Он ходит по окрестностям в поисках крови – неважно какой, человеческой или животных, и смех у него, как у ребенка. По ночам он заглядывает, улыбаясь, в окна спален. Он сжигает церкви. Он свертывает молоко. Он наводит ужас на женщин, и у них случаются выкидыши. Говорят, что в дневное время он спит в гробу, охраняемый мужчинами из племени куретов.

– Похоже, он не лучше калликанзароса.

– Отец, он на самом деле существует. Какое-то время назад кто-то начал убивать моих овец. Этот «кто-то» частично съедал их и выпивал почти всю их кровь. Так что я выкопал себе укрытие и покрыл его ветками. В ту ночь я не смыкал глаз. И через несколько часов он явился. Я был так напуган, что не положил камень в пращу, потому что он был таким, каким я его описал: большой, даже больше тебя, и тучный, цвета только что выкопанного трупа. Руками он свернул овце шею и стал из горла ее пить кровь. Слезы лились у меня из глаз, когда я смотрел на это, но я боялся что-либо сделать. На следующий день я увел свою отару, и больше он не беспокоил. Этим рассказом я пугаю своих правнуков – твоих праправнуков, – когда они плохо себя ведут… И он ждет там, наверху, в холмах.

– М-да… Если ты говоришь, что видел его, значит, это правда. Странные существа возникают возле Горючих Мест.

– …Где Прометей обронил слишком много огня созидания!

– Нет, где какой-то подонок бросил кобальтовую бомбу[59], и яркоглазые мальчики и девочки кричали Eloi[60] радиоактивному пеплу… А что это за Черное Чудище?

– Оно тоже существует, я уверен. Однако я никогда его не видел. Размером со слона и очень быстрое, и, как говорят, хищник. Оно охотится на равнинах. Возможно, когда-нибудь оно повстречается с Мертвецом, и они убьют друг друга.

– Обычно так не случается, но мысль хорошая… И это все, что ты о нем знаешь?

– Да, те, кого я встречал, видели его только мельком.

– Для меня, пожалуй, и это было бы ни к чему.

– …И еще я должен рассказать тебе о Бортане.

– Бортан. Знакомое имя.

– Это твой пес. Ребенком я обычно катался верхом на нем и бил пятками в его стальные бока. Он ворчал и хватал меня за ногу, но осторожно.

– Мой Бортан умер так давно, что даже не стал бы грызть собственные кости, доведись ему в последней из инкарнаций выкопать их.

– Я тоже так думал. Но через два дня после того, как ты отбыл в последний раз, он вломился в твое жилище. Он явно пробежал по твоим пятам пол-Греции.

– Ты уверен, что это был Бортан?

– Разве когда-нибудь существовала другая такая собака размером с небольшую лошадь, с бронированными пластинами на боках, а челюсти как капкан на медведей?

– Думаю, что нет. Вот, возможно, почему вымирают виды. Собакам нужна броня, если они собираются ошиваться среди людей, а она нарастала у них недостаточно быстро. Если он еще жив, он, вероятно, последний пес на Земле. Знаешь, мы с ним были вместе в щенячьем возрасте – так давно, что даже больно об этом думать. В тот день, когда он исчез во время охоты, я решил, что с ним произошел несчастный случай. Я искал его, а затем понял, что он мертв. В то время он уже был невероятно стар.

– Может, он получил рану и так годами и бродяжничал. Но это был именно он, и он явился по твоим пятам, в тот последний раз. Когда он увидел, что тебя нет, он взвыл и снова бросился за тобой. С тех пор мы его больше не видели. Хотя иногда по ночам я слышу его лай, когда он охотится в холмах…

– Этой чертовой глупой дворняге следовало бы знать, что никто не стоит такой привязанности.

А затем ночной ветер, веющий хладом сквозь арки годов, выследил меня. Он коснулся моих глаз. Усталые, они закрылись.

Греция кишмя кишит легендами, чревата опасностями. Большая часть территории материка возле Горючих Мест представляет собой традиционную угрозу. Все потому, что, хотя считается, что Контора правит Землей, на самом-то деле это относится только к островам. На большей части материка сотрудников Конторы примерно столько же, сколько было таможенных чиновников в горных районах в двадцатом веке. Для местных они желанная добыча во все времена года. Острова подверглись меньшему разрушению, чем остальной мир во время Трех Дней, и соответственно, были логическими аванпостами для наших чиновников, когда тайлериты решили, что мы можем использовать кое-какую администрацию. Жители материка традиционно противостояли этому. Однако в регионах около Горючих Мест аборигены – далеко не всегда полноценные человеческие особи. Вот в чем смысл этого традиционного противостояния этих примеров аномального поведения. Вот почему Греция чревата.

Мы могли бы пойти морем по направлению к Волосу. Мы могли бы в связи с этим перелететь на Волос или почти в любое другое место. Однако Миштиго хотел идти пешком из Ламии, идти и наслаждаться возвращением легенд и враждебного мира. Вот почему мы оставили скиммер в Ламии. Вот почему к Волосу мы двинулись пешком.

Вот почему мы неожиданно встретились с легендой.

С Язоном я попрощался в Афинах. Он отправился вдоль побережья под парусом. Вполне мудро.

Фил уверял, что выдержит пеший маршрут гораздо лучше, чем предстоящие перелеты, и что будет ждать нас дальше по нашему движению.

Может, это тоже правильно, в каком-то смысле…

Дорога на Волос пролегает сквозь глухомань и мелколесье. Она вьется между огромных валунов, случайно сбившихся вместе лачуг, полей опийного мака; она пересекает маленькие речушки, огибает холмы, а иногда идет прямо по ним, то расширяется, то сужается безо всякой видимой причины.

Стояло раннее утро. Небо было чем-то вроде голубого зеркала, поскольку солнечный свет, казалось, шел отовсюду. Там же, где лежала тень, на траве и на нижних листьях деревьев еще держалась влага.

Именно на одной из памятных полянок вдоль дороги на Волос я и встретил полутезку.

Место это было некогда какой-то святыней, еще из тех Старых Добрых Времен. В юности я часто приходил туда, поскольку любил его атмосферу – полагаю, что вы бы назвали ее «умиротворенной». Иногда я встречал там полулюдей, или нелюдей, или видел сладкие сны, или находил старые гончарные изделия или головы статуй, или что-нибудь в этом роде, что можно было продать в Ламии или в Афинах.

Тропы туда нет. Надо просто знать это место. Я бы не повел их туда, если бы не то обстоятельство, что с нами был Фил, а ему нравится все, что отдает святостью, всякая там многозначительная уединенность, плавное скольжение по туманному прошлому и тому подобное.

В полумиле от дороги, пройдя сквозь маленький лес, самодостаточный в зеленом своем хаосе светотени и сваленных наудачу камней, вы неожиданно для себя спускаетесь с холма, находите тропу, перегороженную глухой чащобой, прорываетесь сквозь нее и затем обнаруживаете белую каменную стену. Если прокрасться, держась ближе к этой стене, и податься направо, то тогда и выйдешь на полянку, где порой так хорошо передохнуть, прежде чем двинуться дальше.

Там есть короткий резкий спуск, а внизу – площадка в форме яйца, около пятидесяти метров в длину и двадцати в ширину; тупой конец этого яйца упирается в выбитое в скале углубление, с острого же конца находится неглубокая пещера, обычно пустая. В ней несколько наполовину врытых в землю камней почти кубической формы – кажется, что они брошены там наобум. Лозы дикого винограда ограждают со всех сторон это место, а в центре его возносится огромное древнее дерево, чьи ветви, как зонтик, прикрывают почти весь этот участок, держа его днем в тени. Вот почему его трудно заметить, даже находясь на полянке.

Но мы же заметили сатира, стоявшего посреди с задранным носом.

Я увидел, как рука Джорджа потянулась к ружью, стреляющему пилюлями со снотворным. Я взял его за плечо, посмотрел ему в глаза, покачал головой. Он пожал плечами, кивнул и опустил руку.

Я вытащил из-за пояса пастушью дудку, которую попросил у Язона, жестом велел остальным пригнуться и оставаться на месте. Я продвинулся вперед на несколько шагов и поднял к губам дудку.

Первые ее звуки были пробными. Давненько я не играл на дудках.

Он прянул ушами и оглянулся. Сделал несколько быстрых движений в трех различных направлениях – как испуганная белка, не знающая, к какому дереву броситься. А затем застыл, дрожа, когда я уловил старую мелодию и она поплыла в воздухе.

Я продолжал играть, вспоминая все эти рожки, свирели, дудки, мелодии, и все то горькое, и сладкое, и хмельное, что на самом деле я всегда знал.

Все это вновь вернулось ко мне, когда я стоял там, играя для этого мохноногого парнишки, – я вспомнил и расположение пальцев, и подачу воздушной струи, и эти мелкие переходы, и это удержание звука – все, о чем можно поведать только дудке. Я не могу играть в городах, но внезапно я снова оказался самим собой, и я увидел лица среди листвы, и я услышал стук копыт.

Я двинулся вперед.

Как во сне, я понял, что стою, прислонившись спиной к дереву, а вокруг – все они. Они переминались с копыта на копыто, неспособные хотя бы чуточку остановиться, и я играл для них, как часто делал это много лет назад, не зная даже, те ли они самые, кто слушал меня тогда, – хотя в общем-то мне было все равно. Они копытили вокруг меня. Они смеялись, сверкая своими белыми-белыми зубами, и глаза их плясали, и они кружились, пыряя воздух своими рожками, высоко вскидывая свои козлиные ножки, наклоняясь далеко вперед, подпрыгивая и топоча землю.

Я закончил и опустил дудку.

Все они враз превратились в статуи, застыв на месте, уставившись на меня, и в диковатых темных их глазах не было человеческого разума.

Я снова медленно поднял дудку. На сей раз я исполнил самую последнюю из своих песен. Это была песня-плач – я исполнял ее в ту ночь, когда решил, что Карагиозис должен умереть. Я уже понял, что Возвращенство обречено. Они не вернутся, они никогда не вернутся. Земля погибнет. Я спустился тогда в Сады и играл эту последнюю мелодию, которую мне подсказал ветер, а может, даже звезды. На следующий день большой блестящий корабль Карагиозиса разбился в бухте Пирея.

Они расселись на траве. Порой кто-нибудь тайком смахивал слезы.

Собравшись вокруг меня, они слушали.

Не знаю, долго ли я играл. Закончив, я опустил дудку и тоже присел. Прошло какое-то время, затем один из них потянулся, тронул дудку и быстро отдернул руку.

Он глянул на меня.

– Уходите, – сказал я, но они, казалось, не поняли.

Тогда я поднял дудку и снова сыграл несколько последних тактов.

Земля умирает, умирает. Скоро она умрет…

Все по домам, праздник окончен. Уже поздно, поздно, так поздно…

Самый большой из них покачал головой.

А теперь уходите, уходите, уходите. Оцените тишину. Жизнь уже сыграна, как нам и не снилось, – оцените тишину. Чего надеялись боги добиться, добиться? Ничего. Это была всего лишь игра. А теперь уходите, уходите, уходите. Уже поздно, поздно, так поздно.

Они все еще сидели, поэтому я встал, хлопнул в ладони, крикнул: «Уходите!» – и быстро пошел прочь.

Я собрал своих спутников и вывел их обратно на дорогу.

От Ламии до Волоса около шестидесяти пяти километров, включая крюк к Горючему Месту. В первый день мы, может, покрыли одну пятую того расстояния. Тем вечером мы разбили лагерь на пустой площадке в стороне от дороги. Ко мне подошла Диана и спросила:

– Ну так как?

– Что «как»?

– Я только что говорила с Афинами. Пустой номер. Редпол молчит. Мне нужно твое решение.

– Очень уж ты решительная. Почему бы нам еще не подождать?

– Мы и так ждали слишком долго. Полагаешь, он закончит путешествие раньше времени?.. Местность здесь превосходная. Для несчастного случая лучше и не придумаешь… Ты ведь знаешь, что скажет Редпол – то же, что и раньше, – а это означает одно: убить.

– И мой ответ тот же, что и раньше: нет.

Она опустила голову, быстро заморгала глазами.

– Пожалуйста, подумай.

– Нет.

– Тогда вот что от тебя потребуется, – сказала она. – Забудь об этом. Полностью. Ты умываешь руки. Соглашаешься на предложение Лоурела и даешь нам нового гида. Утром ты можешь улететь отсюда.

– Нет.

– Ты что, действительно не шутишь – насчет защиты Миштиго?

– Не шучу.

– Я не хочу, чтобы тебя покалечили или чего похуже.

– Мне и самому не очень-то нравится такая перспектива. Так что ты избавишь обоих нас от массы неприятностей, если дашь отбой.

– Я не могу этого сделать.

– Дос Сантос сделает, только скажи ему.

– Это вовсе не административная проблема, черт подери!.. Как жаль, что я с тобой повстречалась!

– Виноват.

– На карту поставлена Земля, а ты занимаешь не ту сторону.

– Это вы не ту.

– Так что ты собираешься делать?

– Раз я неспособен вас убедить – стало быть, я просто должен вам помешать.

– Ты не можешь встать между Секретарем Редпола и его супругой, не имея на то весомых оснований. Мы находимся в слишком щекотливом положении.

– Знаю.

– Так что ты не можешь нанести вред Дону, и я не верю, что ты способен на это по отношению ко мне.

– Верно.

– Тогда остается Хасан.

– Снова верно.

– А Хасан есть Хасан. Что ты сделаешь?

– Почему бы не выдать ему его документы прямо сейчас? Это избавило бы меня от лишних хлопот.

– Я не сделаю этого.

– Так я и думал.

Она снова взглянула на меня. Глаза ее увлажнились, но в голосе ее и в лице не произошло никаких изменений.

– Если окажется, что ты был прав, а мы нет, – сказала она, – то я буду чувствовать себя виноватой.

– Я тоже, – произнес я. – Очень.

В ту ночь я дремал рядом с Миштиго, чтобы его нельзя было достать ножом, но все было спокойно, ничего подозрительного. Утро тоже прошло без каких-либо событий, как и большая часть дня.

– Миштиго, – сказал я, когда мы остановились, чтобы сфотографировать холмы, – почему бы вам не отправиться домой? Обратно на Тайлер. Еще куда-нибудь. Подальше отсюда. И написать книгу про что-нибудь другое. Чем ближе мы к населенным местам, тем меньше у меня возможности вас защищать.

– Вы дали мне автоматическое оружие, помните? – сказал веганец. Правой рукой он изобразил стрельбу.

– Прекрасно, только я бы на вашем месте еще потренировался.

– Вон там вроде коза стоит у нижней ветви дерева, я не ошибаюсь?

– Верно. Они любят лакомиться маленькими зелеными побегами на ветках.

– Я хочу сделать такой снимок. Это, кажется, олива?

– Да.

– Я должен знать, как назвать этот снимок. «Коза, доедающая зеленые побеги дерева оливы», – наговорил он своему диктофону. – Вот какая будет подпись.

– Великолепно. Снимайте, пока не поздно.

Если бы он не был таким необщительным, таким отчужденным, таким безразличным к своему благополучию… Я его ненавидел. Я не мог его понять. Он всегда молчал, раскрывая рот только в том случае, когда ему требовалась какая-нибудь информация или чтобы ответить на вопрос. Отвечал же он или немногословно, или уклончиво, или оскорбительно, или все зараз. Он был самодовольным, чванливым, голубым и очень властным. Это и вправду заставляло меня размышлять о вкладе Штиго-генов в область философии, филантропии и просвещенной журналистики. Он мне не нравился, вот и все.

Но в тот вечер я поговорил с Хасаном, после того как целый день не спускал с него глаза (голубого).

Он сидел у огня, напоминая своим видом набросок Делакруа[61]. Эллен и Дос Сантос сидели поблизости, пили кофе, так что я освежил в памяти свой арабский и подошел.

– Мое почтение.

– Мое почтение.

– Сегодня ты не делал попыток меня убить.

– Не делал.

– Может, завтра?

Он пожал плечами.

– Хасан, посмотри мне в глаза.

Он посмотрел.

– Тебя наняли для убийства голубого.

Он снова пожал плечами.

– Тебе нет нужды ни отрицать, ни соглашаться. Я и так знаю. Я не могу тебе это позволить. Верни деньги, которые заплатил тебе Дос Сантос, и иди своей дорогой. Наутро я могу дать тебе скиммер. Он доставит тебя туда, куда ты только захочешь.

– Мне и здесь хорошо, Караги.

– Тебе сразу же станет плохо, если с голубым что-нибудь случится.

– Я просто телохранитель, Караги.

– Нет, Хасан. Ты сын страдающего диспепсией верблюда.

– Что такое «диспепсия», Караги?

– Я не знаю, как это по-арабски, а ты не знаешь, как по-гречески. Подожди, я подберу другое оскорбление… Ты подлый трус, трупоед, бандит с большой дороги, потому что ты шакал и придурок.

– Возможно, это так, Караги. Мне на роду написано, говорил отец, что с меня сначала кожу снимут живьем, а потом четвертуют.

– За что это?

– Я был неуважителен к Бесу.

– Да ну?

– Поверь. Те, для кого ты вчера играл, они тоже были бесами? У них рога, копыта…

– Нет, они не бесы. Они дети Горючих Мест, рожденные от несчастных родителей, которые бросили их на верную смерть в дикой природе. А они живут, потому что дикая природа – это их настоящий дом.

– Ай-яй! Я-то надеялся, что они бесы. Я все-таки думаю, что это они, потому что один из них улыбался мне, когда я молился о прощении.

– Прощении? За что?

Во взгляде его отразилось что-то очень далекое.

– Мой отец был очень хорошим, добрым и набожным человеком, – сказал он. – Он поклонялся Малак-Тавус[62], кого темные и отсталые шииты (тут он сплюнул) называют Иблис, или Шайтан, или Сатана, и всегда отдавал дань уважения Аллаху и всем остальным из Санджака. Он был хорошо известен благодаря своему благочестию и многим своим добродетелям. Я его любил, но во мне, мальчике, уже сидел чертенок. Я был атеистом. Я не верил в Беса. Я был дитя греха, и я достал мертвого цыпленка, и водрузил его на палку, и назвал его Ангел-Павлин, и издевался над ним, бросая в него камни и выдергивая из него перья. Отец выпорол меня тогда, прямо на улице, и сказал, что мне на роду написано, чтобы за мое богохульство с меня заживо сняли кожу и четвертовали. Он велел мне идти на гору Санджар и молиться о прощении, и я пошел туда, но во мне так и сидел чертенок, несмотря на порку, и на самом деле я не верил тому, чему молился. Теперь, когда я много старше, тот чертенок исчез, но ушел также и мой отец – давным-давно, – и я не могу ему сказать: «Прости, что я издевался над Ангелом-Павлином». Чем старше я становлюсь, тем больше чувствую потребность в религии. Я надеюсь, что Бес, многомудрый и всемилостивый, понимает это и прощает меня.

– Да, Хасан, – сказал я, – тебя и в самом деле очень трудно оскорбить. Но предупреждаю – чтобы у голубого и волосок с головы не упал.

– Я всего-навсего простой телохранитель.

– Ха! Скорей ты змей, ядовитый и коварный. Подлый и вероломный. Порочный к тому же.

– Нет, Караги. Благодарю тебя, но это не так. Свои обязанности я всегда исполняю с гордостью. Вот закон, по которому я живу. Кроме того, ты не можешь меня так оскорбить, чтобы я вызвал тебя на дуэль, дав тебе возможность использовать на выбор то ли кинжалы, то ли сабли, то ли голые руки. Нет. Меня нельзя обидеть.

– Тогда запомни, – сказал я ему, – твой первый шаг к веганцу будет твоим последним.

– Если только так написано, Караги…[63]

– И называй меня Конрад.

Я зашагал прочь. С плохими мыслями.

Все мы были живы и здоровы и на следующий день, когда, свернув лагерь, двинулись дальше и прошли около восьми километров, прежде чем случилась следующая остановка.

– Кажется, где-то ребенок плачет, – сказал Фил.

– Ты прав.

– Откуда этот звук?

– Слева, вон оттуда, снизу.

Мы полезли сквозь какой-то кустарник, вышли на сухое русло ручья и пошли по нему до излучины. Среди камней лежал младенец, едва завернутый в грязное одеяльце. Его лицо и руки были уже обожжены солнцем, так что он, должно быть, лежал здесь второй день. На его крошечном мокром личике было множество следов от укусов насекомых.

Я опустился на колени и расправил одеяльце, чтобы получше завернуть младенца.

Эллен всхлипнула, когда оно раскрылось впереди и она увидела ребенка. В груди у него была самая настоящая фистула, и что-то там шевелилось внутри.

Красный Парик вскрикнула, отвернулась и начала плакать.

– Что это? – спросил Миштиго.

– Один из брошенных, – сказал я. – Один из меченых.

– Как это ужасно, – пробормотала Красный Парик.

– Ужасно – как он выглядит? Или что его бросили? – спросил я.

– И то и другое!

– Дай его мне! – сказала Эллен.

– Не трогай, – произнес Джордж, наклонившись над ребенком. – Вызовите скиммер, – велел он. – Мы должны немедленно отправить его в госпиталь. У меня нет инструментов и оборудования, чтобы оперировать его здесь… Помоги мне, Эллен.

Тут же она оказалась возле него, и они стали вместе рыться в медицинской сумке.

– Запиши все, что я сделаю, в сопроводительную карту и приколи ее к чистому одеялу – чтобы доктора в Афинах знали.

Дос Сантос позвонил в амию и вызвал один из наших скиммеров.

А затем Эллен наполняла для Джорджа шприцы, протирала тампоном укусы, наносила мазь на ожоги и все это записывала. Они напичкали ребенка кучей витаминов, антибиотиков, адаптивов общего действия и доброй дюжиной прочих лекарств. Вскоре я уже потерял им счет. Они покрыли ему грудь марлей, попрыскали чем-то, завернули в чистое одеяло и прикололи сверху сопроводительную карту.

– Как это отвратительно! – сказал Дос Сантос. – Бросать увечного ребенка на смерть.

– Здесь все время так делают, – объяснил я, – особенно возле Горючих Мест. В Греции всегда существовал обычай убивать новорожденных. Меня самого выставили на вершину холма, едва я родился. Тоже провел там ночь.

Он прикуривал сигарету, но не прикурил и уставился на меня.

– Вас? Почему?

Я засмеялся и глянул вниз, на свою ногу.

– Непростая история. Я ношу специальную обувь, потому что одна нога у меня короче другой. Кроме того, как я понимаю, я был очень волосатым ребенком, ну и потом, у меня разные глаза. Полагаю, что, может, я бы и проскочил незамеченным, если бы все на том и кончилось, так меня угораздило родиться на Рождество, а это уже ни в одни ворота не лезло.

– А чем плохо родиться на Рождество?

– Согласно местным поверьям, боги считают это слишком уж претенциозным. Дети, рождающиеся в такое время, как бы не человеческих кровей. Они из племени разрушителей, носителей хаоса, паникеров. Их называют калликанзаросцами. В идеале они выглядят вроде тех ребят с рогами и копытами и всем прочим, но не обязательно. Они могут выглядеть вроде меня, в зависимости от своих родителей – если таковые были моими родителями. Так что они отказались от меня и бросили на вершине холма.

– А что произошло дальше?

– В той деревне был старый православный священник. Он услышал об этом и пошел к ним. Он им сказал, что делать подобное есть смертный грех и чтобы они лучше быстренько забрали ребенка обратно и на следующий же день подготовили бы его для крещения.

– А… так вот как вас спасли и крестили.

– Да, что-то в этом роде. – Я взял у него сигарету. – Они вернулись со мной на руках, все так, но стали утверждать, что я не тот ребенок, которого они там оставляли. Оставляли они, по их словам, существо лишь с признаками мутанта, а подобрали младенца с еще большими дефектами. Они клялись, что он еще безобразней и что это вообще другой рождественский ребенок. Их дите было сатиром, говорили они; может, какое-нибудь горючее существо подбросило своего детеныша точно так же, как это делаем мы, точнее – подменило его. До того никто меня не видел, так что их рассказ нельзя было проверить. Однако священник не принял это всерьез и сказал им, чтобы они глаз с меня не спускали. Родители примирились со случившимся и были очень добры. Я рос довольно крупным и сильным для своих лет. Им это нравилось.

– Так вас крестили?

– Ну, почти что крестили…

– «Почти что»?

– Во время моего крещения у этого священника случился удар. И немного погодя он умер. Другого такого там больше не было, так что я не знаю, совершен ли был весь обряд до конца или нет.

– Одной капли воды было бы достаточно.

– Я надеюсь. Хотя понятия не имею, что там произошло на самом деле.

– Может, вам лучше еще раз креститься? Чтобы уж наверняка.

– Нет, если уж небо тогда не захотело, я не собираюсь просить его об этом снова.

Мы установили радиомаяк на ближайшей полянке и стали ждать скиммер.

В тот день мы сделали еще около дюжины километров, что, имея в виду задержку, было довольно-таки хорошо. Нашего младенца подобрали и отправили прямиком в Афины. Когда скиммер приземлился, я многозначительно спросил, не хочет ли еще кто-нибудь вернуться обратно. Однако охотников не нашлось.

В тот вечер все и случилось.

Мы полулежали у костра. О, это был замечательный костер, машущий в ночи яркими языками пламени, согревающий нас, с этим своим чудесным запахом и дымком в небеса… Как хорошо!

Там же сидел Хасан – чистил дробовик с алюминиевым стволом. У дробовика были пластиковые ложе и приклад, и он был довольно удобный. Начищая его, Хасан все больше наклонял дуло вперед, так что в конце концов оно оказалось направленным прямо на Миштиго.

Должен признать, что он проделал это довольно искусно. Прошло более получаса, прежде чем он почти неуловимыми движениями точно нацелил ствол ружья. Однако я осерчал, когда положение дробовика зафиксировалось в моем мозгу, а я был на расстоянии трех шагов от Хасана.

Я выбил дробовик у него из рук. Тот врезался в какой-то небольшой камень примерно в восьми футах от нас. После удара саднило руку.

Хасан вскочил, из-под его бороды скрипнули зубы, лязгнули, как сталь о кремень. Я чуть не увидел искры.

– А ну-ка вслух! – крикнул я. – Давай, скажи что-нибудь! Что угодно! Ты, черт побери, отлично знаешь, что ты делал!

Кулаки его сжались.

– Давай! – сказал я. – Ударь меня! Хотя бы только тронь. Тогда мой ответ будет просто самозащитой, которую ты спровоцировал. Даже сам Джордж не сможет снова тебя собрать[64].

– Я просто чистил свой дробовик. Ты повредил его.

– Ты случайно никогда не прицеливаешься. Ты собирался убить Миштиго.

– Ошибаешься.

– А ну, ударь! Или трусишь?

– Я с тобой не ссорился.

– Так ты трус.

– Нет.

Прошло несколько мгновений, и Хасан заулыбался.

– Ты что, боишься вызвать меня на дуэль? – спросил он.

Вот оно. Единственный способ.

Теперь я должен был сделать ход. Я надеялся избежать этого. Я надеялся, что смогу вывести Хасана из себя, унизить или спровоцировать, чтобы он первый ударил меня или сам бросил вызов. Но не получилось.

Плохо, очень плохо.

Я был уверен, что одолею его любым оружием, какое сам назову. Но если выбор за ним, то все меняется. Каждый знает, что у некоторых есть врожденный музыкальный дар. Такие счастливчики могут услышать какую-нибудь мелодию и тут же сесть и сыграть ее на фортепьяно или телинстре. Могут взять в руки какой-нибудь новый для себя инструмент и через пару часов заиграть на нем так, будто всю жизнь играли. Им легко, очень легко даются подобные вещи, потому что у них есть талант – способность с помощью каких-то действий мобилизовать особый род интуиции.

Такой дар владения оружием был у Хасана. Может, им обладают и некоторые другие люди, но они его не оттачивают – неделя за неделей, используя буквально все, начиная от бумерангов и кончая духовыми ружьями. Кодекс дуэлянтов даст Хасану право выбора оружия, а из всех известных мне убийц он – самый искусный.

Но я должен был ему помешать, и я видел, что дуэль – единственный способ, если не считать просто убийства. Я вынужден был принять его условия.

– Да будет так, – сказал я. – Я вызываю вас на дуэль.

Улыбка его стала еще шире.

– Принято… перед этими свидетелями. Кто ваш секундант?

– Фил Грейб. А кто ваш?

– Мистер Дос Сантос.

– Прекрасно. По случаю, у меня в сумке лежит разрешение на дуэль и регистрационные карточки, и я уже оплатил налог на смерть одной персоны. Так что не будем откладывать это дело в долгий ящик. Когда и где вам угодно и на каких условиях?

– Мы проходили мимо отличной поляны, в километре отсюда, по дороге назад.

– Да, помню ее.

– Встретимся там завтра на заре.

– Принято, – сказал я. – А оружие?..

Он вынес свой рюкзак, открыл его. Рюкзак ощетинился разными колюще-режущими любопытными штуковинами, что были скручены в кожаные и металлические спирали и кольца и посверкивали абсолютно подстрекательски. Хасан вынул два предмета и закрыл рюкзак.

Сердце у меня упало.

– Праща Давида, – объявил он.

– На какой дистанции?

– Пятьдесят метров.

– Хороший выбор, – сказал я ему, поскольку сам лично не брал в руки пращу лет сто. – Я бы хотел одолжить одну на вечер, чтобы потренироваться. Но если вы против, то я сделаю свою собственную.

– Можете взять обе и тренироваться хоть всю ночь.

– Благодарю. – Я выбрал одну из них и повесил на пояс. Затем взял один из наших трех электрических фонарей. – Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на поляне, что вниз по дороге. Не забудьте выставить охрану на ночь. Это опасный район.

– Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спросил Фил.

– Нет. Хотя спасибо. Я пойду один. Потом увидимся.

– Тогда доброй ночи.

Я отправился назад вдоль дороги и наконец вышел на поляну. Установил фонарь в одном ее конце, так, чтобы он светил на группку невысоких деревьев, и двинулся в другой ее конец.

Набрал камней, положил один из них в пращу и запустил в дерево. Промазал.

Я еще выпустил дюжину из пращи и попал только четырьмя.

Так что я продолжил это занятие. Через час я уже попадал чуть более регулярно. Тем не менее на дистанции пятьдесят метров я для Хасана не соперник.

Наступила ночь, а я по-прежнему крутил и бросал. Через какое-то время я добился того, что можно было считать личным потолком точности. Я попадал примерно шесть раз из семи.

Снова раскрутив пращу и запустив камнем точно в дерево, я осознал, что у меня есть одно преимущество.

Мои броски были чудовищной силы. Когда я попадал в цель, удар получался мощнейший. Я уже сокрушил несколько небольших деревьев – такое Хасану было не по плечу, стреляй он даже вдвое больше. Если я достану его – хорошо, но все силы мира бесполезны, если я промахнусь. А вот он не промахнется.

Сколько я выдержу попаданий, задавал я себе вопрос, чтобы устоять и отвечать? Это будет, конечно, зависеть от того, куда именно он попадет.

Далеко справа от меня хрустнула ветка. Я бросил пращу и выдернул из-за пояса автоматический пистолет.

На поляну вышел Хасан.

– Что тебе нужно? – спросил я его.

– Пришел посмотреть, как идет твоя тренировка, – сказал он, оглядывая сломанные деревья.

Я пожал плечами, сунул в кобуру пистолет и поднял пращу.

– Выйдет солнце – узнаешь.

Мы пересекли поляну, и я взял с земли фонарь. Хасан осмотрел маленькое дерево, вернее, то, что от него осталось – обрубок расщепленного ствола. Он ничего не сказал.

Мы пошли к лагерю. Все, кроме Дос Сантоса, уже отправились на боковую. Дон нас охранял. Он расхаживал по периметру электрооповещения с автоматическим карабином в руках. Мы помахали ему и вошли в лагерь.

Хасан всегда разбивал «Гози» – светонепроницаемую одноместную палатку, легкую, как пух, и очень прочную. Однако он в ней никогда не спал. Он прятал в ней свое барахло.

Я уселся на бревно перед костром, а Хасан нырнул в свою «Гози». Мгновение спустя он вылез, держа в руках трубку для курения и блок чего-то плотного, на вид загустевшего, что он продолжал соскребать и мельчить. Он добавил туда немножко табаку и затем набил трубку. Раскурив ее с помощью горящего прутика, сел рядом со мной.

– Я не хочу убивать тебя, Караги.

– Разделяю это чувство. Я бы тоже не хотел, чтобы меня убили.

– Но утром мы должны встретиться.

– Да.

– Ты бы мог взять обратно свой вызов.

– А ты бы мог улететь на скиммере.

– Не могу.

– И я не могу взять обратно свой вызов.

– Это печально, – не сразу сказал он. – Печально, что два таких человека, как мы, должны драться из-за какого-то голубого. Он не стоит ни твоей жизни, ни моей.

– Верно, – кивнул я, – но тут замешано гораздо больше, чем его жизнь. С деятельностью веганца некоторым образом связано будущее этой планеты.

– Я не понимаю таких вещей, Караги. Я сражаюсь за деньги. Других доходов у меня нет.

– Да, знаю.

Пламя костра сникло. Я подбросил еще веток.

– Ты помнишь, как мы бомбили Золотой Берег во Франции? – спросил он.

– Помню.

– Мы, помимо голубых, убили много людей.

– Да.

– От этого будущее планеты не изменилось, Караги. Потому что с тех пор прошло много лет, а здесь все такое же.

– Да.

– А ты помнишь те дни, когда мы прятались в окопе на холме, что господствовал над бухтой в Пирее? Время от времени ты меня подпитывал пулеметными лентами, а я обстреливал корабли, а когда я уставал, за пулемет брался ты. У нас было много боеприпасов. Гвардия Правительства так и не высадилась ни в тот день, ни на следующий. Они не занимали Афины и не обрушивались на Редпол. И мы сидели там в ожидании огненного шара и разговаривали, два дня и ночь, и ты рассказывал мне о Силах Неба.

– Я забыл…

– А я нет. Ты говорил мне, что есть такие же люди, как мы, что живут высоко, на звездах. А также, что есть и голубые. И ты говорил, что некоторые люди ищут покровительства у голубых и собираются продать им землю, которая будет музеем. А другие, говорил ты, не хотят этого делать, они хотят, чтобы все осталось так, как сейчас – чтобы Земля принадлежала им и управлялась Конторой. По этой проблеме разделились и голубые, потому что возник вопрос, этично ли, законно ли предпринимать такое. Пошли на компромисс, и голубым было продано несколько чистых районов, которые они использовали под курорты и откуда они путешествовали по всем остальным местам на Земле. Но ты хотел, чтобы Земля принадлежала только людям. Ты говорил, что, если мы дадим голубым хотя бы один палец, они откусят всю руку. Ты хотел, чтобы люди со звезд вернулись обратно и восстановили бы города, захоронили бы Горючие Места, убили бы тварей, которые охотятся на людей… Когда мы сидели там в ожидании огненного шара, ты сказал, что мы воюем не из-за чего-то такого, что можно увидеть или услышать, почувствовать или попробовать, но из-за Сил Неба, которые никогда нас не видели и которых мы тоже никогда не увидим. Что все это затеяли Силы Неба и что из-за этого здесь, на Земле, должны умирать люди. Ты говорил, что благодаря смерти людей и голубых, эти Силы могут вернуться на Землю. Но они не вернулись. Одна только смерть была вокруг. И именно Силы Неба спасли нас в конце концов, потому что, перед тем как зажечь огненный шар над Афинами, враг должен был получить консультацию. Они напомнили Правительству о старом законе, гласящем, что огненный шар никогда больше не вспыхнет в небе над Землей. Ты думал, что они все равно его зажгут, но они не стали. Именно поэтому мы и остановили их в Пирее. Я сжег для тебя Мадагаскар, Караги, но Силы так и не опустились на Землю. И когда люди зарабатывают много денег, они исчезают отсюда и никогда больше не возвращаются с небес. Ничего из того, что мы тогда делали, не привело ни к каким переменам.

– Благодаря тому, что мы делали, все осталось на своих местах и не сдвинулось к худшему, – сказал я ему.

– А что случится, если этот голубой умрет?

– Не знаю. Может, все ухудшится. Если он осматривает районы, через которые мы проходим, как предполагаемое недвижимое имущество, которое будут покупать веганцы, тогда это опять старая песня.

– И Редпол снова будет сражаться и бомбить их?

– Думаю, да.

– Тогда давай убьем его сейчас, пока он не пошел дальше и не увидел больше.

– Все далеко не так просто – они возьмут и пришлют другого. Последствия не заставят себя ждать – может, начнутся массовые аресты членов Редпола. Редпол больше не ходит по краю пропасти, как тогда. Его люди не готовы. Им нужно время. Этот голубой, по крайней мере, у меня в руках. Я могу следить за ним, разузнать его планы. А затем, если необходимо, я могу сам его уничтожить.

Он пыхнул своей трубкой. Я чихнул. Запах чем-то напоминал сандаловое дерево.

– Что ты куришь?

– Это у меня из дому. Недавно я приезжал туда. Одно из новых растений, которое раньше там никогда не росло. Попробуй.

Я сделал несколько полных затяжек. Сначала ничего не было. Я продолжал затягиваться и через минуту почувствовал, как прохлада и спокойствие постепенно растекаются по моему телу. Вкус у травки был горьковатый, но она расслабляла.

Я вернул трубку. Приятное же состояние мое продолжалось и усиливалось. Так я не расслаблялся и не отдыхал душой уже много недель. Этот огонь, тени, земля вокруг нас – все вдруг стало более реальным, и ночной воздух, и далекая луна, и звук шагов Дос Сантоса и вправду показались более зримы и явственны, чем сама жизнь. И сама борьба представилась странной и непонятной. В конце концов мы от нее откажемся. Какой-то веганец писал, что из-за идей гуманизма люди перессорились, как кошки с собаками, превратились в обученных шимпанзе. Не так уж глупо, в некотором смысле. Может, мы нуждаемся, чтобы кто-нибудь, кто мудрей нас, следил за нами, распоряжался нашими жизнями. Во время Трех Дней мы превратили наш мир в бойню, а у веганцев никогда не было ядерной войны. Они управляют с помощью незаметного и эффективного межзвездного правительства, держащего в поле зрения несколько дюжин планет. Все, что они делают, эстетически приятно. Собственные их жизни хорошо отрегулированы и преисполнены счастья. Почему бы не отдать им во владение Землю? Они, наверно, куда лучше нас распорядятся ею. И почему бы к тому же нам не стать их кули? Не такая уж плохая перспектива. Отдать им этот древний ком грязи с его радиоактивными болячками и с калеками, живущими на нем. Почему бы нет?

Я еще раз взял трубку и втянул еще одну порцию умиротворения. Однако как приятно вовсе не думать обо всех этих вещах. Не думать ни о чем таком, что тебе не изменить. Достаточно просто сидеть здесь, и вдыхать ночь, и быть заодно с этим огнем и с этим ветром. Вселенная исполнила гимн единения. Зачем же впускать хаос в этот храм?

Но я потерял мою Кассандру, мою смуглую колдунью с острова Кос, отдав ее бездумным силам, что движут землю и воды. И ничто не избавит меня от чувства потери. Оно как бы в отдалении, как бы отгороженное стеклом, но по-прежнему чувствуется. Всем трубкам Востока не погасить эту боль. Я не хотел мира в душе. Я хотел ненависти. Я хотел сразиться со всеми личинами Вселенной – землей, водой, небом, Тайлером, Земным правительством, Конторой, – чтобы обнаружить под одной из масок силу, которая взяла Кассандру. Я бы заставил эту силу тоже испытать хотя бы толику моей боли. Я не хотел мира в душе. Я не хотел быть заодно с тем, что причинило зло мне, моему – по крови и любви. Я хотел, пусть бы только на пять минут, снова стать Карагиозисом, наводящим на цель крест окуляра и нажимающим на спусковой крючок.

«О Зевс, повелитель сверкающих молний, – молился я, – дай их мне, чтобы я мог сокрушить Силы Небес!»

Я снова прибегнул к трубке.

– Благодарю, Хасан, но я не готов для Дерева Бо.[65]

Я встал и пошел туда, где бросил свой тюк.

– Мне жаль, что утром я должен убить тебя, – сказал он мне вслед.

Как-то, потягивая пиво в охотничьем домике в горах на планете Дивбах с продавцом информации, веганцем по имени Крим (он уже умер), я глянул в широкое окно на высочайшую из вершин, что известны в освоенной части Вселенной. Имя ее Касла, и на ней никто никогда не бывал.

Я потому упоминаю об этом, что утром перед дуэлью мне вдруг стало горько, что я так и не попытался взобраться на нее. Это была одна из тех бредовых идей, которые не дают покоя, и ты обещаешь себе, что как-нибудь обязательно попробуешь, но потом в одно прекрасное утро ты просыпаешься и осознаешь, что, пожалуй, время твое ушло и ты уже никогда не сделаешь этого.

Лица у всех в то утро лишились выражения. Мир вокруг нас был ярок, и ясен, и чист, и полон пения птиц.

Я исключил из общения радиосвязь до конца дуэли, и Фил вынул на всякий случай из радиопередатчика несколько важных деталей. Лоурел знать не должен. Редпол знать не должен. Никто не должен знать, до конца дуэли.

Приготовления были закончены, дистанция отмерена. Мы заняли свои места на противоположных концах поляны. Солнце поднималось слева от меня.

– Вы готовы, джентльмены? – спросил Дос Сантос.

Последовало «да» и «готов».

– Я делаю последнюю попытку отговорить вас от развития подобного хода событий. Не желаете ли вы изменить свое решение?

«Нет» и «нет».

– У каждого из вас по десять камней одинакового размера и веса. Право первого броска дается, естественно, тому, кто принял вызов: Хасану.

Оба мы кивнули.

– Тогда приступайте.

Он отошел назад, и теперь нас разделяло только пятьдесят метров пространства. Мы оба встали боком, чтобы представлять собой наименее уязвимую цель. Хасан выбрал первый камень для пращи.

Я видел, как он стремительно раскрутил ее за собой и неожиданно выбросил вперед руку.

За спиной у меня грохотнуло.

Только и всего.

Он промахнулся.

Я положил камень в свою пращу, отвел назад и раскрутил. Засвистел рассекаемый воздух.

Затем всей силой правой своей руки я метнул снаряд. Он оцарапал левое его плечо, едва коснувшись. Практически зацепил только одежду.

Прежде чем упасть, камень за спиной Хасана срикошетил от дерева в дерево. А затем стало тихо. Птицы прекратили свой утренний концерт.

– Джентльмены, – сказал Дос Сантос, – каждый из вас использовал по одному шансу для решения вашего конфликта. Можно сказать, что вы не уронили своей чести перед лицом друг друга, дали выход своему гневу и теперь удовлетворены. Не хотите ли вы прекратить дуэль?

– Нет, – сказал я.

Хасан потер плечо и покачал головой.

Он положил второй камень в пращу, быстро раскрутил его и мощно метнул в меня.

Прямо между бедром и грудной клеткой – вот куда он попал.

Я упал, и в глазах у меня потемнело.

Через мгновение все снова прояснилось, но меня скорчило, и тысяча зубов терзала мой бок, не давая встать.

Ко мне уже бежали, все сразу, но Фил махал им, чтобы они вернулись.

Хасан не сходил со своего места.

Приблизился Дос Сантос.

– Ну как? – тихо спросил Фил. – Ты можешь подняться?

– Угу. Мне нужна минута, чтобы отдышаться и преодолеть боль, и я встану.

– Как обстоят дела? – спросил Дос Сантос.

Фил объяснил.

Я прижал руку к боку и медленно поднялся.

Парочка дюймов ниже или выше, и была бы сломана какая-нибудь из костей. А так просто будто огнем обожгло.

Я потер бок, сделал несколько круговых движений правой рукой, чтобы проверить работу мышц с этой стороны тела. Все о’кей.

Затем я поднял пращу и положил в нее камень.

На сей раз попаду. Я это чувствовал.

Камень описал в воздухе круг, второй, третий и вылетел.

Хасан упал навзничь, хватаясь за левое бедро.

Дос Сантос пошел к нему. Они поговорили.

Халат, что был на Хасане, смягчил удар, частично погасив его силу. Нога не была сломана. Как только Хасан сможет встать, он продолжит дуэль.

Минут пять он массировал ногу, а затем поднялся. За это время острое жжение в моем боку превратилось в тупую пульсирующую боль.

Хасан выбрал третий камень. Он укладывал его медленно и тщательно. Он готовил мне ответ.

Затем он стал раскручивать пращу…

У меня же в этот миг возникло чувство – и оно крепло, – что мне следует отклониться чуть вправо. Так я и сделал.

Он повертел и бросил.

Камень содрал грибок с моей щеки и разорвал мне левое ухо. Щека моя стала вдруг мокрой.

Эллен коротко вскрикнула. Еще бы чуть правее, и я бы ее уже не услышал.

Теперь была моя очередь.

В камне этом, гладком и сером, казалось, притаилась сама смерть. Он словно говорил: «А вот и я».

Это было одно из тех маленьких, данных мне про запас предощущений, к которым я испытывал большой пиетет.

Я стер кровь со щеки. Уложил в пращу камень.

Когда я поднял руку, ею правила смерть. Хасан тоже это почувствовал, потому что он вздрогнул. Это было видно и отсюда.

– Оставайтесь на местах, бросайте оружие! – раздался голос.

Сказано было по-гречески, но, за исключением Фила, Хасана и меня, никто этого наверняка не понял. Разве что Дос Сантос или Красный Парик. До сих пор не знаю.

Однако все мы поняли, что такое автомат в руках у этого человека, а также мечи, дубинки и ножи у примерно трех дюжин людей, или полулюдей, стоявших за ним. Куреты.

Куреты – это плохо. Они никогда не упустят своей доли свежатинки. Обычно печеной. Но бывает, что и жареной. Или вареной, или сырой…

Огнестрельное оружие, кажется, было только у говорившего. А у меня над плечом крутилась добрая порция смерти. Так что я решил сделать ему подарок.

Я отправил порцию смерти по этому адресу, и ему разнесло голову.

– Бейте их! – крикнул я, что мы и начали делать.

Джордж и Диана первыми открыли огонь. Затем Фил подхватил ручной пулемет. Дос Сантос бежал к своему рюкзаку. Эллен тоже не отставала.

Хасан не нуждался в моем приказе убивать. Единственным нашим с ним оружием были пращи. От куретов нас отделяло меньше наших пятидесяти метров, и они были все в куче. Еще до того как они бросились к нам, Хасан метко посланными камнями уложил двоих. А я еще одного.

Затем они были уже на середине поляны, крича на бегу и спотыкаясь о своих убитых и раненых.

Как я говорил, не все они были людьми: там был один высокий и тонкий с трехфутовыми крыльями в язвах, там была парочка микроцефалов[66], таких волосатых, что они казались безголовыми, там был один субъект, скорее всего представлявший собой двух сросшихся близнецов, затем несколько стеатопигов[67] и три огромные неуклюжие твари, которые продолжали наступать, несмотря на пулевые отверстия в груди и животе; у одного из этих последних руки были дюймов двадцати в длину и фут в ширину, другой же, наверно, страдал чем-то вроде слоновой болезни. Что до остальных, то у некоторых были относительно нормальные пропорции, но вид у них был грязный и крайне запущенный, и, в рогожках или без оных, все они были небриты и к тому же прескверно пахли.

Я запустил еще один камень, но уже не имел возможности увидеть, в кого он попал, так как они навалились на меня.

Я замолотил ногами, кулаками, локтями – не очень-то церемонясь.

Пулемет перестал стрелять, замолк. Время от времени его надо перезаряжать, а случается, что его и заклинит.

Боль в боку куда как мешала. И все же мне удалось вырубить трех из них, прежде чем что-то огромное и тупое садануло меня сбоку по голове, и я упал как подкошенный.

Возвращаясь в эту жаркую духоту…

Возвращаясь в эту жаркую духоту, где разит конюшней…

Возвращаясь в эту жаркую духоту и тьму, где разит конюшней…

Не очень-то она способствует миролюбивым мыслям, хорошему пищеварению или возобновлению деятельности органов чувств при ровном попутном ветре.

Там стояла вонь и было чертовски жарко, и меня вовсе не тянуло получше осмотреть грязный пол – хотя для этого я занимал очень удобную позицию.

Я застонал, пересчитал все свои кости и сел.

Потолок был низкий, но еще и шел под уклон, для того чтобы встретиться с дальней стеной. Окошко наружу – маленькое и зарешеченное.

Мы находились в задней части деревянной хибарки. В противоположной стене было еще одно зарешеченное окно. Однако оно никуда не смотрело – это в него смотрели. За ним находилась комната побольше, и Джордж и Дос Сантос разговаривали у этого окна с кем-то, кто стоял по ту сторону. В четырех футах от меня лежал Хасан – то ли мертвый, то ли без сознания; на голове у него была корка крови. Фил, Миштиго и наши девушки тихо переговаривались в дальнем углу.

Отмечая все это про себя, я потер висок. Левая сторона моего тела болела ровно и сильно, и все остальные его части решили присоединиться к ней.

– Очнулся, – неожиданно произнес Миштиго.

– Всем привет. Я снова здесь, – признал я.

Они подошли ко мне, и я принял стоячее положение. Это была чистейшая бравада, но я ухитрился сохранить его.

– Мы попали в плен, – сказал Миштиго.

– Да ну? Неужто? Никогда бы не догадался.

– Подобных вещей на Тайлере не бывает, – заключил он, – равно как и на других планетах Веганского Объединения.

– Очень жаль, что вы там не остались, – сказал я. – Помните, сколько раз я просил вас вернуться?

– Ничего бы подобного не случилось, если бы не ваша дуэль.

И тут я дал ему оплеуху. Кулак на него у меня не сжался. Слишком уж много в нем было патетики. Я засветил ему тыльной стороной ладони, и он кувыркнулся в стену.

– Вы хотите мне сказать, что не знаете, почему я стоял утром на поляне вместо мишени?

– Потому что вы поссорились с моим тело-хранителем, – заявил веганец, потирая щеку.

– …Из-за того, что он, похоже, собирался убить вас.

– Меня? Убить?..

– Ладно, забудем, – сказал я. – Это не имеет никакого значения. Во всяком случае, теперь. Представьте себе, что вы не здесь, а на Тайлере и можете побыть там еще несколько часов напоследок. Было бы очень мило, если бы вы проехали на Землю и нанесли бы нам короткий визит. Но, увы, так на свете не бывает.

– Мы здесь умрем, да? – спросил он.

– По обычаю этой страны.

Я повернулся в другую сторону и изучающе посмотрел на человека, который изучал меня сквозь прутья решетки.

Хасан в дальнем конце помещения поднял голову и прислонился к стене. Я не заметил, когда он пришел в себя.

– Добрый день, – сказал человек за решеткой, и сказал он это по-английски.

– Разве сейчас день? – поинтересовался я.

– Вполне, – ответил он.

– Тогда почему мы не мертвы? – спросил я.

– Потому что я хотел, чтобы вы были живы… О нет, не вы лично, Конрад Номикос, Комиссар по Искусствам, Памятникам и Архивам, и не все ваши высокочтимые друзья, включая поэта-лауреата. Я хотел, чтобы каждый, попавший в плен, оставался в живых. Ваши же конкретные персоны – это, скажем так, лишь приправа к общему правилу.

– С кем имею удовольствие говорить? – спросил я.

– Это доктор Морби, – сказал Джордж.

– Он тут их знахарь, – добавил Дос Сантос.

– Я предпочитаю слова «шаман» или «шеф медицины», – улыбаясь, поправил Морби.

Я подошел поближе к металлической решетке ручной работы и увидел, что это довольно тонкий, хорошо загорелый, чисто выбритый человек, волосы заплетены в огромную черную косу, свернувшуюся на голове, как кобра. У него были темные, близко поставленные глаза, высокий лоб и множество подбородков, свисающих ниже адамова яблока. На ногах были плетеные сандалии, на плечах – чистое сари зеленого цвета, а на шее – ожерелье из костяшек человеческих пальцев. В ушах красовались большие серебряные серьги в форме змеи.

– У вас довольно правильный английский, – заметил я, – а Морби – это не греческая фамилия.

– О боги! – изящно взмахнул он руками в насмешливом удивлении. – Я вовсе не местный! Как вы могли принять меня за местного?

– Виноват, – сказал я. – Теперь я вижу, что для этого вы слишком хорошо одеты.

Он захихикал.

– А, это старая накидка… Я просто набросил ее на плечи… Нет, я с Тайлера. Я читал потрясающую литературу на тему Возвращенства, она меня перевернула – я решил вернуться и помочь возродить Землю.

– Неужто? Что же потом произошло?

– В то время Контора не брала на работу, и мне пришлось испытать кое-какие трудности, подыскивая подходящее дельце. В конце концов я решил заняться исследовательской работой. В этих местах для нее предостаточно возможностей.

– Что именно вы исследуете?

– У меня две ученых степени из Нового Гарварда по антропологии культуры. Я решил досконально изучить какое-нибудь Горючее племя, и вот, после некоторых уговоров, это самое племя меня и приняло. Я взялся также и за их образование. Однако вскоре они мне подчинились – во всем регионе. Потрясающе с точки зрения «эго». Со временем моя научная деятельность, мои социальные мероприятия стали значить все меньше и меньше. М-да, надеюсь, вы читали «Сердце Тьмы», так что понимаете, что я имею в виду. Практика, практика на месте – вот основа всего. Я обнаружил, что непосредственное участие стимулирует гораздо больше, чем наблюдение. Я взял на себя задачу придать некоторым основополагающим обычаям несчастных дикарей более эстетическую направленность. В конце концов, именно таким образом я и обучал их. С тех пор как я здесь появился, в их акциях стало гораздо больше стиля.

– Акциях? Каких, для примера?

– Ну, скажем, первая акция – это что раньше они были просто-напросто каннибалами. Второе – что они плохо себе представляли, как можно использовать пленников перед умерщвлением. А все это очень важно. Если все делать как подобает, это признак высокого класса; надеюсь, вам понятно, что я имею в виду. И вот явился я с целым кладезем обычаев, поверий, табу, взятых из разных эпох, разных культур, а также и здесь, у нас перед носом. – Он снова взмахнул руками. – Человек, пусть даже получеловек, Горючий человек – это существо, которое любит ритуалы, а я знал столько разных ритуалов!.. Так что я все это пустил на пользу и вот занимаю теперь высокое положение, и мне оказываются великие почести.

– Все-таки каким образом ваши слова применимы к нам? – спросил я.

– Тут все делалось довольно неинтересно, – сказал Морби, – и местные жители пребывали в тоске и беспокойстве. Потому я решил, что пришло время новых церемоний. Я поговорил с Прокрустом, нашим Главным Воителем, и предложил ему взять кого-нибудь для нас в плен. Насколько я помню, на странице 466 сокращенного издания «Золотой ветви»[68] утверждается: «Толалаки, пресловутые охотники за головами Центрального Целебеса, пьют кровь и едят мозг своих жертв, дабы стать мужественными. Италоны Филиппинских островов пьют кровь умерщвленных врагов, а также съедают в сыром виде их внутренности и затылочную часть голов, чтобы обрести их смелость». Так что у нас есть язык поэта, кровь двух грозных воинов, мозги выдающегося ученого, желчная печень пламенного политика и любопытного цвета плоть веганца – и все это здесь, в одном месте. Я бы сказал, неплохая добыча.

– Ваши намерения более чем понятны, – признал я. – А что насчет наших женщин?

– О, для них мы устроим довольно продолжительный ритуал воспроизведения потомства, с довольно продолжительным жертвоприношением в конце.

– Все ясно.

– …Но все это, так сказать, в случае если мы не предоставим вам возможности целыми и невредимыми продолжать свой путь.

– О?

– Да. Прокрусту нравится давать людям шанс[69] – пусть проверят, измерят себя в соответствии со стандартом, вдруг да и спасутся. В этом отношении он поступает исключительно по-христиански.

– И, полагаю, в соответствии со своим именем?

Подошел Хасан и встал возле меня, уставясь на Морби сквозь железо решетки.

– Отлично, просто отлично, – сказал Морби. – Знаете, мне и вправду хотелось бы немножко подержать вас здесь, не отдавать. У вас есть чувство юмора. Большинству куретов явно не хватает этой детали в сравнении с остальными личностными признаками. Мне бы у вас поучиться.

– Не утруждайте себя. Лучше расскажите про возможность спастись.

– Ах да. Все мы – хранители Мертвеца. Это мое самое интересное детище. Уверен, что один из вас оценит это во время своего короткого знакомства с ним. – И он смерил взглядом меня, потом Хасана, потом меня, потом Хасана.

– Я знаю о нем, – сказал я. – Скажите мне, что надлежит делать.

– Ночью, когда он снова восстанет из мертвых, вас призовут помериться с ним силами на звание победителя.

– Кто он такой?

– Вампир.

– Да плевать на это. Кто он на самом деле?

– Он самый настоящий вампир. Сами увидите.

– О’кей, будь по-вашему. Вампир так вампир, и один из нас будет с ним драться. Как?

– Кетч безо всяких ограничений, с голыми руками, с полным контактом, а с Мертвецом нетрудно войти в контакт – он просто стоит и ждет вас. Ему будет хотеться пить, и он будет очень голоден, бедный мальчик.

– И если он потерпит поражение, вы освободите пленников?

– Таково правило, установленное мною лет шестнадцать или семнадцать назад. Естественно, что такой возможности еще никому не представилось…

– Понятно. Вы хотите сказать, что он твердый орешек.

– О, непобедимый. Вот что самое занятное. Если бы конец был другой, не было бы смысла устраивать такую красивую церемонию. Я описываю им всю картину схватки еще до того, как она начнется, а затем мои люди видят все воочию. Это поддерживает их веру в силы судьбы, равно как и в то, что все происходит при моем тесном сотрудничестве с последней.

Хасан глянул на меня.

– Что он хочет сказать, Караги?

– Это схватка, в которой победитель уже известен, – объяснил я ему.

– Наоборот, – возразил Морби, – неизвестен и не должен быть известен. На этой планете в связи с одной старинной игрой была когда-то пословица, гласящая: «Никогда не бейся об заклад с чертовым янки, или останешься без кошелька». Мой Мертвец непобедимый потому, что у него были врожденные способности, однако мне пришлось немало над ними потрудиться. Он слопал столько чемпионов, что его сила, естественно, сравнялась с их суммарной силой. Каждый, кто читал Фрэзера, знает это.

Он зевнул, прикрыв рот скипетром с перьями на конце.

– Пойду, проверю, как оборудуют место для жаровни – его надо сплошь декорировать веточками. Решите, кто из вас будет драться, а вечером увидимся. Пока.

– Чтоб ты шею себе сломал.

Морби улыбнулся и вышел из лачуги.

Я собрал всех.

– Итак, у них тут есть какой-то урод, из горючих, по имени Мертвец. Говорят, что он очень крепкий орешек. Я собираюсь сразиться с ним вечером. Если я одолею его, предполагается, что нас освободят, но я не очень-то верю Морби на слово. Следовательно, мы должны придумать, как бежать отсюда, иначе из нас приготовят жаркое. Фил, ты помнишь дорогу на Волос?

– Думаю, что да. Правда, это было давно… А где именно мы находимся сейчас?

– Если от этого может быть какая-то польза, – отозвался Миштиго, сидевший у окна, – то я вижу некое сияние. Для данного цвета в вашем языке нет слова, но сияние вон в том направлении. Такой цвет я обычно вижу в районе радиоактивного заражения, если только уровень достаточно высокий. Сияние над довольно большим участком местности.

Я подошел к окну и посмотрел в указанном направлении.

– Тогда это должно быть Горючее Место, – сказал я. – Значит, нас переместили еще дальше в направлении берега, что хорошо. Кто-нибудь был в сознании, когда нас сюда доставили?

Молчание.

– Ладно. Будем исходить из того, что это и есть Горючее Место и что мы к нему очень близко. Стало быть, путь на Волос – в обратную сторону. Поскольку солнце на этой стороне хибарки и сейчас день, то, выйдя на дорогу, надо идти спиной к закату. Примерно километров двадцать пять.

– Они нас догонят, – покачал головой Дос Сантос.

– Есть лошади, – сказал Хасан.

– Что?

– В загоне вверх по улице. Я видел трех возле ограды, чуть раньше. Сейчас они за краем вон того строения. Возможно, их больше. Хотя на вид они не очень-то сильные.

– Вы умеете ездить верхом? – спросил я.

– Я никогда не ездил верхом на лошади, – ответил Миштиго, – но шрид чем-то похож на нее. Я ездил на шриде.

Все остальные на лошадях ездили.

– Стало быть, вечером, – решил я. – Если придется, садитесь по двое на каждую. Если лошадей будет больше, чем нужно, отвяжите и остальных, угоните их. Когда все будут смотреть на мою схватку с Мертвецом, вы должны снять охрану. Вооружайтесь чем попадя и прорывайтесь к лошадям… Фил, отправишься вместе со всеми в Макриницу и везде будешь называть имя Коронес. Вас пустят к себе и защитят.

– Извиняюсь, – произнес Дос Сантос, – но ваш план плох.

– Если у вас есть лучше, давайте послушаем, – сказал я ему.

– Перво-наперво, – сказал он, – мы не очень-то можем положиться на мистера Грейба. Пока вы были без сознания, он себя очень плохо чувствовал, буквально изнемогал. Джордж считает, что во время нашей схватки с куретами, или сразу же после нее, у него начался сердечный приступ. Если с ним что-нибудь случится, мы пропали. Если нам удастся освободиться от стражи, только вы сумеете вывести нас отсюда. Мы не можем рассчитывать на мистера Грейба. Далее. Вы не единственный, кто может сразиться с этим экзотическим страшилой. Хасан одержит победу над Мертвецом.

– Я не могу просить его об этом, – ответил я. – Если он даже победит, мы уже, всего вероятней, будем в этот момент далеко, и его, без сомнения, довольно быстро схватят – и убьют. Вы наняли его, чтобы он убивал для вас, а не умирал.

– Я выйду против него, Караги, – сказал Хасан.

– Ты вовсе не обязан.

– Но я хочу.

– Как ты себя сейчас чувствуешь, Фил? – спросил я.

– Лучше, гораздо лучше. Думаю, это было просто расстройство желудка. Не беспокойся.

– Как полагаешь, сможешь доставить свой желудок до Макриницы верхом на лошади?

– Проще простого. Еще лучше, чем пешком. Я ведь практически родился верхом на лошади. Ты ведь помнишь.

– «Помнишь»? – нахмурился Дос Сантос. – Что вы хотите этим сказать, мистер Грейб? Как это Конрад может пом…

– …помнить его знаменитую «Балладу верхом на лошади», – подхватила Красный Парик. – Ваше решение, Конрад?

– Спасибо, – сказал я. – Руководитель здесь я. Я приказываю, и я принял решение, что сам буду драться с вампиром.

– Думаю, в подобной ситуации нам следует быть более демократичными по поводу решений, за которыми стоят жизнь и смерть, – возразила она. – Вы родились в этой стране. И независимо от того, хороша ли у Фила память, у вас лучше получится быстро вывести нас отсюда. Вы не приказываете Хасану умирать, но бросаете его. Он сам вызвался.

– Я убью Мертвеца, – заявил Хасан, – и догоню вас. Я знаю, как скрыться от людей. Я пойду по вашим следам.

– Это мое дело, – сказал я ему.

– Тогда, раз согласия нет, пусть решает случай, – сказал Хасан. – Бросьте монету.

– Хорошо. Они что, и деньги у нас забрали вместе с оружием?

– У меня есть немного мелочи, – сказала Эллен.

– Подбрось монетку.

Она подбросила.

– Орел, – сказал я, когда монета упала на пол.

– Решка, – сказала она.

– Не трогай! Выпала решка, так-то вот. А орел был на другой стороне.

– О’кей, Хасан, тебе повезло, счастливчик, – сказал я. – Ты выиграл возможность стать героем Христофором, одолевшим монстра[70]. Удачи!

Он пожал плечами.

Затем сел, прислонился спиной к стене, изъял крошечный ножик из подошвы левой своей сандалии и принялся подрезать ногти. Хасан всегда был довольно ухоженным убийцей. Полагаю, что чистоплотность идут рука об руку с дьявольщиной или что-то вроде того.

Когда солнце медленно опустилось на западе, снова явился Морби, приведя с собой отряд куретов-меченосцев.

– Время, – объявил он. – Вы решили, кто будет драться?

– Хасан, – сказал я.

– Отлично. Тогда пошли. Только, пожалуйста, без глупостей. А то я не люблю доставлять на праздник порченые продукты.

В окружении обнаженных лезвий мы вышли из хибарки и двинулись вверх по улице мимо загона. Там стояли, опустив головы, восемь лошадей. Даже в сумерках я увидел, что это были не очень хорошие лошади – худые, бока покрыты ранами. Когда мы там проходили, каждый на них глянул.

В деревне насчитывалось примерно тридцать хибарок, похожих на ту, в которой нас держали. Мы шли по грязной дороге, в выбоинах и мусоре. Пахло мочой и потом, дымом и гнилыми фруктами.

Мы прошли метров восемьдесят и повернули налево. Тут улица кончилась, и мы стали спускаться с холма по тропе, ведущей к большой чистой площадке. Какая-то толстая лысая женщина с огромными грудями и лицом, похожим от карциномы[71] на огненную лаву, поддерживала слабый, однако наводящий на пренеприятнейшие мысли огонь на дне широкой ямы. Она улыбнулась, когда мы проходили, и облизнула губы.

Гигантские, заостренные шампуры лежали возле нее на земле…

Дальше начался ровный, как стол, участок голой земли, запруженный людьми. В одном конце этого поля стояло исполинское, обвитое ползучими растениями тропическое дерево, приспособившееся к нашему климату, а по краям всего поля тянулись ряды восьмифутовых факелов – языки пламени уже реяли в воздухе, как знамена. На другом конце поля стояла хижина, построенная с гораздо большим тщанием, чем все остальные. Она была метров пять в высоту и десять – по фасаду, выкрашенная в ярко-красный цвет и покрытая сверху донизу шестизначиями. Вся средняя часть передней стены представляла собой высокую раздвижную дверь. Два вооруженных курета стояли на страже перед этой дверью.

Солнце стало на западе крошечным кусочком апельсиновой кожуры. Морби вел нас через все поле к дереву.

От восьмидесяти до ста зрителей сидели на земле за факелами вдоль каждой из всех четырех сторон поля. Морби махнул рукой, указывая на красную хижину.

– Как вам нравится мой дом?

– Славный, – сказал я.

– Там обитает мой сожитель, но днем он спит. Вы с ним встретитесь.

Мы подошли к самому стволу дерева-исполина, где в окружении своей охраны Морби нас и оставил. Он двинулся к центру поля и обратился на греческом к куретам.

Мы договорились между собой, что подождем почти до конца схватки, как бы она ни сложилась, и, когда все члены племени под занавес войдут в раж, будем вырываться. Мы окружили своих женщин, и мне удалось зайти слева от меченосца правши, которого я намеревался быстро убить. Самое скверное – это то, что мы находились на дальнем конце поля. Чтобы добраться до лошадей, надо бежать обратно.

– …И вот в ту ночь, – рассказывал Морби, – встал-поднялся Мертвец, повергая на землю могучего воина Хасана, ломая ему кости и швыряя его туда-сюда по нашему пиру. Под конец он убил этого великого врага, и выпил кровь из его шеи, и съел его печень, сырую, еще дымящуюся в ночном воздухе. Вот что он сделал в ту ночь. Велик он и могуч.

– Велик и могуч! – вскричала толпа, и кто-то начал бить в барабан.

– Сейчас мы снова призовем его к жизни…

И толпа радостно приветствовала:

– Снова к жизни!

– Снова к жизни!

– Привет тебе!

– Привет тебе!

– Острые белые зубы…

– Острые белые зубы!

– Белая, белая кожа…

– Белая, белая кожа!

– Руки, которые крушат…

– Руки, которые крушат!

– Рот, который пьет…

– Рот, который пьет!

– Кровь жизни!

– Кровь жизни!

– Слава нашему племени!

– Слава нашему племени!

– Слава Мертвецу!

– Слава Мертвецу!

– СЛАВА МЕРТВЕЦУ!

Под конец они уже ревели. Человеческие, получеловеческие и нечеловеческие глотки подхватывали эту короткую литанию, и она катилась по полю, словно волна прибоя. Вопили и наши охранники.

Миштиго закрывал свои чуткие уши, и на лице его было выражение муки. В голове у меня тоже звенело. Дос Сантос перекрестился, один из охранников покачал головой и многозначительно приподнял свой меч. Дос поежился и снова стал смотреть в сторону поля.

Морби подошел к хижине и три раза стукнул рукой по раздвижной двери. Страж открыл ее перед ним.

Внутри стоял гигантский черный катафалк, обвешанный черепами людей и животных. На нем возвышался огромный гроб из темного дерева, расписанный яркими зигзагами.

По указанию Морби охранники подняли крышку.

Следующие минут двадцать он делал подкожные впрыскивания тому, что находилось в гробу. Движения его были медленно-ритуальными. Один из охранников, отложив меч, помогал ему. Барабаны продолжали медленную ровную каденцию. Толпа затихла, как умерла.

Затем Морби повернулся к ней.

– Мертвец поднимается, – объявил он.

– Поднимается, – отозвалась толпа.

– Он выходит, чтобы принять жертву.

– Он выходит…

– Выходи, Мертвец! – воззвал Морби.

И тот вышел.

Встал во весь рост. И был велик. Огромен и тучен.

И вправду, могуч был Мертвец. Потянул бы на все триста пятьдесят фунтов.

Сначала он сел в гробу и огляделся. Потер свою грудь, подмышки, шею, пах. Вылез из своего большого ящика и встал возле катафалка.

Морби рядом с ним казался карликом.

На теле только набедренная повязка, на ногах – сандалии из козьей кожи. Кожа белая, мертвенно-белая, белая, как рыбий живот, лунно-белая… мертвенно-белая.

– Альбинос… – пробормотал Джордж, и голос его услышали все, поскольку он был единственным звуком в ночи.

Морби повернул к нам голову и улыбнулся. Он взял Мертвеца за короткопалую руку и вывел его из жилища на поле. Мертвец шарахался от факелов. Когда он приблизился, я вгляделся в его лицо.

– Никаких признаков ума, – сказала Красный Парик.

– Ты видишь его глаза? – спросил Джордж, прищуриваясь. Очки его были разбиты в стычке.

– Вижу. Розоватые.

– У него есть эпикантальные складки?[72]

– М-м-м… да.

– О-хо-хо. Он монголоид, держу пари, что идиот. Вот почему Морби было нетрудно сделать с ним все, что хочешь. Взгляни на его зубы. Они, должно быть, заточены.

Мертвец как раз расплылся в ухмылке, поскольку заметил яркую голову Красного Парика. Обнажились отличные острые зубы.

– Его альбинизм – результат ночного образа жизни, который Морби ему навязал. Смотри! Бедняга вздрагивает от света факелов. Он сверхчувствителен к любой форме актиничности[73].

– А что насчет его диеты?

– Принял, раз навязали. Множество примитивных народов пьют кровь своего домашнего скота. Казахи делали это до двадцатого века, то же самое тоды. Ты видел раны на лошадях, в загоне. Ты ведь знаешь, что кровь питательна – надо только научиться ее останавливать. Уверен, что Морби установил диету этому идиоту еще с детства. Так что он, конечно, вампир – таким его вырастили.

– Мертвец поднимается, – сказал Морби.

– Мертвец поднимается, – подтвердила толпа.

– Слава Мертвецу!

– Слава Мертвецу!

Морби опустил свою белую руку и направился к нам, оставив ухмыляться посреди поля чуть ли не самого настоящего вампира.

– Слава Мертвецу, – сказал он, подойдя к нам с такой же ухмылкой. – Не правда ли, он великолепен?

– Что вы сотворили с этим несчастным существом? – воскликнула Красный Парик.

– Очень немногое, – возразил Морби. – Он родился с хорошими данными.

– Какие инъекции вы ему сделали? – поинтересовался Джордж.

– О, я оглушил его болевые центры новокаином – перед такой схваткой это необходимо. Отсутствие реакции на боль усиливает образ его непобедимости. Кроме того, я подбросил ему гормональных средств. Недавно он начал набирать вес и стал немного инертен.

– Вы говорите о нем так, будто это механическая игрушка, – сказала Диана.

– Он таков и есть. Непобедимая игрушка. К тому же бесценная. Ну как, Хасан? Готов?

– Готов, – ответил Хасан, снимая халат и бурнус и отдавая их Эллен.

Большие мышцы на его плечах вздулись, пальцы слегка напряглись. Он двинулся вперед и вышел из круга обнаженных мечей. На левом плече у него был шрам, еще несколько шрамов пересекали спину. Факел высветил его бороду, кроваво окрасив ее, и я поневоле вспомнил ту ночь в поселке, когда он словно душил кого-то, а Мама Джули сказала: «В твоего друга вселился Ангелсу» – и еще: «Ангелсу – бог смерти, и он приходит только с ней».

– Слава воину Хасану, – объявил Морби, отвернувшись от нас.

– Слава воину Хасану! – ответила толпа.

– Сила его велика.

– Сила его велика, – повторила толпа.

– Но Мертвец еще славнее.

– Но Мертвец еще славнее.

– Он ломает ему кости и швыряет его туда-сюда на нашем пиру.

– Он ломает ему кости.

– Он ест его печень.

– Он ест его печень.

– Он пьет кровь из его горла.

– Он пьет кровь из его горла.

– Велик он и могуч.

– Велик он и могуч.

– Слава Мертвецу!

– Слава Мертвецу!

– Этой ночью, – спокойно сказал Хасан, – он и впрямь станет мертвецом.

– Мертвец! – крикнул Морби, когда Хасан подошел и встал перед своим противником. – Я отдаю тебе в жертву этого человека по имени Хасан.

Затем Морби подался в сторону и показал охранникам, чтобы те отвели нас на дальний край поля.

Идиот ухмылялся все шире и шире и медленно приближался к Хасану.

– Бисмалла, – сказал Хасан, делая вид, будто хочет увернуться, и отклоняясь вниз и вбок.

Он начал размах от самой земли и понес кулак вверх быстро и жестко, будто выстрел хлыста, вложив весь свой вес в удар, который пришелся с левой стороны челюсти Мертвеца.

Белая, белая голова дернулась разве что дюймов на пять.

И он продолжал ухмыляться.

Затем он выбросил вперед свои короткие толстые руки и обхватил Хасана под мышками. Хасан вцепился ему в плечи, оставляя на них хорошо видные красные борозды, и там, где его пальцы вонзались в белоснежные мышцы, выкатывались красные капли.

Толпа при виде крови Мертвеца завизжала.

Возможно, запах собственной крови возбудил идиота. Или запах, или визг. Потому что он оторвал Хасана от земли, подняв на высоту два фута, и побежал с ним вперед. На пути стояло исполинское дерево – Хасан ударился о ствол, и голова его мотнулась.

Мертвец всей тяжестью навалился на противника, затем медленно отступил, встряхнулся и начал его избивать.

Это было настоящее побоище. Хасан прикрывал лицо ладонями, а солнечное сплетение – локтями. Однако Мертвец продолжал колотить его по бокам и голове. Руки его знай подымались и опускались.

И он не переставал ухмыляться.

В конце концов руки Хасана упали, и он сцепил их у живота. Струйка крови потекла из уголка рта.

Непобедимая игрушка продолжала свою игру.

А затем из далекого далека, с другого края ночи, из такого далека, что только я мог расслышать, донесся голос, который я узнал.

Это охотился мой адский гончий пес Бортан.

Где-то он напал на мой след и мчался сюда, сквозь ночь, прыгая, как коза, стелясь, как река или скаковая лошадь, пятнистой масти, глаза, будто горящие угли, а зубы, будто циркулярная пила.

Он никогда не уставал от бега, мой Бортан.

Такие, как он, рождаются без страха, – преданные охоте, клейменные смертью.

Мой адский гончий пес все ближе и ближе, и ничто не собьет его с пути. Но он был далеко, в далеком далеке, на том краю ночи…

Толпа вопила. Хасан больше ничего не мог сделать… Никто бы не мог.

Краем глаза (карего) я заметил почти неуловимое движение Эллен. Как будто она что-то бросила правой рукой… И двумя секундами позже это случилось.

Я быстро отвел глаза от ослепительной вспышки за спиной у идиота.

Мертвец вскрикнул и выпустил Хасана.

Старая добрая инструкция номер 237.1 (подписанная мною): «Каждый руководитель группы и каждый турист должны иметь при себе в пути не менее трех осветительных ракет».

Это означало, что у Эллен осталось только две. Благослови ее бог.

Идиот перестал избивать Хасана. Он пытался ногой откинуть пламя. Он вопил. Он зажал глаза руками. Он катался по земле.

А Хасан следил за ним, обливаясь кровью, тяжело дыша…

Пламя обжигало, Мертвец вопил.

Наконец Хасан шевельнулся. Он потянулся вверх и ухватил один из толстых стеблей ползучего растения, свисающего с дерева. Стебель сопротивлялся. Он дернул сильнее.

Стебель подался.

Хасан упал на колени возле Мертвеца и быстрым движением затянул стебель петлей у него на горле.

Пламя искрило. Хасан затягивал петлю.

Мертвец пытался подняться.

Хасан затягивал еще сильнее.

Идиот схватил его за пояс.

Большие мышцы на плечах убийцы вздулись, как канаты. Кровь на его лице перемешалась с потом.

Мертвец встал, подняв и Хасана.

Хасан затянул еще сильнее.

Лицо идиота было теперь не белым, а пошло пятнами, веревки вен выступили на лбу его и шее. Он снова оторвал Хасана от земли – поднял так же, как я поднимал голема, и стебель еще глубже вонзился в его шею, когда он напряг все свои нечеловеческие силы.

Толпа выла и пела что-то бессвязное. Гром барабанов достиг бешеного предела.

И затем я снова услышал лай, но он был еще очень далеко. Пламя стало умирать.

Мертвеца качало из стороны в сторону.

…Затем его затрясло в судороге, и он отшвырнул Хасана. Петля на его горле ослабла, поскольку противник выпустил конец.

Хасан сделал укеми[74] и перекатился на колени. В такой позиции он и остался.

Мертвец двинулся к нему.

Но поступь его вдруг изменилась. Он весь затрясся. В горле у него булькнуло, лицо потемнело. Пошатываясь, он добрел до дерева и оперся о ствол рукой. Он тяжело дышал. Затем стал шумно хватать ртом воздух. Рука его скользнула по стволу дерева, и он упал на землю. Согнувшись в три погибели, он снова поднялся.

Хасан встал с колен и снова взял выроненный стебель. Он стал приближаться к идиоту.

На сей раз петля его была мертвой.

Мертвец упал и больше не поднялся.

Впечатление было такое, будто выключили радио, игравшее до того на полную громкость.

Щелк…

И чудовищная тишина – все произошло так быстро. И ночь была нежна[75], да, да, – воистину, когда, выпрыгнув из нее, я свернул шею меченосцу, что стоял возле меня, и схватил его клинок. Затем я развернулся влево и раскроил череп еще одному.

Затем снова – щелк, и опять полная громкость, но на сей раз при всеобщем оцепенении. Ночь была порвана по самой середине.

Миштиго сбил с ног своего охранника запрещенным ударом в затылок и ногой саданул другого в голень. Джорджу удалось ударить коленом в пах того, кто был ближе всех. Дос Сантос был не так разворотлив – или ему просто не повезло – и получил две нехорошие раны: в грудь и плечо.

Рассеянная вдоль края поля толпа вскочила с земли – это было похоже на ускоренную съемку роста бобов. Она бросилась к нам.

Эллен накинула Хасанов бурнус на голову меченосца, собравшегося распотрошить ее мужа. А затем земной поэт-лауреат изо всех своих сил опустил камень на макушку бурнуса, тем самым несомненно обретя скверную карму, но, кажется, ничуть по сему поводу не встревожившись.

В этот момент Хасан уже снова присоединился к нашей маленькой группе – он рукой парировал удары меча, отбивая его с плоской стороны клинка: древний самурайский прием, который я считал давно утраченным. Затем у Хасана в руках оказался меч – ему на это понадобилось лишь одно стремительное движение, – а мечом он владел весьма искусно.

Толпа еще не миновала и половины расстояния до нас, как мы уже убили или тяжело ранили всех наших охранников. Диана, по примеру Эллен, запустила три свои осветительные ракеты прямо на толпу. И мы побежали; Эллен и Красный Парик поддерживали Дос Сантоса – ноги плохо его слушались.

Но куреты перерезали нам путь, и мы побежали на север, отклонившись от нашей цели.

– У нас ничего не получится, Караги, – крикнул Хасан.

– Знаю.

– …Если только ты и я не задержим их, пока остальные не оторвутся.

– О’кей. Где?

– Возле ямы, где жаровня. Там толстые деревья вдоль тропы. Это бутылочное горло. Они там всех нас не достанут за один прием.

– Правильно! – Я обернулся к остальным: – Слышали? Бегите к лошадям! Вас поведет Фил. Хасан и я будем сдерживать их столько, сколько сможем.

Красный Парик повернула ко мне голову и стала что-то говорить.

– Никаких возражений. Вперед! Вам дорога жизнь или нет?

Они подчинились. Они побежали.

Мы с Хасаном остановились за ямой, поджидая куретов. Остальные, оторвавшись, бросились через лес, держа путь к деревне и загону. Толпа катилась прямо на нас – меня и Хасана.

Первая волна врезалась в нас, и мы начали убивать. Мы занимали клин, где тропа вырывается из леса на волю. Слева от нас была дымящая яма, справа – стена деревьев. Мы убили трех, а еще несколько отступило; обливаясь кровью, они выжидали и двинулись на нас с флангов.

Мы встали спина к спине и, едва они приближались, наносили им удары.

– Если хотя бы у одного из них пистолет, нам смерть, Караги.

– Знаю.

Еще один получеловек упал под моим клинком. Другой от удара Хасана с воплями свалился в яму.

Но теперь все они были здесь. Чей-то меч, миновав моего напарника, врезался мне в плечо. Еще один отметил мое бедро.

– А ну, назад, дурачье! Я кому сказал?! Отступайте, уроды!

Что они и сделали, убравшись за предел досягаемости.

Тот, кто это крикнул, был ростом в пять с половиной футов. Нижняя его челюсть двигалась, как у куклы, – будто на шарнирах, зубы же у него были, как костяшки домино – черные, щелкающие друг о друга, когда он открывал и закрывал рот.

– Слушаемся, Прокруст, – услышал я слова одного из нападавших.

– Принесите сети! Надо взять их живыми! Не приближайтесь к ним. Они и так уже положили слишком много наших.

Возле него был Морби, он всхлипывал.

– …Я не знал, господин!

– Молчать! Ты, затейник дерьмовых зрелищ! Ты и так стоил нам бога и многих его присных!

– Атакуем? – спросил Хасан.

– Нет, но приготовься к тому, чтобы резать сети, когда их принесут.

– Это плохо, что они хотят взять нас живьем, – сделал он вывод.

– Мы уже стольких отправили в ад, чтобы вымостить путь и себе, – сказал я, – и мы еще держимся и держим клинки. Что еще нужно?

– Если мы их атакуем, то прихватим с собой на тот свет еще двух, а то и четырех. А если ждать, они накроют нас сетью, и мы умрем без них.

– Какая нам разница, если мы уже будем мертвыми. Давай подождем. Пока мы живы, того и гляди может явиться павлиний хвост случая.

– Как скажешь.

А они нашли сети и приволокли их.

Первые три мы порвали; четвертую не успели и запутались в ней. Куреты затянули ее и бросились к нам.

Пальцы мои разжались, меч выпал. Кто-то пнул меня. Это был Морби.

– Теперь ты умрешь, как мало кто умирал.

– А что остальные, скрылись?

– Ненадолго, – сказал он. – Мы выследим их, поймаем и приведем обратно.

Я засмеялся.

– Вы проиграли. Они скрылись.

Морби снова меня пнул.

– Так где же ваши правила? – спросил я. – Ведь Хасан победил Мертвеца.

– Обманом. Женщина бросила зажигательную ракету.

Пока нас связывали, подошел Прокруст и встал возле него.

– Отнесем их в Долину Спящих, – предложил Морби, – поступим с ними так, как они того заслужили, и будем их держать до следующего пира.

– Хорошо, – кивнул Прокруст. – Пусть будет так.

Все это время Хасан, должно быть, пытался просунуть левую руку сквозь ячейки сети, потому что она вдруг вырвалась из нее и ногти Хасана вонзились в ногу Прокруста.

Прокруст пнул его несколько раз, а для ровного счета и меня в придачу, потер царапины, оставшиеся на икре.

– Зачем ты это сделал, Хасан? – спросил я, когда Прокруст отошел, приказав подвязать нас для транспортировки к гигантским шампурам, которые мы видели на месте жаровни.

– Может, на ногтях осталось малость метацианида, – пояснил он.

– Как он туда попал?

– Из пуль на моем поясе, Караги, который они с меня не сняли. После того как я сегодня их подстриг, я покрыл их ядом.

– А! Ты поцарапал Мертвеца в самом начале встречи…

– Да, Караги. Вопрос заключался в том, доживу ли я до момента, когда он упадет.

– Ты всем убийцам убийца, Хасан.

– Благодарю, Караги.

И нас, запеленутых в сети, подвязали к шампурам. Четыре человека по приказу Прокруста подняли груз.

Морби и Прокруст возглавили шествие. Нас несли сквозь ночь.

Мир, пока нас несли на этих кособоких носилках, менялся вокруг. Так бывает всегда по мере приближения к Горючей точке. Как будто идешь вспять сквозь геологические эры.

Деревья вдоль нашего пути становились все разнообразней. Под конец мы уже двигались по влажному коридору меж темных громадин с листьями, как у папоротника; какие-то неведомые существа с узкими желтыми глазами выглядывали из-за них. Ночь высоко над головой была как просмоленная парусина, пологом натянутая на верхушки деревьев, проколотая слабыми метинами звезд, вспоротая зазубренным желтым лунным серпом печали. В великом этом лесу раздавались птичьи крики, замирающие на хриплых низах. Что-то темное пересекало тропу далеко впереди.

Мы продвигались вперед, и деревья становились все меньше, а расстояние между ними – все больше. Но они не были похожи на деревья, что росли там, возле деревни. Они сплелись между собой (и продолжали сплетаться!), ветви их были как пряди морских водорослей, стволы уродливо изогнулись, а вздыбленные корни медленно, словно крадучись, ползли по земле. Какие-то невидимые создания скрипели и скворчали, прыская во тьму от света электрического фонаря Морби.

Повернув голову, я засек слабое пульсирующее мерцание, прямо на границе видимой части спектра. Оно шло сверху.

Внизу появилось множество темных ползучих растений. Они корчились и извивались под ногами наших носильщиков. Деревья стали просто папоротниками, затем вовсе исчезли. Их заменило огромное количество косматых кроваво-красных лишайников, покрывавших все камни. Они слабо светились. Животный мир больше не подавал своего голоса. Звуков вообще не стало, за исключением прерывистого дыхания четырех наших носильщиков, тяжелых шагов и время от времени – мягкого стука, когда автомат-карабин Прокруста ударялся в обросший камень.

На поясах у наших носильщиков висели клинки. У Морби было несколько клинков, а кроме того – маленький пистолет.

Путь резко пошел наверх. Один из носильщиков ругнулся. Края полога ночи дернуло вниз, до самой линии горизонта, и его наполнила смутная пурпурная мгла, тонкая, как выдох сигаретного дыма. Медленно и очень высоко, словно скат в воде, поводила крыльями в воздухе темная тень летуче-паучьей мыши, пересекающей узкий лик месяца.

Прокруст упал.

Морби помог ему подняться на ноги, но Прокруст покачнулся и повис на нем.

– Что вас беспокоит, господин?

– Внезапная слабость, онемение членов… Возьми мой карабин. Он потяжелел.

Хасан хмыкнул.

Прокруст повернулся к Хасану, кукольная его челюсть опустилась. Затем он и сам опустился – упал на землю. Морби только что взял карабин, и руки у него были заняты. Охранники приземлили нас, довольно-таки поспешно, и бросились к Прокрусту.

– У тебя есть вода? – спросил он, и глаза его закрылись. Больше он их не открыл.

Морби приложил ухо к его груди, подержал оперенную часть своего жезла у него перед ноздрями.

– Мертв, – объявил наконец он.

– Мертв? – Носильщик, покрытый чешуей, начал плакать. – Он быль холёсый. Он быль великий воитель. Сто нам теперь делать?

– Он мертв, – повторил Морби, – и я ваш вождь, пока не объявят нового главного воителя. Заверните его в свою одежду. Оставьте Прокруста здесь прямо на этом плоском камне. Ни одно животное сюда не придет, так что никто его не тронет. Мы заберем его на обратном пути. Однако теперь мы должны отомстить этим двум. – Он указал на нас своим скипетром. – До Долины Спящих уже рукой подать. Вы приняли таблетки, которые я вам давал?

– Да.

– Да.

– Да.

– Дя.

Вскоре нас снова подняли и понесли вверх по склону, за краем которого тропа нырнула во флюоресцирующую воронку с выщербленными краями. Огромные каменья, разбросанные вокруг, казались объятыми пламенем.

– Это место, – сказал я Хасану, – описывал мой сын. Здесь нить моей жизни проходит через горящий камень. Он видел, что мне угрожает Мертвец, однако судьба дважды подумала и подвергла этому смертельному испытанию тебя. Но если оглянуться назад, когда я всего лишь привиделся Смерти, именно это место и послано мне на погибель.

– Упасть с Шинвата – это согреться, – сказал Хасан.

Нас втащили в расщелину и бросили на камни. Морби снял карабин с предохранителя и отступил назад.

– Освободите грека и привяжите его вон к той колонне, – указал он оружием.

Носильщики выполнили его приказ, понадежней связав мне руки и ноги. Камень был влажный и гладкий, убивающий совершенно незаметно.

То же самое они проделали с Хасаном, привязав его в восьми футах справа от меня.

Морби так установил свой фонарь, чтобы тот высвечивал возле нас желтый полукруг. Возле него самого, как статуи дьяволов, стояли четыре курета.

Морби улыбался. Он прислонил карабин к каменной стене, что была у него за спиной.

– Это Долина Спящих, – сказал он нам. – Тот, кто здесь спит, не просыпается. Однако мясо здесь не портится, что обеспечивает нас в неурожайные годы. Перед тем как мы вас здесь оставим… – Он повернулся ко мне: – Видел, куда я поставил карабин?

Я не ответил.

– Думаю, твои внутренности до него достанут, Комиссар. Во всяком случае, я сейчас это проверю. – Он вытащил кинжал из-за пояса и приблизился ко мне. Четыре получеловека шли за ним. – Кто, по-твоему, из вас храбрее, ты или араб?

Ни я, ни Хасан не ответили.

– Ну что ж, вы сами про себя это узнаете, – процедил он сквозь зубы. – Ты первый!

Он выдернул края моей рубашки и вырезал ее спереди, медленно и многозначительно описывая круги ножом в двух дюймах от моего живота и внимательно вглядываясь мне в лицо.

– Боишься… Лицо еще этого не выдает, но выдаст. – Затем: – Смотри на меня! Я буду вводить лезвие очень медленно. Когда-нибудь я тобой пообедаю. Что ты на это скажешь?

Я засмеялся. Неожиданно рассмеяться – это было куда как кстати.

Лицо Морби скривилось, а затем вытянулось, словно озадачившись на миг.

– Ты, часом, не рехнулся от страха, Комиссар?

– Перья или свинец? – спросил я его.

Он знал, что это значит, и хотел что-то сказать, но тут услышал, как примерно в двадцати шагах от него щелкнул камушек. Его голова дернулась в ту сторону.

Последнюю секунду своей жизни он истратил на вопль, пока Бортан, всей мощью своего прыжка опрокинув его на землю, не снес ему голову с плеч.

Явился мой гончий пес.

Куреты заверещали, поскольку его глаза как два горящих уголья, а зубы его как циркулярная пила, ростом с рослого мужчину. Хоть они, схватив свои мечи, и ударили его, бока у него как у армадилла[76]. В Бортане добрая четверть тонны… и он не совсем тот пес, что описан Альбертом Пейсоном Терхьюном[77].

Он был занят с минуту, и, когда закончил, живых среди куретов не было – все были разорваны на куски.

– Кто это? – спросил Хасан.

– Щенок, которого я нашел в мешке, выброшенном волной на берег… мешок был плотный и не утонул. А в нем моя собака, – сказал я, – Бортан.

В более мягкой части его плеча была рана. В этой схватке он ее не получал.

– Он нас сначала искал в деревне, и его пытались поймать. Много куретов нашли свою смерть в этот день.

Бортан семенил лапами и лизал мое лицо. Вилял хвостом, фыркал по-собачьи, вертелся по-щенячьи и носился кругами. Он прыгнул на меня и лизнул в лицо.

– Хорошо, когда у человека есть собака, – произнес Хасан. – Я всегда любил собак.

После этих слов Бортан его обнюхал.

– Ты вернулся, ты, старый грязный сукин сын, – сказал я ему. – Разве ты не знаешь, что собаки все вымерли?

Он завилял хвостом, снова подошел ко мне и лизнул мою руку.

– Прости, что не могу почесать тебя за ухом. Однако ты знаешь, что мне бы этого хотелось, правда же?

Он завилял хвостом.

Я разжал и снова сжал пальцы правой руки, насколько это позволял узел. Делая это, я повернул голову направо. Бортан наблюдал – его влажные ноздри трепетали.

– Руки, Бортан. Мне нужны руки, чтобы освободиться. Руки, что развяжут мои узлы. Ты можешь их найти, Бортан, и привести сюда.

Он подхватил руку курета, лежавшую на земле, и положил ее к моим ногам. Затем поднял голову и помахал хвостом.

– Нет, Бортан. Нужны живые руки. Руки друзей. Руки, которые меня развяжут. Ты ведь понимаешь, правда?

Он лизнул мою ладонь.

– Иди и найди руки, чтобы освободить меня. Живые и преданные. Руки друзей. Ну, быстро! Пошел!

Бортан повернулся и побежал, остановился, оглянулся и затем задрал хвост.

– Он что, понимает? – спросил Хасан.

– Думаю, что да. Мозги у него не такие, как у обычной собаки, и он живет гораздо дольше, чем человек, чтобы научиться все понимать.

– Тогда будем надеяться, что он найдет кого-нибудь раньше, чем мы навечно заснем.

– Да.

Мы так и торчали там, и ночь была холодна.

Мы ждали долго. В конце концов мы потеряли счет времени. Мучительная судорога свела все наши мышцы. Мы были покрыты коркой крови из бесчисленных мелких ран, сплошь исцарапаны. От усталости и бессонницы кружилась голова.

Мы так и торчали там, и веревки врезались в нас.

– Думаешь, они доберутся до твоей деревни?

– Мы помогли им взять хороший старт. Надеюсь, у них довольно приличный шанс.

– С тобой всегда трудно работать, Караги.

– Знаю. Я и сам это заметил.

– …Как в то лето, когда мы заживо гнили в подземных казематах Корсики.

– Согласен.

– …Или когда мы добирались до вокзала в Чикаго, после того как в Огайо лишились всего оборудования.

– Да, дурной был год.

– Но у тебя всегда сложности, Караги, – указал Хасан. – «Рожденный завязать узлом хвост тигру» – это пословица о таких, как ты. С ними трудно. Я лично люблю спокойствие, прохладную тень, книгу стихов, свою трубку…

– Тише! Я что-то слышу.

Это был стук копыт.

За скошенным лучом света из упавшего фонаря появился сатир. Движения его были нервные, он переводил взгляд с меня на Хасана, и снова на меня, и вверх, и вниз, и мимо нас.

– Помоги нам, рогатенький, – сказал я по-гречески.

Сатир осторожно приблизился. Увидел кровь расчлененных куретов и повернулся, словно хотел бежать отсюда.

– Вернись! Ты мне нужен. Это ведь я, играющий на свирели.

Он остановился. Его трепещущие ноздри раздувались, острые уши прядали.

Он вернулся, и, когда он обходил место, залитое кровью, на его почти человеческом лице отобразилась боль.

– Клинок. Возле моих ног, – сказал я, указывая глазами. – Подними его.

Похоже, ему не нравилась даже сама идея касаться того, что сделано человеком, особенно оружия.

Я насвистел последние такты моей последней мелодии.

Уже поздно, поздно, так поздно…

Глаза сатира увлажнились. Он вытирал их тыльной стороной своих покрытых шерстью запястий.

– Возьми лезвие и разрежь узлы на мне… Да не так, а то порежешься. Другим концом… Правильно.

Он поднял клинок как нужно и посмотрел на меня. Я пошевелил правой рукой.

– Веревки. Разрежь их.

Он стал разрезать. На это у него ушло двадцать минут, а мне стоило немало крови. Приходилось все время шевелить рукой, чтобы он не перерезал мне артерию.

Наконец он освободил мою руку и вопросительно посмотрел на меня.

– А теперь дай мне нож – я сам позабочусь об остальном.

Он положил лезвие в мою протянутую руку.

Несколько мгновений спустя я уже был свободен. Затем освободил Хасана.

Когда я обернулся, сатира уже не было. Я услышал, как вдали замирает отчаянный стук копыт.

– Бес простил меня, – сказал Хасан.

Мы поспешили назад от Горючей точки, обойдя стороною деревню и держа направление на север, пока не вышли на тропу, ведущую на Волос. Я так и не знал наверняка, Бортан ли разыскал сатира и каким-то образом послал его к нам или же это существо само нашло нас и вспомнило меня. Но Бортан не вернулся, так что я склонялся к последнему.

Ближайшим надежным для нас городом был Волос, примерно в двадцати пяти километрах на восток отсюда. Если Бортан побежал туда, где его узнают многие из моих родственников, то он еще не скоро вернется.

То, что я послал его за помощью, было абсолютно зряшным делом. Если он направился куда-нибудь помимо Волоса, тогда у меня нет ни малейшего представления о том, когда он вернется. Однако он нашел мой след, найдет и снова.

Мы шли и шли, так, чтобы вся дорога осталась позади. Километров через десять пути нас стало пошатывать. Мы знали, что без отдыха долго не продержимся, так что попутно обшаривали глазами местность в поисках какого-нибудь подходящего местечка для сна.

Под конец я узнал крутой каменистый холм, где мальчиком я пас овец. Маленькая пещерка для пастухов в трех четвертях пути до вершины была сухой и свободной. Деревянная стенка, перегораживающая ее снаружи, сильно обветшала, но еще держалась. Мы нарвали для постели свежей травы, подперли дверь изнутри и растянулись на подстилке. Уже через мгновение Хасан захрапел.

Сознание мое чуть покрутилось, перед тем как поплыть, и за этот краткий миг я понял, что изо всех радостей мира – глотка холодной воды, когда у тебя жажда, или спиртного, когда жажды нет, занятий любовью или сигареты, первой за многие дни, – изо всех этих радостей ничто не сравнится со сном. Сон лучше…

Пожалуй, если бы наша группа двинулась длинной дорогой от Ламии до Волоса – вдоль побережья, – все сложилось бы совсем иначе и Фил был бы сегодня жив. Но, по правде говоря, мне трудно понять, что бы в таком случае произошло; даже сейчас, оглядываясь назад, я не могу сказать, как бы я, представься такая возможность, распорядился событиями. Силы рока уже вышагивали гусиным шагом среди руин, с оружием на изготовку…

Мы добрались до Волоса на следующий день и поднялись на гору Пелион к Портарии. За глубокой лощиной лежала Макриница.

Там мы нашли всех остальных.

Фил привел их в Макриницу, где попросил бутылку вина и экземпляр книги «Освобожденный Прометей»[78], и засел на весь вечер. А утром Диана обнаружила, что он уже окоченел. На его лице была улыбка.

Я сложил для него погребальный костер в окружении кипарисов близ руин Епископальной церкви, потому что он не хотел быть зарытым в землю. Я положил сверху фимиам и ароматические травы, и кострище вдвое превышало рост человека. В ту ночь все сгорит, и я скажу «прощай» еще одному из своих друзей. Если оглянуться назад, кажется, будто моя жизнь только и состоит, что из встреч и прощаний. Только Земля остается на месте…

К черту.

Так что в тот день я вышел вместе с группой из Пагасы, этого порта в древнем Иолке, выстроенного на мысе против Волоса. Мы стояли в тени миндальных деревьев на холме, откуда прекрасный вид и на море, и на гряду гор.

– Отсюда аргонавты поплыли на поиски Золотого руна, – сказал я в пространство.

– Кто именно? – спросила Эллен. – Я читала эту историю в школе, но забыла.

– Геракл, Тезей и певец Орфей, Асклепий и сыновья Борея, Северного Ветра, и Язон, капитан, ученик кентавра Хирона, чья пещера, между прочим, находится вон там, возле вершины горы Пелион.

– Неужели?

– Как-нибудь я ее покажу.

– Отлично!

– Боги и титаны тоже сражались в этих местах, – добавила Диана, подходя ко мне. – Это ведь титаны опрокинули гору Пелион и бросили ее на Оссу, пытаясь подняться на Олимп.

– Есть такое предание. Но боги были добры и восстановили пейзаж после кровавого сражения.

– Парус, – сказал Хасан, указывая вдаль наполовину очищенным апельсином.

Я глянул поверх вод и увидел крошечную метину на горизонте.

– Да, это место еще используется как порт.

– Может, идет какой-нибудь корабль с героями, – предположила Эллен, – которые возвращаются с каким-нибудь новым руном. А все-таки что они с ним будут делать?

– Дело не в самом руне, – сказала Красный Парик, – а в его поисках. Каждый хороший сказитель знал это. Деревенские женщины всегда делали сногсшибательные одежды из руна. После ухода гостей они обычно подбирали все шерстинки.

– Такая одежда не подошла бы к цвету твоих волос, дорогая.

– Это поправимо. Хотя тебе, конечно, проще…

– За дорогой, – сказал я, повышая голос, – руины византийской – Епископальной – церкви, которая у меня намечена к реставрации через пару лет. Традиционное место свадебных празднеств Пелея, тоже аргонавта, и морской нимфы Тетис. Наверно, вы слышали об истории этого празднества. Пригласили всех, кроме богини раздора, но она все-таки пришла и бросила вверх золотое яблоко с надписью: «Прекраснейшей». Парис счел, что оно принадлежит Афродите, и это определило судьбу Трои. Когда Париса видели в последний раз, он был не очень-то счастлив… Как часто я говорил, эта земля кишмя кишит мифами.

– Сколько мы здесь пробудем? – спросила Эллен.

– Я бы хотел провести еще парочку дней в Макринице, – сказал я, – затем пойдем на север. Примерно еще неделю мы будем в Греции, а потом двинемся к Риму.

– Нет, – отрезал Миштиго, который сидел на камне и наговаривал в свой диктофон, а теперь глянул поверх вод. – Нет, путешествие закончено. Это последняя остановка.

– То есть как?

– Я вполне удовлетворен и теперь собираюсь домой.

– А ваша книга?

– Сюжет мне уже ясен.

– Какой сюжет?

– Когда я закончу, я пришлю вам экземпляр с автографом. Мне дорого время, а все необходимые материалы я уже получил. Все, что мне так или иначе понадобится. Этим утром я запросил Порт, и вечером они высылают за мной скиммер. Вы можете продолжать путешествие и делать что хотите, но я закончил.

– Что-нибудь не так?

– Нет, все так, просто пора уезжать. У меня много дел. – Он встал на ноги и потянулся. – Нужно еще кое-что упаковать, так что я сейчас иду к себе. У вас тут, Конрад, несмотря ни на что, действительно прекрасная страна. Увидимся за обедом.

Он повернулся и стал спускаться с холма. Я сделал вслед за ним несколько шагов, глядя ему в спину.

– Хотел бы я знать, что все это значит? – подумал я вслух.

В тишине раздавались его шаги.

– Просто он умирает, – тихо сказал Джордж.

Мой сын Язон, опередивший нас на несколько дней, исчез. Соседи рассказали о его уходе на поиски Гадеса вечером накануне нашего появления. Патриарх сидел на спине одноглазого гончего пса, который сорвал с петель дверь его жилища и понес его на себе сквозь ночь. Все мои родственники хотели, чтобы я пришел на обед. Дос Сантос еще не вставал – Джордж залечивал его раны и не считал необходимым отправлять его морем в афинский госпиталь.

Всегда приятно вернуться домой.

Я спустился на площадь и провел день в разговорах со своими потомками. Рассказать им о Тайлере, о Гаити, об Афинах? Да, рассказать. Что я и сделал. Расскажут ли они мне о двух последних десятилетиях в Макринице? Несомненно.

Затем я положил цветы на кладбище, немного постоял и пошел к дому Язона, чтобы починить дверь, – в сарае нашлись инструменты. Наткнувшись на бутылку вина, я всю ее выпил и закурил сигарету. Затем сварил себе кофе и тоже весь его выпил.

И все же мне было тяжело.

Я не знал, что происходит.

Хотя Джордж знал болезни веганцев и сказал, что у Миштиго явные симптомы неврологического расстройства неизвестной разновидности. Неизлечимого. С неизбежным смертельным исходом.

Даже Хасан не мог этому поверить.

«Этиология[79] неизвестна», – таков был диагноз Джорджа.

Все стало с ног на голову.

Джордж знал Миштиго с момента прибытия последнего… Что же предопределило такой ход развития событий?

…Еще Фил просил его осмотреть веганца в связи с признаками смертельного заболевания. Почему?

Да, он так и не сказал почему, и я уже не мог спросить его об этом.

Передо мной встала проблема.

Миштиго или уже закончил свою работу, или у него не осталось на нее времени. По его словам – закончил. Если нет, то мне придется защищать смертельно больного еще неизвестно сколько. Если же закончил, то мне нужно знать результаты, чтобы очень быстро принять решение относительно оставшихся ему дней жизни.

Обед ничего не прояснил. Миштиго уже сказал все, что мог себе позволить, и отметал или просто-напросто игнорировал все наши вопросы.

После чашки кофе Красный Парик и я отошли в сторонку, чтобы выкурить по сигарете.

– Что случилось? – спросила она.

– Не знаю. Я думал, может, ты знаешь.

– Нет. Что теперь?

– Скажи.

– Убить его?

– Может, и да. И все же сразу вопрос – зачем?

– Он все закончил.

– Что? Что именно он закончил?

– Откуда я знаю?

– Пропади оно пропадом! Я должен, я хочу знать, с какой целью я убиваю кого-то.

– По-моему, все ясно. Веганцы снова хотят скупить земли. Он возвращается, чтобы доложить им о тех территориях, в которых они заинтересованы.

– Тогда почему он все их не посетил? Почему остановился после Египта и Греции? Пески, камни, джунгли и разнообразные монстры – это все, что он видел. Маловато для радужных выводов.

– Тогда причина в том, что Миштиго смертельно напуган и счастлив, что остался жив. Его чуть не съели – и боадил, и куреты. Он просто спасается бегством.

– Прекрасно. Пусть бежит. Пусть всучит им плохой отчет.

– Но он не может. Если уж они настроились покупать, его отрывочные сведения их не удовлетворят. Они просто пошлют кого-нибудь другого, кто покруче, чтобы закончить это дело. Если мы убьем Миштиго, они будут знать, что мы – это реальность, что мы еще протестуем, что мы и сами крутые.

– Он не боится за свою жизнь, – произнес я задумчиво.

– Нет? Тогда что?

– Не знаю. Но должен раскопать.

– Каким образом?

– Думаю, я его спрошу.

– Ты просто псих! – И она отвернулась.

– Или будет по-моему, или никак, – сказал я.

– Тогда уж все равно. Это не имеет значения. Мы проиграли.

Я взял ее за плечи и поцеловал в шею.

– Еще нет. Вот увидишь.

Тело ее напряглось.

– Иди домой. Уже поздно. Слишком поздно.

Так я и сделал. Я вернулся в просторное старое жилище Иакова Коронеса, где остановились Миштиго и я, где прежде бывал и Фил. Я занимал комнату, где он умер, и спал там же, где спал он. Его «Освобожденный Прометей» еще лежал на письменном столе возле пустой бутылки. Он говорил мне о своем собственном уходе, когда вызывал меня на связь в Египте, и у него был сердечный приступ, и ему пришлось через многое пройти. Казалось, что по такому поводу он мог бы оставить какое-то послание старому другу.

Поэтому я раскрыл скучную эпику Перси Биши и заглянул внутрь.

Послание его было написано на чистых страницах в конце книги по-гречески. Однако не на современном греческом. А на классическом.

Там было примерно вот что:

Дорогой друг, хотя я ненавижу писать, не переписывая затем, я чувствую, что мне лучше поторопиться. Я в неважном состоянии. Джордж хочет, чтобы я улетел в Афины. Я и улечу – утром. Однако прежде рассмотрим поближе наше дело…

Сделай все, чтобы веганец отбыл с Земли живым и невредимым.

Это важно.

Это самая важная в мире вещь.

Я боялся рассказывать тебе раньше, потому что допускал, что Миштиго может оказаться телепатом. Вот почему я не был с вами с самого начала поездки, хотя мне этого так страстно хотелось. Вот почему я притворялся, что ненавижу его, – хотел держаться подальше. Только убедившись в том, что он не телепат, я предпочел присоединиться к вам.

Я подозревал, что через Дос Сантоса, Диану и Хасана Редпол, должно быть, хочет его крови. Я полагал, что если он телепат, то сразу же об этом узнает и предпримет все необходимое для обеспечения своей безопасности. Если же он не телепат, то в этом случае я был полон веры в твою способность защитить его почти от всего и всея. Включая Хасана. Я не хотел, чтобы до него дошло то, что я знаю. Однако в случае необходимости я бы предупредил тебя.

Татрам Миштиго – его дед, чудеснейшая и благороднейшая личность. Он философ, великий писатель и общественный деятель, оказывающий бескорыстную помощь своему народу. Я познакомился с ним во время своего пребывания на Тайлере тридцать с лишним лет назад, а позднее мы стали близкими друзьями. С тех пор мы с ним поддерживали связь, и даже тогда, давным-давно, он просвещал меня относительно веганских планов объединения, где рассматривалась роль Земли. Я поклялся держать все в секрете. Даже Корту ничего не следовало знать. Всплыви моя осведомленность раньше времени, для пожилого человека это было бы катастрофой – он бы утратил весь свой авторитет.

Веганцы находятся в весьма затруднительном положении. Наши эмигрировавшие соотечественники, земляне, только упрочили свою экономическую и культурную зависимость от Веги. Веганцам же дали понять – и очень наглядно! – в дни восстания Редпола, что здесь, на Земле, есть местное население, имеющее собственную сильную организацию и желающее восстановления нашей планеты. Веганцы хотели бы того же. Земля им не нужна. Для чего? Если они хотят эксплуатировать землян, то на Тайлере таковых гораздо больше, чем здесь, на Земле, – но они и не эксплуатируют; или же в небольших масштабах и без злоупотреблений. Наши бывшие сами предпочли эксплуатацию своего труда там возвращению сюда. О чем это говорит? Возвращенство – мертворожденное дитя. Никто не хочет обратно. Вот почему я ушел из этого движения. Думаю, что и ты по той же причине. Веганцы не хотели бы заниматься проблемой нашего собственного дома. Наверняка они не прочь его посещать. Для них приехать сюда и собственными глазами убедиться в том, что мы сотворили со своим миром, и поучительно, и отрезвляюще, это их ставит на место да и просто-напросто приводит в ужас.

Что им было нужно, так это обойти наше правительство-в-отсутствии на Тайлере. Тайлериты не спешили отказываться от своих требований по поводу налогов и существования Конторы.

Однако после множества переговоров и всяких экономических преследований, включая требование полного веганского гражданства для наших бывших, выяснилось, что какие-то средства решения вопроса найдены. Осуществление этого плана было поручено Штиго-генам, прежде всего Татраму.

В конце концов он, по собственному своему убеждению, нашел способ, как возвратить Землю в автономное состояние при сохранении целостности ее культуры. Вот почему он и отправил сюда своего внука, Корта, чтобы тот сделал «обзор».

Корт – довольно странное существо; подлинный его талант – это действие (а талантливы все Штиго), и еще он обожает позировать. Думаю, он ужасно хотел сыграть роль чудака, и уверен, что у него получилось мастерски. (Татрам говорил мне также, что это будет последняя роль Корта. Он умирает от drinfan, которая неизлечима; полагаю, это еще одна причина, почему выбор пал на него.)

Верь мне, Константин Карагиозис Коронес Номикос Конрад (плюс все остальные твои имена, которых я не знаю): он занимается вовсе не проверкой недвижимости. Отнюдь.

И последнее, если можно. Дай мне слово, что он будет жить, выполни свое обещание и не выдай мою тайну. Когда ты все узнаешь, то не пожалеешь об этом.

Прости, что я так и не закончил Элегию, посвященную тебе, и пропади ты пропадом за то, что отнял у меня мою Лару, тогда, в Керчи.

Фил

«Что ж, очень хорошо, – решил я, – значит, веганцу не смерть, а жизнь». Фил все сказал, и я ничуть не сомневался в его словах.

Я вернулся за обеденный стол Микара Коронеса и просидел с Миштиго, пока тот не собрался уходить. Я проводил его к дому Якова Коронеса и проследил, как он упаковывает последние вещи. За это время мы, наверно, обменялись всего-навсего шестью словами, не более.

Его пожитки вытащили к месту приземления скиммера, перед домом. Перед тем как все (включая Хасана) вышли, чтобы попрощаться с ним, Корт повернулся ко мне.

– Скажите мне, Конрад, зачем вы разбираете пирамиду?

– Назло Веге, – ответил я. – Чтобы вы знали, что, если вам захочется ее заиметь и вы решите ее отобрать у нас, вам она достанется еще в худшем виде, чем после Трех Дней. Чтобы не на что было смотреть. Мы испепелим всю нашу оставшуюся историю. Чтобы вашим парням и соринки не досталось.

Воздух, стравливаемый нижней частью его легких, вышел с жалобным воем, оборвавшимся на низкой ноте, – веганский эквивалент нашего вздоха.

– Похвально, – произнес Миштиго, – но мне так хотелось увидеть ее. Не думаете ли вы снова когда-нибудь ее собрать? Может, в скором времени?

– А вы как считаете?

– Я обратил внимание, что ваши люди маркировали все куски.

Я пожал плечами.

– Тогда у меня только один серьезный вопрос к вам – по поводу вашей любви к разрушению, – заявил он.

– Какой именно?

– Это что, действительно искусство?

– Идите вы к черту.

Подошли остальные.

Диана посмотрела на меня; я медленно повел из стороны в сторону головой и довольно долго сжимал запястье Хасана, прежде чем вырвал у него тонкое острие, которое он прилепил к ладони. А затем позволил ему тоже пожать руку веганцу, но коротко.

Скиммер жужжа спустился из темнеющего неба, и я посадил Миштиго, лично погрузил его багаж и сам закрыл за ним дверцу. Машина стартовала безо всяких осложнений и исчезла в мгновение ока.

Конец бессмысленной прогулки.

Я вернулся в дом и переоделся.

Пришло время сжечь друга.

Высоко возвышаясь в ночи, пирамида из сложенных мною поленьев несла на себе останки поэта, моего друга. Я зажег факел и вытащил электрический фонарь. Хасан стоял возле меня. Это он помог мне положить тело на повозку и взял в руки вожжи.

Я устроил погребальный костер на холме с кипарисами над Волосом, возле руин церкви, которую я уже упоминал. Воды бухты были спокойны. На чистом небе сверкали звезды.

Дос Сантос, не одобрявший кремацию, решил не присутствовать, сказав, что его беспокоят раны. Диана предпочла остаться с ним в Макринице. После нашего с ней разговора она ко мне больше не обращалась.

Эллен и Джордж сидели в повозке, катившей под большими кипарисами, и держались за руки. Только они и были с нами. Филу не понравился бы погребальный плач моих родственников. Однажды он сказал, что в этом смысле предпочел бы что-нибудь крупное, яркое, быстрое и без музыки.

Я прислонил факел к углу погребального костра. Пламя принялось медленно лизать дерево. Хасан зажег еще один факел, воткнул его в землю, отошел и стал смотреть. Когда языки пламени поползли вверх, я прочел старую молитву, вылил на землю вино и бросил в огонь ароматические травы. Затем тоже отступил.

– «…Кем бы ты ни был, смерть возьмет и тебя, – говорил я ему. – Ты ушел, чтобы увидеть, как открывается влажный цветок на бреге Ахеронта средь судорожно мечущихся теней Ада». Если бы ты умер молодым, твой уход оплакивали бы как гибель великого таланта, не успевшего осуществиться. Но ты хорошо пожил. Некоторые выбирают короткую возвышенную жизнь перед стенами своей Трои, другие – длинную и менее беспокойную. Кто скажет, какая лучше? Боги сдержали свое обещание вечной славы Ахиллеса, вдохновив поэта спеть ему бессмертный пеон[80]. Но счастлив ли он от этого, будучи таким же мертвым, как теперь и ты? Не мне судить, старина. Сам в какой-то мере бард, я помню и твои слова, написанные о самом могущественном из Аргивов и о времени всесокрушающих смертей: «Суровыми разочарованиями чревата любая двойственность – опасны вздохи в угрозе лет… Но золе не стать древом. Невидимая музыка пламени раскаляет воздух, хотя день кончен». Прощай же, Филипп Грейб. Пусть боги Феб и Дионис, которые любят поэтов и убивают их, передадут тебя своему темному брату Гадесу. И пусть Персефона, Царица Ночи, благожелательно глянет на тебя и дарует тебе высокое положение в Элизиуме.

Пламя уже почти достигло вершины пирамиды.

И тогда я увидел Язона, стоявшего возле повозки, и Бортана, сидящего возле него. Я отступил еще дальше. Бортан подошел ко мне и сел справа от меня, лизнув мою руку.

– Могучий охотник, – сказал я, – мы потеряли еще одного из нас.

Он кивнул огромной своей головой.

Пламя поднялось до самой вершины и начало глодать ночь. Трещал огонь, в воздухе веяли сладкие ароматы.

Приблизился Язон.

– Отец, он принес меня на себе к месту горящих камней, но вы уже покинули его.

Я кивнул.

– Какой-то нечеловек, из друзей, вызволил нас оттуда. А до того этот вот человек Хасан убил Мертвеца. Так что твои сны пока и сбылись, и не сбылись.

– Он и есть желтоглазый воин моих видений, – молвил Язон.

– Знаю, но это все тоже в прошлом.

– А что Черное Чудище?

– Ни храпа, ни сапа.

– Это хорошо.

Мы следили за костром долго, очень долго, пока ночь не обратилась вспять. Несколько раз Бортан навострял уши и ноздри его расширялись. Джордж и Эллен были недвижны. Хасан глядел на огонь странно, безо всякого выражения на лице.

– Что ты теперь будешь делать, Хасан? – спросил я.

– Снова пойду на гору Санджар. Ненадолго.

– А потом?

Он пожал плечами и ответил:

– То, что написано.

И тут до нас докатился устрашающий гул, похожий на стоны гиганта-идиота, гул сопровождался треском ломаемых деревьев. Бортан вскочил на ноги и залаял. Ослы, запряженные в повозку, шарахнулись в сторону; один из них издал короткий резкий крик. Язон сжал заостренную палку, которую он вытащил из костра, и весь напрягся.

И тут оно обрушилось на нас, прямо на поляне. Большое и уродливое и все остальное, что только про него говорили. Людоед… Земной кошмар… Могучее и мерзкое… Черное Чудище Фессалии.

Наконец-то кто-нибудь сможет рассказать, каково оно из себя.

Должно быть, его привлек к нам запах горящей плоти. И оно было огромным. По меньшей мере со слона.

Какой был четвертый подвиг Геракла? Дикий кабан Аркадии, вот какой.

Мне вдруг захотелось, чтобы Геракл оказался где-нибудь поблизости и помог.

Огромный кабан… С острым хребтом и клыками с человеческую руку… Маленькие свинячьи глазки, бешено вращающиеся в свете огня…

На своем пути оно сокрушало деревья. Однако взвизгнуло, когда Хасан выхватил из пламени костра головню и воткнул ее горящим концом в морду чудищу. Оно отскочило в сторону, что дало мне время схватить оружие Язона.

Я бросился вперед и ткнул палкой в левый глаз чудищу. Оно снова отпрыгнуло и пронзительно заверещало, как прохудившийся паровой котел.

…Бортан уже был на нем, вцепившись ему в плечо.

Ни один из двух моих ударов в горло чудищу не причинил ему заметного вреда. Наконец ему удалось стряхнуть с себя Бортана. А возле меня уже был Хасан, выхвативший из костра еще одну головешку.

Чудище бросилось на нас. Откуда-то сбоку Джордж разрядил в него свой автоматический пистолет. Хасан запустил свой факел. А Бортан снова прыгнул, на сей раз со стороны ослепшего глаза чудища.

Все это заставило чудище снова изменить направление атаки, и оно врезалось в пустую повозку, убив обоих ослов.

Затем я выбежал вперед и бросил палку под его левую переднюю ногу. Палка переломилась надвое.

Бортан продолжал рвать зубами чудище, и рык пса был как непрекращающийся гром. Стоило чудищу сделать выпад, как он разжимал челюсти и откатывался прочь, а затем снова наседал, не давая опомниться.

Уверен, что моя смертоносная стальная пика не переломилась бы. Но она была на борту «Золотого Идола»…

Хасан и я кололи чудище со всех сторон самыми острыми палками, которые нам удавалось вытащить из огня. Мы продолжали наносить удары, заставляя чудище крутиться на месте. Бортан все пытался достать до горла, но морда с огромным рылом была опущена, один глаз вращался, другой кровоточил, и клыки только и делали, что рассекали воздух во всех направлениях, как мечи. Раздвоенные копыта размером с буханки хлеба оставляли в земле ямы, когда чудище металось в оранжевом, пляшущем пламени костра, пытаясь всех нас убить.

Под конец оно внезапно повернулось – слишком внезапно для такой громадины – и ударило Бортана в бок плечом, отбросив пса на десять-двенадцать футов. Хасан огрел чудище по спине палкой, а я ткнул в другой глаз, но промахнулся.

Затем оно двинулось на Бортана, который еще не успел вскочить на ноги, – опустив голову с тускло отсвечивающими клыками.

Когда оно двинулось на мою собаку, я бросил оружие и прыгнул. А оно уже пригнуло к земле голову, чтобы нанести смертельный удар.

Клыки оказались совсем низко, и я ухватился за них. Изо всех своих сил я надавил на них сверху, чувствуя, что ничто не сможет удержать этот таранящий удар, но я попробовал, и, может, мне это удалось на какую-то долю секунды…

Во всяком случае, когда меня с изодранными в кровь руками бросило в воздух, я увидел, что Бортан сумел избежать клыков.

Я едва не потерял сознание при падении, так как швырнуло меня высоко и далеко, и услышал сумасшедший оглушительный свинячий визг. Кричал Хасан, а Бортан снова ревел во всю свою глотку, идя в атаку.

С небес дважды грянула красная молния Зевса… И все стихло.

Медленно, кое-как я встал на ноги.

Хасан стоял возле погребального костра, держа, как копье на изготовку, пылающую палку.

Бортан обнюхивал вздрагивающую гору мяса.

Под кипарисом возле мертвого осла стояла Кассандра – она прислонилась спиной к стволу, на ней были брюки из кожи, голубая шерстяная кофта, она слабо улыбалась, держа мое еще дымящееся ружье на слонов.

– Кассандра!

Она бросила ружье, лицо ее было смертельно бледным. Но не успело ружье еще упасть на землю, как она была уже в моих руках.

– Потом я задам тебе тыщу вопросов, – сказал я. – Но не сейчас. Сейчас ни одного. Давай просто посидим под этим деревом и посмотрим на огонь.

Так мы и сделали.

Месяцем позднее Дос Сантоса выгнали из Редпола. С тех пор ни о нем, ни о Диане не слышно. Говорят, они отказались от движения Возвращенства, перебрались на Тайлер, где теперь и живут. Надеюсь, что это не так, имея в виду события этих последних пяти дней. Я никогда не знал толком всю историю Красного Парика и полагаю, что никогда не узнаю. Когда веришь в кого-то, я имею в виду – по-настоящему, и заботишься о нем, как, может, она заботилась обо мне, то все время возвращаешься к мысли, кто же оказался не прав в том нашем последнем принципиальном споре. Не права была она – и я спрашиваю себя, сожалеет ли она об этом.

Я и вправду думаю, что вряд ли когда-нибудь еще увижусь с нею.

Едва в Редполе закончились административные пертурбации, как Хасан спустился с горы Санджар, немного побыл в Порту, а затем купил маленькое судно и однажды ранним утром отправился в море, даже не попрощавшись и никому не сказав, куда держит путь. Сошлись на том, что он нашел где-то новую работу. Однако несколькими днями позднее была буря, и я слышал в Тринидате, что его выбросило на побережье Бразилии, где он принял смерть от рук одного тамошнего жестокого племени. Я пытался проверить эту историю, но мне не удалось.

Однако через два месяца Рикардо Бонавентура, Председатель Альянса Против Прогресса, отколовшейся от Редпола группы, впавшей в немилость Афин, умер от апоплексического удара во время торжественного собрания партии. Шептались, что в анчоусах был яд дивбанского кролика (совершенно летальная смесь, как уверяет меня Джордж), а на следующий же день таинственно исчез только что назначенный капитан дворцовой охраны, равно как и скиммер с протоколами трех последних секретных собраний АПП (не считая содержимого маленького сейфа, вмурованного в стену). Говорили, что это был крупный желтоглазый мужчина со слегка восточными чертами лица.

Язон по-прежнему пасет своих многочисленных овец в горах, там персты Авроры раньше, чем где-либо, украшают небо розами, и я не сомневаюсь, что он по-прежнему сбивает с толку молодежь своими песнями.

Эллен снова беременна, вся из себя утонченная, кроме как в талии, и ни с кем не общается, кроме как с Джорджем. Джордж хочет попробовать какую-то фантастическую эмбриохирургию, именно в данный момент, пока еще не поздно, и заставить очередного своего младенца дышать как воздухом, так и водой, – все это в связи с тем гигантским, еще девственным океанским шельфом, который должны освоить его прямые потомки; он же, отец новой расы, напишет на сей предмет интересную книгу и т. д., и т. п. Однако Эллен не слишком загорелась идеей, и подозреваю, что океаны еще немного побудут девственными.

Ах да, я доставил Джорджа в Капистрано посмотреть на возвращение летуче-паучьих мышей. Это было и в самом деле впечатляюще – как темнеет небо от их крыльев, как они гнездятся в руинах, поедая диких свиней и покрывая все улицы зеленым своим пометом. Лоурел часами смотрит на все это в три-диколоре и показывает на каждой вечеринке Конторы. Это что-то вроде исторического документа, поскольку летуче-паучьи мыши начинают исчезать. Верный своему слову Джордж напустил на них слишей, вызвав эпидемию, и теперь они мрут как мухи. Только неделю назад одна из них – шмяк! – шлепнулась прямо посреди улицы, когда я шел к Маме Джули с бутылкой рома и коробкой шоколадных конфет. Бедняга умерла от удара о землю. Слиши очень коварные. Летуче-паучьей мыши никак не сообразить, что же происходит, – летит себе, счастливая, поглядывая, что бы такое съесть, и вдруг – ззык! – укус, и она падает посреди сада, полного гостей, или в чей-нибудь бассейн.

Я решил на текущее время сохранить Контору. Создам что-нибудь вроде парламента, после того как состряпаю новую партию, в оппозиции к Редполу – какую-нибудь там НЕПЕР – Независимые Перестройщики или еще что.

Старые добрые силы рокового конца… они нужны нам здесь, среди руин.

А Кассандра – моя принцесса, мой ангел, моя прекрасная дама – я ей даже нравлюсь без грибка на щеке. Ночь в Долине Спящих излечила меня. Конечно, Кассандра была на корабле героев, который Хасан видел день тому назад в Пагасе. Правда, без Золотого руна, а лишь только с набором моих винтовок и прочего в том же духе. Корабль героев оказался «Золотым Идолом», который я построил собственными руками, довольно прочный, что было приятно узнать, если он выдержал даже цунами, последовавшее после того толчка в 9,6 балла по шкале Рихтера. Кассандра как раз плыла на корабле, в то время как от Коса отвалилась его нижняя часть. После этого она пошла под парусами на Волос, потому что знала, что в Макринице полно моих родственников. Хорошо, что и у нее оказалось это мое предчувствие опасности, и, высадившись на берег, она прихватила с собой тяжелую артиллерию. (Хорошо и то, что она знала, как ею пользоваться.) Мне надо более серьезно относиться к ее предостережениям.

Я купил тихую виллу на противоположной Порту оконечности Гаити. Оттуда всего пятнадцать минут лёта на скиммере, и там большой пляж, а вокруг – сплошные джунгли. Мне нужна какая-то дистанция, вроде островной оторванности, от цивильных мест, поскольку у меня, гм… есть некоторые проблемы с охраной жилища. Как-то, когда тут случилось быть чиновникам органов юстиции, они не поняли надпись: «Осторожно, злая собака». Теперь понимают. Тот, который на вытяжении, не будет подавать жалобу по поводу нанесенных ему телесных повреждений, а Джордж буквально в считаные дни поставит его на ноги, как новенького. Другие пострадали гораздо меньше.

Однако хорошо, что я оказался рядом.

Так что, вот он я, в необычном своем положении, как обычно.

Планета Земля была целиком и полностью выкуплена у правительства на Тайлере, выкуплена большим и богатым родом Штиго-генов. Подавляющее большинство экспатриантов так или иначе добивались веганского гражданства, не желая оставаться под властью Тайлеритского экс-правительства и работать на Объединение в качестве зарегистрированных чужеземцев. Так продолжалось долгое время, так что право распоряжаться Землею стало в основном вопросом поиска лучшего покупателя – потому что наш эмиграционный режим утратил единственную существенную причину своего существования в ту самую минуту, когда вопрос гражданства решился не в его пользу. Они еще могли заявлять о себе, пока там были земляне, но теперь это уже веганцы, которые не вправе отдавать голоса за свое экс-правительство, мы же здесь, на Земле, и не собираемся за него голосовать.

Отсюда и продажа огромной недвижимости, а единственным покупщиком был род Штиго-генов. Однако старый мудрый Татрам устроил так, что вся покупка была оформлена на имя его внука, ныне покойного Корта Миштиго.

А Миштиго оставил после себя документ на правонаследие, выразив, в стиле веганцев, свою волю в посмертном завещании… где называлось мое имя.

Ух… Так я унаследовал планету.

Ну а конкретнее – Землю.

Н-да…

На кой черт мне она? Я имею в виду, что я, конечно, привязан к ней, но я бы поработал где-нибудь и подальше отсюда.

Это все дьявольская машина Жизнеобъектов да еще четыре думающих ящика, которыми пользовался старый Татрам. Он искал администратора из местных, который бы взял в свои руки Землю и создал бы там представительное правительство, а затем, когда все это закрутится, отказался бы от права владения на том простом основании, что это и так место его пребывания. Татрам хотел, чтобы под рукой оказался такой человек, который хорошо зарекомендовал себя на административном посту и кто не будет держаться за свою собственность обеими руками.

Среди других имен машина выдала ему и одно из моих собственных, затем еще одно, второе, с указанием – «возможно, еще жив». Затем была проверена моя личная учетная карточка, и всякая всячина по поводу второго типа, коим тоже был я, и машина довольно быстро выдала еще несколько имен, – все они были моими.

Она начала вылавливать разночтения и странные совпадения, продолжала вытягивать ниточку и выковыривать все новые и новые вопросы, ставящие в тупик. Так что в скором времени Татрам пришел к выводу, что меня надо «посмотреть».

И прибыл Корт, чтобы «написать книгу».

Он действительно хотел убедиться в том, являюсь ли я Хорошим, Честным, Благородным, Чистым, Законопослушным, Искренним, Заслуживающим доверия, Чуждым эгоизма, Добрым, Приветливым, Надежным и Лишенным личных амбиций. А это означает, что он был форменным психом, поскольку он сказал: «Да, этот человек таков и есть».

Наверняка я его одурачил.

Возможно, однако, он прав по поводу отсутствия личных амбиций. Я чертовски ленив и не очень-то тревожусь по поводу головной боли, которая ежедневно наваливается и дубасит меня из-за этой измученной Земли. Однако поскольку тут затронут личный комфорт, я хочу пойти себе на некоторые уступки. Возможно, устрою шестимесячный отпуск и выпаду в осадок.

Один из чиновников юридической службы (не тот, что на растяжении, а тот, что обошелся простой перевязкой) доставил мне послание от Голубого. В нем, в частности, говорилось:

Дорогой Каково-бы-там-ни-было-твое-чертово-имя!

Начинать так письмо крайне непривычно, потому, дабы уважить твое желание, называю тебя Конрад.

Конрад, теперь ты уже знаешь истинную причину моего визита. Чувствую, что я сделал правильный выбор, называя тебя наследником всей той собственности, которую принято относить к Земле. Твою привязанность к ней невозможно отрицать; как Карагиозис, ты вдохновлял людей проливать кровь в ее защиту; ты восстанавливаешь ее памятники, собираешь и хранишь ее произведения искусства (между прочим, в порядке одного из условий выполнения моей воли я настаиваю на том, чтобы ты вернул на место Великую Пирамиду), и твоя изобретательность, равно как и твоя твердость, будь то умственная или физическая, совершенно поразительны и исключительны.

Ты также, похоже, приближаешься к тому, чтобы быть единственным бессмертным надзирателем из имеющихся в наличии (много бы я дал, чтобы узнать твой настоящий возраст), и это, вместе с высокой способностью к выживанию, делает тебя поистине единственным кандидатом. Если твоя мутация начнет тебя подводить, к твоим услугам всегда есть таблетки серии Ж. С., которые не дадут прерваться великому старательству твоей жизни. Я мог бы сказать «надувательству», но это было бы невежливо, пусть я и знаю, что ты законченный пройдоха. Взять хотя бы все те старые записи! Ты довел бедные Жизнеобъекты чуть ли не до сумасшествия разночтениями. Теперь они запрограммированы так, чтобы никогда не принимать свидетельство о рождении грека за доказательство возраста.

Я передаю Землю в руки Калликанзароса. Если верить легенде, то это с моей стороны жесточайшая ошибка. Однако я хотел бы рискнуть догадкой, что если ты и Калликанзарос, то стал таковым по ложным побуждениям. Ты разрушаешь только то, что собираешься восстановить. Возможно, ты Великий Пан, который всего лишь притворился, что умер. Как бы там ни было, у тебя будет достаточно денежных средств и запасов тяжелого оборудования, которое поступит в этом году, а также множество бланков для заявок, которые следует посылать в фонд Штиго. Так что иди и плодись, и размножайся, и вновь населяй Землю. А Гены будут следить. Если понадобится помощь, то кричи-зови, и помощь не замедлит прийти.

У меня нет времени писать для тебя книги. Прости. Что же до обещанного автографа, то вот он: КОРТ МИШТИГО.

P.S. Я так и не просек, искусство ли это. И пошел ты сам к черту.

Вот такое послание, если вкратце.

Пан?

Разве компьютеры это утверждают?

Во всяком случае, надеюсь, что нет.

Земля – диковатое место, в смысле заселения. Твердая и каменистая. Надо убрать весь хлам, метр за метром, прежде чем на ней можно будет начать что-то привлекательное.

А это означает работу, уйму работы.

А это означает, что надо начинать со всех сооружений Конторы, так же как и с Организации Редпол.

Как раз сейчас я решаю, стоит ли продолжать практику путешествий по руинам. Думаю, я их разрешу и впредь, потому что у нас пока есть что показать. В каждом из нас заключена некая толика любопытства, заставляющая вдруг остановиться посреди пути, чтобы глянуть в дырку в заборе, за которым идут восстановительные работы.

Теперь у нас есть деньги, и нам снова принадлежит наша собственность, и это уже совсем другое дело. Может, даже Возвращенство не совсем еще умерло. Если есть полнокровная программа возрождения Земли, то мы можем заманить назад кое-кого из бывших землян, можем перехватить кое-кого из новых туристов. Если же все они хотят оставаться веганцами, то и пускай, это их дело. Мы полны к ним симпатии, но обойдемся и без них. Я чувствую, что наша Заграничная эмиграция будет таять, когда люди узнают, что они могут преуспеть здесь; и наше население будет расти даже более чем в геометрической прогрессии, что вместе с продлением способности к воспроизведению потомства дается с помощью новой, пока довольно дорогой серии Ж. С. Я намереваюсь сделать Животворный Самсер полностью общественным достоянием. Я добьюсь этого, возложив на Джорджа ответственность за Программу здравоохранения, создав на материке клиники и пустив в повсеместное обращение Ж. С.

Мы выдюжим. Мне надоело быть хранителем могил, и я действительно не хочу тратить попусту время, пока Пасха не пронижет своим звоном Дерево Мира, пусть даже происхождение мое подозрительно и дает основания для беспокойства. Когда колокола зазвонят на самом деле, я хочу иметь силы сказать: «Воистину воскрес», а не бросать дудочку и не спасаться бегством (дин-дон – колокола, клак-клак – зубы, потом копыта и т. д.). Сейчас самое время для всех добрых калликанзаросцев… Это понятно.

Так что…

Эта вилла у нас с Кассандрой на Волшебном острове. Она любит бывать здесь. Я люблю бывать здесь. Она больше не обращает внимания на мой неопределенный возраст. А это хорошо.

Как раз сегодня, ранним утром, когда мы лежали на пляже, глядя, как солнце стирает звезды с небосклона, я повернулся к ней и сказал, что вся эта огромная предстоящая работа содержит в себе неизбежное зло, не говоря уже о головной боли и прочем.

– Ничего подобного, – возразила она.

– Не преуменьшай того, что неизбежно, – сказал я. – Она ведет к человеческой несовместимости и неравенству.

– Ни того, ни другого не будет.

– В тебе слишком много оптимизма, Кассандра.

– Нет. Раньше я уже говорила, что тебе угрожает опасность, и так оно и случилось, но в тот момент ты мне не поверил. На сей раз я чувствую, что все будет хорошо. Понятно?

– Отдавая должное твоей точности в прошлом, я все-таки чувствую, что ты недооцениваешь то, что нам предстоит.

Она поднялась и топнула ногой.

– Ты никогда мне не веришь!

– Верю, конечно. Просто на сей раз ты ошибаешься, дорогая.

И она уплыла, моя сумасшедшая русалка, скрылась в темных глубинах. А спустя какое-то время вернулась.

– О’кей, – сказала она улыбаясь, вытряхивая из волос нежные дождинки. – Будь по-твоему.

Я поймал ее за лодыжку, подтащил, уложив на песок, и начал щекотать.

– Перестань!

– Эй, я тебе верю, Кассандра! Правда! Слышишь? Что ты на это скажешь? Я действительно тебе верю, черт возьми. Ты наверняка права.

– Ты, милый мой калликанзик, бычок в томате… Ай!

И она была прекрасна на берегу моря, и, счастливый, я не давал ей просохнуть, пока нас со всех сторон не обступил день.

Ну а на этом славном месте можно поставить и точку, sic.

Примечания

1

Пан – в греческой мифологии сын бога Гермеса; первоначально почитался как покровитель пастухов, бог стад; впоследствии (к II в. до н. э.) – как покровитель всей природы. Изображался в виде человека с рогами, козлиными ногами и козлиной бородой. – Здесь и далее прим. пер.

2

Патио (исп.) – внутренний дворик.

3

Щит Ахиллеса украшали изображения земли, моря, солнца, месяца, звезд, а также различных сцен из жизни Греции, включая свадьбы, войны, уборку урожая и прочее.

4

Кисмет (тур.) – рок, судьба, предопределение.

5

То есть убить. «Карма» на санскрите означает закон причинности, судьба.

6

В США «улыбкой» называют порцию алкоголя, особенно виски.

7

Курительная трубка с чубуком из особого материала.

8

Бертильон, Альфонс (1853–1914) – французский юрист, антрополог, автор системы судебной идентификации.

9

С атаки конфедератов на Форт Самтер в Южной Каролине 12–13 апреля 1861 г. началась Гражданская война северных и южных штатов Америки.

10

Намек на книгу Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир».

11

То есть проституция.

12

Mambo – местный танец гаитянского происхождения. Возможно, герой так пренебрежительно именует местных жителей.

13

Вуду, водун – политеистическая религия, распространенная преимущественно среди негров Вест-Индии, сочетающая в себе традиционные элементы африканских культов и элементы, заимствованные из католицизма.

14

Агве Войо – в дагомейской мифологии: глава пантеона божеств моря.

15

Легба – в дагомейской мифологии: верховное божество.

16

Иона – ветхозаветный пророк, в течение трех дней пребывавший в чреве кита.

17

Текст на так называемом гаитянском креольском языке, сформировавшемся на базе французского языка с заимствованиями из языков Африки, индейских диалектов, английского и испанского языков.

18

Пантеисты – приверженцы пантеизма, учения о боге, растворенном в природе, идентифицирующимся с ней.

19

Анимисты – приверженцы анимизма, религиозного представления о духах и душе, где явления и объекты природы наделяются собственной волей.

20

Весь пассаж представляет собой шутку по поводу идей философии концептуализма, занимающегося поисками общего в единичных предметах, на основе чего возникает концепт, выраженный словом.

21

Герой не точен. Речь может идти только о мифологическом царе Фригии по имени Гордий, завязавшем узел, который никто не мог развязать.

22

Цестус – кулачный боец в Древнем Риме.

23

Джойс, Джеймс (1882–1941) – ирландский писатель, автор знаменитого романа «Улисс».

24

Город Мертвых – средневековое кладбище в восточной части Каира.

25

Монофизиты – сторонники разновидности христианского учения, сложившегося в VII в. в Византии.

26

Намек на библейскую историю о жене праведника Лота, превращенной в соляной столп.

27

Испанское восклицание, которое можно перевести как «Бог ты мой!»

28

Калигула – Гай Цезарь Германик (12–41 н. э.), римский император с 37 г. н. э., который прославился жестокостями и бесчинствами. Однако, судя по контексту, здесь подразумевается Герострат, грек из Малой Азии, который, желая прославиться, сжег в 356 г. до н. э. храм Артемиды в Эфесе.

29

Фелюга – легкое парусное судно, используемое, в частности, для плавания по Нилу.

30

Галабея – длинная, до пят, рубашка у арабов.

31

Ассагай – турецкое копье с длинным наконечником.

32

Афференты — определенные нервы или нейроны, передающие импульсы от рецепторов к головному или спинному мозгу, т. е. любой чувствительный (центростремительный) нерв или нейрон.

33

Амок – нарушение функций головного мозга; состояние при котором больной пускается бегом, уничтожая все на своем пути. Память о таких проступках у него отсутствует. Болезнь характерна для жителей Малайских островов.

34

Мезентерий – брыжейка, т. е. большой складной отросток брюшины.

35

Джеб – в боксе внезапный прямой короткий удар, тычок.

36

Гадес – то же, что Аид, в греческой мифологии бог подземного мира, владыка царства теней усопших.

37

Намек на знаменитую цитату из проповеди поэта и священника XVII века Джона Донна, взятую эпиграфом к роману Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол». Полностью она такова: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

38

Книга Мертвых – сборник заупокойных текстов, составлявшихся с начала периода Нового Царства и до конца истории Древнего Египта, то есть с XVIII в. до н. э. – до Рождества Христова.

39

Армагеддон – «гора Мегиддо», название холма в 10 км от г. Афула на севере Израиля. Согласно Ветхому Завету – место кровавых битв. В христианстве – место последней эсхатологической битвы светлых сил и сил тьмы.

40

Карлейль, Томас (1795–1881) – английский публицист, историк, философ. Речь идет о его цикле лекций «Герои, почитание героев и героическое в истории».

41

Фукидид (ок. 460–395 до н. э.) – крупнейший древнегреческий историк, основатель исторической науки, автор «Истории Пелопоннесской войны».

42

Феокрит – крупнейший эллинистический поэт (первая половина III в. до н. э.), создатель буколической, или пастушеской, поэзии. Уроженец Сиракуз, он около 270 г. переехал в Александрию, где прославился своими идиллиями.

43

Имеются в виду герои древнегреческой мифологии Девкалион и Пирра, муж и жена, спасшиеся от потопа в огромном ящике и заселившие землю новым родом людей, происшедших из камней.

44

Сеферис, Йоргос (1900–1971) – греческий поэт, дипломат.

45

Клефты – вольнолюбивые, воинственные горцы Северной Греции.

46

Согласно древнегреческой мифологии подземные жители.

47

Перикл (ок. 490–429 до н. э.) – древнегреческий политический деятель, стратег Афин.

48

Куреты – в греческой мифологии демонические существа, составляющие вместе с корибантами окружение Великой матери богов Реи-Кибелы и младенца Зевса на Крите.

49

Павсаний (II в.) – древнегреческий писатель и путешественник, автор «Описания Эллады».

50

Во время корриды первая атака быка – против лошади, на которой сидит пикадор. В настоящее время бока лошади прикрывают жесткой попоной.

51

Вордсворт, Уильям (1770–1850) – английский поэт-романтик, один из представителей так называемой Озерной школы.

52

Йейтс, Уильям Батлер (1865–1939) – английский поэт и драматург.

53

Теспий – в древнегреческой мифологии сын Эрехфея. Чтобы иметь в роду наследников Геракла, Теспий возвел на его ложе 50 своих дочерей. Однако контекст далек от данного мифа.

54

Дионис – в греческой мифологии бог плодородия и виноделия. Празднества в честь Диониса и карнавальные обряды положили начало древнегреческому театру.

55

Корибанты — в греческой мифологии спутники и служители Великой матери богов Реи-Кибелы.

56

Автор не точен. На самом деле здесь не Икар, сын Дедала, пытавшийся перелететь море на крыльях из перьев и воска, а Икарий, первым из людей вырастивший в Аттике виноград.

57

Кадуцей – в греческой мифологии деревянный жезл, обвитый глядящими друг на друга змеями. Первый кадуцей был изготовлен Гефестом для Гермеса.

58

В греческой мифологии мойры – богини судьбы, прядущие и обрезающие нить жизни; тождественны паркам в римской мифологии.

59

Кобальтовая бомба – теоретическая модификация ядерного оружия, дающая сильное радиоактивное заражение местности даже при сравнительно слабом ядерном взрыве. Является радиологическим оружием.

60

Eloi – Боже мой (на арамейском языке). Например, слова Иисуса Христа: «Элои! лама савахфани?», т. е. «Боже мой! Для чего Ты Меня оставил?» (Мар.15:34)

61

Делакруа, Эжен (1798–1863) – французский живописец-романтик.

62

Малак-Тавус — от арабского «ангел-павлин». Верховный ангел у езидов (исповедующая особую религию часть курдов). Изображается в виде павлина (петуха).

63

В мусульманском мире считается, что дела человека известны Аллаху заранее и записаны в Книге Судеб (Хранимой Скрижали).

64

Намек на известное стихотворение Л. Кэрролла о Шалтае-Болтае.

65

Здесь дерево мира.

66

Микроцефалы – люди со значительно уменьшенным размером черепа и, соответственно, головного мозга, при нормальных размерах других частей тела.

67

Стеатопиги – люди с сильно развитым подкожным жировым слоем на ягодицах. Стеатопигия – в генетике у некоторых народов Африки и Андаманских островов.

68

«Золотая ветвь» — книга известного религиоведа и этнолога Джеймса Фрэзера (1854–1941).

69

В греческой мифологии знаменитый разбойник Прокруст укладывал на большом ложе малорослых путников и бил их молотом, чтобы увеличить их рост; высокорослых же укладывал на маленькое ложе и отпиливал «лишнее». Отсюда выражение «прокрустово ложе», которых традиционно было два.

70

Герой ошибается: мотив драконоборчества характерен для другого фольклорного персонажа у христиан – Георгия Победоносца. Одним же из главных деяний Христофора («несущий Христа») является перенесение им через реку младенца Христа, весящего «как целый мир и все его легенды».

71

Карцинома – раковое образование.

72

Эпикантальная складка – особая складка у внутреннего угла глаза человека, характерная для монголоидной расы.

73

Актиничность – способность излучения оказывать действие на светочувствительный материал.

74

Укеми – страховка кувырком в айкидо.

75

«И ночь была нежна» – цитата из стихотворения Дж. Китса «Ода соловью», давшая название роману Скотта Фицджеральда и взятая к нему эпиграфом.

76

Армадиллы – семейство млекопитающих, имеющих на теле костный панцирь. То же самое, что броненосцы.

77

Терхьюн, Альберт Пейсон (1872–1942) – американский писатель. Автор знаменитой книги «Пес по кличке Лэд» (1919).

78

«Освобожденный Прометей» – лирическая драма Перси Биши Шелли, английского поэта-романтика (1792–1822).

79

Этиология – раздел медицины, изучающий происхождение болезней, условия и причины их возникновения.

80

Пеон – в античности четырехсложный размер стиха, использовавшийся для пеанов, заклинательных песен, обращенных к богу Аполлону.

Content

Роджер Желязны
Этот бессмертный

Примечания