С. Волгина

Екатерина Великая. Греческий прожект

© С. Волгина, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

***

Русская совесть – есть особливо важное чувство. Она есть светило внутреннее, закрытое, кое освещает единственно самого человека, и речет ему гласом тихим без звука, трогая нежно душу, приводит ее в чувство, и, следуя за человеком везде, не дает ему пощады ни в каком случае.

Екатерина Вторая

После внезапной утраты своего любимца, Александра Ланского, государыня Екатерина Алексеевна от долгих страданий и переживаний, выглядела весьма исхудавшей и изрядно поблекшей. Eе фрейлины и наперсницы Анна Никитична Нарышкина, Анна Степановна Протасова и Мария Саввишна Перекусихина все время находились в соседней комнате, прислушиваясь к каждому шороху в спальне императрицы. Екатерина тенью соскользнула со своей постели, босиком прошла к большому овальному, в бронзовой оправе, зеркалу. Левой рукой, нетвердо упершись о спинку стула, правой приглаживая спутавшиеся длинные волосы, она разглядывала себя и едва узнавала в отражении ту, прежнюю плотно сбитую, крепкую, румяную, излучающую взглядом радость, всегда с приветливой улыбкой – императрицу Екатерину Вторую. Она обратила особливое внимание на свои глаза: поразительно, но они более не блестели. Она повела глазами направо, затем налево и, обессиленная, села на стул.

«Ужели они более не заблестят? – подумала она. – Ужели я потеряла их блеск вместе со слезами, что вылила из-за Сашеньки?»

Она протянула легкую руку к столику, взяла маленькое зеркальце с золотой ручкой. Снова повела глазами. Зеркало отражало смертельную бледность лица и невыразительные затуманенные, потухшие глаза. Слезы потекли безостановочно. Она всхлипнула, в голову пришли унылые мысли:

«И ни к чему мне теперь ни блеск, ни красота, когда нет моего любимого… Ничто и никто мне не надобно! И отчего же я не заразилась от него сей прилипчивой скарлатиной! Лучше бы я умерла! Пусть бы Павел стал править вместо меня. За двадцать два года, я примерно много сделала для России».

Она встала, медленно оглядела комнату, неуверенной походкой подошла к окну. Холодный вид со стороны залива, аллея деревьев к ней… Петергоф и раньше давил на нее воспоминаниями о прошлом, связанных с ее покойным мужем – императором, а теперь просто выводил ее из всякого равновесия. Но и назад, в Зимний дворец, она не желала ехать. Там, где она была счастлива… Там, где теперь за окном она не увидит даже могильный холм от ее любимого Сашеньки. Намедни ей поведали, что кто-то испоганил его могилу, и ее перенесли в другое место. Неймется ее тайным врагам…

Почему-то вспомнился граф Кирилл Разумовский, который вдов уже более десяти лет. Каково ему? Тоже не сладко, тем паче, что с ним осталось семеро детей. И ведь ничего, пережил. Как ни говори, любил же свою жену. Теперь, сказывают, графом Кириллом правит моложавая племянница покойной жены, Софья Апраксина. Екатерина тряхнула головой: зачем ее посещают странные, ненужные мысли?

Перекусихина уговорила ее позавтракать. С трудом проглотив маленькую чашку кофе, она села у окна, безотрывно уставившись глазами в плывущие облака. Вбежала ее любимая левретка Мими, заботливо привезенная на следующий же день по ее приезде в Петергоф. Она вскочила ей на колени. Рука автоматически опустились ей на спинку, но ее присутствие никак не отвлекло Екатерину от созерцания пустоты за окном. Сидевшая тут же, на диване, Саввишна не спускала с нее страдальческих глаз, готовая подлететь к ней по любому ее знаку.

Екатерина оглянулась на нее, Мария Саввишна хотела что-то ей сказать, но Екатерина отвернулась и паки устремила взор к серо-голубому небу, где медленно плыли, каждое мгновенье, видоизменяясь, красивые белые и сизые облака. Уставив к небесам заплаканные глаза, она с горечью раздумывала, за что Всевышний так сильно наказал ее? Ужели она не добра, не милосердна, не снисходительна? Ужели ленива, не правильно правит народом? Да, она грешна, как и все люди. Можливо, даже пуще многих. В чем же ее главный грех? Что сластолюбива? Не может жить без мужской ласки? Слишком молоды ее фавориты? Екатерина протяжно, едва слышно, выдохнула. Пожалуй, да. Все ее грехи связаны с ее чрезмерной чувствительностью. Но не потому, что сластолюбива. Хотя, возможно и оное присутствует. Однако, она всегда искала, прежде всего, человека, которого она могла бы любить душою. Не ее вина, что сумела так полюбить токмо Потемкина и Ланского. Потемкина любила до сумасшествия: ему она отдала свое сердце. Но счастлива была токмо с Сашенькой Ланским: ему она отдала, пожалуй, саму свою душу. Александр Дмитриевич не мешал ей править и любил ее и даже обожал, как женщину. Что еще надобно было ей, вечно ищущей любви и понимания? Всевидящий Господь Бог забрал у нее самого дорогого человека, каковой токмо мог встретиться на ее пути. Не будет более такового… Таковых более нет в целом свете!

Подбородок Екатерины задрожал. С трудом сдерживая стон, она прижалась лбом к прохладному оконному стеклу. Нет, она не ожидала такого грозного наказания. Бедный мальчик, не пожил, поплатился за ее грехи. Опять заструились слезы. Она встала, собака спрыгнула с колен, тявкнув, ткнулась в туфельку хозяйки, но Екатерина, не обращая на нее никакой аттенции, медленно перешла к другому окну. Мокрые глаза все так же неотрывно смотрели на небо. Где-то там теперь обитает ее ангел – Сашенька. В голове мелькнула часто повторяемая им старая русская поговорка: «Изнизал бы тебя на ожерелье да носил бы в воскресенье». А она ему отвечала на сие: «Ты у меня один-одним, как синь порох в глазу». Мысленно она просила, чтобы его лицо появилось в небесной дали, чтобы плывущие серо-белые облака скроили его прекрасное лицо, его улыбку. На мгновение ей показался какой-то полупрофиль, она быстро смахнула слезы, пока напряженно всматривалась, лицо размылось и исчезло. Обессиленная, она подсела к Перекусихиной, обнялась с ней и паки горько заплакала. Та, ловко подложив ей под спину маленькую подушку, гладила ее по голове и ласково приговаривала:

– Душенька, голубушка, ну успокойся, не кручинься, радость моя, не то сама я здесь и помру, матушка моя, раньше тебя. В этом мире, лучше не любить! Сама ведаешь, царица моя, где любовь там и напасть! Верно говорят: лучше ждать и не дождаться, нежели найти и потерять. Пойдем, птичка моя, приберем тебя, красавицу мою. Посмотри на себя – волосы твои прекрасные не прибраны, глаза потухли совсем, нос и губки распухли, красота ты моя ненаглядная, царица русских сердец! Доколе же ты будешь кручиниться, матушка? Миленький-то твой сверху смотрит на тебя и сам плачет, не хочет твоего такового горя зрить. Ему там с Господом Богом нашим знатно. Придет время, свидитесь… А теперь-то, думать надобно об жизни, царица, ты, наша разлюбезная…

Перекусихина сама, еле сдерживая слезы, все гладила волосы и плечи дорогой ее сердцу, безучастной ко всему, государыни. Что-то глухо звякнуло в дальних покоях. Мария Саввишна беспокойно посмотрела на дверь. Сразу же вошла Анна Степановна, скорыми шажками подошла, тихо, насколько возможно, молвила своим хриплым голосом:

– Слышала конский топот, кто-то, приехал.

Екатерина отстранилась от Перекусихиной, вытерла слезы. – Кто-то приехал? Я никого не принимаю, пойду, прилягу.

Анна Саввишна мягко подхватила государыню под локоть, готовая провести ее к постели.

– А вы оставайтесь, – приказала императрица и медленно, неровной походкой, прошла в свою спальню.

Ее наперсницы переглянулись. Протасова тихо молвила:

– Можливо, князь Потемкин прибыл. Сей час Захарушка доложит.

Вошли, ночевавшая в соседней комнате, Анна Нарышкина вместе с сестрой покойного Ланского – Елизаветой Дмитриевной. Не успели и словом перемолвиться, как послышался шум от топота быстрых тяжелых шагов, дверь распахнулась и вошли огромные, со взлохмаченными шевелюрами, князь Григорий Потемкин, граф Федор Орлов, а следом, рослый, кряжистого сложения, с густой шапкой волос, камердинер Захар Зотов.

Обрадованные их появлением, дамы в разнобой поприветствовали их.

– Мы прямо с дороги. Где она? В спальне? – спросил, прерывисто дыша, князь Потемкин, сбрасывая с себя походный плащ на руки Зотова.

– В спальне, – Перекусихина быстро и мелко семеня, метнулась в комнату государыни. Через минуту, она пригласила их войти.

И князь, и граф были поражены видимым изменениям, постигшие императрицу: бледная, простоволосая, с впалыми щеками, она смотрела на них тусклым померкшим взглядом, губы ее дрожали. С трудом выпростав из-под одеяла слабую исхудалую руку, она подала ее сначала Потемкину, потом Орлову. И тот и другой не сумели сдержать своих слез. Некоторое время никто из них не мог произнести и слова, все трое, стараясь подавить плач, всхлипывали. Мужчинам, видавшим ее во славе и величии, было невыносимо смотреть на нее в таковом потерянном состоянии.

Оба встали пред ее постелью на колени. Потемкин, нетерпеливо утерши непрошеные слезы, срывающимся голосом, укоризненно молвил:

– Матушка наша, как же так! Я думал ты заблажила, а тут… ты… Ужели, хочешь осиротить нас, твоих птенцов, твоих верных рабов? Скажи слово, и мы перевернем мир для тебя, токмо улыбнись, скажи, что не бросишь нас…

Федор Орлов, кривя плачущий рот, вторил ему:

– Ужели, государыня-матушка, оставишь весь русский народ, коий молится за свою царицу и любит тебя безмерно? Будет уже тебе горевать, матушка, восстань из сей кровати, выйди к нам, сирым! Каждый русский готов за тебя горы свернуть на благо тебе и отечеству, голову положить на поле брани!

– Не унывай, на Бога уповай! Tempus vulnera sanat, – напомнил ей пословицу князь Потемкин, тщась молвить назидательно, но голос сорвался на фальцет.

Екатерина, смотрела в потолок, не хотела слушать их. Но как тут не услышать таковые слова! И в самом деле, что ж делать, раз Господь так положил? Знать, не можно человеку быть со всех сторон счастливым… И то благодарить Его надобно, что дал хоть четыре года вкусить оного медового счастья. Она повела глазами в их сторону, на губах через силу появилось подобие улыбки, сказала, чтоб оставили ее, но чтоб пришли к ней обедать. За трапезой, она почти не ела, но разговаривала, однако сама вопросов, как прежде бывало, не задавала, токмо слушала и отвечала на редкие и осторожные реплики. Обещала вскорости прийти в себя и встретиться с ними в Зимнем.

Обнадеженные друзья покинули Петергоф, уверенные, что вскоре встретятся с ней в Санкт-Петербурге. Любому другому в таком состоянии можливо было не поверить, но не ей: государыня Екатерина Алексеевна словами не разбрасывалась.

Екатерина, помня свое обещание, уже на следующий день, после обеда, еще очень слабая, потухшая и безразличная ко всему, вдруг потребовала приготовить кареты и собираться ехать в Петербург. Никакие увещевания даже Анны Никитичны и Марии Саввишны не помогли. В пять вечера двумя экипажами они тронулись в столицу. К Зимнему дворцу они подъехали ночью. К их удивлению, все окна дворца были темными, а двери на замках. На зов камердинера Зотова никто не откликнулся. Екатерина приказала проверить эрмитажные двери, и, естьли они такожде заперты – взломать. Что Зотов и сделал. Словом, первую ночь после возвращения, все спали в холодном помещении, не раздеваясь, набросив на себя шубы.

* * *

Потемкин был шокинирован, когда увидел Екатерину в состоянии полной прострации. Стало быть, вот как она, оказывается, любила оного мальчишку – Ланского! Вот как она, стало быть, может страдать от потери своего любимца! А ведь он, в пору их любви, когда она плакала по каждому поводу в отношении своего Гришешишечки, всякий раз реагировал на оное с недоверием, принимая ее слезы за притворство.

Дома, он, стиснув пальцами виски, расширив глаза, глядя перед собой, размышлял о тех днях, когда они были вместе. Как же она его любила! И как же он, глупец, не ценил то, что великодушная к нему судьба, подарила ему, простому смоленскому дворянину! Роскошнейшую и умнейшую женщину! Она родила ему дочь… Какой же он дурень! Дурак! И еще раз – дурачина! Олух Царя небесного! Чего ему было надобно, чего ему не хватало? И что он, в конце концов, получил на сей день? Ни семьи, ни любви… Одни бесконечные интриги вокруг его персоны. Он опустил тяжелые веки, двинул массивное тело и улегся, раскинув ноги, на широкой софе, как был – одетым и в высоких сапогах. Желая отогнать непрошенные мысли, он хотел заснуть, но мысли не давали ему покоя.

Его счастье, что он – ее правая рука! Из любимца она сделала его Первым министром и сим весьма разочаровала явных и скрытых его врагов. Вестимо, она ценит его: он необходим не токмо для ее ума, но и для государственных дел, коих невпроворот…

Потемкин дернулся, поправил подушку. В голове мелькнуло: а, можливо, он и доселе имеет власть над ее сердцем… Похоже на то. Ведь его-то сердце принадлежит ей, сие он доподлинно знает… Vetus amor non sentit rubiginem – старая любовь не ржавеет. Стало быть, конечно, Екатерина любит его не как покойного Ланского. Она смотрит на него, своего мужа, как на единственного человека способного управлять армией и принимать разумные твердые решения. Он, пожалуй, единственный подданный, верность которого государыня почитает твердой и неподкупной, он в том уверен. Когда на него нападает хандра и у него опускаются руки, она его всегда поддерживает, старается успокоить и вернуть веру в свои силы. И он ведь, платит ей тем же. К примеру, теперь, когда умер Ланской, он, бросив все, приехал ее спасать и утешить. Он видел, как заметно ожили ее глаза с его появлением. Бог даст: все пройдет, все у нее встанет на свои места. У нее империя, семья, внуки… Это у него – ни семьи, ни любви… Каковая у него может статься семья, когда он венчан с государыней?

Потемкин, резко выхватил подушку и положил ее на голову, как бы желая избавиться от нахлынувших мыслей. Но они продолжали мучительно заползать, строясь в новые мысли.

А любви всяческой ему хватает, хоть взять и его племянниц. И они его обожают… Всех выдал замуж, очередь за пятой – Танечкой. Бог, его, конечно, накажет за племянниц. Колико его мать совестила его за своих внучек, а он не мог одолеть в себе свои страсти.

Князь Потемкин прикрыл глаза. Танюшке почти шестнадцать, ужо четыре года фрейлиной у императрицы. Сумасшедшая, на его взгляд, аглинская герцогиня Кингстон, прибывшая на собственной яхте в Петербург колико лет назад, бывающая при дворе, воспылала к ней материнскими чувствами и предлагает ей ехать с ней в Англию, где она сделает ее наследницей всего своего огромного состояния. Размечталась… Никуда его разумница и красавица, похожая на него лицом, беспорочная Танюшка не уедет, он уже присмотрел ей жениха, своего дальнего родственника, а приданное за ней даст сам своей племяннице не меньше оной герцогини.

Потемкин саркастически улыбнулся: сын императрицы, Алексей Бобринский, был влюблен в Катеньку Энгельгардт. И все бы ничего, да токмо Алексей еще и сын бывшего его соперника, Григория Орлова, коего он, князь Потемкин, на дух не переносит по многим причинам. Катеньку он выдал замуж за единственного наследника огромного состояния, графа Павла Скавронского, посланного недавно императрицей послом на Италийские берега, в Неаполь. Сын ее, Бобринский, сказывают, теперь поглядывает на Таню. Нет, токмо его дальний родственник, генерал-поручик Михаил Потемкин, в самый раз – будущий муж Танечке Энгельгардт!

Мысли перекинулись на их с Екатериной дочь – Лизаньку, она на шесть лет младше Тани, еще дитя, хотя весьма рослое дитя, и, пожалуй, красотой блестеть не будет, зато характером вся в мать… Вот еще о ком ему надобно позаботиться, хотя, конечно, и императрица не оставит ее без своей аттенции. Надобно будет перед отъездом в Херсон, навестить племянника Александра Самойлова, коий являлся опекуном Лизы Темкиной. Сестра Мария писала, что девочка прилежна, послушна, делает успехи в танцах, игре на клавесине и прекрасно владеет французским языком.

Однако не о том он думает! Надобно что-то делать, дабы вывести матушку-государыню Екатерину из нынешнего, весьма болезненного состояния. Но как?

* * *

О смерти в августе графа Захара Чернышева императрица узнала через неделю по приезде во дворец, что тоже явилось значительным ударом для нее. За месяц до кончины Ланского, граф Захар Григорьевич приезжал в Петербург с докладом о проделанной работе за два года. Сделал сей московский градоначальник много: при нем выправили обветшалые улицы, отремонтировали стены Китай-города, завершили в Кремле постройку присутственных мест, устроили каменные караульни у Варварских, Ильинских и Никольских ворот, расчистили от грязи рынки.

– Отчего же он умер? – промокая платочком слезы, испросила государыня свою фрейлину, кузину покойного графа, княгиню Наталью Петровну Голицыну.

– Медикусы сказывают, что умер с расстройства головы, – ответствовала княгиня.

Екатерина, зная, что в последнее время стала не в меру плаксива, держалась всякий раз изо всех сил, дабы не заплакать.

– Где погребен?

Потемкин уже было открыл рот ответить, но княгиня Голицына опередила:

– Похоронили его в Ильинской церкви села Ильинское, Волоколамского уезда.

Зависла небольшая пауза и Безбородко, дабы заполнить ее, доложил:

– Слыхал, москвитяне говорят, что, буде он пробыл еще хоть полгода, он бы полностью навел порядок и в торговых рядах Первопрестольной.

Безбородко помолчал, ожидая кто, что скажет. Но все молчали. Тогда он со значительным видом добавил:

– Зело гораздый был сей губернатор, покойный граф Захар Григорьевич!

Княгиня Голицына горестно заметила:

– Наивяще гораздый! За последнее время таковые люди ушли! – молвила она, утирая слезы. – И Захар Чернышев, и Панин Никита, и Григорий Орлов, и Александр Ланской. Умер и Александр Михайлович Голицын, когда-то бравший Хотин. Все люди государственного уровня.

Потемкин с укором посмотрел на княгиню, дескать, зачем бередишь душу? Известная своей смелостью и острословием, княгиня Голицына отвела глаза.

– Зело согласна, Наталья Петровна! Таковых людей днем с огнем не сыщешь, – молвила Екатерина, дрогнувшим голосом. Она нервно прошла к окну. Паки зависла пауза. Голицына, Дашкова, Потемкин и Безбородко, не зная, что и сказать, смотрели ей в спину. Засим Дашкова нашлась:

– Так и ушел бездетным князь Голицын, не родила ему Дарья Алексеевна, урожденная Гагарина. Ну, а мой родственник, Никита Панин и вовсе не женился, все некогда было за службой Российской короне. Он не ложно почитал Вас, Ваше Величество.

Екатерина скользнув в ее сторону взглядом, тихо усмехнулась:

– Никита Иванович со своей ленью был вынужден почитать меня, свою императрицу. До моего восшествия, хорошо помню, как он мучился, не хотел ходить на всякого рода построения и вахт-парады, кои должон был посещать, понеже Петр Федорович наградил его чином генерал-аншефа. Панин отказался от генеральского чина, заявив, что, естьли будут настаивать на его принятии, он отправится в Швецию. Когда об оном отказе доложили императору Петру, тот произнес оскорбительные для сего вельможи фразы: «Мне все твердили, что Панин умный человек. Могу ли я теперь верить сему?» – Екатерина ироническим тоном завершила: – Вестимо, графу токмо и оставалось, что идти под мои знамена.

Княгиня Екатерина Дашкова удивленно подняла брови:

– Я того не знала… – молвила она, смущенно оглянувшись на Потемкина и Голицыну. – Помнится, после многих раздумий и сомнений, я все же решилась заговорить с ним о низложении с престола Петра Федоровича. Но Никита Иванович стоял за соблюдение законности и за содействие Сената, хотя и понимал гибельность для страны правления таковым неуравновешенным императором.

– О да! – паки усмехнулась Екатерина и медленно прошла к своему креслу. Засим молвила:

– Он был за соблюдение законности, что означало, что трон должен наследовать законный преемник, то есть сын Петра – Павел. Его, Панина, воспитанник. А мне, матери Павла, до его совершеннолетия, отводилась роль регента.

Потемкин заинтересованно взглянул на Екатерину:

– И как сие произошло, что случилось инако, не как того хотел Панин? – спросил он.

Екатерина пожав плечами, ответствовала весьма просто:

– Может статься, во время подготовки переворота и его совершения, я и могла согласиться на роль регента, но в обстановке всеобщего ликования по поводу свержения императора Петра, и моего воцарения, мысль о регентстве сама собою исчезла, слава Богу!

– И потом Ваше Величество всегда доверяли Панину…, – полувопросительно промолвил князь.

– Не всегда, но чаще – да. Я могла бы погубить его карьеру с самого начала… Но случилось так, что в то время, промеж мной и воспитателем сына, были более или менее доверительные отношения, поелику, Панин, видя бесполезность протеста, не настаивал на регентстве. К тому же, я положила никому не мстить, даже явным сторонникам императора, таким, как Волков, Мельгунов, Михаил Воронцов.

Екатерина уже нервно обмахивалась веером.

– Кстати, – продолжила она, – отправив канцлера Воронцова в двухгодичный отпуск, я назначила Никиту Ивановича, присутствовать старшим членом в Иностранной Коллегии до возвращения канцлера. При том, он остается воспитателем наследника. Как вы все знаете, его временная должность продлилась почти двадцать лет…

– Да-а-а, он упражнялся в Коллегии с начала вашего царствования, исполняя роль канцлера, не являясь им фактически, – как бы подтвердила княгиня Екатерина.

– И он не требовал сей должности? – паки испросил князь Потемкин.

– Не требовал.

Князь, выпятив губу, уважительно смотрел на императрицу. Дашкова и Безбородко скрытно переглянулись. Княгине хотелось и далее говорить о достоинствах своего родственника, но Безбородко, как бы угадав ее намерение, вдруг с усмешкой молвил:

– Да, много было достоинств у покойного Никиты Панина, но его гораздую медлительность отмечал не один чужестранных дипломат. Я хорошо запомнил особливо одно из перлюстрированных писем француза Корберона.

И Александр Андреевич быстрым и четким голосом поведал на память содержание оного:

«Он встает очень поздно, забавляется рассматриванием эстампов или новых книг, потом одевается, принимает являющихся к нему, затем обедает, а после того играет в карты или спит, потом он ужинает и очень поздно ложится. Старшие чиновники его работают нисколько не больше его и проводят время за картежной игрой, причем проигрывают пропасть денег, до шестисот рублей в вечер, как случается, например, с Фон Визиным или Морковым, Бакуниным и другими».

Потемкин усмехнулся. Удрученное лицо Дашковой показывало, что все оное она знает. Екатерина Алексеевна сложив веер, устало молвила:

– Что там и говорить: за лет пять до своей смерти, он был далеко уж не тот, каковым начинал свою деятельность в Иностранной Коллегии. Примерно толико лет и князь Григорий Орлов был не у дел.

Глядя куда-то в пространство, тяжело вздохнув, государыня печально напоследок изрекла:

– Токмо Захар Чернышев не забывал о пользе отечества до последних своих дней.

Записки императрицы:

В августе умер граф Захар Григорьевич Чернышев.

Такожде, оказывается, умер любитель музыки, театра и литературы, веселый и остроумный статс-секретарь Адам Олсуфьев, причем, через два дня после кончины Сашеньки. Но Саше было 26 лет, а Олсуфьеву – 63.

Граф Безбородко рассказал весьма любопытную историю любви молодого архитектора, пиита и изобретателя Николая Львова к Марии Дьяковой, родители коей отказали ему в доме. Он женился на ней тайно, но живут, как прежде отдельно, каждый в своем доме. Безбородко сказывает, что Львов фантаниру-ет идеями, называет его русским Леонардо да Винчи и поручил ему строить новый почтамт. На сей неделе он представит мне оного гения.

Дж. Кварнеги довольно скоро строит церковь Казанской иконы Божьей Матери. Ужо похоронено около нее колико почивших людей.

* * *

Князь Потемкин поведал Екатерине о посещении графа Семена Зорича в Шклове. Разговор завела она:

– Князюшка, ты же ехал сюда, в столицу, через Шклов. Как тебя встретил наш щеголь, Сима Зорич? Ведь у него опричь кадетской школы, и дворец, и громадная оранжерея, и театр не хуже Шереметьевского…

Потемкин весьма недолюбливал Зорича, но зла на него не держал. Однако князю удалось раскрыть аферу, прикрываемую Семеном Гавриловичем.

– Все оное у него успешно, права ты государыня-матушка, но есть за ним весьма приметный грешок.

Екатерина посмотрела на князя с большой аттенцией.

– Что натворил сей генерал?

– Вообрази, всемилостивейшая, чтоб уверить его, что я не держу на него зла и благоволю к нему, мне пришлось остаться у него на ночь. И вот вдруг мне докладывают, что один еврей просит разрешения поговорить со мной наедине.

– Любопытно, князь, – расширила глаза императрица.

– Так тот еврей, приносит мне ассигнацию и стал утверждать, что она фальшивая.

Брови Екатерины поползли вверх:

– Фальшивая ассигнация!

– Сначала я ничего не заметил, понеже она весьма хорошо подделана, но сей еврей показал мне, что вместо «ассигнация» на фальшивке написано «ассигиация». Буква «н» заменена на «и».

– И кто же занимается выпуском сих фальшивок? – гневливо испросила Екатерина.

– Еврей указал на камердинера графа Зановича и на карлов Зорича.

– Что же ты, князюшка учинил? Паче того, для чего ты толико времени молчал, Светлейший князь?

Князь, взглянув на нее, криво усмехнулся:

– Я собирался доложить, но пока не хотел беспокоить тебя, матушка моя, до поры. А что сделал? Я дал оному еврею тысячу и велел поменять их все на фальшивые и привезти мне в Дубровки, что неподалеку от Шклова. Опричь того, послал за губернатором Энгельгардтом. Как он прибыл, я ему и говорю: «Видишь, Николай Богданович, у тебя в губернии делают фальшивые ассигнации, а ты и не знаешь». Тот тут же организовал следствие, кое на следующее утро, перед самым моим отъездом вскрыло причастность к афере родственников Зорича, Зановичей, кои обещали Семену Гавриловичу выпутаться из долгов.

– Уму непостижимо! До чего докатился! – нервно воскликнула Екатерина Алексеевна, рука ее потянулась к графину с водой. Князь, опередив ее, налил и подал ей стакан воды.

Расхаживая по кабинету, он продолжил:

– Сами хитрецы, как оказалось, давно находились в розыске в Венеции и Париже, понеже, путешествуя по Европе, они везде находили простачков и разными способами выманивали у них деньги.

Потемкин остановился супротив Екатерины.

– А Сима Зорич, кормилица моя, всем известный простак. Вот и попался.

Екатерина расстроено отвернулась.

– Где же теперь сии авантьюиристы?

– В Шлиссельбургской крепости. Но что делать с Зоричем, я не ведаю, посему жду вашего, государыня-матушка, решения.

Екатерина, медленно допив стакан воды, не поднимая глаз, молвила:

– Не надобно его в крепость, но следует уволить с военной службы и установить негласное за ним наблюдение.

Князь улыбнулся, хлопнул в ладоши:

– По вашему велению, по вашему хотению, государыня-матушка, быть по сему!

Екатерина, вздрогнув от нежданного хлопка, с укором молвила:

– Григорий Александрович, пора бы вам, князь, угомонить свою неуемность!

– Кормилица моя, ну, кто-то ж должон унять вашу грусть-печаль. Кто, естьли не я?

Довольный, что вызвал у нее улыбку, он, тоже улыбаясь, подошел к ней и крепко обнял.

– Не изволь беспокоиться, матушка-голубушка, – уверил он ее, размыкая объятья, – с Зоричем ничего не станется, однако, полагаю, сей щеголь поумнее будет.

Записки императрицы:

Чарльз Камерон заканчивает двухэтажный корпус с холодными банями на первом этаже и Агатовыми комнатами на втором. Оттуда, через овальную лоджию можливо выйти в Висячий сад. Очень красиво сочетание яшмы и агаты, коий посоветовал Александр Ланской. Мною велено перенести сюда и узорчатый паркет из его покоев, дабы оное напоминало мне, что Александр Дмитриевич по нему ходил.

* * *

На место Шарля де Сен-Жоржа, маркиза де Вернака, не самого удачливого полномочного французского посла в Санкт-Петербурге, был прислан молодой, тридцати лет, граф Луи-Филипп де Сегюр. Рослый, подтянутый красавец-француз появился в столице не ко времени: императрица никого не принимала. Колиньер, поверенный в посольских делах, убедил де Сегюра, что императрица не принимает его, понеже весьма опечалена недавней смертью генерал-адъютанта Александра Ланского, коего сильно любила.

Де Сегюр, коий тоже любил и даже боготворил свою жену, оставленную с детьми в Париже, высоко приподнял свои густые черные брови:

– Она императрица! Ужели дела приватные так могли на нее повлиять, что она не хочет заниматься делами государственными? – возмутился он.

Рассудительный Колиньер заметил:

– Сказывают, фаворит ее того стоил по искренности и верности его любви к императрице. Сей генерал, бывши совсем не честолюбивым, за четыре года успел убедить ее, что привязанность его относилась именно к ней самой, как женщине, а не к императрице.

Де Сегюр сделал саркастическое лицо:

– Друг мой, Колиньер, скажи мне, откуда может кто-нибудь оное доподлинно знать?

– Откуда? Так говорят люди, окружавшие его и государыню.

Неоднократно и безрезультатно проводя время в приемной Ея Императорского Величества Екатерины Второй, потеряв всякую надежду на встречу в ближайшее время с ней, французский посол неожиданно все-таки получил аудиенцию.

Государыня Eкатерина Алексеевна, может статься, еще бы не скоро пришла в себя после кончины Ланского, естьли бы не дела государственной важности, особливо, связанные с Иностранной Коллегией. Опричь того, множество чиновников ждали назначений, некоторые из них – отставки. Первым делом, Екатерина Алексеевна просмотрела реестр своих посланников. Все также в Лондоне Российским послом проживал граф Семен Романович Воронцов, в Швеции – Морков Аркадий Иванович, во Франции – князь Иван Сергеевич Барятинский, в Гишпании – Степан Степанович Зиновьев, в Турции – Яков Иванович Булгаков, в Австрии – барон Иван Матвеевич Симолин, в Неаполе – заменивший Андрея Разумовского, граф Павел Мартынович Скавронский, в Польше – граф Отто Магнус фон Штакельберг.

Ее аудиенции нетерпеливо ожидал новый французский посол Луи-Филипп де Сегюр, коего непременно надлежало принять. Сказывают, сей молодой аристократ, борец за свободу, уже повоевал за освобождение американских колоний и показал себя героем.

Наконец, посол, настойчиво ищущий аудиенции, предстал пред нею. Молодой, одетый по последней парижской моде, широкоплечий, большеглазый, с глубокой ямочкой на подбородке, словом, приятной внешности посланник, увидев ее, заметно оробел. Она стояла, лицом к нему, облокотившись на одну из колонн кабинета с высоким, украшенным лепниной потолком. В глаза послу бросились два массивных стола, заваленных аккуратными стопками бумаг, и четыре низеньких столика, все на гнутых ножках и множество стульев, кресел и два дивана, вся мебель в позолоте.

По справедливости сказать, наблюдательный де Сегюр, на минуту, доподлинно онемел. Все слова у него вылетели из головы: пред ним стояла стройная красавица, может быть, из-за весьма элегантно покроенного красивейшего серебристого цвета платья, императрица – совершенная красавица, выглядевшая гораздо моложе своих лет. Но не красота его смутила, а величественный вид ее, грустная полуулыбка и печальные внимательные глаза, резко выделявшиеся на ее бледном, слегка нарумяненном лице. Она изволила любезно представить ему своего вице-канцлера, графа Остермана. Они раскланялись друг другу. Растерявшийся французский дипломат, кланялся и произносил слова каким-то деревянным языком. С видимым усилием, взяв себя в руки, прочистив горло, он, наконец, выговорил:

– Ваше Императорское Величество! Мой монарх, Людовик Шестнадцатый, счастлив иметь возможность чрез меня, посланника Франции, графа Луи-Филиппа де Сегюра, передать во всей полноте свое почтение и уважение к вам и вашей стране!

Граф, взмахнув шляпой, кою держал в руке, склонился в глубоком поклоне.

Екатерина подала ему руку, к которой он, подойдя ближе, почтительно приложился.

– Передайте своему королю, теми же словами, мое к нему самое лучшее отношение, – услышал де Сегюр, приятный голос императрицы, отвечающей ему на французском языке. – Очень рада вас видеть здесь, граф Луи-Филипп де Сегюр. Вы выглядите решительным и умным молодым человеком.

Де Сегюр, осмелев, ответствовал:

– Благодарю Вас, Ваше Императорское Величество! Я счастлив передать вам удовольствие, кое испытывает король Франции за то, что вами было принято наше посредничество между Голландией и Австрией, хотя наш министр иностранных дел, граф Верженн удивлялся, для чего вы так не желали оного участия прежде.

Императрица улыбнулась, устало повела глазами в сторону Остермана:

– Что же удивляться, граф? – мягко возразила она. – Предыдущий ваш министр не щадил самолюбия ни императрицы Елизаветы, ни, теперь – мое. Я уверена, что именно герцог Шаузель вдохновил злоречивое сочинение аббата Шаппа о нашей стране, вынудив меня написать обратное его произведению сочинение под названием «Антидот». Возможно, вы читали его, граф?

Де Сегюр шаркнув ногой, ответствовал:

– К несчастью, Ваше Императорское Величество, не пришлось еще прочесть, но я непременно восполню сей пробел.

Императрица, милостиво кивнув, продолжила:

– Окроме того, в свое время, герцог Шаузель был супротив избрания короля Станислава-Августа Понятовского, и, ко всему, поддерживал Оттоманскую империю.

Императрица замолчала.

Граф де Сегюр понял, что появился удобный момент, когда надобно изложить главную свою цель приезда.

– Я все понимаю, Ваше Императорское Величество, – сказал он, склонившись, паки, шаркнув ногой. – Но теперь, после того, как Шаузеля более нет, на его месте граф де Верженн, все меняется и, надеюсь, мы сможем договориться, хотя бы для начала, о взаимовыгодной торговле.

Императрица посмотрела на него долгим внимательным взглядом, засим, слегка склонив голову, изрекла:

– Кто его знает, граф? Спешить не стоит, время покажет, господин де Сегюр. Ваш предшественник, маркиз де Вернак, не сумел доказать преимуществ торговли с Францией.

Императрица кивнула вице-канцлеру графу Остерману, и тот подошел к французскому послу обменяться аккредитивными грамотами.

Между тем, императрица мягко обратилась к дипломату:

– Кого, граф, вы знаете в Париже из наших подданных?

– О! Я знаком с очень красивой парой князей Голицыных. Они недавно прибыли к нам, как я понял, дабы дать хорошее образование своим сыновьям.

– Вы говорите о моей фрейлине Голицыне Наталье Петровне и ее муже Владимире. Совсем недавно, пред отъездом, моя фрейлина доложила, что хочет образовать детей и поправить здоровье своего мужа.

Де Сегюр улыбнулся:

– Да, князь Голицын уже успел зарекомендовать себя там, как большой любитель карточной игры.

Екатерина, подняв брови, возразила:

– Зная железный характер его жены, я уверена, она не даст ему разорить сим свое семейство.

Де Сегюр, выказывая свое согласие, паки склонился пред Ея Величеством.

Государыня Екатерина Алексеевна ласково предложила ему: – Будем рады видеть вас, граф, вечером на обеде. Сегодни же, вы можете представиться здесь, во дворце, Великому князю Павлу Петровичу.

Де Сегюр, поклонившись, радостно ответствовал:

– Премного благодарен! Всенепременно, Ваше Императорское Величество!

Засим, де Сегюр поняв, что пора раскланиваться и удалиться, паки взмахнув своей шляпой, склонился перед императрицей.

Попрощавшись с французским послом, Екатерина дала указание графу Остерману, осведомиться, что из себя представляет граф Луи-Филипп де Сегюр поподробнее и удалилась в свои покои, не пожелав более никого принять.

Записки императрицы:

С. Г. Зорич сегодни, быв на аудиенции, сумел оправдаться касательно фальшивых ассигнаций. Но теперь он уволен с военной службы, за ним установлено негласное наблюдение. Его родственники Зановичи арестованы и препровождены в крепость еще месяц назад.

* * *

После императорского обеда в Зимнем дворце, граф де Сегюр, возвратился домой в приподнятом, можно сказать, восторженном настроении: на первой же аудиенции императрица произвела на него неизгладимое впечатление. Во время обеда, она, кажется, говорила токмо с ним. Де Сегюр полагал теперь, что более любезной женщины, ему не приходилась встречать. Он сразу же поделился своими впечатлениями с поверенным в делах, Колиньером.

– Что ж вы хотите? – ответил на его восторги временный поверенный. – Вы – новый молодой человек, дипломат, собой видный, благородного происхождения, умеющий поддержать умный разговор. Ей самой было приятно поговорить с вами.

Де Сегюр молчал, мечтательно улыбаясь. Колиньер, перебирая бумаги, резко обернулся к нему и задорно спросил:

– Вы же не молчали во время обеда, а красиво, как вы умеете, говорили, не правда ли? О чем говорили? Ведь всем известно умение императрицы вести беседы.

– Не молчал, – коротко ответил де Сегюр.

– Вот и замечательно! Глядишь, с вашей помощью и сдвинется с места наше дело.

Де Сегюр, глядя перед собой, улыбаясь, молвил:

– Приложу все усилия! Думаю, будет интересно поработать с русской государыней. Очень она мне понравилась.

Колиньер усмехнулся.

– Новость каковая! Я, монсиньор, не встречал еще человека, кому бы она не понравилась…

– Но, она далеко не молодая.

– Так и что? Зато фавориты у нее весьма молодые, – не унимался всезнающий Колиньер. – Кстати, – заметил он, – вы говорили, вас такожде представили Великокняжеской семье… Как они вам все показались?

Де Сегюр ответил довольным тоном:

– Приняли они меня весьма приветливо.

– Еще бы! Помнят, стало быть, почести с коими были встречены совсем недавно во Франции. Сказывают, у наследника весьма красивая жена. Я видел ее несколько раз мельком.

– Очень хороша: высокая, статная, ласковая, без желания кому-то нравиться. А вот Великий князь, как мне показалось, напротив, явно имеет к оному стремление. Великая княгиня, в тягости, кажется, на последнем месяце. Кстати, она представила мне свою фрейлину, Екатерину Нелидову. Тоже весьма важная дама.

– Любопытно, что Великая княгиня редкий год не рожает.… Четвертый ребенок за не полных восемь лет!

– Да-а-а, – удивленно качнул головой де Сегюр.

– Кстати, – вспомнил Колиньер, – вы говорили о нашем злоречивом Шаппе… У меня есть книга императрицы, кою она написала в ответ на его сочинение. Называется «Антидот». Ежели не читали, следует обязательно вам полистать его, граф.

Глаза Сегюра оживленно забегали по полкам шкафа с книгами.

– Где? Я с удовольствием ее прочту, императрица о ней упоминала.

Колиньер прошел к шкафу и вынул тоненькую книжицу.

– Вот! Прочтете, потом поговорим о ней. Читайте внимательно! Там ни одного слова с потолка. Умеет русская императрица разложить все по полочкам.

* * *

Весь прошлый, восемьдесят третий год, свободно говорящий на татарском языке, Александр Суворов, совершал экспедиции противу отдельных отрядов ногайцев, за что был удостоен ордена Святого Владимира 1-ой степени. После признания Турцией вхождения завоеванных земель в состав России, в апреле текущего года Суворов был отозван в Москву и назначен командующим Владимирской дивизией. Хотя, как обыкновенно, на новом месте он занимался обучением и воспитанием войск чрезвычайно много, однако паче остального, его немало интересовало и состояние владимирских вотчин. Помимо всего его заботила судьба совсем маленьких детей крестьян, которых родители не берегли во время болезней, не укрывали одеялами, держали открытыми двери и окна. Ко всему, любой проезжий мог остаться постояльцем в любом доме, и о нем пуще пеклись, нежели о больном чаде. По оному поводу, генерал Суворов, как рачительный хозяин, даже написал письмо к крестьянам села Кистошь, приводя дурной пример некоторых крестьян, дабы призвать их к правильному обхождению со своими детятями. Как рачительному хозяину, генералу желалось уменьшить детскую смертность.

Вестимо, ему не давали покоя слухи, что в его отсутствие, его племянник Сергей Суворов днями и ночами пропадал в спальне его жены. Два года назад, после десяти лет семейной жизни, наступил окончательный разрыв между ним и супругой. Девятилетнюю дочь, Наталью, Александр Васильевич поместил на воспитание в Смольный институт, а токмо родившегося сына Аркадия оставил при матери, тем паче, что не считал его своим, полагая, что мальчик – плод развратной связи Варвары Ивановны и его племянника.

Устраивая дочь в Смольный, Суворов, находясь некоторое время у родственников, с немалым удивлением отметил, что необыкновенно разросшийся город Петербург жил бурной жизнью и быстро изменялся, а самое главное, он явно обогнал по численности населения древнюю Москву. Как ему поведали в Иностранной Коллегии, в столице проживало около двухсот тысяч человек. Петербург стал крупнейшим портом. Казалось, весь торговый флот был сосредоточен здесь. Порт на стрелке Васильевского острова был переполнен судами, приходившими из восемнадцати стран. У причалов появились даже суда из Северо-Американских Соединенных Штатов. Приметливый ко всем переменам, генерал Суворов отметил перемену города и в архитектурном стиле. Барокко сменилось на более спокойный, величественный классический стиль.

Вместе со своим племянником Горчаковым, он посетил и новый каменный Большой театр, поразивший его своей величиной и внутренним великолепным убранством. Давали комическую оперу Осипа Антоновича Козловского на тему русских сказок «Мельник, колдун, обманщик и сват». Александр Суворов, обожавший сказки, с удовольствием слушал и смотрел представление на необычайно высокой сцене, не забывая оглядывать и обширный зал, занимавший три четверти круга. Театр так понравился ему и племяннику, что они посетили его в другой раз, через два дня, и были до крайности довольны игрой Якова Шумского, игравшего в «Недоросле», быстро набиравшего известность сочинителя Фон Визина, роль Еремеевны, своей мастерской игрой, доведший зрителей до коликов. К дождю бросаемых ему на сцену кошельков, прижимистый генерал Суворов присовокупил и свой. Так что, средь всех личных неприятностей были у него и приятные минуты. Перед самым отъездом из столицы, его особливо порадовало известие, что сей осенью, его молодой сослуживец, точнее сказать, его ученик, Михаил Кутузов, раненный десять лет назад в висок в Алуште, во время сражения с турецким десантом и выживший, тоже получил новый чин – генерал-майора за успешное подавление восстания в Крыму. С чем генерал Суворов его и поздравил письмом со всей своей обычной прямотой и искренностью.

Однако возвращался он в Москву, кою любил все-таки паче столицы, с удовольствием. Конечно, пышнее Петербургского двора не было во всей Европе, сие можно было судить по пышным праздникам и парадам на площадях. Город щеголял стремительным ростом, развитием, значимостью, но в столице присутствовала гораздая холодность в отношениях промеж людей, совсем не сообразная москвичам с их хлебосольством, изрядной леностью и неделовитостью. Хотя были здесь и весьма предприимчивые вельможи, к примеру, почивающий на лаврах, граф Алексей Григорьевич Орлов. Доживая свой век в Москве, он пользовался необычайной к себе любовью и уважением горожан. Московиты о нем знали все. Помнили, между прочим, что он, обладая недюжинной силой, мог удержать шестерку лошадей, скачущих во весь опор в колеснице. Однажды он спас императрицу от неизбежной смерти: она каталась, на устроенных в Царском Селе деревянных горках, и, вдруг, медное колесо выскочило из колеи. Граф Орлов, стоя на запятках, спустил ногу в ту сторону, где была опасность, а рукой схватился за перила, и, таким образом, стало быть, остановил колесницу. Колико раз генерал Суворов своими ушами слыхивал, как с появлением Орлова молва вполголоса бежала с губ на губы: «Едет, едет, изволит ехать!» Все головы поворачивались к дому графа Орлова, и прохожие всякого звания разом снимали долой с голов шапки. Народ любовался его ростом, вельможной осанкой, важным, приветливым и добрым взглядом. Суворов попал на одно из Московских гуляний, во время коего, граф с огромной свитой тоже красовался на своем знаменитом Свирепом. Была с ним и его дочь графиня Анна Алексеевна, но Суворову не удалось увидеть ее. Сказывают, что в манеже Орлова, находившегося в его усадьбе Нескучное, устраивались карусели, на коих его юная дочь поражала зрителей тем, что на полном скаку выдергивала, копьями ввернутые в стены манежа кольца, и срубала картонные головы манекенов в чалмах и рыцарских шлемах.

Что ж, дочь сильна! Вся в отца! Не то, что его нежная Суворочка – Машенька, тоже вся в отца, коий был урожден слабым и тщедушным. Токмо благодаря силе своего духа и вере в помощь Всевышнего, он стал таким крепким, что может и с самим Орловым посостязаться. Хотя, вестимо, победит граф Орлов, без сумненья! Таких богатырей земля Русская родит лишь штучно.

Записки императрицы:

13-го декабря 1784 года у Великокняжеской четы родилась вторая дочь Елена Павловна, необычайно красивая крошка. Просто Прекрасная Елена из греческой мифологии.

Надобно обласкать генерал-поручика Тимофея Ивановича Тутолмина, генерал-губернатора Архангельской и Олонецкой губерний, коий проявляет себя на сей должности, как инициативный и деловитый хозяин. Как характеризует его князь Долгорукий, Тутолмин сметлив, осторожен; взыскателен по службе и учтив в обращении.

* * *

С возвращением Великокняжеской семьи из заграничного путешествия, где Екатерина Нелидова сопровождала их в качестве фрейлины, она все более принимала участие в их семейной жизни. Ея Высочество Мария Федоровна, постоянно во всем советовалась с Екатериной Ивановной и полностью ей доверяла. В декабре Мария Федоровна родила вторую, необычайно хорошенькую дочь, Великую княжну Елену Павловну. Императрица Екатерина назвала ее в честь мифологической греческой царицы – Елены Прекрасной. Пoчти ежегодно находясь в тягости, Великая княгиня, широкая в кости, весьма располнела, и, рядом с тоненькой Нелидовой, выглядела весьма дородной. Как бороться с излишней полнотой Мария Федоровна не знала. Обделять себя едой пыталась, но ничего не получалось, понеже ребенок в утробе требовал усиленного питания. Великой княгине оставалось токмо с завистью смотреть, как Нелидова ела с отменным аппетитом и никогда не поправлялась. В короткие периоды отсутствия беременности Мария Федоровна успевала похудеть совсем немного. По совету Екатерины Ивановны, она тщилась скрывать полноту особым кроем платьев, беря себе в пример императрицу Екатерину Алексеевну, коя, кстати, за последнее время, пре-изрядно похудела. Она всегда одета великолепно, слишком хорошо для женщины, которая делает вид, что не заботится о своей внешности. Однако, привлекательность свекрови, после смерти генерала Ланского, заметно поблекла. Хотя, может статься, сие оттого, что глаза ее теперь не блестят, как прежде.

Мария Федоровна сидела перед зеркалом и, щуря близорукие глаза, пристально рассматривала себя. Все говорят, что она красавица. Отчего же тогда она чувствует себя так неуверенно, для чего ей кажется, что она нелюбима мужем? Она не может резко ответить на его, неприятные ей, замечания или топнуть ногой, как себе может позволить Нелидова? Великая княгиня завидовала, что та могла позволить себе никого не бояться и быть прямолинейной в суждениях, даже с вспыльчивым Павлом Петровичем.

Нелидова же, сама себе плохо могла объяснить отсутствие страха. Может статься, причиной оного было то, что знала: Великий князь ее искренне уважает и, возможно, любит. Она видела, что Павел Петрович не красив, зато обожала его ум, ироничность и умение подмечать все то, что далеко не каждый заметит. Между ними не было греховных отношений: глубоко верующая в Бога, и, от природы, добропорядочная Нелидова, никогда не допускала греха. Она полюбила князя, когда он уже был женат на Наталье Алексеевне. Токмо выпущенная из института, она была назначена фрейлиной при Малом дворе самой императрицей, понеже государыня Екатерина Алексеевна обратила на нее свою аттенцию, когда, будучи ученицей Смольного института, она, юная институтка, талантливо играла на сцене не токмо женские, но и мужеские роли. Императрица оказалась таковой искренней поклонницей таланта Нелидовой, что даже заказала знаменитому Левицкому ее портрет в танцевальном костюме.

Последнее время и Великая княгиня, и ее своенравный супруг, отчетливо понимали, что не могут обходиться без ее разумных и дальновидных советов.

– Какова наша Екатерина Ивановна! – говорила Великая княгиня. – Все видит, все знает, проницательна, добра!

– Она лекарь человеческих душ! – с видимым благодушием соглашался Павел Петрович.

– В чем же секрет ее такового обхождения? – любопытствовала, в тайной зависти, Мария Федоровна.

– Полагаю, она руководствуется нравственными и сердечными мотивами. Инако, оное в ней не назовешь, – объяснял ей Великий князь. И в тоне своего самолюбивого мужа, Мария Федоровна слышала его необычайное расположение к фрейлине.

– Не кажется ли тебе, mon ami, – ревниво и настойчиво вопрошала Великая княгиня, – что она приобрела немалый вес при дворе, понеже к ней обращаются за протекцией, аудиенциями, ей вручают прошения. Может статься, она упражняется за ради какой-то партии.

Павел Петрович удивленно возражал:

– Партии? С чего ты, друг мой, взяла? У Екатерины Ивановны нет никаких твердых политических убеждений. Поверь мне! Она просто тщится для общего блага. Твоего и моего, в том числе.

Однако, до Ея Высочества все чаще доходили слухи о необычных дружеских отношениях мужа и ее фрейлины. Мнительная и ревнивая Мария Федоровна понимала, что маленькая, стройная, веселая, острая на язык и весьма образованная соперница, хоть и не красавица, но гораздо притягательнее для противуположного пола, чем она, мать четырех детей, приземленная и по-немецки, практичная. Опричь того, она в тягости пятым ребенком, и скорее всего, через год паки будет в том же положении!

Не выдержав, Мария Федоровна пожаловалась на нее государыне. Роняя пред императрицей крупные слезы и всхлипывая, она жалобно изрекала:

– Я не могу ее видеть, но Павел Петрович и слышать не хочет об ее удалении!

Екатерина обняла ее. Мария Федоровна от ее ласки расплакалась пуще прежнего.

– Не плачь, – посочувствовала государыня. – Из любого положения есть выход. Молодец, что пришла: за хорошим советом обращаться надобно к родителю, либо к учителю.

– Вы мне, Ваше Величество, за мать, – всхлипывала, Мария Федоровна, – понеже у меня здесь никого, окроме брата нет. И тот далеко на службе.

Екатерина мягко посоветовала:

– Не будьте не в меру покорной и покладистой женой. Мужчины оного не любят.

«Откуда она все знает?» – подумала Мария Федоровна. Свекровь ее – гораздо норовистее своего сына: уж ей не пришлось быть покорной, ни пред кем бы то ни было.

Екатерина прочитала ее мысли:

«Знала бы ты, как я была покорна Светлейшему князю! – ответила она ей про себя. – И вот результат: я потеряла мужа».

Екатерина смотрела вслед уходящей невестки… «Что ж, – думала она, – из ошибки надобно извлекать пользу. И я ее извлекла!»

* * *

– Да, с князем Потемкиным невозможно будет хоть как-то сблизится, – говорил де Сегюру шведский посол барон Нолькен. – Холодностью своей, он отвратил от себя почти всех иностранных посланников. Светлейший князь, наравне с императрицей, ненавидит французов, как защитников турок, поляков и шведов. Князь делает все во вред нам и Пруссии, соответственно относится и к их дипломатам. Зато чрезвычайно ласков с австрийцем Кобенцелем и аглинским послом Фитц-Гербертом, такожде, как с их купцами и путешественниками.

– Поелику я вижу, как граф Кобенцель выходит из себя, дабы угодить Светлейшему. Уж так усердно и преданно его обхаживает, далее некуда. Ужели и граф Герберт таков же?

Барон отрицательно качнул головой:

– Граф не таков. Он в коротких сношениях с Потемкиным, но всегда соблюдает приличия и сохраняет свое собственное достоинство.

Де Сегюр, собрав крутые брови на переносице, буркнул:

– Мне тоже негоже терять своего достоинства. Фамильярничать я не намерен!

– И правильно!

– Однако, пусть он не любит меня, как француза, но могу же я как-то добиться уважения? – задал он риторический вопрос.

– Попробуйте, граф, полагаю, у вас может получиться, – приободрил его барон Нолькен.

– Сегодня же напишу ему письмо с просьбой об аудиенции!

– Пожалуй! Возможно, сия встреча будет не плохим началом в вашей дальнейшей деятельности.

Через неделю графу Луи де Сегюр был назначен день приема у князя Потемкина, но в условленное время не был принят. Выждав еще какое-то время, де Сегюр, развернулся и ушел.

Во дворце заговорили о молодом французском дипломате, коий, быв не принят в продолжительное время Светлейшим, удалился, сказав, что у него нет времени ждать, допрежь князь Потемкин соизволит его принять.

– Что за человек! Два слова – Князь Тьмы! – презрительно говорила Анна Протасова, воспринимавшая Потемкина, как недоброжелателя ее родственников Орловых, а, стало быть, и саму ее!

– Ш-ш-ш-ш! – приложила палец к губам Захар Зотов. – Не дай Бог, государыня услышит, не сносить вам головы!

Протасова мотнула головой.

– Да не услышит! На самом деле, Захар! К нему приходят дипломаты по государственным делам, а он разляжется на софе с распущенными всклоченными волосами, в халате или шубе в шальварах… Мыслимо ли таковое!

Перекусихина слушала, не замечая, как ее брови поползли вверх, морща лоб.

– Не верите, Марья Саввишна? – вопрошала Протасова. – Вот вам крест, мой родственник в таком виде его застал: прямо-таки турецкий падишах в своей роскошной спальне, убранной на турецкий, али персидский манер.

– Что ж тогда императрица терпит его? – тихонько спросила, трусливо оглядываясь, молоденькая фрейлина княжна Алексеева.

Протасова бросила на нее укоризненный взгляд, как на непонятливую молодицу. Уперев руки в боки, она, оглянувшись на дверь, тихо с расстановкой ей поведала:

– Хм, сей баловень много себе позволяет, понеже у государыни к нему неограниченное доверие. Понимать надобно, княжна!

– Так, можливо, он того стоит? – паки изразила свое мнение княжна. – Я его видела, очень богато одетого, обвешанного орденами, неприступный такой вельможа.

– Ну, оного у него не отнимешь! Холоден и неприступен! – Протасова смотрела перед собой недовольным взглядом. – Одноглазый Циклоп! Я доложу государыне, как он недостойно принимает иностранных дипломатов, – довершила она разговор мстительным пожеланием.

* * *

– Вы не можете себе вообразить, сударь, как я был принят у князя Потемкина, – воскликнул Сегюр при виде входящего к нему Филиппа Колиньера.

Глаза его помощника повеселели, выказывая непомерное любопытство.

– Нуте – ка, нуте-ка, расскажите, да по подробнее, монсеньер! Сказать правду, после его извинительного к вам письма, я не думал, что так скоро вы получите аудиенцию.

Пригласив жестом коллегу присесть, и удобно усевшись сам, Сегюр восторженно продолжил:

– Не просто аудиенция, а весьма содержательная встреча, я вам скажу с весьма умным человеком.

Колиньер, устроившись в кресле поглубже, не спускал с него глаз.

– Долго вам пришлось ожидать, на сей раз?

– Отнюдь! Не успел я прийти, как тут же был встречен. Князь Потемкин сам вышел ко мне. Он был напудрен, в синем камзоле с галунами. Принял меня в своем кабинете. Я помню каждую минуту разговора. Сначала мы обменялись обычными приветствиями, незначительными вопросами. Говорил он принужденно, и я уже было собрался распрощаться, но вдруг князь заговорил об Американской войне, о тамошних событиях и о возможном будущем сей республики.

– Что именно? – с удивлением полюбопытствовал Колиньер.

– Потом, друг мой, потом! Сей разговор забрал около получаса. Он заинтересовался моим американским орденом Цинцинната и стал расспрашивать, что за орден, какого братства или общества, кто его учредил. Целый час мы проговорили о разных русских и европейских орденах. Словом, проговорили более двух часов! С самим князем Потемкиным!

– Два часа! Невероятно! – воскликнул Колиньер и, подскочив со своего стула, заходил по комнате, потирая руки. – Даст Бог, сменит он гнев на милость! – сказал он и осенил себя крестом. – Тогда вы сумеете добиться договора о торговых отношений не хуже, нежели у англичан… Вы, знаете, Луи, он частый гость обер-шталмейстера Льва Нарышкина, большого весельчака, любимца императрицы…

И Колиньер поведал де Сегюру все, что знал об оном вельможе. – Сказывают, наш прежний посол де Корберон, был в самых тесных дружеских отношениях с графом Львом Нарышкиным. А князь Потемкин часто бывает там, понеже они друзья.

Де Сегюр от многих был наслышан о беспримерном гостеприимстве обер-шталмейстера графа Нарышкина. Посему, при первом удобном случае, он вместе с графом Кобенцелем направился посмотреть, что из себя представляет его дом.

И в самом деле, друзья увидели Потемкина, сидящим с красивой барышней вдвоем в отдалении от других. Когда сели за ужин, князя Потемкина не увидели за общим столом. Оказалось, что ему накрывали в отдельной комнате, куда он приглашал несколько человек, не более шести из своих знакомых. Де Сегюру непременно захотелось оказаться среди них. Не прошло и месяца, как он того добился.

Де Сегюр нашел уязвимую пяту военного министра. Он много говорил с ним на религиозную тему, о разночтениях, касательно православия и, в целом, христианства, имевших место в Европе и на Востоке. Поистине, князь мог об том говорить часами! В скорости, на сей почве, Светлейший князь стал относиться к графу де Сегюру, как к близкому другу.

– И занятный же, сей французский посол, – делился с императрицей князь Потемкин, склонив голову и улыбаясь сам себе.

Екатерина заинтересованно полюбопытствовала:

– Занятный? Чем же он тебя позабавил, князюшка?

– Сегодни он пригласил меня отобедать у себя. Ну и учудил – все были при параде, а он вышел к нам попросту в сюртуке.

Екатерина от удивления долго не опускала поднятые брови. – Как сие могло случиться, на него таковое не похоже!

В сюртуке? – она весело рассмеялась. – Сей француз – еще тот озорник!

Князь криво улыбнулся:

– Согласен, озорник, матушка. Де Сегюр, оказывается, воевал в Америке, за Соединенные Штаты. Имеет орден.

– Ведаю. И в самом деле, герой! В свои тридцать лет уже толико повидал… пороху понюхал.

– Точно, всего навидался. Смелый француз! И мне не побоялся отомстить.

– Тебе? Как же?

– Неделю назад я пригласил его среди других и вышел к обеду в сюртуке. Не понравилось, чай, ему мое озорство.

Екатерина паки звонко рассмеялась.

– Вот впредь неповадно будет тебе, Светлейший князь, в таком виде встречать добрых людей! Нравится он мне, понеже на тебя похож, любезный мой, Григорий Александрович.

Потемкин поднял склоненную голову. Императрица смотрела на него с нежностью. Светлейший подошел к руке. Вдруг, сами себе удивляясь, они обнялись.

* * *

Все еще пребывая в унынии, после смерти незабвенного Александра Ланского, не желая никаких развлечений: ни балов, ни театров, ни приемов, Екатерина паче уделяла времени для дел связанных с законотворчеством. Познакомившись с делом казненного князя Артемия Волынского, имевшим место при императрице Анне Иоанновне, она еще больше уверилась в своей правоте о пытках над людьми во время следствия. Она писала касательно дела князя Волынского:

«Из дела сего видно, сколь мало положиться можно на пыточные речи, ибо до пытки все сии несчастные утверждали невинность Волынского, а при пытке утверждали все, что злодеи хотели. Странно, как роду человеческому на ум пришло лучше утвердительнее верить речи в горячке бывшего человека, нежели с холодною кровию: всякий пытанный в горячке сам уже не знает, что говорит».

Императрица желала начисто отказаться от пыток в своем государстве, но столкнулась с немалым сопротивлением со стороны чиновничества, военных и близкого окружения. Они твердо были убеждены, что токмо болью, истязанием можно заставить человека говорить правду. Мыслящих же о пытках, подобно императрице Екатерине, было немного.

Под впечатлением о деле Волынского, коего Екатерина стала почитать, как гордого и дерзостного в своих поступках, но не изменника, а напротив того, доброго и усердного патриота, ревнительного и полезного поправлениям своего отечества, она составила завещание своим потомкам:

«Сыну моему и всем моим потомкам советую и поставляю читать дело Волынского от начала до конца, дабы они видели и себя остерегали от такого беззаконного примера».

Сей человек, всей своей жизнью и деятельностью, неложно напоминал ей князя Григория Потемкина.

Находясь в печали, она продолжала упражняться «Сельским положением», коий являлся, своего рода, прожектом «Жалованной грамоты «для государственных крестьян, в коем она желала определить сословный статус крестьян, их права на личную свободу, на право заниматься земледелием, ремеслами, право собственности и тому подобное. Но, Екатерина чувствовала: сему прожекту не суждено увидеть свет, потому как не хотела будоражить дворянство, да и крепостных, понеже они могли понять такую грамоту, как обещание свободы. Нет, у нее нет таковых сил, чтобы противостоять новым волнениям в стране. Пусть сим прожектом займутся ее потомки. Не стала она публиковать и «Наказ Сенату», понеже не была уверена, что сей бюрократический орган, может быть хранителем законов еще долгое время. Отчего-то ей казалось, что Сенату не долго осталось времени действовать в привычном для него порядке.

Дабы меньше происходило преступлений, Екатерина положила всячески их предупреждать. Для оного, она ставила во главе городов толковых градоначальников. Главнокомандующий Москвы, которому была подчинена Московская контора Тайной экспедиции, по рекомендации императрицы Екатерины Алексеевны, стал основной фигурой в политическом сыске. Сие место она поручала своим доверенным вельможам. Первым из них стал граф Пeтр Семенович Салтыков. Сей пост, последовательно занимали князь Михаил Никитич Волконский, князь Василий Михайлович Долгорукий-Крымский, граф Захар Григорьевич Чернышев. Теперь там главенствует граф Яков Александрович Брюс, заместивший генерал-губернатора Николая Петровича Архарова, который знал до мельчайших подробностей о жизни московитян и умел определить преступника чуть ли не с одного взгляда на него.

Здесь, в Санкт-Петербурге, первым градоначальником она поставила генерал-аншефа Николая Ивановича Чичерина, коий сделал для столицы весьма и весьма много. Особливо она была довольна, построенными Верхнелебяжьим и Каменными мостами, и открытием первого Родильного госпиталя. За ним на сей пост был назначен обер-полицмейстер тайный советник, князь Лопухин Петр Васильевич. Екатерина была довольна его работой тоже: при нем был перестроен полицейский аппарат, создана «Управа благочиния» во главе с ним. Князь разделил Петербург на десять полицейских участков во главе с частными приставами. При нем была открыта больница с домом призрения для умалишенных. Немало упражнен делами столицы был и следующий обер-полицмейстер, тайный советник Тарбеев Петр Петрович. Хотя он пробыл на оном посту всего лишь полтора года, Екатерина была довольна тем, что он зачал строительство нескольких мостов: Измайловский, Семеновский, Симеоновский и мост через Зимнюю канавку. Такожде был открыт Большой театр и основана Российская Академия.

В Петербурге политическими делами совсем недавно ведал князь Александр Михайлович Голицын, управлявший столицей во время Пугачевского восстания, и немало положившего своего живота с «принцессой» Таракановой. Главное же, при нем в центре города, появился памятник Петру Великому. После его безвременной кончины, на его место назначен тайный советник Рылеев Никита Иванович. Екатерина ожидала от него таковой же активной деятельности. В настоящее время он достраивает Мраморный дворец, предназначенный для Григория Орлова, коий умер, не дождавшись сего подарка от императрицы. Но ничего, подрастают ее старшие внуки: им надобны достойные дворцы для жизни.

Императрица с с аттенцией относилась к порядку не токмо в столице, но и во всей стране. Общественное мнение и его спокойствие было важно в государстве, поелику, по ее указу, языкатых не щадили. Государыня Екатерина Алексеевна понимала, каковую опасность таят для нее и ненужные пересуды, могущие, так или иначе, привести к волнениям. Поелику, с начала своего царствования, она настойчиво требовала выведывать и наказывать распространителей всяких врак. Следовало приглядывать почти за каждым поданным, и оное, она почитала, не составляет большого труда при созданной и утвержденной ею системе сыска. К тому же, по ее указу, дважды в неделю положено было веселиться на маскерадах: по вторникам – во дворце, в другие дни – у кого-нибудь из придворных. За столом, за игрой в карты, не без винных возлияний, вестимо, шли пересуды о придворных новостях, о различных слухах, о фаворитах. Шешковский и его агенты были обязаны прогуливаться по маскера-дам, великосветским салонам, балам и приемам, прислушиваясь к разговорам и слухам, и, не медля, принимать примерные меры. Насмешница, государыня Екатерина Алексеевна, ради того, дабы потешить себя, придумала еще одно средство для отвращения в столицах пустых речей: она поручила генерал-аншефу, графу Якову Александровичу Брюсу распространять в обществе ею же придуманные безобидные слухи, собственноручно советуя в письмах, как сие учинять. И действительно, время от времени, ничего не подозревающий высший свет, обсуждал сплетни, пущенные самой императрицей. Посмеиваясь, государыня объясняла своему окружению: «и рты заняты пережевыванием пущенной «утки», и спины не надобно было подставлять под кнут». Не забавно ли?

* * *

Новогодние праздники прошли для Екатерины, как она и ожидала, весьма пресно: к чему веселиться, когда нет на свете любимого Сашеньки Ланского. Ничего радостного не было и после праздников. Едино, она порадовалась за своего близкого друга Льва Александровича Нарышкина, выдававшего замуж свою дочь, ее крестницу, Екатерину Львовну, за красавца камер-юнкера Юрия Александровича Головкина, недавно переехавшего из Голландии вместе со своим умным и не в меру язвительным двоюродным братом Федором. Поскольку молодой граф Головкин не имел состояния, то Нарышкины, особливо, мать невесты, фрейлина ее двора, графиня Марина Осиповна, не хотели сначала выдавать свою дочь за него. Оно и понятно, жена графа, мать его семерых детей, самолично управлявшая обширными владениями своего супруга, отличалась прижимистостью. Она выдавала мужу на шалости и, как она почитала, покупку всякого вдору, не более, как по рублю в день. Нищего жениха Мария Осиповна откровенно не жаловала, и, видя, что совсем не красавица, но весьма обходительная и умная крестница ее влюблена в Головкина, Екатерина не могла не помочь обрести ей счастье с графом. Она пожаловала ему большие имения, дабы родители ее все-таки согласились на сей брак. За оный жест, решивший его судьбу, граф Юрий Александрович боготворил императрицу. Сие стало первым случаем, после смерти Александра Ланского, когда императрица приняла личное участие в чем-то, что не касалось государственных дел. До оной свадьбы императрица жила только прошлым, в мыслях все о нем, о Сашеньке. Давно придворные забыли о больших, средних и, тем паче, малых Эрмитажных собраниях, забыли об играх с самой императрицей в жмурки, веревочки, фанты и пении с ней народных песен. Сама она иногда заходила в полном одиночестве в свой любимый Эрмитаж – царство картин, книг, скульптур. Затем шла по аллеям, послушать пение птиц под стеклянными куполами Зимнего сада, как это часто делала вместе с Сашей Ланским, когда он был жив.

Чтобы справиться с тоской, императрица Екатерина, благодаря новым изысканиям директора университета, княгини Дашковой, занялась сравнительным языкознанием и обложилась словарями. Ее заинтересовали финский, марийский, турецкий, эфиопский языки. Изучая их, она, убежденная в превосходстве русских над другими народами, каждый раз с немалым удивлением убеждалась, что все языки произошли от русского. Без сумнения, даже название страны Гватемала, переводится не инако, как «Гать Малая». Да и аглинские парламентские учреждения вышли из свободолюбивого Новгорода Великого. Она завела переписку с естествоиспытателем Петром Палласом. Всячески стараясь доказать присутствие славянского начала в мировых исторических движениях, просила берлинского издателя Николаи достать ей кое-какие документы на сей предмет. Завязала интересную переписку с доктором Циммерманом, философом и швейцарским врачом при Ганноверском дворе, книга коего «Об одиночестве» помогла ей пережить кончину Ланского. Уже семь лет, как нет на свете философа Вольтера, и ей весьма не хватает того активного разговора в письмах с Фернейским отшельником. Доктор и философ Циммерман, умный, язвительный, порой циничный, весьма напоминал ей ее великого почитателя. Поелику сей немец стал ей необходим, почти, как когда-то философ Вольтер, императрице захотелось пригласить его поселиться в Санкт-Петербурге, но Циммерман запросил заоблачное жалование, и Екатерина не стала настаивать на его приезде. Однако она продолжала делиться с ним своими мыслями об искусстве, политике и морали. Недавно попросила его открыть ей известные ему германские литературные и художественные сокровища, а такожде поручила пригласить от ее имени ученых, врачей, педагогов для работы в России. Последнее время переписка их посвящена обсуждению слов знаменитого Вольтера:

«Естьли бы Бога не существовало, его надобно было бы придумать, иначе как бы богатые могли защищать свои богатства от бедных?»

Они оба считают, что ума у Вольтера, оного борца за свободу слова и демократию не отнять, однако сентенция о Боге, богатых и бедных им кажется слишком упрощенной. Ужели человечество токмо и живет, думая лишь о своем материальном благополучии? А как же душа, совесть, духовность? Екатерина призналась доктору, что хоть ее и называют вольтерьянкой, но у нее хватает разума не разделять безбожное утверждение философа, что через сто лет Библия станет предметом антиквариата.

Екатерина прошла в верхний этаж Эрмитажа, в Яшмовую комнату, обустроенную под вифлиотеку архитектором Чарльзом Камероном, где была встречена смотрителем книг, членом Академии Александром Ивановичем Лужковым. Отпустив его, она тоскливо взглянула на бронзовый бюст Вольтера. Опричь него, на полках мирно сосуществовали книги его соотечественника – Дидро, такожде Николаи, маркиза Галиани. Она остановила взгляд на корешке, недавно изданной и хорошо иллюстрированной работы академика Ивана Ивановича Георги под заглавием: «Описание всех в Российском государстве обитающих народов, такожде их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей». Екатерина с благодарностью подумала об ученом, коим впервые учинено этнографическое описание России. Екатерина очень ценила его: за сию работу она подарила ему золотую табакерку и велела напечатать сей труд за счет кабинета, но в пользу автора. Что и говорить: весьма много сей ученый, совместно с естествоиспытателем, академиком Петром Симоновичем Палласом, учинили для Российской науки. Теперь, по крайней мере, она, хотя бы частично, знает геологические, минералогические, животные и растительные ресурсы своей империи.

Екатерина собиралась поместить сюда и некоторые другие труды ученых со всего мира. Уже пять лет сия вифлиотека является своеобразной достопримечательностью столицы, местом посещения для своих вельмож, иностранных дипломатов и ученых.

Она прошлась взглядом по всем полкам. Что бы еще обсудить с мудрым Циммерманом? Она взяла в руки томик Вольтера, принялась рассматривать отметки, сделанные рукой великого философа. Паки отставила книгу. Подумалось: для чего ее голова занята сими философскими мыслями знаменитого фернейца? Разве в России нет подобных ему? Порывшись в своей памяти – никого не припомнила. Едино князь Потемкин имеет свою философию жизни, а остальные… Остальные, пожалуй, нет. Хотя среди ее придворных есть таковой умница, всем умным умник – ее статс-секретарь Александр Безбородко. Сей человек, имея феноменальную память, мог цитировать Библию с любого места. Уму непостижимо! Он сказывал, что в юности отец его заставил сию Божественную книгу прочесть трижды. Никто не мог так легко, как он, на ходу сочинить нужную бумагу. Едино он, обладая феноменальной памятью, тонким проницательным умом, умел доложить о сложном деле кратко, ясно, доходчиво. Едва возникшую в ее голове мысль или даже сокрытое желание, он мог легко понять и точными словами изразить. Опричь того, ему не было равных в работоспособности. Колико сей человек бесценен для государства, знала токмо она. Для всех остальных Александр Андреевич, прежде всего, был обаятельнейшим мужчиной, коий нравился всем, особливо женщинам, несмотря на то, что внешне он являл собой неуклюжего, тучного, лысоватого и небрежно одетого вельможу. На удивление, однако, он пользуется большим уважением среди известных художников, скульпторов, политиков. Екатерине нравилось, что он, поклонник русских песен, мог слушать их бесконечно. Екатерина никогда не отказывала в посещении его великолепных праздников, кои он устраивал не менее четырех раз в году. Они поражали гостей необыкновенной щедростью и изысканным вкусом хозяина – меломана и гурмана. Каковая была музыка, обстановка, каковые обеды с редкими деликатесами! Ко всему, надобно добавить, что Бог не обделил его и в искусстве дипломатии: победить его за столом переговоров было невозможно, понеже сей человек весьма тонко знал психологию людей и обладал даром убеждать противника.

Да! С кем ей было не скушно поговорить, в том числе на философские темы, так это со своим собственным секретарем. Ей вспомнилось, что Безбородко весьма ценил писателя Фон Визина. Доподлинно, сей автор «Бригадира» и «Недоросля», весьма умен. Недаром зрители обожают, восторгаются им и засыпают сцену кошельками. Юмор его бесконечно острый. Но… Не нравится ей сей толстый юморист и… баста! Когда-то Фон Визин учился с Потемкиным в одной гимназии и с тех пор они поддерживают дружеские отношения. Не раз, во время утреннего туалета Светлейшего князя, Фон Визин выступая в роли шута, забавно передавал сплетни, безжалостно пародируя окружающих. Воистину, как мог Господь создать двух пародистов в одно и то же время! Когда князь Потемкин говорил голосом Фон Визина, она могла смеяться часами.

Екатерина всегда слегка ревновала князя к любому его окружению, тем паче такому писателю-острослову. Мало того, Екатерина, как и все, побаивалась оказаться героиней одной из его комедий. К тому же, разоблачая пороки, сам сочинитель отнюдь не был добр. Об том говорило то, как он относится к своим крестьянам, коих разорил так оброками, что они взбунтовались. Так или иначе, положа руку на сердце, пожалуй, главной причиной ее нелюбви к Фон Визину, была обыкновенная ревность к его таланту. Ей было обидно, что от его комедий, люди умирают со смеху, и разбирают тексты по цитатам, а ее пьесы по нраву токмо придворным.

Размышляя о Фон Визине, она вдруг остро пожалела себя. Паки, окинув взором Яшмовую комнату, она встала. И, вдруг, паки села, безвольно склонившись над низким столиком. Как же тоскливо жить без любви и ласки! Слезы потекли у нее по щекам безостановочно. Лучше умереть! С трудом она заставила себя встать. Проходя мимо маленького настенного зеркала, она остановилась. Взглянула на себя. Глаза на похудевшем лице говорили, что умирать ей все-таки рано. Подрастут внуки, она передаст им власть: одному в России, другому – в возрожденной Византии. Уже старенькой, она будет красиво умирать в окружении внуков и внучек и друзей, непременно под звуки нежной музыки. А допрежь… она еще поживет.

Записки императрицы:

Светлейший князь Потемкин поведал мне, что помог сотням грекам-повстанцам переселиться из Пелопоннеса и острова Закинф в город Севастополь. Многие из них поступают на службу в русский флот, коий испытывает большую нехватку опытных моряков.

* * *

Долгие полгода императрица Екатерина просто сходила с ума, по безвременно ушедшем, Ланском. Но природа всегда берет свое, к тому же, она не обвыкла быть слабой. Постепенно она стала входить в дела двора и приближенных. Григорий Потемкин, боясь, что она паки занеможет, стерег и развлекал ее. По прошествии около восьми месяцев, она уже иногда и смеялась его байкам, шуткам и прибауткам, и даже сама шутила над ним, но когда он, однажды, попытался обнять и поцеловать ее, она оттолкнула его и, расплакавшись, выбежала вон из комнаты. Потемкину совсем было оное не по душе. Он досадливо и растерянно смотрел ей вслед. Крепко, однако, зацепил ее, покойный младой красавец! Чем он мог ее взять? Ужели токмо тем, что тот не изменял ей? Ходят слухи, что сей богатырь, был вовсе не богатырь, а дабы казаться таковым, пользовался и даже злоупотреблял возбуждающими снадобьями. Якобы сей факт явился одной из причин, что его так легко, за пять суток съела злокачественная горячка в соединении с грудной жабой.

Нет, надобно было как-то выбить из ее головы память об оном сердечном друге. Князь удивлялся, как императрица могла так продолжительно продержаться без мужской ласки? По ней было видно, что она все еще не в себе. Не хотела, как прежде, румяниться, надевать украшения. На мужчин, даже весьма красивых, никак не реагировала. Скорее, они ее раздражали. Опричь того, она могла часами простаивать у могилы Ланского.

Князю необходимо было ехать заниматься делами Новороссии, но оставить ее он не решался, понеже с государыней случались редкие, но продолжительные дни полного унынья.

Екатерина полагала, что ее приватная жизнь закончена навсегда, понеже медленно приходя в себя, она ни на минуту не забывала свою последнюю любовь. Ушли безвозвратно ее нежные и глубокие чувства, о каковых может мечтать любая женщина. Все ушло вместе с Сашенькой и более такового счастья у нее не будет… Но, право, как все тщатся убедить ее не хоронить себя заживо! Нет, она, конечно же, еще послужит родному русскому народу…

Екатерина уговаривала сама себя, что постепенно она найдет в себе силы вернуться в свое обычное состояние и все наладится. Перелистывая бумаги, она вдруг вспомнила слова Светлейшего о представлении ей новых претендентов на роль будущих любимцев и горько улыбнулась. А что? Трудно поверить, но, скорее, оное предложение и есть выход из ее затянувшегося на целый год черного периода жизни? Поморщившись за свои глупые, предательские, по отношению к Саше, мысли, Екатерина отогнала их куда подальше. На глаза попался конверт с письмом от генерал-майора Бушуева, коий опекал ее сына, Алексея Бобринского, покуда он был в Париже, где продолжал свое обучение. Распечатав его, императрица принялась читать его с аттенцией.

Бушуев жаловался, что Алексей не желает подчиняться ему даже, как старшему по чину, связался с людьми сомнительного толка, вроде французского маркиза Вертильяка, побывал у, недавно вернувшегося из России, Калиостро. Алексей к тому же задолжал капитану маркизу де Феррьеру полтора мильона ливров. На оном месте, Екатерина гневливо сдвинула брови: что ж, по всей видимости, благонравие и благоразумие отсутствует у ее сына, надобно принимать скорые меры! Не желает сие дитя подчиняться правилам воспитания, хотя они – суть первые основания, приуготовляющие людей быть гражданами. Что же учинять в таковом случае? Видать, ей хоть песни пой, хоть волком вой, что тут поделаешь? Не в Сибирь же, али острог слать собственного сына?

Екатерина откинулась на спинку стула. И жалко своего ребенка, она его любит и всяко заботится, но он, как видно, не оправдывает ее надежд. А ведь умен, красив, статен! Все при нем! Однако, «хоть тресни синица, не быть ему журавлем!»

Екатерина паки перебрала в мыслях все то, что могло направить Алексея на сей неправедный путь. Может статься, он так выражает свое супротивление тому, что князь Потемкин не дал ему встречаться с его племянницами Татьяной, такожде, как когда-то и с Екатериной Энгелгардт?

Она позвонила, вызвала Безбородку и, изложив ему суть дела, распорядилась:

– Александр Андреевич, по всему видно, Алексей Бобринский недостаточно знатно воспитан. Пожалуй, организуйте его возвращение в родные пенаты.

– Весьма сожалительно! Он еще мальчишка, едва за двадцать…

– Вот пусть и задумается над своим поведением. Ты ведь знаешь: за чем человек пойдет, то и найдет. А некоторым хоть кол на голове теши, а он всё своё.

Безбородко подобострастно склонился:

– Как вам угодно, Ваше Величество!

– Опричь того, – приказала раздраженно Екатерина Алексеевна, – по приезде, объявите ему, что имение его берется под опеку, а сам он должон безвыездно проживать в Ревеле, допрежь не последует иное мое распоряжение.

Дневник императрицы:

Несмотря на заботы барона Мельхиора Гримма об Алексее Бобринском, тому всегда не хватает денег, хотя я ему, вдобавок к ежемесячной плате, приказала отправить еще почти семьдесят пять тысяч. В придачу, барон Гримм выдал ему около тысячи луидоров. Что с ним делать? Пора возвратить его домой.

* * *

Характер и поведение у второго внука, пятилетнего Константина, вызывал у окружающих, по меньшей мере, недоумение. Ему слово, а он – десять. Не в меру буйный, неуемный, он в то же время был прямодушен и добр. И как с ним быть? Недавно на уговоры барона Карла Остен-Сакена хоть немного почитать, Константин выдал:

– Не хочу читать, и не хочу потому именно, что вижу, как вы, постоянно читая, глупеете день ото дня.

Как реагировать на таковое? Все дружно рассмеялись от таковой его проделки. И смех и грех! И колико бы бабушка не наставляла его на то, что следует научиться хорошему навыку делать через не могу и не хочу, но – без толку. Екатерина задумывалась: не худые ли у нее наставники для маленьких внучат Александра и Константина? Как будто один из них, Николай Салтыков, вполне ответственный человек. Выбрала она его исходя из того обстоятельства, что Николай Иванович, заведуя их двором уже девять лет, был в милости у Великокняжеской четы. Екатерина не могла не заметить, как ловко лавирует Салтыков между нею и сыном, между Большим и Малым дворами. Не каждому бы удалось сглаживать ее чувства неудовольствия, которое графу Николаю Ивановичу надобно было передать наследнику и при этом, смягчить не самый почтительный ответ со стороны сына так, дабы и она и Павел Петрович оставались довольны друг другом, хотя бы с виду. По крайней мере, все окружающие зрили лишь подчеркнутое почтение, кое выказывал ей Павел Петрович, опричь того, что невестка, Мария Федоровна на самом деле, искренне любила императрицу. Екатерина знала, что она может положиться на графа Салтыкова, он всегда сумеет выйти из сложного положения и не подведет ее. Правду сказать, лицом и, в целом, внешностью – пожилой, более похожий на старика, граф не удался: всегда в зеленом мундире или зеленом же камзоле, прихрамывающий, маленького роста, длинноносый, он всегда ходил с улыбающимся ртом. К тому же, он имел привычку часто поддергивать штаны, словно боялся, что они свалятся с него. Зато Салтыков был весьма набожен и долго по утрам молился. Неизвестно почему, но Анна Протасова недолюбливала его и почитала за большого ханжу. Осердившись за что-то, она нередко набрасывалась на него с осуждениями:

– Ну, и зачем набожному человеку носить на шее, опричь креста, множество образков? – вопрошала она сердито, сидя среди подруг. – Мало того, таскать их и в карманах? – Бога надобно в сердце иметь, а не по карманам рассовывать его образ! – говорила она страстно, при этом жестикулируя руками.

Вот и сей час, мирно беседуя с посетившей их Нарышкиной, она, паки горячо заговорила об Салтыкове и образках. Выговорившись, она, успокаивая себя, положила ладонь себе на грудь, пытаясь утихомирить, видимо, свое перевозбужденное сердце.

– Зато он обходителен, имеет хорошие манеры, умеет давать правильные ответы на щекотливые вопросы, – спокойно защищала Салтыкова Анна Никитична.

– Сей аршин с шапкой грешит алчностью и лукавством! Без мыла в душу влезет в мгновенье ока, одним махом! – паки категорично изразилась Королева-Протасова тихо, но ехидно добавила:

– Да мне самой на его желтое лицо противно смотреть, а бедным княжичам каково!

Нарышкина, с осуждением, пристально посмотрела на нее, намекая, что Королева далеко сама не красавица, но вслух токмо и молвила:

– Однако государыня ценит его.

– Характер у него скрытный и уклончивый, зато умеет оборотиться овечкой, – подала свой голос Перекусихина. – Однако у него есть одно достоинство, умение ладить с людьми самых несхожих характеров. Государыня за то и ценит его. Согласитесь, не просто ладить и с Павлом Петровичем и с нашей голубушкой-государыней одновременно…

– Так-то оно так, – согласилась Протасова, но трудно доверять всем оным Салтыковым, породившим знаменитую, страшную Салтычиху, коя и в подземелье, сказывают, сумела родить дитя от стражника!

Анна Нарышкина не сдавалась:

– Что ж теперь из-за сей Салтычихи всем Салтыковым страдать? Пора вам обвыкнуть, что полковник лейб-гвардии Семеновского полка граф Салтыков, приступивший к воспитанию Александра и Константина еще в марте, будет упражняться в оном и далее.

Протасова опустила голову. Иронично взглянув украдкой на Анну Никитичну, она все же сказала свое последнее слово:

– Сей полковник сразу же окружил цесаревичей своими двумя сыновьями Александром и Сергеем, и даже Дмитрием, коий, как вы ведаете, слепой от рождения.

– Такожде он приводит к цесаревичам сыновей своих близких и дальних родственников, – не удержалась добавить и Перекусихина.

На что Анна Никитична категорически заявила подругам:

– Как ни крути, а Салтыков, согласитесь, лучше Матюшкина, который метил на его место, не имея никаких способностей ни к воспитанию детей, ни к умению разговаривать с императорской семьей, понеже глуп и необразован. И как терпит его бедная жена?

Перекусихина усмехнулась:

– Как терпит? Она, сказывают, смолоду его любила за красоту. Теперь он толстый и лысый, а она, по привычке, его обхаживает. Видели на балу их красавицу дочь?

– Вот уж красавица, так красавица! – согласилась Нарышкина и тут же напомнила: – A все ж, доброе сердце дороже пригожества. Слыхивали, в городе муссируется любовная история архитектора Николая Львова и Машеньки Дьяковой, дочери обер-прокурора Сената? А ведь она не красавица.

Протасова застыла:

– Впервой слышу.

– Любопытно, а государыня знает об том?

Протасова посмотрела на Перекусихину. Та пожала плечами.

– Ну, так расскажи нам, Никитична, что там за история с не красавицей?

Нарышкина не стала долго себя упрашивать и принялась излагать романтическую историю:

– Ну, вот влюбились они друг в друга, а родители категорически против, понеже Львов был без места, без положения и беден. Ему отказали не токмо от руки Машеньки, но и от дома.

– Ахти, беда каковая! – посочувствовала Перекусихина.

Протасова от нетерпения, поторопила:

– И что же далее, Анна Никитична?

– У Львова есть друг пиит Василий Капнист, помолвленный с сестрой Маши, Александрой.

– Постой, тот самый Капнист, коий женат на сестре жены Державина?

– Да. Тогда он еще не был на ней женат. Сей Капнист придумал помочь ему: на правах жениха, он возил на балы Александру и ее сестру. Вот однажды жених Александры изменил привычный маршрут и завез девушек на Васильевский остров.

– Ахти, неужто без благословения, обвенчались, – испуганно воскликнула Перекусихина.

– Обвенчались, дорогая Мария Саввишна и дальше поехали на бал. Сие случилось четыре года назад, а стало известно лишь недавно.

– Ай-да, Капнист! Ай-да, Львов! А красив ли он?

– Весьма. Видела его совсем недавно: кудрявый, волосы черные, глаза голубые, черты лица красивые. Сказывают, он остроумен, занимается опричь архитектуры, археологией, складывает вирши. Теперь он почетный член Академии художеств.

– Вона как! – удивленно покачала головой Перекусихина. И что же, как у него с Машенькой?

– Недавно удалось им получить согласие ее родителей. Лишь в последний момент, когда все было готово к венчанию, молодые люди признались, что женаты уже четыре года. И те, чтоб даром не пропали их труды касательно венчания, поженили лакея и горничную.

– Ну, теперь, знать, сей Львов при должности, при положении и не беден? – задорно испросила Протасова.

– Теперь при деле, но не знаю, богат ли? Но мыслю, не беден, понеже ему покровительствует сам Александр Безбородко.

– Ну, тогда не стоит нам беспокоиться, у него все в порядке, – успокоилась Перекусихина.

– А что же сей архитектор построил уже, али нет?

– Ведаю, что благодаря Безбородке получил заказ на постройку Почтамта, коий, как вы знаете, строится уже третий год.

– Почтамт! Знатное дело! Ну, узрим в скорости, что за талант достался Машеньке Дьяковой.

– Хорошая история, – отметила Перекусихина, – с хорошим концом. Дай Бог им счастия!

– Вот и пожалуйста, Мария Саввишна, не красавица, а такового красавца отхватила, четыре года мучился, а ждал.

– Да, хороша сказка, – неохотно подтвердила и Протасова. – Вот в скорости приедут мои сиротки – племянницы, тогда увидите настоящих красавиц!

Разговор пошел о ее внезапно осиротевших пяти племянницах, которых, по просьбе их тетки, государыня разрешила привезти во дворец.

Анна Никитична пришла к простому заключению:

– Стало быть, мать их умерла, а брату, калужскому губернатору, Петру Степанович Протасову, тяжко с ними без жены. Тем паче, что младшенькая – еще совсем несмышленое дитя. Как их звать то?

– Александра, Екатерина, Анна, Вера, Варвара.

– Комнаты уже выделены, осталось установить кое-какую мебель, – делилась Протасова, хмуря свои черные, чуть ли не лохматые, брови, – уж не знаю, какoвая из меня получится воспитательница. Добро бы – одна или две племянницы, а то сразу пятеро. Легко ли! – сетовала она.

– Не бойся, подруга. А мы для чего? Поможем, – весело ободрила ее Анна Никитична. – Взяла на воспитание и молодец! Сказалась груздем – полезай в кузов! Где бы мне, бездетной, кто подкинул хоть одну племянницу… Давай, Анна Степановна, возьму из твоих половину?

– Так и быть, – засмеялась Королева. – Две с половиной – твои!

Мария Саввишна отметила:

– Ну, теперь Анне Степановне будет, чем порядочным заняться. Девицам надобно будет изучать языки и все прочее.

– А то! – согласно кивнула Протасова. – Красавицам должно быть и умными. Не инако!

Дневник императрицы:

29-го июля отряды шейха Мансура атаковали Григориполис с гарнизоном в один батальон мушкетеров во главе с полковником Вреде, но были отбиты.

Вышел в свет первый театральный журнал в России «Russiche Teatralien», изданный немецким актером Зауервейдом. Вышло три книжки оного журнала, под руководством Ивана Елагина.

Появился молодой пиит, соперник Княжнину, некий Иван Крылов. Сказывают, богатырского телосложения, коий пишет сатирические и другие вирши. Недавно написал «Клеопатру». Актер Дмитриевский весьма хвалил ее. Надобно будет прочесть, дабы оценить. С удовольствием прочла полный текст «Песнь о Нибелунгах» Весьма замечательны в ней Зигфрид и Кримхильда.

* * *

Несмотря на то, что государыня в самом начале своего царствования притеснила духовенство, проведя секуляризацию их земель, но святые отцы ее любили. Скорее всего, из-за того, что она не пропускала церковные службы, и где бы, и когда бы она ни прибывала в новые места, всегда являлась в первую очередь в церковь или собор, дабы присутствовать на литургии. Опричь того, сына и внуков растила в духе Божьем..

Законоучителем и духовником внуков, наставником в христианском законе, Екатерина Алексеевна избрала протоиерея Андрея Афанасьевича Самборского. Прекрасный выбор Екатерины не раз подвергался осуждению, понеже на него смотрели, как на человека светского, лишенного глубокого религиозного чувства. Наблюдая за протоиреем, перлюстрируя его переписку с Великим княжичем Александром, Екатерина пришла к выводу, что наставления Самборского преисполнены истинно христианским духом. Императрица, приняв во внимание долголетнее его пребывание за границей, разрешила ему носить светскую одежду и брить бороду, что вызвало всякие нарекания в закулисье двора.

– Что нынче интересного узнал ты от своего учителя, – испросила как-то раз венценосная бабушка у своего внука.

Тот, чуть помешкав, весело, по-детски гримасничая, глядя на нее снизу вверх, ответил четким, правильным слогом, как на уроке:

– Мне понравилось нынче из разговора с Андреем Афанасьевичем то, что он полагает, мне надобно находить во всяком человеческом состоянии – своего ближнего, и тогда мне никого не придется обидеть, отчего и исполнится закон Божий.

Екатерина ласково заметила:

– Весьма разумно! И я так полагаю. А ты, как вижу, тоже с оным согласен?

– Согласен, бабушка!

– По душе тебе твой учитель?

– Весьма по душе! Андрей Афанасьевич добрый-предобрый!

– А как он преподает тебе уроки английского языка, Сашенька?

– Тоже знатно! Мне нравится, Ваше Величество.

– Верю, сынок. Протоирей много лет прожил в Англии, английский знает, как родной. Он, может статься, весьма скоро научит тебя свободно разговаривать на оном языке. Относись к занятиям ревностно, упражняйся с желанием. Tы ведь знаешь русскую поговорку: «говори мало, слушай много, а думай еще больше»?

– Знаю, бабушка! Непременно буду упражняться! Мне надобно бежать, бабушка! Константин меня ожидает.

Екатерине еще не хотелось его отпускать. Держа его за руку, она ласково молвила:

– Сашенька, я хочу, чтоб ты позировал художнику Дмитрию Левицкому. У него хорошо получаются портреты в полный рост.

– Бабушка, но сие так скушно стоять часами… Увольте, бабушка-голубушка!

Екатерина сожалительно сжала губы:

– Ах, баловник мой! Ну, а когда Боровиковский Владимир будет писать семейный портрет, тоже не захочешь часами просиживать?

Внук, весело взглянув на бабушку, рассудительно молвил:

– Тут уж некуда будет деться, бабушка. Семью надобно будет уважить.

Александр ласково взяв ее руку, и, поцеловав ее мизинчик, резво убежал. Екатерина едва успела провести рукой по его светлым кудрям. Проводив его материнским взглядом, Екатерина продолжила размышлять о должном воспитании, любезных ее сердцу, внуков. Не сумневалась она и в выборе воспитателя-камердинера, генерал-поручика Александра Яковлевича Протасова, родственника княгини Екатерины Дашковой. Ранее он состоял при Великом князе Павле в звании придворного кавалера, являясь его усердным и добросовестным воспитателем. Павел Петрович давно сам родитель, вот и не худо теперь его наставнику, наставлять сыновей своего воспитанника. Екатерина знала, что Протасов, как верный сын православной церкви и строгий хранитель дворянских преданий, не сходился в политических взглядах с Лагарпом. В своих скромных высказываниях, он пытался донести до нее, что свободомыслие Лагарпа опасно и вредно для Великого княжича Александра Павловича. Беседуя с ним, Екатерина выяснила, что хотя, по его мнению, у швейцарца честнейшие намерения, но ратовал сей правдолюб за народное правление, а не за монархию.

Приглашенный Екатериной в прошлом году, по совету Мельхиора Гримма, выпускник Тюбингенского университета, швейцарский адвокат, удостоенный степени доктора права, Фредерик Сезар Лагарп, прибывший в Петербург в качестве воспитателя для ее внуков Александра и Константина, уже второй год ревностно занимался их обучением. Новый воспитатель учил их французскому языку, античной литературе, истории и географии. Как сообщал Гримм, сей молодой француз учился в замке Гальденштейн в Швейцарии с четырнадцати лет, где воспитывался в строгом соответствии с принципами римской республики. С юности, проникнутый ее духом, пламенный защитник свободы, Фредерик изучал римское право, идеи Монтескье и современные гражданские законы. Императрица полагала, что именно таковой человек сумеет воспитать ее внуков в духе продолжателей ее дела по преобразованию России в развитое государство. По приезде в Санкт-Петербург, Фредерик Лагарп написал императрице Екатерине, по ее просьбе, записку с изложением своих взглядов. Цель правления монарха, по его разумению, в том, чтобы разработать кодексы законов, дабы примирить слабых и сильных, навести порядок и установить царство справедливости, что должно одновременно усилить власть государя и сделать своих подданных счастливыми и свободными.

Он утверждал: «Повсюду, где монарх ведет себя, как первый слуга своей страны и отец своего народа, он надежнее защищен законами и любовью своих подданных, нежели солдатами и крепостями».

Что ж, таковой подход к понятию о монархии не противоречили взглядам Екатерины. Первое время, пристально наблюдая за ним, она видела, как нелегко было на первых порах Лагарпу среди вельможного окружения. Но, как токмо сановники поняли, что сей человек ничем им не противуречит, то оставили его в покое и полюбили. Такова русская душа, коя, вестимо, полюбилась и Лагарпу. Екатерине нравилось, что он не упускал случая рассказывать Александру и Константину о примерных правителях-реформаторах: Траяне, Юлиане, Генрихе Четвертом, Фридрихе Втором, Лоренцо Медичи, а из русских правителей, конечно же, Петре Первом. То были, по мнению императрицы, знатные примеры, кои ее внукам надобно знать. По ее мнению, всякий добрый совет, особливо взятый из истории, к разуму хорош. Великий князь, Александр Павлович необычайно умен и должон стать самым лучшим из реформаторов всех времен и народов! Не инако!

«Что ж, – думала Екатерина, – Лагарп и Протасов – две противуположности, истина где-то посередине. Чаю, мой внук разберется, что чего стоит».

Все бы ничего, но ей не нравилось, что оные непримиримые воспитатели, весьма трогательно и единодушно тщились внушить Александру любовь и уважение к отцу, Великому князю Павлу Петровичу. Но с оным, она ничего не могла поделать. «Ну, дай-то Бог! – думала она, – у детей должон быть отец… Токмо я не предвижу в его родительском влиянии ничего хорошего».

Дневник императрицы:

Николай Петрович Архаров получил назначение генерал-губернатором Тверской и Новгородской Губерний.

* * *

Потемкин ждал императрицу к себе в гости, но в тот день она была совсем не в том духе. Она настояла, чтоб к Светлейшему князю поехала ее небольшая свита. Теперь он сидел за столом в окружении своей племянницы Санечки Браницкой, статс-секретаря императрицы – Александра Безбородки, Анны Протасовой, Марии Перекусихиной, княгини Екатерины Дашковой и своего друга, Гавриила Державина. Последний любопытствовал:

– Сказывают, Лев Нарышкин своего внука, Левушку, сына старшей дочери, Натальи Львовны, отдает в Пажеский корпус?

– Да, его внук и тезка собирается стать императорским пажом, – весело отозвалась графиня Александра Васильевна. – Наталья Львовна сказывала, директор корпуса, секунд-майор Шевалье де Вильно Франц Николаевич, готов его принять. Будет маленький Лева всяческие науки изучать. Он, кстати, весьма похож своими выходками и остроумием на деда.

При сих словах графини, княгиня Дашкова насмешливо сжала губы, понеже с недавних пор весьма невзлюбила графа Льва Нарышкина.

– Как сказывает государыня Екатерина Алексеевна, – довольно громко молвил Безбородко, – «Всякое дитя родится неученым. Долг родителей есть дать детям ученье». Вон, цесаревичи еще маленькие, а уже изволят изучать словесность, арифметику…

Княгиня нетерпеливо перебила его:

– Касательно ученья, я полностью согласна. Свой долг пред своими детьми, вы ведаете, я выполнила и знаю…

– О, да! – с подобострастием перебил ее, не ложно преклонявшийся пред ней, Безбородко. – Всем известна образованность вашего сына!

Графиня Александра Браницкая уважительно, с улыбкой, добавила:

– Опричь того, князь Павел Дашков воспитан и весьма хорош собой!

Князь Потемкин, на замечание племянницы, насмешливо изрек:

– Графиня Александра, конечно, первое, что заметила, как всякая женщина, что он хорош собой!

Графиня смутившись, несогласно повела плечами. Лицо же довольной княгини порозовело: она обожала, когда хвалили ее сына. Екатерина Романовна паки обратилась к Гавриле Державину:

– Вы говорите маленькие Великие князья, Александр и Константин, изучают словесность… А кто же их преподаватель?

Державин с удивлением заметил:

– Я думал, вы ведаете об том… Да вы его, вестимо, знаете – известный писатель Михаил Никитич Муравьев.

Дашкова согласно кивнула, давая понять, что сей господин, без сумнения, достоин обучать маленьких Великих княжичей.

– Мало того, – увлеченно продолжал Безбородко, – их обучают ботанике и физике.

Дашкова паки прервала:

– Понятно, кто обучает ботанике, не инако, как Паллас. Верно говорю?

Безбородко засмеялся:

– Верно, верно, княгиня, а физике – академик Крафт. Ну, а уж, кто обучает арифметике, не догадаетесь никогда!

Дашкова выжидающе смотрела на графа. Видя нетерпение княгини, граф не стал медлить:

– Полковник Массон.

– Дашкова паки пожала плечами:

– Что, сей полковник, так уж силен в оном предмете? – спросила она недоверчиво. – Дитяти, небось, и читать-то не умеют, – засумневалась она. – Да, и зачем все оные науки так рано?

Светлейший князь, дотоле лишь слушающий беседу высокообразованных собеседников, вдруг вмешался в разговор:

– Вы ведь видели, Екатерина Романовна, государыня Екатерина Алексеевна вам показывала «Бабушкину азбуку», кою она сама сочинила для внуков.

Графиня Браницкая, весело оглядев всех, поведала:

– Ея Величество дала одну азбуку для сыночка Натальи Львовны. И что вы думаете? За месяц дитя выучилось читать по слогам!

– Ах, да! Как я забыла! Азбука! – воскликнула княгиня. – Как же, конечно! В оной азбуке и повести и беседы, пословицы и поговорки, сказка о царевиче Фивее… Отрывки из российской истории до нашествия татар на Россию….

Дашкова напрягла лоб, вспоминая, что там, в Азбуке было еще интересного.

Графиня Александра Васильевна согласно кивавшая, по завершении тирады княгини, почтительно изрекла:

– Наша государыня-матушка, заботливейшая и благотворнейшая бабушка для своих царственных внуков.

Княгиня мгновенно согласно отозвалась:

– Я бы сказала: лучшей бабушки нет более во всем свете.

Мария Саввишна, обыкновенно говорившая тихим голосом, здесь воскликнула:

– Воистинну, она добрейший человек! Как она ухаживала за Ланским! Как она была добра к душевнобольному князю Григорию Орлову!

Статс-дама Протасова, доселе равнодушно оглядывающая присутствующих, услышав, что речь идет о ее покойном любимом двоюродном брате, живо вмешалась в беседу, рассказывая то, что все давно знали:

– О да! Князь Григорий Григорьевич, потеряв свою молодую жену, сам заболел и пытался забыться от горя в поездках по Европе. Он поехал в Карлсбад, в Эльс, потом в Виши, но лечение на курортах никак не улучшило его состояния.

– Он, бедный, страдал от раскаяния, что не уберег молодую жену, – пояснила Перекусихина Державину, у которого на лице было написано, что он не знал, в чем было дело.

Протасова увлеченно продолжала:

– Когда князь Григорий вернулся в Санкт-Петербурге, императрица и все мы испугались его вида: он был живым трупом, с высохшим лицом, седыми волосами и блуждающим взглядом. Ко всему, по ночам, во время приступов безумия, по его словам, перед ним временами возникал призрак императора Петра Федоровича.

Безбородко, кивнув, заметил для Державина:

– Орлов считал себя его убийцей, хотя его и рядом с ним не было, когда убивали императора. Но он считал, что несет за его смерть заслуженную кару. Государыня, жалея князя, поселила его во дворце, где о нем заботились придворные медики.

Протасова жалостливо вставила:

– Иногда он, бедный, выл от страха. Тогда, Екатерина Алексеевна, оповещенная приставленным слугой, приходила и садилась у его изголовья. Он успокаивался токмо с ее приходом. Она подолгу тихо разговаривала с ним.

Протасова замолчала, задумавшись, глаза ее затуманились. Все молчали. Потемкин, встав, прошел к окну. К нему подошла графиня Браницкая. Все обратили свою аттенцию на них.

– А потом? – обратился к Анне Степановне Гаврила Романович.

Протасова тяжело вздохнув, смахнув слезу, печально завершила свой рассказ:

– Понемногу душевная болезнь Григория Орлова сильно усугубилась, и его вынуждены были перевести в отдельный особняк в Москве, за ним смотрели братья. Тамо он и умер, кстати, через две недели после смерти своего врага – Никиты Панина.

Перекусихина теребя носовой платок, промолвила:

– Добрая наша государыня весьма тяжело пережила смерть князя.

– Вестимо, тяжело!

Державин, выслушав сию печальную повесть, не решился спросить, отчего эти два человека – Орлов и Панин, были врагами. Неужто оттого, что Панин помешал князю жениться на императрице?

* * *

Без малого, через год после смерти Александра Ланского, едва Екатерина, под самым непосредственным влиянием князя Потемкина, пришла в себя, Светлейший, приобщая ее к делам государственным, заговорил о своей Новороссии, об обустройстве нового города Херсона.

– Весьма тяжело идет стройка, государыня-матушка, весьма! – говорил он и со значением поглядывал на бледную императрицу. Екатерина внимала, но мысли ее были еще далеки от насущных дел.

Потемкин гнул свое:

– Недавно, в августе, генерал Ганнибал собрал двенадцать бригад, закупил лесные угодья в верховьях Днепра, в Белоруссии и Польше. Древесину будем сплавлять к нам вниз по реке из городка Чернобыля. Я, государыня-матушка, с генерала крепко спрашиваю.

– Да, да, я знаю, в низовьях Днепра не растет лес. Правильно, князь, не худо вышел из положения сей Ганнибал: бревна надобно сплавлять сверху, – почти безучастно отмечала императрица.

– Город строят, в основном, солдаты, государыня-матушка, да еще я нанял пятьсот плотников, три тысячи работников, еще тысячу каторжников для рытья карьеров…. Уже спланирован город, заложены верфи…

Государыня задала первый вразумительный вопрос:

– Что же уже построено, князь?

Обрадованный ее пробудившимся интересом, Потемкин быстро ответил:

– Первыми построили казармы для солдат, глинобитные казармы, ибо вся древесина уходит на верфи.

– Чаю, теперь, когда лес будет сплавляться, Ганнибал распорядится строить достойные здания, – сказала императрица и обратила, наконец, свои печальные глаза на своего Первого министра.

– Не сумневайся, государыня-матушка, я сам буду руководить строительством.

Наступила пауза. Императрица смотрела в окно.

– Великое дело начать: смелое начало – та же победа, князюшка. Семь раз проверь, прежде чем доверять кому либо. Чаю, Фалеев, твой новый друг, помогает тебе все такожде много, как и прежде? – испросила Екатерина утомленным слабым голосом.

– Цены нет, матушка-голубушка, сему Фалееву. Как взорвал пороги, теперь любо-дорого тамо ходить нашим судам. Сей наш любезный товарищ владеет винными откупами в трех моих губерниях, поставляет мясо армии, основал «Черноморскую компанию» для торговли с Турцией. Вот каковые у нас распорядительные люди есть на Руси!

Выказывая удивление, Екатерина полюбопытствовала:

– Каков же его доход?

Потемкин озадаченно почесал затылок, но быстро сообразив, ответил:

– Точно не знаю, но, вестимо, около пятьсот тысяч, государыня.

Екатерина, слабо улыбнувшись, одобрительно кивнула. Видя ее интерес, Потемкин продолжил:

– Совсем недавно я отставил господина Такса от руководства строительством и поставил на его место полковника Николая Корсакова. Он учился в Англии. А буде не станет Ганнибал справляться с руководством, то и его отставлю. Я, государыня, в строительстве требую прочности и наружного благолепия. Однако, – Потемки досадливо мотнул головой, – климат там, государыня, убийственный. Почти все петербургские и кронштадтские корабельные мастера перемерли.

Екатерина, вздрогнув, испросила:

– Что так, князь? Ужели тамо невозможно жить людям?

Потемкин подошел к Екатерине, погладил успокоительно руку, сел рядом.

– Прилипчивые болезни, матушка, не дают покоя… Но, мы справимся, государыня! – уверенно пообещал он. – Еще немного и все уладится.

Говоря последние слова, он заметил, что по лицу Екатерины катятся слезы. Екатерина всхлипнув, уткнулась ему в грудь.

– Ну, что ты голубушка! Успокойся, не надо, – уговаривал ее князь, беспомощно оглядывая комнату, бережно поглаживая ее плечи. Оторвавшись, утерев слезы и нос, Екатерина, срывающимся голосом, заговорила:

– Толико лет я страдала по тебе, ночи не спала, а естьли спала, то мучили сны о тебе, толико лет!

Потемкин хотел что-то сказать утешительное, но Екатерина продолжала:

– Теперь каждую ночь снится Сашенька. Снится и снится… Целует и обнимает, рвется ко мне. Измучили меня сны, Григорий Александрович!

Она снова заплакала. Почему-то, на сей раз, слова увещевания не шли в голову. Потемкин, обнял ее и сидел, молча, мысленно утешая ее. Чувствуя, что она успокаивается, задумался о своем. Екатерина, сидя рядом с ним, полагала, что он, сочувствуя ей, думает о ней. Он же сожалел о том, что не успел сей час поведать императрице о своих планах постройки еще одного города – Екатеринослава. Строящийся на месте маленькой запорожской деревни Палавицы, сей город будет достойным самой императрицы, поелику он должон стать роскошной столицей юга ее империи, новыми Афинами! Столицей, где судебные палаты будут наподобие древних базилик, рынок – полукружием, дом генерал-губернатора – во вкусе греческих и римских зданий! Не инако! Потемкин осторожно вздохнул, подумал: хорошо, что Екатерина разделяет его классические вкусы, она все одобрит, но сей час об оном говорить не стоит, следует повременить. Скосив глаз, он посмотрел на нее: из смеженных век, слезы уже не катились, распухшие губы обиженно не дрожали. Но, конечно, ей все же не до города Екатеринослава. «Однако, – подумал князь, – надобно срочно найти ей кавалера, способного вывести ее из столь затянувшегося противоестественного состояния».

* * *

Граф Луи-Филипп де Сегюр был приглашен императрицей в Эрмитаж, где она изволила беседовать с ним tet-a-tet. Желая или не желая того, она, с высоко взбитой и перевитыми жемчугами прической, в великолепном платье персикового цвета, восседая в кресле, выглядела притягательно-величественной. Жестом, указав смущенному посланнику на кресло супротив себя, императрица приветливо обратилась к нему:

– Расскажите мне, граф, немного о Версале, вашем монархе и его супруге.

Французский дипломат, слегка растерялся, не зная с чего начать. Екатерина, желая подбодрить его, сама изволила направить его мысли:

– Нам здесь, в России не верится, но сказывают, королева Мария-Антуанетта не в меру расточительна…

Де Сегюр доверительно улыбнулся:

– Пожалуй, Ваше Величество, но не более, нежели и все королевы в нашем подлунном мире. Дочь славной австрийской королевы, Марии-Терезии, хороша собой, любезна, играет на арфе. Подарила нашему королю дочь Шарлотту и сына Луи Жозефа.

– Что же за «Дело об ожерелье королевы» в коем, якобы, замешана ваша монархиня?

Луи Сегюр, оглянувшись на соседа, коим оказался граф Лев Нарышкин, поморщился, но принялся объяснять, выказывая изрядное знание предмета:

«Дело» состоит в том, что у королевских ювелиров после смерти Людовика Пятнадцатого, на руках осталось ожерелье, стоимостью в один мильон шестьсот тысяч ливров, предназначенное когда-то для фаворитки покойного короля, мадам Дю-барри.

Екатерина, подняв брови, воскликнула:

– Боже, что за ожерелье за такое! Не инако шедевр ювелирного искусства!

– Так оно и есть, Ваше Величество! Ювелиры предложили его молодой королеве, но она отказалась, понеже не переносила одно имя бывшей пассии умершего короля, да и, полагаю, королева понимала, что казна не в состоянии выдать деньги на такую роскошь. Об оном деле прознала, вхожая в ее покои, мошенница и авантьюиристка графиня де Ламотт, мечтающая за счет того ожерелья поправить свои дела. Словом, был суд, коий выявил истинную виновницу в пропаже ожерелья. Мадам де Ламотт высекли на площади кнутом, заклеймили и посадили в Бастилию. Но она бежала, уехала за границу, и, вообразите, там строчит всякие невероятные мемуары о королеве!

Императрица осуждающе покачала головой:

– Как мне сие знакомо! В нашем мире легко и просто оболгать любого, даже королеву. Род людской вообще наклонен к несправедливости!

Императрица помолчала и паки обратилась к де Сегюру:

– Лучше расскажите мне, как отнесся ваш народ к решению короля помогать Америке в борьбе за независимость?

Де Сегюр немного задумался, решая с чего начать:

– Трудно сказать, Ваше Императорское Величество. На их плечи легли новые налоги, не думаю, что сие может понравиться подданным короля, но пока они их платят.

Выслушав его, императрица переменила нить разговора, выразив удивление, что посол так молод, а уже много пережил, построил свою достойную карьеру, имеет собственную семью. Подробно расспрашивала, кто его предки, на ком он женат и сколько у него детей, пока не подошло время обеда. Государыня пригласила французского посла отобедать вместе с ней. За обедом присутствовало человек восемь. Сегюра она усадила рядом с собой – с правой стороны. Слева сидел веселый и улыбчивый граф Лев Нарышкин. Князь Потемкин по каковой-то причине отсутствовал.

За столом говорили обо всем, токмо не о политике. Во время обеда де Сегюр колико раз успел поймать тайные пристальные взгляды присутствующих, направленных в его сторону. Среди них он узнал Николая Новосильцева, весьма образованного и обходительного чиновника, с коим встречался в Иностранной коллегии. Сдержанно улыбнувшись ему, граф подумал: «Нелегко же мне придется среди сих именитых, явно завистливых вельмож». Ему вспомнилась Галерная улица, целая улица, с домами, населенными аглинскими жителями. Сия часть города весьма напоминает кусок города Лондона, как естьли бы человек взошел на галеру в аглинской столице, а вышел бы на аглинскую набережную ужо в Петербурге, не почувствовав никакой перемены в местонахождении. Славно устроились сии британцы в России! Их «Аглинский клуб», сказывают, вмещает в себя множество членов клуба. Они, конечно, как всегда, главные соперники французов. Как ему, французу, хоть и посланнику, выжить среди сих и других недругов?

Записки императрицы:

Мои внуки, Сашенька и Константин, обожат слушать «Волшебные сказки» Шарля Перро.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна давно работала над прожектами касательно прав и выгод для дворянства и городов империи. Она, почитай, сразу после поимки разбойника Емельки Пугачева и положила себе учинить новые положения о российских городах и весях. Сии нелегкие упражнения по выработке новых законоположений отняли у нее почти десять лет. Особливо много трудов она положила на новый прожект, коротая время после безвременно ушедшего Саши Ланского. Сия работа давала ей возможность хоть на время забывать о своей дорогой утрате. Следуя русской поговорке «быть занятым – быть счастливым», она, занимаясь законотворчеством, отдавалась ему с головой, тщась предусмотреть все возможные его стороны. В основе всех своих желаний и действий Екатерину неизменно заботилась об общем благе. Имея неограниченную власть, она всегда тщилась направлять общество на разумный путь не угрозами и жесткими наказаниями, а убеждением, внедрением в сознание каждого необходимости объединить усилия всех сословий для достижения блага, общественного спокойствия и прочной стабильности. В конечном итоге, к новому 1785 году она сумела завершить одновременно и законодательный акт «Грамота на права и выгоды городам Российской империи» и «Жалованную грамоту дворянству». Подобная грамота, изданная двадцать лет назад еще императором Петром Третьим, никак не подтверждалась и не упразднялась ею. Поелику пришло время утвердить ее.

Императрица держала в руках экземпляры обеих грамот, готовых для печати. Она, в какой-то степени, удивилась тому факту, что ее ревностная работа, вместившаяся в несколько листков, забрала толико весьма напряженных лет. Однако, она давно поняла: кто привык к трудам, тому труд облегчен и, преодолевая каков ни на есть труд, человек чувствует удовольствие. По крайней мере, таковое удовольствие, после праведных упражнений, испытывает она, русская императрица. Екатерина перечитала грамоты, пожалуй, в сотый раз, внимательно вглядываясь в каждую строчку. Она не хотела что-либо выпустить из виду и, тем паче, что-то забыть. Но, кажется, все учтено, все записано. Даст Бог, сии две грамоты принесут империи токмо пользу. Она позвонила, явился новый статс-секретарь Александр Храповицкий, действительный статский советник, переведенный сюда из Сената, где он управлял экспедицией о государственных доходах и расходах.

– Отдайте в печать, Александр Васильевич, – приказала она, протянув ему бумаги. – И принесите мне «План о купечестве и мещанстве», я хочу просмотреть его еще раз.

Храповицкий, приняв с поклоном бумаги, быстрым шагам направился в свой кабинет, дабы скорей исполнить повеление императрицы. Получив нужный документ, Екатерина принялась за чтение, подготовленного Сенатом по ее указу, «Плана о выгодах и должностях купечества и мещанства». Сенаторы сумели дать более точное определение мещанству. Екатерина была согласна, что «мещанам принадлежат все художества и науки, мастерства и ремесла». За ними закреплено право мелкого торга в городах, содержания трактиров, погребов, цирюлен и прочих мелких заведений. Мещанам, совершенно справедливо, разрешалось быть приказчиками.

Екатерина осталась довольной работой, учиненной Сенатом и собой тоже, понеже, окроме прожектов, подготовленных комиссиями, она потрудилась использовать извлечения из остзейских, немецких и других иностранных городских статутов. В самом деле, почему бы не позаимствовать все лучшее, что имеют другие страны?

«Жалованную грамоту» городам, которая была для нее важнее, нежели «Дворянская грамота», Екатерина составила из четырнадцати глав, охватив практически все:

«А» – «Городовое положение»;

«Б» – «О городовых обывателях»;

«В» – «Наставление для сочинения и продолжения городской обывательской книги»,

«Г» – «Доказательства состояния городовых обывателей»;

«Д» – «О личных выгодах городовых обывателей, среднего рода людей, или мещан вообще»;

«Е» – «О гильдиях и о гильдейских выгодах вообще»;

«Ж» – «О первой гильдии»;

«3» – «О второй гильдии»;

«И» – «О третьей гильдии»; «Ремесленное положение»;

«К» – «О иногородних и иностранных гостях»;

«Л» – «О выгодах именитых граждан»;

«М» – «О посадских и их выгодах вообще»;

«Н» – «О городовых доходах»;

«О» – «О городской общей Думе и городской шестигласной Думе».

Сими грамотами Екатерина желала отрегулировать положение отдельных категорий городского населения и действие органов городского самоуправления. Жителей города, по ее указу, следовало называть обывателями или мещанами. Гражданство государыня определяла, как совокупность прав и обязанностей, связанных с отношением к налогам, занятиям, к примеру, торговлей, промыслом или чем иным. Сведения обо всех гражданах надлежало заносить в городскую обывательскую книгу. Городское общество государыня Екатерина Алексеевна разделила на шесть разрядов:

1) настоящие городовые обыватели, имеющие в городе недвижимость;

2) гильдейские граждане;

3) цеховые граждане;

4) именитые граждане – дважды с похвалой отслужившие на выборных должностях: ученые, имеющие академические и университетские аттестаты; дипломированные художники;

лица, объявившие капитал свыше пятьдесят тысяч рублей; банкиры с капиталом сто-двести тысяч рублей; оптовые торговцы;

собственники кораблей;

5) иногородние и иностранные гости;

6) посадские, стало быть – все остальные.

Самое главное, императрица изволила оной грамотой выделить два главных сословия – купечество и мещанство.

Государыня положила губернаторам созывать собрание раз в три года, в котором могли участвовать с правом голоса граждане с капиталом не менее пяти тысяч рублей. Помимо собрания, учреждалась такожде «Общая городская дума» и «Шестигласная дума». И, опричь того, государыня ввела магистрат, выбиравшийся из среды купцов и ремесленников. Собрание и Общая городская дума не зависели друг от друга. Городские доходы формировались из установленных государством отчислений от государственных налогов и из государственных пожалований. Одновременно, императрица изволила провести административную реформу, вследствие которой было образовано Кавказское наместничество, и первым его наместником стал родственник Светлейшего князя, Павел Сергеевич Потемкин.

Екатерина льстила себя надеждой, что укрепление шаг за шагом России на Северном Кавказе приведет к росту обоюдного взаимопонимания русских и местных народов.

* * *

Дабы вывести из меланхолии императрицу, хитроумный Светлейший князь Потемкин подобрал ей в фавориты Александра Ермолова, того самого мальца, коего восемь лет назад, Екатерина, посещая приволжские города, приметила в доме офицера Ермолова и забрала с собой, дабы поместить в Пажеский корпус. Теперь, по-прошествии восьми лет, сей тридцатиоднолетний Ермолов, является его адъютантом. Он превратился в рослого кареглазого блондина, с чуть приплюснутым, как у африканца, носом, за что Потемкин прозвал его «белокурым негром». Словом, красавец! К тому же, носит имя любезное сердцу императрицы – Александр. Авось, он ей понравится.

Дабы знакомство произошло естественным образом, князь Потемкин устроил в Аничковом дворце праздник – маскерад, во время коего он и рассчитывал представить ей своего адъютанта.

Маскерад сей совпал с первым выходом в свет дочери гофмаршала, действительного тайного советника, камергера, Федора Сергеевича Барятинского, шестнадцатилетней Екатерины. Она привлекла всеобщее внимание своей красотой и грацией. Сын Екатерины Романовны, первый красавец и весельчак, Павел Дашков, приглашал ее на каждый танец. Барятинская, одетая в белое платье, с Дашковым в белом домино, белых чулках, черных башмаках с блестящими пряжками, удивляли всех своими гибкими и ловкими фигурами в танцах.

Императрица смотрела на них и грусть все более охватывала ее: как счастливы все кругом, опричь нее. Нет с ней дорогого друга. Она одна. По сути дела: одна-одинешенька. Все ее доброе окружение, переписка с интересными людьми дают пищу ее уму, но не могут дать ей чувственной любви. Никто, пожалуй, окроме Потемкина, не понимает ее страданий. С трудом прервав свои размышления, она паки обратила аттенцию на веселящуюся молодежь.

Публике явно нравилась среди всех танцующих, еще одна пара – двадцатилетняя графиня Софья Дмитриевна Матюшкина, (дочь любимой с молодости фрейлины Анны Гагариной) и ее кавалер Григорий Иванович Чернышев (сын вице-президента Адмиралтейства). Обе пары танцевали так, что никто, в том числе и Екатерина, не могли отвести глаз, особливо, от красавиц – девиц. На оном маскераде, казалось, собрались все дети ее сподвижников, посадивших ее на трон. Среди них была, Татьяна Энгельгардт, Вера Апраксина, за коей, сказывают, ухаживает бывший фаворит государыни, Петр Завадовский. Здесь же была и юная Мария Нарышкина, младшая дочь Льва Нарышкина, в кою, ходили слухи, был влюблен Светлейший князь Потемкин. И на самом деле, сию минуту, в танце ее вел ни кто иной, как сам Светлейший князь. Но танец закончился и князь, проводив к месту графиню, поспешил к государыне. Екатерина была тронута аттенцией, исходящей со стороны Светлейшего князя. Она видела, как он тщился отвлечь ее от печальных мыслей. Все же, быв весьма признательной ему, она не смогла принять его приглашения ни на один из танцев, понеже была не в том настроении.

Однако, она не знала, что главной целью на оном маскераде для Светлейшего князя было – познакомить ее со своим адъютантом Александром Ермоловым. Улучшив минуту, он подошел с ним к ней и, представив его, напомнил, кто он есть. Глаза императрицы посветлели, и она, обрадовано, засыпала Ермолова вопросами об отце, службе и прочем. Светлейший князь незаметно отошел и наблюдал за их беседой со стороны. Через полчаса он уже понял, что его стройный адъютант оказался, как говорится, «в случае». И в самом деле, Ермолов пришелся по душе императрице: хорошо воспитанный, скромный, обходительный, заворожено смотрящий на нее, он чем-то напомнил ей Ланского. Может статься, адъютанту помогло его имя. Словом, Потемкин был доволен: праздник удался, его креатура благополучно прошла.

И впрямь, трудно было Екатерине, измученной одиночеством, устоять пред молодым красивым блондином, излучавшим недюжинную силу, скромность, заметный ум и благоговение к своей императрице. Екатерина украдкой рассматривала его: сей молодец легко мог стать первым в сотне и не последним в тысяче. Быть посему: она его выбирает! В конце концов, люди сами бывают причиною своего счастия, такожде, как и несчастия! Она же желает себе быть токмо счастливой! Да простит ей там, на небесах, Сашенька Ланской: в душе она никогда не расстанется с ним. Князь Потемкин не ошибся: не прошло и недели, как Александр Ермолов переехал в Зимний дворец.

Перед самым отъездом из Царского в Петербург, государыня вместе с Александром Ермоловым, одним прекрасным вечером сидела на балконе над парадным крыльцом. Вдруг они услышали пение: несколько солдат гвардейских полков, собравшись в круг, тихим голосом завели песню. Пели они красиво и ладно. Екатерина положила показать лишний раз своему новому избраннику, как ее любят армейцы. Она подозвала Зотова Захара, и, шепнув ему что-то на ухо, отослала.

Зотов появился перед поющими гвардейцами и обратился к ним:

– Императрица приказала спросить вас, за что вы, – он поднял глаза к балкону, – Ея не любите?

Растерявшись, солдаты, не зная, как сие понять, предположили:

– Верно, государыня прогневалась на нас за то, что мы осмелились петь? Мы же не ложно готовы сию минуту пожертвовать жизнью для государыни-матушки!

– Нет, – возразил камердинер. – Она не прогневалась на вас, а токмо приказала сказать вам, верно, вы Ея не любите, когда боитесь петь громче, и думаете, что ваше веселье может когда-нибудь оскорбить Ея.

В одну минуту обрадованные солдаты грянули хором, и Екатерина махнула им платком в знак своего удовольствия.

– Как любят, вас, матушка! – не ложно восхитился Александр Ермолов.

Екатерина скромно промолчала. Вскоре, в письме, она поведала Гримму, что у нее есть друг весьма способный и достойный сего звания.

Не прошло и месяца, как статс-дама Анна Протасова доложила императрице, что ее придворные взвешивают шансы нового фаворита, внимательно следят за улыбками, словами государыни в его присутствии. Некоторые из них ищут с ним сближения, в расчете на привилегии, другие отдаляются, стоит Ея Величеству нахмурить брови. Послы стараются понять, к какому политическому клану примыкает новый фаворит. Большинство полагают, что долго Александр Ермолов не продержится: якобы в нем нет необходимых качеств.

На что, Екатерина, усмехнувшись, промолвила:

– Ну, ну, Королева… Посмотрим, жизнь покажет. Более ничего любопытного не слышно?

Королева, прочистив горло, неуверенно взглянула на государыню. Та, поймав ее смущенный взгляд, что бывало крайне редко с Протасовой, испросила:

– Что-то еще, Анна Степановна? Докладывай.

Протасова, необычно для нее, быстрым речитативом поведала:

– Ходят слухи, Ваше Величество, что в глазах своей родни покойный Саша Ланской обесчестил себя, став вашим полюбовником. Брат покойного, Яков Ланской, сказывают, совсем недавно, построив церковь в своем имении, заказал для нее иконы святых, лики коих похожи на черты лиц членов его семьи, а на картине, изображающей ад, изображен красавец Саша, объятый пламенем вечного огня.

Опешив, Екатерина в недоумении не сразу все поняла. Придя в себя, она, отвернувшись, спокойно молвила:

– Что ж, сие допрежь единый случай, когда дворянская семья сочла позором стать фаворитом императрицы. А я, не ведая о враждебном ко мне отношении сей семьи, на следующий же день после кончины Саши, написала его матери ласковое письмо.

Протасова, жалостливо глядя на императрицу, категорически, заявила, как отрезала:

– А я даже не сумневаюсь, что все сия семейка просто злились на своего брата, что тот не желал ни для себя, ни для своих родных никаких богатств. Вот и вся их суть!

* * *

В трапезной большого дома, изрядно поседевшего и грузного его хозяина, Ивана Ивановича Шувалова, после обильного обеда, вели беседу его гости: его племянница, княгиня Екатерина Дашкова, ее брат, граф Александр Воронцов и всеми любимый драматург Денис Фон Визин. Всех занимала, токмо вышедшая в печати, новая грамота государыни Екатерины Алексеевны.

– И какая разница между предыдущей «Жалованной грамотой» и теперешней? – иронично вопрошал Фон Визин.

Дашкова усмехнулась:

– Дорогой Денис Иванович! Как вы можете не чувствовать разницу? Прежняя «грамота» была написана более двадцати лет назад. Тогда, колико я ведаю, была образована комиссия для рассмотрения прав дворянства. В ее состав входили Алексей Бестужев-Рюмин, Кирилл Разумовский, Михаил Воронцов, Яков Шаховской, Никита Панин, Захар Чернышев, Михаил Волконский, Григорий Орлов. Теперь же, – Дашкова пожала плечами, – я не могу сказать точно, кто составлял сию грамоту.

– Ну, кто, естьли не самовластная императрица Екатерина Алексеевна? – насмешливо уточнил Фон Визин.

– Новая «Жалованная грамота», – вмешался Александр Воронцов, – включила, опричь Манифеста, еще и ряд законодательных актов о дворянстве и состоит из четырех глав.

– А в них – девяносто две статьи, – довершил своим размеренным тихим голосом, Шувалов. – Среди них есть весьма важное установление, что дворянин может лишиться дворянского достоинства токмо в результате совершения им тяжкого преступления, или, – Иван Иванович поднял палец, – за подстрекательство к преступлениям, за которые положены лишение чести и телесные наказания. Tеперь, дворянин может лишиться дворянства, чести, жизни, имения лишь по суду, а судиться может токмо с равными себе. Полагаю, – сказал Иван Иванович весьма серьезно, – что оное положение, не маловажно в жизни нашего государства.

– Еще и то важно, господа, – паки с сарказмом заметил Фон Визин, – что любой приговор по подобным делам имеет силу только после решения Сената и конфирмации императрицы. Без императрицы – никак! – Он со значением оглядел всех своими подслеповатыми глазами. – Особливо, – продолжил он в том же тоне, – мне нравится, что за нами закреплено право покупать и продавать земли с крестьянами.

– А вам, Денис Иванович, нравиться, что для преступлений, совершенных дворянами, установлен десятилетний срок давности и дворянин не может подвергаться телесным наказаниям?

Фон Визин не успел ответить, паки заговорил хозяин дома:

– Друзья мои, я полагаю, государыня учинила важную работу, определив наши имущественные права: завещать, дарить, продавать приобретенные имения. Теперь закреплена собственность дворян на товары и продукты, произведенные в их имениях, на недра, леса и реки; разрешено создавать в имениях заводы и фабрики. Ужели худо все оное, господа?

Фон Визин промолчал. Дашкова тоже.

– Жизнь покажет, к тому же: нет худа без добра, – глубокомысленно молвил сакраментальное граф Воронцов.

– Хм, – хмыкнул толстый Фон Визин и двусмысленно заявил:

– Век живи, век надейся!

Записки императрицы:

Надобно донести до своих подданных, что вольность не может состоять ни в чем ином, как в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть.

* * *

Сегюр был в приподнятом настроении, понеже императрица выказывала ему все более благосклонности. На очередном балу у графа Александра Сергеевича Строганова, она уделила много времени, беседуя с ним и Кобенцелем. Новый фаворит императрицы, флигель-адъютант Александр Ермолов, сидел в кресле чуть позади императрицы, почти не принимая участие в разговоре.

Весь город и, конечно же, двор, говорили о новом указе императрицы обнародованной в день ее рождения.

Обратив на де Сегюра ласковый взгляд, она спросила:

– Как вы, граф, находите мое распределение всего дворянства по классам?

– Мне кажется сие особенно замечательно, Ваше Величество! Те дворяне, кои относятся к шестому классу, благодаря знатности и древности рода могут, конечно, почивать на лаврах. Но то, что вы уравниваете другие классы с ними, показывая, что приобретенные отличия предпочтительнее старинного титула, думаю, весьма важно!

Императрица благосклонно улыбнулась:

– Вы, граф, правильно заметили: сие – весьма важно. Надеюсь, что все это понимают.

Государыня обернулась к графу Людвигу фон Кобенцелю.

– А что вы скажете касательно грамоты, граф?

Кобенцель вмиг весь собрался, лицо запылало, длинный его нос, казалось, еще более вытянулся, маленькие глаза зажглись, и он пламенно воскликнул:

– О, Ваше Императорское Величество, я нахожу очень полезным и то, что теперь дворянам предоставлено право заводить фабрики, заводы, всякие предприятия! И они могут собираться для совещаний и подавать прошения своей монархине!

Екатерина Алексеевна, взглянув ему прямо в глаза, засмеялась: – Вы поняли меня совершенно верно! Дай Бог, и мои подданные, такожде страстно восприимут мои указы на сей счет. Ведь раньше сия прерогатива принадлежала купцам, да помещикам. Токмо они занимались фабриками и другими промыслами. Но ведь и среди дворян есть оборотистые люди, не так ли?

Она весело окинула всех взглядом и загадочно, понизив голос, сказала:

– А ведомо ли вам, господа, что вскорости я намереваюсь проехаться по нашей обширной территории, с Балтийского до Каспийского морей?

Сегюр восторженно смотрел на императрицу.

– Так далеко, Ваше Величество? Сие займет много времени. Стало быть, – заметил он с грустью, – мы долго не будем иметь возможность видеть вас?

Екатерина, видя его опечаленным, пообещала:

– Чтобы рассеять вашу грусть, коя вам совсем не идет к лицу, граф Луи, я приглашаю вас и графа Кобенцеля сопровождать меня. Кстати, господа, – она со значением взглянула на них, – немногие лица удостоятся чести следовать за мной в такое дальнее путешествие.

Де Сегюр поклонился чуть ли не до самой земли. Разогнувшись, незаметно глянув на близко находившихся придворных, он заметил, с какой завистью они смотрели в его сторону. Императрица благосклонно кивнула ему, и в продолжение последующей беседы неизменно выказывала ему свое благоволение. Перед самым уходом она пригласила его посетить Царскосельский дворец.

* * *

Весна пришла как-то незаметно. Екатерина ее не ждала. Вдруг она ощутила сей легкий ветерок, принесший приятный свежий запах, на столе ее появились первые полевые цветы. Она смотрела из-за портьер на чистое голубое небо, на радующие глаза, первые зеленые листочки на деревьях. Сердце сжималось оттого, что нет рядом Сашеньки, с которым бы они вместе любовались красотой природы. И какие слова бы он, при этом, говорил, и как бы обнимал ее… Теперь ее обнимает другой человек, коий и принес сии пахучие цветы.

Находясь вместе с Ермоловым уже более двух недель в Царском Селе, Екатерина вдруг обнаружила, что нынешний день она совершенно свободна от аудиенций, встреч и расставаний. Порадовавшись оному, она решила заняться своими записками и собственным сочинением, вернее пиесой, кою непременно должны будут поставить на сцене до конца лета. Пусть посмотрят, что она может писать не хуже Сумарокова, Фон Визина и Княжнина. Жаль, что не сможет превзойти Лафонтена: таковых талантов у нее все же не найдется. Екатерина, вздохнув, макнула перо в чернильницу. Но, вдруг, дверь тихонько приоткрылась и оттуда скромно выглянула Перекусихина.

Екатерина улыбнулась ей, ласково испросила:

– Что тебе, голубушка, Мария Саввишна?

Та вошла, поклонилась, сказала просительным голосом:

– Простите, государыня-матушка, за учиненное беспокойство. Прибыл граф Сегюр, просится вас увидеть.

«Вот и пописала!» – удрученно подумала про себя императрица.

– Прикажи, пусть войдет.

Сияющий граф Сегюр тут же вошел, поклонившись, подошел к руке. Пока он усаживался, Екатерина, в который раз, оценивающе оглядывала его: одет с иголочки по последней французской моде, манеры аристократа – немудрено: отец фельдмаршал из старинного аристократического рода. Красивые черты лица, на котором выделялись блестящие черные бархатные глаза так, что казалось, они жили своей собственной жизнью: настолько они были живыми и выразительными, выказывая быстрый ум и жизнелюбие своего хозяина. Раздвоенный подбородок делал выражение его лица особливо мужественным.

Екатерина встретила его вместе с Александром Ермоловым. – Каково, граф, ваше первое впечатление о нашем Царском Селе? – испросила она, глядя в его серьезные и, вместе с тем, завораживающие глаза.

– Самое благоприятное, Ваше Императорское Величество! – почтительно склонил голову де Сегюр. – Кругом чувствуется русское величие и красота.

Екатерина удовлетворенно кивнула:

– Таковое же примерно чувство изведала и я, когда впервые увидела Царское. – Она оглянулась на своего любимца, как бы приглашая вместе с ней, пройтись по ее прошлому. – Было сие давно, многое изменилось в интерьерах дворца, но я хорошо помню тот восторг, коий я испытала, особливо, когда прошлась по всем залам и анфиладам дворца.

Де Сегюр, не спуская с нее широко открытых глаз, с полуоткрытым ртом слушал ее.

– Не желаете ли вы, сударь, пройтись по моему загородному дворцу? – неожиданно предложила императрица.

Граф, вскочив, восторженно выразил желание осмотреть достопримечательности Царского.

Екатерина с Ермоловым и де Сегюром медленным шагом ступала по коридорам дворца, показывая его красоты. Две фрейлины следовали за ними на расстоянии. Свободно и весело беседуя, они прошлись мимо комнат, покрытых порфиром, лазоревым камнем и малахитом. Французский посланник останавливался около драгоценной мебели, красивой лепки, скульптур и картин. Императрица вывела его к парку, провела по тенистым зеленым аллеям, к изящным беседкам, прудам и фонтанам. К концу прогулки де Сегюр почувствовал, что слегка утомился, но императрица по-прежнему была бодра и продолжала вести непринужденную беседу.

Удивленный дипломат сказал ей об этом, чем весьма развеселил ее. Она бросила взгляд на Ермолова:

– А что, Александр, ты тоже утомился?

– Ничуть, государыня-матушка! – ответствовал Ермолов бодро, с улыбкой.

– Вижу, вижу, утомился! – возразила Екатерина и обратилась к дипломату:

– Не говорит ли оное, граф, что я, в свои годы, весьма здорова и могу дать фору молодым повесам своей выносливостью?

– Я себя считал вполне крепким малым, но теперь вижу, к своему стыду, что мне далеко до Вас, Ваше Величество!

Екатерина засмеялась.

– Полно, граф, вы ехали сюда, уже утомившись, а я в то время была еще в постели, так что не беспокойтесь, с вами все в порядке.

Ласково взглянув на него, она кокетливо предложила:

– Приглашаю вас сегодни на эрмитажное собрание в семь пополудни. Коли пожелаете, оставайтесь здесь на некоторое время. Не опаздывайте на собрание. Думаю, вам будет не скучно с нами, совсем уже не молодыми людьми.

На сию сентенцию, граф с горячностью ответствовал:

– Ваше Величество, всем известно: никому не может быть скучно там, где присутствует императрица Екатерина Алексеевна!

Улыбаясь, Екатерина продолжила:

– По утрам я занимаюсь делами. В оное время вы можете читать, писать, гулять, словом, делать все, что вам угодно. Потом вам будет предложен скромный, но вкусный обед. В послеобеденное время мы с Александром Перовичем свободны для вас, можно встречаться за игрой или побеседовать о чем-то. Ухожу я обычно довольно рано, в девять часов. Так, что вы, молодежь, можете продолжить вечер, встречаясь друг у друга. Есть у вас близкий приятель, граф де Сегюр?

– Еще не приобрел, Ваше Величество. Из всех, мне ближе всего граф Людвиг Кобенцель, весь же дипломатический корпус – мои приятели.

Екатерина ласково кивнула ему:

– Похвально, граф! Господин Кобенцель, полагаю, хороший друг!

* * *

Немалой заботой Иностранной Коллегии и, вестимо, императрицы Екатерины Алексеевны была Грузия, находящаяся под покровительством России уже полтора года. С тех пор, как в Георгиевске был подписан с ней договор, на первый план выдвинулся вопрос об удобном и безопасном сообщении Кавказской линии с Закавказьем. С оной целью между Моздоком и подошвою Главного хребта теперь строится на правом берегу Терека колико укреплений. Первое из них, от Моздока, Екатерина пожелала назвать Григориополисом, второе – оставили прежним-Кумбелей, третье – Потёмкинским, самое же южное, замыкавшее вход в Дарьяльское ущелье – Владикавказом.

Павел Потемкин сообщил еще прошлой весной об освящении крепости Владикавказ. Крепость, снабженная двенадцатью пушками, предназначалась для того, чтобы служить, как и другие укрепления, охранным пунктом сообщения России с Грузией. С основанием русской крепости Владикавказ, началось строительство Военно-Грузинской дороги.

Ничего удивительного Екатерина не находила в том, что заложение оборонительной линии от Моздока к подошве Кавказа вызвало крайнее неудовольствие у многих горцев, понеже она преграждала тот путь, по которому они получали невольников из Грузии и препровождали их на продажу в турецкие города Эндери и Анапу. Вестимо, они будут возмущаться, потеряв таковую легкую возможность поживиться!

В конце весны, девятого мая, Екатерина написала указ на имя Павла Потёмкина, Саратовского и Кавказского генерал-губернатора, с повелением:

«В построенной крепости при входе в горы кавказские позволяем мы соорудить церковь Православного нашего закона, употребить на оную и на украшения её, оставшиеся в Кизляре из суммы на приласкание кумыков и прочих народов; при том наблюдать, чтобы духовенство в церкви и крепости не употребляло народам тамошним притеснений или принуждений».

Почти следом, к началу лета Екатерина получила сообщение, что горцы стали всё чаще нападать на крепости. Гарнизоны от Моздока до Владикавказа не были в состоянии предохранить дорогу в Грузию от нападений. Вследствие оного на Совете было решено бросить недавно возведённые укрепления, а находившиеся в них команды вывести в Моздок, строения же взорвать и предать огню. Что было незамедлительно и учинено. Почти следом за сим, императрица получила сообщение о внезапной смерти имеретинского царя Соломона, и вступлении на трон его внука, Соломона Второго.

Имеретия не была под покровительством России. Там властвовал турецкий султан. Имеретинцы просились объединиться с Картлийско-Кахетинским царством, коий был под протекторатом России, но те, боясь возмездия турок, долго не соглашались. Неделю же назад, Екатерина получила депешу с сообщением, что Омар-Хан, собрав войско из дагестанцев и аварцев, в очередной раз грозит набегом на Грузию. Им на помощь императрица выслала русский отряд под командованием полковника Степана Даниловича Бурнашева.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна устала от разброда среди своих высокопоставленных чиновников, особливо, тех, кто окружал ее сына – наследника. Все оные мартинисты, масоны, иллюминисты и прочие, им подобные, изрядно её раздражали. Непонятно, что они из себя хотят представить? Сверхчеловеков? Сверх-умных, сверх-значимых, за коими должны идти все уважающие себя подданные ее империи? А кто же тогда их царица для них? И самое, главное, чему они могут научить, и на что подвигнуть, вечно обиженного и недовольного ее сына? Одним из оных умников-масонов был и придворный архитектор Василий Иванович Баженов. Десять лет заняла у него работа над Царицынским архитектурным ансамблем. Не малый срок! Баженов, как докладывали ей, находил время и имел дерзость водить дружбу и вовлекать в свое масонство Великого князя Павла Петровича. Дружба сия весьма раздражала Екатерину. Чему масоны и, в частности, Баженов, могут научить Павла Петровича, наученного лучшими педагогами такими, как Никита Панин и его помощниками Сергеем Плещеевым, широко образованным капитаном флота, бароном Николаи, знатоком литературы и уроженцем города Страсбурга, известным ученым? Сии лица сопровождали Великого князя во время его путешествия за границу. Да, она никогда не оставляла своего наследника без должного присмотра! И как сей наследник русского престола, столь глубоко набожный, не видит вреда от сих несносных масонских лож? Екатерина была счастлива, что хотя сын ее подражал королю Фридриху в одежде, походке, посадке на лошади, но, к счастью, не заразился бездушной философией прусского монарха и его безбожием.

Когда настало время приема работы Баженова, императрица положила поставить сего архитектора на место. По Москве и Петербургу шла молва о его диковинных постройках в Царицыно. Особливо отмечали фигурные ворота при входе в парк. Смотр Царицынских плодов творения, всеми восхваляемого Баженова, Екатерина положила учинить в начале лета. Она, взяв с собой небольшую свиту, поехала в Москву на три дня. Однако настроение у нее было самое, что ни на есть, подавленное, хоть и тщательно скрываемое, понеже никогда еще за время своего царствования ей не приходилось давать открыто отповедь кому бы то ни было. Не раз она уже корила себя, что поддалась совету князя Потемкина заказать строительство дворцового комплекса оному архитектору, понеже сконструированные им временные увеселительные павильоны на Ходынском поле, в честь Кучук-Кайнарджийского мира с турками, были, в самом деле – не ложно хороши. Прожект и макеты архитектурного ансамбля ей понравились, но теперь, по прошествии лет, и тем паче, в связи с открывшимися фактами, кои донес ей князь Голицын о масонах, ей не до красот зданий оного архитектора! Мало того, что, сказывают, Баженов имеет прескверный характер, он умудрился стать масоном «Ложи девяти муз»! Масоны, кои пытаются контролировать всех европейских правителей! С ними надобно держать ухо востро! Может статься, сей Баженов, вместе со своими собратьями, к примеру, издателем и, как теперь его называют, просветителем – Николаем Новиковым, метят избрать Великого князя Павла верховным мастером сей ложи. Не хватало токмо того, чтоб в императорской семье завелись масоны! В сношениях членов тайного общества с цесаревичем, Екатерина усматривала политическую подоплеку, целью которой, не инако, является устранить ее и посадить на престол ее сына, законного потомка Романовых. Чего токмо не может статься в сем изменчивом мире!

Ничего! Она сумеет поставить всех на место, и гнев ее обрушится на оного архитектора, раньше, нежели на других. Высоко летаешь, да низко сядешь, господин великий архитектор!

* * *

В нестерпимо жаркий июньский полдень, у новых царицынских творений архитектора Баженова, остановился пышный императорский кортеж. Государыня Екатерина Алексеевна с Александром Ермоловым, графами де Сегюром и Кобенцелем, в окружении свиты, чтобы поскорее спрятаться от солнца, прошла скорым шагом по красной ковровой дорожке к своему новому дворцу. Их ожидали худой и уже изрядно загоревший Баженов со всей своей семьей, а такожде и его ученик и друг Матвей Казаков с помощниками. Как и все, четверо его детей были празднично одеты и выглядели ангелами. Екатерина, приветливо улыбаясь, предложила сразу же пройти во внутренние покои своего дворца, а затем перейти к остальным павильонам. Беглым взглядом Екатерина уже окинула весь ансамбль построек и … так и есть! – даже на внешнем декоре явственна масонская символика! К тому же размеры дворцов, ее и сына, были одинаковы. Сие уж слишком! Екатерина уже не улыбалась. Она, не задерживаясь, осмотрела спальню, кабинет, залу. Сопровождавшей ее свите, нравилась необычность строений, она ждала мнения императрицы, у коей лицо все более выражало неудовольствие.

Скорым шагом государыня направилась к выходу. Пройдя к середине внутреннего двора, она еще раз окинула взглядом рядом стоявшие ее и сына дворцы, разделеные скромным дворцом для детей Великого князя. Отчего-то сии красивые здания, украшенные пилястрами, стрельчатыми окнами, парапетами с острым гребешком кокошников давили на нее, действовали на нее так, что хотелось поскорее уехать отсюда. Обратившись к генерал-лейтенанту Михаилу Измайлову, главе экспедиции, осуществляющей контроль за дворцовыми строениями, она высказалась весьма резко:

– Здесь жить невозможно: сие склеп, а не дворец!

Не дожидаясь ответного слова генерала, она, круто повернувшись, направилась к карете.

Баженов, наблюдая сию картину, не верил своим глазам и ушам: императрица даже не хотела смотреть в его сторону. Оцепенев, он все же нашел в себе силы обратиться к ней. Быстрым шагом, нагнав ее почти у кареты, он взмолился:

– Ваше Императорское Величество! Я много лет строил и имел несчастье не угодить вам, но моя жена и дети не строили, и мечтали о вашей монаршей милости дозволения прикоснуться к вам.

Екатерина, усилием воли заставила себя остановиться, и позволила семье подойти к своей руке.

Ей было жаль талантливого Баженова, но на сей раз, она полагала, жалость ее неуместна. Пусть сей архитектор знает свое место!

Паче того, к осени, не жалея его самолюбия, она велела передать через генерала Измайлова, ведающего всеми постройками, свой указ о разборке царицынского дворца и постройке на его месте нового, по проекту его ученика, Михаила Казакова. Самого Баженова уволить на год от всех должностей «для поправления здоровья».

Она знала, что будут много говорить о ее предвзятом отношении к талантливому или даже гениальному архитектору. Однако сие было выше ее сил, не дать почувствовать оному гению, кто в России хозяин. Вестимо – не масоны!

* * *

Екатерина прошла к своему креслу и пригласила Луи де Сегюра расположиться на маленьком, обитом узорным твидом, диване. В глубине кабинета, за столом, что-то писал статс-секретарь Александр Храповицкий.

– Разговор пойдет, господин де Сегюр, о Грузии, – сказала она, – коя, как вы знаете, находится под нашим протекторатом.

– Я готов слушать Вас, Ваше Императорское Величество, с величайшим вниманием. Мне известно, что в стране неспокойно. Да и в царской семье, мыслю не спокойно, тем паче, что у царя Ираклия двадцать восемь детей!

– Из них, граф, шестнадцать воинственных молодцев!

– Каковой плодовитый! – удивился де Сегюр.

Императрица продолжила:

– Тамо, и в самом деле, неспокойно, понеже Омар-хан, постоянно грабивший Грузинский народ, паки собрал своих единоверцев и грозится напасть на них, хотя знает, что они под нашей защитой. Я полагаю, сей аварский Омар-хан так смел с подачи турок, не правда ли?

Де Сеюгр, понимая, что императрице не нравится позиция турок в отношении грузин, смущенно, но честно ответствовал:

– Конечно, ни иранцам, ни туркам не нравится, Ваше Императорское Величество, что вы держите в Грузии два батальона пехоты на случай военных действий. Помимо оного, туркам не нравится желание армян объединиться с грузинами, чтобы вести освободительную борьбу против турок.

Екатерина, заломив бровь, испросила:

– А что из себя представляет сей Омар-Хан? Сказывают, он молод…

– Слыхал, что образован, красив и необычайно храбр, совершенно не боится смерти.

– Мне докладывают, что он совершает свои набеги, чуть ли не с молодых ногтей.

– Наверное… Уж очень опытен, – согласился де Сегюр.

– И что же? Никто, окроме грузин, ему не может противостоять?

– Там есть осетины, ингуши… И, конечно, армяне. Они чаще всего выступают в союзе с христианами, – нерешительно отметил де Сегюр.

Екатерина, выдержав, по привычке, паузу, обдумывая ситуацию в Грузии, перевела разговор на другую материю. Де Сегюр, не сводя с нее глаз, внимательно слушал. Екатерина, пронзительно взглянув на него, сразу отвела взгляд.

– Недавно у нас возникла еще одна головная боль, – сообщила Ея Величество. – В Закавказье новое воинственное имя в лице чеченского джигита, шейха Мансура. Вы слыхивали о таковом, граф?

Де Сегюр оглянулся на Храповицкого. Тот сидел и осторожно, стараясь не шуршать, что-то скоро писал.

– Впервые слышу, Ваше Императорское Величество! Кто таков? – выказывая искренний интерес, испросил де Сегюр.

Помедлив, императрица ответствовала:

– Сей молодец, лет двадцати пяти, ярый магометанин, появился совсем недавно. Кстати, он взял себе за правило везде появляться не инако, как в зеленом плаще. Сей Мансур исповедуя везде ислам, исполнен ненавистью к России и православию. Теперь он объявил «газават» – священную войну противу русских.

Де Сегюр, сделав удивленные глаза, паки испросил:

– И как он действует? Совершает набеги?

Гневно сдвинув брови, поведала:

– Первый раз мы обеспокоились, когда он со своими горцами сумел истребить колонну русских войск из шестиста человек. В начале июля сего года, посланный для его захвата отряд из двух тысяч человек с двумя орудиями, потерпел поражение, многие наши солдаты попали в плен.

Екатерина замолчала. Явно огорченный, де Сегюр не знал, что и сказать.

– Я чувствую, – продолжила императрица, – что естьли его не остановить, движение оного Мансура распространится среди соседственных народностей и может охватить весь северный Кавказ. Не кажется ли вам, господин посол, что и здесь происки союзных вашей стране турок? Ведь объявлять «газават» против православных в их правилах.

Де Сегюр смутился прямому вопросу, шляпа в его руке была изрядно скомкана, но он пакии честно ответствовал:

– Не думаю, Ваше Императорское Величество. Но, вполне может статься, что, естьли шейх Мансур попросит помощи у турок, они ему не откажут.

Екатерина, ведя сию беседу, под конец, не смогла скрыть своего сарказма и недовольства.

Величественно кивнув, она дала понять, что разговор закончен. Де Сегюру оставалось токмо встать и, распрощавшись, удалиться.

Записки императрицы:

30-го октября в ущелье между укреплением Григориполисом и Малой Кабарды произошло безрезультатное сражение между русскими и отрядами шейха Мансура, а второго ноября его отряд черкесов и других народностей из двадцати тысяч человек у села Татартуп напал на отряд под командованием полковника Лариона Тимофеевича Нагеля и был разбит.

* * *

Екатерина обожала свою камер-юнгферу Марию Саввишну Перекусихину. Токмо на ее плече, она могла облегчить свою печаль потоками слез, зная, что чистая помыслами Саввишна, искренне пожалеет, поможет советом, утрет слезы и никогда не осудит. Она ни в какую не желала выходить замуж и Екатерина, как-то в день ее рождения подарила, обрадованной подруге, свой, усыпанный брильянтами, миниатюрный портрет со словами:

– Вот тебе жених, коий никогда тебе не изменит.

Добрая Мария Саввишна часто приговаривала: «кто любит Бога, добра получит много». Мудрая, она не всегда говорила, что знала, но всегда знала, что говорила. Пожалуй, благодаря ей, Екатерина поняла, что многознание, ум и мудрость – разные вещи. Марья Саввишна помогла ей стать мудрее своего ума. Иметь таковую подругу – Божье благословенье! Все Саввишну уважали и любили. Однако, некоторые, понятно, изрядно завидовали ее близости с самой императрицей. Среди них, не удивительно, была и Дашкова Екатерина Романовна, недолюбливающая всех тех, кто был ближе к Екатерине, нежели она сама.

Однажды, Екатерине пришлось, средь бела дня, прилечь из-за жестокой головной боли и заснуть. Проснулась она через некоторое время, разбуженная, придушенными, но возбужденными голосами Протасовой и Перекусихиной. В пылу разговора, наверное, они забыли, что дверь в ее спальню чуть приоткрыта. Екатерина видела Марию Саввишну, сидящую лицом к двери.

– Ты ее привечаешь, даже любишь, – возбужденно пеняла ей Анна Степановна, – а сия Дашкова злословила даже по поводу твоего всегда детского выражения лица! Злорадствует, что ты заглядываешь в рот каждому сановнику, каждому чину. И толку от тебя императрице никакого. Она, по словам княгини, тебя терпит. И семьи у тебя нет, ни мужа, ни детей, ни племянников…

Послышался тонкий, беспомощный голос Марии Саввишны: – Как же никого нет? А брат мой, Аркадий? Все, что могу я для него делаю. Государыня-матушка его облагодетельствовала по моей слезной просьбе. Государыня, сама знаешь, благоволит ко мне, понеже я ее люблю пуще жизни. И не поверю я, что Екатерина Романовна изволит таковое обо мне молвить. Я ведаю, она острая на язык, но в ней много доброты и порядочности…

Теперь ее загородила собой Королева. Екатерина видела ее спину и руки в боки. Ее насмешливый голос выговаривал подруге:

– Вот-вот, она и сказывает, что вы, любезная моя, Саввиш-на, токмо и делаете, что протежируете брата и его дочь. Дескать, кабы не ты, Марья Саввишна, так не видать Ардалиону Турсункову, мужу вашей племянницы, места обер-гофмейстера императорского двора Протасова отошла, и Екатерина паки увидела Саввишну. Ее кристально чистые, честные глаза смотрели на Протасову все такожде растерянно. Екатерина тихонько встала с постели, подошла к двери. В сей самый момент явился камердинер Зотов доложить, что прибыла княгиня Дашкова навестить императрицу. Екатерина наблюдала как при виде Дашковой Протасова нахмурилась, а худенькая, в простом платье Саввишна, подскочила со своего места, еще на расстоянии протянула руки навстречу чопорной и строгой Екатерине Романовне. Она обняла ее, тихонько приговаривая, как рада ее видеть, что императрица спит, но она скоро проснется и будет рада видеть дорогую княгинюшку. Перекусихина усадила Дашкову рядом с собой, и наговорила ей массу добрых слов о ее уме, доброте, умение видеть в людях токмо хорошее и, что самое примечательное – никогда не возводит на них напраслину. На глазах Екатерины, надменность княгини таяла с каждым словом камер-юнгферы. Екатерина с удовлетворением заметила оное и даже пожалела свою подругу молодости: как, однако, нелегко ей, с ее характером, принесшим ей толико жизненных разочарований! Поистине, кто завидует, тот страдает! Сию минуту, видимо, княгиня сама уверилась, что она и на самом деле таковая, какой ее расписывает умненькая и благостная Саввишна. Цены нет ее наперснице, коли она умеет растопить сердце такой прямолинейной и неумолимой души, как у княгини Екатерины Романовны. Екатерина улыбнулась сама себе: небось, более не захочется сей правдолюбке оговаривать ее милую Перекусихину. Какие все-таки разные на земле люди: и добрые, и злые, умные и глупые, и совершенные дураки. Мария Саввишна на вид не красавица, но ее простота, правда и чистота – наилучшая красота! Недаром все ее искренне почитают.

* * *

Весь дипломатический корпус обожал Эрмитажные собрания в Царском Селе. Здесь отсутствовала скука и принуждение, кругом были любезные светские люди. Некрасивый Кобенцель источал свое неистребимое веселье, сухощавый Фитц-Герберт выказывал свой образованный ум, де Сегюр свое неистощимое остроумие, кое весьма забавляло и восхищало императрицу. Иногда, когда вдруг исчерпывались разговоры по какому-то предмету, то непременно приходило время Льва Нарышкина: тут же звучала какая-нибудь шутка или каламбур, все смеялись и острили в ответ. Шутки благородного Александра Строганова были благодушны и весьма тонки. В присутствии острослова Потемкина ощущалась некоторая напряженность, но в то же время, всем была интересна его оригинальность, коя присутствовала в нем даже в минуты хандры и задумчивости. В таковые моменты можливо было видеть его нещадно грызущим свои ногти. Все видели, что государыня в присутствии его не спускала со своего «великого нохтегрыза» ласкового взгляда. Она любила слушать его более остальных, всегда с аттенцией внимала его рассказам, и почти всегда сама в них принимала участие.

– Ну, что ж, – сказала она в тот вечер на Эрмитажном собрании, – у меня не самая лучшая новость.

Все затаили дыхание. Глянув на приближенных, она успокоила их:

– Ничего страшного, окроме того, что у меня околела левретка Земфира.

– Что ж, надобно тогда непременно составить собачке эпитафию, – буркнул Потемкин.

Екатерина засмеявшись, согласилась:

– Полагаю, что эпитафия бы не помешала. Кто у нас самый скорый сочинитель?

– Я! – воскликнул де Сегюр, – но токмо на французском.

– Я не против, граф!

Де Сегюр, вооружаясь пером и бумагой, попросил:

– Дайте мне, Ваше Величество, хоть что-нибудь, что характеризовало бы вашу левретку.

Императрица принялась перечислять:

– Родилась она от двух аглинских собак: Тома и Леди. Было у нее много достоинств, правда, бывала и зла.

Де Сегюр недолго трудился, и преподнес ей весьма складную эпитафию Земфире, коей императрица была весьма довольна. Позже, она даже велела вырезать ее на камне, который был поставлен в Царскосельском саду. С тех пор она почитала де Сегюра лучшим французским пиитом, паче того – с восторгом поведала о пиитическом даре даже своему далекому другу Мельхиору Гримму. По оному поводу князь Потемкин неустанно язвил в течение долгого времени, пеняя на то, что Екатерина принимает эпитафии за поэзию.

Еще месяца три назад, как токмо государыня изволила вернуться к государственным делам, Светлейший князь, не откладывая в долгий ящик, доложил о своем любимом мореходе, командире линейного корабля «Виктор», Федоре Федоровиче Ушакове:

– Непревзойденный моряк, матушка! Редчайший, я бы сказал.

– Это тот, кто имел участие в деле касательно нашей политики «Вооруженного нейтралитета»?

– Он самый, матушка! Конвоировал суда наших купцов. Но, самое главное, колико сил он положил на постройку кораблей в Херсоне! Ведь сей Ушаков спасал жизни херсонцев от чумы, без него сотни бы людей отдали бы Богу душу. Сия Божья душа построила пункт базирования флота в Севастополе. Я ужо вам рассказывал… По душе мне его спокойный уравновешенный нрав. Федор Федорович чистый православный человек и горазд в человеколюбии. И лицо у него ангельское, благообразное, матросы на него молятся… Мыслю, государыня-матушка, кормилица наша, его надобно за все вознаградить…

Екатерина весьма заинтересованная благообразием рекомендуемого морехода, попросила описать его лицо. Потемкин, рассеянно бросая взгляд на присутствующих в Эрмитаже людей, никак не мог его толком описать.

– Ну, каковое лицо? Доброе. Спокойное. Нос прямой, тонкий, губы не толстые, глаза голубые, волосы светлые.

– Блондин ли?

– Нет, волосы русые, но не блондин. Крепыш, большой, прямой, как тополь.

Екатерина удовлетворенно кивнула:

– Теперь могу его себе вообразить. Женат?

– Нет, когда ему семьей обзаводиться? К тому же, он не в меру скромен. Так вот, ему бы орден, – просительным тоном завершил князь свою протекцию.

Екатерина улыбнулась:

– Всенепременно, князюшка. Об каковом ты мыслишь ордене?

Григорий Александрович нетерпеливо изразил свое желание: – Я бы дал ему орден Владимира.

– Четвертой степени?

– Хорошо, государыня! – не ложно обрадовался князь Потемкин.

Екатерина благосклонно склонила голову:

– Быть посему, Светлейший князь!

Благодарный Потемкин с особым чувствованием приложился к руке.

Записки императрицы:

Седьмого июля отряд из двух тысяч человек с двумя орудиями под командованием полковника Юрия Николаевича де Пьюри, долженствующего подавить выступления сторонников суффий-ского проповедника шейха Мансура, призывающего к священной войне против русских, потерпел поражение в Алдынском лесу. Чеченцы потеряли триста человек, русские четыреста двадцать четыре вместе с полковником де Пьюри, сто шестьдесят два попали в плен. Шейх Мансур захватил Каргинский редут, но, Слава Богу, штурм крепости Кизляр был отбит.

* * *

Готовясь ко сну, Ея Величество подошла к зеркалу. За ее спиной, ее любимец – Александр Петрович, поглядывая на нее, возился с брильянтовыми пуговицами комзола. Расплетая длинную косу, Екатерина вдруг вспомнила вчерашнее событие, поразительное по своей глупости.

– Саша, – обратилась она к своему фавориту, – вообрази, намедни ты с полчаса, как удалился к себе, я уже уснула, как ко мне прорвался наш главный полицейский.

Александр Петрович, в удивлении, перестал расстегивать свой камзол.

– Обер-полицейский? Рылеев?

– Уж я никак не ожидала, что наш обер-полицмейстер и генерал-губернатор столицы, Никита Рылеев, до таковой степени глуп.

– А что такое, Катенька?

– Намедни, бедная Мария Саввишна натерпелась с ним, когда тот желал прорваться ко мне. Я уже сны видела, как вдруг услышала шум. Проснувшись, я позвонила, спросила, в чем дело. Выяснилось, губернатор прискакал сообщить, что ночью был пожар, и сгорело несколько домов.

Ермолов недоверчиво покосился на Екатерину:

– Может статься, шутить изволишь, государыня-матушка?

– Каковые шутки, Саша! Увидев меня, он, весь волнуясь и поминутно сжимая в руках треуголку, сообщил мне: «Вот, Ваше Императорское Величество, я и примчался сообщить вам про оное несчастье, понеже вы мне строго наказали сообщать вам про все худое, происходящее в столице».

– О, Боже правый! И что же ты?

– А что мне оставалось ему сказать? У меня вырвалось: «Как вы глупы! Езжайте назад и не мешайте мне спать».

– Вот и правильно, совершенно справедливо! Сей случай, как раз едино про него: «заставь дурака Богу молиться, так он и лоб расшибет».

Екатерина, вздохнув, согласилась:

– Вот в чем и беда! Он, бедный, как после оплеухи, хлопая ресницами, все поняв, мгновенно исчез. Я потом долго не могла уснуть, раздумывая, что делать с таковым губернатором.

– Гнать таковых надобно! Припоминаю, сие у него не первая глупость на сем посту.

Екатерина уже расчесывала волосы, оправленным в золото костяным гребнем. Развеселившись реакцией любимца, она припомнила еще более пикантную глупость, имевшую место при предшественнике Рылеева, губернаторе Якове Брюсе.

– Милый мой, ты думаешь Рылеев последний глупец? Не обольщайся, Саша. Был случай, когда из моего банкира, чуть было не сделали чучело.

Ермолов, совершенно от сих слов оторопев, буркнул:

– Екатерина Алексеевна, ужели сегодни вы намерены подшучивать надо мной?

– Вот слушайте, господин Ермолов. Стало быть, дело было в том, что околела моя собачка по имени Судерланд. Оная болонка имела кличку того, кто мне ее подарил, а подарил ее банкир Судерланд. Я положила заказать чучело из околевшей любимицы и велела распорядиться по оному поводу своему обер-полицмейстеру. Но тот, как оказалось, не понял, что речь шла о собачке и, пребывая в крайнем недоумении, направился к самому банкиру Судерланду, объявив ему, что ему приказано государыней сделать из него чучелу.

От удивления, стоявший Ермолов, медленно осел на кровать. – Боже праведный! С ума можливо сойти!

– Так вот, – продолжила медленно и с расстановкой Екатерина, – с большим трудом, ошеломленному банкиру, удалось упросить полицмейстера написать письмо мне, но тот, отвез письмо московскому губернатору Брюсу, коий немедленно поехал ко мне во дворец, где все, наконец, и разъяснилось.

Александр Петрович, выслушав историю, от души расхохотался.

– Можливо представить, что пережил сей банкир!

Екатерина улыбнулась ему в зеркало:

– Так вот, Саша, в Москве с неделю муссировали историю, произошедшую с банкиром Судерландом. Левушка Нарышкин, быв участником одного из подобных разговоров, передал его мне в лицах. Ты ведаешь, как он умеет подражать голосам и интонациям? Так, что мне легко было вообразить, как оное действо доподлинно происходило. Ох, и посмеялась я!

Екатерина, весело улыбаясь, испросила совета:

– Ну и что делать с такими глупцами? Убрать с должности?

– Уж и не знаю, Катенька… Однако, сие доподлинная глупость…

Екатерина, уже улегшись в постель, рассуждала сама с собой: – Однако, к примеру, несмотря на непреодолимую глупость и недалекость оного Рылеева, он относительно успешно исполняет свои обязанности. Под его наблюдением был, наконец, достроен в текущем году красавец – Мраморный дворец, установлены наплавные мосты через Неву, открыта хирургическая школа, начали работать Никольский и Андреевский рынки..

Ермолов, желая показать, что он тоже неплохо ведает делами столицы, добавил:

– Основаны Литейный и Механический заводы, завершено мощение центральных дорог в городе, продолжается прокладка подземной канализации…

– Вот-вот! – подхватила довольным тоном Екатерина. – Стало быть, дела идут, что уж придираться… Пусть себе упражняется. Все равно: лекарства от глупости не найдено. Рассудок и здравый смысл не то, что оспа: привить нельзя. К тому же, я из своего жизненного опыта знаю, что человек и с посредственным умом, буде труд приложит, искусным быть может. Не так ли, Александр Петрович?

– Вестимо, так, государыня моя! Кто же разумнее тебя может рассудить? Едино ведаю: всё в мире творится не нашим умом, а Божьим судом. Дуракам же – закон не писан, естьли писан-то не читан, естьли читан-то не понят, естьли понят-то не так.

Екатерина рассмеялась:

– Вот именно: не так.

Записки императрицы:

Поскольку все важнейшие чужестранные вопросы обсуждаются и решаются при мне главным образом князем Потемкиным и Безбородкой, коий есть автор многих манифестов и деклараций, а такожде, понеже Александр Андреевич – участник важнейших переговоров с Австрией, Польшей, Крымом, Турцией, посему сим годом А. А. Безбородко возведен императором Иосифом II в графское достоинство.

Господин Гавриил Держвин назначен правителем Олонецкого наместничества. Мнится мне, что сей пиит справится с сим нелегким делом.

* * *

У себя в гостиной за столом, в кругу своих гостей, вдова графа Захара Чернышева, чопорная и надменная графиня Анна Родионовна, большая почитательница государыни Екатерины, узнав о случае с пожаром, когда Рылеев, дабы сообщить об том императрице, ворвался в ее покои, резко выговаривала:

– Не могу поверить, что таковое могло произойти с нашим обер-полицмейстером! – Она сверкнула гневными глазами. – Среди ночи – беспокоить императрицу из-за какого-то пожара! Пожары случаются, чуть ли не каждую ночь. Что же ей теперь – не спать? Сие ж не инако, как беспримерная глупость со стороны Рылеева!

– Ну, его тоже можливо понять, – благодушно возразил Левушка Нарышкин, – он мыслил, что приказ императрицы не обсуждается: сказала она сообщать обо всем, он и сообщил. – Нарышкин насмешливо обвел всех взглядом и продолжил:

– Сия глупость несравнима с тем, что произошло два года назад. Помните, когда из банкира Судерланда хотели сделать чучелу?

– Это когда обер-полицейский не расслышал, что речь идет о сдохшей собаке?

– Ну, дак, коли плохо человек слышит, надобно уходить со службы, – заметила Наталья Загряжская, обычным своим категорическим тоном. Нарышкин усмехнулся и спокойно поведал:

– Граф Брюс в подробностях мне рассказал, как отреагировала императрица. – Насмешник Нарышкин нарочно выдержал паузу. Все в ожидании, настороженно не сводили с него любопытных глаз.

Государыня Екатерина Алексеевна, – сообщил граф, – сразу же воскликнула:

«Боже мой, какие страсти! Полицмейстер помешался! Граф, бегите скорее, сказать этому сумасшедшему, чтобы он сей же час поспешил утешить и освободить моего бедного банкира Судерланда!»

Все, как по команде переглянулись. Лев Александрович насмешливо продолжил:

– Граф Брюс, понятно, побежал. Засим, государыня рассмеялась. Сказала, что когда она приказала ему сделать чучелу, полицмейстер как-будто нерешительно замешкался. Государыня же, рассердилась на него, приписав его отказ тому, что он из глупого тщеславия считает сие поручение недостойным. А тот, бедолага, с перепугу, чуть и не наломал дров.

– Ну, это ж надо быть до такой степени бестолковым! – паки высказалась в большом раздражении графиня Анна Родионовна. – Гнать надо подобных полицмейстеров с такой важной должности! И зачем государыня церемонится с таковыми неучами! – возмущалась она.

– Она его пожалела, – уверенно заметила Наталья Загряжская.

Нарышкин усмехнулся:

– А помните, как один из наших малоизвестных губернаторов сочинил доклад, что в его губернии вдруг исчезло солнце? – спросил он совершенно сериозным тоном.

Все мужчины в зале засмеялись. Женщины заулыбались, глядя на них.

– А что? – спросила графиня Чернышева, недоверчиво поглядывая на Нарышкина, ища подвоха.

Князь Федор Сергеевич Барятинский, сдерживая смех, ответил:

– Почтенный губернатор не знал, что иногда случаются солнечные затмения.

Графиня Анна фыркнула. Лев Нарышкин продолжил совершенно сериозно:

– Вот тогда, помнится, Олсуфьев предложил государыне, за невежество его, снять с поста губернатора. Но императрица не поддержала его, сказав, что сей губернатор, может статься, хороший человек и знатный руководитель.

– И посоветовала послать ему календарь, – ввернул свое слово князь Барятинский. – Там кое-что говорится и про затмения.

– Да-а-а-а, – насмешливо протянул обер-шенк Нарышкин, – бывает и таковое….

Графиня Анна Чернышева, передернув плечами, встала и, преисполненная неудовольствия, отправилась к креслам в другой угол гостиной.

* * *

Анна Нарышкина, как нередко бывало, по приглашению императрицы, прибыла на очередное Малое собрание в Эрмитаже. Добродушно беседуя с государыней и близким окружением Екатерины в тесном кружке, она, оглядываясь на мужчин, тоже сидящих в своем кружке и о чем-то мирно беседовавших, поведала, что некоторые из них почитают самыми красивыми – не русских, а французских девиц.

– У нас красавиц не меньше! – воспротивилась фрейлина графиня Екатерина Скавронская. – Самыми красивыми и умными почитаются графини Салтыкова, Остерман, Чернышева, Пушкина, госпожа Дивова, княжны Долгоруковы, Барятинская, молодые сестры Нарышкины, графини Шувалова и Загряжская…

Графиня немного передохнула и уже с улыбкой добавила:

Ну, и конечно, мои сестрицы графини Александра Браницкая и Варвара Голицына.

– Ну, и ты, голубушка, не уступаешь своим сестрам, – с улыбкой дополнила список красавиц Анна Протасова.

– Доброе сердце лучше пригожества, – возразила, молоденькая фрейлина, не самой приятной внешности. Но никто ее не услышал.

– А из мужчин? – полюбопытствовала веселая и остроумная, но далеко не молодая, изрядно пожившая на земле, Анна Нарышкина. Задавая сей вопрос, она закатила глаза и сделала смешную гримасу, исказив и без того изрядно поблекшее лицо.

Не задумываясь, Протасова, опередив Скавронскую, перечислила:

– Графы Николай Румянцев, Николай Салтыков, Александр Строганов, Андрей Разумовский, Андрей Шувалов, Александр Безбородко, Голицын, Куракин, Кушелев…

Загибая пальцы, Протасова, запнулась.

– Что ж ты, Королева, сбрасываешь со счетов князя Потемкина, да и родственников своих, Орловых? Забыла? – с укором обратилась к ней государыня. Анна Степановна смутилась, но быстро нашлась:

– Они, вестимо, красивые, но я бы паче отнесла их к самым… умным красавцам, – сказала она, делая ударение на слово «умным».

– Как по мне, так как раз, они и есть самые красивые и самые умные, хотя понятно, что женщины всегда умнее и значительнее мужчин, – заявила гофмейстерина, баронесса Мориц.

– А многие считают мужчин умнее, – подала свой упрямый голос Протасова.

Анна Никитична, уперев руки в пухлые бока, заявила:

– А по мне, будь хоть каналья, токмо б добрый человек!

– Церковь наша учит, что мужчина – глава во всем, – тихонько заметила Перекусихина.

– Вот сей пункт, которыл я бы оспорила! – скептически отозвалась государыня. – Жизнь показывает совсем другое. Что таковое мужчина без женщины? – она намеренно замедленно оглядела всех, ожидая реплики. Но все молчали. Екатерина улыбнулась:

– Они без нас – ничто! А женщина всегда найдет себе применение!

Статс-дамы переглянулись довольным взглядом, ведь, стало быть, они относятся к лучшей половине человечества.

– Наши русские женщины, – продолжала назидательно государыня, – особливые умницы и красавицы. Помните, приезжал из Италии женский сердцеед и ловелас по фамилии – Казанова. Он – весь из себя дворянин, благородный, а полюбил нашу простолюдинку, крепостную девицу. Выкупил ее у родителей, назвал Замирой, обучил манерам, грамоте… Ох, и посмеялась я тогда сей его влюбленности…

– Да, государыня, вспоминаю, было таковое дело, – отозвалась Нарышкина. – Весь город говорил об том. Однако через некоторое время, наша барышня-крестьянка надоела заезжему ловеласу, и он ее пристроил замуж за какого-то старого богача, а сам уехал.

Перекусихина жалостливо захлопала редкими ресничками: – Как же так: то выкупил девицу, то потом кому-то подкинул?

– Уж больно бедная Замира оказалась ревнивой, а Казанове хотелось новых приключений, – объяснила ей императрица.

– Ох, кавалеры! Не знают, как свое счастье надобно беречь, – осуждающе покачала головой Перекусихина.

– Наши русские женщины лучшие в мире, а благодаря им – и весь русский народ – особливый народ в целом свете! – паки, весьма категорично, заявила государыня.

– Что сие означает? – возразила Дашкова, – ужели Бог не все народы сотворил равными?

– Русский народ, – продолжала государыня – отличается догадливостью, умом, силою. Я знаю это по-многолетнему опыту моего царствования. Бог дал русским особенное свойство!

Все присутствующие, переглянувшись, горделиво подняли головы: уж очень по душе пришлось всем высказывание их императрицы и о женщинах, и о своем народе.

– Ужели вы, Екатерина Романовна, на своем опыте не убедились, каковое место женщины в нашем обществе? Мне далеко ходить за примером не надобно. Вы многие знаете мою любимую фрейлину Гагарину, ныне Матюшкину. Вот как она умна, так дурен ее муж, коий совсем недавно, в который раз доказал мне оное, вздумав тягаться с воспитателем моих внуков, Салтыковым. Видите ли: он хотел бы воспитывать моих внуков вместо Салтыкова! Каково!

– Наглец! – возмущенно изрекла Протасова.

– Доподлинный наглец! – поддакнула Перекусихина.

Екатерина махнула рукой.

– И колико их таких! – саркастически заметила она.

– Что же мы все о дураках! – воскликнула Анна Никитична. – Али нам более не о чем поговорить? Тем паче, что среди наших мужей есть и весьма разумные, – она весело подмигнула Королеве, – лучше расскажите своей гостье, каковые новые вести во дворце.

Все помолчали, тщась что-нибудь вспомнить.

– А вот нынче, – отозвалась Марья Саввишна, – во время ранней прогулки по Царскосельскому парку, мы с императрицей, с нами была и статс-фрейлина Александра Браницкая, видели, как колико дворцовых служителей, тихонько из дворца старались вынести разные плоды на прекрасных фарфоровых блюдах.

Анна Никитична расширила глаза:

– Воруют? До чего докатилась наша челядь, у Ея Величества воровать! – она обернулась к императрице. – И что же государыня-матушка?

Екатерина молчала. Перекусихина развела руками.

– То-то и оно, что ничего… Она поворотилась в другую сторону, чтобы не идти им на встречу.

– Как так? Токмо и всего? А как же «вору потакать, что самому воровать»?

Екатерина, как будто не слыша поговорку, улыбнувшись, молвила:

– Хоть бы блюда-то оставили!

Покуда Анна Никитична переваривала услышанное, Перекусихина, развернувшись к ней, сказала назидательно:

– Свет мой Аннушка, у кого воровать государыне? Она, голубушка, сказала нам, что ее обворовывают точно такожде, как и других, но сие хороший знак и показывает, что есть что у нее воровать.

– Вот те-на! – токмо и оставалось молвить, опешившей Нарышкиной.

Поздно вечером, перед сном, Перекусихина переговаривалась с Протасовой:

– Как у нас все просто, – сетовала она, – купил девушку, потом продал. Отчего, Анна Степановна, так у нас?

– А что делать беднякам? Живут-то голодно. Мяса они не видят, едят хлеб, квас, тюрю, пареную репу, квашеную капусту. Да лесные ягоды, да грибы. Ну, и мясо, коли в силки поймают птицу или зайца. А так, стало быть, продав дочь, от лишнего рта избавляются и деньги не лишние.

Саввишна горестно покачала головой:

– А мы с государыней, не так давно, вели беседу на сей счет: она полагает, что крестьяне едят кур, ныне перешли на индюков, – молвила она, растерянно взглядывая на Анну Степановну.

Протасова пожала плечами:

– Не знаю, не ведаю, голубушка, но мясо они едят по праздникам: сие мне доподлинно известно.

Записки императрицы:

Наконец достроен Эрмитажный театр.

В городе все в восторге от оды Гавриила Державина «Бог».

Особливо мне по душе слова:

«Я связь миров повсюду сущих,

Я крайняя степень вещества,

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества.

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю;

Я царь, я раб, – я червь, – я бог!

Но будучи я столь чудесен,

Отколь я происшел? – Безвестен;

А сам собой я быть не мог».

* * *

Екатерине нравилось беседовать с графом де Сегюром: в разговоре своим искрометным остроумием он напоминал ей князя Потемкина. Помимо того, она преследовала цель: тренировать свой французский язык с природным французом. Пригласив его к своему креслу, она, на сей раз, заведши сначала разговор об его отечестве, перешла и на другие страны:

– Вы были какое-то время в Берлине и Варшаве, граф Луи-Филипп… Как вам показалось тамошнее общество? – изволила она обратиться к нему, приглашая взглядом своего любимца Ермолова тоже поучаствовать в разговоре. Де Сегюр сразу понял: присутствие фаворита – не помеха: тот больше слушал, редко вставляя свое слово. Поелику де Сегюр вел беседу так, будто они были с императрицей наедине.

– Мне было там не скушно, Ваше Императорское Величество, – ответствовал он искренне, – но… думаю, что самое интересное общество вращается вокруг вас, здесь, в Санкт-Петербурге.

Лицо императрицы озарилось самой приятной улыбкой. Она ласково изрекла:

– Не льстите, граф! Ужели вы за толико месяцев успели убедиться в оном? Однако, уверяю вас: русские, и в самом деле, самый лучший народ в целом мире!

Сегюр, склонив голову, почтительно ответил:

– При такой-то императрице, Ваше Императорское Величество, не удивительно!

Екатерина молчала, играя своим веером. Луи де Сегюр, не дождавшись ответа, замешкался слегка, но быстро нашелся.

– Знаете ли, Ваше Величество, что, хорошо знакомый вам, принц де Линь, сравнивал вас с Генрихом Четвертым.

– С Генрихом? – насмешливо переспросила императрица. – За каковые заслуги?

– К тому же, он считает вас человеколюбивой и великодушной, как наш, любимый народом, король!

Екатерина усмехнулась:

– Стало быть, вы имеете в виду молодого Людовика Шестнадцатого? Но он себя еще никак не зарекомендовал…

Де Сегюр смутился, но тут же выдал:

– Принц де Линь сравнивал вас и с Людовиком Четырнадцатым тоже.

Екатерина бросила на него иронический взгляд, но ничего не сказала.

Сегюр настойчиво продолжал:

– Принц считает вас величавой и добросердечной, к тому же, как и наш король-Солнце, удачливой в войнах.

Екатерина звонко рассмеялась. Прервав свой смех, она отметила:

– Ох, уж сей неугомонный де Линь! А ведь мы с ним почти ровесники. – Екатерина паки выдержала недолгую паузу, и продолжила: – Каковая же я удачливая, граф, коли я до сих пор до конца не могу одолеть турок?

Встав с кресла, она медленно прошла к окну, отодвинула портьеру, выглянула во двор. Де Сегюр и Ермолов встали тоже, но Екатерина жестом усадила их назад.

За то время, пока императрица шла от своего места к окну, де Сегюр оформил свой ответ:

– Ваше Величество, вы бы давно разгромили их, ежели б вас не останавливало несогласие христианских монархов. Вся Европа была в удивлении, когда ваш флот прошел через океан в Средиземное море, пробудил греков, засим взорвал турецкий флот в Чесменском заливе! Побежденный султан вынужден был пойти на постыдный мир, уступив вам Новую Сербию, Азов, Таганрог, дозволил плавание через Черное море, признал независимость Крыма. Можливо еще перечислять…. Мыслю, сего довольно ….

Императрица слушала его, обернувшись к нему приветливым лицом, и, довольная его горячей речью, поблагодарила:

– Приятно мне слышать от вас сии похвалы, граф. Знать, достойна я их, ведь вы человек искренний. Что же еще имеете вы мне сказать, граф? – спросила она, пряча улыбку.

Токмо де Сегюр открыл, было, рот, как она его перебила, молвив с некоторым кокетством:

– Однако у меня правило: никогда не позволять льстецам осаждать себя, я даю почувствовать, что не люблю ни похвал, ни низостей.

– От подозрения в низости, Ваше Величество, конечно, меня увольте, – почтительно ответствовал граф, – но, увы, о вас, Ваше Императорское Величество, я могу говорить бесконечно!

Императрица сделала удивленное лицо:

– Вот как! Весьма любопытно!

С видимым интересом, улыбаясь и косо поглядывая на своего страстного собеседника, она вернулась к своему креслу. Французский посол продолжал на восторженной волне:

– Среди прочего, я особливо восторгаюсь бронзовым Петром Великим, коего, по вашему повелению, изваял мой талантливый соотечественник, Фальконе.

Екатерина, все улыбаясь, смотрела то на неугомонного молодого посланника, то на Ермолова.

– Да! – ответствовала она ему. – Таковому Великому человеку, грех было не поставить великолепное изваяние! А как у вас с памятниками?

– Есть и королю-Солнцу, и королю Генриху, некоторым военным и морским знаменитостям…

Ермолов, с видимым интересом, наблюдавший их беседу, вдруг склонился над императрицей и что – то шепнул ей на ухо. Выслушав его, она, любезно улыбнувшись ему, молвила:

– Кстати, граф, Александр Петрович любопытствует о вашем знатном морском путешественнике, Лаперузе…

Де Сегюр кивнул:

– Теперь, колико я ведаю, он обследует восточные и северные моря, Ваше Величество.

Императрица, переглянувшись с Ермоловым, заметила:

– Мои морские исследователи тоже сейчас в тех водах. Можливо, они где-то даже пересекутся. Я дам приказ, чтоб российские офицеры встретили сего достойного француза подобающим образом.

Луи де Сегюр, в благодарном порыве, встав, склонился перед императрицей.

– В свою очередь, Ваше Императорское Величество, – радостно воскликнул он, – с превеликим удовольствием я попрошу нашего министра отдать подобное распоряжение по отношению и к вашим исследователям!

Императрица чуть склонила голову, выражая ответную благодарность.

* * *

Императрица планировала в начале июня отправиться из Балтийского моря, через Ладожское озеро, Волхов, озеро Ильмень, Мсту, Тверцу и Волгу, дабы проехать к Каспийскому морю, с намерением осмотреть работы, предпринятые для окончания канала, соединяющие два моря. Вызвав с Украины графа Кирилла Разумовского и оставив вместо себя управлять столицею, Ея Величество Екатерина Алексеевна, в начале лета без всякого конвоя, отправилась в путь, в сопровождении императорского кортежа из двадцати карет. В карете с государыней ехала статс-дама Анна Протасова и флигель-адъютант Ермолов. Почти постоянно при ней находился обер-шталмейстер Лев Нарышкин и попеременно садились князь Потемкин, Кобенцель, Фитц-Герберт, Сегюр, и иногда племянница Потемкина, графиня Екатерина Скавронская. Потемкина сопровождал его секретарь Попов Василий Степанович, его правая рука, левой же рукой его являлся Михаил Иванович Ковалинский, коий оставался в Петербурге, управляя его канцелярией.

– Господа, – объяснял свите князь Потемкин, – мы будем трогаться каждый день в восемь утра, около двух часов будем останавливаться обедать в городах и селах, вечером, около восьми, останавливаться на отдых. После обеда все мы сможем проводить время в беседах и карточной, или иной игре. Понятно всем?

Все в разнобой ответствовали, что все преотлично задумано. В Боровичах кортеж пересел на красивые галеры, в каждой из которых музыканты играли приятную музыку. Галера императрицы была великолепна! К ней иногда причаливали на лодках и Кобенцель, и де Сегюр, и Фитц-Герберт, и Потемкин. Луи де Сегюр и князь Григорий Потемкин умудрились выкинуть мальчишескую выходку – проехались на маленькой лодке через опасные Волховские пороги. Екатерина побледнела, когда ей указали на лодку, трепещущуюся в бурном течении. При появлении отважных авантьюиристов, она их изрядно пожурила. Князю же досталось от нее, когда они остались наедине:

– Я еще могу понять сего молодого, ищущего приключения, повесу. Он француз, ему море по колено! – отчитывала она его, хмуря брови и явно сердясь, за испытанный не ложный страх. – Али тебе безразлично, князь, что было бы со мной, буде случилось какое несчастье с тобой?

Она отвернула от него лицо. Потемкин, виновато улыбаясь, неловко поправляя шелковый шейный платок, ответствовал:

– Боже милостивый! Ну, не случилось же ничего! Разве ж я бы пустился в таковое плавание с нелепым риском для жизни, всемилостивейшая государыня?

Екатерина молчала. Князь, переминаясь с ноги на ногу, даже сглотнул от волнения. Обошел стол, встал перед лицом государыни:

– Ну, простите великодушно, государыня-матушка! Более не позволю себе вас стращать подобными выходками. Ей Богу!

Екатерина улыбнулась:

– То-то же, – молвила она сердито, хотя, князь чувствовал: сам безрассудный поступок ей понравился.

* * *

Все были поражены Божественной красотой озера Ильмень. Бесконечный разлив его напоминал безгранично-большое море. Все оно было покрыто множеством шлюпок самого разного размера с разноцветными парусами. Владельцы оных поочередно подплывали к кортежу, выкрикивая радостные приветствия.

Предприимчивый де Сегюр ни на минуту не забывал поручения Верження о том, что он должон, во что бы то ни стало, добиться установления торгового договора с Россией. Теперь, когда все отдыхали, наблюдая красоты озера, ему показалось самое время поговорить с князем Потемкиным о своем насущном. Он направился было в каюту Светлейшего, но встретил его на палубе. Лицо его было неприветливым и мрачным. На приветствие ответил сухо и отрывисто, не глядя в лицо. Обиженный дипломат спросил его:

– Что случилось, любезный князь? Вы задумчивы, рассеяны… Мне кажется, будто вы на меня сердиты. Нельзя ли мне узнать причину сей перемены ко мне. Намедни, я заметил таковую же холодность со стороны императрицы. Не кроется ли тут, какая придворная сплетня?

Потемкин, стукнув по голенищу тростью, коя была у него в руках, едва глянув на него и, паки, отвернувшись, ответствовал:

– С чего мне и императрице быть в духе? Но не вы, граф, не ваше правительство тому виной.

Князь замолчал. Де Сегюр, в напряжении, ждал объяснения. Высоко подняв брови, бросив на приятеля-француза досадливый взгляд, Потемкин продолжл с гораздым скепсисом:

– Аглинские министры действуют наперекор всех их дружественных уверений. Стало быть, расстраивают наши намерения!

Граф де Сегюр, обрадовавшись неожиданному козырю противу своих врагов, поспешно воскликнул:

– Естьли помните, князь, я всегда говорил вам о коварстве аглинской политики!

Григорий Потемкин досадливо поморщился:

– И я не единожды говорил императрице, что их премьер Питт, не любит ни ее, ни нашу страну. Государыня мне не верила. А между тем, сей Питт учиняет все, дабы возбудить против нас вражду со стороны Турции, Пруссии и Польши.

Что же они задумали на сей раз? – живо поинтересовался де Сегюр.

Светлейший князь, криво усмехнувшись, изложил создавшееся положение:

– Как вы знаете, не в меру подозрительный, король Фридрих не может нам простить, что мы променяли его ненадежную дружбу на полезный союз с австрийским королем Иосифом. Поелику прусский король, подстрекаемый Питтом, хлопочет вместе с другими германскими курфюрстами составить опасный союз противу Австрии, наших союзников. Меня сие ужасно злит, и я не знаю, что бы дал, дабы отомстить подлому Питту.

Для Сегюра наступил звездный час: он понял тайные мысли князя Потемкина и, пользуясь случаем, предложил:

– Естьли вы хотите оплатить им тем же, то можете сделать сие легко и просто: лишите их исключительных преимуществ в торговле, которые они имеют в России в прямое зло другим народам и во вред, между прочим, вам самим.

Потемкин понимающе усмехнулся, засим заговорил весьма сериозно:

– Ну, что ж, я буду говорить с вами, как с другом: Франция давно желает заключить с нами торговый договор, теперь, как видите, приспело время. Действуйте! И вы увидите, что императрица оставила свои предубеждения противу вашего короля. Пользуйтесь моментом, предложите ей твердые условия договора и союза, и я даю вам слово, что буду помогать, чем смогу.

Де Сегюр колебался: до сего момента отношения между Россией и Францией были толико холодны, что король Людовик, посылая его в Петербург, и не надеялся на столь быстрое достижение цели. Посему, и не уполномочил его, как посла, к подобной попытке составить торговый договор. Действовать самостоятельно его посланник не имел права, но как не хотелось упустить момент! Обо всем оном де Сегюр поведал Светлейшему и получил немедленный разумный совет:

– Изложите ваши мысли на бумаге в виде конфиденциальной ноты, можете даже не подписывать своего имени. Стало быть – вы ничем не станете рисковать. Я представлю ее императрице. Когда вы получите удовлетворительный ответ от нее, тогда вы сможете без затруднений представить ноту официальным порядком, в обычной форме. То есть вы получите ответ, не делая еще и предложения.

Получив таковой гениальный совет, Сегюр затрепетал от неодолимого желания предпринять действия сию же секунду.

Потемкин похлопал его по плечу:

– Даже из трудного положения, сударь, можливо найти выход! Будьте умелым не языком, а делом. Куйте, граф Луи, железо, пока горячо!

– Всенепременно, князь. Сию минуту!

Де Сегюр буквально побежал по своей галере скорей к перу и чернильнице. Но, не тут-то было! Комод с письменными принадлежностями оказался запертым на ключ его камердинером. Как сообщили ему, тот отправился кататься на шлюпке. Тогда, недолго думая, де Сегюр кинулся к своим друзьям, играющим в карты. Он поведал им, что хочет написать письма, но комод с писчей бумагой и чернилами заперты. Отзывчивый Фитц-Герберт одолжил ему все, что надобно.

Так что, французский дипломат, де Сегюр, написал ноту о торговом трактате, пером своего политического противника – аглинского посла. Через два часа готовая бумага уже была у Потемкина. Он расхвалил ее и забрал показать императрице.

На следующий день де Сегюр был приглашен к Ея Величеству. С нею находился князь Потемкин.

Екатерина встретила его приветливо:

– Я с удовольствием прочитала вашу подробную ноту, замечания ваши вполне справедливы, граф.

– Благодарю вас, Ваше Императорское Величество, за аттенцию к ней. Я старался во всей полноте показать вам преимущества союза наших двух стран.

Императрица милостиво кивнула:

– Сие вам удалось, граф! Особливо мне понравилась ваша искренность и доверчивость. Как токмо мы вернемся в Петербург, я дам своим министрам нужные указания, после чего вам можно будет уже действовать официально. А я даю вам обещание, что предложения ваши будут приняты.

Де Сегюр стоял, ни жив, ни мертв, ему не верилось, что дело его приняло таковой благоприятный оборот и, главное, так скоро!

Сказав всевозможные витиеватые слова признательности и благодарности Ей и Светлейшему, де Сегюр, внутренне посылая благодарственные молитвы Всевышнему за благосклонность к Франции, наконец, с пылающим лицом и бьющимся сердцем, вышел за дверь. В тот же день он отправил на родину очередное письмо министру де Верженню.

Через четыре дни они доехали до самой высокой точки поверхности между Балтикой и Каспием: до Вышнего Волочка. Граф Луи де Сегюр иногда уединялся с Потемкиным, беседуя и обсуждая пройденный путь. Разглядывая вместе с ним шлюзы, он спросил, кто был тот инженер, который спроектировал оные шлюзы. Потемкин с не ложной гордостью ответствовал:

– Соображены и исполнены они еще во времена Петра Великого неким крестьянином Сердюковым, который никогда и ничему не учился. Сей крестьянин – природный гений. Были сии шлюзы прежде деревянными, поелику императрица изволила приказать заменить их каменными, а такожде провести к каналу несколько новых притоков. Государыня велела прорыть еще два канала: один – для соединения Каспийского моря с Черным, а другой – для соединения Черного моря с Балтийским, через Днепр и Двину.

Все дипломаты, и де Сегюр, в том числе, с любопытством наблюдали, как каждый раз, по прибытии в город или село, императрица тот час же, отправлялась в церковь на служение. Всякий раз после службы ее окружал народ, коий падали перед ней на колени, вопреки ее запрещению, засим спешно вставали, подходили, взирали на нее с любовью, как на небожительницу и, преодолевая стеснение, называли матушкою, радостно заговаривали с нею. Было видно, что в ней они видели свою покровительницу и защитницу.

После Вышнего Волочка, немного отдохнув, Екатерина неожиданно изменила маршрут. Поехали не по берегу Мсты, а направились в сторону Москвы. Тамошний губернатор узнал об том токмо за несколько часов до прибытия императорского кортежа. Надобно было видеть, что творилось в Первопрестольной: сбившиеся с ног московские чиновники, давно не испытывали подобного переполоха.

* * *

Екатерина видела, что новый французский дипломат восхищен всеми происходящими вокруг событиям и, пуще всего, проплывающей мимо них, сказочной природой. Он постоянно удивлялся густым лесам, обширным полям, болотам, теперь высушенным, строящимся по всему их пути селениям, появлению огромных толп крестьян и их коленопреклонения перед государыней. Императрица специально пригласила его к себе в карету перед въездом в Москву. Она поведала дипломату, что Москва расположилась на семи холмах, по одному из которых они сей час ехали. Императрица сама отрывалась от окна лишь на минуточку, наблюдая сверху вид огромного города, раскинувшегося перед ними на обширной равнине. В самом городе громко звучали колокола сотен церквей с золочеными куполами и толпы народа, приветствовали царский поезд. Успел все-таки губернатор достойно встретить Всероссийкую Государыню. Слушая серебряные переливы колокольных звуков, Луи де Сегюр едва не свернул себе шею, с восторгом разглядывая красоты Первопрестольной.

– Как вам понравилось сие не самое красивое перемешание убогих изб крестьян, богатых купеческих домов и дворцов моих вельмож? – испросила императрица, когда они подъезжали к Коломенскому.

– Весьма колоритно, Ваше Императорское Величество! Сам народ своеобразен и весьма необычно одевается.

– Что колоритно, то колоритно! – согласно изрек князь Потемкин. – Разношерстно. У вас, во Франции, такого, вестимо, не увидите. Так что наблюдайте! Вы будете иметь возможность посмотреть чудный водопровод, который мы здесь провели.

– Такожде посмотрите мои собственные дворцы и сады в Петровском, Царицыне и Коломенском, куда мы сейчас подъезжаем, – изволила присовокупить к словам князя Екатерина. – Не упустите возможности все осмотреть: мы будем здесь всего три дни, засим поедем в Боровичи через Тверь и Торжок.

Граф де Сегюр излучал беспредельную радость. Глаза нестерпимо блестели, он поминутно хватал себя за подбородок с ямочкой и тут же выпускал, в знак своего необычайного душевного подъема. Императрица иногда украдкой поглядывала на него, наблюдая за его впечатлениями, засим переводила глаза на князя Потемкина.

«Как же он похож на молодого князя Григория Александровича, – думала она, – токмо ямочка на подбородке Светлейшего едва заметна».

* * *

С каждым днем Светлейший князь все более углублялся в заботы связанные с созданием Черноморского флота, укреплением армии, строительством городов и опорных пунктов, развитием экономики вновь приобретенного края. Курьеры токмо и успевали доставлять депеши с юга империи в столицу и наоборот. Предусмотрительный князь Григорий Александрович, два года назад, быв в Новороссии, допрежь самым вызовом его в столицу, по случаю тяжелой болезни императрицы, последовавшей после смерти Александра Ланского, был весьма озабочен обустройством тех земель. Он сумел так организовать строительство своей вотчины, что сюда хлынул поток солдат, множество каторжных, казенных и вольных рабочих со всей России. С самого начала, своей резиденцией он избрал город Кременчуг, коий обустраивал по-столичному. Туда, дабы обсудить все насущные вопросы, он вызвал всех начальников строительства городов, включая Херсон, Николаев, Симферополь и Севастополь.

Перед самым отъездом назад в Петербург, к себе в кабинет, он пригласил братьев Корсаковых Ивана и Николая, коим поручалось, опричь строительства города Херсона, такожде протянуть дороги в Крым через Кизикерман и Перекоп. Сюда были приглашены инженер, Иван Синельников, возглавивший строительство Екатеринославля; Михаил Леонтьевич Фалеев – близкий и верный друг Светлейшего; Петр Винников, смотритель за строительством города Симферополя около поселения Ак-Мечеть; и контр-адмирал Фома Фомич Макензи, руководивший строительством города Севастополя, на месте татарского поселения Ахтиар. Встречаясь ранее с оными людьми, князь немало времени посвятил изучению карт местности, проекты дорог и планы будущих строительных площадей.

Князь Потемкин был особливо доволен работой новоприобретенного друга – купца Михаила Фалеева, под руководством коего, в Херсоне успешно воздвигался Адмиралтейский собор, кадетский корпус, строились солдатские казармы, магазины, канатный завод. Велись насаждения деревьев, разводились сады и виноградники. Он велел всем брать пример с оного деятельного купца, коий, опричь всего, еще организовал расчистку порогов на Днепре, дабы сделать судоходной самую опасную часть реки.

– Господа, – говорил он после последнего совещания, прощаясь с ними, – как вам известно, императрица не оставляет без внимания труды ваши. Каждый будет вознагражден в соответствии с вашей службой отечеству нашему! Поелику, прошу вас послужить ей и России на Славу!

Князь Потемкин видел, что призыв его находит отзыв в сердцах сих сериозных мужей.

Светлейший особливо беспокоился ходом работ в портовом городе Херсон, строительством коего до сего времени успешно руководил, генерал-цехмейстер Иван Абрамович Ганнибал, воздвигший укрепления и строивший городскую крепость. Вместе они положили, что для будущего путешествия императрицы в сии места, должно построить новый небольшой городок на левом берегу Днепра, супротив Херсона.

– Назовем его, к примеру, каким-нибудь русским именем, хоть и Иваново. Как зрите, господа Корсаковы? – обратился к своим сподвижникам Светлейший князь.

– Стало быть, хорошее название, князь Григорий Александрович, – бойко отвечал молодцеватый Василий Иванович Корсаков.

– Да, смотрите, господа, говорил князь строго, – дороги делайте богатой рукой, дабы не уступала римским. Я назову ее Екатерининский путь. Смотрите, чтобы не стыдно мне было так его назвать.

Инженер Николай Корсаков, с достоинством поклонившись, отвечал:

– Будем ревностно пробивать дорогу, Светлейший князь, неустанно учинять постоянный надзор!

Потемкин, зорко оглядев братьев, молвил:

– Да и брата своего, Василия не забывай, помогай, в чем можешь. Друг другу помогайте! Большое дело для России делаем! А в большом месте сидеть – много ума иметь, други мои! – громко возглашал Светлейший князь.

Хлопая Василия Корсакова по плечу, он говорил:

– Думаю, справитесь. Как полагаешь, Василий Иванович?

Тот повел в разные стороны быстрыми глазами и выпалил:

– Стало быть, князь, справимся. Нам бы инструменты, материалы, продовольствие, а главное мастеров.

Потемкин нахмурил брови. Постучал пальцами по столу, поднес ко рту ладонь, куснул ноготь большого пальца, при этом ярко сверкнули брильянты на двух его перстнях. Еще раз, оглядев всех строгим взглядом, он пообещал:

– Об сем позабочусь, братцы, но и вы не ждите у моря погоды. Действуйте, ищите мастеров, работный люд и все другое. Под лежачий камень вода не течет! Работы предстоит учинить много: тут и мосты надобно будет строить и колодцы, и станционные постройки, и другие мелочи. На все уйдет много времени, поспешите. Время не терпит. Да смотрите за санитарией, дабы не учинилась еще какая прилипчивая болезнь. Докторов я вам вскорости доставлю. Оное всех городов касается. Всем нужны лекари.

Засим он обратился к Петру Винникову:

– За два с половиной года в Ак-Мечете, теперешнем Симферополе, надобно построить основные здания для управления краем, жительства чиновников и войск, понеже императрица желает сделать его столицей Крыма. Сей срок не малый, так что делайте все добротно, не на бегу: быстро, вестимо, токмо кошки по крышам прыгают.

Винников, улыбаясь последним словам князя, встал, поклонился.

– Всенепременно, Ваша Светлость, учиним все возможное для оного и в срок!

Потемкин благосклонно кивнув ему, обратился ко всем присутствующим:

– Коли будут вопросы, али нечаянные трудности, пишите депеши моему секретарю, Василию Степановичу Попову, – он кивнул, на стоящего рядом с ним, молодого белокурого секретаря, – Василий все изучит и доложит мне.

Обняв всех и широко перекрестив, на прощанье, своих соратников, князь отправился в столицу, туда, где, как отписал Безбородко, его ожидала больная императрица. И вот уже более двух лет, он никак не может наведаться в Новороссию, связываясь со своими новыми доверенными лицами лишь депешами.

Как сообщали начальники строящихся городов, катастрофически не хватало рабочих рук. Поелику князь Потемкин наказал секретарю своему, Попову, заготовить объявления с указанием всех привилегий, хорошего жалования переселенцам к южным российским пределам, и поместить оные объявления в иностранных газетах, а такожде создать сеть вербовщиков по всей Европе, дабы заманить людей на новые, необжитые, но богатые русские земли.

Приглашая поселенцев, князь сам решал, колико кому платить какие налоги, какие земельные наделы должны получать вновь прибывшие. Результаты деятельности вербовщиков увенчались появлением первых переселенцев. Из Корсики переехало шестьдесят семей. Приехали в Новороссию меннониты из Данцига, такожде сюда ехали греки, шведы, евреи, армяне и другие народности.

* * *

Новый год Екатерина встречала далеко не так радостно, как прежде. Впрочем, и в прошлом траурном году, Новый год праздновали номинально. Тогда она была подавлена еще и тем, что впервые не получила позолоченный поднос с экзотическими фруктами. Не преподнесли ей его и в этом году. Екатерина, присутствуя на новогоднем балу вместе с Александром Ермоловым, в меланхолии размышляла о бренности жизни и о том, как все в ней поразительно меняется. Кто же тот не знакомый ей поклонник, коий толико лет радовал ее, и вдруг внезапно исчез из ее жизни? Что же случилось с ним, ужели умер? Екатерина опечаленно смотрела перед собой, не замечая грациозные фигуры молодых кавалеров и дам, проплывающих мимо ее глаз.

– Граф де Сегюр все время крутится около Вас, государыня-матушка, – услышала она слегка раздраженный голос князя Потемкина. – Вижу, преследуя свои цели, он ни на минуту не хочет выпустить Вас из виду.

– Не сумневаюсь: он преследует свои цели, – согласилась Екатерина, – большой умник. К тому же, сам знаешь, люди из дипломатического корпуса обыкновенно деятельнее, нежели дворцовые вельможи, они оживляют и веселят общество.

Светлейший усмехнулся:

– Особливо, сей дипломат с уродливым лицом, австрийский посланник фон Кобенцель. Ничто не может его украсить, несмотря на старания модных парикмахеров-французов Мюльета или Бергуана.

Екатерина поморщила нос, показывая, что он и в самом деле страшен.

– Но, – отметила она, – его некрасивость, князюшка, с лихвой компенсируется его любезностью и неизменной веселостью.

– А сей чопорный и сухопарый аглинский Фиц-Герберт? Я вижу на его голове модный парик из белых тонких ниток. Их, кстати, Мюльет, навез, кажется, из Парижу.

Екатерина паки повела бровью.

– Знаешь, он чопорен, любит модничать, согласна. Но он чувствителен душой и обладает самым образованным умом. Ты ведь сам любишь и ценишь умных людей.

Князь презрительно оттопырил губу:

– Не знаю. Меня мало интересуют чувствительные сердца в мужчинах. По мне пруссак граф Герц гораздо умнее.

Екатерина согласно кивнула:

– Меня он привлекает пылкостью, чистосердечием и живостью. К тому же, я заметила, за что он ни возьмется, уж конца добьется.

Потемкин усмехнулся:

– Чем же, в таком разе, вас привлекает Неаполитанский дипломат Серра-Каприола? Чаю, не красотой?

Екатерина мягко возразила:

– Меня, князь, не трогает таковая красота, хотя покойная его жена была настоящей красавицей, не правда ли?

Светлейший, демонстрируя свою осведомленность, с усмешкой ответствовал:

– Кажется, он собирается теперь жениться на княжне Вяземской, тоже отменно красивой. Она всегда разодета в пух и прах. Пожалуй, наша знаменитая модистка Виль, упражнена шитьем кисейных платьев для нее без передыха. А госпожа Кам-пиони, вестимо, едва успевает снабжать ее всяческими украшениями.

Екатерина с любопытством засмотрелась, на присутствующую здесь, княжну Вяземскую.

– А как она всегда причесана! – заметила она. – Недавно она явилась ко двору с накладкой волос в виде башен с висячими садами a-la Semiramid.

Помолчав, Екатерина вопросительно поглядела на князя Григория. Тот принялся за свои ногти.

– А вот кто мне не нравится, – довершила она, – так это барон Нолькен. Пожалуй, я отношусь к нему с предубеждением, постольку он представляет здесь, не любимую мною Швецию.

– Можливо ли любить Швецию? – мрачно промолвил Светлейший князь.

Екатерина ответствовала ему в тон:

– Стало быть, не можно. Сия страна слишком коварна, чтобы ее любить.

Записки императрицы:

Князь Потемкин выкупил у Кирилла Разумовского его оркестр за сорок тысяч рублев.

* * *

Французский посланник, оглянулся на графа Нарышкина, стоящего за креслом императрицы: сегодняшний с ним разговор был весьма свеж в его памяти. Граф де Сегюр удивился горячности Льва Нарышкина, с коей тот запальчиво огрызнулся на его неосторожную реплику об управлении Россией. Мало кто, собственно, ожидал такового от шутливого обер-шталмейстера императрицы.

– Промежду прочим, – сузив свои серые глаза, зло усмехнулся ему в лицо Лев Нарышкин, – нет того места в жизни нашего отечества, куда бы ни коснулась аттенция нашей царицы! Известно ли вам, что она основала Академию, общественные банки даже в Сибири! При ней основались фабрики стальных изделий, кожевенных заводов, разнообразных мануфактур! Благодаря ей, мы торгуем почти со всеми европейскими странами. Даже с китайцами – в Сибирской Кяхте. Государыня снаряжала морские экспедиции в Тихий и Ледовитый океаны, к берегам Азии и Америки. При ней учреждены новые училища военного и морского ведомства. Вам еще перечислять?

Лицо Нарышкина покрылось красными пятнами. Он был сам на себя не похож. Французскому послу пришлось долго оправдываться, доказывая, что он никак не имел в виду задеть саму императрицу. Де Сегюр отнес оное к ревности Нарышкина к нему, французскому дипломату, понеже императрица Екатерина теперь чаще разговаривала с ним, а не с обер-шталмейстером. Вот и сей час, не граф Нарышкин, а он – граф де Сегюр, сидел за игральным столом императрицы. Нарышкин же стоял у ее кресла. Держа себя предельно почтительно, французский посол вел прелюбезный разговор с Ея Величеством Екатериной Алексеевной. Вернее, она вела, а он, с удовольствием поддерживал, излагая свои мысли ясно и изящно. Беседовали о схожести и различии Франции и России. Императрицу интересовало мнение французского посла о русских женщинах.

– Я токмо могу сказать, Ваше Императорское Величество, что русские женщины – красавицы! – уверенно говорил посол. – К тому же, они опередили своих мужчин в развитии, понеже ведут себя естественно и непринужденно, а вот мужчины, – де Сегюр метнул взгляд на Нарышкина, – за исключением некоторых, большей частью необщительны и молчаливы, важны и неприступны даже здесь, при дворе.

Де Сегюр на мгновенье замолчал. Императрица никак не реагировала, и он продолжил:

– Что касается светской жизни, Ваше Величество, я заметил, что здесь кавалеры слишком много пируют. Ежели нет праздника при дворе, то они съезжаются друг к другу. Разве не разорительно и не утомительно русским барам, следуя обычаю, постоянно устраивать пиры? – обратился он к императрице.

– Да, – явно неохотно изволила согласиться она, и оглянулась на Льва Нарышкина. – У меня есть два близких дружка, которые делают все, дабы промотать свои состояния. Как вы догадываетесь, это графы Строганов и Нарышкин. Я даже иногда думаю написать указ по сему поводу и всякий раз откладываю, полагая, что надобно поразмыслить над оным обстоятельнее.

Де Сегюр не рискнул посмотреть на графа Нарышкина, но бросил веселый взгляд на Алексндра Строганова, находившегося неподалеку, в компании своего племянника Новосильцева.

– Потом, – увлеченно продолжил он, – не может не удивлять количество прислуги в дворянских домах, доходящих у некоторых до четырех сот и более человек!

Императрица не возражала, но на лице было заметно неудовольствие.

– Хорошо! Согласна, все сие худо. Что ж, ничего хорошего вы не заметили в русской жизни?

Луи де Сегюр виновато улыбнулся.

– Отнюдь, Ваше Величество! Конечно, заметил! К примеру, зимние, заснеженные дороги. У нас кареты не переставляют на сани, как бы холодно ни было. А здесь у вас, одно удовольствие ехать, вернее, лететь по гладким ровным и твердым дорогам на санях.

Де Сегюр замолчал. Императрица с недоумением испросила: – И это все, граф?

– О нет, Ваше Императорское Величество! Мне многое здесь нравится. Особливо, сам город Санкт-Петербург.

– Да, наш город красив! – согласилась Екатерина. – Я горжусь им. А, что же, сам русский народ? Али еще не имели возможность оценить его?

– Народ искренний, добрый, глубоко верующий и… совестливый.

Императрица порозовела от удовольствия:

– Как вы, граф, точно нашли ему определение! И, знаете ли, господин посол, – Екатерина даже прикрыла глаза, как бы ушла в себя, тщась точнее изразиться о сей материи, выбирая слова на французском языке, – русская совесть – есть особливо важное чувство. Она есть светило внутреннее, закрытое, кое освещает единственно самого человека, и речет ему гласом тихим без звука…

Екатерина Алексеевна пригладила свои пышные кружева на рукаве, подняла глаза на своего любимца Ермолова, внимавшего ей с аттенцией, и довершила:

– Совесть нежно трогает душу, приводит ее в чувство, и, следуя за человеком везде, не дает ему пощады ни в коем случае.

Дав определение сути русского человека, Екатерина гордо посмотрела на француза пронзительным проникновенным взглядом, засим изволила изречь:

– И вот – сего самого чувства у моих подданных с избытком, граф! Я весьма почитаю свой народ!

– И он Вам платит тем же, Ваше Величество! – любезно и искренне, глядя ей тоже в глаза, ответствовал Луи де Сегюр.

* * *

Василий Степанович Попов, толковый секретарь князя Потемкина, весьма понравился императрице, и она попросила князя Потемкина оставить его при ней для принятия прошений, пообещав не обидеть его и пожаловать имение, орден и повышение в чине. Потемкин не мог отказать ей, тем паче, что в середине лета императрица выдала Потемкину на начало строительства военных кораблей огромные деньги: почти два с половиной мильона рублев, что, конечно же, не нравилось его врагам. Они были уверены, что он их растранжирит на свои личные нужды.

– Как я не переношу сего выскочку, известного «Князя Тьмы», – говорил граф Аркадий Морков Екатерине Дашковой, в присутствии ее старого дяди, генерал-аншефа Панина Петра Ивановича, и своего друга пиита Капниста.

– А что такое, граф, – с сочувствием отозвалась княгиня, – ужели он совсем житья вам не дает?

Морков презрительно скривил губы:

– Не то, чтоб не дает, но хлопот в нашей Коллегии из-за него вдвое больше, нежели могло быть, – ответствовал он небрежно.

– Не сумневаюсь, кабы не он, наши аглинские дипломатические отношения находились бы в лучшем виде, – согласно заметила Екатерина Романовна.

Сын княгини, молодой офицер, князь Павел Дашков, с интересом наблюдавший за беседой, вдруг молвил:

– Я слыхивал, при дворе Светлейшего называют Циклопом, – сказал он, обращаясь к Моркову, полувопросительным тоном.

– И Князем Тьмы, и Одноглазым, и Циклопом, и ловеласом, и как токмо его не называют…

Фон Визин перебил его:

– Словом: и в боярском роду родится выродок!

Екатерина Романовна, оглянувшись на злоречивого писателя, язвительно заметила:

– Но никто сие в лицо князю не молвит, все предпочитают обсуждать его за глаза.

– Что ж, так трусливы, выходит, окружающие его? – удивился ее сын.

Дашкова, взглянув на сына, затем, на дядю, пожала плечами. Старый граф, удрученно раскачивал ногу, с трудом перекинутую за ногу. Расплывшееся за последнее время его тело с трудом уместилось в кресле. Внешне, он особливо напоминал теперь своего покойного брата, Никиту Ивановича.

– Я рад хотя бы тому, – заявил Петр Иванович, – что он в приязни с графом де Сегюром. Даст Бог, сей дипломат сумеет умерить пыл оного «Князя Тьмы» с тем, чтобы тот не накалял обстановку под носом у Османов. Прусский посланник подозревает, что Потемкин, вместе с де Сегюром, работают над тем, чтобы государыня начала новую войну с турками, а Иосиф Австрийский – с Голландией, – заявил он, выразительно посмотрев на присутствующих собеседников.

Дашкова вдруг резко возразила:

– Полно, дядюшка! Сей неугомонный и беспокойный пруссак, Герц, всегда плетет нелепую околесицу. Императрица готовится к войне, она, и в самом деле, готова дать отпор любому врагу, но сама нападать, вестимо, не собирается. Екатерина Алексеевна выдала Циклопу огромные деньги на создание флота на Черном море. И правильно делает: а вдруг турки нападут на нас?

Панин с укоризной посмотрел на племянницу:

– Так-то оно так, но кто его знает, как будет в очередной раз? И будет ли война? А деньги, «Князь Тьмы», вестимо, прибирет к рукам, не сумлевайтесь!

Он, молча, пожевал свои дряблые губы.

– Никто не знает, – продолжил он, – что за планы в голове нашей государыни. По крайней мере, сей прыткий де Сегюр добивается торговых отношений на Балтике и на Черном море. Ходят слухи, князь Потемкин дал согласие на взаимовыгодную торговлю на юге, в Новороссии.

– Стало быть, дело идет к подписанию договора с Францией? – удивился Фон Визин.

Граф Воронцов важно заметил:

– Колико я ведаю, императрица пока сопротивляется. Британцы всегда имели примерные преимущества в торговле с нами, поскольку их потребность в наших товарах весьма велика. Французы же, допрежь, удовлетворяли свои нужды в других странах.

– Один из моих друзей, – сказала Дашкова, – присутствовал при разговоре Потемкина и французского посла, как раз касательно торговых отношений между Францией и Россией. Граф де Сегюр упрекал его в холодности и нежелании сблизиться, на что князь резонно ответствовал, что оное происходит потому, что русское правительство не уверено в искренности желания Франции быть с Россией в дружеских отношениях.

– Правильно: никому доверия нет! Все они шарлатаны, – с презрением заметил Фон Визин. – Потемкин таков же, скорее, первый из них! Сказываете, императрица дала ему огромные деньги на создание флота на Черном море, так, никто и не сумневается: он их профукает со своими полюбовницами. А далекий флот, где-нибудь «утопнет».

Александр Воронцов желчно добавил:

– Его секретарь Василий Попов теперь при императрице. Не прошло и полгода, она изволила пожаловать ему чин бригадира и местечко Решетиловка в Екатеринославской губернии. Наша императрица никого не видит, опричь Потемкина и иже с ним.

– Да сие еще что! Вы лучше посмотрите, кто у Одноглазого Циклопа в друзьях ходит: всякие купцы, как Фалеев, непонятные иностранцы, подобные гишпанцу Хосе де Рибаса, и даже жиды, – презрительно изрек старый граф Панин.

Все, округлив глаза, переглянулись.

– Жиды? – переспросила Дашкова. – Вот уж чего не ожидала. Любопытно, как к оному относится императрица?

– Как? Понеже Князь Тьмы относится к ним терпимо, то и императрица не отстает от него.

– Так что? Может статься сюда, к нам в стольный град хлынут вездесущие потомки Израиля?

Аркадий Морков незамедлительно отозвался:

– Стало быть, может статься… И никакие границы оседлости не помогут.

Записки императрицы:

Неожиданно почила Прасковья Брюс. Осталась ее дочь, Екатерина Яковлевна, якобы рожденная от Римского-Корсакова.

* * *

Князь Григорий Александрович Потемкин был страшно зол и, до крайности, раздражен. Ему претило, что с ним вздумал тягаться фаворит государыни, Александр Ермолов – офицеришка, выбившийся благодаря ему, Потемкину, из «грязи в князи». Сей молодец, ничего из себя не представляющий, окроме, как высокого росту, приплюснутого носа, и вечно сериозной физиономии, посмел обвинить его в краже государственных денег! Да ему и не снилось, какими деньжищами он, Светлейший князь Потемкин, имел возможность обзавестись за все годы службы в военном министерстве! Что значит для него сия жалкая толика вознаграждения, предназначенная татарскому хану, тем паче, что он ее не крал! Как могла Екатерина поверить такому навету? Сие, на взгляд князя, незаслуженное обвинение, особливо его мучило.

Императрица вторично вызывала его на аудиенцию. Потемкин уже с месяц не являлся во дворец, пребывая почти все время в доме Льва Нарышкина, дабы не появляться на глаза императрицы и ее фаворита. В беседах с дочерью Нарышкина, необычайной умницы, он коротал свое время. Из друзей каждый день он встречался токмо с графом Луи де Сегюром, понеже остальные приятели чурались его, предвидя неминуемую опалу. Французский посланник сочувствовал Потемкину и советовал не раздражать императрицу и не оскорблять ее гордость. Однако таковые советы были совсем не по нутру Светлейшему.

– Как! Вы тоже хотите, чтоб я склонился на постыдную уступку и стерпел обидную несправедливость после всех моих заслуг? – возмущенно вопрошал Светлейший, отвернув растрепанную голову.

– Вы должны остерегаться, друг мой, – увещевал его де Сегюр, – я знаю, в других странах, как бы то ни было, а фавориты королей всегда оказывались правыми.

– Так будет и с сим фаворитом? – подскочил со своего кресла вскипевший князь. – Вы думаете, что он более в фаворе, нежели я? Как бы ни так! Спасибо за советы, граф, но я слишком презираю своих врагов, чтобы их бояться!

Успокаиваясь, он ходил по комнате, путаясь в своей длиннополой шубе, кою он носил заместо халата.

– Лучше поговорим о деле, – молвил он через минуту, усаживаясь на свое место. – Ну, что ваш торговый трактат?

Де Сегюр, укоризненно посмотрев на Светлейшего, неохотно перешел на новую материю:

– Продвигается весьма медленно. Князь пытливо посмотрел на него:

– Что так? Стало быть, что-то мешает?

– Полномочные государыни настойчиво отказывают нам сбавить пошлины на вина.

Потемкин собрал на переносице свои густые соболиные брови:

– Стало быть, сие – главная точка преткновения? Ну, так потерпите, граф, немного и ваше затруднение исчезнет.

– А что произойдет? – спросил озадаченный де Сегюр.

– А вот увидите, друг мой сердечный, – ответствовал Потемкин, похлопав его по плечу. – Через день у меня аудиенция у императрицы. Коли станут паки меня обвинять, я скажу прямо: или я, или сей молодчик Ермолов. Сей красавчик, на коего бы никто не обратил внимания, стал фаворитом, токмо благодаря мне! Теперь он возомнил из себя невесть кого! А вот посмотрим, кого государыня оставит подле себя, меня или его!

Де Сегюр пребывая в растерянности, не знал, что и сказать своему вспыльчивому и неуемному другу, но все же согласно кивнул:

– Отчего-то сердце подсказывает мне, – поделился он с князем, – что у вас все сложится не худо. До того ладно, что вы, окроме всего, поможете мне еще в одном деле…

Взволнованный князь, паки, подскочив, прохаживался по комнате широкими шагами. При последних словах он остановился.

– Что-то еще? Что же?

– Я получил письмо из Варшавы от моего друга, принца Карла Нассау-Зигена, я как-то рассказывал вам о нем. Он просит меня выхлопотать для него дозволение провезти свой багаж под русским флагом через Черное море.

– Для чего он вам? Вы же говорили, он женился в Польше, пусть там и живет…

– Вы знаете, князь, мы поклялись когда-то друг другу помогать по мере возможности. Я не могу отступить от клятвы.

Потемкин бросил на Сегюра оценивающий взгляд и тут же отвел его.

– Знаю, – сказал он, – вы верный товарищ и друг. Может статься, помогу, чем смогу…

* * *

Екатерине нравился ее красавец Александр Ермолов, единственным изъяном коего был широковатый нос, за что Потемкин прозвал его «le negre blanc». Едино то, что она могла произносить имя своего незабвенного Александра Ланского, было для нее бальзамом для сердца. Окричь того, ее покоряла необыкновенная доброта нового любимца: он помогал всем, кому мог, естьли был убежден, что перед ним достойный человек. Александр Петрович был весьма умен, правильно оценивал качества людей и никогда не ходатайствовал за недостойных. Она пожаловала ему два поместья, стоившие четыреста тысяч рублев и почти толико же наличными в виде жалования. За полтора года императрица поняла, что может полагаться на его рекомендации, понеже ее любимец был всегда искренен и честен. К вящему сожалению императрицы, как она и предчувствовала, за оные свои прекрасные черты характера, не имея при дворе своей руки, опричь его государыни, он и поплатился. Поплатился же Ермолов, за свою честность, в деле, связанном, как ни странно, со Светлейшим князем. Дело же было в том, что после покорения Крыма, хан Шагин-Гирей должон был получать от Потемкина крупные суммы, оговоренные государственным договором, но Светлейший князь, как утверждал хан, задерживал выплаты и ничего не платил ему. Кто-то из врагов князя Потемкина посоветовал хану обратиться к Александру Ермолову, что тот незамедлительно и учинил. Получив от него письмо, Ермолов обо всем доложил Екатерине. В результате, императрица выразила Потемкину свое неудовольствие. Вспыливший от оного навета, Светлейший сразу же понял, кто желал опорочить его имя. Так или иначе, князь жестко поставил вопрос ребром: или он, или ее любимец. Императрице вовсе не нравилась таковая постановка вопроса: Ермолов был прекрасным человеком, рядом с ним она чувствовала себя комфортно и, как женщина и, как императрица.

В который раз она подумала про себя, что князь – изрядный деспот, немало испортивший ей крови и нервов. Посвященная во все ее тайны, Анна Нарышкина, не больно любившая Ермолова за мрачноватый вид и молчаливость, посоветовала:

– Душа моя, ты за год с небольшим еще не прикипела к нему сердцем, может статься, тебе лучше дать ему отставку. Будут другие молодцы, не хуже, а, можливо, и лучше. Ты ж не можешь теперь и шагу учинить без Светлейшего князя. Ну, не отдал он какую-то сумму во время, да ведь и причина сериозная: он строит города! Каковые расходы тамо! Не рассчитал, задолжал, протянул время, а сей хан Гирей – скорей жаловаться! Без Светлейшего, сама говоришь, не будет дела! Ну, «добрая наседка одним глазом зерно видит, а другим коршуна». Вот и смотри! Ты ведь знаешь: все, что делается в империи худо – валят на князя, а что хорошее записывают на тебя, душенька. Так что решай.

На самом деле, лишаться Потемкина теперь, когда должна была свершиться ее великая мечта о «Греческом прожекте»? Нет, она, стало быть, не может не уступить Светлейшему. К тому же, положа руку на сердце, она призналась сама себе, что охладела к фавориту: ей нестерпимо скушно с ним, как когда – то с Александром Васильчиковым. Словом, она довольно легко отказалась от благородного красавца Ермолова. Самой ей было просто стыдно смотреть ему в глаза, поелику она попросила своего кабинет-секретаря Безбородко передать бывшему фавориту, что она разрешает ему уехать на три года за границу.

Пораженный случившейся перемене, генерал-поручик Александр Ермолов вышел в отставку и, с рекомендательными письмами от Безбородко, летом уехал в Европу.

Узнав о разрыве императрицы с фаворитом, князь Потемкин, сделав досадливую гримасу, буркнул:

– Туда ему и дорога! Каков он есть, такова ему и честь.

* * *

Во время очередного бала, уже без сопровождения Александра Ермолова, государыня села играть в карты. Настроение ее было не самым лучшим. Она пригласила за свой стол Потемкина, де Сегюра, Федора Головкина и Льва Нарышкина. Говорили на самые разные темы. Екатерина беседовала, в основном, с остроумным де Сегюром, коий, решив воспользоваться благосклонностью императрицы, пожаловался на Безбородку и Остермана, не делавших видимых шагов в деле продвижения торгового договора двух дворов.

– Вы, скорее всего не ведаете, Ваше Императорское Величество, что они сильно медлят по неизвестной мне причине. А ведь вы давно дали свое добро, и мой король счастлив был узнать, что дело сдвинулось с мертвой точки.

Екатерина, отложив карты, посмотрев сочувственно на дипломата, испросила:

– Что же министры?

Де Сегюр, с готовностью и даже с жаром, ответствовал:

– Они говорят, что расстояния огромны и, поелику трудно получать верные сведения, дабы произвести надлежащую оценку. И, что много других затруднений. Но, тем не менее, Ваше Величество, дело надобно двигать, как можно скорее на пользу обеих стран.

Императрица на мгновенье нахмурилась. Взглянув на него, сказала:

– Не беспокойтесь граф, все будет в порядке. Моя к вам благосклонность тому порукой.

Де Сегюр встал с места. Поклонившись, приложился к руке. Блестя радостными глазами, он воскликнул:

– Благодарю вас, Екатерина Алексеевна! Весьма и весьма обязан Вашему Императорскому Величеству!

Императрица, паки благосклонно кивнула ему и, дабы сменить материю разговора, обратилась к Левушке Нарышкину:

– Ну, вы, как друг Кирилла Разумовского, пожалуй, должны знать, каковы дела в его семействе, как сам граф? Он не появляется в столице, предпочитая Москву.

– Кирилл Разумовский жив и здоров, переписывается с сыном Андреем, как, впрочем, и другими сыновьями, постоянно. Теперь он готовится встретить его с молодой женой, дочерью цесарского графа Тун-Гогенштейна.

– Так граф Андрей женился на австриячке!

– Так точно, Ваше Величество!

– А Кирилл Григорьевич все также живет в доме, отстроенном Захаром Чернышевым?

– Все там же, Ваше Величество! – ответствовал, как всегда, с некоторой иронией Лев Александрович. – Живет в Москве совершенным вельможей, затмив всех своим богатством: он дает ежедневные, роскошные обеды, окружен блестящим штатом, почетным караулом, егерями, гайдуками, скороходами, и, вестимо, карликами. Ну, и иногда оставляет Белокаменную, дабы объехать свои малороссийские поместья.

Екатерина посмотрела на Федора Головкина, у коего горели глаза тоже вставить что-то, но Екатерина не дала ему слово, зная, что тот сморозит какую-нибудь критику в адрес графа Кирилла. Потемкин молчал, думая о чем-то своем, сосредоточенно рассматривая свои ногти. Вдруг, он взглянул на Екатерину, глаза их встретились. Князь Григорий Александрович улыбнулся.

– Что имеете сказать, князь? – любезно испросила императрица.

– Ничего, государыня-матушка, опричь того, что зять мой, Ксаверий Браницкий, весьма доволен домом на Мойке, купленным у графа Разумовкого.

* * *

Белокурая Екатерина Романовна Дашкова, в свои сорок два года, выглядела все еще молодой и привлекательной дамой. Но мужчины лишний раз боялись взглянуть на нее: толико гонора и высокомерия являла собой ее персона. Однако не сама ее внешность внушала людям ее неприступность, но ее острый язык. Не дай Бог попасть ей под горячую руку!

В целях экономии, княгиня никого не принимала у себя, да и, весьма занятая своей директорской должностью, сама в гости к кому-нибудь редко заглядывала. Но тщилась не пропускать балы у императрицы и обеды у любимого брата, сенатора и президента коммерц – коллеегии, графа Александра Романовича Воронцова. Ей нравилось общество, кое ее холостой брат, кавалер орденов Святого Александра Невского и Святого Владимира, собирал вокруг себя. У него, чаще других, бывали знаменитый писатель, автор «Бригадира», крупноглазый толстяк, с лепными губами, Денис Фон Визин, и, напротив, худой и прямой, как будто аршин проглотил, пиит Гавриил Державин. Наведывался такожде, его друг и родственник, тоже пиит – вальяжный черноглазый Василий Капнист, в жилах коего текла греческая кровь. Они оба были женаты на сестрах. Нравился ей и камергер императрицы, граф Федор Головкин – балагур и остроумец, главный их докладчик о придворной жизни. К своему родственнику, хитроумному красавцу, банкиру Андрею Шувалову, княгиня относилась весьма тепло. У брата бывал и, ничего из себя не представляющий, худой, высокий и бледнолицый, вице-канцлер граф Остерман. Вот и сей час, все они сидели в креслах, после обеда и беседовали о последних событиях при дворе.

– Граф Федор Сергеевич токмо поведал, что императрица наша отставила своего фаворита Александра Ермолова, – не без злорадства заметил Фон Визин, оглядываясь на собеседников, и был удивлен, что никто никак не среагировал на его сентенцию.

– И где теперь сей малый? – наконец, вяло поинтересовался граф Андрей Шувалов.

Головкин живо отозвался:

– Генерал Ермолов уехал, кажется, в Австрию. Может статься, впрочем, и в Италию.

– В скорости все наши смазливые генералы разъедутся, – заметил Гаврила Державин.

Воронцов усмехнулся:

– Что ж останутся не смазливые. Генерал Александр Суворов, к примеру.

– Суворов? Да-а-а-мс, сей генерал далеко не красавец, – саркастически заметил граф Головкин и добавил:

– Можливо, из-за его некрасивости и осложнена его жизнь недавними семейными обстоятельствами?

– Я слыхивал, – сказал Воронцов, – что, по рекомендации Военного министра, князя Потемкина, и приказу императрицы, его перевели в столицу командующим Петербургской дивизией.

Остерман, важно поведал:

– Государыня и князь весьма почитают генерала. Недавно его произвели в генерал-аншефы, и теперь он ожидает нового назначения. Князь Потемкин обещает перевести его в столицу Новороссии – Кременчуг.

Федор Головкин небрежно заметил:

– Пусть его! Пущай едет в Кременчуг! Меня он не волнует. Ему пора укротить свою воинственность, да взяться за устройство своих поместий. Слыхивал, немалыми землями государыня его наделила!

Граф Остерман с некоторой завистью заявил:

– Не ведаю про генерала-аншефа. А вот, к примеру, как развернулся наш Михал Михайлович из младшей ветви Голицыных! Стал знатным горнозаводчиком! А теперь, слыхивал, основал Архангелопашийский завод.

– А что ж ему не основывать новые заводы? Грех не заводить владетелю железоделательных – Нытвенского и Кусье-Алексан-дровского заводов в Пермской губернии! – отозвался граф Шувалов.

– И заводы свои держит совместно со своим свояком князем Борисом Шаховским, – не отступал вице-канцлер, показывая свою осведомленность.

Княгиня Дашкова, внимавшая с аттенцией, тоже вступила в разговор:

– К тому же, женат, пожалуй, на самой богатой наследнице – дочери старого Строганова. В приданное ему, она принесла богатую усадьбу – Кузьминки.

– А и какая плодовитая оказалась оная Строганова: десятерых произвела на свет! – уважительно отметил Фон Визин.

Так, обсуждая всех подряд, они скоротали свой вечер и разошлись, каждый довольный сам собой.

* * *

Екатерина искала глазами Светлейшего князя Григория Александровича. Отыскала она его промеж тех, кто в эту минуту вел беседу с графиней Румянцевой. На балу, привлекало аттенцию присутствующих то, что вокруг обер-гофмейстерины Великой княгини – Марьи Андреевны Румянцевой, теперь превратившуюся в занятную, раздобревшую, нарумяненную и изрядно морщинистую старуху, собралось довольно много слушательниц ее неистощимого запаса разнообразных баек. От них отделился князь Григорий Потемкин и подошел с поклоном к императрице.

– О чем вы сию минуту говорили со старушкой графиней Румянцевой, мой дорогой друг, – любезно обратилась к нему Екатерина.

Князь довольно небрежно ответствовал:

– Она действительно стара, как улица! Рассказывала, как за ней ухаживал император Петр Первый.

– И как?

– Ну, в подробности она не входила, однако из ее рассказа видно, что сама его изрядно любила. А он, бывало, и поколачивал ее за вздорный характер. Любопытен, однако, был ее рассказ об обеде у Людовика Четырнадцатого.

– В самом деле? Я и не знала, что бывшая моя обер-гофместерина когда-то встречалась с королем-Солнцем. Видела ли она мадам де Монтеспан?

– Она застала короля, отказавшегося уже от нее. Он был тайно женат на госпоже Ментенон, бывшей няньки их с Монтеспан детей. Сию Ментенон она описала в подробности: выражение лица – постное, одета в пышное тяжелое платье мышиного цвета, невзрачной наружности. Дама набожная, с безупречными манерами. По словам графини, она покорила короля своей богобоязненностью и подвигла его отказаться от любовниц, вернуться к своей законной супруге Марии-Терезии, а как та умерла, позволила ему жениться на себе.

Екатерина удивленно повела бровью.

– Вот как бывает! Невероятно! До сих пор я знала другую сторону его жизни.

– Говорю же, графиня Румянцева – кладезь всевозможных знаний о прошлой, не токмо русской, жизни. Кое-что рассказала о Джоне Черчилле, герцоге Мальборо. Представьте, графиня побывала и в его лагере.

Екатерина весело отозвалась:

– Говорят, сей генералиссимус был красавцем и самым выдающимся аглинским полководцем, и, как мне известно, особливо отличился в войне за испанское наследство.

– Да, Румянцева с особливым удовольствием восхваляла его, как полководца, – отметил князь.

– Хм. Графиня Румянцева у нас, можливо сказать, как и княгиня Голицина, живая легенда.

– О! Голицына, право, другой коленкор! – рассмеялся Потемкин. – Она тут в столице, была вторая, после вас, государыня-матушка. Генеральша, чуть ли не императрица! Теперь она в Париже, может статься, сделалась вторая после королевы Антуанетты. С нее станет!

Екатерина насмешливо сузила глаза:

– Ой, ли, князь! Я полагала, вторым после меня все почитают вас, мой друг!

* * *

Смерть Фридриха Второго, постигшая его в Потсдаме, в его любимом дворце Сан-Суси, в середине августа, прошла как-то незаметно в России. Пруссия же, вестимо, скорбела и провозгласила покойного короля – Великим. Получив известие о его смерти, Екатерина немного растерялась. Переговорив с Безбородкой, она велела позвать в кабинет князя Потемкина.

– В мире грядут перемены, Светлейший князь, – сказала она грустно. – Боюсь плохих перемен…

– А чего нам бояться? С нашей-то армией! С нашими Суворовым, Румянцевым, Репниным, Кутузовым и многими другими…

Взгляд Екатерины повеселел. Она улыбнулась. Перебирая перья на своем письменном столе, она промолвила:

– Фридрих пережил Панина всего лишь на три года. Король весьма ценил нашего министра, понеже Никита Иванович был его большим сторонником, и не был, мыслю, столь слепым в отношении Пруссии, каким его выставляли Орловы. Польшу граф Панин стремился полностью включить в сферу влияния России, и не был склонен делить сие влияние, а тем более – саму территорию Польши. Здесь «Хитрый Лис» обошел его, сумев под шумок прибрать к своим рукам жирный кусок Польши.

Вздохнув, Безбородко тоже изложил свою мысль:

– Со своим «Северным Аккордом», граф Панин тщился соединить династии Бурбонов и Габсбургов – государства, интересы которых были совершенно противоположны. К примеру, что общего может статься промеж Пруссии, Британии и Саксонии?

Екатерина, слушавшая с аттенцией, махнула рукой, дескать, все ваши разговоры хороши, но:

– В том то и дело! Что толку? – скептически заметила она. – Желая осуществить свой «Северный аккорд», граф Панин главную свою аттенцию обратил на отношения со Швецией. Однако его политика касательно сей страны была весьма неудачна: его тщание подчинить Швецию токмо русскому влиянию и устранить французское, стоила нам громадных денег и не привела к желаемому результату. Граф Панин грозил Швеции вооружённым вмешательством на малейшее изменение шведской конституции, но, когда десять лет назад, король Густав восстановил самодержавие, нам, занятым турецкой войной было не до них, да и Фридрих был на их стороне.

Князь Потемкин, слушавший с большой аттенцией, возразил:

– Однако Панину мы обязаны возведением на престол Станислава Понятовского. Опричь того, видя в расширении прав диссидентов усиление русского влияния, Фридрих не менее энергично действовал в диссидентском вопросе и в уничтожении liberum veto.

Екатерина кивнула.

– Это да! Здесь он со мной не расходился. Но он не предусмотрел тех осложнений, которыми грозило вмешательство во внутренние дела Польши, и был совершенно не подготовлен к вспыхнувшей восемь лет назад войне с Турцией.

– Та война, как раз, весьма неблагоприятно отразилась на его положении, – заметил Безбородко, – во всех неудачах обвиняли его: он был виновен и в разрыве с Турцией, и в том, что Россия осталась в сей борьбе без союзников. Он, Панин…

Потемкин прервал его:

– Но, в то же время, той войной воспользовался хитрый Фридрих, дабы привести к осуществлению давно желанный его прожект разделения Польши между Австрией, Россией и Пруссией.

Безбородко ввернул:

– На приобретение части Польши не можно нам смотреть, как на победу, понеже Австрия и Пруссия получили лучшие части даром. Поелику, правильно покойный князь Орлов упрекал Панина за усиление Пруссии. Князь Григорий лично мне пенял, что люди, составлявшие сей раздельный договор, заслуживают смертной казни.

Екатерина, слушая, думала о том, что соглашение по оному поводу, привело, в конце концов, к завершению войны с Турцией, понеже, получив свой кусок Польши, Австрия не могла более оставаться на стороне Порты, а Порта одна бороться долго не могла. Однако, да, с того времени, положение Панина стало особливо тяжёлым, понеже он оставался сторонником союза с Пруссией, а она, русская государыня – все более склонялась к Австрии. Как раз тогда усилился разлад между нею и сыном Павлом, ближайшим другом и советником которого был Никита Панин.

«Как все завязано и перевязано! Настоящий Гордиев узел!» – подумала она и, вздохнув, паки обратила свою аттенцию на разговор о почившем короле Фридрихе.

* * *

Несмотря на то, что на Малых собраниях в Эрмитаже не говорили о политике, но по случаю смерти Прусского Фридриха, пришлось сделать исключение, да и то, понеже, на сей раз, собрался совсем узкий круг друзей императрицы, и зачал разговор Светлейший князь. Среди женщин была лишь императрица Екатерина Алексеевна, Анна Протасова, Екатерина Дашкова, Мария Перекусихина и Анна Нарышкина.

– Слыхивали, как хоронили короля Фридриха Прусского? – граф Федор Головкин возбужденно хохотнул. – Сказывают, когда Старый Фриц умер, не могли найти в его гардеробе ни одной порядочной рубашки, чтобы прилично положить его в гроб. У короля не было ни колпака, ни туфель, ни халата.

Заулыбавшись едким словам графа Головкина, де Сегюр подхватил:

– Будучи в Пруссии, мне кто-то поведал анекдот, что когда Фридрих был еще юнцом, отец его, король Фридрих- Вильгельм заточил его в замке Кистрин без мебели, книг и свеч, за то, что тот, чуть было, не сбежал в Англию с любимым другом Каттом. Король-отец чуть не казнил сына, как дезертира. И простил ему токмо, когда Фридрих согласился жениться на Елизавете Христиане Брауншвейгской.

Князь Потемкин хмыкнул, явно желая что-то сказать, но, увлекшийся, де Сегюр поднял указательный палец, привлекая, таким образом, аттенцию окружающих, продолжал:

– Но! Как мне рассказывал его камердинер, в первую брачную ночь, Фридрих подговорил друзей поднять тревогу, якобы из-за пожара. Выбежав на их крики из спальни, он более туда не возвращался и никогда не спал со своей женой.

Де Сегюр с неподдельным любопытством наблюдал реакцию мужчин.

– О, да! Нам известно, какие пристрастия имел покойный монарх, – насмешливо оглядывая присутствующих, отозвался Лев Нарышкин.

Не истощимый на подобные анекдоты, Федор Головкин, тоже поделился пикантным фактом из жизни короля:

– Сказывают, что он никого так не любил, как свою собаку Альклину, с которой спал ночью в своей постели на тонком тюфяке. Видимо, сия собака согревала его своим теплом. Когда она околела, он велел ее похоронить в гробнице, кою прежде назначил для себя.

Дамы недоверчиво скривили губы. Потемкин фыркнул, Безбородко засмеялся.

– Да, ну! Неужто? – воскликнула Екатерина.

Князь Потемкин, глядя на нее, язвительно изразился:

– Вместе с троном, Фридрих в сороковом году, унаследовал образцово организованную восьмидесятитысячную армию и, главное, полную казну. Чего ж ему не править себе в удовольствие? Так нет, туда же: с собакой – в походы, завоевывать чужие земли.

– А как вам нравятся его знаменитые слова: «В моем королевстве единственный источник власти – я сам»? – испросила Екатерина.

– Фридрих правил сорок шесть лет! Поелику, полагаю, его страна, из всех германских княжеств, обрела образец законопослушания! – отметил де Сегюр.

– Конечно, полстраны – солдаты – не удивительно! – возразил Потемкин.

– А как инако? Он ведь вел политику милитаристскую, захватническую, – заметил, небрежно зевнув, обер-шенк Александр Нарышкин.

– Однако он любил французскую литературу и не любил немецкую, – напомнила государыня.

– Да, что и говорить! Слухом земля полнится, а причудами свет… Стало быть, любил Старый Лис науку, музыку, сам ее сочинял. Переписывался со многими просветителями, когда взошел на трон, позвал к себе Вольтера, задача коего состояла в поправке королевских виршей, – усмехнулась княгиня Дашкова. – Но они вскоре разругались, понеже часто обменивались злыми шутками.

– Но, сказывают, после бегства от него Вольтера, они, все – таки переписывались, по крайней мере, до смерти Фернейского отшельника, – заметил де Сегюр.

Тут, с усмешкой, в разговор вмешался, изящный генерал – адмирал граф Иван Чернышев, коего императрица прозвала за его излишнюю манерность – «барином»:

– Не знаю, ведаете ли вы, но когда-то австрийский король Карл Шестой, спас Фридриха от смерти, уговорив отца его не казнить строптивого сына. А став королем, молодой еще, Фридрих, в благодарность, через месяц после смерти своего спасителя, и вступления на престол его дочери Марии – Терезии, заявил, что Австрия незаконно удерживает Силезию, дескать, сия провинция якобы, по праву, принадлежит Пруссии. Засим, недолго думая, неожиданно напал на Силезию…

Князь Николай Репнин безапелляционно перебил его:

– Да, доподлинно, Старый Фриц был коварным политиком, сущим Макиавелли! К тому же, удивительным везунчиком с самого начала его полководческой карьеры. Есть ли бы не генерал Шверин, выдержавший удар австрияков, не видать бы прусскому королю Силезии, как своих ушей.

Екатерина согласно добавила:

– И во всех последующих войнах ему помогали счастливые случайности. Особливо, ежели припомнить, чем бы ему обошлась война с нами после поражения при Кунерсдорфе, естьли бы, как раз на то время, не умерла наша императрица Елизавета Петровна. У нас в руках уже были ключи от Берлина, и могло статься, что Фриц и всю свою Пруссию бы потерял.

– Да-а-а. Уж постарался тогда наш император-батюшка, Петр Федорович! Видать, Бог специально дал жизнь сему русскому императору, дабы спасти Пруссию, – заметил угрюмо Светлейший князь.

Екатерина, усмехнувшись, возразила:

– Бог позаботился такожде, чтобы дать жизнь и мне, дабы все уравновесить в нашем мире.

Все с почтением посмотрели на императрицу. Паузу нарушил камер-юнкер Федор Головкин.

– Любопытно, как сей Фридрих обходился без двора? Сказывают, к его двору не допускались ни женщины, ни священники. Король жил без придворных, без совета и без богослужения.

– Праздники устраивались считанные разы в году, – живо делился де Сегюр тем, что знал о прусском дворе, как свидетель той жизни, находясь там, в качестве посла. – Перед Рождеством, – продолжал он, – Фридрих покидал свой дворец Сан-Суси под Потсдамом и приезжал в Берлин. Здесь устраивал великолепные балы, оперы, пиры. В них принимали участие все берлинцы. Через месяц король возвращался назад к своим книгам.

– Бедный, потом месяц, мучился из-за затрат на все оное великолепие, – с насмешкой заметила государыня.

Де Сегюр еще более оживился:

– Да, я свидетель: он ходил в заношенном до дыр зеленом мундире. Поговаривали, что штаны и белье у него были тоже с дырами, к тому же, он не снимал мундира и сапог даже дома. Вместо халата носил полукафтан. Спал мало, вставал в пять-шесть утра.

Екатерина с усмешкой поведала:

– Я его видела, когда была совсем девочкой, сорок два года назад. Он был невысоким человеком, с пронзительными глазами. Вы его, граф Луи, видели совсем недавно. Как вам он показался?

Луи де Сегюр, чуть пожав плечом, изрек:

– Маленький, на лице пронизывающие полупрезрительные глаза и крупный крючковатый нос. Словом, с первого взгляда, общее впечатление не самое лучшее.

Потемкин рассмеялся:

– Умер, бедняга, от недоедания… У нас на Руси люди в таковых случаях приговаривают: «Совсем было приучил цыган кобылу не есть, а она взяла да подохла!»

От сей поговорки некоторые захихикали. Государыня Екатерина улыбнулась, но вздохнув, молвила:

– Понеже сей король не имел собственных детей, трон унаследует его племянник, сын принца Генриха.

Потемкин развел руками:

– Более некому. Чаю, у нового короля нет, и не будет макиавеллиевого ума дяди Фрица. Уж не знаю, к добру ли он, али к худу для нашей политики, одно ведаю: делая зло, на добро нечего надеяться. Чаю, сей молодой король ведает об том.

– Время покажет, – молвила императрица. – И весьма скоро: «струны готовы, недалеко и до песен», – добавила она многозначительно.

Записки императрицы:

Умер Прусский король Фридрих Второй. Мыслю, Павел Петрович в большом горе.

Вышла трагедии Ивана Крылова «Филомела» и «Проказники», в которой высмеял нашего лучшего сочинителя Якова Борисовича Княжнина под именем «Рифмокрада» его жену Екатерину Княжнину, урожденную Сумарокову, под именем «Таратора». Вижу – горазд сей, весьма тяжелый на вид, писака Крылов!

Издан Нами указ писать в письмах и прошениях – «подданный», а не «раб».

* * *

Неожиданно, в кабинете императрицы, завязалась эмо-циальная беседа князя Потемкина с французским посланником.

Потемкин, сверкнув своим единственным глазом, весьма категорично заявил:

– Вы ведь сами подстрекаете турок против нас! Что же вы хотите после этого?

Слегка опешивший французский посланник, быстро нашелся:

– Мы вовсе их не подстрекаем! – горячо возразил он. – Но мы можем потерять всяческое политическое влияние на них, естьли, зная о ваших действиях на Кавказе и приближении ваших войск к Турции через Грузию, ведая о деятельном вооружении войск и недружелюбном поведении ваших консулов в Архипелаге, не станем советовать Порте, думать об обороне, и не доверяться слепо вашим мирным уверениям.

Князь Потемкин, уставившись на де Сегюра скептическим взглядом, сказал с недоброй ухмылкой:

– Нам приписывают предприятия, о коих мы и не помышляем! Я знаю, что распускаются ложные слухи о восстановлении Греческой империи, о будущем назначении великого князя Константина императором. Меня же представляют каким-то алчным завоевателем, вечно возбуждающим к войне. Все оное – суть выдумки! Я весьма хорошо понимаю, что разрушение Турецкой империи есть дело безрассудное. Сие сотрясло бы всю Европу! К тому же, естьли бы мы, в самом деле, имели таковое намерение, то разве не согласились бы прежде с Франциею? Мы, на самом деле, ничего не желаем, опричь мира. К тому же, всем известна пословица: «Si vis pacem, para bellum!». – Хочешь мира, готовься к войне!

Де Сегюр, выслушивая Потемкина, прекрасно понимал, что правды в его словах мало. Конечно же, князь знал, что завоевание Турции потрясет мир, но все-таки, восстановить Грецию и поставить там императором Великого князя Константина, есть огромное желание и его, и императрицы. Светлейший князь, понимая, что де Сегюр догадывается об его истинных намерениях, бросил на него уничтожающий взгляд.

– Можете ли вы, – продолжил он с повышающейся интонацией, – сказать то же самое, предпринимая действия в защиту турок даже и тогда, когда русские их еще не трогают? Мои агенты работают и ставят нас в известность о ваших происках. Для чего совсем недавно Франция послала в Константинополь инженеров и офицеров французской армии, кои укрепляют фортификации турецких крепостей и толкуют токмо о войне?

Де Сегюр паки возразил, но уже в обиженном тоне:

– Ваши грозные приготовления в Херсоне, вооружение морской эскадры, коя в полтора дня может явиться под Константинополь, заставляют нас, как союзников турок, советовать им, предпринять нужные меры, чтобы поставить себя в оборонительное и, готовое к бою, положение.

Потемкин нервно прошелся, тяжело топая своими башмаками и оправляя рукава своего камзола. Подойдя к Екатерине, тихонько, токмо для нее промолвил на русском языке поговоркой:

– «Хвалилась синица море зажечь»!

Засим паки перешел на французский:

– Знатно! Я решительно объявляю, что готов письменно заверить вас: мы не тронем турок, но помните, что естьли они нападут на нас, то быть большой войне, и мы пойдем, как можливо далее по их басурманской империи.

Он пронизывающе смотрел на француза глазом, который метал искры. Набравшись смелости, де Сегюр продолжал защищаться:

– Есть ли вы доподлинно хотите токмо мира, то имеете верное средство достигнуть его сближением с Францией. Когда мы станем действовать согласно, то нашего влияния достанет, чтобы поддержать спокойствие в Европе. Хотелось бы, чтоб вы верили, что политика нашего правительства – миролюбивая и прямая, что мы никого не подстрекаем, а стараемся токмо удерживать тех, кто стремиться к завоеваниям и угрожают спокойствию Европы.

Екатерина наблюдала, как Потемкин, косо взглянув на француза, долго смотрел пред собой в пространство, засим, подошед к де Сегюру, похлопал его по плечу.

– Полагаю, что, в самом деле, вашего влияния, друг мой, в купе с маркизом де Верженнем будет достаточно, дабы урегулировать всякое беспокойство в Европе.

Вздохнув всей своей мощной грудью, грустно посмотрев на Екатерину, Потемкин молвил в пространство:

– Много нам бед наделали – хан крымский да папа римский. А пуще всех бусурманы – турки! Да, ведь еще посмотрим – кто кого!

Он весело взглянул на де Сегюра:

– Предлагаю, господа, завершить нашу беседу в моих покоях за столом.

Подойдя к государыне, приложившись к руке, он повел ее к дверям. Следуя за ними, Безбородко и де Сегюр оказались в его комнате, за столом, уставленным бутылками вина и всяческой снеди.

Не успели они рассесться, как Светлейший, обращаясь к де Сегюру, продолжил прерванную беседу:

– В нашей армии, граф, двести тридцать тысяч регулярных и триста тысяч нерегулярных войск. Мы никого не боимся, пусть боятся нас!

– А как обстоит дело с их дисциплиной? – вдруг поинтересовалась императрица, обратившись к князю.

Нахмурившись, князь Потемкин ответствовал на вопрос предельно сухо:

– К вящему сожалению, она далеко не в лучшем положении и обучение ее в небрежности, Ваше Величество.

Императрица недоверчиво смотрела на Светлейшего.

– Так худо? Я и подумать не могла…

Здесь вмешался Безбородко:

– Ваше Величество, князь Потемкин, по великой занятости своей, не успевает следить за всеми войсками, а посему, полковые командиры бессовестно наживаются и имеют от двадцати и больше тысяч рублев ежегодной прибыли.

Князь полоснул Безбородку недовольным взглядом, всем своим видом показывая, что сия его реплика неуместна.

– Вот как! – нервно воскликнула государыня. – И совести у них, я зрю, никакой нет!

– Более того, Ваше Величество, – они не скрывают оного и считают сие делом совершенно естественным и законным! – хмуро заметил князь. – И оное практикуется Бог весть с каковых времен.

– Что ж! Вестимо, надобно немедля предпринять меры, понеже паршивая овца все стадо портит! – недовольно, сквозь зубы, молвила государыня.

– Я и намерен, Ваше Величество, вплотную взяться за оное дело, – искренно заверил ее Светлейший князь.

Записки императрицы:

4-го октября сего 1786 года, очаровательная певунья, фрейлина Варвара Голицына вышла замуж за графа Николая Головина. Свадьба была отпразднована в Зимнем дворце, Мы самолично надевали на невесту брильянты.

* * *

Молодые чужеземные дипломаты, видя тесную дружбу де Сегюра с князем Потемкиным, потихоньку меж собой возмущались по оному поводу.

– Весьма странно, мсье Сегюр, ваше неожиданное сближение с князем Потемкиным! – изразился как-то в кругу дипломатов пылкий и беспокойный прусский посланник, граф Герц.

– Что же странного в том, что нас сблизили вечные богословские вопросы, – возразил де Сегюр. – Опричь того, разговариваем о возможной торговле между Марселем и Херсоном.

Граф Герц бросил на него недоверчивый взгляд:

– Херсоном? Сим городом, коий и городом-то не назовешь, понеже он токмо недавно возник.

– Там, граф, стоят корабли в порту. Ведется торговля.

– Хорошо, пусть так. И никаких сделок между вами во вред Пруссии?

– Никаких!

– И ничего против Англии? – живо полюбопытствовал Фитц-Герберт.

Де Сегюр обернулся к нему, затем к фон Кобенцелю.

– Ничего! И паче того, ничего против Австрии!

Он ласково оглядел всех, усмехнулся и сказал дружелюбно:

– Господа, неприязнь между нашим кабинетом и петербургским нисколько не смягчилась. Императрица просто очень любезна, посему она так хорошо относится ко мне.

Дипломаты недоверчиво переглянулись, но все – таки вынуждены были принять сии слова на веру.

Сэр Герберт взволнованно заговорил:

– Не знаю, во что выльются наши отношения с Россией: сэр Питт лично не расположен к императрице Екатерине Второй.

– Как бы не так! – отозвался фон Кобенцель. – Ужели захочется Англии потерять торговые выгоды, исключительно им предоставленные в России. Ваши купцы, боясь потерять их, расточая подарки и услуги, сумели даже увеличить в Петербурге вывоз товаров и уменьшить их привоз. Ваши разбогатевшие купцы образовали здесь целый квартал, называемый Аглинскою линией. Честь вам и хвала!

– Честь и хвала нашему благоразумному правительству, – гордо парировал Фитц Герберт. – Оно предоставляет русским кредит на восемнадцать месяцев, а сами покупют у них на чистые деньги пеньку, мачтовый лес, сало, воск и пушной товар.

– Вот видите, сэр, – поддержал его Сегюр, – возможно ли мне, неопытному, молодому дипломату, бороться с такой силой в стране, где французских купцов можно пересчитать по пальцам, которые с трудом выдерживают нападки и всякого рода препятствия от ваших соотечественников. Всем известно, что ваших судов ежегодно входит в Неву две тысячи, в то время как французских всего-то – двадцать.

– Да, граф Семен Воронцов, являясь резидентом Лондона, отдает все выгоды англичанам, показывая свою слишком большую им приверженность, – отметил удрученно граф Герц.

– Однако, – заметил фон Кобенцель, теперь, когда отменена политика «Вооруженного нейтралитета», – такая приверженность может исчезнуть. Вот чего боится сэр Герберт, не правда ли? – обратился к нему австриец.

Чуть смутившись, аглинский посланник ответил:

– Ко всему надобно быть готовым. Конечно, нас беспокоит новая политика русского двора, направленную на сближение с Францией.

Все паки переглянулись, показывая глазами, что им все понятно.

* * *

После отставки Ермолова и примирения с князем Потемкиным, по его настойчивой рекомендации, императрица Екатерина Алексеевна изволила милостиво согласиться на приезд в Россию еще одного француза, друга графа де Сегюра – принца Шарля Нассау-Зиген. Сидя со Светелейшим князем наедине в кабинете, она говорила:

– Коли вы так настаиваете, князь, я разрешаю ему плыть по Черному морю с русским флагом… Лишь бы турки дали ему проход. С них может статься: не пропускали же они недавно колико наших торговых судов.

– С них может статься, – сердито повторил за ней князь. – Но никуда они не денутся, пропустят!

– Дай-то Бог, князь! Что касаемо меня, то скажу более того: я жалую вашему Нассау земли в Крыму. Пусть осваивает и облагораживает новые русские земли.

Губы Светлейшего изогнулись в довольной улыбка:

– Сей принц, милостивая государыня-матушка, прибудет в Киев, куда вы приедете, как мы договорились, в начале января. А я, государыня, должон просить вас, отпустить меня в мою Новороссию, дабы приготовить все к вашему приезду.

Екатерина медлила с ответом. Ей никак не хотелось расставаться с ним. Обратив на него свой приветливый взгляд, она жалобно промолвила:

– Милостивый и любезный князь Григорий Александрович! Я понимаю, что вы рветесь скорее в свое наместничество, но что мне, слабой женщине, делать без вас со всеми надвинувшимися делами?

Светлейший смотрел на нее, иронически морща губы.

– Не могу же я, кормилица моя, высиживать здесь все время, тогда, как меня ждут дела в наших новых землях, да и Вас, государыня-матушка, надобно встретить там подобающим образом, на зависть всему миру. А для того, я должон быть на месте, стало быть, все подготовить, предупредить, предусмотреть, не так ли?

Екатерина опустила глаза. Поправила свой рукав, затем складку на шелковом платье, и с сожалением согласилась:

– Может статься, князюшка… Что ж, большому кораблю большое плавание. Спаси вас Бог, друг мой! Как жаль, что всю дорогу до Киева, я буду ехать без ваших остроумных шуток. С тоски можливо будет умереть!

– Ой-ли, государыня-матушка? С вами будет ехать букет весельчаков: едино Нарышкин чего стоит! Да и граф Строганов. Я уж не говорю об австрияке Кобенцеле, и французе, красавчике графе Сегюре…

Екатерина, с грустью в голосе, молвила:

– Согласна, они не скушные люди, но разве можливо сравнить с вами, друг мой…

Улыбаясь, Потемкин, сидящий рядом с ней в кресле, облобызал ее руку. Засим, с воодушевлением молвил:

– Потерпите, государыня! Обещаю – на моей вотчине, вам не будет скушно ни минуты! Для вашего увеселения, я буду усердно работать день и ночь!

Екатерина ласково окинула его повеселевшими глазами:

– Что ж такое особливое ожидает меня в тамошних местах? Теряюсь в догадках, Светлейший князь!

Князь сочувственно вздохнул:

– Не спрашивайте, государыня моя: все увидите, не так много осталось ждать.

Екатерина, поднимаясь, молвила:

– Хоть бы турки не зашевелились, не помешали бы нам осмотреть Крым.

Потемкин, поднимаясь следом за ней, досадливо хлопнул шпагой себя по голени:

– Пусть попробуют… Да и с чего бы? Яков Булгаков недавно встречался в Турции с французским посланником Шаузелем: спор о Грузии как-будто поутих. Турецкий Диван обещал не оказывать теперь содействие лезгинам и черкесам, набегов не будет.

Екатерина заломила бровь:

– Боюсь, однако, несмотря на запрет турок, Ахалцихский паша будет поощрять разбои и делать набеги на грузинского царя. Колико раз он нарушал всякие соглашения и перемирия…

Потемкин нервно прошелся. Глядя себе под ноги, хмуро изрек:

– Ничего. И на него управу найдем. – Он поднял голову, бросил короткий взгляд на Екатерину:

– Вы, государыня-матушка, посодействуйте французу де Сегюру в его предприятии с торговым соглашением, а то ведь чуть не плачет, никак не подписывают министры документ, особливо чинит препятствия вице-канцлер граф Остерман.

Екатерина раздраженно поправила рукава своего атласного платья:

– Боже мой, я уж устала наставлять оного вице – канцлера, придется выразить свое недвусмысленное недовольство его службой.

– Потребуйте, Екатерина Алексеевна, чтобы договор был подписан до вашего отъезда на юг, понеже, неизвестно что и как за время вашего отсутствия произойдет. А нам надобно, чтобы Франция видела в нас союзников, чтобы не подстрекали турок противу нас, понеже к войне с Портой мы еще не готовы.

– Да, конечно, друг мой любезный, я немедленно прикажу, чтобы все препятствия к оному были устранены… Фитц-Герберт тоже упрашивает о подписании подобного договора, не желая терять все преимущества, кои имели.

– Понятно, что ему не с руки терять оныя в торговле с нами. Екатерина прошла к клетке с канарейками, кои недавно подарил ей Потемкин. Птицы прыгали с ветки на ветку и переговаривались на своем птичьем языке. Она подсыпала им корму.

– Вы ведь знаете, князь, что принц де Линь объявил о нашей предстоящей встрече с королем Иосифом Вторым на берегах Днепра, а польский король Станислав-Август желает встретиться со мной в Каневе.

– Ведаю, Екатерина Алексеевна, встречи сии будут плодотворны. – Потемкин умилительно взглянул на императрицу. – Впрочем, с вашими дипломатическими способностями, они не могут быть бесполезными.

Екатерина благосклонно, с улыбкой кивнула, но ничего на оное не промолвила. Потемкин, почувствовав, что настал тот самый момент, когда он может заговорить о своем протеже вместо Александра Ермолова.

– Да, матушка, – начал он вкрадчиво, – мой дальний родственник, мой адъютант, Александр Дмитриев-Мамонов, страстно желает познакомиться с вами, умоляет меня представить его вам.

Дотоле, не спускавшая с него глаз, Екатерина, усмехнувшись, отвернулась.

– Не успел след Ермолова остыть, вы уже предлагаете ему замену? – спросила она иронически.

Потемкин сделал вид, что не слышит ее иронии и гнул свое: – Мой родственник, хоть и дальний, Дмитриев-Мамонов, достойный человек, поверьте государыня-матушка!

Екатерина молчала, затем слегка вздохнув, сказала:

– Что ж, представьте мне его. Однако, в Новороссию, раньше декабря я вас не отпущу, и не надейтесь.

Потемкин, боясь, что Екатерина может раздумать встретиться с его протеже, не стал оспаривать решение императрицы. Далее они оговорили сумму расходов на путевые дворцы, на кои императрица выделила сто тридцать тысяч рублев и обещала дать позже еще сто тысяч. Часть денег было положено отпустить из соляной экспедиции и монетного двора в Феодосии, кои будут поступать в распоряжение командующего русской армией в Крыму генерал-поручику барону Осипу Андреевичу Ингельстрому.

Расстались, договорившись, что адъютант Александр Дмитриев-Мамонов будет представлен назавтра же.

* * *

Преемником Александра Ермолова стал двадцативосьмилетний капитан гвардии Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов – дальний родственник князя Потемкина и его адъютант. Дабы не допустить повторения случившегося казуса с Ермоловым, Потемкин долго присматривался к Мамонову, допрежь положил рекомендовать его флигель-адъютантом Екатерине. Сначала, он послал капитана к императрице с картиной, якобы получить ее оценку того, что изображено на ней. С Екатериной же он условился, что ее оценка рисунка будет означать и оценку его посланника. Екатерина, без аттенции взглянула на картину. Отдавая ее назад, в руки Дмитриева-Мамонова, приказала передать князю Потемкину, что рисунок хорош, но колорит дурен. Мамонов не понравился ей чем-то, но князь уговорил ее встретиться с ним еще раз. Представленный государыне в августе, в сентябре Мамонов был назначен флигель-адъютантом. Среднего роста, Александр Мамонов, отличался силой, имел скуластое лицо, чуть раскосые лукавые глаза. Отнюдь не красавец. Екатерина сама удивлялась себе, как она могла приблизить к себе человека, не отличавшегося примерной красотой. Но поразмыслив, положила, что сие – ее маленький женский каприз: хоть кто – то из ее фаворитов должон же быть не самым красивым! Зато, к слову сказать, Дмитриев-Мамонов был умен, хорошо образован, и беседы с ним доставляли ей немалое удовольствие. Словом, в нем было все, что надобно Екатерине, особливо то, что сей молодец не был постным, как Ермолов.

В благодарность за рекомендацию императрице, Мамонов подарил своему покровителю, князю Потемкину, золотой чайник с надписью: Plus unis par le soeur que par le sang – Ближе по сердцу, чем по крови.

Через месяц он был произведен из капитан-поручиков гвардии сразу в полковники, затем во флигель-адъютанты императрицы и генерал-майора армии.

Новая жизнь и примерные почести не вскружили голову фавориту: он проявлял сдержанность, такт и завоевал репутацию умного человека. Новый любимец, подобно покойному Ланскому, изрядно читал, тщился вникнуть в государственные дела, особливо, в чужестранные. Дмитриев-Мамонов знатно говорил на немецком и аглинском языках, а французский знал в совершенстве, так что промеж собой, императрица и Мамонов, в основном, говорили на французском. Опричь того, Александр Матвеевич проявил себя, как недурной стихотворец и сочинитель, хотя не хотел, чтоб об том кто-то знал, что особливо было по душе Екатерине. Благодаря всем оным качествам, Мамонов, в скорости, стал для императрицы настоящей отрадой после всех ее ежедневных трудов. Ко всему прочему, Александр Матвеевич оказался тем еще франтом: не прошло и трех месяцев, как он явился пред лицом двора в дорогом красном кафтане, который весьма красиво оттенял его смуглое лицо. С легкой руки императрицы с тех пор его часто называли «Красным кафтаном».

* * *

В середине осени, несколько дней стояла спокойная, безветренная, сухая погода. Окружающая природа тихо и красиво увядала. Ее любимое время года! Паки приехал посланник Иосифа Второго, принц де Линь, и Екатерина предложила ему и большей части дипломатического корпуса съездить в строящееся для нее новое загородное поместье «Пелла» и, заодно, наведаться в Охтинский пороховой завод. Она намереваялась учинить небольшую ревизию на заводе, а заодно показать иностранцам, что у нее в стране хватает добротных заводов не токмо на Урале, а такожде имеются и всякие фабрики, наподобие знатно оборудованной Полотняной мануфактуры Гончаровых.

Завод на реке Охте все нашли обстоятельным и продуктивным. Порох выпускался здесь качественный и в большом количестве.

– Запасов пороха хватит выдержать подряд две войны, – гордо заявил князь Потемкин.

– Но, мы, вестимо, не хотим никакой войны, – дипломатично поправила его императрица, со значением кивнув Потемкину, и продолжила:

– Доколь на нас никто не нападет, мы никого не тронем.

После сих слов, некоторые посланники незаметно переглянулись.

После осмотра завода, кортеж направился дальше в Пеллу. Еще далеко на подъезде все сворачивали головы, разглядывая пышную приречную природу.

– Какие красивые места! – не сговариваясь, воскликнули, сидящие напротив императрицы, де Сегюр и Дмитриев-Мамонов.

Карета остановилась у легкого и красивого, как нарисованного, дворца. Новый любимец императрицы ловко соскочил с подножки и подал руку императрице. Нева живописала сей уголок земли, все выстроились в немом восторге. Императрица прервала молчание:

– Здесь, господа, изгиб Невы. Видите слева речушку, коя в нее впадает? Сие – Тосна.

Де Линь, немного рисуясь, повел перед собой рукой:

– Да, здесь перед нами настоящее озеро! И как много разных больших и малых судов!

Князь Потемкин гордо заметил:

– Не удивительно, господа: весь торговый груз и строительный материал для Петербурга прибывает отсюда.

Налюбовавшись природой и рекой, все повернули к прибрежным постройкам, многие из которых были в начальной стадии. Один из них, красавец – дворец, на самом берегу, где останавливалась государыня, был почти завершен. Сопровождающая ее свита, тоже разместилась там. Красота дворца была восхитительной. Особливо всех поразил красиво украшенный огромный зал в помпейском стиле, предназначенный для больших торжеств.

Императрица представила архитектора Старова, строящего весь грандиозный комплекс, куда, по его словам, входили, по проекту, двадцать три здания, соединенные переходами и галереями. Большой дворец планировалось окружить служебными зданиями, количеством около пятнадцати. Длина главного фасада по проекту составляла двести метров вдоль Невы, к пристани которой предполагалось построить каменную лестницу.

– За обедом токмо и говорили, что о замечательном новом загородном дворце.

– Почему же вы назвали его «Пеллой», Ваше Величество? – полюбопытствовал самый молодой и смелый дипломат, Луи де Сегюр.

Императрица не успела пояснить название, как ее новый любимец, Александр Дмитриев-Мамонов, важно ответил за нее:

– Наша императрица Екатерина Алексеевна – почитательница Александра Великого, а он, естьли вы помните, родился в Пелле, столице древней Македонии.

Де Линь, сделав глубокомысленное лицо, любезно заметил:

– Прекрасное название!

– И прекрасное место! – отозвалась императрица. – Поверьте, господа, все мои загородные дворцы будут просто хижинами по сравнению с Пеллой.

– О, да, стройка здесь идет полным ходом, – согласился Потемкин. – Почти так же, как на берегу Черного моря строятся Херсон и Севастополь.

– Новые города? – поднял бровь принц де Линь.

Потемкин, сделав непроницаемое лицо, сказал, не глядя ни на кого:

– Новые, господа, новые! И вы их скоро увидите!

Екатерина, не спускавшая глаз с князя Потемкина, едва лишь тот открыл рот, радостно кивнула головой и напомнила окружающим ее спутникам:

– Вы, не забыли, что мы едем в январе в Крым? Светлейший князь Потемкин теперь является моим Наместником в Новороссии. Он развернул там стройки и грозится построить к нашему приезду не один город, так что готовьтесь увидеть нечто новое и грандиозное.

И де Сегюр, и де Линь, и Фитс-Герберт, и Кобенцель, как и все другие дипломаты с удовольствием ответствовали, что не дождутся оного события, и, что они полагают – оно будет иметь значение международной важности.

На оное предположение императрица, окинув всех благосклонным взглядом, никак не выказала свое мнение.

Записки императрицы:

У друга Александра Мамонова, графа Ивана Рибопьера есть четырехлетний сынок, небесной красоты, весьма схож с дедом Александром Бибиковым. Его и назвали в честь него. Рибопьер с Мамоновым привели его сегодни ко мне. Весьма милое дитя.

* * *

План путешествия в Крым императрицы и ее вельмож стал вызревать сразу после окончания турецкой войны, когда Екатерина, с подачи Вольтера, увлеклась «Греческим прожектом», направленным на освобождение греков от турецкого владычества и восстановление греческой монархии. Особенно рьяным сторонником сей идеи стал Светлейший князь Григорий Александрович, коий связал сей прожект с идеей присоединения Крыма к России. Однако, одной из главных причин, заставивших Светлейшего князя загореться идеей организовать поездку государыни на юг России, явилось его желание разрешить колико вопросов, касательно иностранной политики. В ходе оного путешествия намечались встреча с польским королем Станиславом-Августом и, главное, с австрийским королем Иосифом. Ко всему, Светлейший князь положил свести на нет интриги, кои имели место противу него при императорском дворе. Основными интриганами были президент Российской академии наук Екатерина Дашкова, действующая через своего сына, князя Павла Дашкова, а такожде фельдмаршал граф Петр Румянцев, недовольный тем, что теперь не он, а Потемкин главнокомандующий армии. Хватало и других мелких завистливых противников. Все они стремились унизить заслуги князя, нашептывали императрице, что непомерные затраты Потемкина ничем не оправданы, а как Первый министр – он ничто. Хотя подобные наговоры на него перед государыней не увенчивались успехом, все оное, касаясь уха князя, изрядно раздражало его. Что касается самой императрицы Екатерины Алексеевны, сия планируемая поездка была, как она изразилась: «путь на пользу».

После победы в русско-турецкой войне, Россия приобрела все пространство между реками Бугом и Днепром, уже немало заселенными людьми. Императрица изъявила свое желание осмотреть новые границы своими глазами. Было решено, что путешествие, с учетом заездов в несколько городов, займет около полугода и предполагало преодоление около шести тысяч верст туда и обратно. Токмо до Киева надо было одолеть полторы тысячи верст. Через Конюшенную контору, Потемкин распорядился держать на подставах наготове до пяти ста лошадей, там же держать запас продовольствия, людей же находящихся тамо называть «Трактирщиками», хотя в России еще не было трактиров. Однако Светлейшему князю непременно хотелось показать, что и у них все, как в Европе.

Он представил императрице примерную смету поездки, которая вылилась в шестнадцать миллионов рублев. Он даже боялся говорить о такой сумме государыне, но Екатерина встретила оную цифру довольно спокойно.

– Друг мой милый, – сказала она, вздохнув, – думаю, что сие как раз тот случай, когда «овчинка стоит выделки». Хотя известно, что не следует позволять расходу главенствовать над доходом, но, согласись: не надобно мелочиться, чтобы показать всему миру мощь нашего государства, и самое главное, чтобы они боялись сей мощи!

Потемкин поспешил согласиться:

– Истину глаголишь, матушка. Мир должон знать о нашей силе.

Екатерина, заломив бровь, завершила:

– Поелику таковые деньги не грех потратить. Мы собираемся встретиться с королями, дипломатами чуть ли не всех стран, пусть посмотрят на нашу щедрость. Наипаче того, дипломатический корпус поедет с нами и поедет задаром.

Екатерина посмотрела на князя долгим веселым взглядом, ожидая его реакцию. Потемкин был заметно удивлен сей, поистине безмерной, щедрости императрицы. Брови его поползли вверх, но через секунду он воскликнул:

– Ах, царица души моей! – он благоговейно поцеловал ей руку. – Не устаю дивиться твоему широкому уму, государыня-матушка. Ты не пожалеешь, что отправишься в дальнее путешествие! Сие тебе говорит твой верный и вечный раб, Григорий Потемкин!

Екатерина, довольная его реакцией, опустив глаза, погладила его руку, доверительно сказала:

– Кстати, дорогой Гришенька, позаботься о конном эскорте для австрияка, императора Иосифа. Не дай Бог, откуда ни возьмись, разбойники возникнут. Мало ли?

Князь паки нежно приложился к руке:

– Ни об чем не беспокойся, государыня, кормилица моя! Я обо всем позабочусь. Как мы и положили – выезд будет седьмого генваря. Будут приготовлены четырнадцать карет и сто двадцать санных упряжек, да сорок запасных саней. Дабы не замерзла Ваша свита, опричь шуб, каждый получит по медвежьему тулупу.

По пути на каждой трети версты будут гореть костры. У нас будет около восьмидесяти остановок. Я уже приказал строить путевые дворцы единого плана.

– Что ты имеешь в виду? Они все будут одинаковыми?

– Фасад – да. Одноэтажное здание, с четырьмя колоннами. Но внутри и обивка стен и мебель и посуда, конечно, разная.

– Из чего обивка?

– Из шелка, а мебель под цвет стен. Во всех дворцах своя постоянная посуда.

– Знатно! А колико планируется комнат?

– Не везде одинаково. Но в среднем двадцать. Но всегда можливо будет пристроить флигели и складские постройки.

Екатерина беспокойно заметила:

– Главное, чтоб вид пристойный был, чтоб не зазорно туда было входить.

Князь довольно жарко заверил ее:

– Душа моя, ты меня давно знаешь. Мое слово – кремень! Дворцы будут строиться на всем протяжении дороги.

Екатерина паки доверительно молвила:

– Полагаюсь на тебя, паче, чем на себя, князь Григорий Александрович. Сплю спокойно. Знаю, что все будет в порядке. Ты должон положить максимальное усилие, чтоб мир поразился нашим успехам. Но даже не это главное…

Потемкин не спускал глаз с лица императрицы, ожидая услышать ее основную мысль. Екатерина поднялась и, пройдясь по кабинету, завершила:

– Я хочу увидеть свой народ, и, чтоб народ меня увидел, мог бы самолично убедиться в величии своей страны, мог бы прикоснуться к своей правительнице, вручить прошения, жалобы, петиции. Чтобы они прочувствовали связь со своей государыней и поняли, что она о них заботится, что они ею не забыты.

Потемкин согласно кивал и хмыкая, поддакивал. Засим предложил:

– Надобно приказать доставить вам в карету мешок золотых монет.

– Бросать в окно кареты своим подданным? – обрадовалась Екатерина. – Хорошая мысль, Гришенька! Я об оном еще не думала. Каковые еще у тебя предложения?

– Приготовить награды для достойнейших из твоих чиновников и служивого народа.

– Непременно! Я тоже думала о наградах. Обласкать своих подданных – моя первостепенная задача.

– Надобно для Вас приготовить карету вместительную, с уборной, будуаром….

Екатерина с благодарностью взглянула на Светлейшего: она поражалась, как ее «Циклопу», удавалось ничего не выпускать из виду, нечего не забывая, сделать намеченное, и все проверить и перепроверить.

– Об том я хотела вас, князь, особливо попросить. Негоже государыне под кустами устраивать отхожее место.

Потемкин хмыкнув, испросил:

– На колико человек приготовить Вам карету, государыня-матушка, на шесть-десять человек?

– Дабы ваша государыня не умерла от скуки в таковой дальней дороге в Terra incognita – шестиместная будет достаточна, князюшка…

– Как прикажешь, царица! Составлен ли уже список, кто последует с тобой?

– Почти готов! Послушай, кого я уже пригласила с собой, опричь юнгферы Марьи Саввишны, Анны Никитичны и камер-фрейлины Анны Степановны.

– Екатерина открыла бюро, вынула свою тетрадь, развернула ее и принялась зачитывать:

Гетман Польши, генерал-аншеф граф Ксаверий Петрович Браницкий, полномочный посол при польском короле Павел Мартынович Скавронский. Возьму и молодых братьев, графов Головкиных.

Екатерина подняла глаза на Светлейшего, сказала игриво:

– Их жены, ваши, князь, племянницы – фрейлины двора Александра Васильевна Браницкая и Екатерина Васильевна Скавронская, фрейлина графиня Екатерина Ивановна Чернышева, вице-президент адмирал-коллегии Иван Григорьевич Чернышев, обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин…

Здесь Потемкин прервал ее, воскликнув с иронией:

– Ну как же без Левушки Нарышкина!

Екатерина сделала вид, что она не обращает внимания на его замечание.

– Обер-камергер Иван Иванович Шувалов, – продолжала она, – гофмейстер и тайный советник граф Александр Андреевич Безбородко, его племянник Виктор Павлович Кочубей, генерал-адъютант граф Федор Астафьевич Ангальт, вице-адмирал и генерал-интендант Петр Иванович Пущин, генерал-майор, действительный камергер и флигель-адъютант Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов, флигель-адъютант Василий Иванович Левашов, лейб-медик Иван Самойлович Роджерсон, генерал Иосиф де Рибас.

Закончив читать, Екатерина отложила тетрадь, ожидая реплики Светлейшего князя. Потемкин улыбнулся:

– А сей Кочубей, откуда вдруг взялся?

– Он племянник Безбородко, молодой, видный по всем статьям, подающий хорошие надежды дипломат. Неплохо начал дипломатическую службу в русской миссии в Швеции.

Потемкин с иронией заметил:

– Хм. Хорош племянник! И де Рибас едет… Не худо, однако, что без своей неуемной жены. Пускай его… Пускай сей гишпанец посмотрит на тамошние красоты. Хочу его направить поднимать строительство портового города в Ахтиарской бухте. Человек он хваткий, сможет дело довести до конца…

Екатерина, положив назад в бюро тетрадь, испросила:

– Согласна. Думаю, на него можливо положиться. Ну, а как вам кажется, князь, достойное ли сопровождение у русской императрицы?

– Вполне… Сказать правду – многих знаю худо, к примеру, генерала Ангальта.

– Ну, что ты! Он едва ли не самый ценный человек промеж всех. Недаром же я ему пожаловала орденами Невского и Андрея Первозванного. Сей генерал инспектор всех войск расположенных в окрестностях Петербурга, в Финляндии, в Эстляндии, провел три года в командировке, путешествуя по России до самых отдаленных пределов. Он запасся драгоценными сведениями и представил мне свои донесения. Я говорила тебе об оном, но ты, вестимо, забыл за своими делами.

– Отчего же, помню… Слыхал, люди не худо об нем отзываются, особливо молодые кадеты.

Екатерина, улыбнувшись, сказала довольным тоном:

– Да, я его назначила генерал-директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса.

Потемкин одобрительно кивнул:

– Однако, я так понимаю, Екатерина Алексеевна, вы еще не всех вписали в список сопровождающих вас?

– Вестимо, нет. Едет почти весь дипломатический корпус, и придворные. Да, и мой статс-секретарь Александр Храповицкий будет вести журнал путешествия, и отсылать материал сюда в Петербургский журнал, дабы народ знал о нашем продвижении на юг страны.

Потемкин понимающе кивнул.

– Правильно, знатное дело!

Императрица, довольная продуктивностью беседы, завершила:

– Перед самым отъездом будет точно известно, кто поедет, а до того времени, с Божьей помощью, надобно еще дожить, Светлейший князь.

Дневник императрицы:

Образованы Астраханская и Кавказская губернии.

* * *

В конце года, после долгих сборов, князь Григорий Александрович Потемкин, отбыл из столицы, в свое Екатеринославское наместничество: надо было окончательно подготовить необычное и, вместе с тем, важное путешествие императрицы. Сей вояж был весьма сериозным испытанием для Светлейшего, понеже в нем было огромное количество сопровождающих государыню, к тому же путешественники должны были преодолеть длинный путь, дабы достичь полуденного края Российской империи, затратив на него около полугода. И все оное, само собой, требовало больших растрат, кои надобно было примерно рассчитать. Пожалуй, никому, опричь Светлейшего князя, было бы не осилить успешное движение поезда государыни на такое далекое расстояние. Но князь Потемкин не побоялся взять таковую ответственность на себя, напротив – ему страсть, как хотелось испробовать, на что он способен по линии организаторской.

Успеть подготовить к приезду императрицы подчиненный ему край, задача оказалась не из легких. Однако, благодаря тому, что, как и Екатерина, он прекрасно разбирался в людях, Светлейший сумел, еще в первый свой приезд, подобрать знающих и ответственных лиц на все ключевые руководящие посты в деле освоения новых южных пределов страны. Их заняли многие из тех, коих он знал еще в родном Смоленске. Возглавить русскую армию в Крыму он доверил генералу Михаилу Васильевичу Каховскому, бывшему успешному первому губернатору Могилевского наместничества, а его брату, Василию, доверил управление Таврической областью. Секретарем Светлейшего стал бывший секретарь покорителя Крыма, ныне уже покойного главнокомандующего Москвы, генерал-аншефа князя Василия Долгорукова. Сей секретарь, полковник Василий Степанович Попов, коего Потемкин отдал полгода назад императрице по ее настойчивой просьбе, стал почти родным ему человеком, понеже секретарь его, вникая во все государственные и приватные дела, стал для него правой рукой. Не забыл Светлейший также назначить командный состав на Черноморский флот. Вместо, внезапно умершего от чумы, мужественного вице-адмирала Федота Клокачева, он поставил вице-адмирала Якова Сухотина, но теперь подумывал о замене оного на контр-адмирала Николая Мордвинова: Сухотин, как считает императрица, более нужон на Балтийском флоте.

По распоряжению князя Потемкина, все строящиеся дворцы снабжались мебелью, посудой и столовым бельем из Курска и Москвы. Стены их обивались разноцветными шелковыми материями под цвет мебели, расписывались художниками, раззолачивались и украшались. При дворцах устраивались великолепные сады с лужайками, в английском стиле, кои насаждал его любимый садовник, выписанный колико лет назад из Англии. Заготавливалось огромное множество различных хозяйственных принадлежностей, при дворцах строились ледники для хранения продуктов.

Князь Григорий Потемкин, готовя путешествие государыни, поражался сам себе. Удивлялся, что сумел продумать, вплоть до материалов об освещении дорог и дворцов в ночное время, не забыл и о грандиозных иллюминациях и фейерверках, кои долженствовали везде сопровождать императрицу и ее свиту. За три месяца до начала путешествия государыни, Потемкин отдал распоряжение русской армии переменить квартеры, приблизиться к тем местам, по которым предполагался маршрут путешествия – не токмо на случай непредвиденных действий врагов России, но и для многочисленных работ на местах. Близ Киева была сосредоточена армия в сто тысяч человек во главе с фельдмаршалом графом Петром Александровичем Румянцевым. Сам же Светлейший князь возглавил армию, расположенную под Херсоном. Один из корпусов, в шестьдесят тысяч человек, возглавил его племянник, генерал-лейтенант Александр Николаевич Самойлов, на коего он полагался, как на самого себя. Пред угорозой новой войны, князю Потемкину был нужон свой человек, понеже отношения с Портой весьма обострились. Туркам было тяжело смириться с потерей Крыма и Восточной Грузией. Они открыто заявляли о необходимости пересмотреть некоторые положения Кучук-Кайнарджийского договора. Все годы после последней войны, стороны находились на грани разрыва, понеже каждая попытка России использовать, полученные по договору права, вызывала скрытое сопротивление со стороны Турции. На всей территории от Приднестровья от крепости Очакова, до Кавказа, где соприкасались интересы обеих стран, непрерывно провоцировались пограничные инциденты. Императрица, понимая сериозность сложившегося положения, утвердила план военных действий, кои, перед самым отъездом, князь Потемкин предоставил ей на случай войны с Портой. Она повелела своему послу в Турции посылать, недавно возведенного в генерал – фельдмаршалы, князю Потемкину, дубликаты своих донесений, дабы Первый министр был в курсе всех событий без всякого промедления. Князь всеми силами старался оттянуть войну, но она все-таки была уж на пороге. Туркам не нравилось, что русские секретно строили свой флот в Севастополе, и, справедливо нервничали касательно концентрации войск в Новороссии.

* * *

Со времени назначения Светлейшего князя Григория Александровича Потемкина губернатором Новороссии, прошло тринадцать лет. Управляя новой губернией, по большей части из столицы, князь, имея самую крепкую связь со своей губернией, сумел так поставить дело, что вскорости здесь поселились народы самых разных национальностей. Императрица Екатерина вернула Крыму прежнее его название – Таврида. Ей представлялся полуостров, омываемый теплым Черным морем, сказочным местом, кое она непременно должна посетить рано или поздно. Князь Потемкин докладывал ей, что вот уже три года на Ахтиарской бухте строятся верфи и каменная крепость. Однако на каменистом морском берегу нет лесов и оное обстоятельство весьма мешало вдохновенному строительству. Как было строить? Но, с Божьей помощью, нашли каменные скопления, недалеко от места строительства, как потом выяснилось, сии камни являлись остатками древнего города Херсонеса.

Екатерина получила доклад князя Потемкина, где он писал о продвижении дел в Новороссии. Как он оповещал императрицу, первое, с чего учинялась его проверка, это тщательная сверка маршрута. Засим выслушал полученные из Новороссии репорты о завершении строительства, расширении и благоустройстве дорог, а такожде о налаживании обеспечения на всем пути следования будущего поезда государыни транспортом. Еще год назад, вместе с гофмейстером Андреем Александровичем Безбородкой, они продумали весь путь, вплоть до дней и часов в местах остановок, а такожде церемониала встреч. Не забыли составить и утвердить указы императрицы о путешествии. Потемкин отправил их на места в виде ордеров с подробным расписанием пути, мест остановок, обедов, ночлегов и станций, путевых дворцов. Однако, он жаловался: то обстоятельство, что строятся новые города, не дает покоя Европейским монархам. В прошлом году тамo появилась, как донесли его лазутчики, любовница нового прусского короля Фридриха-Вильгельма, некая графиня Элиза Кравен, одевавшаяся в мужскую одежду, прибывшая туда с тайной миссией понаблюдать, что происходит на полуострове. А и было, что увидеть, особливо, в Ахтиарской бухте.

«Как им всем не терпится увидеть все ранее меня! Везде пронырливый король Вильгельм желает быть первым, не дай Бог ему что-то пропустить!» – думала Екатерина, пробегая глазами депешу князя Потемкина во второй раз.

Светлейший, давно приглашавший императрицу Екатерину Алексеевну осмотреть Крымский полуостров, еще раз изражал надежду, что она не отложит своего путешествия. Она сама имела жгучее желание посетить Малороссию и Крым сразу же после присоединения полуострова, чтобы осмотреть приобретенные природные богатства, территорию, которой правил ее сильный, умный, дальновидный и решительный фаворит. Но, из-за эпидемии и разразившегося на новых землях мора, сие намерение Екатерина положила осуществить лишь теперь. Она поедет непременно туда, наипаче из-за того, что последнее время недруги Светлейшего все чаще нашептывают ей со всех сторон, что те мильоны, огромные средства, что она отпускала Потемкину на военные, хозяйственные и иные нужды, расходовались им по его усмотрению, часто не в пользу государства. Что ж, пожалуй, пришла пора проверить, на самом ли деле ее Первый министр, князь Потемкин транжирит казенные деньги. Решительное изъявление желания Екатерины отправиться в путь, весьма радовало Светлейшего князя. Он был почти готов к посещению государыней его вотчины. Во всяком случае, еще позапрошлой осенью Потемкин приказал начинать подготовку к приему императрицы: опричь строительства путевых дворцов, подготовить квартеры для размещения свиты в разных городах. Десятки тысяч людей принялись ремонтировать дороги, строить гавани и причалы, а многим городам – Кременчугу, Екатеринславу, Херсону – следовало было придать блеск обжитых городов. На Днепре строилась целая флотилия речных судов, на которых императрица должна была плыть вниз, к Черному морю. В губерниях, расположенных ближе к столицам, губернаторами тоже велись приготовления к встрече государыни Екатерины Алексеевны. Им было приказано прибрать улицы, покрасить дома, скрыть неприглядности. Как потом выяснилось, некоторые губернаторы дошли до того, что строили фальшивые здания, а некоторые из них разрисовали целые пейзажи.

* * *

С докладом, ступая, на удивление, почти бесшумно для своего грузного тела, вошел граф Алексндр Андреевич Безбородко.

– Получена депеша из Польши, государыня Екатерина Алексеевна, – доложил он.

– О чем она?

– Король Станислав-Август просит встречи с вами, Ваше Величество! Сейчас у него, как вы знаете, очень двусмысленное положение. Большая часть поляков имеют желание убрать его с престола. У них свои планы на сей счет.

Екатерина заломив бровь, сделала вид, что сие для нее новость, хотя знала об оном намерении польского короля.

– Стало быть, король Станислав ищет встречи со мной? – О чем же мне с ним говорить? Надеюсь не о любви?

Отставив стакан, она иронически взглянула на статс – секретаря. Безбородко смущенно опустив глаза, бесстрастно молвил:

– Думаю, ему сейчас не до чувств. Хотя, как известно, старую любовь трудно забыть.

– Хм, – засмеялась государыня. – Александр Андреевич, ужели вы из своего опыта учинили таковой вывод?

– Кхм. Я думаю, король Станислав-Август не прочь и жениться на вас, Ваше Величество. Слышал, поговаривают и о таковых бреднях короля.

Екатерина паки иронически усмехнулась:

– Ах, Божечки! Как они там сказывают – Матка Боска! Несчастный Стась! Неужто у него и в самом деле бродят таковые мысли в голове.

– Я токмо сообщаю вам то, что доносят мне, – скромно ответствовал советник.

Екатерина выжидающе посмотрела на него, но граф более ничего не добавив, подал ей депешу.

Екатерина, пробежав глазами бумагу, молвила:

– Хорошо Александр Андреевич! Надеюсь, вы, как всегда, поведете дело грамотно. Стасю надо помочь, но глупые надежды на мой счет пусть забудет. Кто представляет его здесь?

– Письмо привез граф Комажерский.…

– Комажерский? Не слышала о таковом. Пожалуй, стоит его пригласить, дабы прояснить намерения короля. Пригласите его, Александр Андреевич, на неделе. Каковые еще новости за нашими пределами?

– Во Франции, Ваше Величество, волнения. Крестьяне восстали в Гренобле, в Лионе крупная стачка. В Норвегии тоже неспокойно.

Екатерина озабоченно взглянула на своего советника:

– Чем же вызвано недовольство людей?

– Я так разумею: они противятся непомерным налогам, государыня-матушка.

Императрица, нахмурившись, с минуту молчала. Последнее время она очень много обсуждала с Безбородкой политическую ситуацию в стране и Европе. И на сей раз понадобилось не менее часа, дабы обсудить с ним основные насущные вопросы касательно Франции и Польши.

Записки императрицы:

В Ярославле начал выходить ежемесячный журнал под любопытным названием: «Уединенный пошехонец».

* * *

Сей вечер Екатерина с удовольствием проводила в своем любимом Эрмитаже. Вдоволь наговорившись со своими фрейлинами, она, оглянувшись на Александра Мамонова, занятого игрой в карты, вдруг, еще более повеселев, принялась оживленно рассказывать:

– Вообразите, милые мои: нынче, прогуливаясь Красным Кафтаном по саду, мы вдруг увидели на дороге маленькую, прекрасно сделанную, ветряную мельницу. Такая красота! Сожалею об том, что уже велела ее отослать генерал-майору Татищеву. Вам бы она непременно понравилась!

– Отослали Татищеву Николаю Алексеевичу? – переспросила княгиня Дашкова.

– Да, начальнику Преображенского полку. Прехорошенькую же мельницу сотворил его Преображенский солдат, он подписал на ней свое имя: Иван Михайлов. Помимо того, на мельнице мы прочли таковые слова: «Мели, мели, да вымели!».

– Без ошибок?

– Без ошибок.

– Грамотный солдатик…

– А каков умелец! – с уважением молвила государыня.

– Ну, а Татищеву что велели, голубушка, Екатерина Алексеевна? – испросила Анна Никитична.

– Я ему отослала записку, в кою вложила пятьдесят рублев для солдата с наказом – при всем полку прочитать ему Указ, каковой штраф налагается на того, кто, не спросясь хозяина, на чужой земле, поставит мельницу.

Анна Никитична округлила глаза:

– Ох, и строга вы, матушка-голубушка!

Екатерина усмехнулась.

– А, то! Надобно же потихоньку учить подданных подчиняться законам, – Екатерина, улыбнувшись, полуобернулась к своему любимцу, – и Красный кафтан так полагает, – добавила она.

Анна Никитична, в тайне, не понятно отчего, невзлюбившая Александра Мамонова, сделала вид, что ее паче интересует другое:

– Удивился, чай, генерал-майор Татищев вашей щедрости? Нравится мне он.

Екатерина согласно кивнула:

– Мне тоже. Он геройски сражался в турецкой войне. За доблесть в сражениях получил орден Святого Георгия. А деньгам для солдата… Нет, мыслю, Татищев не удивился.

Анна Никитична хитро вела беседу далее:

– Достойный человек! Он ведь двоюродный брат Николая Ивановича Салтыкова?

– Да, брат. Наш Салтыков – тот еще лис: все пытается протежировать своего братца. Как будто я сама не вижу, каков он.

Улыбчивое лицо Анны Никитичны выражало восторженность:

– Ах, Татищев! Фамилия у него какая-то державная. На таковых земля русская держится!

– На таковых, как Татищев? – переспросила Протасова.

Императрица, качнув головой, возразила:

– Не токмо! Есть у меня сотня ему подобных. Далеко ходить не надо, вот тебе первая пятерка: среди них Орловы, Потемкины, Голицыны, Репнины, Суворовы…

– Нарышкина согласно кивая, добавила:

– Оболенские, Волконские… К слову сказать, сказывают, генерал-аншеф Суворов все еще не признает Аркадия своим сыном. Так ли это? – спросила она.

– Екатерина досадливо отмахнулась:

– Чудачествует наш герой! Придет время – одумается. Видела я сего Аркадия: красивое смышленое дитя. Весьма на своего отца-храбреца смахивает.

– Касательно храбреца, Ваше Величество! В мире нашлись храбрецы другого рода, – загадочно молвил граф Нарышкин.

Екатерина оборатилась к Левушке:

– Любопытно граф, пожалуйте нас, поведайте нам об них.

Левушка, как всегда, без всяких церемоний, сообщил:

– Стало быть, стало известно, что впервые покорен самый высокий пик в Европе, Mont Blanc.

– Да, как же! – воскликнула Нарышкина. – Он же неприступен!

Левушка, с неизменным своим скепсисом, возразил:

– А вот и нет, голубушка, Анна Никитична! За хорошую премию, кою предложил швейцарский ученый Horace Saussure, сей пик покорен.

Заговорили о высоких Кавказских горах, о их красотах, неприступных горных пиках и возможном скором завоевании вожделенных территорий у Черного моря.

Дневник императрицы:

Сказывают, в прошлом году, аглинский король Георг Третий принял нового посла Соединенных Штатов, Джорджа Адамса. Обращаясь к послу, якобы король сказал: «Сэр, я был последним, кто согласился на отделение колоний, теперь, когда сие произошло, я первым буду искать приязни Соединенных Штатов, как независимого государств». Вестимо, мыслю, оное можливо стало новой эпохой в отношениях промеж сих государств.

В городе Сынтул, Касимовского уезда Рязанской губернии братьями Баташовыми Андреем и Иваном основан чугунолитейный завод. Дворянство ими утрачено, надобно непременно возвратить им оное.

* * *

Выехав в начале декабря, за месяц до выезда императорского кортежа, князь Григорий Потемкин успел заехать в Ригу, побывал в Польше, в Киеве, встретился с нужными людьми, отдал распоряжения, посетил, проживавшую близ Киева, свою любимую племянницу Александру Браницкую и направился в Херсон с ревизией всех проделанных во время его отсутствия работ. Херсонцы любили своего главного строителя и с нетерпением дожидались его. Все непреложные работы были завершены, пушки заряжены, войска готовы к параду, но долгожданный наместник императрицы все не появлялся. Жители набрались терпения, понеже знали – их управитель слишком занятой человек и, помимо Херсона, у него были и другие заботы. К тому ж Светлейший любил заставить людей ждать его, любил, чтобы его встречали, как весьма значимое лицо. Следуя своему шальному, неуправляемому настроению, он мог засесть в любом городе и заниматься делами оттуда, или вообще ничем не заниматься. Однако, в декабре он, наконец, появился. Пушечные выстрелы известили о его прибытии. Все чиновники и военные отправились в приемную засвидетельствовать свое почтение фавориту императрицы и своему, можно сказать, кумиру. Среди прочих были некий венесуэлец, граф Франциско де Миранда, креол, обладатель весьма красивой внешности, и принц Карл Нассау-Зиген, тоже приметного вида молодой офицер, посланный польским королем обсудить с Потемкиным некоторые вопросы касательные торговых отношений с Россией. Оба молодых искателей приключений были знакомы со времен своего пребывания в Константинополе. Ожидавшие Светлейшего князя несколько недель, они были представлены ему, недавно обретенными здесь, херсонскими друзьями.

И Миранда и Нассау изрядно были поражены количеством лести изливаемой на Светлейшего князя всеми теми, кто прибыл приветствовать его. И оба были крайне счастливы, получить приглашение князя сопровождать его в инспекции маршрута императрицы.

– Какая удача, – говорил Миранда Нассау, что мы проедемся по Крыму и России вместе с таким вельможей, как князь Потемкин!

– Да, – соглашался Нассау, – Григорий Александрович – величина! Хотя, сказывают у него множество недругов. Полагаю, от того, как пройдет оное путешествие императрицы много зависит: или пан или пропал!

– Я слыхивал, некоторые утверждают, что путешествие не состоится, понеже ничего не готово и показывать императрице нечего.

– Вот князь и положил предпринять через неделю инспекцию маршрута. Чаю, она будет не легкая, князь сказывал, в пути мы будем две недели, и нас будет сопровождать пятьдесят татарских всадников.

Миранда, молча, кивнул.

– А его полюбовница, – вдруг заговорил он снова, – графиня Сиверe…

– Что? – переспросил принц, поколику друг его никак не заканчивал мысль.

– Мне кажется, она натуральная шлюха, – довершил, наконец, весьма пренебрежительно Миранда.

Принц никак не прокомментировал его, но тот пылко продолжал:

– Как может женщина позволять себя целовать в губы при посторонних!

– Не знаю.

Принц пожал плечами.

– Сказывают, – сказал он, – у него оных женщин бессчетное количество, они сами липнут к нему, как мухи на сахар.

Нассау нехотя ответил:

– Меня, граф, она не изволит беспокоить… Меня более беспокоят слова князя, что мы из Херсона до Перекопа домчимся в карете всего лишь за двадцать часов, вестимо, не учитывая времени перемены лошадей! Колико же лошадей будет в упряжке?

– И хорошо бы увидеть что-то по приезде, – презрительно скривив свой красиво очерченный рот, с сарказмом заметил Миранда. – Сказывают, и смотреть не на что.

Принц Нассау, чистоплотно отряхивая свой запыленный камзол, благодушно заметил:

– Зато нам не скучно будет всем вместе ехать в одной карете. Князь Потемкин, я вам скажу, непревзойденный рассказчик и комедиант. Он может часами не скучно дискутировать о чем угодно. Как вам вчера беседа об Южной Америке и испанской инквизиции, граф? – Нассау с любопытством взглянул на Миранду, дабы увидеть по лицу его реакцию.

Тот с удовольствием широко улыбнулся.

– Весьма дотошный сей князь. Ему была интересна всякая мелочь и деталь.

– То-то! Таковой он человек! Мне он ужас как нравится! К тому же у него всегда прекрасный стол и вино. Кстати, он сказывал, у него здесь свое Судакское вино.

– Судакское?

– Из винограда, коий он насадил несколько лет назад в местечке Судак.

– Судак… Мне пуще интересна Кафа, вместо которой, сказывают, теперь растет город Феодосия.

Принц Нассау развел руками:

– Да, вместо древней мусульманской Кафы, князь с императрицей решили, что здесь теперь будет русский православный город Феодосия.

Записки императрицы:

После успешного управления Олонецкой губернии, пиит Гавриил Державин назначен правителем Тамбовского наместничества.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна, немного приболевши, для теплоты, одетая в епанчу, опушенную песцовым мехом, наблюдала за своими расшалившимися царственными внуками. Ее любимец, красивый и благообразный Александр, в свои девять лет выглядел крепким здоровым мальчиком, впрочем, как и его брат Константин. Но тот, совершенно белесый, с белыми бровями, дитя семи лет был драчливым, неуклюжим забиякой, подбивающим старшего брата побороться в комнате, в саду, парке, везде, где ему вздумается. Екатерина с удовольствием замечала, как ловко Александр, сделав хитрый маневр, оказывался верхом на братце и, как токмо тот начинал верещать, тут же оставлял его в покое. Нет, не нравились ее любимому внуку таковые игры. Толкнуть кого-то, пуще того, подраться – не в его характере. Екатерина в который раз вспомнила себя. В его возрасте она совершила подвиг: толкнула изо всех сил ненавистного своего мучителя-однолетку, жившего в доме на соседней улице, через кою она проходила, дабы попасть на городскую площадь. Он подстерегал ее и загораживал собой проход. Она и так, и эдак тщилась пройти, а он, как стена, стоял перед ней, дразнил, пихал плечом, дергал даже за волосы. Счастье было, естьли рядом оказывались прохожие. Тогда он отставал от нее. Она не была трусихой, но тот наглый малый нагонял на нее изрядного страху. Мадмуазель Кар-дель посоветовала ей не дрейфить, а набраться смелости самой толкнуть его. И когда она все-таки решилась на оное, то поразилась, каковым жалким был растерянный, испуганный взгляд, упавшего и тут же подскочившего мальчонки. Он не ожидал резкого и сильного толчка, поелику, свалившись на спину, больно ударился. Более она не встречала его на своем пути.

Екатерина улыбнулась своим воспоминаниям: именно тот случай вселил в нее чувство внутренней уверенности и силы. Вот как оказывается, легко и просто можно было разрешить такую, как ей казалась, сложную неодолимую ситуацию. Ведь из-за того паршивца она, бывало, целыми днями не выходила поиграть на площадь, где полным-полно было веселых и находчивых мальчишек и чинных девчонок. Колико Екатерина помнила себя – она не очень-то водилась с девицами. Вооружившись палкой, она махала ею как шпагой, так же как и мальчишки. Что токмо они не вытворяли! И она никогда не думала о чистоте своего платья в такие минуты, хотя дома ей приходилось выслушивать целые отповеди о чистоплотности, а то и получать хорошие оплеухи от своей незабвенной Mutter.

Ее любимый внук совсем другой: еще в шестилетнем возрасте, за столом, он резко отодвинулся от братца, сказав: «Не трогай меня, испортишь мою рубашку своими сладкими руками!». И в самом деле: пальцы Константина были чуть измазаны шоколадом.

И ведь никто никогда не ругал их за измаранную одежду. Что и говорить: Великих княжичей не то, что пальцем не трогали, на них никто и голос не повышал! А как Александр заботится о красоте! Ни за что не уговоришь надеть головной убор на напомаженные волосы. Не хочет испортить прическу.

Плохо ли? Хорошо ли это? Екатерина вздохнула: слишком тепличное, выходит, воспитание. По улицам им не разрешается бегать. Спасибо, граф Николай Салтыков приводит своих сыновей и детей родственников, дабы Великие княжичи могли резвиться с детьми. Обучение проходит дома под ее руководством, она сама для них составляет программы, даже азбуку написала.

Екатерина просто обожала своих внуков. Александр, был любим сверх всякой меры. Оба внука обязательно поедут с ней в путешествие: пусть сызмальства имеют представление о просторах своего отечества.

Записки императрицы:

Иван Иванович Бецкой напугал всех, чуть не отдав Богу душу: оказывается, его сразил удар оттого, что от него бежала молоденькая Глафира Алымова, кою он забрал к себе в дом из Смольного института в семнадцать лет. Как токмо она вышла замуж, так вместе с мужем сбежала из его дома. Знать, не сладко ей там жилось…

* * *

Лев Нарышкин и брат его, Александр, с интересом разговаривали с Луи де Сегюром.

– Князь Потемкин любит, чтоб ему угождали, но платит почти всем холодностью и высокомерием, – говорил граф де Сегюр, играя тростью, с улыбкой поглядывая на обер-шталмейстера и обер-шенка.

– Да, оного у него в избытке, – согласно кивал головой Александр Нарышкин.

– Но, – граф де Сегюр, поднял указательный палец с намеренным шуточным видом, – уж, коли, кто завоевал его расположение, то к тем он относится с полным почитанием.

– И с оным я соглашусь. Вы, граф, хоть и молоды, а весьма хорошо разбираетесь в людях. Похвально, весьма похвально! – с долей иронии заметил граф Лев Александрович.

Его свежие, не смотря на возраст, ярко-красного цвета губы, растянулись в признательную улыбку, глаза его говорили: «Ну, что ж, мсье, нашего полку, знатоков людских душ, прибыло!»

– Я так понимаю, граф, у вас прекрасные отношения с князем Потемкиным, не так ли? – полюбопытствовал обер-шенк Александр Нарышкин.

– О да! Я весьма доволен нашими взаимоотношениями: между нами нет той холодности, кою Светлейший дарит почти все свое окружение. Не знаю, как к вам, граф, – де Сегюр кивнул Александру, – но, ведаю, к вам, Лев Александрович, он относится весьма тепло.

Обер-шталмейстер рассмеялся:

– Полагаю, сие – заслуга не моя, а моей дочери. Хотя…. Да, мы всегда были довольно в приятельских отношениях. Императрица бы не потерпела нашей не дружбы. А вам как удалось заполучить его, таковую почтенную к вам, аттенцию?

Де Сегюр важно пожал плечом.

– Лед между нами растаял, после того как я поддержал его разговор о завоеваниях в Новороссии, но пуще всего он расположился ко мне после беседы о его любимом предмете: причинах отделения церкви западной от восточной. Вы ведь знаете, каковы у него обширные знания на сей счет. Он с удовольствием поведал мне о пресловутых прениях пап с патриархами, о соборах, о распрях, кои велись с таким ожесточением, что, даже падение Византийской империи и взятие Константинополя турками, не могли их прекратить. Оная тема для него сама животрепещущая, он, можно сказать, болеет ею. Так, что всякий раз, когда мне надобно разговорить его, тщусь коснуться сей материи, и, таковым вот образом, мне кажется, что Светлейший князь даже стал нуждаться во мне. Точнее: нуждаться в беседах со мной на оную материю.

Нарышкин понимающе, с сериозным видом, кивнул:

– Сие весьма заметно, и судя по всему, стало быть, императрица тоже к вам стала весьма милостивой.

На сии слова де Сегюр с достоинством поклонился, дескать: да, удостоился я и оного тоже.

– Даже у ваших министров исчезла ко мне всякая холодность, граф! – сказал он со скрытой гордостью.

– И вы, вестимо, – продолжал граф Лев, – не собираетесь упустить возможность говорить с князем о ваших планах, связанных, колико я знаю, с установлением торговых отношений между Францией и Россией.

Де Сегюр, разговаривающий прежде весело и непринужденно, посериознел:

– Да, – подтвердил он, – я предлагаю торговлю между нашим Марселем и вашим новым строящимся Черноморским городом Херсоном. Для чего бы нет? Прожект сей весьма выгоден для обеих стран.

– Не сумневаемся, – отозвался также сериозно граф Александр Нарышкин, переглянувшись с братом. – Да и сами французы, по нашему с братом разумению, поинтереснее, нежели чопорный аглинский народ.

Лицо графа де Сегюра озарилось ослепительной улыбкой:

– Вот тут вы, почтенные графы, совершенно правы!

Записки императрицы:

Наконец удалось уговорить возвратиться назад Алексея Бобринского, коий учинил толико долгов, что не знаю, как и рассчитаться с ними.

* * *

Уже за месяц до отъезда государыни Екатерины Алексеевны на юг, при дворе как-то чувствовалось какое-то затишье. Императрица, смеясь, указывала, что хотя у нее хватает остряков, подобных Левушке Нарышкину и Луи-Филиппу де Сегюру, однако отсутствие двух таких разных, но острых на язык людей, как принц де Линь и Светлейший князь Потемкин, скоро приведет к полному затишью во всем ее дворце, поелику следует скорее собраться и ехать на юг. Там будет и князь, и принц. В канун отъезда весь дипломатический корпус собрался у графа Кобенцеля. Фитц-Герберт, склонный к задумчивости и уединению, последнее время произносил грустные сентенции по поводу отъезда. Над ним подшучивали, понеже ведали, что с ним происходит: он не хотел расставаться с другом Эллисом, но паче всего с одной дамой, в кою был страстно влюблен.

– Жаль, что весельчак де Линь уехал на целый месяц раньше нас… Без него будет скучновато в пути – сетовал он. На что отозвался красивый баритон гишпанского посла Нормандеса:

– Оставил нас принц без своих шуток – прибауток! Но он, напомню вам, объявил императрице, что Иосиф Второй встретит ее на брегах Днепра, и, по приказу своего короля, де Линь отвез ему маршрут императрицы Екатерины. Как же инако?

– А граф Комажерский, польский посланник, просил императрицу назначить место свидания с его королем Станиславом-Августом, – добавил Людвиг фон Кобенцель. – Любопытно, как они встретятся после тридцати лет?

Он обвел взглядом друзей, но, видимо, оное никому не хотелось обсуждать. Зато, вдруг заговорили о сенаторе Стрекалове и Андрее Шувалове.

– Сии умники тоже едут с императрицей, – заметил де Сегюр.

– Все придворные умники и красавцы едут. Екатерина любит окружать себя красивыми людьми, – молвил самый некрасивый из них – граф Кобенцель.

Де Сегюр, хмыкнул. Бросив на него насмешливый взгляд, с намеком возразил:

– Отчего же? Среди нас едут и просто умные. К примеру, на Стрекалова и Шувалова возложена обязанность ревизовать везде, где позволят условия путешествия.

– И что они будут делать?

Де Сегюр пожал плечами:

– Мыслю: будут проверять работу губернских управлений, знакомиться с положением городского устройства и управления, которое недавно значительно изменилось.

Сии неинтересные им новости, занятые своими мыслями, все слушали довольно вяло.

– Да, господа, – паки подал голос фон Кобенцель, – что-то на душе не спокойно. Каковым будет оное путешествие? – он посмотрел на друзей грустными глазами. – И императрица нынче молчалива и задумчива, – добавил он. – Заметили?

– Нынче она и в самом деле, не весела, – кашлянув, рассеянно подтвердил Фитс-ерберт.

– Не знаете отчего? – спросил де Сегюр и обвел всех взглядом. – Я слышал, что ее внуки Александр и Константин заболели корью, и она не может взять их с собой, а так мечтала!

– Может статься, сие к лучшему, понеже хуже было бы, буде в дороге дети заболели.

– У нее и так есть один ребенок – Мамонов, ее любимец. Он вечно простужается и неделями болеет. Говорят, он токмо дня два назад преодолел свои недуги.

– Однако умен, сей любимец! Видно, что получил основательное образование, – отметил Фитс-Герберт.

– А мне будет не хватать князя Григория Потемкина, – вдруг заявил де Сегюр. – Вот кто умен и интересен, как собеседник. Лучше бы я вместе с ним уехал в Киев!

Все хмыкнули и, задумавшись, помолчали.

– Вообще-то, честно говоря, я б лучше поехал бы к себе на родину, – паки заговорил де Сегюр.

– А что так? – спросил гишпанский посланник.

– Не знаю… Хоть и уверяет наш министр Каллонь, что у нас во Франции все хорошо, но из писем моего отца, чувствую, что-то там происходит непонятное. Народ чем – то недоволен и весьма сильно.

Людвиг Кобенцель засмеялся:

– Где вы видели, граф, чтобы народ всем был доволен? Выбросьте все из головы!

– И теперь я не так часто буду получать известия о родных, жене, детях, – невесело продолжил де Сегюр. Однако он притворялся: ничто не могло испортить ему настроения после подписания накануне отъезда торговых отношений с Россией. Членов коллегии иностранных дел Маркова Аркадия, Александра Безбородки и вице-канцлера графа Остермана, сих троих, кто подписал с ним официальные бумаги, он теперь просто обожал.

Нормандес подошед к нему, весело похлопал его по плечу:

– Бросьте, граф, кручиниться. Завтра мы поедем в знаменательное путешествие с великолепнейшей императрицей, неотразимой женщиной, умнейшей и искуснейшей собеседницей. Можливо ли было об том и мечтать? – вопрошал он, оглядывая всех друзей.

– К тому же, – добавил Фиц-Герберт, – коли боитесь замерзнуть в поездке по просторам России, то завтра, в придачу ко всей нашей нарядной верхней меховой одежде, и соболиным шапкам, нам всем выдадут медвежьи шубы, кои мы наденем поверх всего.

– Ох, и тяжеленькие мы будем, – заметил де Сегюр.

Гишпанец сделал веселую гримасу:

– Нет, друзья мои, от сей поездки, я жду много веселых приключений. Так что спокойной ночи вам всем, а я пойду спать.

Он встал, остальные тоже живо собрались и, раскланявшись друг пред другом, разъехались.

* * *

Не очень-то с легким сердцем уезжала императрица в дальнее путешествие, оставляя столицу без своего присутствия. Хотя была уверена, что, вызванный из Первопрестольной, граф Разумовский, замещая ее, как всегда будет разумен, а сын – наследник не посмеет наделать глупостей. Готовясь к путешествию в Новороссию и в Крым, Екатерина намеревалась взять с собой обоих внуков. Великий князь Павел и его жена оскорбились ее намерению, и в почтительном письме просили оставить Великих Княжичей в Петербурге. Но императрице не хотелось ехать без внуков, разлука в полгода – страшила: слишком она была привязана к ним. Екатерина изволила им ответствовать:

«Дети ваши принадлежат вам, но в то же время они принадлежат и мне, принадлежат и государству. С самого раннего детства их я поставила себе в обязанность и удовольствие окружать их нежнейшими заботами. Вы говорили мне часто и устно, и письменно, что мои заботы о них вы считаете настоящим счастьем для своих детей и, что не могло случиться для них ничего более счастливого. Я нежно люблю их. Вот как я рассуждала: вдали от вас для меня будет утешением иметь их при себе. Из пяти трое остаются с вами; неужели одна я, на старости лет, в продолжение шести месяцев, буду лишена удовольствия иметь возле себя кого-нибудь из своего семейства?»

Как всегда в своих решениях, Екатерина осталась непреклонной, и отъезд Великих княжичей не отменила. Но Всевышний распорядился инако: Великий князь Константин заболел корью и седьмого генваря, Екатерине оставалось выехать из Царского Села без внуков. Но, то, что приходится оставить своих любимых внуков, весьма огорчало ее.

Едино радовало, что в Киеве ожидал ее первый министр – Светлейший князь Потемкин. Мечта возродить, совместно с ним, Византию, питала Екатерину.

Стоял крепкий мороз – восемнадцать градусов. После молебна, императрица Екатерина Алексеевна Вторая, вышла к своей карете в красивом суконном кафтане на меху, со шнуровкой впереди, в высокой собольей шапке. Художник-самоучка Михаил Шибанов, во все время сбора всех отъезжающих, неотступно следовал за государыней, и успел сделать в оном виде с нее портрет. Веселое ее, разрумянившееся на морозе, лицо приветливо одаривало всех улыбкой. Выглядела государыня прекрасно. Рядом с ней находился ее надменный любимец, Александр Мамонов. Молодой и красивый, в великолепной бобриковой шубе и шапке, он все же менее привлекал к себе внимание, нежели немолодая, но весьма притягательная императрица. В общей сложности в кортеж входило тридцать два высших чиновника и множество лакеев, кучеров, форейторов, парикмахеров, камердинеров, поваров с поварятами, кондитеров, музыкантов, скороходов и даже двух арапов, всего около трех тысяч человек. Вместе с государыней ехали половина придворных, двадцать два сановника, около двухсот высокопоставленных лиц. Опричь графа Безбородко и фаворита императрицы Мамонова, в свите находились посол Австрии граф Кобенцель, посол Франции – граф де Сегюр, посол Британии – граф Фиц-Герберт и другие посланники. Все расселись по местам. Кортеж, растянувшийся на версту, состоящий из четырнадцати карет, ста двадцати четырех саней с кибитками, при сорока запасных санях, под грохот артиллерийского салюта, выехал из Царского Села в далекое путешествие в «полуденный край». Весьма скоро проехали Петербург, где на Невском проспекте и прилегающих к Казанскому собору улицах, собралось множество народу, желавшего проводить свою государыню в дальний путь.

Шестиместная карета императрицы, устланная мягкими коврами, запряженная десятью лошадьми была так высока, что в ней можно было стоять во весь рост. С ней ехали Мамонов, статс-дама Протасова, обер-шталмейстер Лев Нарышкин, обер-камергер Андрей Шувалов и граф Кобенцель, с коим Екатерина постоянно обсуждала желанный союз между Австрией и Россией. В пути состав спутников в карете императрицы постоянно менялся. Часть же многочисленной свиты, в том числе обе племянницы Потемкина, мечтавшие о скорой встрече с дядюшкой, а такожде Бибиков и Попов, отправились вперед.

В генваре дни особливо коротки, а ночи длинны. Солнце вставало поздно и через шесть-семь часов наступали сумерки. Но царским путешественникам светили в ночное время огромные костры из поваленных деревьев. При двадцатиградусном морозе кортеж мчался по прекрасно накатанной снежной дороге. Путешественники наблюдали во все стороны прекрасные белые равнины, лиственные, сосновые и еловые леса, припорошенные снегом, кои, под солнечными лучами, выглядели сказочно нарядными. Ночью они привораживали взгляды своей таинственностью, и какой-то торжественностью. Въезжая в города, или поселения их непременно встречали людские толпы. Не замечая стужи, верноподданные государыни кланялись и громкими криками приветствовали свою царицу. Засим многие, особливо детвора, бежали за царским поездом, оглашая криками округу.

* * *

После Херсона, князь Потемкин оправился с ревизией в Екатеринослав. Получив одобрение императрицы строить Екатери-наслав на брегах Днепра, он более года рассматривал различные проекты. Ему понравился проект архитектора – француза Клода Жируара, представившего план центральной площади с улицами, соединяющих их с набережной Днепра. Сей план, князь передал на доработку своему любимому архитектору, академику Ивану Егоровичу Старову, ученику знаменитого француза Дела-мота.

Проект строительства Екатеринослава, еще не был утвержден, а князь Потемкин уже приказал заложить университет и музыкальную академию, подобной которой не было еще ни в Петербурге, ни в Москве. Сюда, как говаривал князь, в «новые Афины», он перевел греческую гимназию, раннее основанную им, недалеко от Петербурга, в его имении Озерки. Первым директором музыкальной академии Потемкин назначил своего любимого композитора, итальянца Джузеппе Сарти. Пригласил он в свою академию руководителя певческой капеллы Дмитрия Бортнянского и композитора Михаила Березовского. Такожде заманил виртуозного скрипача – Ивана Евстафьевича Хандошкина, бывшего крепостного Льва Нарышкина, коий посылал его учиться в Италию у знаменитого Тартини. Помимо всего оного, он начал приглашать и других итальянских музыкантов, а такожде приказал губернатору Ивану Синельникову нанять в университет профессорами живописи двух художников, Неретина и Бухарова, с весьма знатным жалованьем в сто пятьдесят рублев! Хотелось бы ему пригласить сюда и Дмитрия Левицкого, и Алексея Лосенко, но они были завалены работой в столице. Князь не жалел денег и много работал, тщась к приезду императрицы представить пред ней достойный ее имени город. Опричь того, для осуществления путешествия императрицы, он все еще был упражнен подготовкой лошадей и повозок. Потемкин получил на приготовление экипажей пятнадцать тысяч рублев и через Конюшенную контору заказал их лучшим мастерам каретного дела в Риге, Москве и Санкт-Петербурге. Они изготовили свыше двухсот экипажей, при этом, часть из них имели, съемный верх и могли использоваться, как зимние сани и летние кареты. Особливо шикарны были две шестиместные кареты для императрицы: обитые изнутри войлоком, зеленым сукном и тисненой желтой кожей, они были раззолочены и имели герб империи с вензелем Екатерины.

В Кременчуге князь Потемкин не жалел своего времени на подготовку жителей к балам, кои планировались во время нахождения здесь императрицы и ее свиты. На Днепре по его распоряжению деятельно строилась специальная флотилия. Своему помощнику и управляющему его имениями, англичанину Сэму-элу Бэнтаму, он приказал приготовить тринадцать яхт и двенадцать особых галер для поездки государыни по Днепру до Херсона. Галеры должны были представлять собой плавучий поезд из нескольких отсеков, сложно соединенных друг с другом. Галера же самой императрицы должна была быть самой вместительной, приводимой в движение ста двадцатью веслами.

В начале генваря, вездесущий Светлейший князь прибыл в Крым и решал вопросы касательно путешествия государыни в Симферополе, Бахчисарае, Севастополе и других местах Тавриды. Двенадцатого генваря Миранда, Нассау и Потемкин ужо возвращались через степи, через Херсон в Перекоп. В минуты благодушия, князь вел беседы со своими молодыми спутниками:

– Я ведаю, наш Миранда еще весьма молод, не успел обзавестись женой. А ты, друг мой, кажется, совсем недавно женился? – расспрашивал князь Потемкин принца Карла Нассау. – Ты ж, пойди, мой ровесник? – любопытствовал он.

– Я сорок третьего года.

– Я старше на четыре года, – признался князь.

Принц доверительно сообщил:

– И вот уже пять лет, как женат на княгине Каролине Сангушко.

– И что же? Она позволяет так надолго отлучаться, принц? – с пристрастием вопрошал Светлейший.

Нассау глубокомысленно ответствовал:

– Вы же знаете, князь, на первом месте дела государственные.

– И то – правда! Сначала дела государственные, потом приватные! Наши дамы всегда подождут! – рассмеялся Потемкин.

В Перекопе князя Потемкина поджидал его огромного роста, адъютант Карл Баур с сообщением, что императрица на пути к Киеву. Потемкин с лица сменился: заторопился, засуетился, чем весьма удивил своих новых друзей. Потемкин, сменив лошадей, в сопровождении троих теперь спутников, спешно направился в Киев.

Прошло десять лет, после его разрыва с Екатериной. И с каждым годом, чем больше князь мужал, все чаще приходили ему в голову мысли о своей непростительно глупых поступках, которые он себе позволял в пору их любви. Вспоминая ее безумную к нему страсть, нежность, умную покорность, любовные разговоры, он с ужасом обращался сам к себе, вопрошая: что ему недоставало, что ему надобно было, опричь сей редкостной женской любви, но ответа не находил. Видите ли, он ревновал ее к прошлому, настоящему, будущему, и еще Бог знает к чему! И где все те, к кому он ревновал? Где Салтыков? Прозябает где-то: то ли в Голландии, то ли во Франции. Где красавец Орлов? – Умер, потеряв рассудок, скорее всего еще тогда, когда его оставила Екатерина. Где Васильчиков? Живет с братом, ведя безбрачную жизнь. Как там Завадовский? – Сидит вот уже десять лет в секретарях; в своем дворце поместил скульптуру Екатерины во весь рост, все еще мечтает о ней, впрочем, как и он, всесильный князь Потемкин. А что же Степан Зорич? – Живет сей серб в Шклове, создал шляхетский корпус для дворянских детей, сим и живет, а государыню забыть не может, везде и всюду окружает себя бюстами и портретами Екатерины, не женат. Один Римский – Корсаков в Москве, сказывают, живет с бывшей женой Строганова, но отчего-то не женится на ней. Не бросила бы она мужа, не поехала бы за Корсаковым, тоже болтался бы по жизни один. Все они, богатые, но, не у дел и явно, не счастливы без своей государыни. И он, Григорий Потемкин, промеж них – один из самых бессчастных! Потемкин досадливо тряхнул своей львиной гривой. Сидя в темноте, он низко склонил голову и принялся грызть уже до корней изгрызенные ногти.

* * *

Императорский поезд ехал не спеша: с утра до обеда, потом, после отдыха, с трех часов до семи вечера. На каждой станции кортеж встречало до шестисот свежих лошадей. Обеды устраивались в казенных зданиях или в помещичьих мызах. Распорядок дня императрицы был приближен к обычному, а во взаимоотношениях, по ее настоянию, отбрасывалось все официальное. Вести беседы на политические предметы было не принято, хотя иногда волей-неволей приходилось. И Екатерина, и Мамонов, и Безбородко, и дипломаты обсуждали и Восточный вопрос, и политику Пруссии, и плачевное, взрывоопасное положение Франции. Причем Мамонов часто оказывался на высоте положения, с каждым днем завоевывая все больший авторитет и у императрицы, и у дипломатов, кои сразу отметили в нем задатки будущего блестящего дипломата. Особливо толково он говорил о возрождении Византии, и оное было бальзамом для сердца императрицы Екатерины Алексеевны, понеже, можно сказать, засыпала и просыпалась она с мыслями о «Греческом прожекте». Для исполнения сего прожекта, как полагал, тоже увлеченный сей идеей, Дмитриев-Мамонов, всего токмо и нужно было – поднять греков противу своих поработителей. Казалось, что это было не трудной задачей. Однако первая попытка поднять греков на Архипелаге, которую предпринял Алексей Орлов еще в первой турецкой войне, увенчалась не большой удачей: греки хоть и ждали сигнала, но не сумели подняться одновременно, многие грешили самодеятельностью, не подчинялись главному командованию. Посему, сей вопрос, как утверждал молодой фаворит императрицы, надобно было разрешать более глубоко и детально, вместе, даст Бог, с привлечением к оному австрийского императора.

На подъезде к Смоленску, в кругу приближенных, среди коий превалировали молодые дипломаты, Екатерина, видя, каковое благоприятное впечатление производит на ее гостей сие путешествие, заговорила о своей огромной империи.

– Мы с вами проехали изрядно от столицы на запад нашего отечества. Как вам нравится мое маленькое хозяйство, господа? Не правда ли, оно понемножку устраивается и увеличивается? У меня не много денег, но, кажется, они употреблены с пользою.

Как всегда, первым среагировал остроумный граф де Сегюр: – Ваше Величество, есть ли бы у моего государя было такое «маленькое хозяйство», не знаю, смог ли бы он его обустроить его и наполовину того, как оное сумели сделать вы!

– Да, – поддержал его гишпанец, – управиться с таковым государством, дано не всем государям. Мы до сих пор никак не обустроим должным образом нашу небольшую страну.

Екатерина весело рассмеялась:

– А было время, в начале моего царствования, когда многие правители, ученые, философы полагали, что мы ходим на четвереньках, и желали научить нас ходить на двух ногах.

– В самом деле? – не ложно удивился Фиц-Герберт. Екатерина изволила ему благосклонно улыбнуться:

– А вот вам интересный анекдот: вообразите: десять лет назад, прочитав сочинение Мерсье де ла Ривиера, французского писателя с замечательным талантом, издавшего в Париже сочинение «О естественном и существенном порядке политических обществ», я пригласила его к нам. Ехал он долго, а мне недосуг было его дожидаться, как раз в то время я собрала депутатов со всей России в Москве для работы над усовершенствованием законов. Господин Ривиер же, по приезде своем, немедленно нанял три соседствующих дома, тотчас переделал их: парадные покои превратил в приемные залы, над коими прибил надписи пребольшими буквами – «Департамент внутренних дел», «Департамент торговли», «Департамент юстиции», «Департамент финансов» и так далее, а прочие помещения превратил в комнаты для присутствия.

Слушатели здесь дружно рассмеялись, но государыня, чуть улыбнувшись, продолжала:

– Философ вообразил себе, что я призвала его в помощь мне для управления империею, и для того, чтобы он сообщил нам свои познания и извлек нас из тьмы невежества. Вместе с тем, он приглашал некоторых жителей столицы, русских и иноземцев, коих ему представили, как людей сведущих, явиться к нему для занятия различных должностей соответственно их способностям. Все оное наделало шуму в Санкт-Петербурге. Между тем я вернулась и прекратила сию комедию. Я вывела законодателя из заблуждения. Несколько раз поговорила я с ним о его сочинении, и рассуждения его, признаюсь, мне понравились, потому что он был неглуп, но чрезмерное честолюбие немного помутило его разум. Я, как следует, заплатила за все его издержки, и мы расстались довольные друг другом.

Завершив свое повествование, императрица заулыбалась.

– Вижу, – сказала она, – рассказ мой вас позабавил.

Все стали высказывать свое мнение, но императрица жестом руки остановила их, сказав:

– Не будем обсуждать бедного философа: он оставил намерение быть первым министром и уехал довольный, как писатель, но несколько пристыженный, как философ, коего честолюбие завело слишком далеко. Лучше поговорим о другом, – предложила она, лукаво поглядывая на своего любимца.

Все заинтригованно переглянулись и обратили взоры на императрицу. Она помолчала, потом обведя всех взглядом, молвила:

– Однако я уверена, господа посланники, что ваши красавицы, модники и ученые теперь глубоко сожалеют о вас, что вы принуждены путешествовать по стране медведей, между варварами, с какой-то скучною царицей. Я уважаю ваших ученых, но лучше люблю невежд. Сама я хочу знать токмо то, что мне нужно для управления моим маленьким хозяйством.

– Ваше Величество изволите шутить на наш счет, – первым возразил граф де Сегюр, – но вы лучше всех знаете, что думает о вас Франция. Слова великого Вольтера, как нельзя лучше и яснее выражают Вашему Величеству наши мнения и наши чувства. Скорее, вы можете быть недовольны тем, что необычайное возрастание вашего «маленького хозяйства» внушает некоторым образом страх и зависть даже значительным державам.

Выслушав его, императрица сделала серьезное лицо и сказала укоризненно:

– Однако, любезнейший граф, ваш король не желает, чтобы я выгнала из моего соседства ваших союзников – турок. Нечего сказать, хороши ваши питомцы, они делают вам честь! Что, естьли бы вы имели в Пьемонте или Гишпании таковых соседей, кои ежегодно заносили бы к вам чуму и голод, истребляли бы и забирали бы у вас в плен по двадцать тысяч человек в год, а я взяла бы их под свое покровительство? Что бы вы тогда сказали? О, как бы вы стали тогда упрекать меня в варварстве!

Луи де Сегюр, придя в замешательство, изрядно покраснев, беспомощно оглянулся на присутствующих; чуть замешкавшись, он все же возразил:

– Ваше Величество, мой король печется в первую очередь об утверждении мира, о сохранении равновесия Европы…

– А я полагаю, – прервал его хриплым, но пламенным, голосом фон Герц, у коего болело горло, – постыдною сию ложную и близорукую политику, по которой сильные державы вступают в союзы и делаются союзниками грубых и жестоких мавров, алжирцев, аравитян и турок, в разные времена, бывших бичом и ужасом образованного человечества!

Во всю его речь, Екатерина, не спускавшая с него ласковых глаз, благосклонно ему кивнула. Вдруг повозка остановилась. К ней приблизился один из камергеров и что-то прошептал на ухо. Императрица, одарив всех веселым взглядом, сообщила:

– Мы, господа, у стен Смоленска. Здесь нас достойно встретят, а засим, размещайтесь, там, где велит граф Безбородко. Не беспокойтесь касательно оплаты места жительства, и обедов. Все оное оплачивается русской казной. Кстати, отобедать прошу жаловать за мой стол, завсегда буду рада вас видеть. В Смоленске нам предстоит остаться на три дни, понеже все мы устали, а некоторые, – она бросила заботливый взгляд на Мамонова, – не совсем здоровы. Мы проехали Городец, Порхово, Бежаницы, Великие Луки, Велиж. Пора и отдохнуть, хотя меня ожидает тамо множество приезжих со всех сторон Европы. Надобно будет принять дворянство, городские власти, купечество, духовенство, а вечером, для вас и смолян, я дам бал.

Послышались пушечные залпы, топот копыт множества коней, радостные крики. Все поднялись и поспешили надеть верхнюю одежду.

* * *

Александр Мамонов благополучно выздоровел через два дни, и поезд императрицы двинулся дальше. На границе каждой губернии кортеж встречал и провожал до границы следующей губернии губернатор и чиновники. У въезда в Новгородскую губернию их встречал Николай Архаров, наместник новгородкой и тверской губерний, на границе Псковской – наместник Николай Репнин, на границе Белоруссии Петр Пассек, наместник Полоцкий и Могилевский, на границе Чернговской Губернии должон был встречать – генерал-фельдмаршал граф Румянцев-Задунайский, генерал-губернатор и наместник всей Малороссии. Плошки, фонари и смоляные бочки освещали местность. Для покойной езды дорога была тщательно выровнена. Города, деревни, усадьбы, а иногда и простые хаты и даже хижины были так изукрашены расписанными декорациями, цветами и другой зеленью, что представляли великолепное зрелище. Переезжая из одной губернии в другую, Екатерина и ее спутники приходили в восторг от всего увиденного и услышанного. Их поезд был постоянно сопровождаем толпами восторженных россиян, бесконечными торжественными въездами, триумфальными арками, фейерверками, иллюминациями, пушечными салютами, военными парадами, гулким перезвоном колоколов, пышными процессиями духовенства. Их повсюду встречали верноподданническими речами, одетые в национальные одежды депутации коренных и малых народов. Путешественники воочию убеждались в колоссальном прогрессивном развитии страны за последнюю четверть века, за время правления государыни Екатерины Алексеевны. В путевых дворцах, выстроенных в губернских городах, и во дворцах местной знати, где они останавливались переночевать, царила непринужденная атмосфера. Восторг вызывали у путешественников особливо путевые дворцы с прекрасной позолоченной мебелью, великолепная внутренняя отделка, зеркала и прочие красоты. Было чему поражаться: погреба и ледники ломились от разнообразного провианта, столы заставлены прекрасными винами, редкими плодами, изысканными кушаньями.

Екатерина вставала в шесть утра, занималась делами со своими министрами, в основном с Александром Безбородкой, банкиром Андреем Шуваловым и статс-секретарем Храповицким, потом завтракала и принимала друзей, дипломатов. В девять утра все отъезжали от ее повозки, а в два часа дня и семь вечера кортеж останавливался отобедать. Иногда важные путешественники ставили самовары на снег, пили чай и упражнялись веселыми разговорами. Казалось, что Екатерина и множество придворных отправились в середине зимы для развлечений, легкомысленных светских бесед, забав и веселья. На стоянках они писали шарады и буриме, вечерами устраивали живые картины: что-то наподобие любительских пиес. Особенно преуспевали в сих затеях французский посланник граф Луи-Филипп де Сегюр и австрийский посланник, граф Людовик Кобенцель. Совместно с Екатериной и весьма образованным Дмитриевым-Мамоновым, они составили некий центр развлекательного общества.

Вечером, отобедав, императрица занималась несколько минут своим туалетом, затем входила в залу вместе с Мамоновым, разговаривала со всеми приглашенными. Никто не мог пожаловаться на скуку: присутствие любезной императрицы ее просто-напросто изгоняло. Беседовали обо всем, что могло оживить разговор, и государыня поддерживала его с непринужденностью, умом и веселостью. Иногда она играла с ними в карты, или наравне со всеми составляла шарады, загадки, писала стихи на заданные рифмы, с коими императрица справлялась с трудом. Тщание графа де Сегюра научить ее стихотворству не увенчалось успехом, понеже, несмотря на прилежание, государыне пришлось отказаться от обучения: голове ее было не до возвышенной поэзии. В девять часов она уходила к себе, занималась чтением или писала до десяти – одиннадцати часов. Спала она, как обычно – около семи с половиной часов.

* * *

Князь Григорий Потемкин пребывал в крайней озабоченности: вот-вот должна была приехать императрица со своей огромной свитой. Он проверял и перепроверял все службы, кои должны были быть готовы к ее приезду. Фельдмаршал, граф Петр Румянцев, главнокомандующий Киевом, отдавал распоряжения касательно приема приезжающих со всего юга-запада России гостей, желающих встретиться с всероссийской самодержицей. Ожидалось много народа, понеже никто не хотел упустить таковую редкую возможность – увидеть Ея Императорское Величество Екатерину Вторую Алексеевну своими глазами.

Светлейший волновался: все ли он предусмотрел? Ему помогал, приехавший с ним в Киев принц Нассау-Зиген. Он уверял его, что все готово к встрече государыни. Не забыли и о развлекательной части: к приезду императрицы князь Потемкин заказал торжественную ораторию своему любимому итальянскому композитору и капельмейстеру Сарти. Такожде поручил Архиепископу Крутицкому и Можайскому написать приветственную и особливо проникновенную речь.

Еще за два года до сего события он доверил ученому Карлу Ивановичу Габлицу составить путеводитель – полное географическое и историческое описание городов, сел и местечек, по которым будет пролегать путь императрицы. Для оной работы он посылал его в столичные города собрать об тех местах документы и материалы. На основе собранных материалов Габлица, была составлена книга «Физическое описание Таврической области», коя была напечатана за полтора года до поездки императрицы в Крым. К тому же, им готовилась книга «Путешествие Ея Императорского Величества в полуденный край России, предприемлемое в 1787 году».

В книге расписан предполагаемый маршрут путешествия: Луга – Великие Луки – Смоленск – Новгород-Северский – Чернигов – Киев – Екатеринослав – Херсон – Перекоп – Бахчисарай – Севастополь – Ак-Мечеть – Карасубазар – Судак – Старый Крым – Феодосия – Геничи – Мариуполь – Таганрог – Нахичевань— Черкасск – Азов – Бахмут – Белгород – Обоянь – Курск – Орел— Мценск – Тула – Серпухов – Москва – Клин – Торжок – Вышний Волочек – Новгород – Санкт-Петербург. Всего на более, нежели пять с половиной тысяч верст, в том числе почти пятьсот – по реке Днепр.

В предисловии отмечалась цель книги: «Всех городов, знаменитых рек, местечек, и достойных замечания урочищ, через путешествие сие последовать имеет, предполагается здесь географическое и историческое краткое описание». Особенный интерес представляет описание Крыма, до недавнего времени «Терра-инкогнито» – земли неведомой. По повелению Светлейшего, оная книга была вручена всем участникам путешествия еще в Петербурге. Поелику путешественники на своем пути неоднократно и бурно обсуждали сей путеводитель.

* * *

Через три недели по выезде из Царского Села, кортеж императрицы прибыл в Киев – древнюю столицу первых русских князей, город редкой красоты, состоявший из трех частей: старый город, Подол и Печерск. Величаво нес свои воды Днепр, сверкали позолоченные купола множества церквей. Все прильнули к окнам. Токмо и слышались всяческие бурные восторженные восклицания. Встреча прошла весьма пышно. Фельдмаршалы Петр Румянцев с адъютантами, и Григорий Потемкин с племянницами и инженерами Фалеевым, Корсаковым, Сэмуэлем Бэнтамом, новым другом – венесуэльцем Франциско де Мирандой, с прибывшими на встречу с императрицей генерал-поручиком Александром Суворовым, архиепископом Амвросием, русским посланником в Польше графом Отто Штакельбергом, племянниками польского короля Станиславом и Юзефом Понятов-скими, епископом Адамом Нарушевичем и многими другими вельможами встречали императрицу и ее свиту на въезде в Киев. Граф Петр Александрович Румянцев был облачен в фельдмаршальскую одежду, князь Потемкин – в синем камзоле и кафтане, при орденах и голубой ленте через плечо. Источая любезность и всекрайнюю аттенцию императрице, Светлейший князь, оттерев ее от толстого гофмаршала Федора Сергеевича Барятинского, Александра Мамонова и всей остальной пышной свиты, сразу увлек во дворец, построенный специально для нее. Свите было указано следовать за ними.

Построенный к ее приезду, на высоком берегу Днепра, по вкусу князя Потемкина, посреди большого сада, богато убранный, просторный и изящный деревянный дворец весьма понравился Екатерине. Здесь разместились токмо приближенные императрицы, остальных расселили в богатых домах, кои принадлежали киевской знати. Строительством и убранством занимался Потемкин самолично, понеже, соперничавший с ним, тайный недоброжелатель фельдмаршал Петр Румянцев, отвечавший за Киев, не желавший заниматься подготовкой к встрече, с самого начала резонно заметил: «Мое дело не строить города, а брать их».

Обустраиваясь, Екатерина позвала Перекусихину, но та не отзывалась. Тогда она прошлась по комнатам и обнаружила ее в маленькой спаленке, забитой всякими баулами, тюками и сумками. Екатерина, увидев растерянную подругу в таком неприглядном положении, позвала Потемкина. Показывая на Марию Саввишну, она молвила расстроенным голосом, появившемуся князю:

– Коли хочешь, чтоб я чувствовала себя хорошо во дворце, пожалуй, князюшка, позаботься и о моей любимой подруге.

Потемкин горячо и многократно извинился и мигом поправил дело: Перекусихиной предоставили просторную спальню. На следующий день, с Потемкиным, императрица побывала на заутрени в Печерской Лавре. Вместе они посетили Георгиевского орденоносца, воевавшего вместе с Потемкиным в первую турецкую войну, теперь выслужившегося до генерала, Андрея Яковлевича Леванидова. Светлейший хотел показать государыне свой хор, в котором пел необычайно красивым голосом мальчик Турчанинов Петр. Голос звучал божественно, и князь изъявил желание забрать его с собой, поручив обучению Джузеппе Сарти, чему государыня не противилась. К вечерне они поехали в Софийский монастырь, посетили митрополита Самуила в его келье. Болящий митрополит молвил императрице много добрых слов и даже уподобил ее Христу, явившемуся после Воскресения ученикам. Покидала его императрица весьма во взволнованном состоянии.

Последовали почти ежедневные бесчисленные поездки по исторически богатейшему городу Киеву, в том числе, и в Печерский монастырь, где расположился Григорий Потемкин. Ездили на Старо-Киевскую гору, к Десятинной церкви на Подол. Государыня с радостью отметила большие перемены в облике города и поразилась красоте Андреевской церкви, которую заложили сорок три года назад в первый ее приезд с императрицей Елизаветой, Великим князем Петром Федоровичем и своей матерью, герцогиней Иоганной Готторпской. Восхищенная Екатерина назвала сию церковь жемчужиной архитектуры. Она посещала киевские святыни, давала множество аудиенций, устраивала торжества и балы, кои киевляне, вестимо, запомнили на долгие годы. В своем дворце неотразимая императрица милостиво принимала духовенство, членов правительства, дворян, бородатых купцов в длиннополых кафтанах, иностранцев, офицеров, донских казаков в необычной полуазиатской форме и многих других. Екатерина встречала и привечала всех и, как бы между прочим, вела беседы, затрагивая политические материи, выявляя настроения между русскими и гостями из соседних стран.

Вечерами Екатерина принимала у себя более узкий круг приближенных, где, по ее желанию, никто не придерживался принятого этикета, все видели не императрицу, а просто любезную женщину. На подобных вечерах беседовали, играли в бильярд, рассуждали о литературе. На первом из сих собраний, вместе со Светлейшим князем Потемкиным, впервые появившись на приеме у императрицы, высокий и стройный принц Нассау-Зиген, произвел сразу самое благоприятное впечатление на окружающих своими манерами и внешним видом. Принц приветствовал императрицу глубоким поклоном и был допущен к руке.

– Я слышала, принц, – любезно заметила ему императрица, – вы везде успели повоевать и, сказывают, воевали храбро.

Поклонившись, принц смело и, прямо глядя в глаза государыни, ответствовал:

– Отнюдь нет, Ваше Императорское Величество, я, всего лишь, участвовал в Семилетней войне во французской армии. Потом три года у меня ушло на кругосветное путешествие. По возвращении, снова вступил в ряды французской армии. В чине полковника воевал за острова, принадлежащие Британии, засим воевал в испанской армии, в чине генерал-майора участвовал в осаде Гибралтара.

– И, наконец, пять лет назад вы женились на польской княгине. Сам король Станислав присутствовал на вашей свадьбе! – весело продолжила за него императрица.

Принц сдержанно улыбнулся:

– Да, Ваше Императорское Величество, счастливо женился, на княгине Сангушко, получил польское гражданство.

– А с какой целью вы изволили недавно посетить Константинополь?

Принц почтительно, с достоинством склонился:

– Целью моей поездки было возобновление торговых отношений между Польшей и Турцией, Ваше Величество.

– Виделись ли вы с моим послом, Яковом Булгаковым, принц?

– Весьма сожалею, но не пришлось.

– Жаль…

Императрица пригласила его сесть рядом с собой и продолжила разговор:

– Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин, – она бросила взгляд на князя, – уверяет меня, что вы сумели подготовить подробнейшую карту русла Днепра, не так ли, принц?

– Точно так, Ваше Императорское Величество!

Принц держался весьма достойно, приятное, сероглазое лицо его излучало любезность и глубокое почитание пред императрицей. Придворные сразу поняли, что государыня отнеслась к нему весьма благосклонно. В оном они убедились уже через неделю, когда всем стало известно о пожаловании ему Ея Величеством имения в Крыму, на берегу Черного моря и, что в намеченную поездку на юг России, она включила его в состав своей огромной свиты.

Раз или два в неделю императрица имела собрание и давала большой бал или прекрасный концерт. В прочие дни стол ее накрывался на восемь или на десять приборов. Четверо послов, сопровождавших ее в числе других, были ее постоянными гостями, такожде принц де Линь и иногда принц Нассау. Екатерина явно склонялась симпатией к Франции, тем паче, что среди дипломатического корпуса более других было французов – граф Луи де Сегюр, принц Шарль де Линь и принц Карл-Генрих Нассау-Зиген, все ходившие в друзьях Светлейшего князя Потемкина. Принц Нассау сразу же был принят в круг иностранного корпуса и приглашен в просторный дом Кобенцеля, который стал своего рода клубом для иностранцев, где можно было встретить и французов, и немцев, и поляков. Промеж них – богатейшего красавца, графа Станислава Щенсны-Потоцкого, князя Сапега, графа Иганция Потоцкого, графа Мнишек. Бывал здесь и граф Франциско де Миранда, и даже американец, друг Джоржа Вашингтона, бывший плантатор Литтлпейдж, теперешний камергер короля Станислава-Августа.

Принц де Линь не допускал, чтобы скука хоть на минуту могла затесаться в их маленьком кружке. Он беспрестанно рассказывал разные забавные анекдоты и сочинял на разные случаи песенки и мадригалы. Пользуясь исключительным правом говорить, что ему вздумается, он был горазд поговорить о политике. Хотя веселиться он умел сверх всякой меры, порой, под видом шутки, он высказывал дельные и колкие истины. Он был привычным царедворцем, умным и добрым сердцем кавалером. Его насмешки забавляли, но никогда никого не оскорбляли. Однажды он презабавно подшутил над заболевшими графами де Сегюром и Кобенцелем, в конечном итоге заставив их излечиться, пуская себе кровь. Первым на оное попался трусливый, дрожащий за свою жизнь, граф Кобенцель. Конечно, толку от кровопускания не было никакого.

* * *

На великолепном балу, данном императрицей в первую же неделю по приезде в Киев, Мамонов ни на минуту не отходил от Eкатерины, даже упросил станцовать с ним менуэт. Императрица уступила ему, хотя давно не танцовала, считая себя слишком грузной для оного занятия. Однако все отметили легкость, с которой танцевала Ея Величество в паре с красавцем Мамоновым.

На том балу кто токмо не присутствовал! Зал был заполнен богатой киевской аристократией, принцами, князьями, вельможами. Были тут и князь грузинский, недавно получивший российское покровительство, были посланники едва ли не всех частей света, включая киргизских, казахских и калмыцких народов. Естественно, присутствовали и знаменитые военачальники, в первую очередь – главнокомандующий армией, изрядно состарившийся и округлившийся, граф Петр Румянцев и наместник Новороссии – Светлейший князь Потемкин, князь Прозоровский, боевые генералы Суворов, Каменский, все со своими адъютантами и другие офицеры в разнородных красивых мундирах. О женской половине, в основном, писанных, роскошных красавиц и говорить не приходится.

– Все они, государыня-матушка, желают видеть новую Семирамиду, Северную Звезду, – льстиво нашептывал на ухо императрице Мамонов.

Екатерина укоризненно взглянула на него, но Мамонов видел, что лицо ее порозовело от его слов.

Потемкин постоянно уходил, давал какие-то распоряжения и паки возвращался к императрице, сияя мужественной красотой и бриллиантами, рассыпанными по его мундиру, блистающих в перстнях, шпаге, трости. Казалось, естьли бы он не понимал нелепости, то ими бы была усыпана и черная глазная повязка. Пальцы были унизаны перстнями, в то время, как у государыни было их всего два. Зато на голове Ея Величества Екатерины Алексеевны сияла Малая корона, которая, при каждом повороте ее головы, слепила близ находившихся дам и кавалеров. Красоте ее ажурного, палевого цвета платья, безукоризненно сидящем на ее полнеющей фигуре, никто из присутствующих дам и близко не могли затмить. Князь Потемкин беседуя с ней, говорил любезности, искрометно шутил, сам смеялся, словом, веселил и веселился, вся его аттенция была на императрице. Наконец, он осмелился пригласить ее танцовать, но она отказалась, указав на его племянницу:

– Вот Светлейший князь, сия красавица, графиня Браницкая, вам не откажет.

Повернувшись к фрейлине Александре Васильевне, она шутливо приказала:

– Извольте, графинюшка, потанцевать с дядюшкой, Светлейшим князем Потемкиным.

Александра Браницкая, грациозно склонившись перед государыней, с радостью вложила свою руку в руку Светлейшего. Они поплыли в танце, а государыня, следила за ними, впрочем, как и за другими. Ей было любопытно наблюдать за галантными кавалерами, кои сопровождали ее всю дорогу из Петербурга. Теперь они наперебой приглашали киевскую красавицу, графиню Анну Красовскую и молоденькую хрупкую княгиню Ольгу Оленину. Граф де Сегюр танцовал с юной племянницей Светлейшего, Татьяной Васильевной и постоянно что-то нашептывал ей на ухо, а та посмеивалась. Императрица видела, что князь Потемкин, часто устремляет свой взгляд в их сторону и хмурится.

«Ужели права молва, что князь имеет связь со своими племянницами», – паки мелькнуло в голове. – Не может быть, чтоб он был таковым охальником!» Екатерина отвернулась и заговорила с Мамоновым.

Танец закончился и, по возвращении Татьяны Васильевны, Екатерина полюбопытствовала:

– О чем вы, душа моя, беседовали с сим ветреным графом де Сегюром?

– Ах, Ваше Величество, он и в самом деле ветрен, – охотно отвечала красавица фрейлина. – Видите ли, он не доволен, что ему приходится, проделав таковое расстояние, все также присутствовать на тех же православных обеднях, тех же балах, видеть тот же двор.

– А что же он хотел? – с удивленной улыбкой полюбопытствовала Екатерина, хотя было видно, что самолюбие ее задето.

Варвара, пожав плечами, тоже с улыбкой ответствовала:

– Уж и не помню, Ваше Величество… Пожалуй, ему хотелось бы увидеть разные заведения, постройки в местах, где мы останавливаемся.

– Вот оно что! – проговорила с усмешкой императрица и весело взглянула на Александра Мамонова, приглашая его тоже поучаствовать в разговоре:

– Ты, голубушка, – посоветовала она фрейлине, – при случае, передай ему, что делаю я все оные поездки, приемы, балы, дабы не токмо осматривать местности, но, чтобы видеть людей, дать им можливость дойти до меня. Я желаю выслушать их жалобы и внушить лицам, кои могут употребить во зло мое доверие, что они должны иметь опасение, что я открою все их грехи, их нерадение и несправедливости. Вот каковую пользу я всегда извлекаю из моих поездок! Словом, – завершила государыня, – я держусь правила: «Глаз хозяина – зорок!»

И фрейлина, и Мамонов слушали со всей сериозностию, стараясь не пропустить ни единого слова императрицы. Александр Мамонов, недолюбливающий де Сегюра за то, что слишком много времени уделяла ему императрица в светских беседах, оглянувшись на танцующего графа, насмешливо улыбнулся, повторив про себя: «Глаз хозяина – зорок!», монсеньер де Сегюр!

По рекомендации Григория Потемкина, императрица удостоила аудиенции Венесуэльского политического деятеля, Франциско Миранда, в красивейшем дворце, который был, как и Андреевская церковь, заложен императрицей Елизаветой Петровной. Безбородко, коий тоже присутствовал на приеме Миранда, с удивлением заметил, как внешне хорош сей венесуэлец. Просто не отразим в своей мужественности.

После аудиенции, Ея Величество пренебрежительно заметила: – Не знаю… Просит денег. Желает учинять великие дела, сам гишпанец, мечтает освободить венесуэльцев от гишпанцев. Мне подумалось: ну, так иди и воюй, как наш генерал Суворов Александр, побеждай! На мой взгляд, мужествен – невзрачный Суворов, а не сей красавчик из Венесуэллы.

– Кстати, Ваше Величество, Александр Васильевич Суворов знаком с оным парнем из Каракаса, и очень о нем хорошего мнения, – доложил Безбородко.

– Ах, ну естьли сам Суворов почитает его неотразимым, тогда я молчу, – заметила с иронией царица. – Хотя, заметьте, сей гишпанский граф, противу принца Нассау, не захотел служить в русской армии, уж слишком его занимают мысли об освобождении Венесуэлы от колонизаторов. Он на вид чуть младше принца, коий, я знаю, на четыре года младше Светлейшего князя, а уж где токмо не побывал, в каких токмо войнах не участвовал!

– В такие молодые годы и делают революции, государыня, – молвил задумчиво статс-секретарь Александр Храповицкий и добавил:

– Они с Нассау-Зиген, наперегонки, мечутся по миру. Граф Миранда, хотя я сумневаюсь, что он граф, успел даже в Америке встретиться с Вашингтоном и Джефферсоном.

– У вас, Александр Андреевич не полные сведения: он встречался и с Фридрихом, и с Артуром Веллингтоном, Уильямом Питтом, Станиславом Понятовским, Жильбером Лафайетом и Бог весть еще с кем! – язвительно заметил ему Мамонов.

Безбородко живо ответствовал:

– О! В самом деле? Не знал, не ведал…

Екатерина молчала, что – то отмечая в своей тетради.

– Сему Венесуэльцу весьма понравился Киев, – сказала она, – а я нахожу сей город странным: он весь состоит из укреплений и красивых ухоженных предместий, немало и развалин, а где же сам город? Не знаете, Александр Андреевич?

Безбородко смущенно опустил глаза:

– Не знаю, Ваше Величество.

Государыня отметила:

– По всей вероятности, Киев размером с Москву. Как вы думаете, господа?

– Скорее всего, так, Ваше Величество! – ответствовал Безбородко.

Екатерина, несколько рассеяно взглянув на него, молвила:

– Думаю, надобно все же дать денег сему венесуэльцу. Да и, возможно, пошлем и эскадру к берегам Америки.

– Для чего же нет? – поддержал ее Мамонов.

– Помнится, капитан Муловский, граф Иван Григорьевич Чернышев сказывал, давно просится отправиться, куда подальше…попутешествовать, – напомнил Храповицкий.

Государыня, закрыв тетрадь, видимо, решив для себя сей вопрос, молвила:

– Отчего же его и не отправить? Однако прежде надобно бы посоветоваться со Светлейшим князем Потемкиным.

* * *

Григорий Потемкин уединился в Печерской лавре, не желая видеть ни принца Нассау, ни де Сегюра, ни Миранду. Он вел себя странно: на него то и дело нападала непонятная хандра. То он выходил к чиновникам весь в расшитом золотом и серебром мундире, при многочисленных русских и чужестранных орденах, то принимал гостей лежа на оттоманке, в халате, не чесанный и немытый, в башмаках на босу ногу, беспрестанно грызя ногти. Вельможи терпели его выходки, понеже, помимо умения моментально и остроумно поставить любого и каждого на место, у оного человека в руках была сосредоточена слишком великая власть. Все заискивали пред ним, пытаясь решить через него многие свои насущные дела. Екатерина догадывалась, что сия хандра есть не что иное, как ревность к красавцам Миранде и принцу де Линю. Она, и все другие, в самом деле, явно любовались красотой гишпанца и остроумием француза. Но, что поделать – никто не мог закрывать глаза на красоту, и не восхищаться умом: слишком они всех притягивали.

К тому же, можливо, на него изрядно подействовало известие о сгоревшем Межигорском монастыре. Князь подозревал, что имел место поджог. С преобразованием Малороссийской епархии в прошедшем, восемьдесят шестом году, сей Межигорский монастырь должон был переведен, в токмо созданную и еще не имеющую своих православных центров, Таврическую губернию. Буквально месяц назад, в конце декабря скончался Межигорский архимандрит Гавриил Гуляницкий, о чем сообщили государыне Екатерине Алексеевне. Она пожелала посетить знаменитое Межигорье, и назначила день. Но в ночь накануне ее визита вся обитель сгорела дотла. Монастырские братья разошлись, остались токмо обгорелые развалины. Князь Потемкин направил туда людей, дабы провели расследование. Как оказалось, с переводом монастыря в новую губернию, монахи молились в надежде, что все останется по-прежнему. Однако, небезосновательно полагая, что государыня желает наведаться в монастырь, закрытой ее министром, Потемкиным, для того лишь, дабы отобрать самую большую ценность – древние редчайшие книги, столетиями собираемые в монастыре, с древних времен, включавшие и вифлиотеку киевского князя Ярослава Владимировича. Посему, дабы она не досталась царице, они подожгли свою обитель. Князь Потемкин, не поверив, что они сожгли и вифлиотеку, велел искать ее. Но искали пока безуспешно.

Словом, Светлейший князь никак не мог избавиться от плохого настроения, однако упражнения свои, касательно императорского путешествия, не отставлял. Из Киева, в преддверии свидания императрицы с польским королем Станиславом-Августом, князь Потемкин ездил на встречу с ним, где они обсудили не токмо предстоящее свидании с Екатериной, но и многие польские дела, в том числе и поведение польской оппозиции. Светлейший князь предпринял все возможное, дабы король не подпал под прусское влияние. Станислав-Август встречался и с другими русскими сановниками, но инкогнито, под именем графа Понятовского.

Польские дела были запутаны и неустойчивы, в разговорах высокопоставленных льстивых поляков было так много лжи, что, зная об том, Потемкин не поддерживал ни одного из них. Он считал Польшу своим тылом, и прилагал все усилия, для увеличения русского присутствия в сей стране. Его главными тайными задачами было завоевать самому себе положение польского магната и добиться, чтобы Польша поддерживала Россию в грядущей войне с турками. Он продолжал, через Ксаверия Браницкого, управлять партией, желавшей быть в дружеских отношениях с Россией, возглавляемой Потоцкими и Чарторыйскими. Свои далеко идущие планы князь Потемкин тщательно обдумывал и планомерно реализовывал. К примеру, в прошлом году, он, как польский дворянин, приобрел огромные владения – Смилу, которые делали его польским магнатом, что закладывало основы будущего княжества за пределами России, а такожде являлось формой аннексии территории, дававшей ему возможность вписаться в польское государственное управление. Светлейший князь преследовал две цели: умножить земли русские, делая Польшу западным форпостом и, заодно, на всякий случай, запастись местом, где он мог бы стать в будущем правителем. Екатерина догадывалась о его тайных замыслах, но была не противу оных устремлений. Она прекрасно понимала, что естьли князь переживет ее, то ему может не поздоровиться при правлении ее сына Павла. Ей самой не хотелось, чтобы Светлейший князь терпел преследования от будущего императора.

Готовя почву для осуществления «Греческого прожекта», стало быть, неотвратимой будущей войны с турками, князь Потемкин особливо часто переписывался с послом в Константинополе, Яковом Булгаковым по «восточному вопросу», прося его вести так дипломатические отношения, дабы оттянуть начало войны хотя бы еще на два года. Неоднократно, по оному вопросу, Светлейший беседовал со своим другом, послом Франции Луи де Сегюром, страна которого была союзницей Турции, а такожде принимал многих российских вельмож и деятелей соседственных стран. Много времени он уделял и встречам с множеством агентов, поставщиков и приказчиков, работавших по обеспечению дальнейшего маршрута путешествия императрицы. Екатерина, сама всегда с головой в работе, токмо удивлялась, когда он находил время упражняться всеми бесконечными текущими делами, ждущими чуть ли не ежеминутной его аттенции и решений. Он успевал, к тому же, готовить не терпящие отлагательства, доклады. Один из них, о положении дел на Северном Кавказе, он сию минуту зачитывал пред ней:

– Весьма немало сделано касательно укреплений Азово-Моздоксой линии, – докладывал он. – Между двенадцатью крепостями: от Екатеринодара до Азова, расположились укрепленные казачьи станицы. Они снабжены редутами и фортами с населением не менее тысячи человек, на расстоянии друг от друга в двадцать пять, тридцать верст.

Екатерина слушала, окидывая его довольным взглядом:

– Приятственны мне, Светлейший князь, сии изменения касательно укреплений. Вестимо, оные укрепленные крепости послужили тому, что пять тысяч кабардинцев во главе с их бригадиром, Иваном Петровичем Горичем-Большим, вместе с абазинами, башилбаевцами, темиргоевцами и бесленеевцами приняли присягу на верность России.

– Вестимо, сии народы с нами, понеже уважают силу, – важно заявил князь Потемкин.

– Сии народности присягали весной, а летом, в июне отряды черкесов штурмовали крепость Северную, но были, Слава Богу, отбиты.

– Таки отбиты! Молодцы! – с гордостью подтвердил князь.

Екатерина, выразительно посмотрев на князя Потемкина, продолжила:

– В июле, шейх Мансур сумел возглавить отряды черкесов в междуречье Урупа и Лабы. И как ведется борьба против оного неуловимого шейха?

Потемкин, сжав на секунду губы, бодро ответствовал:

– В скорости поймаем! Весьма скоро планирую направить наш корпус из восьми тысяч человек во главе с Павлом Сергеевичем Потемкиным. Он должон будет переправиться через Кубань совместно с полковником Максимом Ребиндером и генерал-майором Елагиным. Думаю, они сумеют изловить неуловимого: колико веревочка не вейся, все равно конец объявится.

Императрица недоверчиво взглянула на князя:

– Сии народности, как известно, весьма упорны, а в бою, сами знаете, князь, побеждает кто упорнее и смелее, а не кто сильнее. Посему, надобно нашим войскам проявить таковые качества, дабы не уступать врагам.

Потемкин, уловив недоверчивость императрице, нахмурившись, ответствовал:

– Сие так, государыня. Но вы такожде знаете, что русским в упорности, мало кто уступит. Тут, как говорят: коса на камень. Но, Бог нам, а не им поможет!

– Дай Бог! – согласно изрекла государыня, засим, помолчав, испросила:

– Как сын Ивана Перфильевича Елагина служит? Достойно?

– Сей генерал умен, в отца. Служит достойно, матушка!

Записки императрицы:

По рекомендации князя Н. Репнина и желанию А. Безбородки, на службу в Иностранную Коллегию принят малоросс Дмитрий Прокофьевич Трощинский, коий до сего времени, будучи в армии в Молдавии, являлся писарем при князе Репнине. Князь рекомендует его как надежного и опытного чиновника. Представлен мне сегодни; показал себя весьма умным и приятным кавалером.

* * *

В очередной раз иностранный корпус, почти в полном составе, отправился на вечерний ужин к императрице. С ними был, токмо прибывший, принц Шарль де Линь. Заговорили о кавалерах и дамах, их достоинствах и недостатках, преимущество одних пред другими.

– Без всякого сумнения, – заявил де Линь, – мужчина превосходит женщину по некоторым показателям.

– Любопытно узнать, по каковым именно? – насмешливо испросила императрица.

Предчувствуя какой-то подвох, де Линь, оглянувшись на приятелей, воскликнул:

– Как же, Ваше Величество: хотя бы то, что мужчина сильнее женщины! Ужели сие так маловажно?

– Так вы полагаете, женщины слабее вас? – ответствовала государыня вопросом на вопрос. – Может статься, у вас, в вашей Австрии или Франции они и слабее, но не у нас, в России. Хотя, на самом деле, сильнее русского мужика-богатыря трудно найти во всем мире. Но и женщины могут быкам хвосты крутить, словом, все мужскую работу учинять.

Де Линь от неожиданности, поджав тонкие губы, пожалуй впервые, ничего не мог придумать, дабы возразить на оное. Де Сегюр поспешил ему помочь:

– Но, Ваше Величество, в силе, можливо, русские женщины не уступают мужчинам, однако вы же не станете спорить, что они занимают второстепенное место в семье, и обществе? Они не могут содержать своих родных, у них на то нет того ума и распорядительности.

Екатерина уже готовая с ответом, кивала головой, ожидая, когда де Сегюр закончит свою мысль. Тот тут же немного поправил себя:

– Я не имею в виду дам, подобных вам, Ваше Императорское Величество! Да и таковых днем с огнем не сыщешь во всем свете, – завершил он свою тираду, желая польстить императрице.

Екатерина, насмешливо, взглянув на него, ответствовала:

– Нет у них можливости содержать семью от того, что ее не воспитывают и не образовывают, как того следует. Вот почему у нас открыты для девиц и Воспитательные дома, и Смольный институт! А женщины умом ничуть не глупее мужчин, я бы стала утверждать, что гораздо даже умнее.

Мужчины переглянулись. Екатерина спокойно обвела их сочувствующим взглядом.

– Что вы переглядываетесь, господа? Ужели не так? Чем вам уступают женщины? Красотой – нет!

Умом – нет! Силой воли – нет! Силой физической – иногда да. Женщины, ежели изволите знать, распорядительнее и выносливее вас.

Присутствующие кавалеры молчали, смущенно переглядываясь. Екатерина, сидящая боком к ним, круто развернувшись к ним, довершила ироническим тоном:

– И вообще, что вы, мужчины, представляете собой без нас? Ежели б вы все вымерли, остался бы токмо один – и то, мы бы, российские женщины, вскорости восстановили бы мужское население. Между прочим, вообразите, у нас в России есть таковая семья, коя народила за сорок лет их семейной жизни шестьдесят девять детей!

– Шестьдесят девять?! – не поверили своим ушам все присутствующие. Екатерина рассмеялась.

– Именно! Я же говорю: русская женщина на многое способна! Жена крестьянина Федора Васильева, Арина Васильевна, рожала двадцать семь раз, из них шестнадцать пар близнецов, семь троен, четыре четверни и токмо двое из них умерли в младенчестве. Как вам такое? Кто из ваших женщин на таковое способен, господа дипломаты?

Все удивленно переговаривались на сей счет. Императрица, немного помолчав, продолжила свою тираду:

– А красавицы, каковые у нас в России! Русская красота – достояние и бесценный капитал страны. Где более вы видели великолепных красавиц, как ни при моем дворе?

Екатерина отвела насмешливый взгляд от смущенных собеседников. Они прикусили языки и теперь прятали глаза от императрицы. Один де Сегюр, выдавил:

– В бытность мою в Польше, государыня, я видел там красивых полячек, правда, не так много…

Екатерина рассмеялась:

– То-то и оно! – молвила она. – А русские сплошь и рядом хороши собой…

– Мы не оспариваем сие, государыня – матушка, заметил благодушно Левушка Нарышкин.

Екатерина тоже благодушно изрекла:

– Любят наши кавалеры распушить свои павлиньи хвосты! Поелику, помните: женщине цены нет, она – самое прекрасное творение Создателя! А вы, господа, так мало нас цените!

Тут мужчины, как полагается, заговорили, как они ценят своих жен, дочерей, сестер, матерей. И, естественно, как они ценят в самых превосходных степенях саму императрицу, и, как они счастливы, что судьба подарила им возможность находиться в непосредственной близости к ней.

На все оное, государыня долго ничего не отвечала, токмо благосклонно улыбалась, обмахиваясь веером, понеже дворцовое помещение было чрезмерно натоплено. Засим, с улыбкой на устах, она изволила заверить кавалеров:

– Ах, господа, мои сентенции о женщинах, понятно, справедливы, но и то правда, что женщинам без сильных и, конечно же, умных мужчин, нет никакой жизни.

Паки благосклонно окинув всех взглядом, попрощавшись, она направилась к своим покоям. Мужчины же, молча переглянувшись, не стали более говорить на сию, мало приятную для них, материю.

* * *

Екатерина, быв в Киеве во второй раз, с удовольствием рассказывая любимцу о своей первой поездке, отмечала большие перемены в облике города. Вместе с Мамоновым она посещала киевские святыни, давала множество аудиенций, устраивала торжества и балы. Александр Мамонов все пуще подпадал под обаяние государыни. Быв всего лишь полгода в ее любимцах, он, право, еще в себя не пришел от таковой перемены в своей жизни – вдруг стать фаворитом Ея Величества самой императрицы. Он наблюдал, как она разговаривала, смеялась, отвечала шутками на шутки, приветствовала и восхищалась, бывало, и ругала некоторых нерадивых своих подданных. Все более и более он гордился положением своим быть у нее в любимцах, сожалея лишь о том, что не он был одним из ее первых фаворитов, когда она была еще молодой. Размышляя о своих отношениях с ней, он про себя отметил, что, хотя те молодые красавицы, с коими он имел раньше связь, как женщины, во многом уступали императрице, но, на его вкус, их свежесть окупала все их недостатки. Однако, таковое его мнение, не отражалось на его отношениях с императрицей. Александр Матвеевич выказывал ей почтение, любовь, привязанность и немалую ревность. Он не раз выспрашивал, а как же предыдущий фаворит, Римский-Корсаков, забыла ли она его? В ответ прозвучало, дескать, «была честь, да не умел её Корсаков снесть, был милый, да стал постылый», и просила более не ворошить прошлое. Что ж, в конце-концов, ему не было с ней скушно! Екатерина умела так вести беседу, что хотелось, дабы она подольше не заканчивалась.

Пока ждали вскрытия Днепра, и императрица, и князь Потемкин продолжали запланированные упражнения, направленные, в основном, на события на Кавказе и на осуществление «Греческого прожекта». Мамонов злился, что Екатерина так много времени отдавала делам. К Потемкину перестал ревновать, понеже настроение Светлейшего заметно посветлело с приездом в Киев дочери Нарышкина, Марии Львовны. Обер-шталмейстер явно не препятствовал их взаимному сближению. Чаще всего все собирались во дворце, где пребывала императрица. После обеда, было заведено играть в карты.

На сей раз императрица села играть в вист с князем Потемкиным, де Сегюром и Мамоновым. Было весьма уютно, лилась спокойная красивая музыка. Игра закончилась, наступило время, в которое государыня удалялась на покой. Перед уходом она подозвала графа де Миранду и расспросила об архитектуре Гранады. Гишпанец весьма пространно и колоритно живописал сей город. Все слушали его рассказ с большой аттенцией и задавали вопросы. Потемкина интересовало колико гренадцы воинственны. Государыня тоже выказала немалый интерес к его повествованию о прекрасных строениях их столицы. Расспросив о нравах и обычаях горожан, поблагодарила его и удалилась. Ушли и фрейлины. Потемкин, сыграв еще партию в карты, распрощавшись, тоже вышел из гостиной императрицы. Мамонов с его уходом, облегченно вздохнул и упросил принца Нассау и некоторых других остаться поиграть в вист. Он всегда чувствовал себя немного стесненно при своем дальнем родственнике, а с его уходом все вставало для него на свои места.

Было начало десятого часу, они уже начали игру, когда вдруг Екатерина вышла из своего будуара, с ночным чепчиком в руке, с распущенными по плечам волнистыми волосами, в шелковом пеньюаре персикового цвета.

– Извините за дезабилье, – сказала она с улыбкой, – чаю, не помешаю вашей игре?

Одобрительно взглянув на нее, приветливо кивнув, Мамонов сказал шутливо:

– Посмотрите, государыня, как ловко я их обыграю!

Екатерина присела рядом с ним. Мужчины напряглись: играя, они незаметно поглядывали на ее красивые волосы, необычно обрамлявшие ее лицо. Конечно же, привлекал и ее наряд. Она была увлечена игрой своего любимца, ни на кого не глядела. Губы ее слегка улыбались, глаза смотрели отрешенно. Тем привлекательнее она была для остальных. Выигрывал, вестимо, токмо Мамонов.

В завершение, Екатерина, похвалила своего фаворита:

– Горазды, вы, горазды в карточной игре, Александр Матвеевич!

– Фортуна велика у сего кавалера, – молвил, устало вставая вместе со всеми из-за стола, принц Карл Нассау-Зиген.

* * *

Войдя в свой кабинет, Екатерина сразу же обратилась к Храповицкому:

– Александр Васильевич, что там за жалобное письмо получено от графа Брюса?

Секретарь с готовностью ответствовал:

– Изволил написать про жалобы на корабельную компанию князя Несвицкого. Наипаче, во всем виноватят Николая Ивановича Бутурлина, понеже сей человек – игрок, любящий праздную жизнь.

Императрица гневно стукнула кулачком о стол:

– Стало быть, пора сего гуляку поставить на место. Пошлите мой приказ отправиться ему в свое имение и ждать моего следующего повеления.

Храповицкий суетливо взялся за перо и бумагу. Быстро написав приказ, он подал бумагу на подпись. Императрица, просмотрев содержание, подписала его. Выпив стакан воды и немного успокоившись, она испросила:

– Каковые результаты от перлюстрации писем Фитц-Гер-берта и Великого князя к графу Чернышеву, что-нибудь значительное?

– Ничего особливого, государыня, – почтительно ответствовал Храповицкий.

– Понятно. Вестимо, – усмехнулась Екатерина, – свои крамольные мысли они доверяют курьерам. А как насчет нового Манифеста о дуэлях? Успели переписать его?

– Закончу, Ваше Величество, сегодни вечером.

– Хорошо.

Екатерина помолчала, перебирая бумаги на столе, засим испросила:

– Александр Васильевич, как, по вашему разумению, будет ли сей Манифест иметь полезное действие?

– Обязательно будет, Ваше Величество! – поспешно ответствовал Храповицкий. – Особливо будет влиять новая приписка, что дуэли не можно проводит без примирителя. Оный примиритель может статься, вообще предотвратит дуэль. Колико было таковых случаев, когда присутствующий человек на дуэли сумел помирить дуэлянтов, хоть вспомните последний их них: Матвеева и Хвостова!

– Дай-то Бог! Потому и составила сей Манифест, дабы предотвратить взаимное истребление друг друга из-за какой-то мелкой обиды.

– Народ нынче весьма горяч, государыня..

Императрица, взяв в руки стопку конвертов и просмотрев их, сказала:

– Зачитайте мне всю иностранную почту, – она подала статс-секретарю конверт от доктора Циммермана. – Начните, пожалуй, с оного ученого мужа.

Завершив слушание почты, они перешли к письмам российским.

Прослушав письмо от княгини Дашковой, императрица едко заметила:

– Княгиня Екатерина Романовна хочет, чтоб я к ней писала, а она, ездя по Петербургу, пред всеми оной перепиской хвастала.

Храповицкий смущенно улыбнулся:

– Екатерина Алексеевна, ее можливо понять: не каждой княгине пишет императрица.

Екатерина поморщила нос: – Ну, а хвастать-то к чему?

Прочитав и обсудив письма, ответив на некоторые из них, Екатерина вместе с Храповицким еще с полчаса с удовольствием писала письма Великим князьям и княжнам, Александру, Константину и маленькой Александре.

– Любопытно проследить, Александр Васильевич, уже из ранних писем моих внуков особенности характера обоих Великих Князей. Сравнивая между собой их письма, нельзя не обратить внимания на заключительные слова их. Вы заметили?

– Как не заметить, государыня-матушка! Александр пишет: «Я люблю вас всем сердцем и душою. Целую ваши ручки и ножки, ваш нижайший внук Александр». Иногда прибавляет «целую и маленький пальчик».

Екатерина рассмеялась:

– Да! А сорванец – Константин, без всяких нежностей, пишет просто, по-солдатски: «Я пребываю ваш, бабушка, покорнейший внук Константин».

Храповицкий улыбался. Екатерина развела руками:

– Ну, что сказать: один пошел в бабушку, другой в отца.

Екатерина, передала ему письма, дабы он исправил все ее грамматические ошибки и, переписав набело, приготовил всю почту к отправке наутро.

На глаза Императрицы, перебиравшей почту, попался конверт с сообщением о скорой свадьбе Петра Васильевича Завадовского. Екатерина посмотрела на число: она состоится через неделю. Задумавшись, Императрица пролистала в памяти время, проведенное с сим фаворитом. Как спокойно и легко она ощущала себя с оным красивым и умным человеком! И к чему надобно было ему ввязываться в отношения с опальными Орловыми? Ревновал к Потемкину? Так надобно было давить оное чувство в себе! Ужели ей не приходилось ревновать и Салтыкова, и Орлова, и Потемкина! Но ведь могла же держать себя в руках! Сей же, очарованный ею кавалер, питая к ней страстную любовь, после опалы продолжал хранить ей верность, и не женился ещё десять лет. Свое село Ляличи переименовал в Екатеринодар. В его дворце, сказывают, стоит ее изваяние во весь рост… Она, как и прежних своих фаворитов, изгнала бы его со своего поля зрения, но графу Петру повезло иметь другом ее советника Александра Безбородку. Благодаря нему, Завадовский был возвращен ко двору, пожалован в тайные советники. Трудолюбием Бог его не обделил и, по рекомендации Безбородки, она изволила поручить ему руководство Петербургским Дворянским и Городскими заёмными банками. Он председательствует такожде в комиссии о сокращении канцелярского делопроизводства. Опять же, по рекомендации Безбородки, ему поручены ревизии присутственных мест, управление учебными заведениями и составление для них уставов, переустройство Пажеского корпуса и других школ, заведование медико-хирургической школой, председательство в комиссии по постройке Исаакиевского собора. Екатерина сама себе, с удивлением, заметила, что естьли разобраться – без графа Завадовского и доброй части государственных дел не было бы учинено. Екатерина живо представила перед собой его лицо. Красив. Трудолюбивый скромник… Теперь он женится…

Ей вспомнилось, как граф Кирилл Разумовский поведал ей о частых визитах Петра Васильевича, как в него влюбилась Екатерина Апраксина, дочь родственницы, теперешней сожительницы Кирилла Григорьевича. Все ждали от Завадовского проедложения руки и сердца, но он, в течение двух лет, так оное и не сделал. Скептически улыбнувшись, Екатерина вспомнила, как она, по просьбе графа Разумовского, перед самым отъездом в Киев, давала жизненные уроки смущенному графу Завадовскому, уговаривая его жениться. Она увещевала его, что ему более не найти таковую молоденькую красавицу и умницу. Тем паче, что Екатерина Апраксина явно любила его до такой степени, что сам, опекавший ее граф Кирилл Григорьевич, просил ее, императрицу, устроить сей брак!

Екатерина положила конверт на место. Граф Разумовский благоразумно устраивал сию свадьбу в ее отсутствие в столице, понеже боялся, что жених, верный своей любимой императрице, не инако, сбежит от своей невесты.

Вот и прекрасно! Пусть себе женится, родит таковых же умных и красивых детей и, глядишь, такожде станет в какой-то степени счастливым, как и его императрица. Уговаривая его на сей брак, она так ему и объяснила, что человек бывает счастлив в любви токмо раз, все остальное – лишь его подобие. Он, на те слова, поднял свои, опущенные долу глаза, и храбро спросил напрямую: с кем же она была счастлива? И, пожалуй, не удивился ее ответу – с Александром Ланским.

* * *

Мамонов хоть и был дальним родственником Светлейшего, но, конечно, ревновал его к императрице. Ему хотелось властвовать в сердце Екатерины полностью, чтобы никому там не было места. Посему, он осторожно, но постоянно намекал на некоторые недостатки, кои возникали по милости Первого министра.

– Вы видели, государыня, лицо фельдмаршала Петра Александровича Румянцева, – начал он как-то разговор с Екатериной.

Императрица с недоумением переспросила:

– Лицо Румянцева? А что с ним? Вестимо, подурнел лицом, разъелся заметно. Но ничего, в его-то леты неудивительно…

– Я не о том, голубушка, Екатерина Алексеевна.

– О чем же, mon ami?

– Сей достойный фельдмаршал не может скрывать состояние души, оно у него выражается на лице. Все видят, что он чем-то недоволен, ему грустно. И… мне жаль его.

– Тебе жаль его… Чем же он недоволен?

– Я говорил с его адъютантом. Тот поведал мне, что фельдмаршал давно не получал никаких средств, для управления должностью. Дела его подвигаются медленно: солдаты его ходят в старой одежде, офицеры напрасно домогаются повышений. Все милости, все поощрения падают на армию, где начальствует Первый министр, ваш несравненный князь Потемкин.

Екатерина нахмурилась.

– Стало быть, Петр Александрович таковой гордый, – молвила она сердито, – что не изволит попросить моей милости? Он, вестимо, герой, но о его нуждах я желала бы узнавать токмо от него самого. Их со Светлейшим соперничество во власти не учиняет ничего хорошего, опричь того, что разъединяет сих двух военачальников, вместо того, чтобы объединять их во славу Отечества!

Она посмотрела на Мамонова, ожидая его реплику, но тот молчал. Императрица с досадою продолжила:

– К слову, сказать, не вижу последнее время, чтоб он выказывал особое рвение в службе ни мне, ни стране. Почивать на лаврах всяк горазд. Потемкин, между прочим, мой мальчик, – обратилась она к Мамонову, – постоянно занят той или иной работой. Ты же зришь, он почти постоянно отсутствует, занятый приготовлениями для нас в Тавриде. Он обещает нам немало зрелищ, как токмо мы окажемся в его наместничестве.

– Но, душа моя, Екатерина Алексеевна, ходят слухи о его своевольном управлении, гордости, несправедливости, – паки тщился возразить ее любимец.

Екатерина сделал жест рукой, дескать: не продолжай и принялась объяснять своему фавориту:

– За его спиной, всегда были и есть завистники. А, как известно, завистники – те еще страдальцы. Но обрати внимание, мой дорогой друг, как токмо он появляется собственной персоной, сразу слышим в его адрес похвалы, лесть и почести.

Мамонов повесил голову:

– Что правда, то правда, Екатерина Алексеевна, спорить не стану. Лесть и пресмыкательство – в крови наших вельмож. Однако ж, я думаю, он во всем много о себе мнит…

– Уж не ревнуешь ли ты его ко мне, милый Саша?

Мамонов дернул плечом:

– Отнюдь!

Екатерина окинула его ласковым взглядом:

– Тогда скажи, к примеру, в чем он тебе не по душе?

Мамонов сдвинув брови, нахмурился:

– Во многом. Вот теперь, к примеру, мнит себя великим приверженцем нашей церкви.

– Ты имеешь в виду то, что он расположился в Печерском монастыре?

– Сказывают, он там, подобно султану, али визирю, встречает людей, развалившись на диване с подушками. Никого не приглашает присесть, пока сам разлеживает.

Екатерина, внимательно посмотрев на любимца, рассмеялась:

– А к нам является в фельдмаршальском мундире, с орденами, брильянтами, весь в шитье, галунах, напудренный… Умеет властвовать сей господин наместник, ничего не скажешь!

Мамонов продолжал хмуриться:

– Не верите мне, государыня, – он обиженно посмотрел на нее своими чуть раскосыми калмыковатыми глазами, – а я не шучу…

– Отчего же, Саша… Верю. Но не спеши, ты ведь умный человек… Вот приедем в Крым, посмотрим на то, что он там сумел учинить, а там и составим свое мнение. Согласен?

Мамонов неохотно молвил:

– Согласен, государыня-матушка.

* * *

Наступил март. Ожидание, когда же вскроется после зимы Днепр, всех изрядно утомило. Все еще заснеженный, спокойный, уравновешенный Киев наводил на сон. Все красоты были осмотрены, окружению императрицы хотелось перемен. Было решено все-таки остаться до дня рождения государыни Екатерины Алексеевны в Киеве и отпраздновать его должным образом. Авось и река, как следует, освободится от ледяных оков к тому времени. Впрочем, государыне не было времени скучать: она все такожде раз или дважды в неделю проводила собрания при дворе, давала балы или устраивала концерты. Вечерами, окроме приближенных, постоянными ее гостями были князь Потемкин, де Сегюр, Фитс-Герберт, Герц, принц де Линь, принц Нассау, граф Нормандес, Андрей Шувалов и Федор Головкин. Опричь непринужденных бесед, они играли в бильярд, говорили о литературе, читали стихи свои и чужие, пели песни под клавесин. Шутки и смех не стихали, благодаря доброму и умудренному принцу де Линю. Он беспрестанно рассказывал анекдоты, сочинял мадригалы и эпиграммы. Остальные тоже тщились сочинять, но у них получалось не так блестяще. Сама императрица предпочитала проводить время в отдельной комнате за карточным столом или в беседе со своим окружением.

Одетая не роскошно, но необычайно привлекательно, на сей раз паки в платье, ее любимого голубого цвета, она повела разговор о Франции и о надеждах от нового короля Людовика Шестнадцатого. Вдруг, ласково посмотрев на Луи де Сегюра, Екатерина поведала:

– Сегодни господин французский посол поведал мне о письме от Верження, министра Иностранной Коллегии, с сообщением, что король решил собрать государственные чины всего королевства.

Все обратили свои головы к де Сегюру, но императрица продолжила:

– Я тоже, ровно двадцать лет назад, собирала людей со всей России. И получила от оного немало знатных результатов. Я полагаю, сей шаг короля поможет восстановить финансы и учреждения общественного порядка в вашей стране, господин посланник! Поелику, давайте поздравим графа де Сегюра с большими грядущими переменами в его отечестве!

Все принялись поздравлять графа с оным событием и желать процветание Франции, где будут достигнуты свобода, справедливость, правосудие и другие блага.

– Дай-то Бог, – ввернул свое пожелание принц де Линь, – чтоб сей король стал достойным соперником Генриха Четвертого!

– Дай Бог, – паки взяла слово императрица, обращаясь к послу Франции, – чтобы все ваши ожидания и благородные мечтания сбылись!

Де Сегюр, в свою очередь, дабы польстить императрице, почтительно испросил:

– Как Вам, Ваше Величество, удалось провести таковое масштабное собрание? Маленькую Францию не сравнить с необъятной Россией… Полагаю, у Вас было много хороших помощников..

– Знаю кто, – вмешался де Линь, – промеж них были братья Орловы.

Екатерина кивнула:

– И Орловы тоже. Вы правы, многие мне изрядно помогали, но особливую помощь я имела от обер-прокурора князя Александра Вяземского, ныне покойного графа Александра Бибикова, Андрея Шувалова, Григория Потемкина, – говоря сии слова, она обратила глаза на Светлейшего князя. – Тогда он был просто, молодой, подающий надежды на многих поприщах, весьма умный чиновник.

Князь Потемкин, почтительно, чуть склонив голову, изрек:

– Благодарение Бога, мои таланты были замечены всемилостивейшей государыней нашей, и вот я пред вами – Первый её министр. Прошу любить и жаловать.

Екатерина засмеялась и повторила:

– Да, господа, прошу любить и жаловать: Григорию Александровичу были поручены иноверческие религиозные дела, с чем он отменно справился.

Де Сегюр уважительно отозвался:

– В оном деле, без преувеличения, я бы сказал, равным князю Потемкину трудно найти не токмо во всей России, но, пожалуй, и во всей Европе.

Екатерина и князь Григорий озадаченно переглянулись.

– Об том вам судить, господин посланник, – заметила Екатерина. – Вы человек образованный, успели много повидать, узнать, изучить. Вы встречались и говорили с людьми Европейских дворов… Поелику, – императрица бросила ласковый взгляд на князя, – мне приятственно слышать таковой отзыв о моем Первом министре двора.

На что князь Потемкин, склонившись, любезно отметил:

– А как мне приятственно, что вам приятственно, милостивая государыня-матушка!

Записки императрицы:

Удивительным человеком оказался опальный красавец – фаворит покойной императрицы Елизаветы Петровны, Никита Бекетов. Быв в отставке, сим годом избран Астраханским губернским предводителем дворянства. Сей генерал-поручик воевал, был даже два года в плену, был Астраханским губернатором. Для защиты жителей от киргизских набегов он построил Енотаевскую крепость, занимается сельским хозяйством, насажал лучшие сорта виноградных лоз, занимается продажей вин, торгует с Персией, улучшил рыбные промыслы, занимается шелководством. Словом, патриот своей страны! Но так и не женился. Стало быть, сильно любил императрицу.

* * *

Сцепив руки за спиной, Потемкин медленно ходил тяжелыми шагами взад вперед по кабинету. Гневливо, вздрагивающими губами, он грозно выговаривал:

– Непонятно, господин де Сегюр, какие можливы быть ссоры между вашим Шаузелем и нашим Булгаковым? Я не знаю, каков сей дипломат, маркиз Шаузель, коий младше его на добрых десять лет! Булгаков из старинного дворянского рода и все, кто его знает, признает, что сей дворянин, опричь того, что весьма скромен, он одарен большим умом, прозорливостью, чрезвычайно твердым характером, к тому же трудолюбив и хорошо образован! – последние слова, он чуть было не выкрикнул. Каждое его слово сопровождалось согласным кивком императрицы. Потемкин остановился и резко повернулся к де Сегюру, готовый изречь очередное резкое слово.

Государыня Екатерина Алексеевна опередила его:

– В самом деле, граф, – сказала она мягким тоном, – как могло случиться, что они не могли найти общий язык? Булгаков, умница, любезный и обходительный человек, он не имел нигде врагов. Около двадцати лет назад он служил при полномочном министре, князе Николае Васильевиче Репнине, коий известен своим резким характером. Так вот сей Репнин пожелал его взять с собой в Константинополь с дипломатической миссией в качестве секретаря. Теперь наш Булгаков уже шесть лет сам полномочный министр. Благодаря ему, был подписан три года назад акт о присоединении к России Крыма, Тамани и кубанских земель, за что получил ордена, чин действительного статского советника другие вознаграждения…

Императрица смотрела на графа де Сегюра удрученным взглядом.

– Что скажете граф? – сверкнул глазом Потемкин.

Де Сегюр беспокойно оправив рукав камзола, ответствовал: – Шаузель-Гуфье, хоть и моложе на девять лет, но везде и всегда показывал себя токмо с лучшей стороны. Как вам известно, Ваше Величество, он происходит из известного старинного рода Франции, получил блестящее образование в колледже Дар-кура. Его главное желание – посещение славной Греции – осуществилось сразу после учебы, он исследовал каждый уголок Греции и по возвращении, около пяти лет назад, издал книгу о своих исследованиях, под названием: «Voyage piсtoresque de la Greеce». Я читал ее – прекрасная книга! Еще книга не вышла в печать, а его уже избрали в члены Французской Академии… А через два года король назначил его послом в Константинополь…

– Я тоже читала оную книгу, – перебила его императрица. – Весьма похвально, что он так любит Грецию, христиан и, что он член Академии, в добрый час! Но он не любит греческий народ, инако не способствовал бы переправе в турецкую крепость Очаков своих соотечественников, военных офицеров-инженеров, под видом купцов, дабы научить турок воевать противу греков.

Граф де Сегюр совершенно потерялся и заговорил совершенно онемевшими губами, почти сипло:

– Ваше Величество, между Францией и Турцией союзный договор и вполне возможно, что купцы вовсе не офицеры, хотя, понеже границы Турции в опасности, они могут запросить военной помощи Франции.

Екатерина, холодно взглянув на него, повернулась к Потемкину:

– Что скажете князь на возражение де Сегюра?

– Насколько я ведаю, наш посол требует от турецкой стороны выполнения всех пунктов заключенного с нами договора, а такожде требует, чтобы они не посылали войска в соседственные с Грузией княжества, возмущать народы противу царя Ираклия. Как вам известно, господин посол, грузинский царь и его народ находится под нашим покровительством. Что же здесь неправильного, что сей Шаузель-Гуфье всегда находит повод придраться к нашему послу?

Де Сегюр не сдавался:

– Граф, я ведаю, что он выполняет волю короля направленную на то, чтоб у нас была налажена торговля с Ливанскими портами, заботиться о французах и христианах, живущих в пределах Османской империи. Известно, что благодаря его дипломатии, турки начали лучше относиться к христианам. Думаю, теперь, когда вы, господин Первый министр, сосредоточили на юге толико войск, турки волнуются и доносят нашему послу, Шаузелю об оном.

Потемкин взорвался, он даже притопнул ногой, глаз его заметался.

– Что ж вы думаете, господин де Сегюр, я должон убрать войска в то время, как туда едет сама Всероссийская самодержица? Так что ль? Аль не в обязанности русских солдат оберегать нашу Императрицу?

Де Сегюр смешался, опустил голову:

– Я не знаю всех подробностей, князь, но полагаю, все дело в Грузии. Хотя вы и не требуете формальной зависимости сей области от России, она все-таки существует, тем паче, что там стоят, хоть и в малом количестве, ваши войска, а это раздражает турецкую сторону.

Потемкин, вскинул голову, готовый сказать горячее словцо, но императрица жестом остановила его. Ободренный, де Сегюр продолжил:

– К тому же, я получил сообщение, что Пруссия и Англия, недовольные торговым договором, Ваше Величество, которое теперь заключено между Францией и Россией, представляют его турецкому правительству, как союз, направленный против Турции.

Екатерина досадливо хлопнула ладонью по столу.

– Весьма и весьма сожалительно, что так скоропостижно умер ваш министр Верженнь, – молвила она гневно в заключение. – Это был дальновидный и благоразумный человек. Не ведаю, каков ваш новый министр, граф Монморен, пока ничего хорошего не заметно. Посмотрим…. А Булгаков…, – государыня в раздумье прикусила нижнюю губу, – впрочем, вы сами будете иметь возможность познакомиться с сим мужественным человеком в Херсоне, куда он прибудет за нашими инструкциями о его дальнейших действиях в Константинополе..

Императрица обратилась к Безбородке:

– Александр Андреевич, приготовьте нужные бумаги и зайдите к нам с князем Потемкиным через час. – Она паки обратилась к де Сегюру с принужденной полуулыбкой на лице.

– А с вами я прощаюсь, граф.

Не подав ему руки, она вышла в сопровождении Потемкина, коий ни разу не взглянул на него.

Безбородко, доселе не принимавший участия в беседе, сочувственно молвил:

– Вы будете приглашены, граф, на совещание в Херсоне при участии Первого министра и императрицы.

Де Сегюр, нервно сжимая в руке шляпу, покинул кабинет императрицы в изрядной дешперации.

* * *

После последнего разговора с императрицей и князем Потемкиным, граф де Сегюр был весьма в подавленном состоянии. Положение его становилось очень щекотливым. С одной стороны, быв в добрых отношениях с императрицей, он мог навлечь на себя подозрение у своих соотечественников, что он старается более для России, нежели для Франции. С другой стороны, русские тоже могли оценить его позицию, как не стоящую никакого доверия. Он отправился к графу Людвигу фон Кобенцелю, коий с недавних пор получил приказ от своего императора соединиться с ним и помогать во всем. Как выяснилось, Иосиф Второй вовсе не хотел, чтоб русские вторглись в пределы Турции. Любопытно, знает ли об том императрица Екатерина?

– Однако, – сказал фон Кобенцель, – я не знаю, будет ли мой император противу оного, естьли императрица задумает напасть на Очаков и Аккерман.

– Думаю, не будет. Посему надобно Шаузелю делать все, чтобы сонливые турки усилили крепости, снарядили флот, послали войска к Дунаю и, наконец, потребовать от Булгакова прекратить им угрожать.

Граф фон Кобенцель глубокомысленно возразил:

– Навряд ли он перестанет, тем паче, что таковое указание он получил от князя Потемкина, коий токмо и думает о войне противу Порты, дабы получить вожделенную Георгиевскую ленту.

Де Сегюр удрученно помолчав, посоветовал:

– Что ж, по приезде вашего короля, попрошу вас выяснить его позицию, поскольку, как союзник Екатерины, он может сообщить вам много нового из того, что мне неизвестно.

Людвиг Кобенцель саркастически усмехнулся:

– Да, возможно, императрица поделится с ним своими устремлениями, – предположил он. – Их у нее много: она хочет строить города, освоить и населять степи, обессилить татар, вторгнуться в Персию, Турцию, привлечь иностранную торговлю, заводить фабрики и заводы, заниматься кредитованием в банках, развить земледелие, образовать среднее сословие, и многое другое. И все оное одновременно.

Де Сегюр, не удержавшись, рассмеялся:

– Однако, как точно вы охарактеризовали ее устремления, граф! Прямо в точку попали! Надобно отметить, что во всем оном она весьма успешна, согласитесь! Самое главное, она, на мой взгляд, хочет пока мира, но вот Первый ее министр, мечтает о войне.

Фон Кобенцель, задумался, засим хмуро буркнул:

– Странный сей князь Потемкин. Вы видели – вокруг него вьются жидовские раввины? Сие происходит в то время, как моя императрица, Мария-Терезия, выпроводила их всех из нашей страны, а с главным своим банкиром-евреем разговаривает токмо через ширму. Так он ей противен.

Де Сегюр энергично закивал:

– Да, я видел князя Потемкина с делегацией, возглавляемой Джошуа Цейтлиным. Более того, сам Светлейший рассказывал, что сей Цейтлин организовал делегацию к императрице с просьбой, чтобы запретить евреев называть жидами.

– И что? – насмешливо испросил фон Кобенцель.

Де Сегюр высоко поднял брови:

– Повелела, чтоб их теперь называли «евреи».

Фон Кобенцель, молча всплеснув руками, закатил глаза:

– Как так! Ненавижу жидов! Они, что крысы – сильны стаей. Де Сегюр, согласно кивнув, с усмешкой заметил:

– Не зря князь Потемкин как-то насмешничал, что «жид и в будни пирует, а русский и в праздник горюет».

– Однако, – с сарказмом заметил Кобенцель, – колико я ведаю, сей Цейтлин управляет теперь его поместьями.

– Вот как? – удивился де Сегюр, – впрочем, это ж князь Потемкин: с него все может статься.

* * *

Прошел холодный месяц март, наступил апрель. Снег исчез. Весна чувствовалась во всем: журчали потоки ручьев от тающего снега, лес одевался молодой листвой, цвели некоторые фруктовые деревья, лед на Днепре трещал по берегам и начал двигаться. Защебетали первые птички, прилетевшие с юга. Екатерина, велев открыть окна натопленных комнат, с удовольствием слушала их пение. Двадцать первого апреля киевские вельможи суетились изрядно: надобно было быть при всем параде на праздничном балу, который давала государыня Екатерина Вторая. Приемная императрицы благоухала от огромных букетов подснежников. Императрица праздновала свой день рождения, на котором присутствовали, опричь цвета российской нации, цвет и других наций.

Во время своих поездок по России, Екатерина часто награждала и благодарила многих военных и статских, причем любила делать сие публично.

– Ваше Императорское Величество, – заметил ей однажды принц де Линь, – вы, кажется, всегда остаетесь довольны своими подданными?

– Нет, принц, – ответила Екатерина, – я далеко не всегда бываю ими довольна. Но я хвалю всегда вслух, а браню потихоньку и с глазу на глаз.

Все были в предвкушении пышного праздничного бала. В сей день, как всегда, подданные ждали наград, чинов, лент, жемчугов и бриллиантов.

Во дворце при Екатерине вращалось множество молодых офицеров мечтающих об орденах, такожде, как и прекрасных кокетливых полячек, желавших иметь голубую Екатерининскую ленту. Немало было среди всех и вельмож, и церковных представителей разных конфессий. До своего дня рождения, на одном из куртагов, государыня Екатерина подарила польскому епископу Нарушевичу сочинение Ломоносова, «Лексикон 200-языч-ный» – словарь всех языков употребляемых в России, и некоторые пиесы собственного сочинения, чему епископ был весьма рад. В свой день рождения, после усердной молитвы в Печерском монастыре, Екатерина, в присутствии князя Григория Потемкина и Александра Дмитриева-Мамонова, Александра Безбородки и других приближенных, раздала ожидаемые щедрые награды. Острослов де Линь льстиво изразился:

– Киевская Клеопатра не глотает жемчугов, она их раздает во множестве.

– О, да! – подхватил его слова де Сегюр. – Щедрость ее не имеет границ!

Впрочем, в тот день Екатерина, среди множества богатых даров, получила бесценный подарок от Светлейшего князя Григория Потемкина – жемчужное ожерелье инкрустированного брильянтами. Мамонов долго разглядывал его, даже взялся за лупу. Наконец, ревниво молвил:

– Я тоже подарю тебе что-нибудь подобное в следующем году. Гораздо лучше!

– От тебя, милый мой Саша, мне дорог самый, что ни на есть, пустяшный подарок! – ответствовала Екатерина, думая про себя, что и в самом деле, не хотела бы от него ничего дорогого, понеже платить-то придется не ему, а ей. «Странно, – мелькнуло у нее в голове, – почему-то у меня язык не поворачивается называть его Сашенькой. Впрочем,… ничего странного».

Светлейший князь не оставлял императрицу без аттенции.

– Вы же помните, Ваше Величество, – напомнил ей князь, – ровно четыре года назад, в апреле, состоялось торжественное открытие Екатеринославского наместничества. Временно, пока строится Екатеринослав, я назначил центральным городом наместничества, как вам известно, город Кременчуг. В нем находится управа, палаты и присутственные места. Когда я не там, Кременчугом управляет мой хороший помощник, генерал-майор Иван Максимович Синельников. Кстати, рекомендовал его мне генерал Суворов.

Екатерина, внимавшая с аттенцией, сердечно пожелала:

– Чаю, сей Синельников не подведет тебя, Светлейший князь.

Князь, благодарно взглянув на нее, ответствовал:

– Благодарствую, кормилица моя! Безбоязненно, государыня, полагаюсь на него.

Екатерина полюбопытствовала:

– Кстати, для чего, князюшка, ты выбрал именно сей, а не другой город?

Князь не замедлил с ответом:

– Понеже сей город удобно лежит на пересечении старинных путей, стало быть, отсюда легче и управлять нашей обширнейшей территорией. Теперь, с вашего, государыня-матушка, благословения, сей город есть важнейший форпост на Юге России.

– Кто же охраняет его?

– С прошлого года я назначил генерала Александра Васильевича Суворова командиром Кременчугского корпуса.

Екатерина иронично взглянула на князя:

– Словом, в твоей вотчине, князюшка, самый лучший генерал империи!

Потемкин со всей сериозностию принялся объяснять:

– Государыня, сии новые необжитые территории должны охраняться толковыми людьми. Да, я тоже полагаю, что Суворов самый лучший генерал! Он всегда должон быть у меня под рукой. Новое назначение Суворова на юг, моя государыня, честно сказать, было, не в последнюю очередь, связано с вашим предстоящим прибытием сюда. По моему приказу, генерал Суворов, едва ли не впервые в жизни, самым серьезнейшим образом занялся фрунтом и экзерцицией, готовя дивизию к смотру. Я обратил его особливую аттенцию и на парадное обмундирование, и на все мелочи формы так, что перед самым Вашим приездом, проверив подготовку, я остался довольным его проделанной работой.

Екатерина давно уже благодарно ему улыбалась.

– Знаю, князюшка, ведаю о твоих заботах обо мне и моей Славе. Следуешь поговорке: «Гляди в оба, а зри в три». Благодарение тебе за то от меня!

Встречаясь каждый день со своим окружением, Екатерина, однако, реже других виделась со Светлейшим князем. Заметив оное, она выяснила, что тот большую часть времени проводит не токмо в Печерском монастыре, но и в разных церквях. Безбородко, побывавший в его келье, рассказывал, что иной неискушенный посетитель князя, подумал бы, что он присутствует при аудиенции визиря в Константинополе, Багдаде или Каире. Там господствовало молчание, подобострастие и какой-то страх. Светлейший выказывал посетителям высокомерие, однако было оно скорее притворное. Зачем оно было ему надобно, никто не ведал. Безбородко застал его в халате на меху, с открытой шеей, в широких туфлях, с распущенными волосами.

Поведав о своем посещении Екатерине, Безбородко изразил свое удивление сим поведением Светлейшего. Выслушав своего советника, императрица испросила:

– Что ж он, можливо, хворает?

– Нет, Ваше Величество, он вполне здоров. Просто он, сказывают, предпочитает принимать лежа, развалившись во весь свой отменный рост на широком диване.

– И даже вас, Александр Андреевич?

Безбородко рассмеялся:

– Меня он сподобился встретить стоя, государыня, и даже пригласил присесть. Хотя, сказывают, он редко приглашал посетителя присесть и почти всегда, принимая кого бы то ни было, увлеченно играет в шахматы, обыкновенно не проигрывая. Мне он обмолвился: «В шахматах, как в жизни: много шахов, а мат один».

Екатерина повела бровью, как бы говоря: ну что поделаешь с сим человеком!

– Самой что ли наведаться, посмотреть на нечесаного Светлейшего? К нам он является в фельдмаршальском мундире, благоухающий и напудренный.

Граф Безбородко весело и весьма трезво рассудил:

– Ах, государыня, пусть себе тешится! Главное, под пристальной аттенцией Светлейшего, его трудами и заботами крымские земли превращаются в цветущий край! Я доподлинно ведаю об том по частым сообщениям его главного помощника, Ивана Синельникова. Теперь ужо распаханы тысячи десятин земли, посажены новые виноградники, построены новые города – Симферополь, Екатеринослав, Николаев, Херсон. Строится Черноморский флот и военно-морская крепость Севастополь, многочисленные кораблестроительные верфи, мануфактуры и фабрики.

Екатерина согласно кивнула: она ведала, что показать все оное ей, императрице, Потемкин полагал чрезвычайно важным делом. За ради этого, он вел грандиозную подготовку, забиравшую у него, вестимо, много времени. К оному великому действу он подключил, пожалуй, все возможные стороны, жизни страны, в том числе и армейскую. По его словам, в ее частях проводятся многочисленные военные парады и смотры, дабы подготовить их к показательным смотрам к ее, императрицы Екатерины Алексеевны, приезду.

* * *

Императрица Екатерина Алексеевна и князь Потемкин уже битый час толковали касательно политики Франции. В кабинете присутствовали Мамонов и Безбородко, кои помалкивали, токмо переводя глаза то на государыню, то на князя.

– Стало быть, сия страна, Франция, самая образованная в мире, будет паки и паки защитницею изуверов и невежд! – изражал свое неудовольствие князь Потемкин, понеже недавно обнаружил плотное сотрудничество де Сегюра и Кобенцеля. – И все оное, – грозно продолжал он, – под предлогом торговых выгод, кои могли бы быть вполне заменены для них приобретениями в Архипелаге.

– Делает она все это, из страха, что Россия займет первенствующее место в Европе, – спокойно заметила императрица.

Потемкин, вконец, взвился:

– Да вся Европа вправе обвинить Францию, коя упорно охраняет турецкое варварство и чуму! И сей Сегюр ничего толком не делает!

– Что может один де Сегюр? – возразила государыня. – Он токмо передал мне слова своего короля, что тот желает скрепить крепче наш союз, столь полезный для спокойствия Европы.

– Европы! – саркастически усмехнулся Потемкин.

Екатерина, тщась как-то защитить французского посланника, изрекла:

– Да, Луи Филипп ныне весьма печется об строительстве французских домов в русских портах, наподобие английских факторий.

Потемкин фыркнув, тут же возразил:

– Такожде он заботится, чтобы мы, не дай Бог, не потеснили турецкие границы. Я ему сказал, что оное необходимо, дабы создать, к примеру, греческую республику. Дескать, ужели хуже будет для Франции вести торговлю с христианами, заместо своевольных и высокомерных мусульман?

Екатерина заломила бровь:

– И что же де Сегюр?

– Он догадался, что я имею в виду Очаков и Аккерман и заявил, что оное почти, что требовать завоевание Константинополя, и может статься, не избежать большой войны. Турки ничего не уступят, допрежь не будут побеждены.

– Господи, – тяжело вздохнула императрица, – как не понимают все оные господа, что никто не устоит против нашего оружия! И будет время, когда христианские Молдавия и Валахия будут освобождены от турецких злодеев. И баста! Не инако!

Императрица помолчала. Потемкин смотрел на нее, ожидая, что она скажет напоследок.

– Но, – сказала она, – мы, как и обещали Франции, сами нападать на Турцию не станем. Она сама нападет, не в силах вынести позора своих потерь. Вот тогда, победив, мы возьмем вознаграждение таковое, каковое захотим, князь Григорий Александрович! Нам токмо нужон достойный союзник.

– Одно я скажу вам, государыня-матушка, я уверен, что Иосиф Второй ведет двуликую политику.

– Несомненно! – согласилась императрица. – Однако, все-таки, он не ложно ненавидит турок, не токмо потому, что христианин. Посему, есть великая необходимость мне встретиться с цесарским королем Иосифом. Мыслю, я сумею убедить его. Дай срок!

Екатерина порывисто встала. Пронзительно взглянув на князя, изрекла:

– Скоро, скоро, mon ami, оное будет иметь место, и австрийский император станет нашим лучшим союзником. Вам ли, Григорий Александрович, не знать: «исподволь и ольху согнешь, а круто – и вяз переломишь».

Князь Потемкин, хмыкнув, покосившись на Безбородко и Мамонова, недоверчиво взглянув на государыню, бросил:

– Дай-то Бог! Где наша не пропадала! Знаю, матушка, за что ни возьмешься, своего добьешься!

* * *

Общество в Киеве в приезд императрицы разделилось как бы на три круга. При великолепном дворе Екатерины Алексеевны вращался тесный кружок самых приближенных, куда, окроме фрейлин-наперсниц, прежде всего, входили ее любимец Александр Мамонов, генерал-аншеф, наместник Новороссии князь Григорий Потемкин, генерал майор, член Коллегии иностранных дел Александр Безбородко и статс-секретарь Александр Храповицкий. Ко второму кругу относился дом, где жили фон Кобенцель, Фитц-Герберт и де Сегюр, принимавший и русских, и иностранцев. Сей маленький своеобразный двор был местом, куда сходились самые разные люди, говорящие на различных языках. Сидя за накрытым столом, уставленный блюдами, фруктами и винами, они вели беседы, толкуя о разных предметах – от важнейших до самых обыкновенных. И третий круг – круг военных. Здесь собирались офицеры разного ранга. Им тоже было о чем поговорить, понеже чувствовалось, что надвигалась новая война.

Екатерина, вращаясь в своем кругу, все же жестоко скучала по своим внуками и подруге Анне Никитичне Нарышкиной. Она нередко вспоминала все ее поступки и дела, учиненные ради нее, Екатерины, за более, чем сорок лет.

– Как жаль, – говорила она Протасовой, – что внуков и Анну Нарышкину так не вовремя хворь одолела! Как мне их здесь не хватает!

– Ну, что делать? Дети занедужили, а со здоровьем княжичей шутки плохи. А уж, Анна Никитична, хворает редко, но метко!

– Не ко времени, совсем не ко времени!

– Вы с ней, государыня, уж так дружны, редко таковое бывает! – заметила Протасова, ревниво поглядывая за государыню. – Я при вас никак уж двадцать пять лет…

– А с ней более сорока! – с грустью в голосе молвила государыня. – Все друг о дружке знаем. Как она мне помогала в начале моей жизни в Петербурге!

– Анна Никитична – редкий человек… Умная, приветливая, красивая.

– А ты примечаешь, Королева, кругом меня все таковые.

– Ну, я ж не токмо не красавица, а чистой воды дурнушка… Екатерина обняла ее, сказала мягко:

– Красота изнутри дороже, Анна Степановна, гораздо дороже! Я себя тоже не отношу к приписным красавицам и Анна Никитична не блистала ею…

Довольная Королева заулыбалась и вдруг предложила:

– А может статься, вашу верную подругу вознаградить как-то…

Екатерина отругала себя, что доселе не додумалась сама, и положила выслать сердечной подруге, статс-даме Нарышкиной орден Святой Екатерины. То-то ей будет радость!

Вошла Мария Саввишна, сразу устремив добрый взгляд на императрицу.

– Сказывают, матушка-голубушка, на Днепре, неподалеку от дворца стоят фрегаты сказочной красоты. Стало быть, вскорости отбываем отсель в Крым?

– Екатерина подошла к окну, потом к другому:

– Ничего не видно. Надобно выйти посмотреть. Пожалуете со мной?

Обе с готовностью ответствовали:

– Вестимо, матушка!

Екатерина всё усмехалась:

– Князь Григорий Александрович таковой выдумщик, ни на минуту не желает оставить меня без аттенции! Он пообещал, что не заскучаю на протяжении всей поездки отсель до самой Тавриды.

Надевая на выход чепец, Перекусихина, весело отметила:

– Сказано – сделано, государыня! Он ведь к чему руки не преложит – все кипит!

Государыня, благосклонно кивнув, молвила:

– Правда твоя, Саввишна! Известно, что когда сумеешь взяться за дело – и снег загорится, когда не сумеешь – и масло не вспыхнет.

* * *

Двадцать второго апреля, на следующий день после праздничного бала в честь дня рождения императрицы, пушечный залп возвестил о начале ледохода на Днепре. Через неделю, Екатерина Алексеевна, в бархатном, цвета бордо, дорожном платье с капюшоном, под пристальным взглядом придворных и сопровождающих, под приветственные крики собравшегося народа, взошла на роскошную галеру, покрашенную снаружи в пурпур и золото. За семью такими галерами следовало восемьдесят судов с пушками, солдатами и матросами. Между ними сновали маленькие суда с музыкантами, непрерывно играющими музыку. Галеры были отделаны в римском стиле и отличались огромными размерами и богатством убранства. На самой большой галере «Десна», плыла императрица с приближенными. Здесь находилась вместительная столовая, приспособленная для торжественных обедов. Флотилию со всех сторон окружали шлюпки и челноки. На них путешественники посещали друг друга. По обе стороны Днепра князь Григорий Потемкин организовал не прекращающиеся представления. По всему водному пути путешественников, на крутых берегах реки, встречали толпы народа. Места причалов были всячески украшены, народу горстями разбрасывали деньги. Екатерина была весела, любезна и заметно в приподнятом настроении. Прекрасная весенняя погода, покой, коий навевал спокойные воды реки, располагала к приятным беседам. Вели разговоры обо всем: и об истории стран, о народах, о древней Греции, Македонии, Карфагене. Однажды, в вечернее время, разговаривая за столом с молодыми дипломатами, Екатерина принялась расспрашивать их о впечатлении произведенных на них городом Киевом.

Восторженный и веселый Людвиг Кобенцель, воскликнул:

– Государыня, – это самый дивный, самый величественный, самый великолепный город, какой я когда-либо видел!

– Приятственно слышать, господин Кобенцель. Что скажете вы, Фитц-Герберт, – полюбопытствовала императрица, обернувшись к аглинскому дипломату.

– Естьли сказать правду, так это незавидное место: видишь токмо развалины да избушки, – смело заявил тот.

Екатерина усмехнулась и обратилась к графу де Сегюру:

– Ваша очередь, мсье Луи-Филипп.

Зная острый язык графа, императрица настороженно ждала ответ. Тот не замедлил глубокомысленно объявить:

– Киев представляет собою воспоминание и надежды великого города.

Императрица засмеялась:

– Можливо вы и правы… Тут уместно вспомнить русскую поговорку: «Без надежды, что без одежды: и в теплую погоду замерзнешь».

Засим, немного помолчав, императрица молвила:

– Вот, господа, ваши совершенно разные ответы, полностью отражают народы, кои вы собой представляете.

Все не без опаски заулыбались. Помедлив, государыня продолжила:

– Ну, а теперь, скажите, какие люди вам тамо особливо понравились?

Первым вызвался поделиться впечатлениями граф де Сегюр: – Мне было весьма приятственно свидеться с прибывшим из Варшавы графом Отто Штакельбергом. Я познакомился с ним в бытность мою в Варшаве, перед приездом в Россию. Однако, вообразите, он был не похож на себя в Киеве. В Варшаве он был другим человеком.

– В каковом смысле? – полюбопытствовала императрица.

Сегюр кивнул, дескать, сейчас все объясню.

– В Польше он был гордый и важный, как себя бы вел тамошний вице-король. Привычка властвовать придавала некоторую важность его движениям и медленность его речи, что показывало в нем сильного человека, который привык внушать уважение и заставлять молчать. Здесь же, при вашем дворе, Ваше Величество, он превратился в придворного, едва заметного в толпе. Мне даже показалось, что я вижу развенчанного монарха.

– Он и был развенчан, – ответила с сарказмом императрица, – мне донесли, что в Польше он вел себя слишком дерзко, пользуясь своей властью, однако, – императрица усмехнулась, – надобно отдать ему должное: он сумел выпутаться из неприятного положения.

Граф де Сегюр, неожиданно, даже для себя, рассмеялся. Успокоившись, он, оглядев всех, увидел, что императрица и все остальные недоуменно поглядывали на него, ожидая объяснение оному смеху.

– Мне рассказывали, господа, – начал граф, – что барон Тугут, будучи проездом в Польше, пожелал представиться королю Станиславу. Войдя в залу аудиенций, он увидел человека, обвешанного орденами и окруженного высшими сановниками двора. Приняв его за короля, барон сделал перед ним три поклона. Ему заметили, что он ошибся, и указали на короля, коий сидел в углу и запросто разговаривал с двумя-тремя лицами.

– Да-а-а-а, – заметил фон Кобенцель, поглядывая на императрицу.

– Вот такие у меня вельможи! – заметила не без иронии императрица. – Однако, что-то мы много говорим о графе Штакельберге, не думаю, что он достоин того. – Она обратилась к аглинскому посланнику:

– А вы, граф Фитс-Герберт, скажете нам еще о ком-нибудь?

Поджарый граф, наконец дождавшийся своей очереди, важно изрек:

– О, Ваше Величество, мне импонировали колоритные поляки, кои толпами появлялись в нашей компании. Я познакомился с графами Браницким, Потоцким, Мнишек, князем Сапегой, княгиней Любомирской, коя, кстати, шепнула мне, что ходят слухи о десяти русских полках направляющихся в Польшу.

Екатерина, скользнув по нему своим проницательным взглядом, паки иронически усмехнулась:

– Поляки весьма пугливый народ, сие всего лишь слухи, граф! Императрица помолчала, затем обратилась к фон Кобенцелю: – Ну, а на вас кто произвел впечатление, граф?

Тот весело ответствовал:

– Мне, Ваше Величество, пришелся по душе генерал Суворов! Он весьма любопытный человек! Как я понял, он отчаянный храбрец, и, ходят слухи, что он берет чины своею саблею. Мне рассказывали, где предстоит опасное дело, трудный или отважный подвиг, начальники посылают Суворова. Сказывают, что он невежлив и груб, с равными себе, но любит своих солдат, а те его обожают. Правду сказать, он премного чудаковат и даже сумасброд, но думаю, так он защищается от многочисленных завистливых соперников.

Императрица благосклонно кивнула:

– Еще говорят, – почтительно отозвалась она, – что он ненавидит лениться, а для того, чтоб не разоспаться, держит в своей палатке петуха, коий будит его рано утром.

Все дружно рассмеялись. У гишпанского посла, графа Нормандеса, известного своей ленцой, выступили слезы, он никак не мог успокоиться и смеялся дольше всех.

– Вот еще, – вспомнил де Сегюр, – вам, Ваше Величество, представили моего земляка де Ламета, коий приехал сюда в феврале. – Императрица кивнула. – Так вот, – продолжил он, – когда Суворов встретился с Ламетом, человеком не слишком мягкого нрава, то имел с ним довольно забавный разговор, который я сей же час приведу вам, поелику я там был.

Императрица оживилась:

– Любопытно, господин посол! Рассказывайте!

Де Сегюр в лицах, меняя голос, принялся за повествование:

«Ваше отечество?» – спросил Суворов отрывисто. «Франция». – «Ваше звание?» – «Солдат». – «Ваш чин?» – «Полковник». – «Имя?» – «Александр Ламет». – «Хорошо».

Ламет, явно недовольный оным допросом, в свою очередь, обратился к генералу, не сводя с него сердитого взгляда:

«Какой вы нации?» – испросил он. – «Должно быть, русский». – «Ваше звание?» – «Солдат». – «Ваш чин?» – «Генерал». – «Имя?» – «Александр Суворов». – «Хорошо».

Оба расхохотались и с тех пор очень вежливы между собой. Довольная императрица, отозвалась о генерале с похвалой:

– Да, господа, Александр Васильевич Суворов – гордость России! Пожалуй, на нынешний день, он самый лучший и самый храбрый генерал в Российской армии, даже, может статься, во всем мире!

* * *

Князь Григорий Александрович Потемкин предупредил императрицу, что от Киева до Кайдака плыть около четырехсот пятидесяти верст, так что надобно будет запастись терпением. Поколику далее начнутся пороги, все должны будут пересесть с судов в кареты. Государыня Екатерина с удовольствием проводила время с сопровождающей ее свитой, такожде со своим любимцем, но большую ее часть – с князем Григорием Потемкиным. Она бы и вовсе проводила все время с ним, но он довольно часто, с нижайшими извинениями, отлучался.

Своим острым глазом Екатерина оглядывала всё, что представало пред ней на пути их следования. На некоторые из панорамных видов, Потемкин особливо обращал аттенцию государыни:

– Извольте посмотреть, матушка, на украинскую красоту, – предлагал Григорий Александрович, указывая своими толстыми длинными перстами, унизанными каменьями, – зрите, как ровно стоят избы простого народа, как чисто и аккуратно выбелены стены, покрашены ставни, каковые изобретательные плетни вокруг домов!

Дальнозоркая императрица хорошо видела и с интересом разглядывала красочные пейзажи. Потемкин спешил дальше со своими яркими живописаниями:

– А как обработаны, государыня, их поля! Что токмо они там не выращивают: и огурцы и репу, и зелень всякую.

Екатерина рассмеялась. Григорий с удивлением и настороженностью посмотрел на неё. Екатерина махнула рукой, жестом показывая, чтоб он не беспокоился:

– Смеюсь, Гриша дорогой, вспомнила слово такое смешное, хохлaцкое – цибуля!

Произнесла государыня оное слово со своим неизменным легким немецким акцентом. Прозвучало оно комично, но мило, и Потемкин заулыбался:

– Знаю, знаю. Цибуля – по-ихнему – лук. Весьма ценный продукт!

– Вот-вот, – весело согласилась Екатерина, – как же без цибули?

Теперь они рассмеялись вместе. У царицы явно было хорошее настроение, а князь Григорий не мог удержаться, паки рассмеялся: так смешно она выговаривала оное слово.

– Посмотрите чуть дальше, налево, – спешил со своим красноречием князь, – видите там, наверху холма, тучные стада ко-ров? Есть у них и буйволы, и быки, и козы, и другая живность. Стало быть, не бедствуют ваши подданные, – говорил он, наклоняясь и целуя ей руки.

– Знаю, точнее, верю вам, друг мой, – отвечала ему государыня, оглядывая местность во все стороны.

Послышался шум и гам. Екатерина, указывая рукой на берег, воскликнула:

– Ах, зрите, милый друг, кажется, нас встречают люди из той прибрежной деревушки. Какие они нарядные!

Потемкин с удовольствием подхватил:

– Любо дорого посмотреть! Царица Клеопатра на своем пути не встречала своих поданных, так нарядно одетых!

– И впрямь, одежда у них яркая, красивая, колоритная. Вот испрошу у них, – сказала она, ласково беря фаворита за обшлаг камзола, – сажают ли они здесь картошку. Ты хвастал, что везде, где ты был, картошку специально оставлял и учил людей о пользе её.

Князь Григорий нахмурил бровь, отвел глаза. Такового вопроса он не ожидал.

Императрица приказала причалить к берегу. Большая толпа деревенских жителей, со своим молодым батюшкой, придерживавшего, развевающуюся на ветру, широкую рясу, скоро подходила к царской свите.

Приветливо улыбаясь приближающимся селянам, Екатерина спросила Григория Потемкина:

– Любопытно, кто им сообщил об нас?

– Государыня-матушка, да здесь дни и часы считали, ждали вашего появления, со дня вашего отъезда из Киева! Уж не обессудь, голубушка!

Екатерина милостиво кивнула:

– Отнюдь! Таковые встречи мне весьма приятственны, князюшка.

– Счастлив слышать сие, кормилица наша!

Екатерина, не сводившая глаз с крестьянского люда, заполнившего гораздую прибрежную полосу, вздохнула:

– Досадно, однако, что впереди у меня встреча с Понятовским…. Сие – один из редких случаев, когда мне совершенно не хочется видеть человека, но из-за своего добросердечия, не могу отказать ему.

– Знаю, государыня-матушка, ведаю, что вы согласились на оную дипломатическую встречу токмо из чувства приличия. Вы не успели выехать из Киева, как король уже направился в Канев, дабы лучше приготовиться к встрече.

Чуть помолчав, князь доверительно добавил:

– Опричь того, государыня моя, может статься, Станислава-Августа стоит пожалеть: по всему видно, что он до сего времени любит вас, оттого, скорее всего, и не женился.

Екатерина, дотоле смотревшая вдаль на толпу селян, довольно резко обернулась к Светлейшему и полоснула своим пронзительным взглядом:

– И вы, Светлейший князь, не женитесь, понеже все еще так любите меня?

Императрица не отводила глаз, и Потемкин, дерзко взглянув на нее, чуть склонив голову, негромко промолвил:

– Мне сам Бог велел всю жизнь любить вас, государыня-матушка, тем паче, что мы с вами венчаны пред Богом!

Екатерина отвела глаза, ничего не сказав в ответ, грустная улыбка еще долго не сходила с ее губ, хотя подоспевшие селяне весьма заняли ее аттенцию.

* * *

Ранней весной, упражнения по встрече, к которой кременчугские жители готовились целый год, были закончены и город замер в ожидании. До сего момента горожане платили специальные налоги, которые шли на благоустройство города, триумфальных ворот, путевого дворца, сада, на устройство фейерверков, иллюминаций, строительство причалов, увеселительных мероприятий, содержание свиты императрицы. Многие богатые горожане добровольно вкладывали свои капиталы во все оные предприятия. В помощь жителям применялись колодники, засыпавшие болотистые места, перекрывавшие соломенные крыши на деревянные, белили дома, как докладывал Светлейший императрице, самою лучшею глиною. Устанавливались заборы и фонари, устраивались дороги и тротуары. Город разбили на участки, где за работами наблюдали квартальные и ежедневно рапортовали городничему. Словом, жизнь кипела в столице Новороссии. Утром, в последний день апреля, перед самым Кременчугом, главную галеру «Днестр», на которой находилась императрица, прижало к берегу. Гребцами на ней были казаки из ближайшего к Кременчугу казачьего селения, Келеберда, основанного выходцами из черкесской земли. И когда сии, лучшие в ту пору на Днепре, рыбаки и мореплаватели, прямо на галере узнав, что их вольный поселок собираются передать во владение князю Потемкину, бросили весла и на коленях просили Ея Величество сохранить их вольность. Императрица милостиво изволила удовлетворить их просьбу.

В Кременчуг приплыли к обеду. Когда шлюпка, медленно отделившаяся от галеры, пристала к берегу, пушечные залпы возвестили о том, что государыня ступила на кременчугскую землю. Встречали императрицу Екатерину Вторую бурно и восторженно громом салютов и радостными возгласами тысяч людей. Увидеть ее хотели не токмо горожане, но и весь цвет дворянства и купечества Малороссии. Многие прибыли из других краев. Нарядная толпа криками и возгласами выражали свою радость. Народу горстями разбрасывали деньги. В тот солнечный весенний день все вокруг радовало глаз. В праздничной обстановке, покрытые позолотой кареты, медленно двинулись по мостовой мимо толпящихся граждан и полков, отдававших честь. По сторонам располагались полки армии, верхом около кареты скакали фельдмаршалы – князь Григорий Потемкин и граф Петр Румянцев, два генерал-аншефа, и два генерал-адъютанта.

Зазвучала канонада с батареи и пред императрицей прошел парад войск, в котором участвовало сорок пять эскадронов конницы и многочисленная пехота. Замыкал кортеж лучший эскадрон Екатерининского кирасирского полка. После блистательного смотра, императрица, в порыве искренней радости, обратилась к Светлейшему князю Потемкину со словами:

– От Петербурга до Киева мне казалось, что пружины моей империи ослабли от употребления, но здесь они в полной силе и действии!

На что Потемкин, с достоинством, ответил:

– Я всего лишь ваш раб, Ваше Императорское Величество, и рад служить вам, не щадя себя по гроб жизни!

Благодарный взгляд императрицы был ему наградой.

Промеж сопровождавших и ехавших верхом, люди узнавали генералов и царских министров, среди которых были Александр Суворов, Петр Румянцев, Михаил Кутузов, Григорий Потемкин, Александр Безбородко, Александр Храповицкий. В свите были чужеземные послы и высшее духовенство.

Императрица поселилась в большом красивом доме, художественно оформленном молодым и весьма скромным, местным художником из семьи иконописца – Владимиром Боровиковским. Здание было построено близ прекрасной дубовой рощи и сада, в котором росли грушевые деревья такой вышины и толщины, каких она отроду не видела. К тому же они были все в весеннем цвету. Рядом с дворцом, расписанным Боровиков-ским, был устроен пруд с купальней, дно которого было выложено мрамором, рядом с ним был выстроен прекрасный павильон. Императрица не могла наглядеться на оную красу, приглашая полюбоваться ею и своего любимца. Мамонов тут же сочинил романтические вирши, от которых Екатерина была в восторге. Любовь ее к Александру Матвеевичу все возрастала. Немудрено, коли рядом такой человек с множеством талантов, к тому же умница и красавец! Они оба беспрестанно говорили о прекраснейшем мягком климате, который нашли самым лучшим во всей империи. Такожде много восхищались убранством и художественным оформлением комнат. Екатерина положила пригласить молодого и талантливого художника Боровиковского в столицу и заказать ему портреты своих внуков, себя и Мамонова, которому тоже пришелся по душе двадцатилетний стеснительный художник. Особливо Александр Матвеевич восхищался прекраснейшей местностью, лучше коей он нигде не видел. Говорили между собой и о том, что главнокомандующий, Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин, недосягаем для его соперника, графа Петра Александровича Румянцева, понеже первый все делал для Новороссии, второй же – ничего.

На следующий день, первого мая, Екатерина, весьма довольная своей спальней, вызвала своих секретарей. Храповицкому повелела сделать чертеж спальни, засим отправить придворному архитектору Кваренги, а Безбородке приказала передать указ наместнику Малороссии, графу Петру Румянцеву, чтоб впредь имел гораздое попечение о строении городов.

– Негоже так сильно отставать прославленному фельдмаршалу от Светлейшего, – сказала она Безбородке. – В Киеве нет ничего примечательного. Ужели нельзя приложить там руки?

– Так ведь он полагает, Ваше Величество, что не его дело строить города, его дело брать их, – бесстрастно съехидничал Безбородко.

– Полагаю, строить города столь же трудно, как и завоевывать их, – отрезала императрица.

Храповицкий, чтоб разрядить обстановку, вдруг пожаловался Безбородке:

– Каковая здесь жара, я все время потею.

Екатерина, услышав оное, весело отреагировала:

– Я тоже. Не успеваю переодеваться. В обед скрываюсь от жары, но к пяти пополудни воздух весьма приятен. Жаль, – заметила она, – не тут построен Петербург. Надобно сказать, проезжая сии места, мне воображаются времена князя Владимира.

На что Храповицкий отозвался тоже с ностальгической ноткой:

– Достопамятные, славные истории времена…

Первого мая было особливо торжественно: архиепископ Амвросий произнес свою заготовленную речь. К руке императрицы были допущены Амвросий, Потемкин, Румянцев, генералитет и еще несколько чинов и офицеров. Императрица принимала делегацию осетинской народности, просивших Православного крещения, встреченное государыней весьма благосклонно.

Во время обеда были разыграны представления, оркестр музыкантов и огромная группа певцов развлекали императрицу и ее окружение. Для услаждения императрицы, в Кременчуг заранее прибыл итальянский композитор, дирижер и педагог Джузеппе Сарти, назначенный директором Екатеринославской музыкальной академии, коий во главе оркестра и хора, из почти двухсот человек, давал концерты. Здесь и была сыграна, заказанная Потемкиным, торжественная кантата, сочиненная итальянцем. Заслуга в прекрасном музыкальном оформлении концерта, как докладывал князь Потемкин, не токмо композитора Сарти, но и первого виолончелиста оркестра «Ла Скала» Александро Дельфино, приглашенного в консерваторию будущего Екатеринослава. Волшебные звуки музыки постоянно и, почти везде, сопровождали Екатерину и ее любимца в столь понравившемся им городе.

* * *

Как всегда, государыня встречала у себя духовенство, городское начальство, купцов и мещан города, а такожде принимала жалобы. В тот же день она пригласила гостей на обед на сто кувертов, на следующий день толико же гостей обедали у нее на галере «Десна».

Вместе с Храповицким, после обеда, Екатерина разбирала иностранную почту, и, из перлюстрированного письма жены графа Луи де Сегюра, они узнали, что государственный контролер финансов Франции, Шарль Калонн, смещен Благородным Собранием.

Императрица насмешливо иронизировала:

– Они создали Благородное Собрание! Двадцать лет назад мне всего-то удалось учинить Собрание Депутатов… Вы, Александр Васильевич, извольте передать сию новость нашему гофмаршалу князю Федору Сергеевичу Барятинскому, пусть посмеется.

К полудню, встретившись, по просьбе князя Потемкина, с казаками, ликвидированной после Пугачевского бунта Сечи Запорожской, императрица дала согласие на восстановление оного войска, и распорядилась селиться им на полуострове Тамани, тоже относящейся к Новороссийскому наместничеству. По инициативе, далеко зрившего Потемкина, тут же начало создаваться «Войско верных казаков».

Вечером Екатерина дала бал, на котором было около восьми ста человек. Съехались в необычайно богатых нарядах чуть ли не все дворянство и купечество губернии.

На третий день, перед балом, даваемый местной знатью, князь Потемкин предложил императрице посмотреть маневры дивизии генерала Суворова.

– Государыня-матушка, не изволите ли вы посмотреть маневры рядовой российской дивизии? – обратился он к ней.

– Отчего же не изволить, Светлейший князь? С удовольствием, особливо, буде сия дивизия ходит под Суворовым.

– Так и есть! Дивизией командует генерал Александр Васильевич Суворов, матушка!

Искусство войска, продемонстрированное Суворовым, поразило не токмо государыню, ее свиту и всех гостей, но и самого Потемкина. Сам, являясь мастером празднеств и представлений, он подумал: «Вот так генерал Суворов! Прямо-таки обошел меня… Не ожидал такового размаха!»

После смотра, перед балом, Екатерина написала барону Мельхиору Гримму, что суворовское войско, кое она видела в Кременчуге – превосходнейшее, каковое токмо можно встретить, и, что Александр Суворов приглашен в свиту, сопровождающую ее в Тавриду.

Управляющему Петербургом, Якову Брюсу, она отписала:

«В Кременчуге нам всем весьма понравилось, наипаче после Киева, который между нами ни единого не получил партизана, и если бы я знала, что Кременчуг таков, как я его нашла, я бы давно переехала. Чтобы видеть, что я не попусту имею доверенность к способностям фельдмаршала князя Потёмкина, надлежит приехать в его губернии, где все части устроены как возможно лучше и порядочнее; войска, которые здесь, таковы, что даже чужестранные оные хвалят не ложно; города строятся; недоимок нет. В трех же малороссийских губерниях, оттого что ничему не давано движения, недоимки простираются до миллиона, города мерзкие и ничто не делается».

На третий день, перед отъездом из Кременчуга, Екатерина в беседе с князем, поинтересовалась:

– Ну, как? Много казаков записалось в новое казачье войско? Тот гордо заявил:

– Изрядно, государыня-матушка! Будут теперь у нас особливые новороссийские казаки. Будет, кому защитить Веру Русскую!

– Чаю, будет кому! – поддержала его Екатерина. – В прежние века, в сих местах, противу католичества стояли казаки, возглавляемые гетманами Петром Сагайдачным, а после него – Богданом Хмельницким.

– Все-то вы ведаете, государыня моя! – воскликнул с удивлением князь Потемкин. – А, знаете ли, что при Богдане Хмельницком кременчугская земля, относящаяся к гетманской столице, Чигирину, славилась тем, что давала половину сотен в казачий Чигиринский полк – гвардию гетмана?

– Нет, князюшка, чего не знаю, того не ведаю. И Кирилл Разумовский, последний гетман, ничего подобного не докладывал.

– В-о-о-т, – протянул удовлетворенно князь, довольный тем, что он знает кое-что более нее. – Так вот сам Кременчуг в то время, Екатерина Алексеевна, был сотенным городом Чигиринского полка, к которому были приписаны и знаменитый гетман и его старшина.

– Да-а-а. Интересна русская седая старина. Чего токмо не происходило в ее пределах! – молвила Екатерина, глядя в пространство перед собою, вестимо, воображая необозримую даль.

Впечатления о Кременчуге у Екатерины складывались самые похвальные. Перед отъездом, она, обратившись к свите, грустно молвила:

– Как жаль, что не тут построен Петербург!

Потемкин, подал императрице руку и, победоносно глядя на ее приближенных, повел ее к карете. Сие звучное изражение государыни о Кременчуге, легло бальзамом ему на сердце, и, вестимо, на сердца всех кременчужан.

Четвертого мая государыня Екатерина Алексеевна и свита взошли на свои галеры и двинулись далее в путь, коему мешал сильный встречный ветер так, что в тот день сумели преодолеть всего лишь двадцать пять верст.

* * *

Екатерина, вестимо, ведала, каковую роскошную светскую жизнь ведет ее бывший фаворит, теперешний польский король Станислав-Август, и каковая очередь из прекрасных дам, выстраивается пред ним, в надежде стать его любимицей. Такожде она ведала, что он меняет их, как перчатки, но ни на ком из них надолго не задерживается.

«Само собой, – думала она, – Стась все еще хорош, в прежней форме, не отяжелел за толико лет. Он помнит меня молодой, красивой, с тонкой талией. Матка Боска! Меня, скорее всего, и не сразу узнает! – иронизировала сама над собой Екатерина. – Ах, Господи! Как много изменилось за почти тридцать лет!»

Говоря себе начистоту, ей не хотелось видеть его, в первую очередь из-за внешних перемен в себе не в лучшую сторону. Она так привыкла, что, несмотря на возраст, ею все восхищаются. Но ей понятно, что Стась никак не может восхититься ею, располневшей и постаревшей, когда ей в скорости перевалит за шестьдесят. Бог мой, отчего так не красива старость!

И все-таки, скрепя сердце, ей придется встретиться с человеком из далекого прошлого не где-нибудь, а в Каневе, понеже польский король не имеет права покидать свою страну. И, Слава Богу, а то бы уж давно прискакал в Петербург. А ей, по большому счету, – «вшистко едно!», как когда-то говаривал ее бывший фаворит. Она весьма благодарна своему Первому министру, коий хитроумно вел дипломатию по отношению к Польше. На днях, к примеру, он, надев традиционный наряд шляхты Брацславской губернии, и все свои польские ордена, со свитой, среди коей находился и его зять, граф Ксаверий Браницкий, посетил Станислава-Августа. Граф Ксаверий был оппозиционером короля, и князь, желая наладить его отношения с Польским монархом, желал сгладить неприязнь между ними. Король, в ходе беседы, поднимал вопросы о таможенных пунктах на границе, о прорытии канала между Польской Украиной и Новороссией, о поощрении польской торговли через Херсон. Потемкин, по указанию императрицы, предложил связать каналом реки Пину и Припять, обещал покровительство городу Данцигу, такожде вполне объективно обсудил с королем сложный диссидентский вопрос, беседовал и о положении, касательно Киевского епископа, наблюдавшего за православными храмами в Польше. Что ж, благодаря Первому министру, Екатерина примерно знала о чем надобно будет вести речь на переговорах.

Императорский флот, наконец, остановился под Каневым, на правом берегу Днепра. Потемкин переправился со своей галеры «Буг» в галеру государыни. Пушки с кораблей и из города известили прибытие обоих монархов. Екатерина послала на шлюпке гофмаршала князя Федора Барятинского и несколько генералов встретить короля Станислава Второго, окруженного польскими войсками в мундирах, шитых с примерным шиком, с великолепным оружием. Промеж сопровождающих его лиц, присутствовал его племянник, к тому же его тезка – Станислав Понятовский, и епископ католической смоленской епархии Адам Нарушевич, коий преподнес императрице свое «Описание Тавриды». Со слов епископа, сие было историческое исследование о Крымском полуострове и его населении в древнейшее и новейшее время.

Когда, пятого мая, король со своей свитой ступил на императорскую галеру, необычайно элегантно одетая в глазетовое голубое, под цвет глаз, платье, с жемчугами, переплетавшими ее красиво уложенную вокруг головы, косу, Екатерина Вторая встречала его вместе с Первым министром, князем Потемкиным, коий был в фельдмаршальском камзоле при всех регалиях. Глаза окружающих были прикованы к их паре, польскому же королю досталось гораздо меньше аттенции. Все сопровождающие их, окружили монархов, понеже им было любопытно увидеть их первые взгляды между собой, услышать первые слова приветствия двух державных особ, некогда любивших друг друга. Но ничего особливого не произошло, окроме того, что императрица на поклон короля, ответила тем же, но холодно и гордо. Подав ему руку, она пригласила его в кабинет. Говорить, впрочем, как она и полагала, было не о чем. Станислав Понятовский, и в самом деле, был, как прежде, хорош собой, утончен и почти не постарел. В первую минуту их встречи, он незаметно тоже бросил на нее взгляд опытного Дон-Гуана, оценивая ее теперешнюю женскую притягательность, но, наткнувшись на ее надменный и гордый взгляд – стушевался. Все остальное время он явно был не в своей тарелке. Казалось, он совсем не узнавал в императрице ту, о которой тосковал всю жизнь. Екатерину раздражало, что король вел себя весьма стесненно, едва поднимая на нее растерянные глаза. Наедине, после нескольких взаимных любезностей, на прямой вопрос Екатерины одобряет ли он предложения, кои были выдвинуты русской стороной, Станислав-Август ответил положительно. Весьма холодно Екатерина встретила предложение графа Понятовского заключить русско-польский оборонительный союз, коий, она полагала, еще имеет время обдумать, пообещав заключить его в следующем году. Как говорится, поговорили Non multa sed multum – не много, но о многом. Получив желаемые ответы, Екатерина, без церемоний, дала понять растерявшемуся, почти остолбеневшему, королю, что разговор завершен. Вышли они через полчаса вместе. Все окружение силилось определить по выражению их лиц, чем закончился их разговор, но заметили лишь то, что оба вели себя весьма принужденно. Единым же желанием Екатерины было поскорее с ним распрощаться.

Монархи и сопровождающие их лица пересели в красивые шлюпки, дабы переправиться на другую галеру, где их ждал званый обед. За столом, по правую руку императрицы сел король Станислав-Август, по левую – австрийский посол в России граф Кобенцель. Супротив них разместились князь Потемкин, граф Безбородко, барон Фитц-Герберт, граф де Сегюр и посол России в Польше Отто Штакельберг. Несмотря на то, что за столом сидели трое известных всем острословов, разговор не клеился. Потемкин не изволил сказать и слова. Беседу, какую-никакую, вела сама императрица. Однако было видно, что сей разговор претил ей. Она пожалела, что не пригласила на эту встречу Льва Нарышкина, коий по одному движению ее глаз, знал, как развеселить гостей. Все мало говорили, незаметно переглядывались между собой, чувствуя неприятие императрицы, ели явно без аппетита. Единым для всех удовольствием было то, что лилась прекрасная веселящая музыка. Токмо и оставалось, что слушать ее и, под грохот пушек, пить за здравие короля и императрицы.

При выходе из-за стола, галантный кавалер-король, взял из рук пажа перчатки и веер императрицы и подал ей. Екатерина приняла их с любезной благодарностью. На лице Станислава расцвела улыбка. Учтиво поклонившись, он стал искать свою шляпу и никак не мог ее найти. Императрица, заметив оный казус, велела найти шляпу и подала ее королю. Принимая ее, Станислав, печально глядя ей в глаза, с болью в голосе, молвил:

– Когда-то, Ваше Величество, вы пожаловали мне другую шляпу, которая была гораздо лучше этой.

Екатерина, сделав вид, что не поняла его намека, быстро затушила смущенную улыбку. Наступившее небольшое напряжение снял князь Григорий Потемкин. Вежливо склонившись, он сказал:

– Ваше Королевское Величество, вам ведь известно, как ни сожалительно, но не всегда под рукой, может оказаться нужная шляпа.

Королю оставалось токмо натянуто улыбнуться и учтиво кивнуть. После обеда все опять направились в галеру императрицы «Десна», понеже король Станислав паки намеревался обсудить русско-польский союз.

* * *

Однако малоплодотворный разговор Екатерине изрядно надоел. Прогуливаясь с ним по палубе, она бросала красноречивые взгляды, на играющего в карты, Потемкина. Все с королем уже обсудили, все было сказано, и она надеялась, что Первый министр подойдет и избавит ее от переливания из пустого в порожнее. Но тот, сидя невдалеке, и в ус не дул, делая вид, что не замечает напряжения, испытываемого императрицей. Екатерине казалось, что он специально изматывает ее терпение. Наконец, она сама подошла к игрокам, при этом король не отставал от нее. Перекинувшись с Первым министром двумя-тремя словами, оставив с ними Станислава-Августа, и, подозвав Протасову, Екатерина прошлась по палубе. Увидев, проходившего мимо, принца де Линя, она обратилась к нему с укором:

– Для чего вы с князем Потемкиным постоянно бросаете нас с королем?

Принц сделал растерянное лицо:

– Простите государыня, не хотели прерывать, важный разговор двух монархов.

Екатерина с досадой отвернулась:

– Я битых полчаса, без остановки, разговаривала, – сказала она с горечью, – язык засох! И можно ли решать дела впопыхах, прогуливаясь на палубе? Сие не в моем характере.

Де Линь с искренним сочувствием негромко проговорил:

– Простите, Ваше Императорское Величество! Мог бы кто подумать, что король так скучен! Знал бы, подлетел бы и спас вас!

Екатерина всепрощающе улыбнулась:

– Далеко не все, принц, короли искусны в политике. Вам сие прекрасно известно!

Кивнув ему, она, вместе с Протасовой, прошла в свою комнату.

Король пробыл на галере до восьми вечера, общаясь со знакомыми кавалерами, в основном, с графом Луи-Филиппом де Сегюром, графом Кобенцелем, много разговаривал с Безбородкой и князем Потемкиным. Генерал Ксаверий Браницкий, не уважавший своего короля, избегал разговора с ним и не подходил к нему. Екатерине оное поведение не нравилось, но, несмотря на то, что сам Потемкин, дядя любезной жены Браницкого, убедительно просил его примириться с королем, тот кое-как, с большим нежеланием и апломбом, поклонился своему монарху. Станислав-Август, с согласья императрицы, вручил орден Белого Орла племяннику князя Потемкина, конечно, по рекомендации Светлейшего, генералу Василию Васильевичу Энгельгардту. Однако, не забывал князь Потемкин своих родственников!

С наступлением темноты, по знаку польского монарха, гора напротив галер засветилась стекающим огнем, мчавшегося по специально прорытой канаве, наполненной горючей смесью. Над вершиной же горы пустили фейерверк из ста тысяч ракет, осветивших ночную тьму, озаривших галеры и всех присутствующих. При этом яркие огни весьма красочно отразились в тяжелых водах полноводного Днепра. Придворные и гости больше смотрели на реакцию, озаренной огнями, императрицу. Король не сводил с нее печальных глаз. Он устроил пышный бал, куда отправилась свита императрицы, но сама она не поддалась ни на какие уговоры даже быть у него на обеде, отговорившись тем, что боится опоздать на встречу с императором Иосифом, коий назавтра должон уже поджидать ее в Херсоне.

С трудом распрощавшись с Польским монархом, Екатерина глубоко и облегченно вздохнула. Каково же было ее удивление, когда ей доложили, что король Станислав тоже собрался в Херсон повидаться с Иосифом Вторым! Потемкин скептически хмыкнул на оное известие.

– Наш пострел везде поспел! Не инако – не насмотрелся на вас, государыня-матушка, – заметил он ироническим тоном.

– Его питает надежда, князь Григорий Александрович, что император Иосиф Второй сподобится снизойти к нему и прекратит угрозы расширить свои пределы за счет Польши, – возразила Екатерина.

– Как же! Надежды королей питают! – отозвался Светлейший князь с не меньшей иронией.

Король Станислав-Август чувствовал себя совершенно потерянным. Императрица Екатерина так отчужденно беседовала с ним, что ноги и руки его слегка предательски дрожали. Конечно, он не ожидал такового ледяного приема со стороны так любимой им когда-то Катеньки. А он, глупый, чаял обговорить толико животрепещущих вопросов…

Король, однако не стал сильно расстраиваться, понеже, тем не менее, сия встреча прошла не зря: скорее всего императрице понравилось его предложение о заключении русско-польского военного союза на случай войны с Турцией. Это не могло не понравиться ей. Но он, правда, выдвинул одно условие для оного: императрица должна будет позволить ему провести в Польше реформы, направленные на усилиление королевской власти. Он заметил, что Екатерина настроена противу каких либо реформ, но, возможно, она еще передумает: по крайней мере, князь Потемкин обещал обговорить с ней сей вопрос. А он, король Станислав, даже согласен на радостях установить в Варшаве конную статую короля Яна Собеского, разгромившего еще сто четыре года назад турецкую армию. К большой его радости, Екатерина наградила его высшим российским орденом Андрея Первозванного, а он ее польским орденом Белого орла. Но это лишь внешняя сторона их встречи. Польский король надеялся на более значимые результаты встречи с Всероссийской государыней. Все возможно с Божьей помощью…

* * *

Через два дня, Иосиф Второй, строго инкогнито, в простой коляске, под именем графа Фалькенштейна, приехал, в сопровождении одного генерала и двух служителей, в местечко Карада-евск, недалеко от Новых Кайдак. Таким образом, он полагал, ему будет легче все видеть и слышать, проще ходить осматривать все, что он посчитает заслуживающим его внимания.

Нетерпеливая императрица, узнав, что Император Священной Римской империи уже находится на пути к Кайдаку, с небольшой свитой сама вышла со своей галеры на берег, села в карету и с небольшим отрядом поспешила навстречу императору. Перейдя небольшое поле вместе с князем Потемкиным, Мамоновым, графиней Браницкой и принцем де Линем, она нос к носу встретилась с Иосифом, прогуливающимся со своим посланником Кобенцелем. От неожиданности все резко остановились. Екатерина пришла в себя раньше других.

– Ах, Ваше Императорское Величество! Как я рада видеть Вас! – молвила она, одарив его обаятельнейшей улыбкой и проникновенным взглядом. Надменный взгляд Австрийского короля потеплел, и он улыбнулся. Они пошли навстречу друг другу, «граф Фалькенштейн» склонился над ее рукой.

Монархи провели в беседе несколько часов и вместе отправились в Кайдак. В тот же день, вместе с статс-секретарями императрицы, Стрекаловым и Левашевым, туда приехал граф Иван Иванович Шувалов. Остальная свита, отставшая из-за замедленного движения их галер, прибыла на следующий день. А так как слуги еще не прибыли, то веселые Потемкин, принц Нассау и граф Браницкий со статс-секретарями, сыпля шутками, сами, как смогли, состряпали обед, конечно, мало съедобный.

Кортеж императрицы разместился в палатках в восьми верстах от Кайдак, где строился Екатеринослав. Сей город обустраивался на высоком берегу, извивающейся в том месте, реки Днепра. Епископ Амвросий отслужил литургию в царской палатке и, вместе с императрицей, заложил первые камни будущей Екатеринославской новой церкви. Засим, по плану, одиннадцатого мая, императорский кортеж направился в Херсон. Вскорости они переехали реку Каменку, когда-то служившей естественным рубежом между ногайскими, татарскими и казацкими землями. Кареты преодолели около четырехсот верст по степи, прежде чем двенадцатого мая достигли города Херсона. Екатерина сидела в великолепной карете вместе с Иосифом Вторым и Потемкиным. К немалому удивлению императрицы, и всей ее свиты, они увидели крепость, почти достроенную. Здесь были возведены большие казармы, арсенал с множеством пушек, два линейных корабля и фрегат на верфях, готовые к спуску, казенные здания, несколько церквей, частные дома и множество магазинов с разнообразными товарами, доставленных купеческими кораблями. Все оное свидетельствовало о неутомимой и успешной деятельности князя Потемкина.

Херсон был первым городом, основанным Светлейшим князем. Екатерина одобрила его строительство девять лет назад, и название дала в честь древнегреческого города Херсонеса. Сей город стал первой базой Черноморского флота, который начал зарождаться в маленьких Азовских гаванях. Очень трудно было выбрать место строительства портового города, понеже турки разрешили пользоваться лишь узким проходом через порожистое устье Днепра. Потемкин построил здесь крепость, который контролировал турецкий Очаков, находящийся на противоположной стороне реки. Потемкин жаловался императрице, что пришлось строить город, где кругом безрадостные степь и болота. Лесов же, пригодных для кораблестроения, в сих местах не произрастало. Но императрица верила в успех, поелику, не медля, она послала около десяти тысяч работников на верфи адмиралтейства, среди них специалистов – плотников, каменщиков, кузнецов, но основные работы учинялись солдатами.

В самом начале строительства, хитроумный Потемкин предложил купцу Фалееву Михаилу в обмен на будущую торговлю в Херсоне, заняться взрывными работами в порожистой части устья Днепра, дабы суда могли быстрее и беспрепятственно проходить прямо к Херсонским верфям. После удачно проделанной Фалеевым работы, Потемкин, проникся уважением к купцу и стал ему верным другом, и в скорости, опричь других милостей, добился для него дворянского звания.

В городе стояло около двухсот домов, пять фрегатов у причалов, и первый 64-пушечный линейный корабль «Слава Екатерине». Как и все, ошеломленный увиденным, особливо, количеством судов на реке вокруг города, Кобенцель пошутил:

– Друзья, скорее всего Херсону уготована судьба второго Амстердама!

Невозмутимый и немногословный красавец-император, явно с предубеждением относившийся к реформам и проектам Потемкина, неожиданно для себя изрек:

– Cela a l’air de quelque chose, то бишь – вот это уже на что-то похоже.

Горделиво улыбаясь, благодарная императрица, указывая на князя Потемкина, весело изрекла:

– Всему оному мы обязаны Светлейшему князю Потемкину! Надобно отдать должное его расторопности и умению руководить!

Стоящий рядом князь Потемкин скромно поклонился своей государыне. Радостное, праздничное настроение было испорчено тем, что почти одновременно с приездом кортежа в Херсон в устье Днепра, близ Очакова, появилась турецкая эскадра из четырех корветов и десяти фрегатов. Оное еще можливо было бы понять, но что при них, на борту, находилось нескольких офицеров одетых во французскую форму, было весьма неприятно. Екатерина, увидев сию картину, в поданную Потемкиным подзорную трубу, не на шутку рассердилась на французского посланника.

– Колико неискренности и, паче того, постоянных уверений в дружбе Франции к России! – с раздражением изразилась она. – Ваш друг, де Сегюр, Светлейший князь, мне крайне неприятен! Стало быть, я не хотела бы видеть его со мной за одним столом.

Григорий Потемкин, кивнув, сказал с едва сдерживающейся досадою:

– Не извольте беспокоиться, государыня – матушка! Нынче же потребую объяснения у оного фальшивого друга!

Взбешенный Потемкин объяснился с де Сегюром, и тот сумел оправдаться:

– Князь, – говорил он, – я понимаю всю неприятность ситуации. Но вы поймите и турок: коль скоро вы собрали здесь сто пятьдесят тысяч солдат под ружьем, они должны как-то реагировать. Не правда ли? Естьли бы они собрали на границах таковое количество солдат, вы бы тоже не стали бы медлить и выдвинули свои войска, понеже у вас был бы повод беспокоиться.

– А ваши офицеры-французы, что там делают? Что это за козни они нам устраивают? – рявкнул фельдмаршал.

– Но, господин генерал, мы с вами имеем торговое соглашение, но и с ними своего союза не отменяли.

Озлившись, Потемкин, давно мечтавший раздавить турок, отправился утром к императору Иосифу, дабы выяснить, готов ли тот присоединиться к ним в случае войны. Проницательному князю Потемкину было ясно, что император смотрит на них свысока, не верит в их силы, их достижения считает непрочными и показными, и паче того: все, что он видит – устроено всего лишь для того, чтобы пустить пыль в глаза. Однако, желание бить врага было настолько велико, что Первый министр не погнушался изложить ему политические и территориальные претензии России к Порте, чем немало озадачил монарха. Австрийский император полагал, что русским довольно и Крыма. Проницательный Потемкин скрытно наблюдал, как Иосиф лихорадочно раздумывал, что же он и его страна будет иметь в результате новой войны… Никакого решительного ответа на сей раз Австрийский император не дал. Но Потемкин не собирался оставлять задуманное дело без какого бы то ни было решения. Следовало токмо хорошенько, вместе с императрицей, обдумать план дальнейших действий, касательно императора Иосифа Второго.

* * *

В Херсоне Потемкин поселил Екатерину в новом дворце, окруженным парком в аглинском стиле.

– Как прекрасен сей парк! – похвалила Екатерина, оглядывая его из окна кабинета.

– Мой лучший садовник-англичанин, Джон Гульд, и его помощники, создали его для вас, моя государыня!

– Сей Гульд изрядно поработал и в Кременчуге. У нас с вами, Светлейший князь, одинаковые вкусы: я обожаю аглинские парки с их изогнутыми линиями, прудами, пологими склонами.

Князь Потемкин, стоя за ней, тоже любовавшийся красотой работы своего любимого садовника, сказал веселым бесшабашным голосом:

– Стало быть, я, как и вы, голубушка моя, ненавижу прямые линии и однообразные аллеи.

Екатерина заметила:

– Удивляюсь тем людям, которым они по душе.

– Обыкновенно, они такожде скучны, как те прямые линии, – отметил Светлейший, отводя от нее глаза. – Их, колико мне известно, весьма обожал Прусский король Фридрих.

Постучав, в комнату вошел Александр Матвеевич Мамонов.

Кланяясь в ответ и бросив на него надменный взгляд, князь Потемкин, обращаясь к Екатерине, сказал перед уходом:

– Завтра вас ждет весьма плотный день, государыня – матушка. Надобно вам набраться сил. Спокойной ночи, – пожелал он, кивнув им обоим, и, поцеловав руку Екатерине, удалился.

На другой день шел прием военных и гражданских чинов. На обеде за столом императрицы присутствовало около сотни человек. Все с любопытством разглядывали выставленные на отдельном столе тринадцать моделей кораблей, фрегатов и других судов из херсонского адмиралтейства. Как поведал князь Григорий Потемкин, не выставлена была одна модель, не готового еще, сто пушечного корабля. Вечером совершили прогулку по Херсону. В открытом фаэтоне, вместе с императрицей, находились император – граф Фалькенштейн, князь Потемкин, графиня Браницкая, граф Лев Нарышкин, Дмитриев-Мамонов, граф Кобенцель и принц де Линь.

Осмотр длился более трех часов, в том числе, предместий, садов и лесов, насаженных недавно для строительных и иных нужд. Заглянули в лавку купца – грека Димитриса Мавридиса, которая была завалена разными товарами: тканями, скобяным товаром для домашнего обихода, церковным инвентарем, строительными материалами и другой разнообразной мелочью. Крепкий, усатый грек, вначале обмер, узнав, кто вошел к нему, затем настолько умилился, что, в то время, как рот счастливо улыбался, по лицу его до самого ухода императрицы текли слезы. На прощанье, уже в дверях, императрица подарила ему перстень, отчего, ошеломленный Мавридис, упал на колени на пороге лавки, осеняя себя и ее крестным знамением, и не хотел вставать, пока она не исчезла из виду.

Императрица побывала у солдат, занятых постройкой фортификационных сооружений. Увидев ее все прекратили работать. Быв по-детски рады лицезреть свою государыню, они, встав навытяжку, разглядывали императрицу во все глаза. Все солдаты, получив от нее наградные за хорошую работу, конечно, были несказанно счастливы.

Императрица изъявляла восторг касательно всего увиденного. Ведь, как докладывал ей Светлейший, город Херсон страдал весь прошлый год от чумы, не успевали убирать трупы. Как он смог все преодолеть? По здравому размышлению, казалось, немыслимым в таковых условиях суметь построить полноценный, во всех отношениях, портовый город. Она отписала градоначальнику Санкт-Петербурга, графу Брюсу, что она и ее свита узрели прекрасный город, где шесть лет назад не было ничего, окроме голой земли.

На следующий день все отобедали в небольшом поселке Белозерске, с некоторых пор принадлежащему графу Александру Андреевичу Безбородко, коий сам его посетил впервые, и с удовольствием принял у себя высоких гостей.

В середине мая, в Херсоне, Екатерина Вторая Алексеевна милостиво приняла племянника короля Станислава-Августа, его тезку – Станислава Понятовского. Позже, вернувшись домой, молодой Станислав был рад объявить дяде, что Русская императрица Екатерина и Австрийский император Иосиф, одобрили назначение его наследником польского престола.

Между тем, в Херсоне, Фитц-Герберт, Безбородко, де Сегюр и, прибывший туда из Константинополя, Яков Булгаков, не мешкая, вели переговоры. Поколику в Османской Кандии чернь сорвала флаг с дома русского консула, а такожде был убит российский консул в Родосе, Безбородкой и Булгаковым было принято решение изложить письменно несколько предложений и составить главные пункты касательно оного. Булгаков, должон был отбыть в Константинополь через колико дней и представить оные предложения Порте, а также известить о них французского и австрийского посланников.

Основными пунктами были: Порта должна была выдать требуемый фирман, споры о зависимости Грузии от Турции дожны быть прекращены. Порта должна принудить Алжир возвратить захваченные русские суда, дозволить русским наказать татар кубанских, взявших недавно в плен около тысячи русских. Турки не должны забирать соли сверх установленных норм в Крыму, и не требовать выдачи господаря Маврокордато, бежавшего в Россию. Наказать тех бунтовщиков, кои нанесли вред консулам императрицы в Родосе и Кандии.

В последний день посещения города, императрица Екатерина и император Иосиф, присутствовали на церемонии спуска в море восьмидесяти-пушечного корабля, названного «Иосиф II», что явно польстило Австрийскому императору. При сём, в то время, как императрица была одета в серый суконный капот с черной окантовкой и черной атласной шапочкой на голове, весьма контрастно смотрелся генерал-фельдмаршал Потемкин в золотом, богато вышитом мундире со всеми орденами. Цесарский же император, поражавший всех своим поведением, был в самом простом, токмо входившем в моду, фраке.

Все пять дней здесь шли встречи и представления со многими вельможами, военачальниками, посланцами, среди коих были паки молодой, заметно амбициозный и дерзкий племянник польского короля. Весьма заметны промеж всех были исполинского роста, величественный посол России в Турции, Яков Булгаков и еще не старый, колоритной внешности, епископ Нарушевич и другие иностранные представители. Светлейший князь Потемкин был в самом приподнятом настроении. Являя из себя щедрого хозяина, он беспрестанно шутил, понеже видел, что императрица весьма довольна всем увиденным.

– Можете себе вообразить, граф, – обращалась императрица Екатерина к императору Иосифу, – что еще шесть лет назад здесь ничего не было?

Граф Фалькенштейн, уже в который раз оглядывая город, поворачивался во все стороны и с уважением поглядывал на Потемкина.

– Не было, – гордо подтвердил Потемкин, – ничего, опричь сей голой земли.

Екатерина взирала на своего первого министра восхищенными глазами.

– Ума не приложу, Светлейший князь, – восклицала она, – как и когда вы сумели все оное обустроить!

Про себя она успела подумать: «Те мильоны, кои я тебе выдавала, вестимо, сыграли свою немаловажную роль. Тем не менее, за шесть лет таковые перемены…, есть чему удивляться!»

Потемкин быв в ударе, силился скрыть свою радость, но на сей раз ему не удавалось учинить над собой насилие. Видя, что все идет хорошо, и, что государыня так довольна им, он решил поделиться своими новыми планами в присутствии остальных:

– У меня есть прожект, государыня Екатерина Алексеевна, засеять лесом тысячи десятин внутри и вокруг города. Дозволь, государыня-матушка, учинить оное.

Екатерина, не раздумывая, изволила дать согласие:

– Для начала засейте одну тысячу десятин, князь, – советовала она с улыбкой. – И передайте вашему помощнику, инженеру Корсакову, чтобы он отнесся к оному прожекту со всей сериозностью, понеже желаю, дабы он осуществился сполна.

Потемкин склонился над ее рукой.

– Благодарствую, государыня-матушка! Теперь я должон покинуть вас, понеже выезжаю чуть раньше вас: надобно известить генерала Каховского, и самому подготовить все к вашему приезду в ближайшие пункты вашего следования.

Улыбка сошла с лица Екатерины:

– Уезжаешь, князюшка? Жаль… Доброго пути! Чай, тяжело тебе все одному учинять…

Князь Потемкин усмехнулся:

– Чего уж там, государыня-голубушка, взялся за гуж – не говори, что не дюж.

* * *

– Я заметил, – говорил любимец императрицы, – что император Иосиф приходит к вам в приемную еще перед вашим выходом, смешивается среди толпы вместе с прочими и ожидает, как и все, вашего появления.

– Понимаешь, Саша, каковая странность, – принялась пояснять государыня ему, – сей Иосиф, могущественный император, желает, дабы люди его воспринимали, как простого графа. Он прост и скромен, враг, как и я, всякой принужденности. У него обширные знания, основательные суждения, сам заводит разговор без всяких притязаний блистать. Средь бела дня, он, под руку, с понравившимся ему де Сегюром, расхаживает по городу, делает далекие прогулки по степи…

Мамонов прервал ее:

– Да, граф де Сегюр, сказывал, что когда вы хотели представить его императору, сей Фалькенштейн возразил, что он всего лишь граф и, посему, ему самому следует представиться посланнику Франции.

– Именно так и было, – кивнула императрица. – И, вот тебе сравнение сего могущественного монарха с монархом польским: лишенный власти Станислав-Август весь разодет, блистает, в окружении кавалеров. Хотя тоже ведь желает быть здесь токмо графом Понятовским.

Мамонов, внимательно слушавший императрицу, согласно кивнул:

– Да, любопытно их сравнить, весьма любопытно! – молвил он. – Довольно интересно и то, что император приехал сюда в простой коляске в сопровождении одного генерала и двух сопровождающих. В то время, как король Станислав окружен гораздой свитой. Весьма любопытно, – паки отметил, как бы сам себе Мамонтов и добавил:

– Однако, государыня, хотя император заметно подпал под ваше неотразимое обояние, думаю, что он не особливо разделяет ваши устремления в отношении Турции.

– Вижу, он побаивается, – согласилась Екатерина…. – Тем паче, что ему пришло сообщение из Нидерландов о беспокойствах и смуте тамо, поелику ему сейчас не до меня и не до турок. Окроме того, он боится разрыва с Францией и Пруссией в случае уступок в нашу пользу.

– Жаль…

– Кстати, как сообщил ныне Безбородко, сюда прибыл неаполитанский дипломат синьор Галло под предлогом изъявить нам дружеское расположение…

Мамонов перебил:

– Безбородко не мешало также сообщить, что, на самом же деле, сей Галло высматривает, как бы поживиться, осмотреть Херсон, изведать средства к выгодному употреблению торговых льгот. Екатерина засмеялась.

– Не инако, друг мой! В игре не без хитрости: каждый преследует свои интересы! Се ля ви!

– Булгаков, Безбородко, де Сегюр и Герберт составили ноту турецкому султану, – сказал Мамонов. Думаете, султан захочет пойти им навстречу?

– Императрица покровительственно провела рукой по густой шевелюре любимца:

– Может статься и решится, молвила она, – он ведь ведает, что в распоряжении Светлейшего князя более стa пятидесяти солдат, расположенных рядом с турецкой границей; такожде стоят войска в Кременчуге, Херсоне, Елизаветграде, Полтаве и Крыму. Султан прекрасно понимает, что «в камень стрелять – токмо стрелы терять».

– Да, немалая сила, – промолвил любимец, переполняясь гордостью за свою причастность к своему сильному отечеству. – Полагаю, надобно в оном направлении паче работать Иностранной Коллегии, особливо, Безбородке.

– Чаю, наш Булгаков сумеет преподнести сию ноту без высокомерия и грозного вида, – продолжала рассуждать Екатерина, – как он делал последнее время, по наущению князя Потемкина. Я потребовала от него умной дипломатии, понеже нам пока не нужна война. А наш тонкий дипломат Булгаков, несомненно, сделает в оном свой вклад. И Безбородко сделает свое дело достойно.

Неожиданно, отчего-то озлившись, Мамонов небрежно заявил:

– Хотел бы я наплевать на Безбородкины достоинства, на него самого и на всю его злодейскую шайку.

Екатерина вопросительно посмотрела на него, хотя догадывалась, что ее амбициозный фаворит недолюбливает тайного советника, понеже видит в нем своего соперника по части чужестранных дел. На самом деле, Мамонов, конечно, мог соперничать с ним, но заменить Александра Андреевича никак не можливо, понеже он был попросту незаменим. Можливо было бы попытаться заменить его Храповицким, но у того с Бахусом не прекращается знакомство, да и способностей к делам таким, как Безбородко, не имеет.

– Хм. Что же ты, мой милый, не поделил с ним? – с беспокойством испросила она.

– Мамонов хотел что – то еще сказать, но Екатерина, не желая обсуждать сию материю, опередила его:

– Знаешь, миленький мой, меня поджидает Александр Васильевич, мы собираемся написать и отправить нынче письма моим внукам. Увидимся позже, Саша, поговорим обо всем.

Она протянула ему руку, сама коснулась губами его щеки и прошла из спальни в свой кабинет, думая о том, что любимец ее желает все и сразу: перепрыгнуть через Безбородко – сие уж слишком! «Милый мой, – мелькнуло у нее в голове: коли желаешь в карты играть, так надобно прежде масти знать!»

* * *

Восемнадцатого мая, поезд императрицы, проехав через Берислав, бывший татарский Кизикермeн, находящийся в семидесяти пяти верстах от Херсона, подъехал к границе с Таврической областью. Переправившись на другой берег широкого и бурного Днепра, императрица со своей свитой оказалась в Таврии. Здесь они были встречены, преклонившимися пред ней, знатными татарами, последовавшими за ними верхами. Поезд двинулся по ногайской степи, где началась дорога, возведенная к приезду императрицы Екатерины, по приказу князя Потемкина. Каждая ее миля отмечалась знаком, в виде короткого столбика на небольшом постаменте, что весьма понравилось государыне. Ее поезд проезжал мимо шатров, табунов лошадей, стад верблюдов и овец. Встречать их выехали правитель Екатеринославского наместничества, весьма уважаемый государыней, генерала Михаил Васильевич Каховский, экономии директор – Карл Иванович Габлиц, и Мамут-бей с конными трухменцами, киргизцами и ногайцами, кои обитали в Днепровском и Мелитопольском уездах. Они должны были сопровождать кортеж во все время пути до выезда из пределов губернии.

Первой их остановкой было урочище у Каменного моста, у коего кортеж императрицы встретили князь Потемкин и статский советник, Василий Каховский с охраной из трех с половиной тысяч казаков во главе с атаманом Алексеем Ивановичем Иловайским. Тут же казаки показали образцы джигитовки, от которых все были в восторге. Здесь, изрядно усталые, все заночевали в красивом путевом дворце. Однако, знать, император и граф Ангальт вовсе не устали: чуть расцвело, они уж были на ногах и ушли прогуляться. Императрица, узнав про то, сказала в язвительном тоне Храповицкому:

– Император, будучи строг противу самого себя, требует от всех неутомимости и невозможного совершенства. Не знает Римский император русской пословицы: «Мешать дело с бездельем». Недаром, император сам стал причиною двух бунтов в его империи. А я, – Екатерина хитро повела бровью, – умудренная жизнью, сижу на месте, никуда не хожу прогуляться, да все вижу и все знаю. И ходить мне никуда не надобно!

Следующим населенным пунктом был знаменитый и многострадальный, переживший не одну битву, Перекоп. Обедали у «Пяти Колодезей». На Перекопских вратах, по распоряжению Потемкина, появился многозначительный девиз: «Предпослала страх и принесла мир».

«Это он обо мне», – подумала Екатерина, бросив украдкой взгляд на своих приближенных.

– Страху, вы, государыня-матушка, – подала голос Анна Протасова, – нагнали изрядно.

– А, оказалось – принесла мир, – договорил Безбородко.

– На наших землях должон жить токмо мир и никакой войны! – категорически завершил короткий разговор Потемкин.

Не успел он промолвить сии слова, как вдруг перед глазами путешествующих предстали пятьдесят эскадронов Донских казаков. Они были одеты в живописные азиатские наряды. Казаки, гарцуя на лошадях, показали джигитовку, быструю, легкую, с гиканьем. Движения с пиками в руках весьма развлекли императрицу и ее окружение. Засим Светлейший проводил императрицу по короткой тропинке к огромной зеленой поляне, где пред гостями открылся палаточный стан из тридцати нарядных шатров. Потемкин устроил всем передышку, и Екатерина с удовольствием отдохнула на широком топчане. Переждав знойную жару, отправились дальше.

После Перекопа путники увидели блиставшие под южным солнцем соляные озера, минареты, ветряные мельницы, глубокие колодцы, на полях бесконечные стада овец. Над головой и низко, над полянами летали птицы, стрепеты, перепела, журавли. Часто встречались стада пасущихся ленивых и гордых верблюдов. Татары в чалмах, сидящие у своих домов, с удивлением взирали на движение мимо них императорского поезда. Маленькие татарчата гурьбой подбегали к экипажам, и, толпясь, что – то зычно кричали на своем языке. Проехав невысокие курганы, путешественники остановились осмотреть небольшую крепость Ор. Здесь императрице преподнесли на обозрение тринадцать образцов соли.

Александр Матвеевич Мамонов долго разглядывал и пробовал их, морщился, плевал в свой носовой платок.

Лизнув третий образец, он, скривив губы, изразился:

– Никакой разницы не ощущаю! Соль да соль!

Екатерина улыбнулась:

– Что, Александр Матвеевич, все на один вкус? – осведомилась она. – А я-то думала, один другого солонее будут.

– Соль, да и соль! – паки сказал Мамонов, заедая неприятный вкус яблоком. – Однако, – отметил он, – по-всему явственно, большие здесь запасы соли.

Екатерина, согласно кивнув, с гордостью изрекла:

– Приобретение Тавриды, Александр Матвеевич, весьма важное приобретение для России!

– Так уж и велика выгода от сих солевых залежей? Думаю, князь Потемкин преувеличивает их. Мне едино здесь нравится природа. А все остальное, какое-то сплошь татарское, магометанское.

Екатерина укоризненно посмотрела на своего любимца:

– Ты, Саша, еще молод, и не знаешь тех выгод, кои через колико лет явны будут! Предки наши, дорого бы заплатили за то, но есть люди мнения противного, кои жалеют еще о бородах, Петром Первым выбритых, – молвила она с намеком на самого любимца. Тот, усмехнувшись, вопросительно уставился на нее. Екатерина не стала ему ничего объяснять: пусть сам соображает.

Еще при выезде из Перекопа, к ним подошел довольно значительный отряд татарских всадников, богато одетых и вооруженных. Они приехали навстречу императрице с тем, дабы сопровождать ее в пути, понеже государыня пожелала, чтобы ее охраняли именно татары. Оные татары весьма оправдали ее доверие: от Алма-Кермена, не доезжая одиннадцать верст до Бахчисарая, императрицу провожала конница татар, составленная из родовитых мурз численностью до двух тысяч. Их блестящие костюмы и джигитовка в дороге, приводили в восторг и Екатерину, и Иосифа, и, ехавших с ними в одной коляске, Потемкина и Мамонова.

Император Иосиф вдруг жутковато пошутил:

– А что, естьли оные блестящие и смелые джигиты, захватят сразу двух императоров и отвезут к султану?

Екатерина покровительственно улыбнулась:

– Вот было бы дело! – весело заметила она. – Но, что вы, граф Фалькенштейн, все предусмотрено Светлейшим князем Потемкиным, – она кивнула на князя, – оного никогда не приключится!

– Тем паче, – успокоил его князь Потемкин, – их начальник – русский полковник Иван Большой Горич, а татары набраны по вольному найму. Поелику, не беспокойтесь, граф Фалькенштейн!

* * *

Поезд императрицы уже подъехал к съезду с горки к красавцу – городу Бахчисараю, украшенном множеством минаретов. Пред ними открылась живописная, меж двух каменистых гор, Альминская долина, лежащая на реке Чуруксу. И императрица, и император, и Мамонов наперебой обменивались восторгами от открывшейся панорамы. Вдруг кони понесли на такой большой скорости, что все сидящие с императрицей поняли, что вот-вот их карета перевернется. Император, Потемкин и Мамонов побледнели. Едино императрица не потеряла присутствия духа. Она даже сумела выглянуть в окно. Кони неслись в бешеном темпе, но им наперерез поскакали татарские всадники. С большим трудом они сумели остановить коней, которые не смогли сдержать тяжелую карету на крутом спуске. Потемкин был вне себя из-за случившегося, понеже, конечно, он был в ответе за жизнь государыни. Она и остальные ее спутники быстро пришли в себя и долго благодарили спасителей. Екатерина велела князю Потемкину наградить смельчаков. Потом часто еще с нервным смехом все обсуждали сей случай, Светлейший лишь укоризненно качал головой.

После спасения, Екатерина, с довольной улыбкой на устах, обратилась к императору Иосифу:

– Как видите, граф, – оные татары не токмо не покусились взять нас в плен, а паче того, спасли нам жизнь!

Император развел руками:

– Кто бы мог подумать, что таковое испытание нам придется перенести! Надобно отдать должное: Вы, Ваше Величество, перенесли его достойнее всех нас!

Говоря сии слова, император, выказывая свое уважение, склонившись, приложился к ее руке. Мамонов с Потемкиным тоже изразили свое ей восхищение.

Екатерина благодушно отметила:

– Все мы, господа, под Богом ходим и всякое дело концом хорошо.

Их паки встретили Василий Васильевич Каховский с генералитетом, среди них были Иосиф Михайлович де Рибас и Карл Иванович Габлиц. В самом Бахчисарае, на горе, с правой стороны расположились лучшие полки Потемкина: Екатеринославский гренадерский, Троицкий и Старосельский мушкетерский, кои встретили императрицу и ее спутников громовым барабанным боем, преклонением знамен и на коленях.

Несмотря на то, что Бахчисарай покинули многие татары, в нем все еще проживало около девяти тысяч жителей – мусульман. Новое правительство, как докладывал генерал Каховский, не притесняло их, они сохранили свои привилегии, обычаи и богослужение.

Город показался высоким посетителям совершенно восточным и понравился своим необычным видом. Граф Фалькенштейн положил, что он похож, в какой-то степени, на Геную. По приказу князя Потемкина, все лавочки и кофейни были открыты. Кругом можно было узреть узкие улочки, дома с плоскими крышами, лавки, торгующие таковыми товарами, как сафьян, войлок, оружейные и медные изделия. По городу сновали простые татары, одетые в куртки, расшитые галунами, в шароварах, опоясанных кушаками с металлическими бляхами, с круглыми плоскими, расшитыми цветными нитками, шапочками на головах. Муллы чинно шествовали в просторных халатах и с чалмами на головах. Женские лица были закрыты белыми или зелеными чадрами. Татары предпочитали сафьяновую обувь.

В ханском дворце хватило места для всех: императрице отвели несколько комнат и большую залу, посланники же расположились в серале, в комнатах бывшего гарема. В зале красовался девиз на арабском языке, в переводе означавший: «Что ни говори, клеветники и завистники, ни в Гишпании, ни в Дамаске, ни в Стамбуле не найдешь подобной». Любопытно, о ком или о чем сие? Ненадолго уединившись с императрицей, Потемкин, посмеиваясь, говорил ей:

– Всё в мире, государыня, творится не нашим умом, а Божьим судом. Но в сих чертогах колико лет тому назад, злейшие враги Вашего Императорского Величества, на подданных ваших налагали цепи, а теперь, вы, премилосердная, в тех же самых чертогах, осыпаете их милостями и наградами… Кто, после этого, из смертных может сравниться с вами, единственная в мире царица?

На что Екатерина, обратив на него свои пронзительные глаза, довольно торжественно и пылко ответствовала:

– Да, князь, согласна, Слава моя велика! И все благодаря кому? Светлейшему князю Потемкину!

Опустив глаза, поразмыслив о чем-то, паки, взглянув на Светлейшего князя, Екатерина уважительно молвила:

– Видно птицу по полету! В который раз повторяю вам: большому кораблю, большое плавание.

В голову пришло назвать его «орлом», но сие слово могло ему не понравиться, поелику она заменила его, завершив так:

– Сокол вы мой, князюшка!

Как всегда, выказывая ему уважение, она с «ты», перешла на «вы».

Потемкин, улыбаясь, склонился, приложился к руке.

– Ведомо вам, государыня-матушка: за чем пойдешь, то и найдешь. Дорогу, не инако, осилит идущий.

Екатерина, благосклонно кивнув, продолжала:

– Благодаря вам, я наслаждаюсь, как государыня, а, как христианка, думая о том, что я заняла трон тех, кто некогда были завоевателями России, кто убивал, пленил русских и разорял их дома, радуюсь, что все оное позади. Теперь же, напротив, русские – владыки сих татарских земель! И так, Сокол мой, будет всегда!

Тронутый ее словами, князь Потемкин близко подошел к ней, и они крепко обнялись. Сказали друг другу еще много из того, что давно хотели сказать. Разомкнув объятья, Екатерина сердечно, хваля его, молвила:

– Все восторгаются вашими трудами, князь! – Принц Нассау-Зиген, ваш новый друг, говорят, изволил изразиться, что, наконец, ваши недруги не будут называть вас лентяем и разорителем казны.

Князь, заломив высокую бровь, несколько надменно, ответствовал:

– Радостно мне, государыня-матушка, слышать от вас, что я развеял наговоры клеветников пред своей императрицей, а все иные недруги меня не сподобятся обеспокоить.

Екатерина любила таковые моменты, когда она могла находиться в обществе Светлейшего, особливо, тогда, когда могла его хвалить и хвалить. Она видела, что князю весьма были по душе ее благоприятные и милостивые отзывы о его проделанной работе. Прекрасную атмосферу нарушил стук в дверь и вошедший Храповицский, сообщивший, что ее ждет в приемной Александр Мамонов. Князь, зная ревнивого родственника, усмехнувшись, поспешил удалиться.

К вечеру все близлежащие горы, все дома, были иллюминированы многочисленными огнями. Потемкин представил императрице Албанский полк, около шестисот человек, составленный из вооруженных лиц греческой национальности, который верноподданнически приветствовал ее. Императрица изъявила им свою благосклонность, тем, что обещала им льготы и другие милости.

* * *

Посреди всех непреходящих восторгов и восхищения, Екатерина не забывала о своих любимых внуках. Скорее, не токмо не забывала, а весьма сильно скучала по ним, как может скучать родная мать по своим детям. Поколику следующий день был днем поминовения святых Константина и Елены, а святой Константин был покровителем ее младшего внука, Екатерина велела развернуть во дворе походную церковь Старо-Оскольского пехотного полка и горячо молилась у обедни. Молилась за внуков, за себя, за Россию, за Потемкина, за близких ей людей. За молитвой пришла мысль назвать Потемкина дополнительной фамилией – Таврический. Екатерина поблагодарила Бога за посланную благую мысль.

Государыня Ея Императорское Величество Екатерина Вторая со свитой, провела в Бахчисарае целых три дни! Монархи, Екатерина с Иосифом, в сопровождении свиты, посетили Успенский монастырь и пещерный город Чуфут-Кале, осмотрели их памятники, синагогу, посетили дом еврея – Караимского старосты. Обед в тот день прошел необычайно пышный. На нем, опричь свиты, присутствовало с дюжину офицеров и генералов, в том числе, генерал-аншеф Михаил Васильевич Каховский, его брат, правитель губернии – статский советник Василий Васильевич Каховский, посол России при Порте Яков Иванович Булгаков, а такожде муфтий Мусалов-эфенди, кади-эскер Сеит-Мех-мет-эфенди и некоторые другие посланники.

В последний день, с наступлением темноты иллюминация повторилась, а утром, путешественники, в сопровождении все тех же татар-добровольцев, отправились в Инкерман через Ак-мечеть. Императрца была полна впечатлений и восторгов. Несмотря на утомительную, для ее возраста, дорогу, она ей еще не наскучила.

Храповицкий неустанно и скрупулезно правил письма государыни, пиесы, писанные ее рукой, вел журнал путешествия, пересылая сведения о поездке в Петербургскую газету, дабы народ русский знал, где их царица сей день. В дороге, сидя в карете с императрицей статс-секретарь читал ей об городе Инкермане, бывшем богатом и многолюдном поселение, прежде названного греками – Феодори, а затем переименовано в Евпаторию. За сей город неоднократно воевали. В шестьсот семьдесят девятом его взяли у готов хазары, а через восемьсот лет он стал турецким. Ныне он пуст, осталась токмо часть разрушенных стен и башен. Книга подробно осведомляла и об Ахтиарской бухте, которая простирается во внутренность залива к Инкерману в длину на шесть верст, а шириною в самом широком месте не более двух верст. Храповицкий зачитывал последние стрoчки: «Глубина бухты для больших кораблей достаточная и к самым берегам приставать им дозволяющая. Безопасный вход, иловатое дно, закрытые от ветров, со всех четырех сторон высокими горами, относят сию бухту в число наилучших гаваней в свете». Екатерина вдруг прервала чтение:

– Мы решили с Светлейшим князем переименовать Ахтиар на Севастополь, – оповестила она своего статс-секретаря.

У Храповицкого собрались морщины на лбу в попытке разгадать значение сего нового названия.

– Тополь, ведаю, в переводе с греческого – город. А что означает Сева? – спросил он.

– Означает – «Слава», Александр Васильевич. Славный город. Севастополь. Звучит красиво!

– Красиво! – согласился статс-секретарь.

Императрицу, как и всю свиту, поражали не токмо природные красоты, но и новая дорога, проложенная туда совсем недавно стараниями Светлейшего, коий с самого начала строительства ее, требовал, дабы она прокладывалась добротно, понеже он собирается ее назвать Екатерининской. Через двадцать верст, на Мекензиевом хуторе поменяли лошадей, и вскорости, они, наконец, доехали до Инкермана.

Записки императрицы:

Полномочный посланник в Турции, Яков Булгаков, отбыл назад в Константинополь.

* * *

Поезд императрицы проехал к Ахтиарской гавани и остановился у дома недавнего командующего эскадрой Черноморского флота, контр-адмирала Томаса Мекензи, умершего в январе прошлого года. Теперь его дом принадлежал Морскому ведомству и был переоборудован под путевой дворец государыни. Стены его были обшиты изнутри ореховым деревом, выше окон обиты малиновым и других цветов штофом, на окна повешены шелковые занавеси, полы устланы темно-зеленым сукном, комнаты меблированы лучшей мебелью, зеркалами и люстрами с собственного завода Светлейшего князя. Императрице он понравился. Рядом с домом находились первые постройки города: дом для адмиралтейства, кузница, часовня и ряд мазанок, крытых камышом. Для обедов и приемов был раскинут полевой стан: палатки, шатры, столы и все остальные необходимые предметы обихода.

Поколику высокие путешественники прибыли к обеду, то он незамедлительно и был подан проголодавшимся монархам и их свите. Вкушали отменную еду за веселым разговором, при звуках прекрасной роговой музыки, в прохладном павильоне, специально выстроенном, небольшом деревянном дворце на самом высоком месте горы Каламите. Екатерина, князь Потемкин, граф Фалькенштейн и некоторые другие уже завершали обед, когда императрица Екатерина Алексеевна и ее фаворит Александр Мамонов заметили, что Светлейший князь сделал какой-то знак своему адъютанту. Они не сразу заметили, как задвигался голубой бархатный занавес, коий казался просто драпировкой павильона, а на деле оказалось, что это балконные шторы. Когда они раздвинулись, перед глазами путешественников открылась изумительная, режущая глаза ярким голубым цветом, глубокая бухта, в самом центре коей, как и замыслил князь Потемкин, красовался целый флот с русскими флагами. Ошеломленное окружение государыни, на некоторое время, потеряло дар речи. Все повскакивали со своих мест, и подошли к перилам балкона. Крайне удивленные Екатерина и Мамонов оказались тамо, понятно, впереди всех. Оглянувшись на остальных, они увидели, как сметано-белое, красивое лицо Австрийского императора вытянулось, выражая не ложное изумление. Все присутствующие были изрядно потрясены, понеже трудно было поверить, что на берегу, никому неизвестной бухты, раскинулся в виде подковы абсолютно не татарский, а русский город, где в центре стоит церковь, купол коего осеняет православный золоченый крест! На рейде покачивались три линейных корабля, двенадцать фрегатов, двадцать мелких судов, три бомбардирские лодки и два брандера. Раскинувшаяся пред гостями панорама, была восхитительна, и все заговорили о своем желании спуститься и походить по берегу залива. Тем паче, что, в разгар их восхищенных восклицаний, на флагманском корабле «Слава Екатерины» был поднят кайзер-флаг: сие право, еще в Киеве, императрица изволила дать князю Потемкину, как главнокомандующему Черноморским флотом. По его знаку, из всех пушек корабли открыли огонь, коий заставил всех потрясенных зрителей замереть в немом восхищении.

Государыня Екатерина Алексеевна, не верила своим глазам. Рот ее приоткрылся и застыл в недоверчивой улыбке. Она переводила восхищенный взгляд попеременно от бухты на князя, и наоборот, не в состоянии выдавить из себя и слова. Ее великолепный Первый министр, в адмиральской одежде, с развивающейся густой шевелюрой, смотрел вперед и, не глядя ни на кого, гордо улыбался. Она не расслышала, что сказал ей Мамонов, но когда к ней обратился император, Екатерина, наконец, кажется, поверила всему происходящему.

– У вас прекрасный флот, Ваше Императорское Величество! – растерянно-уважительно молвил император.

– Сама не верю глазам своим, граф Фалькенштейн, – обретая голос, воскликнула, разволновавшаяся императрица и жестом указала на Светлейшего князя:

– Паки сие заслуга моего Первого министра, Светлейшего князя Потемкина!

Лицо Екатерины теперь выражало восторг и глубочайшее почтение. Она не могла отвести от него глаз.

– Князь, Григорий Александрович! – говорила она, обратившись к нему при всех. – Благодарение вам от меня и всего Отечества!

Потемкин, с гордым достоинством низко поклонившись, подошел к руке и более не отходил от нее, поминутно наклоняясь к ней и что-то поясняя. Окружающие с любопытством поглядывали на князя и государыню, понеже все понимали: Екатерина была весьма довольна всем увиденным досель в Таврической губернии и постоянно нахваливала своего наместника. Севастопольский же флот, это было что-то сверх всякой меры и, вестимо, за оное должно было последовать изрядное вознаграждение. А уж, все знали, императрица не поскупится!

После долгого лицезрения залива и кораблей на нем, гости, наконец, вернулись за стол. Потемкин предложил тост за Ея Величество Екатерину Вторую и Его Величество Иосифа Второго. Присутствующие ощутили всю торжественность минуты. Придя в себя, гости устремили свои глаза на лицо императрицы, кое выражало потрясение, счастье, неподдельную радость и гордость за своего многолетнего доверенного фаворита и, вестимо, за себя. Ее глаза засияли так, как давно не сияли и буквально зафиксировались на лице князя Потемкина. Чуть позже, она медленно и торжественно, подошла к нему, троекратно звучно поцеловала. Зарумянившийся наместник Новороссии, не теряясь, крепко обнял ее, затем, опустившись на колено, облобызал ее руку со словами:

– Все оное тебе, милостивая государыня-матушка, ради тебя и нашего родного Отечества.

Безбородко, Барятинский, Протасова, Перекусихина, и некоторые другие прослезились. Мамонов, стоя обособленно, отводил долу ревнивые глаза. Сама Екатерина, пребывая в большом и радостном волнении, сдерживая слезы, пригласила всех вечером собраться на пир.

Императрица была в необычайном, неистовом восхищении! Она, как и все, была ошеломлена и все повторяла, что обязана всем оным едино князю Потемкину. Князь же сиял, и в те минуты он был неотразим! Один из новых его друзей, купец, недавно, по рекомендации Потемкина, получивший дворянство, Михаил Леонтьевич Фалеев, без обиняков, как и некоторые другие, обнял его, на радостях, и крепко пожав руку, воскликнул:

– Вот так, Светлейший князь! Сие не тяп-ляп – да и корабль! Сие – долгий и кропотливый труд!

– Доподлинно не тяп-ляп! Мои корабли себя еще покажут! – обнимая его в ответ, радостно ответствовал Главнокомандующий.

Среди окружения императрицы было и немалое количество завистников и недругов, кои до сего момента не стеснялись обвинять «Князя Тьмы» в мыслимых и немыслимых грехах. Они тоже хотели бы приблизиться к нему, но не решились, понеже знали, что Светлейший князь догадывается, кто они есть на самом деле.

* * *

После сего знаменательного обеда на горе Каламите, не мешкая, императрица Екатерина, Aвстрийский император Иосиф и все остальные, отправились на шлюпках к Севастополю. На той, где находилась императрица, выполненной по образцу султанской, был поднят штандарт. С кораблей спустили флаги и дали по тридцати одному выстрелу из орудий. Пушки палили и с купеческих судов, и с четырех батарей, казалось, и оттуда, откуда не можливо было палить. Гребцы скоро доставили высоких гостей в Севастополь. Екатерина сияла, счастье светилось в ее глазах. Ликовали и приближенные императрицы: лица Храповицкого, Безбородко, Нарышкина, Шувалова, Попова, одним словом, всех тех, кто любил свою государыню, выражали гордость и восхищение.

При виде галеры государыни Екатерины Алексеевны, матросы, одетые в широкие атласные штаны с белыми чулками, в башмаках и тонких полотняных рубашках, в круглых шляпах с широкими галунами, кричали громовые приветствия. Гости, во главе с императрицей, пристали к основанию горы, на которой полукружием возвышался новый город Севастополь. Когда прекратились здравницы императрице, она, улыбаясь, обратилась к матросам словами:

– Здравствуйте, друзья мои! Как далеко я ехала, дабы токмо видеть вас!

Моментально, один из матросов, бойко и достойно пробасил:

– От евдакой матушки-Царицы чего не может статься!

Тут же звонко выкрикнул и другой:

– Братцы, а госудрыня-то наша – хороша собой!

На что императрица с удовольствием заметила командующему флотом адмиралу Марко Войновичу:

– Каковые орлы ваши матросы! Кто есть сии ораторствующие из них?

– Стало быть, матросы Жаров и Петров, Ваше Императорское Величество! – поспешил с ответом главнокомандующий.

– Наградить их повышением в чине, адмирал!

– Есть наградить повышением в чине, Ваше Императорское Величество, государыня-матушка!

Довольное лицо Главнокомандующего Черноморским флотом, князя Потемкина, выражало полное удовлетворение. Он взирал на дело рук своих с превосходством и некоторой надменностью.

Далее он предложил государыне и сопровождающим, на шлюпках направиться к дворцу, отведенному Ея Величеству. Они прошли под парусами и на веслах, на глазах восхищенных моряков, почти всю бухту и подплыли к пристани, заложенной ровно четыре года назад из камня, командующим Черноморского флота, крепким сербом – графом Марко Ивановичем Войновичем, коий встречал здесь высоких гостей. У пристани была сооружена великолепная лестница из тесаного камня. Роскошная терраса вела от нее ко дворцу императрицы, куда свита направилась вместе с нею.

Сидя за обедом между Светлейшим князем и Мамоновым, Екатерина тихо говорила князю:

– Известно, князюшка, – «где ум там и толк»! А уж вашего ума хватит на пятерых. И все-таки, как же вам все оное удалось?

Светлейший, тщась скрыть улыбку, ответствовал:

– Как удалось? Известно и то, милостивая государыня, что «дорогу осилит идущий и была бы охота, заладится всякая работа». Всё можно учинить в сем мире, нельзя токмо на небо взлезть. Надобно держаться золотой середины: «а будешь сладок – живьем проглотят, будешь горек – проклянут». Не так ли, господа? – обратился он к гостям, сидящим рядом.

Все возгласили согласие. Екатерина, окинув его ласковым взглядом, молвила:

– Доподлинно так! Знаю такожде, что в «трудном деле поднатужься – втрое возьмешь!» Вижу, ты гораздо поднатужился на благо своей вотчины, Светлейший князь!

Слушавший с аттенцией, князь улыбнулся:

– Согласен, матушка, согласен! Здесь немало моих трудов.

Записки императрицы:

Сегодни все были поражены флотом в Ахтиаре – Севастополе. Князь Потемкин безмерно порадовал меня.

Получила письмо от барона Мельхиора Гримма с сообщением, что Алексей Бобринский выехал из Парижу в Лондон из-за какой-то дамы сердца. Сей день отослала своему послу в Лондоне, Семену Романовичу Воронцову, приказ немедленно возвратить его в Россию. Отписала такожде свое недовольство графу Петру Завадовскому, на коего, вместо Бецкого, давно возложено попечительство о Бобринском.

* * *

Следующий день прошел в осмотре Севастополя и встречах с офицерами флота. Флаг-офицер лейтенант Дмитрий Николаевич Сенявин, первый руководитель строительства города, допущенный к руке императрицы, коленопреклоненно целовал ее. Императрица, с трудом веря своим глазам, все оглядывала сей город, довольно уже выстроенный и снабженный всеми потребностями для судов и морских служителей. Погода была прекрасной. В погожий нежаркий день, процессия, во главе с адмиралом Марко Ивановичем Войновичем, в открытой карете, медленно объехала часть города, посетив здания для склада товаров, адмиралтейство, городские укрепления, четыреста домов, госпиталь, верфи, пристани. Князь Потемкин не устоял противу того, чтобы не показать подросшую оливковую рощу, которая были насажена всего четыре года назад. Встречали их толпы рабочих и весьма сильный гарнизон солдат.

Севастополь показался государыне Екатерине Алексеевне в значительной степени русским городом, понеже узреть православное поселение так далеко от столицы, в недавно приобретенном чужом мусульманском краю, было из области невероятного. Она осозновала, что таковое учинить никому было не под силу, окроме князя Потемкина. Он сумел, силой своей воли, ума и распорядительности, заселить его множеством православных жителей, организовать грандиозное строительство, построить примерный город, создать флот. Сие действительно являлось подвигом необыкновенной деятельности Светлейшего, коий, практически, не находясь продолжительное время в своей вотчине, распоряжаясь издалека, умело руководил всеми необходимыми работами. С самого начала, скептически настроенный император Священной Римской империи Иосиф Второй, поднявшись на высокий выступ, оглядывая во все стороны, простирающиеся перед ним просторы, не удержался от слов восхищения:

– Место превосходное во всех отношениях! Несомненно, сей город будет иметь великое будущее!

Императрица, находясь в не ложном непреходящем восхищении, рекла в ответ:

– Не сумневаюсь, Ваше Величество! Здесь будет важнейший Российский порт наших военных кораблей, – она окинула приветливым взлядом князя Потемкина, – по крайней мере, таковое мнение нашего Главнокомандующего армии и флота.

Вечером, после всех представлений императрице были показаны большие маневры. На Северной стороне бухты, по приказу главнокомандующего, был устроен фальшивый городок, который подвергли бомбардировке, взорвали и подожгли. Понеже там было немало горючего материала, то зрелище было весьма захватывающим.

Засим, стало быть, естественно, последовали высочайшие пожалования: капитан 1-го ранга Марко Иванович Войнович, непосредственный командующий Севастопольским флотом, был произведен в контр-адмиралы, капитан Федор Федорович Ушаков – в капитаны бригадирского ранга, получили новые звания и офицеры рангом пониже.

Севастополь оказался тем пунктом поездки, который полностью оправдал надежды, как князя Потемкина, так и Ея Величества Екатерины. Пора было возвращаться. Императрица заторопилась домой: ее ожидали государственные дела, близкий круг придворных и любимые внуки, без коих она тосковала на протяжении всей поездки. После Севастополя, двадцать четвертого мая, по настойчивой просьбе Светлейшего, кортеж направился в местечно Форосс, в Байдарскую долину, где находилось его имение. Это были лучшие земли в Крыму, красота коих поражала воображение. Трудно было не восхититься обилием разнообразных пернатых, диких коз, другой живности. Не было возможности не поразиться неожиданным, чуть ли не под ногами крутым обрывам и пропастям, зеленым лугам и густым лесам. Красот было неисчислимое количество: среди лесистых скал бурно били чистые ручьи, а чуть в стороне можливо было наблюдать невиданной красоты урочища Аязьма, Батилиман и Ласпи. Необычайные виды Байдарской долины окончательно покорили путешественников. Специально проложенная, для царского кортежа, дорога вела в селение Ласпи, где, выйдя из кареты, Екатерина, Иосиф и вся свита любовались великолепными видами Южного берега Крыма. В Скели, одном из имений Светлейшего, был дан великолепный обед на открытом воздухе. Затем гостям было предложено обозреть огромные, высокие – до трех метров, плоские, «поставленные камни».

– Боже мой, – восхитилась Екатерина, – откуда могли взяться такие неподъемные камни! И стоят токмо вертикально!

– Государыня, Екатерина Алексеевна, сии камни называются менгирами, и никто не знает, откуда они взялись, – ответствовал убеленный сединой профессор, Карл Иванович Габлиц.

Протасова поднял глаза к небу:

– Едино Бог, вестимо, об том знает, Ваше Величество.

– Да-а-а-а. Бывает, что и ничего не бывает… А тут – вот что бывает, – глубокомысленно молвил Безбородко.

– Бывает, что и курица петухом поет, – с усмешкой подхватила Протасова. – Бывает, и медведь летает. Токмо не в гору, а под гору.

– Сии камни можливо отнести как к очевидному, однако весьма невероятному явлению, – заметил князь Потемкин.

– Невероятно… Менгиры…. Странное название, – с недоумением, оглядывая камни, всё удивлялась императрица.

– Сии Менгиры, государыня, – принялся объяснять князь, – старые, вернее, древние. Слыхивал, сказывают, что они здесь появились еще до рождения Христа.

Гости еще долго обходили каждый менгир и обсуждали их размеры, вес и древность. После сей экскурсии каждый был около часу предоставлен сам себе. Недалеко отсюда получили земли принц де Линь и принц Нассау-Зиген. Оторвавшись на некоторое время от свиты, они ездили посмотреть на свои новые, пожалованные императрицей, именья.

Граф Сегюр, не теряя времени, прогуливаясь, вдруг столкнулся с проявлением крепостничества самым неожиданным образом. Навстречу ему попалась женщина, поразительно похожая на его жену. Потемкин, узнав об том, захотев сделать ему приятную услугу, предложил ту женщину в подарок. Де Сегюр был бы и рад принять его, но он благоразумно отказался под тем предлогом, что такого рода подношение может показаться не-приемлимым его жене. Между тем, сие предложение явно шокировало его, понеже оное не могло не шокировать подлинного европейца.

Записки императрицы:

Завтрева направляемся в Балаклаву, князь Григорий обещает показать греческий батальон женщин из именитых греческих семей.

* * *

Насмотревшись на древние камни, императорский поезд направился к Балаклаве, заселенный, в основном, греками. Князь Потемкин еще год назад неоднократно хвастал, что тамошние мужчины и даже женщины отличаются храбростью в борьбе против турок, и тамо существует Балаклавский греческий батальон.

Тогда еще, Екатерина всякий раз недоверчиво подтрунивала над хвастливыми заявлениями Светлейшего:

– Отчего ж, князь, вам не доказать мне восхваляемую храбрость гречанок, – спросила как-то Екатерина, для которой греки и их борьба за освобождение Греции от Османов были животрепещущим вопросом.

Потемкин, заломивший на мгновенье бровь, понеже задача была поставлена с весьма неожиданной стороны, тут же решительно ответил:

– Не сумневайтесь, Ваше Величество! Будет у вас возможность убедиться в оном, когда приедете в Крым.

Сразу после сего разговора, не мешкая, Светлейший дал предписание командиру Балаклавского полка премьер-майору Чапони укомплектовать амазонскую роту из благородных жен и дочерей токмо из балаклавских гречанок.

Теперь, подъезжая к Балаклаве, Потемкин напомнил императрице:

– Вас поджидает амазонская рота, государыня-матушка. Как я и обещал, она составлена из особ греческого народа.

– Амазонки? – недоверчиво переспросила Екатерина. – Ужо вы, полагаю, Светлейший князь, постарались! По оной части вы горазды…

Князь продолжал со всей сериозностью:

– Оные особы весьма благородны и храбры, государыня. Они обучены стрельбе, фехтованию, умению держаться в седле. Каждой выдали по ружью с тремя патронами, пороху для салюта при вашем появлении.

Екатерина воскликнула:

– Не надобно салюта, прошу вас, милостивый князь. Я уж и так многократно оглушена. Да и не безопасно оное предприятие с женской стрельбой.

Князь несколько разочарованно пожал плечом.

– Как изволите пожелать, государыня-матушка!

Амазонки встретили их близ Балаклавы у деревни Кадыков-ка. Рота была построена в конце аллеи, усаженной апельсиновыми, лимонными и лавровыми деревьями. Но прежде там оказался Цесарский император Иосиф. Оторвавшийсь, как обычно, от императорского кортежа, он выехал верхом, оглядывая все на своем пути. Вестимо, он не мог не наткнуться на амазонок. Все они были, как на подбор, одна другой краше. Император, близко подъехав, с минуту разглядывал их. Засим, прямиком направился именно к красавице Елене Сарандовой, капитану амазонок. Красота ее поразила обыкновенно сдержанного вдовца-императора и, можливо, впервые в жизни, недолго думая, следуя своему неодолимому желанию, он, сойдя с коня, неожиданно крепко поцеловал Елену в губы. Рота, не зная, что целовал ее сам император, заволновалась, понеже их капитан была замужней женщиной. Но Елена успокоила их, прикрикнув на греческом языке, что оттого, что ее поцеловал император, ничего страшного не произошло. Очарованный Иосиф, вскочив на коня, поскакал к кортежу императрицы и рассказал об амазонках и о своем проступке, от коего императрица весьма умилилась. Она знала, что сорока шестилетний император редко кого подпускал к себе, был верен памяти своей первой любимой жене, Изабелле Пармской, коя, заболев оспой, родив недоношенную дочь, умерла сразу после похорон дочери. Произошло сие четырнадцать лет назад. Екатерина удивлялась, что женившись, по настоянию матери, во второй раз на Баварской принцессе Марии Йозефе, Иосиф забил двери, ведущие в покои жены, и отгородил перегородкой даже общий балкон. И вдруг, на тебе: поцеловал в самые губы чужую жену! Екатерина обдумывала жизнь Цесарского императора еще некоторое время. Вспомнился собственный сын. Тот, узнав об измене покойной жены, не пришел на ее похороны. А император, узнав, что у Изабеллы была любовницей его собственная красавица сестра, даже не обратил на оное внимание. Зато, не пришел на похороны к своей несчастной, ни в чем не повинной второй жены, умершей такожде от оспы. Каковые, однако, странные метаморфозы преподносит жизнь!

Когда государыня, подъехав, увидела сотню гречанок – наездниц в юбках малинового бархата, отороченного золотым галуном и бахромой, в куртках зеленого бархата, тоже обшитых золотым галуном, в белых тюрбанах с золотыми блестками и страусовым пером, вооруженных ружьями, она, не выходя из кареты, велела подозвать Елену Сарандову, подала руку, тоже поцеловала красавицу в губы и изволила похвалить ее:

– Поздравляю вас, амазонский капитан! Ваша рота исправна. Я ею весьма довольна!

Онемевшая Сарандова, токмо и сделала, что глубоко поклонилась, едва пролепетав слова благодарности.

Красавица Елена Ивановна была в таком восторге от императрицы, что уговорила мужа-капитана, последовать за Ея Величеством в Бахчисарай, где она надеялась снова взглянуть на императрицу. Там она имела счастье еще раз представиться государыне, коя узнала ее, допустила к руке, благосклонно потрепала по плечу. Вскоре из Симферополя Елене был прислан всемилостивейший подарок – брильянтовый перстень, ценою в почти две тысячи рублев. На всю же её амазонскую роту, государыня пожаловала десять тысяч серебром. Екатерина изрядно одарила милостями Балаклавских греков: указом Ея Величества Императрицы в Балаклаве было запрещено иметь недвижимость лицам, не принадлежащим к греческому войску. Командир Албанского войска получил двести сорок десятин земли, офицерам было назначено по шестьдесят десятин, нижним чинам – по двадцать десятин. Позже, князь Потемкин объявил указ императрицы об освобождении греков от податей и о даровании им земли в пожизненное пользование.

* * *

На обратном пути, государыня Екатерина Алексеевна паки переночевала в спальне прекрасного дворца бывшего хана Бахчисарая. Накануне, она дала аудиенцию татарской принцессе. Понеже принц Шарль де Линь и граф Луи-Филипп де Сегюр мечтали увидеть хоть одну татарку без паранджи, императрица разрешила им присутствовать на аудиенции. Но ни принцу, ни графу принцесса не понравилась: слишком у нее были насурмен-ны брови и накрашены щеки. Наутро следующего дня императрица узнала, что после аудиенции, де Линь и де Сегюр пошли прогуляться на опушку леса. Тамо, у речки, они наткнулись на трех женщин стирающих белье, естественно, без паранджи. Увидев мужчин, они с визгом разбежались, и тут же за любителями приключений погнались татары, что-то выкрикивая и бросая в них камни. Екатерина учинила друзьям выговор, указав на их дурной поступок, объяснив, что она завоевала сей народ, не с тем, чтоб не считаться с его устоями. Пристыженные французы просили прощения и обещали более такого не учинять.

На дороге, по направлению в городок Ак-Мечеть, переименованный императрицей в Симферополь, коий князь Потемкин собирался сделать в будущем столицей Крыма, за пять верст от города, кортеж с высокими гостями встречали штаб-офицеры Севрского полка, рота которого стояла на карауле. Гостей встречали правитель Таврической области Василий Каховский, предводитель дворянства Александр Степанович Таранов-Белозеров с двенадцатью наиболее крупными чиновниками области, все в новеньких темно-фиолетовых мундирах. В ожидании императорского кортежа, такожде стояли городничий, купцы, мещане и поселяне, жившие вблизи города, а также чиновники всех присутственных мест во главе с начальниками присутствий. Императорские кареты остановились, и все встречающие встали на колени.

После приветствий, вкушения хлеба с солью, путешественники свернули к первой православной церкви, во имя Святых Равноапостольных Константина и Елены, устроенной в бывшем жилом доме. Церковь сия оказалась весьма бедной. Екатерина выразила свое пожелание князю Потемкину, дабы в городе был построен приличный соборный храм. Помолившись, она со свитой зашла отдохнуть, в соседствующий с церковью, дом мещан Шидянских, засим все направились к Путевому дворцу. Сей дворец, как и многие другие, заложенный три года назад, был полностью готов к приезду гостей. Это было одноэтажное здание, под «татарской» черепицей, из бутового камня на глине, длиной в двадцать две сажени. За обеденным столом, опричь императора и императрицы, присутствовало около пятидесяти человек. В саду, у дворца, Екатерина посадила, на радость симферопольцев, три шелковичных дерева. Через колико часов кортеж двинулся дальше, не переночевав, так как провели лишний день в Бахчисарае.

Продолжая свой путь, государыня Екатерина Алексеевна со свитой заночевали в Карасу Базаре, который греки называли Маврон Кастрон. Городок сей не был особенно чем-то примечателен, но его расположение на реке Карасу, горная красота природы привлекал глаз человека. Светлейший князь обратил внимание императрицы на Белую скалу.

– Зрите сию красавицу – скалу, голубушка Екатерина Алексеевна?

– Хороша! Можливо туда добраться?

– Еще как! Извольте представить: почти четыре года назад, сразу после присоединения Крыма к России, я повелел собраться тамо крымкой знати, дабы принять от нее присягу на верность Вам и Российской державе.

Князь гордо, с высоты своего роста, посмотрел на Екатерину, которая, поймав его взгляд, взяла его за руку. Сердечно пожав ее, молвила:

– Не удивляюсь, князь! Такие вот, подобные тебе, вельможи и творят историю. Собрал ты их, не где-нибудь на лужайке, али у минарета, а здесь, на скале, понеже ты сам, как скала! Сумел склонить их к себе, понеже ведаешь: исподволь и ольху согнешь, а круто – и вяз переломишь.

Князь, как всегда от подобный слов, галантно встав на одно колено, склонился, поцеловать руку, молвив:

– Права ты, кормилица моя: «медом больше ловят мух, чем уксусом». Научила ты меня помнить русские присказки. Одну из них хорошо помню: «Когда сумеешь взяться за дело – и снег загорится, когда не сумеешь – и масло не вспыхнет». Вот я и тщусь.

Екатерина, молча смотрела на него и улыбалась. Глаза ее говорили: «Да, я в тебе не ошиблась, ты мой достойный питомец!»

Усталая свита, во главе с Мамоновым поджидали их в трех шагах от них. Князь распорядился встать всем на отдых. Для императрицы дворец из розового мрамора, облицованный буком, был отстроен за городом у слияния двух рек – Биюк Карасу и Танас. Вокруг него был разбит аглинский сад, где приятно благоухали яркие экзотические цветы. Вечером императрица вышла на террасу с Мамоновым и не могла надышаться их пьянящим запахом. Свита, разбившись на группы, прогуливалась по садовым аллейкам. В последний вечер, вдруг, все пригорки на десять верст, вспыхнули тремя рядами разноцветных огней. Посреди сего горящего круга возвышалась конусообразная гора, на которой ярко блистал вензель императрицы. На вершине горы вспыхнул прекрасный фейерверк, завершенный взрывом трехсот тысяч ракет, который заставил удивиться даже гордых и презрительных к христианам, мусульман. Граф Фалькенштейн был, как и все, поражен необыкновенной красотой фейерверка, для которого, за две тысячи верст, Главнокомандующий князь Потемкин прислал часть бомбардирской роты Преображенского полка. Светлейший, такожде порадовал гостей красивым фонтаном – водопадом. Плошек для освещения солдаты изготовили немыслимое количество – около ста тысяч.

В Маврон Кастрон, государыня Екатерина, Потемкин и император Иосиф, наконец, сели втроем за стол, и продолжительное время вели разговор о возможной военной компании с турками. Иосиф призывал к осторожности, напоминая о Франции и Пруссии. Екатерина пренебрежительно отозвалась о новом Прусском короле Фридрихе-Вильгельме, коий токмо что взошел на престол после умершего в прошлом году Фридриха Второго. Потемкин посоветовал императору не очень-то оглядываться на Францию, она пошумит, но вряд ли откажется от лакомого куска, к примеру, Египта или Кандии.

– Вам, Ваше Величество, не худо было бы просто нам не препятствовать: у нас достаточно сил, чтобы одолеть противника, – озвучил князь сие ключевое предложение, дабы посмотреть на реакцию австрийского императора.

Екатерина не спускала глаз со своего высокого гостя. После сих слов князя, она увидела, как император, заметно смутился, и, боясь, что останется не у дел, быстро согласился:

– Без сомненья, Ваше Величество, я буду с вами. Турки есть и мои ненавистные враги, и токмо с вами, я мыслю, мы сможем, наконец, повергнуть их, – сдержанно, но решительно заявил он.

На том и порешили. Потемкин потом не раз шутил касательно императора: «хоть и не вдруг, да буду друг».

В Карасу-Базаре Светлейший князь Потемкин извернулся найти время для небольшого репорта:

– Весьма немало сделано для укреплений Азово-Моздоксой линии, – докладывал он императрице о положении дел на Северном Кавказе. – Между двенадцатью крепостями: от Екатеринодара до Азова, располагаются укрепленные казачьи станицы, снабженные редутами и фортами с населением не менее тысячи человек, на расстоянии друг от друга в двадцать пять, тридцать верст.

Слушая его, Екатерина вдруг заметила, собравшиеся у его переносицы брови, знак недовольства. Она, было, уже собралась спросить его, в чем дело, но он опередил ее:

– Однако, совсем недавно, в июле, неуловимый шейх Мансур паки сумел возглавить отряды черкесов в междуречье Урупа и Лабы.

Государыня насторожилась:

– И как ведется борьба противу оного неуловимого шейха?

Ходивший по комнате князь, устало опустился в кресло, засим ответствовал:

– Планирую направить туда новый корпус, государыня-матушка.

Князь подробно изложил свою тактику в отношении будущих военных действий противу набегов кавказцев.

Екатерина не замедлила одобрить его планы, паки, подумав о той огромной работе, кою он успевает вести практически во всех сферах жизни государства. Не мудрено, что он, последнее время, выглядит весьма усталым…

В Карасу-Базаре, императрица наградила группу чиновников Таврической области в четырнадцать человек. Орден Святого Равноапостольного князя Владимира второй степени получил правитель области Василий Каховский, такой же орден третьей степени – правитель канцелярии Василий Степанович Попов, четвертой степени – ученый эконом Карл Иванович Габлиц, начальник карантинов – Евграф Ивановича Нотара, прокурор верхней расправы, он же предводитель дворянства – Александр Таранов-Белозеров.

Затем были еще поездки в Старый Крым, Судак и Феодосию. В Феодосии пробыли весь день, который стал последним, двенадцатым днем путешествия по Тавриде. Они успели осмотреть монетный двор. В память о путешествии во время посещения бывшего ханского монетного двора Потемкин приказал отчеканить две золотые медали со словами «Путь на пользу» с обозначением года, месяца и дня посещения, которые Светлейший князь преподнес императрице Екатерине Второй и Австрийскому императору Иосифу Второму.

Здесь многим пришлось попрощаться друг с другом, понеже часть путешественников проехала по Керченскому полуострову. Императрица отказалась от планируемой поездки в Приазовье, понеже накопилось слишком много государственных дел в столице, требующих ее присутствия. Поелику, императорский кортеж вернулся через Перекоп на пройденный путь.

Второго июня Императорские Величества, наконец, расстались. Император Иосиф Второй, с заметной грустью в глазах, галантно распрощавшись, отправился в свою империю с генерал-адъютантом, тремя прислужниками и красивой шестилетней девочкой-черкешенкой, которую, по его просьбе, губернатор Каховский купил для него у кого-то за триста червонных.

Опричь того, что императрица Екатерина Алексеевна наградила первых лиц губернии и воинских начальников новыми званиями и орденами, она сделала щедрые денежные пожалования духовенству, находящемуся при Севастопольском флоте, греческому духовенству в Феодосии и Бахчисарае, на мечеть в Карасу-базаре, на училища в Таврической области. Нижним чинам всех войск в Крыму по одному рублю на каждого солдата и матроса, не были забыты бедные и увечные.

Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин получил особую благодарность: Правительствующий Сенат изготовил «Похвальную грамоту», с означением подвигов генерал-фельдмаршала князя Потемкина: в присоединении Тавриды к Империи Российской, в успешном заведении хозяйственной части и населении губернии Екатеринославской, в строении городов и в умножении морских сил на Черном море.

* * *

Екатерина была весьма довольна результатами переговоров с Австрийским монархом. Особливо ей понравилось, что, как и все мужчины, сей сравнительно молодой монарх, тоже подпал под ее обаяние и, конечно, он теперь ее союзник. Верный союзник, не инако!

К седьмому июля кортеж императрицы прибыл в Полтаву, где вездесущий князь Потемкин, успел приготовить еще одно представление. К ее приезду в городе построили величественную триумфальную арку. Императрицу встречали верхом все начальники легкоконных полков, а комендант приподнес императрице ключи от крепости. Помещение для государыни приготовлено было в доме Черниговкого губернатора Андрея Степановича Милорадовича, где Екатерину встречали Потемкин, гофмаршал князь Федор Сергеевич Барятинский, правитель Екатринославский – Иван Максимович Синельников, составивший маршрут императрицы, для согласования коего, его, полгода назад, вызывали в Петербург. На следующий день Екатерина осматривала старые редуты и шведскую могилу, побывала в Кресто-Воздвиженском монастыре, где у Святых ворот ее ожидало духовенство – архиепископ Екатеринославский и Херсоно-Таврический Амвросий, митрополит Лакедемонский и Калинник, епископ Врестенский Серафим. Архиепископ Амвросий, сказав приветственную речь, поднес животворящий крест, к коему императрица приложилась при пении певчих. Шествуя за духовенством, она вошла в церковь к литургии, кою совершил архиепископ Амвросий. По oкончании литургии, была возглашена вечная память Императору Петру Первому. Здесь Потемкин подарил, не ожидавшей и, потому весьма удивленной, императрице Екатерине Алексеевне, еще одно драгоценное ожерелье. Засим, Светлейший князь предложил государыне и ее свите посмотреть реконструкцию, незабываемой, победительной для русских, Полтавской битвы, происходившей шестьдесят восемь лет назад в селении Гетманщина, куда все с удовольствием и отправились.

Дабы в деталях изобразить Полтавскую битву, там, где произошла Полтавская баталия, на поле была поставлена лагерем дивизия генерала Суворова. Первый министр желал напомнить не токмо присутствующим, но и всему миру о Великой победе Петра Великого. Гостей расположили на вершине кургана и маневры солдат и офицеров в точности воссоздали Полтавскую битву. В строгом соответствии с имевшем место под Полтавой судьбоносном для России и Швеции, генеральном сражении Северной войны под водительством Петра Первого и Карла Двенадцатого, сошлись два корпуса генерала Александра Суворова. Войска из семидесяти эскадронов, четырех батальонов пехоты состоящей из гренадеров и четырех батальонов егерей при сорока орудиях полевой артиллерии «атаковали неприятеля». Причем, российской стороной командовал генерал-маиор Михаил Илларионович Кутузов. Три года назад, после производства в генерал-маиоры, ему, как опытному военачальнику, ученику и соратнику Суворова, накануне путешествия императрицы было поручено формирование Бугского егерского корпуса в виду очевидного начала очередной русско-турецкой компании. Государыня ценила сего отважного генерала. Смотр войск и показательное учение прошло, как нельзя лучше. Иностранцы и русские вельможи были поражены внешним видом солдат: на них были удобные куртки, а не длинные мундиры, шерстяные шаровары, а не штаны из лосиной кожи, легкие каски, а не треуголки, не было ни буклей, ни кос. Но самым удивительным оказалось выучка. Многотысячные колонны, слаженно маршируя, совершали перестроения из линии в колонны, из колонн в каре. В заключение, вся дивизия: пехота, конница и артиллерия разделились надвое, и пошли друг на друга в атаку. С двух сторон раздавались залпы орудий. Солдаты, имитируя удар штыком, побежали; кавалеристы, обнажив сабли, пустили лошадей в галоп. Из густых клубов дыма послышалось громовое «Ура-а-а!» Зрителей охватил не ложный страх: еще мгновение – и тысячи людей, столкнутся в бою. Но оного не произошло: солдаты были научены в нужное мгновение поднять штыки вверх и, делая полуоборот направо, пропускали неприятеля сквозь свой строй. Гости императрицы с удовольствием и великим любопытством смотревшие имитацию той битвы, с не меньшим интересом смотрели, как воспринимает происходящее Ея Величество императрица Екатерина Алексеевна. Она взирала на оное представление с такой гордостию, с такой аттенцией, с таким горящим взором, что, казалось, сама принимала в нем участие, являя собой самого Петра Великого. Всем не ложно казалось, еще немного, и она сама кинется в гущу баталии. По окончании оного маневра, остывая от полученного удовольствия, Екатерина про себя заметила, что сегодни она, пожалуй, получила равное удовольствие, кое прочувствовала, увидев Севастопольский флот. Взирая на место, где решалась судьба двух государств, она глубокомысленно изрекла своему окружению:

– Смотрите, люди добрые, от чего зависит жребий государств: один день, даже несколько часов решают их судьбу. Одна легкомысленная самонадеянность уничтожила всю славу, все успехи Карла Двенадцатого. Тот, кто приводил в ужас Германию, тот самый побежден и бежал с поля Полтавского, а без того и нас бы здесь не было!

Лицо императрицы выражало радость одновременно с печалью. Князь Потемкин, прекрасно понимая ее, взяв под руку, подвел и усадил в кресло, сам встал с правой стороны. К ним подходили генералы, среди них и иностранные, недавно перешедшие на русскую службу, кои, под впечатлением от увиденного инсценированного действа, с восторгом отмечали, что никогда не видели лучших солдат!

Суворов, в солдатской куртке, украшенной орденами, подъехал к восхищенной Екатерине, которая в присутствии блестящей свиты, ласково обратилась к нему:

– Просите Александр Васильевич любую награду за ваш ратный труд! Чем я могу вас отблагодарить?

На что тот ответил быстрым, но четким своим говором:

– Я, чай, Матушка, от тебя всем доволен: разве прикажешь за постой заплатить три рубля с полтиной.

Удивленная императрица обернулась к свите. Александр Храповицкий подал ей деньги. Она тут же отдала их генералу. Суворов взял их с поклоном.

Присутствующее окружение расценили сей диалог между ними, как высокое доверие императрицы к своему боевому генералу. Сие впечатление усиливало смелый и решительный вид самого Суворова.

Екатерина чрезвычайно довольная величественным зрелищем, сожалела, что его не видел цесарский император Иосиф. Она пожаловала князя Юрия Владимировича Долгорукова в подполковники Преображенского полка, Михаил Илларионович Кутузов получил орден Святого Владимира 2-й степени, а такожде Екатерина объявила, что отныне к фамилии князя Потемкина добавлено именование – Таврический. Сие было неожиданностью для Светлейшего князя. Окинув гордым взглядом всех рядом стоящих, он подошел к императрице и опустившись на колено, приложился к протянутой ему руке. Императрица смотрела на него с таковым восхищением, что не было человека, не позавидовавшему князю Потемкину-Таврическому!

– Что за странная выходка у генерала Суворова, – спросила Екатерина князя Григория Потемкина, возвращаясь с ним и Мамоновым во дворец.

– Не удивляйтесь, государыня-матушка! – ответствовал князь Таврический. – Сей генерал известен подобным колоброд-ством.

Безбородко же, позже, объяснил ей сие поведение Суворова тем, что тот хотел обратить ее аттенцию на состояние офицеров армии, кои на протяжении многих месяцев не получали жалованья и терпели недостаток во всем.

* * *

На подъезде к Харькову, Светлейший князь Потемкин – Таврический тоже распрощался с государыней, его ждали неотложные дела. Но он обещал прибыть в столицу при первой же возможности.

– Батюшка, Светлейший князь, говорила, прощаясь с ним Екатерина, сдерживая слезы, – не говоря о прочих заслугах перед отечеством, ты – отец Черноморского флота, как Петр Первый – Балтийского! Флот на юге России – твое детище! Знаю, что дорожишь своим трудом, понеже самым дорогим кажется то, во что вложен твой труд. Ведаю, что еще многое учинишь, как наместник в Новороссии на благо Отечества и мою Славу. Горжусь, уповаю и молюсь на тебя!

Потемкин, опечаленный ее печалью, обнявшись с ней, ответствовал:

– Ну, ну, успокойся государыня-матушка, все оное я делаю не для чего-нибудь, не для корысти своей, а для нашей страны. Мне же – вящее удовольствие служить тебе и России.

Екатерина, смахнув набежавшую слезу, со вздохом промолвила:

– Ты редко пишешь мне о себе, посему, я положила оставить при тебе, твоего бывшего секретаря-бригадира Василия Степановича Попова, пусть он заботится о тебе и не забывает отписывать мне все о моем Первом министре, дорогой мой друг.

– Стало быть, возвращаете мне моего бывшего порученца?

Екатерина паки промокнула глаза:

– Возвращаю. Он человек довольно дальновидный, добрый, с разумной головой и мне самой нужон, но я знаю, что он отменно тебе во всем будет помогать. И я буду спокойна.

– Что ж, – улыбнулся князь, – быть посему!

Императорский кортеж продолжил обратный путь. В карете с государыней ехали Мамонов, племянницы Потемкина – Скавронская и Браницкая, а такожде де Сегюр и фон Кобенцель. Усталая императрица, ночуя во дворцах, по утрам принимала людей, решала вопросы местного и государственного уровня, всякий раз с удовольствием читала письма от своих, любезных сердцу, внуков и внучки, по которым невообразимо скучала, и не забывала написать им. Однако, чувствуя усталость, во многих городах, она отказывалась присутствовать на балах. И вот уже, приближаясь к Санкт-Петербургу, промелькнули города Черкасск, Белгород, Курск, Орел, Мценск, Тула, Серпухов. В дороге чаще других развлекали ее де Сегюр и Лев Нарышкин. Беседуя с ней, французский дипломат, среди прочего, задал ей весьма интересный вопрос:

– Как вам, Ваше Величество, удается так спокойно царствовать, даже на большом расстоянии от столицы вашего государства?

Екатерина усмехнулась, но ответила довольно пространно:

– В столице я оставила проверенного человека – графа Кирилла Разумовского. Средства же к успешному управлению, граф, самые обыкновенные. Я установила себе правила и начертала план: по ним я действую, управляю и никогда не отступаю. Воля моя, раз выраженная, остается неизменною. Таким образом, все определено, каждый день походит на предыдущий. Всякий знает, на что он может рассчитывать и не тревожится по-пустому.

– Удивительно! – воскликнул граф, не сводя не ложного восторженного взгляда с императрицы, к которому она давно привыкла. Однако, почувствовав, что слова ее не убедили дипломата, она продолжила:

– Некоторе время назад, мой статс-секретарь, Василий Попов, выразил удивление, касательно того, что все мне слепо повинуются и тщатся угодить. И знаете, как я ему ответствовала?

Де Сегюр, слушавший с аттенцией, воскликнул:

– Хотелось бы узнать, Ваше Величество!

– Сие не так легко, – объяснила я ему, – во-первых, повеления мои не исполнялись бы с точностию, естьли бы не были удобны к исполнению; я весьма осмотрительна и осторожна в издании моих узаконений. Я разбираю обстоятельства, советуюсь, разведываю мысли просвещенной части народа, и по тому заключаю, какое действие указ мой произвесть должон. И когда уж наперед я уверена в общем одобрении, тогда выпускаю мое повеление и имею удовольствием то, что вы называете, граф, слепым повиновением. Во-вторых, вы обманываетесь, думая, что вокруг меня все делается токмо мне угодное. Напротив того, это я, которая, принуждая себя, стараюсь угождать каждому, сообразно с их заслугами, с достоинствами, со склонностями и привычками, и поверьте мне, что гораздо легче делать приятное для всех, нежели, чтоб все тебе угодили.

Екатерина замолчав, одарила дипломата своим добрым взглядом. Де Сегюр сочувственно взглянув на нее, заметил:

– Но оное так нелегко!

Государыня, гордо улыбнулась:

– Можливо, сначала и тудно было себя к тому приучить, но теперь я с удовольствием чувствую, что, не имея прихотей, капризов и вспыльчивости, мне не трудно сим упражняться.

Де Сегюр слушал ее с открытым ртом. Граф Нарышкин смешным жестом показал, что надобно бы его закрыть. Граф поспешно сжал свои пухлые губы.

– Ну, как господин де Сегюр, вам мой ответ, – весело, подтрунивая, испросила его императрица.

– Мыслю, токмо таковой мне и следовало ожидать, Ваше Величество, – ответствовал де Сегюр с поклоном.

– Так-то, граф. Все весьма просто! – завершила беседу государыня.

* * *

Между тем, Екатерина постоянно и с большой благодарностью думала о Потемкине. Он почему-то представлялся ей еще тем совсем юным амбициозным и ревностным мальчишкой, когда лицо его всегда было повернуто в ее сторону и неотрывно смотрели влюбленными глазами. И ей казалось, что и по сию пору он остался тем молодым, неукротимым в своих желаниях, молодым человеком, желающим, чтоб она обращала на него всю свою аттенцию и ценила бы его паче других. Как же ей было не оценить гений сего человека, вдруг, на голом месте, воздвигшего целые города, переселившего множество народа чуть ли не со всего света! Построившего флот на Черном море! Благодаря своей разумной стратегии и тактике, присоединившего к России целый полуостров! И, все ради чего? Прежде всего, ради нее: дабы она увидела его радение за нее и Россию. Колико же он перенес клеветы и несусветных наветов!

Екатерина взглянула на него теперь по-новому. Собственно, она и так, колико знала его, толико он и был в ее памяти на особливом месте. Ее согревала мысль о том, что он ей родной человек, что он ей ближе и дороже всех, что токмо ему она может полностью довериться во всем, понеже Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин никогда не предаст свою государыню.

Екатерина была весьма довольна, что, совместно принятая с князем Потемкиным цель поездки в Крым, – показать Европе, что Россия твердо обосновалась у Черного моря, и никому не позволит изменить оное положение, была достигнута. В сей поездке, надобно было показать товар лицом, и Светлейший князь блестяще сумел оное учинить! Все иностранцы были в восхищении, особливо Севастополем. Но надобно было показать и военное могущество. И оное тоже было продемонстрировано: по распоряжению князя Потемкина, Суворов сумел достойно показать присутствующим иностранным военным и дипломатам силу и мощь русских солдат. Смотр войск, показательное учение, а пуще всего имитация Полтавской битвы, прошли выше всяких похвал! И иностранцы, и русские вельможи были поражены внешним видом солдат в новом обмундировании. Но самым удивительным оказалось военная выучка солдат! Многотысячные колонны слаженно маршировали, совершая сложные построения и перестроения. Как ей не быть благодарной своему Первому министру, гениальному организатору и руководителю, князю Потемкину-Таврическому!

Еще и еще раз, обдумывая результаты своей поездки, она все пуще проникалась к Светлейшему князю уважением. Зная цену государственного труда, понеже сама никогда не давала себе роздыха, она тщилась уяснить, как он смог за таковой короткий срок предпринять и развить поистине гигантскую деятельность на таком необъятном пространстве. А ведь его обвиняли в лени и постоянной праздности. Екатерина ведала: князь любил создавать видимость величественной праздности. Но, она знала своего любимого министра и догадывалась, что он прикидывался бездельником, на самом же деле, мозг его работал на благо отечества и днем и ночью, а наиболее плодотворно – ночью, когда все спали. Да и когда ему было спать, когда надобно руководить своей собственной канцелярией, в коей не менее пятидесяти человек, включая переводчиков с французского и греческого языков. Хорошо, что она оставила ему Василия Попова заведовать его канцелярией! Князь полностью ему доверяет. Молодой, расторопный помощник Светлейшего был незаменим во всех учиняемых его делах. Да и новые друзья его, таковые, как молодой, неутомимый и предприимчивый дворянин Михаил Фалеев, стал теперь его квартирмейстером, подрядчиком и соратником, а второй новоприобретенный управляющий его поместий и главный советник – еврей Джошуа Цейтлин, вполне себе хороший помощник в ведении его приватного хозяйства. Размышляя, Екатерина вздохнула: она довольна делами Светлейшего князя и тем, что его окружают не токмо враги.

Екатерина видела, что Светлейший князь завел на юге собственный двор, соперничавший с ее собственным двором. Он, подобно царю, раздает чины и имения, заботится о народе, презирает врагов во дворянстве. У него огромная свита. В городах, по ее указанию, его приветствует вся знать и народ, его приезд отмечают пушечным салютом и балами.

Екатерина усмехнулась, вспомнив, что, издавая указы от ее имени, он не забывал указывать и свои титулы и ордена, как делают обычно царствующие особы.

«Царствуй, – думала она, – царствуй, милый мой, токмо дело делай для меня и народа русского». Да! Ее Первый министр властвовал на юге, как император, и, пожалуй, ни один монарх не доверял никому толико власти, как изволит она доверять Светлейшему князю Потемкину. Но, она не боится наделять таковыми полномочиями своего венчанного мужа, понеже они верили друг другу, и отношения у них были редкостные, уникальные, каковых не было ни у кого в целом свете.

* * *

На обратном пути к Санкт-Петербургу государыня Екатерина Алексеевна заехала в Шклов, по слезной просьбе своего бывшего фаворита, генерала Семена Гавриловича Зорича. Въехала она в город через триумфальные ворота, построенные для нее еще семь лет назад, когда она ездила в Могилев на первую встречу с австрийским императором Иосифом Вторым. У ворот, как и в прошлый раз, встречал ее изрядно похудевший, но все такожде красивый, одетый по последнему слову моды, Семен Зорич. Граф Зорич был сама предупредительность: на ужин были приглашены самые изысканные местные богатеи, поданы изысканнейшие явства, прозвучали самые льстивые приветствия и тосты, приятная музыка лилась беспрерывно. Вечером, его, известный на всю округу, большой каменный театр показал императрице русские и французские пиесы, при этом декорации в ходе представлений менялись десятки раз. Танцовщики и певцы не уступали столичным, понеже в театре Зорича танцовали известные на всю Европу танцовщики и среди них – Буткевич и прима-балерина Пелагея Азаревич.

Императрица была довольна деятельностью Зорича: опричь основания и содержания Благородного кадетского военного училища, он поддерживал развитие в городе суконной, кожевенной, канатной и шелкоткацкой мануфактур.

На другой день Екатерина предприняла дальнейший свой путь. В суматошный день прибытия в Шклов, она получила от Светлейшего князя два письма, но ответить не было возможности, ибо, в спешке, заложив куда-то, не могла сразу найти.

Внуков, по просьбе государыни, повезли ей навстречу, и, к ее огромной радости, двадцать третьего июня они встретились в Знаменском. Екатерина Алексеевна гораздо повеселела. Через четыре дня все отбыли в Первопрестольную, где их бурно привечало все население Москвы. Через три дни был дан бал, на котором, не очень еще отдохнувшая императрица, все-таки присутствовала. Среди знати, вдруг появился, слегка погрузневший и изрядно поседевший, граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Прямой и гордой походкой, он подошел к государыне и поклонился в ноги за пожалование сына, еще младенца, в Капитаны Преображенского полка. Они коротко переговорили:

– Приношу лично вам, граф, свои соболезнования касательно безвременной смерти вашей молодой жены.

– Да роды были тяжелые, – нахмурился граф Орлов, – но, Слава Богу, спасли сына, ему уже скоро год.

– Слава Богу! Думаю, из него получится настоящий Преображенец, граф!

Чтобы переменить направление тяжелого для него разговора, граф Орлов молвил:

– Слышал, Ваше Величество, молодой король Прусский учреждает Военную коллегию в семи Департаментах…

– Да, намедни читала об оном. А вот наш герой, граф Петр Александрович Румянцев, обмолвился, буде он стал бы Президентом Военной Коллегии, то подал бы первый рапорт о ее уничтожении.

Орлов искренне изумился:

– Уничтожении Военной Коллегии?

– Стало быть – так!

Орлов недоверчиво, едва заметно, ухмыльнулся:

– Любопытно он, однако, рассуждает…

Екатерина досадливо махнула рукой.

– Люди меняются, граф! Да что мы все о политике! Лучше расскажите, как поживаете, как семья, как ваши рысаки?

Рысаки были коньком графа. Последовал обширный рассказ конезаводчика, коий, правда, занял не более пятнадцати минут. Алексей Орлов, знал меру и вовремя остановился. Другие уже в нетерпении кусали губы и ногти, желая приблизиться к государыне. Напоследок он спросил:

– Ну, как там князь Потемкин обживает наш Крым?

Лицо императрицы ожило, глаза засветились:

– Теперь он прозывается князем Потемкиным-Таврическим. Она поправила рукав глазетового платья и продолжила:

– То, что сей министр сделал за десять лет своей государственной деятельности, просто поразительно, граф! На голом месте он основал города, – Екатерина стала загибать пальцы, – Николаев, Херсон, Севастополь, Симферополь, улучшил и благоустроил прежние. Каковой флот построил! Единым словом, Светлейший князь сумел воплотить наши идеи в реальность. Кстати, граф, недруги князя говорили, что реформа Потемкиным конных войск разрушила армию, но как же они меня, смею вас уверить, обманывали!

Орлов учтиво склонил голову.

– Браво князю Потемкину-Таврическому, государыня! Ходят слухи, – сказал он, – Черноморский флот подчиняется токмо ему, а не петербургскому адмиралтейству…

Екатерина перебила его:

– Да, ему! – ответствовала она. – Он его построил, он им и командует!

Алексей Орлов согласно кивнул и полюбопытствовал:

– Он является командующим и иррегулярных войск?

– И сие так! Казаки, думаю, с желанием подчиняются его руководству. Вы же знаете, граф, каков князь Потемкин-Таврический. Ему подчиняться – одно удовольствие, – добавила она с двойным смыслом, отчего граф, бросил на нее настороженный взгляд и, криво улыбнувшись, откланялся. К императрице тут же подошла чета Салтыковых, следом за ними – Волконских.

За неделю пребывания в Москве, императрица, помимо некоторых государственных дел, успела подписать указ о Бестужевском доме, теперь пожалованный ее советнику Александру Андреевичу Безбородке. А такожде нашла время подобрать подарки для своих внуков. Купила кое-какие вещи, по просьбе графа Орлова-Чесменского, для его тещи, живущей в Петербурге. Не забыла графиню Екатерину Скавронскую, день рождения коей было в середине июля. Для крепостной актрисы графа Шереметьева, Жемчуговой Прасковьи, приобрела изящную статуэтку, по просьбе своей подруги Анны Нарышкиной, попросившей об том в последнем письме.

Поезд императрицы двинулся дальше и остановился переночевать в Твери. Поутру, нашлись, наконец, утерянные письма Светлейшего князя, и она послала ему теплое, полное признательности ответное письмо:

«Друг мой Князь Григорий Александрович. Когда из Москвы к тебе я сбиралась писать, тогда твои письмы от 22 июня из Кременчуга так были засунуты, что я их, спеша, найти никак не могла. Наконец здесь, в Твери, куда я приехала вчерась, я уже их открыла. Извини меня, мой друг, в такой неисправности. Теперь на оные имею ответствовать: во-первых, расположение умов и духов в Кременчуге по отъезде моем мне весьма приятно, а твои собственные чувства и мысли тем наипаче милы мне, что я тебя и службу твою, исходящие из чистого усердия, весьма, весьма люблю, и сам ты безценный. Сие я говорю и думаю ежедневно.

Мы до Москвы и до здешняго места, доехали здоровы, и дожди за нами следовали так, что ни от пыли, ни от жаров мы не имели никакого безпокойствия. Тебе казалось в Кременчуге без нас пусто, а мы без тебя во всей дороге, а наипаче на Москве, как без рук.

В Петров день на Москве, в Успенском соборе Платона провозгласили мы митрополитом и нашили ему на белый клобук крест бриллиантовый в пол аршина в длину и поперек, и он во все время был, как павлин Кременчугский.

При великих жарах, кои у вас на полудни, прошу тебя всепокорно, сотвори милость, побереги свое здоровье ради Бога и ради нас и будь столь доволен мною, как я тобою. Прощай, друг мой, Бог с тобою. После обеда еду ночевать в Торжок.

Тверь. 6 июля 1787

За четыре эскадрона регулярных казаков благодарствую. Ей Богу, ты молодец редкий, всем проповедую.»

* * *

Выехав из Первопрестольной четвертого июля, императрица Екатерина Вторая Алексеевна с сопровождением, вернулась в Царское Село одиннадцатого июля, где ее с нетерпением ждали царедворцы и подруги – фрейлины. Анна Никитична Нарышкина, Варвара Васильевна Голицына, Варвара Николаевна Головина в слезах подлетели к ней, как токмо ее карета остановилась у подъезда дворца. За их спинами, не стесняясь своих слез, стояли камердинер Захар Зотов и другие придворные.

Едва Екатерина ступила в пределы любимого дворца, дав самые необходимые распоряжения, она пожелала отдохнуть в своей любимой спальне. Ее накормили, расшнуровали, раздели, искупали и уложили спать. Протасову же Анну Степановну и Перекусихину Марию Саввишну основательно измучили вопросами. Токмо через неделю наперсницы – подруги собрались вокруг, пришедшей в себя после путешествия, государыни, дабы подробно расспросить о проделанной далекой поездке. Нарышкина, глядя на похудевшую государыню, покачивая головой, сострадательно испрашивала:

– Как же ты, матушка, сумела преодолеть таковые расстояния! Колико же тебе пришлось трястись в каретах, терпеть качку в Днепре-реке. Миленькая моя, как же ты исхудала!

Екатерина сердечно, с удовольствием обняла ее.

– Ну, перестань причитать, Анна Никитична! Имели быть неудобства, то – правда. Но, и правда та, что было гораздо и хорошего в том путешествии. Я встретила много любезных людей. Провела сериозные переговоры с Римским императором, с Польским королем. Поелику я не сожалею ничуть об тряске и качке, милая моя.

– Да ты ж у нас, аки пчелка, из всего найдешь нектар, душа моя, – говорила, с любовью заглядывая ей в глаза, Никитична! – Расскажи же, любезная государынька наша, что видела, что, порадовало, что удивило тебя.

На руках у Никитичны сидел котенок, подарок Светлейшего, который он преподнес государыне, перед самым ее отъездом из Крыма. Екатерина потянулась за ним.

– Дайте мне, пожалуйста, моего красавца – Черныша, – попросила она. Усевшись с котиком, поглаживая его, она переспросила:

– Стало быть, о чем мы говорили, сударыни?

Нарышкина повторила вопрос.

– Не токмо удивило, а поразило! – ответствовала, улыбаясь, императрица. – Давай, киса, сядем на мягком диване, – обратилась она к котенку. – У меня для вас, дорогие мои, полчаса, засим, надобно заняться делами государственными, – предупредила она подруг, усаживаясь. – А поразили меня новые города, построенные под руководством Светлейшего князя Потемкина-Таврического.

– Таврического! – воскликнули подруги и повернулись к Королеве. – Для чего ты намедни нам об том и слова не молвила?

– Хотела, чтоб услышали из уст Ея Величества, – ответствовала, задрав нос, Протасова. Анна Никитична укоризненно покачала головой:

– Ах, Королева, Королева…

– Еще успеете разнести сие известие по всему городу, – сказала с доброй усмешкой Анна Степановна. – Лучше не перебивайте, слушайте государыню.

Екатерина терпеливо переждав их перепалку, продолжила:

– Так вот, в каковых дворцах я жила, вы, думаю, услышали от Королевы, а вот мне сказывали, что в Крыму даже питьевой воды нет, на самом же деле все там с водой в порядке. Сказывали, что все прожекты городов князя Потемкина не более, как мираж, на самом деле они есть! Зрили бы вы, каковые города построил князь! Таковые я и не мечтала увидеть! Не говоря уже о множестве деревень и поселений.

– Кто же там проживает? – тут же задала вопрос Анна Никитична.

Екатерина важно ответствовала:

– Населил Светлейший князь пустые земли греками, молдаванами, армянами, немцами и другими народностями. Есть даже корсиканцы!

– Вот и пожалуйте! Мы все поражались всему увиденному, – развела руками Перекусихина. – А худые люди говорили, что князь хвастун, ничего не строит, токмо тратит казенные деньги, а свои достижения он придумал сам.

– Враки все это! – сказала императрица. – Построил прекрасные города, чудесные дома для жилья, красивые церкви, дворцы, парки и сады. За то и дала ему имя – Таврический. Я уж не говорю о флоте. Он выстроил целый флот на Черном море, адмиралом коего теперь и состоит!

Императрица замолчала, поглядывая, каковое впечатление произвели на подруг ее слова. Протасова напомнила:

– А каковая армия! Каково они выступили в сражении под Полтавой!

– Да, душенька, Екатерина Алексеевна, вчерась Анна Степановна рассказывала об игрушечной Полтавской битве. Не верится даже, ужели так и в самом деле было? – обратилась Нарышкина к Екатерине Алексеевне.

– Мне самой поначалу не верилось! Картина была, однако, незабываемая! Суворовцы постарались, я бы каждого из них расцеловала. Солдатушки мои! – расчувствовалась императрица.

Она повернула к Королеве раскрасневшееся, видимо, от приятных воспоминаний, лицо.

– А помнишь, Королева, каковая была легкая кавалерия в Кременчуге? – спросила она и тут же ответила:

– Любо-дорого посмотреть!

– А Балаклавские амазонки! Каковые красавицы-гречанки! – воскликнула Протасова. Сам красавец – император Иосиф не утерпел, поцеловал одну из них!

– О, да! Поцеловал, так поцеловал!

– А каковые матросы! Нет, матушки мои, никогда и никому не победить русский народ, – заметила Перекусихина.

– Кто бы сомневался! – не замедлила поддержать ее Нарышкина.

– Никто не победит нас!

– Русский народ наисильнейший! У русского солдата либо грудь в крестах, либо голова в кустах, – изрекла Екатерина Алексеевна.

– А как же татарва? Каковые они? – с замиранием сердца, спросила Никитична, прижимая скрещенные руки к груди.

Ея Величество, ответствуя на вопрос подруги, молвила:

– Татары? Люди, как люди. Однако, наши Казанские татары мне пуще нравятся. Диковаты крымские татары: мусульмане твердые, не уважают православных.

– Бусурманы, одним словом! – сказала, сдвинув брови Нарышкина.

– Бусурманы, – согласилась Екатерина. – Но, потом узрите: пройдет лет двадцать, и они по-другому будут смотреть на православных.

– Когда сие станется! – Через двадцать лет… Уж меня, небось, на свете не будет, – заметила со смехом Анна Никитична.

Екатерина бросила на нее укоризненный взгляд:

– Ужели, умирать собралась? Уж поживи мне на радость, прошу тебя…

Нарышкина знала, что императрица не переносила разговоры о смерти и поскорее успокоила ее:

– Да, я сто лет проживу, голубушка, Екатерина Алексеевна! Сие я так, к слову. Не слушайте меня, глупую…

Разговор о путешествии не прекратился бы и через три часа, но императрице надобно было уходить упражняться с Безбородкой неотложными делами.

13 июля она нашла время отписать Светлейшему князю:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Третьяго дни окончили мы свое шести тысячеверстное путешествие, приехав на сию станцию в совершенном здоровье, а с того часа упражняемся в разсказах о прелестном положении мест, Вам вверенных губерний и областей, о трудах, успехах, радении, усердии, попечении и порядке, Вами устроенном повсюду. И так, друг мой, разговоры наши почти непрестанные замыкают в себе либо прямо, либо с боку твое имя, либо твою работу.

Пожалуй, пожалуй, пожалуй, будь здоров и приезжай к нам безвреден, а я, как всегда, к тебе и дружна, и доброжелательна.

Царское Село. 13 июля 1787 г.

Император приехал в Вену. Фландрия и Брабантия бунтовать не перестают. Он туда наряжает 30 000 войска. Голландцы двое суток держали Принцессу Оранскую, сестру Короля Прусского, под арестом. Посмотрим, как братец сие примет. Людвиг XIV за сие заставил бы их кричать курицею. Агличане наряжают 12 кораблей и уже фракции Оранской помогают деньгами. Вот вести, каковы есть в здешнем месте.

Тепло и фрукты мы наехали лишь на севере, а у вас ни жаров, ни фруктов нет, сим вас теперь дразнить станем. Саша весьма милый человек. Просим его любить и миловать, и он тебя любит душою».

Через четыре дня она уже читала письмо от князя Таврического:

«Матушка Государыня! Я получил Ваше милостивое писание из Твери. Сколь мне чувствительны оного изъяснения, то Богу известно. Ты мне паче родной матери, ибо попечение твое о благосостоянии моем есть движение по избранию учиненное. Тут не слепой жребий. Сколько я тебе должен. Сколь много ты зделала мне отличностей. Как далеко ты простерла свои милости на принадлежащих мне. Но всего больше, что никогда злоба и зависть не могли мне причинить у тебя зла, и все коварства не могли иметь успеху. Вот что редко в свете. Непоколебимость такого степеня тебе одной предоставлена.

Здешний край не забудет своего счастия. Он тебя зрит присно у себя, ибо почитает себя твоею вотчиною и крепко надеется на твою милость.

Благодарю за Катиньку, которая хвалится чувствительно милостями ей оказанными. Впротчем у нас все благополучно. Я еду в Елисавет от здешних несносных жаров: там место выше. Однако же, благодаря Бога, болезней нет, а ежели кто и занеможет, выздоравливает скоро. Прости, моя благотворительница и мать, дай Боже мне возможность доказать всему свету, сколько я тебе обязан, будучи по смерть вернейший раб

Князь Потемкин Таврический

17 июля 1787. Кременчуг

P. S. Прилагаю доклад об артиллерии морской. Естли последует повеление доставить мне оную, то зделайте одолжение, препоручите сие Адмиралу Пущину. Он поскорей повернется.

Доставить же чрез Ригу и оттоль на барках до Витебска, отколь перевезут восемьдесят верст до Дубровны сухим путем, а оттудова прямо до Херсона водою. Мелководье Днепра остановило транспорты лесов выше порогов. Я предпринял из польских лесов доставлять сухим путем.»

Записки императрицы:

Город токмо и говорит, что об царской поездке в Крым. Мною положено одним из первых вознаградить статс – секрета-ря Александра Храповицкого медалью, в благодарность за привнесенную отменную помощь своей императрице во время поездки на юг страны.

Мой советник – славянофил Иван Перфильевич Елагин внес предложение о создании словаря русского литературного языка и руководства по риторике и пиитике. С его благословения издан «Драматический словарь», содержащий в алфавитном порядке названия всех пиес с указанием имен сочинителей.

* * *

Путешествие в Крым обошлось казне, по подсчетам Екатерины, примерно в двадцать мильонов рублев, но «шкурка выделки стоила»! К тому же, кто из королей и императоров отважился бы за чет своей страны кормить и развлекать таковое количество посланников из других стран? Вот и пусть весь мир посмотрит на богатство и щедрость Российского государства! Проделанный путь оказался поистине на пользу отечеству и в финансовом, и в политическом, и дипломатическом отношениях. По крайней мере, императрица Екатерина Алексеевна ведала, в каковом восторге остались граф де Сегюр и его друг принц де Линь. Они не уставали восторгаться богатством степного края, быстрым развитием городов, отличным устройством войска, новыми военными портами и прелестью южной природы в Крыму. Конечно, и тот и другой, расписывали об увиданном в своих письмах во Францию, Австрию, Пруссию и иные страны. Впрочем, и другие посланники не скупились в описаниях Крыма, отсылая свои письма на свою Родину. Все оное должно было, по разумению дальновидной Екатерины, привести Европу в удивление. Пусть теперь знают, каковыми источниками богатства и могущества на юге страны располагает Россия!

Сие путешествие, помимо, якобы контроля над действиями Потемкина, долженствовало, по плану императрицы Екатерины, превратиться в торжество Первого министра и ее самой не токмо пред своим окружением, всей империей, но и пред Европой и всем остальным миром. Конечно же, Екатерина тщилась показать Порте и ее союзникам свою силу, которая бы внушила ее врагам и недоброжелателям страх пред Россией.

Однако, ко всему, надобно добавить то огромное значение, которое оказало путешествие императрицы на юг страны. По ходу движения ее поезда из Петербурга до Киева, была проведена строгая ревизия губерний России, направленная на борьбу со взяточничеством, мздоимством и всяких других злоупотреблений. И как последствие сей ревизии – способствовать дальнейшему развитию страны во всех сферах, понеже улучшали свою работу все губернии, уверенные, что и их когда – то соберется навестить сама государыня. Екатерина не раз объясняла своему окружению, что она путешествует не для того, чтобы видеть города и области, кои были ей известны по планам и описаниям, но дабы видеть людей, и предоставить им возможность видеть свою императрицу, дать им приблизиться к ней, подать ей жалобы, и, таким образом, с ее помощью, искоренить злоупотребления, упущения и несправедливости, бытующие в жизни государства. Даже самый слух о возможном путешествии, полагала императрица, уже может быть полезным.

Недоброжелатели говорили, что на устройство вновь приобретенного края, Потемкин израсходовал сотни мильонов рублев. Одна Екатерина знала точную сумму денег. Она была огромна, но она не жалела об том, понеже знала – все окупится с лихвой. Естественные богатства края привлекут промышленников и торговцев в растущие города, к новым портам направятся иностранные коммерческие суда, понеже морские пристани она освободила от пошлин на пять лет. Степная часть Новороссии заселится земледельцами из России, поскольку им она предоставила большие льготы. По ее указу, крымские татары освобождались от платежа податей и других повинностей, дома их – от постоя войск, семейства – от рекрутского набора. Им было дано право свободно совершать магометанские богослужебные обряды и разбирать дела по шариату. Мурзы и простые татары такожде не были оставлены без наград. Все мурзы были возведены в дворянское достоинство по свидетельству двенадцати лиц об их благородном происхождении. Правительство, в лице Потемкина, не препятствовало переселению татар в Турцию, и, вначале, их выселилось до восьмидесяти тысяч человек. Засим, многие из них, видя разумную политику России и не найдя обещанных льгот в Турции, просились обратно. Однако, сам Шагин-Гирей, подписавший отречение от ханства четыре года назад, и проживающий то в Воронеже, то в Калуге, по приезде императрицы, стал настойчиво проситься уехать в Турцию, мотивируя сие тоской по всему мусульманскому, и по своему народу, который, в массе своей, проживал теперь там. Императрица не стала препятствовать его отъезду: что ж его держать? Знать, «коли не сошлись обычаем, не бывать и дружбе».

Записки императрицы:

Депеша, полученная от Якова Булгакова, сообщила о том, что еще первого июня, по наблюдению русского резидента Пизани, великий визирь Юсуф-паша, поддерживаемый имамами, янычарами, подстрекает чернь, чтобы запугать Султана и внушить, что народ хочет войны, а инако он взбунтуется. Их армия, насчитывающая триста тысяч, сдерживается токмо волей султана, коий настроен на мир.

* * *

Колиньера, помощника де Сегюра по посольским делам, распирало от любопытства. Который день он все расспрашивал товарища о поездке на юг. Граф токмо вернулся из Гатчины, куда Великий князь Павел Петрович вызвал его и принца де Линя, дабы в подробностях из первых рук расспросить о путешествии в Крым. Колиньер, расспрашивая де Сегюра, все вздыхал, видимо, от зависти, что ему никогда не придется принять участие в таковом путешествии.

– С кем из наших соотечественников вам пришлось там встретиться, граф? – жадно вопрошал он.

– Всего лишь с троими.

Колиньер удивился:

– Токмо троими?

Де Сегюр пожал плечами:

– Могло быть и более, но, по случаю глупостей, наделанных недавно в России некоторыми молодыми французами и, такожде из опасения, чтоб сие не повредило моим намерениям сблизить Россию с Францией, и рассеять предубеждение императрицы противу нас, я принужден был просить господина министра и отца моего, чтобы они реже и осторожнее дозволяли нашей молодежи выезжать в Россию. Они меня поняли, поелику в Киев прибыли токмо два француза, оба достойные люди: Александр Ламет и граф Эдуард Дилльон. Лафайет тоже желал приехать, но понеже он был выбран в члены Собрания государственных чинов, то и не мог исполнить своего намерения. Императрица сожалела об оном: она весьма сильно желала познакомиться с ним.

– А как она приняла Эдуарда Дилльона и Александра Ламета.

– С отличным благоволением. Ты ведь знаешь, что умная, честолюбивая государыня любит покорять собой аттенцию людей, особливо достойных, поколику они, всем известные по имени, достоинствам, подвигам, талантам, успехам в свете, премного распространяют славу монархов, польстивших их самолюбию.

– Да, особливо с Ламетом не соскучишься.

Луи де Сегюр рассмеялся, вспомнив забавный случай.

– Раз, между Ламетом, – принялся он рассказывать, – и императрицей зашел разговор о дяде Ламета, маршале де Брольи. Императрица Екатерина Алексеевна восторгалась подвигами полководца, потом вдруг изразила сожаление: «Да, мне всегда было жаль французов, что сей знаменитый маршал, слава и украшение своего отечества, не имеет детей, которые наследовали бы славу его имени и были бы так же известны в летописях войны».

Колиньер засмеялся вместе с де Сегюром, но Колиньер продолжал любопытствовать:

– Ну, и что дальше, – нетерпеливо расспрашивал он.

– Что дальше? Ламет ответил: «Сие замечание было бы лестно для маршала, но, к счастью, оно ошибочно. Ваше Величество имеет о нем неверные сведения: дядя мой такожде счастлив в женитьбе, как и на военном поприще: у него большое семейство: он отец двадцати двух детей».

– Ах, как императрице было неловко, должно быть! – воскликнул Колиньер.

– Наверное, – предположил де Сегюр. – Хотя, на самом деле, как она могла знать об оном количестве детей маршала?

Колиньер, переварив рассказ Сегюра, снова приступил к нему с расспросами о путешествии. Граф часа два рассказывал в подробностях приключения. Среди прочего ему, вспомнился генерал Каменский, с коим он познакомился в Киеве. Рассказ о нем более всего поразил посольского помощника.

– Сей генерал, – рассказывал де Сегюр, – человек живой, суровый, буйный и вспыльчивый. Один наш соотечественник, мсье Бопье, напуганный его гневом и угрозами, пришел ко мне искать себе убежища. Он в страхе поведал мне, что, определившись в услужение к Каменскому, он не мог довольно нахвалиться его обхождением, покуда они были в Петербурге, но как скоро господин увез его в деревню, все переменилось. Вдали от столицы сей генерал превратился в дикаря: он обходился с людьми своими, как с невольниками, беспрестанно ругался, не платил жалованья и бил за малейший проступок иногда и тех, кто не был виноват. Не стерпев такового обращения, Бопье убежал и приехал в Киев. Здесь его предупредил один доброжелатель, что сей генерал поклялся отменно отметелить его, естьли он попадется ему в руки.

Колиньер слушал с расширенными глазами. Сегюр возмущенно говорил, что сей рассказ соотечественника весьма возмутил его, и он, отправившись к генералу, объявил ему, что не потерпит такого обхождения с французом. Каменский нашел странным, что де Сегюр вмешивается в дела его слуг и объявил, что, несмотря ни на что, он разделается с ним. Словом, граф потребовал обещание оставить несчастного в покое, иначе пожалуется самой императрице. Токмо из боязни разгневать государыню, Каменский отстал от напуганного Бопье.

– Меня б он не побоялся, он готов был пойти со мной на дуэль, – довершил свой рассказ де Сегюр. – Слава Богу, что его страшит гнев императрицы или Потемкина! В конце концов, он обещал исполнить мои требования, и мы расстались.

– Знаю, таковые русские встречаются, – прокомментировал Колиньер. – У себя дома, они деспоты, а на людях – сама доброта. Похоже, он ненормальный человек… Бедные его солдаты!

Оба помолчали, пока Колиньер не испросил:

– Вы ведь сегодня были у Великого князя. Как он? Как полюбопытствовал о поездке?

– Расспрашивал подробно. Когда я заметил, что не все было осмотрено императрицей из того, что планировали, он, вспылив, выпалил: «Вот почему женщине не положено управлять, тем паче такой огромной страной!»

Колиньер осуждающе покачал головой:

– Больно горяч! Пора б ему знать, что горячность мешает, спокойствие же помогает.

– Вспыльчив, но, пожалуй, отходчив.

– Правильно я полагаю, что главнокомандующий Потемкин, ваш друг, совсем не таков, как Великий князь?

Де Сегюр, хмыкнул:

– Ну, что ты сравниваешь несравнимое? Князь Потемкин на своем месте! За что ни возьмется, уж конца добьется! Он никогда не смотрит на часы, и его подчиненные следуют за ним, просиживая за карточным столом. Но в то же время, князь успевает просматривать горы бумаг, даже во время игры в карты или шахматы.

– Словом, – эдакий Юлий Цезарь.

– К слову сказать, у него довольно много талантливых и энергичных единомышленников, он не мешает им проявить себя, к примеру, среди них Александр Суворов. Знаю, такожде, что князь почитает главным своим достижением, что добился назначение главнокомандующим Черноморского флота своего друга, Федора Ушакова.

Рассказывая, де Сегюр, паки весело заулыбался. Кивнув Колиньеру, сказал:

– Ты бы лучше спросил, что и как князь Потемкин откушивает за столом…

Колиньер сделал любопытствующее лицо:

– И что же изволяет откушать ваш Потемкин?

Де Сегюр сел лицом к спинке стула, оперся левой рукой и принялся перечислять, загибая пальцы правой:

– У него на обеденном столе икра с Каспийского моря, лосось с Волги, телятина из Архангельска, баранина из Бухары, молочный поросенок из Польши. И изрядное количество оного он умудряется впихивать в себя. Можливо себе таковое вообразить?

Колиньер, покуда еще обдумывал сообщение о кулинарных изысках Светлейшего князя, де Сегюр продолжил:

– А потом… – он поднял палец и тихо добавил:

– А потом наступает время любви. Ту из любовниц, которая на то время занимает главенствующее положение, называют старшей султаншей.

У Колиньера загорелись глаза.

– И кто же у него в султаншах?

– О! – граф махнул рукой, – у него их много. Это отдельная история.

* * *

Екатерина наблюдала, как восторги, кои она высказывала по возвращении из Крыма окружающим, не всех радовали. Завистники закатывали глаза к небесам, кривили губы и, молча, завидовали. Потемкин знал об оном отношении к себе. Сегодни она отправила ему письмо:

«Друг мой Князь Григорий Александрович. Письмо твое я получила на сих днях и из оного увидела, колико тебя обрадовало мое письмо из Твери. Между тобою и мною, мой друг, дело в кратких словах: ты мне служишь, а я признательна. Вот и все тут. Врагам своим ты ударил по пальцам усердием ко мне и ревностию к делам Империи. Радуюсь, что ты здоров. От фруктов прошу иметь воздержание. Слава Богу, что нет болезни и больных.

Дела в Европе позапутываются. Цесарь посылает войски в Нидерландию. Король Прусский противу голландцев вооружается. Франция, не имев денег, делает лагери. Англия высылает флот и дает Принцу Оранскому денег. Прочие державы бдят, а я гуляю по саду, который весьма разросся и прекрасен. Прощай, Бог с тобою.

Из Царского Села. Июля 27, 1787»

На следующий день она получила от князя внеочередное, но важное письмо:

«Всемилостивейшая государыня, Исполняя Высочайшую Вашего Императорского Величества волю о заведении столь нужного здесь для Адмиралтейства навигационного училища, положил я, опричь народных школ, все принадлежащие губерниям, Высочайше мне вверенным, училища соединить, дабы начать вдруг обучением большего числа учеников. Сие будет основанием Екатеринославского университета, которого цель будет к морскому употреблению. Греки врожденную имеют способность, то я сим всеподданнейше прошу повелеть: их уже в Петербург более не отсылать, а училище, тамо находящееся, присоединить в Екатеринослав, оставя теперь находящихся доучиться, где я приказал завести класс навигационный.

Господин церемониймейстер Мусин-Пушкин из усердия берется иметь надзирание в мое отсудствие за греческим училищем. По охоте и прилежности его будет правление хорошее. И я на него, как на себя, надеюсь. Благоволите, Всемилостивейшая Государыня, ему препоручить должность директора к управлению подо мною помянутого училища.

Как школы народные должны быть приуготовлением к вышним классам, то не благоугодно ли будет и в тех преподавать краткое понятие о навигации, об архитектуре морской и номенклатуру терминов. Таковые ученики с основанием вступать уже будут и при начале их учения откроется способность каждого. Из Харьковского училища и Кременчугского прошедшие геометрию скоро поспеют на море, и я все силы к обучению их употребить приказал.

Из солдатских детей много отданы в мастерствые. Естьли Бог поможет, то в краткое время обойдемся без заимствования. Для Екатеринославских строений нужон архитектор. Я не знаю, где взять, то и прошу снабдить меня оным.

Матушка Государыня. Слава Богу, сохранившему тебя здраву во все трудное путешествие, которое нам навеки останется приятнейшим напоминовением. Будь, моя матушка родная, здорова и во всяком удовольствии. Я бы тебе душу свою отдал, естьли бы возможно было. Столь ты меня осыпала милостьми. Осенью мы будет сеять леса, садить сады, а потомки наши раз-сказывать будут: вот роща, которую Екатерина Великая приказала посеять; вот дерево каштанное, которое она приказала сажать на песчаных местах; а пивши хорошую воду, воспоминать будут о твоем попечении. Теперь везде тут ключей около Екатеринослава найдено уже двадцать. В Кременчуге жар несносный и духота. Я еду в деревню жить, в семидесяти верстах отстоящую, да и все разъезжаются.

Что пишете мне, матушка, об Александре Матвеевиче, и я то же об нем скажу. Притом верьте, что очень его люблю.

Куда бы хорошо, матушка, естьли бы Голландия довела французов до драки с англичанами.

Прости мне, безценная благотворительница. Я по смерть вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин-Таврический»

Екатерина, еще раз, мысленно поблагодарила Всевышнего за то, что у нее есть таковой министр, коему до всего есть дело. Теперь вот его волнует морское образование детей. И как ей после сего не чтить, не уважить его?

Записки императрицы:

29 июня, архиепископ Платон возведен в сан митрополита. Сюда прибыл гишпанский полковник граф Франсиско Миранда с письмом от генерал-фельдмаршала Петра Румянцева-Задунайского для вице-канцлера графа Остермана. Был у меня, сей гишпанец показывает незаурядные знания и многие другие достоинства. Однако гишпанский министр граф Нормандес и поверенный в делах г. Маканаз тщатся доказать, что сей граф никакой не граф, а оное имя себе присвоил, после какого – то преступления у себя в Гишпании, что с трудом верится. Словом, пробыв здесь недолго, он отправился в Швецию с моим письмом к нашему посланнику Андрею Разумовскому. Засим он держит пусть в Лондон.

Сегодни получена депеша от нашего посла в Гишпании, Зиновьева, тоже пишет, что Миранда – авантьюирист. Как мог его пригреть князь Таврический?

* * *

Прошли какие-то недели, после завершения путешествия в подлунный мир, и в жизни Екатерины, казалось, наступил новый период любви и благоденствия. Ко всему, стала известна радостная новость: наконец, отбыла из Петербурга на своей элегантной, но потрепанной, яхте, изрядно надоевшая ей и всему двору – аглинская герцогиня Элизабет Кингстон. Не получилось у сей миледи, ни за какие посулы, заманить к себе, три года назад, в Лондон, племянницу Светлейшего князя – Татьяну Энгельгардт, да и сам князь, почти сразу потеряв интерес к молодящейся, одевавшейся, как молоденькая девушка, герцогине, перепоручил ее заботам своего молодого адъютанта – Михаила Гарновского, который сам вскорости стал ее полюбовником. Естьли б не наводнение семьдесят седьмого года, Кингстонша, как прозвали ее в народе, в тот же год покинула бы брега Невы, но пришлось остаться, дабы отремонтировать яхту. Надобно отдать должное сей герцогине: она вложила свои капиталы весьма разумно, купив в Везенбергском уезде мызы, на которых развернула винокурение, а для сбыта продукции винного завода, приобрела «Красный кабачок» на Петергофской дороге, тот самый, где она заночевала с княгиней Екатериной Дашковой в ночь вступления на Российский престол. Не успела Екатерина порадоваться приятному известию, что яхта герцогини Кингстон оставила брега Невы, как государственные заботы и хлопоты вновь потребовали ее энергии и аттенции. Ее посланник в Польше, Отто Штакельберг, прислал депешу с сообщением, что Порта обратилась ко всем нациям и принцам магометанской веры, вплоть до Великой Татарии и Бухары, с призывом совместно противостоять опасности, которой подвергается религия и империя из-за планов, которые вынашивают европейцы, желая увеличить свои владения за счет Османской империи. Стало известно, что Маврогени, молдавский господарь, сообщил Порте сводный план, согласованный между двумя имперскими дворами и Веницианской республикой, к коему должон был примкнуть и Неаполь, относительно полного раздела Европейской Турции. После получения сей предательской информации от господаря Маврогени, двенадцатого августа был арестован Яков Булгаков. Порта потребовала от русского дипломата заведомо невыполнимые требования: возвращения ей Крыма, признания Грузии вассальным от нее государством, открытие турецких консульств в городах России и аннулирования Кучук-Кайнарджийского мира. Ее чрезвычайный и полномочный посол в Турцию, Яков Булгаков, естественно, отверг их. Не смотря на то, что за русского посла благородно просил у султана Хамида французский дипломат Шаузель, пятого августа Булгаков, вместе с сотрудниками посольства, был арестован и заточен в страшную тюрьму, Семибашенный замок, что означало начало войны. Султан тайно, до объявления войны, послал к Очакову эскадру. Таким образом, Порта, несмотря на подписанный ими вечный мир, вероломно нарушила его. Турция имела намерение взять реванш!

Екатерина была вне себя! Кабинет-секретари Александр Безбородко и Александр Храповицкий тщились успокоить ее:

– Государыня, в крепости Севастополе, вы сами изволили узреть, на якоре стоят пять линейных кораблей, двадцать фрегатов, множество мелких судов и восемь линейных достраивающихся кораблей.

Екатерина, перебирая оборки рукавов, говорила отрывисто, глядя куда-то в пространство:

– Одна беда, Александр Андреевич: главная база – Севастополь и сам флот наш слишком молоды! Экипажи, в большинстве своем, состоят из малоопытных и не обстрелянных офицеров и матросов! Еще бы год нам….

Александр Храповицкий поддержал Безбородку:

– Не волнуйтесь, государыня-матушка, страшна беда, пока не пришла. Русские быстро всему научаются: еще лучше, нежели наши враги наши моряки научатся морскому делу.

Но Екатерина, зная, каковое сейчас время переживает ее Первый министр, сделавшись весьма нервной, приказала Безбородке приготовить Порте ответную ноту, пересмотреть все бумаги, касательно всех договоров с турками. Храповицкому приказала помогать ему во всем. Хотя ей было давно понятно, что турки так просто не оставят свои потери, она, совершенно потрясенная, ушла в свои покои и слегла с головной болью.

* * *

Война шла уже полным ходом, а Великий князь Павел Петрович был паки не у дел. Взрослый мужчина, отец пятерых детей, он тоже хотел защищать свое отечество. Посему, через две недели после объявления Турцией войны, Великий князь просил позволения отправиться вместе со своей женой в армию Потемкина в скромном звании волонтера. В храбрости своего сына Екатерина не сомневалась: тот мог с легкостью и жизнь отдать, но само присутствие его в армии Потемкина, лишь помешало бы Светлейшему князю. Екатерина уговоривала его остаться в своей Гатчине, пеняя на положение жены, а пуще всего – на скорое окончание военных действий, понеже дело двигалось к зиме. Возражение матери было не по душе наследнику, и он в раздражении спросил:

– Что скажет Европа, видя мое бездействие в военное время? На что Екатерина спокойно и довольно сухо ответствовала:

– Она скажет, что вы есть послушный сын своей агвгустейшей матери.

Кажется, наследник покорился ее воле. И, слава Богу! Ни к чему князю Потемкину таковые волонтеры. И ей теперь можливо было спокойно заниматься делами, связанными с военными событиями. Екатерина вернулась к предложению короля Станислава-Августа относительно подписания русско-польского оборонительного договора. В депеше от первого сентября вице-канцлер Иван Остерман сообщил русскому послу в Варшаве, графу Штакельбергу, о том, что «Ея Императорское Величество убеждена, что в условиях нынешнего кризиса проявляется благоприятная возможность реализовать сей прожект».

Однако предложение Петербурга застопорилось из-за противудействий Берлина. Новый прусский король Фридрих Вильгельм велел передать гетману литовскому, Михаилу Огиньскому:

«Я желаю Польше добра, но не потерплю, чтоб она вступила в союз с каким-нибудь другим государством. Естьли республика нуждается в союзе, то я предлагаю свой, с обязательством выставить сорок тысяч войска на ее защиту, не требуя для себя ничего за это».

Его министр Герцберг прибавил, что король может помочь Польше с возвращением Галиции, отторгнутой Австрией, лишь бы поляки не трогали турок. Екатерина, получив сие известие, досадливо поморщилась:

– Как, все-таки, я не ошиблась: сей толстощекий, прусский король коварнее Макиавелли. К тому же, весьма мстительный.

– Да, сей рыжий молодец, не в пример его дядюшки Фридриху, сказывают, имеет сразу несколько полюбовниц, – заметил Безбородко, но узрев взгляд государыни, опустил глаза и более не поднимал.

– И то Бога надобно благодарить, что, не в пример дяде своему, Фридриху, племянник не к мужчинам, а к женщинам охочь, Александр Васильевич, – изрекла она гневливо.

Одно радовало государыню Екатерину Алексевну: император Римской империи, Иосиф Второй прислал письмо, где, среди прочего, ей дороги были слова:

«Получив известие, что один из слуг ваших в Константинополе посажен в Семибашенный замок, я, другой слуга Ваш, посылаю против мусульман в поход мои войска».

Екатерина мысленно поблагодарила императора, про себя отметив, что не худо было бы, чтоб он послал их в кратчайшие сроки, понеже всем известна медлительность цесарцев. Колико раз они проигрывали сражения, не приняв на военном совете своевременные решения.

Девятого сентября в Санкт-Петербурге был обнародован, подписанный Екатериной, Высочайший манифест о войне с Турцией. Турция получила решительный отказ на требование возвратить ей Крымский полуостров и лишить силы Кучук-Кайнарджийский договор о вечном мире. Было понятно, что турки будут рваться к Крыму, опираясь на свою крепость Очаков. Чтобы взять Крым, надобно было сначала занять Херсон, а ключом к Херсону служил Кинбурн, маленькая крепость на косе, вдающейся в лиман – широкое устье Днепра. Уже двадцатого августа турецкие суда атаковали два русских фрегата под Очаковым. После шестичасового сражения русские корабли отошли. Кровопролитная война входила в полную силу.

Екатерина издала приказ, чтоб генерал-майор Иван Максимович Синельников, соратник Потемкина, обустроил флот и занялся снабжением продовольствия армии. И императрица Екатерина, и князь Потемкин чувствовали, что их армии в состоянии одолеть турок, но страшно переживая за ход военных действий, государыня еще больше переживала за князя Таврического. Потемкин же активно вел укрепительные работы. Он полагал, что следует сюда перевести Балтийский флот. Но еще был не уверен. Главнокомандующий отдал приказ адмиралу Марко Войновичу, с таковыми словами:

«…подтверждаю вам собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемого от храбрости и мужества вашего и подчиненных ваших. Хотя б всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Где завидите флот турецкий – атакуйте, во что бы то ни стало, хотя бы всем пропасть».

Флот из девяти кораблей вышел в крейсерство из Севастополя, искать и поражать турецкие корабли, но был застигнут жесточайшим штормом у берегов Болгарии, недалеко от мыса Калиакрия. Корабль «Святая Магдалена», был унесен в Босфор и взят в плен турками. 44-пушечный корабль «Крым» затонул. «Святой Павел», потеряв мачты, тоже был на краю гибели, его отнесло в сторону Грузии. Князь Потемкин еще не знал о шторме и потере кораблей, но ведал, что русская армия теряет много живой силы. Князь нервничал, а тут еще его давняя лихорадка возобновилась и не давала покоя. Он писал Екатерине:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня! Почти один за другим возвратившиеся курьеры привезли мне дражайшие письмы Ваши. Ты мне покровительница пишешь подлинно, как родная мать, но я не в силах соответствовать столь неописанным твоим милостям.

Прежде всего начну, что Кинбурн неприятель жестоко притесняет, направя все свои бомбарды, и 4 сутки безпрестанно канордирует и бомбардирует, как днем, так и ночью. Вред он причинил еще небольшой. Убито у нас 4, а ранено 10. Бог вливает бодрость в наших солдат. Они не унывают. Я приказал всем тамо находящимся производить винную порцию и мясо. Командует тем отрядом Генерал-маиор Рек, курландец, храбрый и разумный, по-русски разумеет, как русский, и сие много значит для людей. Комендант тамо Тунцельман – человек испытанный. Над всеми ими в Херсоне и тут Александр Васильевич Суворов. Надлежит сказать правду: вот человек, который служит и потом, и кровью. Я обрадуюсь случаю, где Бог подаст мне его рекомендовать. Каховский в Крыму – полезет на пушку с равною холодностию, как на диван, но нет в нем того активитета, как в первом. Не думайте, матушка, что Кинбурн крепость. Тут тесный и скверный замок с ретраншементом весьма легким, то и подумайте, каково трудно держаться тамо. Тем паче, что с лишком сто верст удален от Херсона. Флот Севастопольский пошел к Варне. Помоги ему Бог.

Граф Петр Александрович прислал ко мне два полка пехотных, два карабинерных и Генералу Каменскому приказал следовать с его частию из Орла. Но он еще не двинулся, кроме Ростовского пехотного полку, который из Белагорода пришел уже в Кременчуг. Легче мне будет, как он сюда придет. Тогда я его введу в Польшу, а стоящими отрядами по Бугу буду действовать, ибо граница будет тогда безопасна.

Матушка, рекрут возьмите не меньше 60 тысяч. Ежели теперь сего не зделаете, то никогда армия не укомплектуется и тем самым изведется теперь же. По дороговизне хлеба жители о сем тужить не будут.

Слава Богу, что Император решился принять участие и что скорей объявит войну, то лутче будет.

Между тем, прикажите ласкать агличан и пруссаков. Флот в Архипелаг нарядить нужно. Не меньше двадцати линейных кораблей, а приуготовлять 40. Французам о сем отправлении сказать с тем, что Вы не сумневаетесь, что они дозволят на своих берегах нашему флоту нужные выгоды. То же и агличанам. Тут увидите, как кто отзовется.

Матушка Государыня, что до меня касается, разве Бог даст сил, а то я в слабости большой, забот миллионы, ипохондрия пресильная. Нет минуты покою. Право, не уверен, надолго ли меня станет. Ни сна нет, ни аппетиту. Все в играх, чтобы где чего не потерять. Когда уже удалюсь или скроюсь, что свет обо мне не услышит?! Это проклятое оборонительное положение. Один Крым с Херсоном держит пехотных полков 20. Какая бы из сего была армия! Да больные, ох, много отымают сил.

Матушка, простите, не смогу писать больше. Ежели бы скорей Иван Петрович приехал. В зимние месяцы позвольте мне на малое время приехать в Петербург. Нет способу написать, обо всем изъяснить.

Вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин Таврический

16 сентября,1787. Кременчуг»

* * *

Не успела императрица ему ответить, как пришло новое послание. Екатерине стало ясно, что Светлейший обращается к ней, как утопающий, хватающийся за соломинку:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня. Из флота никакого известия нету. Кинбурн не престают канордировать, и несколько раз турки пытались зделать ночью десант, но нашли наших в осторожности. Я приказал готовиться всеми возможными судами зделать попытку на бомбардирские турецкие суда. Все сие готово будет не прежде, как дней чрез пять. Каменский, Господь ведает, когда еще будет здесь. Пехота, то есть батали-оны гренадерские, частию готовы, а частью не прежде половины будущего месяца. Но я, моя матушка, изнемог до крайности. Спазмы мучат, и, ей Богу, я ни на что негоден. Теперь нужна холодность, а меньше большая чувствительность, какова во мне. К тому же, Боже сохрани, ежели бы зделалась какая потеря, то, естли не умру с печали, то, наверно, все свои достоинства я повергну стопам твоим и скроюсь в неизвестности. Будьте милостивы, дайте мне хотя мало отдохнуть. Ей, немогу. Я все зделал, что можно по сие время сделать: в хлебе уверен, войски, кои формируются, поспевают. Но делать нынешний год – не знаю, что. Графа Петра Александровича войски теперь должны быть заодно с здешними, то следует ему всю иметь команду. К его же флангу и цесарский кордон. Он будет с ними лутче уметь переговорить, имев уже с ними прежде дело. Если б, поруча ему, дозволили мне приехать в Питербург, я бы в дороге обмогся. Матушка, Бог видит, не в силах.

Вернейший и благодарнейший раб Ваш

Князь Потемкин Таврический

19 сентября 1787

P. S. Третья неделя, как я от Вас не имею не единой строки, почему нахожусь в великом душевном безпокойстве толико по делам, как и о Вашем здоровье. Уведомите меня чаще о том и о другом».

Екатерина, потерявшая покой от его последнего письма, писала в ответ:

«Сен 20 ч. 1787

Друг мой любезный Князь Григорий Александрович. Услыша, что сегодня из канцелярии Вашей отправляют к Вам курьера, то спешу тебе сказать, что после трехнедельного несказанного о твоем здоровье безпокойства, в которых ни откудова я не получала ни строки, наконец, сегодня привезли ко мне твои письмы от 13, 15 и 16 сентября и то пред самою оперою, так что и порядочно оных прочесть не успела, не то чтобы успеть еще сего вечера на них ответствовать. Ради Бога, ради меня, береги свое драгоценное для меня здоровье. Я все это время была ни жива, ни мертва от того, что не имела известий. Молю Бога, чтоб вам удалось спасти Кинбурн. Пока его турки осаждают, не знаю почему, мне кажется, что Александр Васильевич Суворов в обмен возьмет у них Очаков. С первым и нарочным курьером предоставляю себе ответствовать на Ваши письмы.

Прощайте, будьте здоровы и, когда Вам самим нельзя, то прикажите кому писать вместо Вас, дабы я имела от Вас известия еженедельно.

Сентября 23, 1787

С Вашими имянинами Вас от всего сердца поздравляю.»

Неожиданная новость о гибели Севастопольского флота во время шторма на Черном море совершенно сбила с ног и без того нездорового князя Потемкина. Главнокомандующий растерялся. Положением воспользовался Капудан паша, по прозвищу «Крокодил морских боев», и высадил десант на Кинбургскую косу. Потемкин, с расстройства, просил Екатерину отстранить его от руководства армией, желая сдать фельдмаршальский жезл. В конце сентября он писал:

«Матушка Государыня, я стал несчастлив. При всех мерах возможных, мною предприемлемых, все идет навыворот. Флот севастопольский разбит бурею; остаток его в Севастополе – все малые и ненадежные суда, и лучше сказать, неупотребительные. Корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не Турки. Я при моей болезни поражен до крайности, нет ни ума, ни духу. Я просил о поручении начальства другому. Верьте, что я себя чувствую; не дайте чрез сие терпеть делам. Ей, я почти мертв; я все милости и имение, которое получил от щедрот Ваших, повергаю стопам Вашим и хочу в уединении и неизвестности кончить жизнь, которая, думаю, и не продлится. Теперь пишу к Графу Петру Александровичу, чтоб он вступил в начальство, но, не имея от Вас повеления, не чаю, чтоб он принял. И так, Бог весть, что будет. Я все с себя слагаю и остаюсь простым человеком. Но что я был Вам предан, тому свидетель Бог.

Вернейший и благодарнейший раб Ваш

Князь Потемкин Таврический»

Прочитав письмо, встревоженная Екатерина, едино токмо и молвила:

– Уже год, как я запретила подписываться «раб Ваш», взамен требую писать «Подданный». Надобно будет ему паки напомнить.

Видя, что ничего допрежь победного не происходило, шли бои и наблюдались большие потери, князь Потемкин, привыкший к быстрым действиям и результатам, хоть и понимал, что «быстро токмо кошки по крышам прыгают», в отчаянии паки писал государыне:

«24 сентября 1787. Кременчуг

Всемилостивейшая Государыня.

Сколько еще достает моего рассудка, то я осмеливаюсь доложить, что без флота в полуострове стоять войскам Вашего Императорского Величества трудно, ибо флот турецкий в Черном море весь находится и многочислен кораблями и транспортами, а посему и в состоянии делать десанты в разных местах.

Одиннадцать полков пехотных, четыре баталиона егерей, 22 эскадрона конницы, 5 полков донских тамо заперты безо всякого действия. Ежели их вывести, силы наши умножатся, получа меньшую окружность для обороны, и войски больше взаимно себе помогать будут иметь удобности. Теперь же все части по своему положению на обороне, а наипаче Кинбурн подвержен всем силам неприятельским, и естьли б не устоял, то Крым с Херсоном совсем разрезан будет, равно как и всякая коммуникация прервется.

Может быть, другой лутче придумать может, но я боюсь, чтобы не было сбытия по моим мыслям.

Вашего Императорского Величества вернейший подданный

Князь Потемкин Таврический

24 сентября 1787»

* * *

Стремясь использовать выгодное положение со своей стороны, турки активно обстреливали побережье с моря и особливо не щадили Кинбурн. Александр Васильевич Суворов получил под команду один из пяти корпусов Екатеринославской армии Потемкина, расквартированный в Херсоно-Кинбурнском районе, где ожидался первый удар турок. Суворов сразу же начал строительство береговых укреплений, хорошо вооружил речную флотилию, базировавшуюся в Глубокой пристани, и особливо сильно укрепил Херсон.

В конце сентября перебежчики-греки сообщили, что турки готовят нападение не на Херсон, а на Кинбурн. Суворов тотчас же отправился туда сам, двинув в Кинбурн подкрепления, и приказал всему оставшемуся флоту идти туда же. Он подоспел к Кинбурнской косе между Днепровско-Бугским и Ягорелыцким лиманами Черного моря, когда у крепости уже вовсю крейсировала турецкая эскадра. Но то, что Суворов уже там, весьма успокоило и даже воодушевило хворавшего главнокомандующего князя Потемкина.

Первого октября, после активной бомбардировки и нескольких неудачных атак, турецкий десант из пяти тысяч отборных янычар, высадились на Кинбурнскую косу и быстрыми пробежками приближались к крепости Кинбурн, прикрывающего Херсонские верфи, охрана которой была доверена Суворову. Тяжелый урон, постигший флот, заставил генерала, отступив, на время перейти к оборонительным действиям. Он расположился в Глубокой пристани, заградив турецкому флоту путь на Лиман.

Екатерина верила в победу, несмотря на донесения о бесконечных атаках Гасана Паши. Она понимала, что размеры власти сосредоточенной в руках Светлейшего князя слишком велики, чтобы можно было с ними кому-то другому справиться.

Подоспело довольно длинное, утешительное и ободряющее письмо императрицы:

«Любезный друг мой Князь Григорий Александрович. По семнадцати денном ожидании от Вас писем, вчерашний день я получила вдруг отправления Ваши от 13, 15 и 16 сентября, по которым Вы получите немедленно мои резолюции. Перечень же оных я здесь припишу, кой час кончу мой ответ на собственноручное Ваше письмо, который я теперь начну тем, что я с немалым удовольствием вижу, что ты моим письмам даешь настоящую их цену: они суть и будут искренно дружеские, а не иные. Безпокоит меня весьма твое здоровье. Я знаю, как ты заботлив, как ты ревностен, рвяся изо всей силы. Для самого Бога, для меня, имей о себе более прежняго попечение. Ничто меня не страшит, опричь твоей болезни. В эти минуты, мой дорогой друг, вы отнюдь не маленькое частное лицо, которое живет и делает, что хочет. Вы принадлежите государству, вы принадлежите мне. Вы должны, и я вам приказываю, беречь ваше здоровье. Я должна это сделать, потому, что благо, защита и слава империи вверены вашим попечениям и что необходимо быть здоровым телом и душою, чтобы исполнить то, что вы имеете на руках. После этого материнского увещания, которое прошу принять с покорностию и послушанием, я продолжаю.

Что Кинбурн осажден неприятелем и уже тогда четыре сутки выдержал канонаду и бомбардираду, я усмотрела из твоего собственноручного письма. Дай Боже его не потерять, ибо всякая потеря неприятна. Но положим так-то для того не унывать, а стараться как ни на есть отмстить и брать реванш. Империя останется Империею и без Кинбурна. Того ли мы брали и потеряли? Всего лутче, что Бог вливает бодрость в наших солдат тамо, да и здесь не уныли. А публика лжет в свою пользу и города берет, и морские бои, и баталии складывает, и Царь-Град бомбардирует Войновичем. Я слышу все сие с молчанием и у себя на уме думаю: был бы мой Князь здоров, то все будет благополучно и поправлено, естьли б где и вырвалось чего неприятное.

Что ты велел дать вино и мясо осажденным, это очень хорошо. Помоги Бог Генерал-Маиору Реку да и коменданту Тун-цельману. Усердие Александра Васильевича Суворова, которое ты так живо описываешь, меня весьма обрадовало. Ты знаешь, что ничем так на меня неможно угодить, как отдавая справедливость трудам, рвению и способности. Хорошо бы для Крыма и Херсона, естьли б спасти можно было Кинбурн. От флота теперь ждать известия.

Несколько датских офицер морских, услыша о войне, хотят к нам в службу идти. Писал ко мне Князь Репнин, представляя свою готовность служить под кем и где мне угодно. Я отвечала, что с удовольствием вижу его расположение и что не премину тут его употребить, где случай предстанет. Отпиши ко мне, надобен ли он тебе или нет, а он пишет ко мне из Сарепты, где он с Вяземским пили царицынские воды; по последнего я послала еще при первом известии, а между тем они от Горичев, кои поехали в Астрахань, сведали о войне, и Репнин ко мне писал, как выше сего. Я не знаю, что Граф Иван Петрович Салтыков мешкает. Я однако велю писать, чтоб ехал скорее.

Один рекрутский набор уже делают, а теперь зделаю другой и почитаю, что не 60, но 80 тысяч взято будет в обеих. Надеюсь, что сие достаточно.

Император, как ты увидишь из бумаг, пред сим к тебе присланных, готовит 120 тысяч, с коими действовать намерен, и множество генералов пожаловал, в числе которых и Линь.

Ласкать агличан и пруссаков – ты пишешь. Кой час Питт узнал о объявлении войны, он писал к Семену Воронцову, чтоб он приехал к нему, и по приезде ему сказал, что война объявлена и что говорят в Цареграде и в Вене, что на то подущал турок их посол, и клялся, что посол их не имеет на то приказаний от Великобританского министерства. Сему я верю, но иностранные дела Великобритании неуправляемы ныне аглинским министерством, но самим ехидным Королем по правилам Ганноверских министров. Его Величество уже добрым своим правлением потерял пятнадцать провинций. Так мудрено ли ему дать послу своему в Цареграде приказания в противность интересов Англии. Он управляется мелкими личными страстьми, а не государственным и национальным интересом.

Касательно пруссаков, то им и поныне, кроме ласки, ничего не оказано, но они платят не ласкою, и то может быть не Король, но Герцберх. Их войски действительно вступили в Голландию. Что французы теперь скажут, посмотрим. Они, кажется, вступятся, либо впадут в презрение, чего, чаятельно, не захотят. Король Французский отдался в опеку, зделал Принципал-министра, отчего военный и морской министр пошли в отставку.

На тот год флот большой велю вооружить, как для Архипелага, так и для Балтики, а французы скажут, что хотят. Я не привыкла учреждать свои дела и поступки инако, как сходственно интереса моей Империи и дел моих, и потому и державы – друг и недруг, как угодно им будет.

Молю Бога, чтоб тебе дал силы и здоровье и унял ипохондрию. Как ты все сам делаешь, то и тебе покоя нет. Для чего не берешь к себе генерала, который бы имел мелкий детайль. Скажи, кто тебе надобен, я пришлю. На то даются Фельдмаршалу Генералы полные, чтоб один из них занялся мелочию, а Главнокомандующий тем не замучен был. Что не проронишь, того я уверена, но во всяком случае не унывай и береги свои силы. Бог тебе поможет и не оставит, а Царь тебе друг и подкрепитель. И ведомо, как ты пишешь и по твоим словам, «проклятое оборонительное состояние», и я его не люблю. Старайся его скорее оборотить в наступательное. Тогда тебе да и всем легче будет. И больных тогда будет менее, не все на одном месте будут. Написав ко мне семь страниц, да и много иного, дивишься, что ослабел! Когда увидишь, что отъехать тебе можно будет, то приезжай к нам, я очень рада буду тебя видеть всегда.

По издании Манифеста о объявлении войны Великий Князь и Великая Княгиня писали ко мне, просясь: он – в армию волонтером, по примеру 1783 г., а она – чтоб с ним ехать. Я им ответствовала отклонительно: к ней, ссылаясь на письмо к нему, а к нему – описывая затруднительное и оборонительное настоящее состояние, поздней осенью и заботами, в коих оба Фельдмаршала находятся и коих умножают еще болезни и дороговизны, и неурожай в пропитании, хваля, впрочем, его намерение. На сие письмо я получила еще письмо от него с вторительною прозьбою, на которое я отвечала, что превосходные причины, описанные в первом моем письме, принуждают меня ему отсоветовать нынешний год отъезд волонтером в армию. После сего письма оба были весьма довольны остаться, разславляя токмо, что ехать хотели. С неделю назад получила я от Принца Виртембергского такожде письмо с прозьбою его определить в армию. Сему я ответствовала пречистым, но учтивым отказом, чем и сестра и зять довольны же.

Прощай, мой друг, набор рекрутский приказан. Мекноб прощен будет. Ты пишешь, чтоб Грейга послать со флотом, – я его пошлю, но не громчее ли было бы имя Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского? Однако сие между нами, и ни он не отзывается, ни я. А от изобилия мысли написала, что на ум пришло. Деньги присланы будут. Так же артиллерия в обеих армиях прибавлена. Выпуски унтер-офицер и кадет предписаны, и по прочим твоим письмам и докладам, что от меня зависит, во всем полное решение последовало. Молю Бога, да возвратит тебе здоровье.

Сентября 24 ч., 1787

Саша умен и любезен, как нельзя больше.

Я думаю. у тебя на пальцах нохтей не осталось, всех сгрыз».

* * *

Амбициозность Светлейшего не знала границ, поелику князь Таврический командовал одновременно и сухопутными и морскими силами. Как военный министр он отвечал за все границы от Швеции до Китая. Князь Потемкин командовал первой армией, граф Румянцев-второй. Помимо того, князь являлся адмиралом Черноморского флота. В то же время он руководил корпусами, сражавшимися с турками, чеченцами, черкесами водимыми шейхом Мансуром на Кубани и Кавказе. Положение было тяжелым, Потемкин с нетерпением ждал обещанное подкрепление в шестьдесят тысяч рекрутов.

Через неделю после исчезновения флота, пришла благая весть: любимец Светлейшего князя, капитан бригадирского ранга Федор Федорович Ушаков жив и сумел привести корабль со сломанными мачтами назад в Севастополь. Стало известно, что флот не вовсе уничтожен, погиб лишь один корабль, один попал в плен, у других есть повреждения и подлежат ремонту. И второе, что успокоило князя Потемкина, это разрешение императрицы, в крайнем случае, передать общее командование Румянцеву, а армию – генералу князю Репнину. Князь Таврический болезненно переживал, что взволновал государыню из-за своей чрезмерной чувствительности.

Он написал ей, что разбитый флот возвращается в Севастополь и, хоть корабли теперь на ремонте и пользовать их нельзя, но зато живы матросы, живая русская сила.

Ко дню своего рождения он получил дорогое сердцу его поздравление от государыни:

«Друг мой Князь Григорий Александрович. Поздравляю тебя с днем твоего рождения и имянин и посылаю тебе гостинец. Дай Боже тебе здоровья и всякого благополучия. Нетерпеливо ожидаю от тебя вестей. Что чаще пришлешь, то более на меня угодишь. Прощай, Бог с тобою.

Сен 30 ч., 1787 г.»

Следующее письмо ей, он отправил через день:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня. Естьли бы Вы видели мои безсменные заботы и что я ночи редкие сплю, Вы бы не удивились, что я пришел в крайнюю слабость. Уничтожение флота Севастопольского такой мне нанесло удар, что я и не знаю, как я оный перенес. Притом же в сем, что я упустил, и Бог мне помогающ везде ставил преграды, где мог. Разрыв меня застал при двух казацких полках на Буге. Вдруг зделавшаяся тревога о ложном переходе татар чрез Буг подняла целые провинции у нас и в Польше, что насилу возвратили. Не было хлеба нигде по тем местам, куда войски шли брать новые позиции, да и генерально и в самых запасных местах не более на месяц. Теперь я так изворотился, что на все войски мои станет по будущий август. Я слаб, спазмы меня мучат всякий день, которые причиняют столь сильную ипохондрию, что я не рад жизни. На тот час просил я увольнения. Теперь и имею, отчего покойнее буду, ибо естьли б дошел до крайнего изнеможения, тогда бы мог взять отдых и, конечно, без крайности не пошлю к Графу Петру Александровичу.

Крайне не худо, ежели бы Князь Репнин был здесь. Он старее моих генералов и разделил бы со мною труды. На сих днях вооруженные суда в Херсоне поспеют. Я приказал атаковать Очаковский флот и силою, и хитростьми. Бог да пошлет свою помощь, чего я прошу из глубины сердца. Правда, как изволите писать, что и без Кинбурна Империя останется Империей. Но по настоящим обстоятельствам он крайне важен. Я имею две крепости, из которых ни одна ни людей, ни мест не защищают, но их должно защищать, также теперь и флот в Севастополе.

Болен ли я буду или здоров, но, приведя здесь все в порядок, к будущему месяцу должно и нужно необходимо приехать мне в Питербурх, ибо обо всем нельзя описать.

Не дивите, матушка, на меня, что я Вас безпокою: я не виноват, что чувствителен. И последние два донесения, ей Богу, в жару писал. И третьего дни пресильный имел параксизм.

После сего курьера я опишу все деталь и что я был должен делать, приказывать, строить, то Вы увидите, каково мое бремя. Ежели пожалуете мне Князя Репнина, то я крайне облегчен буду. По смерть вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин Таврический

2 октября 1787. Кременчуг

P. S. Чтобы послать начальствовать во флот Архипелагский Графа Алексея Григорьевича, сие будет весьма у места. Но Адмирала Грейга необходимо послать туда же, потому что мы не знаем навигации и как пользоваться ветрами. Я теперь вижу, ежели бы у нас пропустили Equinoxe, то бы флот Севастопольский цел остался.»

* * *

Дальние подступы к Херсону прикрывает Кинбурнская крепость, расположенная на косе, напротив Очакова, разделенная от косы проливом в три с половиной версты. Назначенный командующим Южной армии, генерал-аншеф Суворов, укрепив Кинбурн, вызвал для наблюдения за турками часть Севастопольской эскадры молодого адмирала Мордвинова. Моряки одной из галер, по инициативе своего командира мичмана Ломбарда, произвели внезапную атаку, на вышедший из Очакова, отряд турецких кораблей, потопив один из них. За сей подвиг Светлейший князь Потемкин произвел его в лейтенанты. Главнокомандующий отправил в помощь командующего Суворова генерал-маиора Река, дабы тот собрал к Кинбурну рассредоточенные по косе войска. В это время, турки высадили десант, коим руководили французские офицеры. Соорудив на косе пятнадцать перекопов, ложементов, как их прозвал Суворов, совершив намаз, турки предприняли наступление на крепость. Отряд генерала Суворова значительно уступал туркам по численности солдат. Тем не менее, после картечного залпа русских орудий, пехота и конница бросились на врага. В первые же минуты был убит командир янычар Эюб-ага. Суворов приказал подпустить турок как мож-ливо ближе, понеже, имея своих солдат на берегу, турецкий флот уже не мог обстреливать Кинбурн, опасаясь поразить своих. Суворов внезапно вышел из крепости с полутора тысячами пехотинцев и бросился в штыки. Завязался жесточайший рукопашный бой, проходивший с переменным успехом, – отступали то турки, то русские. Противник не выдержал удара и откатился к своим траншеям на конце косы. Русские сразу захватили десять траншей из пятнадцати, но тут же они попали под жестокий огонь корабельных батарей турецкого флота. Ядра и картечь косили солдат и казаков. Тяжело был ранен в ногу генерал-маиор Рек, ранены были почти все батальонные командиры. У лошади Суворова ядром оторвало голову. Пехота, в основном состоявшая из новобранцев, дрогнула и начала отступать. Суворов со шпагой в руке отходил в последних рядах. И тут несколько янычар бросились на генерала, чтобы пленить его. Но, оказавшийся поблизости гренадер Шлиссельбургского полка Степан Новиков, спас Суворова, уложивший в рукопашном бою штыком и прикладом трех янычар, а солдаты, в отместку за своего генерала, бросились в атаку и погнали турок к траншеям. Вечером Суворова ранило картечью под сердце, и он потерял сознание. Увидев своего генерала в таком состоянии, русские пали духом и, было, побежали. Очнувшись, Суворов увидел, что русские вновь не выдержали огонь с кораблей. Но, благодаря Божьей милости, к третьей атаке подоспели свежие силы – шесть пехотных рот, легкая конница и казаки. Они вместе легко сбросили десант в море и одержали победу над врагом. Бой был смертельный, турок убито и потоплено – пять тысяч, а русских четыреста девятнадцать и шестнадцать офицеров. Оная победа означила, что Херсон и Крым теперь в безопасности до весны. В том бою, раненный, кое-как укрытый Суворов, был ранен еще раз – в левую руку. Светлейший князь Потемкин, узнав о победном сражении, был несказанно счастлив. Он с восхищением писал генералу Суворову:

«Я не нахожу слов изъяснить, сколь я чувствую и почитаю Вашу важную службу, Александр Васильевич.»

Он послал ему много разных подарков, среди них дорогую шубу. Императрицу же просил наградить генерала орденом Святого Андрея Первозванного. Такое внимание к его особе, весьма расположило Суворова к Потемкину. Он написал ему в ответ письмо, кое заканчивалось словами:

«Судите ж, Светлейший Князь!…мое простонравие. Ключ таинств моей души всегда будет в Ваших руках».

Сия простота генерала весьма подкупила князя Потемкина.

* * *

С началом русско-турецкой войны, князю Григорию Александровичу Потемкину пришлось выполнять непривычные для него обязанности Главнокомандующего русскими войсками. Он прекрасно понимал, что на полководческой стезе ему не дано прославиться. Паче того, естьли бы его не окружали толковые, и даже блестящие полководцы, как, к примеру, Александр Васильевич Суворов, Петр Александрович Румянцев, Николай Васильевич Репнин и некоторые другие генералы, то ход военных действий мог принять совсем иной оборот. К тому же, ему следует Богу молиться, что в тяжелое время недуга и растерянности, его поддерживала и воодушевляла сама государыня Екатерина Алексеевна. Она убеждала его в полном к нему доверии и готовности защищать его от нападок недругов. В ответ на его жестокую ипохондрию, императрица успокаивала, обнадеживала и придавала его здоровью государственное значение. Князь Григорий Потемкин в душе был премного благодарен Екатерине, что она, быв мудрее и тверже характером, на его малодушную просьбу вывести войска из Крыма, сумела убедить его, что оставление сего полуострова откроет туркам и татарам прямой путь в сердце империи.

«Друг мой Князь Григорий Александрович! – писала она. – Сего утра приехал сперва курьер, отправленный 26 числа от Вас с известием, что флот, по вытерпении бури, собирается в Севастополь, а несколько часов спустя я получила письмы Ваши от 24 числа сентября. Ни те, ни другие, конечно, нерадостные, но, олибо столько же была вредна и неприятелю. Неужели, что ветер дул лишь на нас? Как ни ты, ни я сему не причиною, то о сем уже более и говорить не стану, а надеюсь от добрых твоих распоряжений, что стараться будут исправить корабли и ободрить людей, буде они унылы, чего однако я не примечаю.

Я сожалею всекрайне, что ты в таком крайнем состоянии, как ты пишешь, что хочешь сдать команду. Сие мне всего более печально.

В письмах твоих от 24-го ты упоминаешь о том, чтоб вывести войски из полуострова. Естьли сие исполнишь, то родится вопрос: что же будет и куда девать флот Севастопольский? У Глубокой, чаю, что пристань и прежде признана за неудобную. Я надеюсь, что сие от тебя писано было в первом движении, когда ты мыслил, что весь флот пропал; и что мысль таковую не исполнишь без необходимой крайности. Я думаю, что всего бы лутче было, естьли б можно было зделать предприятие на Очаков, либо на Бендер, чтоб оборону, тобою самим признанную за вредную, оборотить в наступление. Начать же войну эвакуацией такой провинции, которая доднесь не в опасности, кажется спешить не для чего. Равномерно – сдать команду, сложить достоинства, чины и неведомо чего, надеюсь, что удержишься, ибо не вижу к тому ни резона, ни нужды, а приписываю сие чрезмерной твоей чувствительности и горячему усердию, которые имели не такой успех, как ожидали. Но в таких случаях всегда прошу ободриться и подумать, что бодрый дух и неудачу поправить может. Все сие пишу к тебе, как к лутчему другу, воспитаннику моему и ученику, который иногда и более еще имеет расположения, нежели я сама. Но на сей случай я бодрее тебя, понеже ты болен, а я здорова.

По известиям из Цареграда в последних числах августа еще кораблей в море Черном не было.

По твоему желанию и теша тебя, я послала к тебе желаемый тобою рескрипт о сдаче команды, но признаюсь, что сие распоряжение мне отнюдь не мило и не славно. Никто на свете тебе не желает более добра, как я, и для того тебе так говорю, как думаю. Естьли же уже сдал команду, то прошу приехать сюда скорее, чтоб я могла тебя иметь возле себя и чтоб ты мог сам узнать, как я думаю и о сем сужу. Здесь найдешь, что я как всегда к тебе с дружеским и искренним доброжелательством. Прощай, Бог с тобою.

Октября 2 ч., 1787

А вот, как я о сем сужу: Что вы нетерпеливы, как пятилетнее дитя, тогда как дела, вам порученные в эту минуту, требуют невозмутимого терпения. Прощайте, мой друг. Ни время, ни отдаленность и никто на свете не переменит мой образ мыслей к тебе и об тебе.

P. S. Пришло мне на ум еще по случаю того, что пишешь о выводе войск из полуострову, что чрез то туркам и татарам открылася бы паки дорога, так-то сказать, в сердце Империи, ибо на степи едва ли удобно концентрировать оборону. В прошедшие времяна мы занимали Крым, чтоб укратить оборону, а теперь Крым в наших руках. Как флот вычинится, то надеюсь, что сия идея совсем исчезнет и что она представлялась лишь токмо тогда, когда ты думал, что флота нету. Но естьли хочешь, я тебе дюжинку фрегат велю построить на Дону. Вить и Севастопольский флот ими же пользуется и ныне.»

Прочитав сие письмо, Светлейший, сжимая губы и хмуря брови, долго размышлял, лежа в постели. Недоставало токмо, чтоб императрица написала ему прямо: «Нечего было соваться в во́лки, коли хвост тёлкин». Мысли его путались, но одна все время перебивала другие, что будь Екатерина на его месте, все бы решалось легко и просто. Как ему надоело его нездоровье! Он крикнул камердинера и секретаря и приказал собираться в Херсон.

– Как же, князь, вы не здоровы…

– В дороге приду в себя, – последовал резкий и лаконичный ответ. Приказав принести ему письменные принадлежности, он отписал Екатерине о своем отъезде в Херсон и желании проверить, что происходит в Кинбурне.

Не успел он пробыть в Херсоне и недели, как ему подали письмо от императрицы.

«Друг мой Князь Григорий Александрович. Вчерашний день к вечеру привез ко мне подполковник Баур твои письма от 8 октября из Елисаветграда, из коих я усмотрела жаркое и отчаянное дело, от турков предпринятое на Кинбурн. Слава Богу, что оно обратилось так для нас благополучно усердием и храбростию Александра Васильевича Суворова и ему подчиненных войск. Сожалею весьма, что он и храбрый Генерал-Маиор Рек ранены. Я сему еще бы более радовалась, но признаюсь, что меня несказанно обезпокоивает твоя продолжительная болезнь и частые и сильные пароксизмы. Завтра однако назначила быть благодарственному молебствию за одержанную первую победу. Важность сего дела в нынешнее время довольно понимательна, но думаю, что ту сторону (а сие думаю про себя) не можно почитать за обе-зпеченную, дондеже Очаков не будет в наших руках. Гарнизон сей крепости теперь, кажется, противу прежняго поуменынился; хорошо бы было, естьли б остаточный разбежался, как Хотинский и иные турецкие в прошедшую войну, чего я от сердца желаю.

Я удивляюсь тебе, как ты в болезни переехал и еще намерен предпринимать путь в Херсон и Кинбурн. Для Бога, береги свое здоровье: ты сам знаешь, сколько оно мне нужно. Дай Боже, чтоб вооружение на Лимане имело бы полный успех и чтоб все корабельные и эскадренные командиры столько отличились, как командир галеры «Десна». Что ты мало хлеба сыскал в Польше, о том сожалительно. Сказывают, будто в Молдавии много хлеба, не прийдет ли войско туда вести ради пропитания?

Буде французы, кои вели атаку под Кинбурн, с турками были на берегу, то вероятно, что убиты. Буде из французов попадет кто в полон, то прошу прямо отправить к Кашкину в Сибирь, в северную, дабы у них отбить охоту ездить учить и наставить турков.

Я рассудила написать к Генералу Суворову письмо, которое здесь прилагаю, и естьли находишь, что сие письмо его и войски тамошние обрадует и неизлишно, то прошу оное переслать по надписи. Также приказала я послать к тебе для Генерала Река крест Егорьевский третьей степени. Еще посылаю к тебе шесть егорьевских крестов, дабы розданы были достойнейшим. Всему вна унтер-офицеры. Еще получишь несколько медалей на егорьевских лентах для рядовых, хваленых Суворовым. Ему же самому думаю дать либо деньги – тысяч десяток, либо вещь, буде ты чего лутче не придумаешь или с первым курьером ко мне свое мнение не напишешь, чего прошу, однако, чтоб ты учинил всякий раз, когда увидишь, что польза дел того требует. Сказывают, Князь Нассау к тебе поскакал, а Линь все еще здесь и от своего двора ни о своем произвождении и ни о чем неизвестен.

Прощай, мой друг. Который день я от тебя имею курьера, тот день я поспокойнее, а в прочие дни в уме и помышлении все одно нетерпение знать, что у вас делается и каков ты.

Прощай, Бог с тобою.

Октября 16, 1787

Пришло мне было на ум, не послать ли к Суворову ленту Андреевскую, но тут паки консидерация та, что старее его Князь Юрья Долгоруков, Каменский, Меллер и другие – не имеют. Егорья Большого креста – еще более консидерации меня удерживают послать. И так, никак не могу ни на что решиться, а пишу к тебе и прошу твоего дружеского совета, понеже ты еси воистину советодатель мой добросовестный.»

Потемкин, читая письмо, соглашался, что генералу Александру Васильевичу Суворову положена Андреевская лента, без всякого сомнения, и нечего кивать на более старых генералов, понеже не будь Суворова, где бы был теперь он сам, Главнокомандующий, посрамленный и отступающий? А вот генералу Реку уже ничего не надобно, сожалительно, но он умер от ран. Ладно и то, что государыня прислала Георгиевские кресты: ему есть кого награждать. Отписав императрице о взятии Берзани и общем положении дел, о необыкновенном холоде, о заботах одеть и обуть солдат, он, вызвав своего любимого генерала Баура, отправил его с письмом в Петербург. Находясь в Херсоне, он, занятый неотложными делами, как-то забывал о своих недугах и мало помалу на самом деле выздоравливал. Перестали мучить внутренние боли, лучше стал и сон. Правильно говорили его лекари, надобно было воздерживаться от жирной пищи и пития вин, что он и тщился учинять за едой. Однако весьма тяжкой была сия экзекуция, понеже его большое тело, по привычке, требовало много и вкусно поесть.

* * *

Императрица Екатерина Алексеевна была счастлива узнать о победных событиях в Кинбурне. Ее все еще сильно беспокоило здоровье Светлейшего: она скорее хотела услышать о его совершенном выздоровлении. О подвигах генерала Суворова она рассказывала окружающим с восторгом:

– Толико раз ранен, убита ядром под ним его лошадь! Вот это воин! Вот это генерал!

Мамонов разделял с ней сие восхищение. Рассуждая с императрицей о положении дел на театре военных действий, он говорил:

– Понеже Кинбурнская сторона важна, а в оной покой быть не может, дондеже Очаков существует в руках неприятельских, то за неволю подумать нужно об осаде сей, буде инако захватить крепость не можно, по суждению князя.

– И хорошо бы было, естьли бы то могло иметь место с меньшею потерею всего, паче же людей и времени… Надобно наградить генерала изрядно и рекомендовать не лезть на Очаков, а продумать, как его взять не с наскоку, а, мыслю, осадой.

Мамонов несколько удрученно заметил:

– Жаль, что для помещения войск, особливо конных, нет жилья на той стороне.

– Да, с жильем большие проблемы не токмо там, но и в Закубанье. Экспедиция генерала Петра Текеллия тоже терпит большие неудобства.

Мамонов, ткнув в карту, радостно изрек:

– Я насилу отыскал, где имеют действия сего генерала и, на-шед, вижу, что они для безопасности Кавказской линии и самой Тавриды немаловажны, и надеяться надлежит, что после экспедиции Текеллия уже чрез Тамань наездов кавказцев не будут.

Екатерина слушала своего любимца с улыбкой: весьма ей было по душе, что сей молодой дворянин так усердно любопытствует о военных действиях в его отечестве.

– Уж, как я надеюсь, – молвила она, – что в скорости все сие закончится и зачнется мирная жизнь…

Екатерина помолчала, рассматривая камеи, кои токмо что рассматривал Александр Матвеевич. Засим, вспомнив, поведала:

– После Кинбурнской победы, когда господин де Сегюр услышал, что в нападении на Кинбурн предводительствовали французы, тогда уже на другой или третий день, он послал курьера во Францию с представлением, дабы отозвали французов, кои у турок, естьли хотят, чтоб здешние мысли о них были, что они нам не злодеи. Вообще де Сегюр весьма уныл и сам отзывается, что его двор ему менее верит прежнего, и, что епископ Тулузский и Монморен враги отцу его.

Мамонов поморщился:

– Он бы и не послал курьера, сие ему внушил принц де Линь. Французские каверзы довольно известны, – заметил он.

Екатерина изволила разъяснить любимцу:

– Да, но ныне спознали мы и аглинские, ибо не мы одни, но вся Европа уверена, что посол аглинский и посланник прусский Порту склонили на объявление нам войны. Теперь оба сии дворы от сего поступка отпираются. Питт и Кармартен клянутся, что не давали о сем приказаний.

Александр, не сводящий глаз с карты, оглянулся на Екатерину:

– Не кажется ли вам, государыня-матушка, любопытным, что Шведкий король поехал в Копенгаген и в Берлин?

Екатерина рассеянно пожала плечом:

– Что сказать, любезный Саша? Знатно Густав от французов ушел, а поехал достать на место французских субсидий – прусских али аглинских. Однако странно будет, естьли Британия даст ему деньги противу датчан.

Александр Матвеевич, устало откинувшись на спинку стула, вытянув ноги, весело молвил:

– Надобно признаться, что Европа в настоящее время представляет весьма странную смесь всякой всячины. На что Екатерина Алексеевна такожде весело ответствовала:

– Они, как хотят пусть воротят, лишь бы Бог дал нам с честию выпутаться из теперешних военных хлопот.

* * *

В конце октября Светлейший князь получил очередное письмо от государыни:

«Друг мой Князь Григорий Александрович. Письмы твои от 17 октября вчерашний день я получила и из оных вижу, что у вас снег и стужа, как и здесь. Что Вы людей стараетесь одевать и обувать по зимнему, что весьма похваляю. О взятьи Березани усмотрела с удовольствием. Молю Бога, чтоб и Очаков скорее здался. Кажется теперь, когда флот турецкий уехал, уже им ждать нечего.

Пленному, в Березани взятому двубунчужному Осман-паше жалую свободу и всем тем, кому ты обещал. Прикажи его с честью отпустить. Из Царяграда друзья капитан-паши домогаются из плена нашего освободить какого-то турецкого корабельного капитана, как увидишь из рескрипта, о том к тебе писанного. За него бы требовать Ломбарда, который с ума сходит и зарезался было. Желаю весьма получить добрые вести о Текеллии.

Ненависть противу нас в Польше возстала великая. И горячая любовь, напротив, – к Его Королевскому Прусскому Величеству. Сия, чаю, продлится, дондеже соизволит вводить свои непобедимые войски в Польшу и добрую часть оной займет. Я же не то, чтоб сему препятствовать, и подумать не смею, чтоб Его Королевскому Прусскому Величеству мыслями, словами или делом можно было в чем поперечить. Его Всевысочайшей воле вся вселенная покориться должна.

Ты мне повторяешь совет, чтоб я скорее помирилась с Шведским Королем, употребя Его Королевское Прусское Величество, чтоб он убедил того к миру. Но естьли бы Его Королевскому Прусскому Величеству сие угодно было, то бы соизволил Шведского не допустить до войны. Ты можешь быть уверен, что колико я ни стараюсь сблизиться к сему всемогущему диктатору, но лишь бы я молвила что б то ни было; то за верно уничтожится мое хотение, а предпишутся мне самые легонькие кондиции, как, например: отдача Финляндии, а, может быть, и Лифляндии – Швеции; Белоруссии – Польше, а по Самаре-реке – туркам. Я естьли сие не прийму, то войну иметь могу. Штиль их, сверх того, столь груб, да и глуп, что и сему еще примеру не бывало, и турецкий – самый мягкий в рассуждении их.

Я Всемогущим Богом клянусь, что все возможное делаю, чтоб сносить все то, что эти дворы, наипаче же всемогущий прусский, делают. Но он так надулся, что естьли лоб не расшибет, то не вижу возможности без посрамления на все его хотения согласиться; он же доныне сам не ведает, чего хочет, либо не хочет.

Теперь Аглинский Король умирает, и естьли он околеет, то авось-либо удастся с его сыном (который Фокса и патриотической аглинской партии доныне слушался, а не ганноверцев) установить лад. Я ведаю, что лиге немецкой очень не нравились поступки прусские в Дании.

Позволь сказать, что я начинаю думать, что нам всего лутче не иметь никаких союзов, нежели переметаться то туды, то сюды, как камыш во время бури. Сверх того, военное время не есть период для сведения связи. Я ко мщению несклонна, но что чести моей и Империи и интересам ее существенным противно, то ей и вредно: провинции за провинциею не отдам; законы себе предписать – кто даст – они дойдут до посрамления, ибо никому подобное никогда еще не удавалось; они позабыли себя и с кем дело имеют. В том и надежду дураки кладут, что мы уступчивы будем!

Возьми Очаков и зделай мир с турками. Тогда увидишь, как осядутся, как снег на степи после оттепели, да поползут, как вода по отлогим местам. Прощай, Бог с тобою.

Будь здоров и благополучен. О Максимовиче жалею очень.

Екатерина.»

Князь Потемкин с неудовольствием перечитал ее письмо. Мудра, что и говорить – мудра Екатерина Алексеевна! Все правильно рассудила… Однако, страшно естьли, кто из сих презираемых ею королей двинет сей час свои войски на Россию. Как она устоит, когда идет таковая война с бешеными турками? Легко сказать – возьми Очаков, когда его солдаты еле-еле отбились от их нападок. Конечно, взяли Березань, но сие ничто противу грозного Очакова. Как она не понимает, что теперь надобно хотя бы притвориться, что она ласкается к Пруссии и Швеции! Не понимает, что боясь потерять императорское достоинство, можно получить новую войну и потерять земли империи! Потемкин с тоской смотрел в окно. Как ему не хватало присутствия Екатерины! Не хватало её взгляда, излучающего тепло, понимания его с полуслова. Впрочем, и слов не надобно было! Ему казалось, что его мысли она знала наперед, когда он их еще и сам не знал. Да, как бы обнял он ее сейчас и услышал ее смех, увидел улыбку… Однако, жаль, что не желает государыня понимать его беспокойство касательно коварных Пруссии и Швеции.

Ночью, при дюжине зажженных свечей, он писал ей:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня. Я объехал семьсот верст, ослабел очень. Впротчем болезнь моя становится легче. Будучи в Кинбурне, мог я видеть, сколь неприятельское усилие было отчаянно и сколь потому победа сия важна. Александр Васильевич единственно своим присутствием причиною успеха. Мы потеряли 200 человек убитыми и помершими от ран до сего времяни, а раненых у нас за 600, и много побито и ранено лош адей.

Флот огромный турецкий по малом сражении с нашими вооруженными судами отдалился в море, а потом и совсем ушел. Касательно Очакова будьте, матушка, уверены, что без формальной осады взять его и подумать невозможно. Да и атаку вести надобно со всеми предосторожностьми. Я его смотрел и протчие весьма близко, менее, нежели на пушечный их выстрел. Александр Васильевич при всем своем стремлении и помышлять не советует инако. Генерал Меллер с Корсаковым делают план атаки, который, получа, пришлю.

Много меня заботит помещение войск, а особливо конных, в подкреплении Кинбурну. Тамо на всей стороне никакого жилья нету. Прежде, нежели вступить в зимние квартеры, наведу мосты на Буге и переправлю часть Генерала Каменского до Бендер, а от себя пошлю до Очакова, дабы очистить от их деташемен-тов, какие бы нашлись в поле. В это же время прикажу с моря бомбардировать Очаков. Хорошо, естли б Бог послал, чтобы они испугались. Более ж делать нечего. Больные в Херсоне уменьшаются, но долго не приходят в силу. В Таврическом корпусе много становится. Ожидаю рапортов подробных обо всех дефектах флота Севастопольского с прожектом о построении новых судов и какого рода они быть должны, что представлю в самой скорости. Большой некомплект полков мушкатерских по военному времяни требует скорейшего доставления рекрут. Прикажите, матушка, отправлением, что соберется, немедленно, дабы иметь время их обмундировать и выучить.

Вернейший и благодарнейший

Ваш подданный

Князь Потемкин Таврический

22 октября 1787. Елисавет»

Соглашаясь со Светлейшим князем, императрица Екатерина Алексеевна положила, что наступательные действия надобно будет отставить и продолжить весной, но переживала: не нападут ли раньше турки и сдержит ли Иосиф Второй обещание поддержать их военными действиями своих войск. Пока же, со слов князя, все шло сравнительно неплохо.

Потемкин, подводя итоги начала войны с турками, был необычайно доволен вкладом греков в военные действия противу турок, прежде всего тем, что они предупредили о целях турок касательно Кинбурна. Они участвовали в разгроме турецкого флота в самом начале войны на Лимане возле Кинбургской косы. Благодаря помощи перебежчиков-греков, генерал Суворов подоспел со своим войском вовремя, поелику без них исход сей войны мог статься совсем другим. По его приказу, греки-моряки были направлены на флотилию гребных судов сражаться в Днепровском Лимане под началом их соотечественника, полковника Мавро-михали.

Особливо он отмечал греческого офицера Ламбро Качиони, как не просто талантливого военного, но и человека с дипломатическими способностями. Качиони, по рекомендации Светлейшего, недавно был отправлен в Персию с дипломатической миссией, с целью склонить тамо Ага-Магомет-Хана на войну с Портой. Выполнив миссию блестяще, Качиони возвратился в Россию. За удачное выполнение задания, паки, по рекомендации Главнокомандующего, императрица Екатерина Алексеевна произвела его в подполковники. Ламбро Качиони вооружил на свой счет корабль и отправился к берегам Греции. Ведя партизанскую войну на островах архипелага, отвоевывая у турок корабли, он смог собрать целый флот, и с успехом воевал с османами в Средиземноморье. Его эскадра не раз одолевала силы турок во много раз превосходящие.

В конце первого года войны Потемкин попросил Военную Коллегию предоставить ему сведения обо всех греках, служащих в армии, и через месяц ввел единую форму в греческом войске.

* * *

Совместная с Потемкиным мечта государыни Екатерины Алексеевны, возродить Византию, не оставляла ее. Паче всего, императрица грезила тем, чтобы ее второй внук, Константин, стал бы ее правителем, наравне с первым внуком, Александром – правителем России. Для достижения сей цели надобно было поднять греков противу своих поработителей. Императрица и князь Таврический приуготовляли все возможное, дабы по-моь им избавиться от магометанского ига.

Екатерина знала сколь любима она своим народом. Она ведала, что заслужила любовь своих поданных, понеже царствуя самодержавно, исполненная идеями Просвещения, умело пользовалась ими. Стало быть, при ней, русской императрице, просвещенный абсолютизм, как отмечали умные люди, имел «человеческое лицо». И сие в полной мере было справедливое определение ее деяний на благо России. Разве ее царствование не отличается гуманностью, терпимостью в сравнении с правлением самодержца Петра Великого, или Анны Иоанновны, или даже Елизаветы Петровны? Императрица положила с самого начала своего пребывания на троне полагаться на принципы правления, опирающиеся на «законность», которые Екатерина считала важнейшими в государстве. Не так уж легко было ей добиваться сей законности. Колико лет ей понадобилось, дабы токмо написать сии законы в своем «Уложении»! Она полагала, что токмо сила закона имеет власть неограниченную, а человек, коий хочет царствовать самовластно, становится невольником. Сие понятие укладывалось в сознании Екатерины с понятием о самодержавии, которое, по ее мнению, долженствовало быть непоколебимым, ибо жизненно важно для России. Она полагала, что такая огромная страна, как Россия, не может существовать без единовластного управления, понеже республика ей не подходит: инако неизбежные внутренние распри разъединят ее, а разъединенная страна не сумеет воспротивиться нападению хищных соседей. Всякие другие доказательства Екатерина не желала и слышать, хотя сама о себе отзывалась, как о женщине с душой республиканки, вынужденной быть самодержицей. Но что делать? Противоречие сие неразрешимо. Да, вся власть принадлежала абсолютно ей, умной и добросовестной управительницы огромной империи. Паче того, и другие православные народы, к примеру, греки, смотрели на нее с надеждой, что она, своим умом и военной мощью, сумеет возродить их порабощенные страны. Для чего же и нет? Екатерина мечтала, чтобы подобных ей монархов было больше на земле, и кто, как не ее внук в состоянии будет возглавить одну из сих монархий? Поелику она надеялась осуществить «Греческий прожект», создать новую страну Дакию, как пограничное государство между Россией, Грецией, Австрией и другими государствами, дабы внук ее, Константин, восседал на троне в Константинополе, а Александр – в Петербурге. То-то наступят прекрасные времена для Православного мира!

Последнее время, все пуще императрицу Екатерину Алексеевну и Григория Потемкина, занимала мысль, начнет ли обещанные военные действия супротив турок император Иосиф Второй. Доденже он обещал, но явно не торопился, ссылаясь на то, что ни Румянцев ни Потемкин сами не ведут колико-нибудь решительные военные действия. Сносился он с Главнокомандующим русской армии, князем Потемкиным через принца де Линя, коий, по сведениям князя, упражнялся политической игрой, доставляя все известия о секретных действиях русских своему императору Иосифу Второму, являясь в тоже время другом Потемкина. Князю Таврическому претило оное, но де Линю он не говорил, что знает о его тайной шпионской деятельности, понеже каждое письмо принца перлюстрировалось, нарочных же курьеров останавливали на границе и обыскивали.

Приехал еще один француз, принц Нассау, с письмами из Парижу от русского посланника Симолина, коий свидетельствовал о ревности принца к интересам русского двора и желавшего воевать противу турок. Князь не знал, как на оное посмотрит государыня и уговорил его ехать прежде в Петербург, пеняя на то, что до военных действий еще далеко, а как весной завершатся преуготовления, то будет рад его службе. Посылая с Нассау записку для императрицы, он просил ее другим не открывать его замыслы, и в переговорах с французским министром не показывать, что ей известны истинное отношение их двора. Советовал такожде приказать Мамонову вытащить из принца все, что возможно и объявить Нассау, что она уведомлена о его усердии, и пообещать, со временем, показать ему на деле свое расположение. Ко всему, князь просил государыню приказать рескрипты написать к командирам армий, чтобы, получа рекрут, укомплектовать пехотные полки к будущей кампании. Кавалерийские полки иметь в полном числе и указать, чтобы полковые командиры пеклись о сохранении людей, а комиссариат доставил бы нужные вещи, дабы ни в чем не было остановки.

Записки императрицы:

Как сообщил наш дипломат граф Семен Воронцов, герцогиня Элизабет Кингстон умерла в Париже. Ходят слухи, что из России она уехала по причине измены ей, управляющего имениями князя Потемкина, Михаила Гарновского, коий, как оказалось по смерти герцогини Кингстон, получил от нее немалое наследство.

* * *

День ото дня Григорий Потемкин все более приходил в силу, параксизмы становились слабее. Есть ли бы не всякие, отнюдь не мелкие неприятности, ужо б хворь вовсе прошла. Не нравилась Главнокомандующему нерешительность контр-адмирала Николая Семеновича Мордвинова, из-за которого, несмотря на отчаянное сопротивление русских моряков, во время бомбардировки Очакова была взята плавучая батарея, вместе с ее командиром Веревкиным и храбрым лейтенантом Ломбардом. Главнокомандующий в крайнем раздражении положил отстранить сего нерадивого адмирала от командования флотом, пусть займется хозяйственной частью, а его место займет, рвущийся в бой, принц Нассау-Зиген.

Весьма ко времени прибыл в армию князь Николай Васильевич Репнин, желавший служить под его начальствованием. Что ж, кто ж откажется от такового умелого вояки? Может статься, стоит взять его с собой проехаться по Бугу в Херсон и Тавриду? В Херсоне надобно присмотреть, как спешно строятся новые корабли. Вместе с кораблями Севастопольского контр-адмирала Марко Войновича, кои сей час ремонтируются, количество гребной флотилии, даст Бог, достигнет семидесяти пяти. Небольшой парусный флот из двух кораблей, двух фрегатов, и мелких судов, скорее всего придется отдать под командование американца Поля Джонса. Сей морской волк, как пишет императрица, храбро служил в Американском флоте, теперь просится послужить России.

Первого ноября ему было доставлено письмо от государыни: «Друг мой Князь Григорий Александрович. Письмо твое от 13 октября я получила, из которого вижу, что ты предпринял путь в Херсон, Кинбурн и на флот. Дай Боже, чтоб от сего похода ты бы не претерпел в своем здоровье.

Что раненые выздоравливают, сие мне приятно весьма слышать. Желаю то же услышать о Александре Васильевиче Суворове и о Реке. Весьма ты зделал хорошо, что поехал потише: «тише едешь, далее будешь» и пословица говорит.

Здесь по городу носится слух о какой-то знатной победе в Кавказе. Жду о сем от Вас подтверждения и вестей всегда с нетерпением. Дай Бог тебе совершенного здоровия и милостей Божеских тьму. Я здорова. Прощай, Бог с тобою.

Октября 26, 1787

Обрати лист.

Отпиши ко мне, плывучую батарею отыскали ли вы, или она попалась туркам? Неужто, что ветр и ее придул в Царьград к «Марии Магдалине»? Желательно, конечно, чтоб наши корабли военные узнали сей путь, но не таким образом. С тех пор, что тебе полегче, и мне стало полутче на сердце. При сем посылаю тебе лент для солдатских медалей.»

Потемкин ответствовал:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня. Я чувствую все цену милостивых изъяснений сожаления Вашего, что меня тронет потеря корабля «Святой Марии». Я уже знал прежде. О чем и донес Вам. Правда, матушка, что рана сия глубоко вошла в мое сердце. Сколько я преодолевал препятствий и труда понес в построении флота, который бы чрез год предписывал законы Царю Граду. Преждевремянное открытие войны принудило меня предприять атаковать разделенный флот турецкий, с чем можно было. Но Бог не благословил. Вы не можете представить, сколь сей несчастный случай меня почти поразил до отчаяния в самое хлопотное время, когда ничего нигде не было еще к защите, и в самую жестокую мою болезнь.

Неужели Бог нам не поможет впредь, он, который столь явно помогал нам на сухом пути, и на воде у Кинбурна. В первые две недели от воли неприятеля зависело взять Кинбурн, сжечь на Глубокой корабли, да и Херсон предать той же участи. Турки два раза покушались прежде на Кинбурн по объявлению выходцев. Но в первый раз помешал сильный дождь. В другой – совсем отъехали от Очакова, вышли на косу ночью несколько, но воротились назад, сказывают, что сами не знают отчего. На всех такой напал страх, что шагу вперед не осмелились зделать.

Естли бы можно было чрез агличан или других как ни есть достать Ломбарда или выпустить, много он обещал.

Вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин Таврический

1 ноября 1787»

В тот же день он отписал ей еще одно письмо:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня! Кому больше на сердце Очаков, как мне. Несказанные заботы от сей стороны на меня все обращаются. Не стало бы за доброй волею моей, естли бы я видел возможность. Схватить его никак нельзя, а формальная осада по познему времяни быть не может, и к ней столь много приуготовлений. Теперь еще в Херсоне учат минеров, как делать мины. Также и протчему. До ста тысяч потребно фашин и много надобно габионов. Вам известно, что лесу нету поблизости, я уже наделал в лесах моих польских, откуда повезут к месту. То же и на протчие потребности приказал отпускать.

Я возвращаюсь на Очаков. Сие место нам нужно, конечно, взять, и для того должны мы употребить все способы верные для достижения сего предмета. Сей город не был разорен в прошлую войну. В мирное ж время турки укрепляли его безпрерывно. Вы изволите помнить, что я в плане моем наступательном по таковой их тут готовности не полагал его брать прежде других мест, где они слабее. Естьли бы следовало мне только жертвовать собою, то будьте, Государыня, уверены, что я не замешкаюсь минутою, но сохранение людей столь драгоценных обязывает итить верными шагами и не делать сумнительной попытки, где может случиться, что потеряв несколько тысяч, пойдем не взявши, и расстроимся так, что уменьша старых солдат, будем слабы на будущую кампанию. Притом, не разбив неприятеля в поле, как приступать к городам. Полевое дело с турками можно назвать игрушкою, но в городах и местах тесных дела с ними кровопролитны. Они же, потеряв баталию, и так города оставляют.

Изволите, матушка, писать, как бы я думал пристойно наградить Александра Васильевича. Прежде, нежели донесу свою мысль, опишу подробно его подвиг. Назначив его командиром Херсонской части, не мог я требовать от его степени быть в место главного корпуса в Херсоне на передовом пункте. Но он после атаки от флота турецкого наших двух судов, ожидая покушения на Кинбурн, переселился совсем туда, и еще до прибытия 22-х эскадронов конницы и 5 полков донских он тамо выдерживал в разные времяна и почасту стрельбу и бомбардирование, отвращал покушения десантов на наш берег. А как скоро прибудут полки, то долженствовало допустить неприятеля высадить войски; и сие положено было, что пришли помянутые полки, то он, приближа их к Кинбурну, за двои сутки спрятал в укреплении людей и в окружности запретил показываться. Неприятель возомнил, что в Кинбурне людей или нет, или мало, подошел на близкую дистанцию всеми судами и открыл сильную канонаду и бомбардирование. Чрез полторы сутки он все сие выдержал, не отвечая ни из одной пушки, дал неприятелю высаживать свои войски и делать ретраншементы. А как уже они вышли все на наш берег и повели первый удар на крепость, тут первый был из крепости выстрел, и то уже картечный. Приказал Генералу Реку атаковать, который из нескольких укреплений их выгнал, был ранен в ногу. Остался он один. Семь раз наших прогоняли. Три раза подкрепляли от нас новыми. Настала ночь. На тесноте места сперлось множество конницы и пехоты, и, смешавшись с неприятелем, сделали кучу, которую было уже трудно в строй привести. Он своим постоянным присутствием в первых всегда рядах удержал людей на месте. Солдаты сами повторяли бегущим: «Куда вы? Генерал впереди!» Сими словами обращены назад. Ранен будучи пулею и получа картечную контузию, не оставил своего места. Наконец, опроверг неприятеля, и наши так остервенились, что по сказкам турок, греков и протчих выходцев из Очакова единогласно показывают, что было более 5 тысяч, а спаслось до осьмисот, из которых все почти переранены, а больше половины умерло, возвратясь. Такого числа у турок никогда не побивали. Истребление самых лутчих воинов произвело следствие, что их многочисленный флот ушел, лишь показался наш на Лимане. Кто, матушка, может иметь такую львиную храбрость. Генерал Аншеф, получивший все отличности, какие заслужить можно, на шестидесятом году служит с такой горяч-ностию, как двадцатипятилетний, которому еще надобно зделать свою репутацию. Сия важная победа отвратила от нас те худые следствия, какие бы могли быть, естли б нам была неудача удержать Кинбурн.

Все описав, я ожидаю от правосудия Вашего наградить сего достойного и почтенного старика. Кто больше его заслужил отличность?! Я не хочу делать сравнения, дабы исчислением имян не унизить достоинство Святого Андрея: сколько таких, в коих нет ни веры, ни верности. И сколько таких, в коих ни службы, ни храбрости. Награждение орденом достойного – ордену честь. Я начинаю с себя – отдайте ему мой. Но, естьли Вы отлагаете до будущего случая ему пожаловать, который, конечно, он не замедлит оказать, то теперь что ни есть пожалуйте. Он отозвался предварительно, что ни деревень, ни денег не желает и почтет таким награждением себя обиженным. Гвардии подполковником (в Преображенском по штату три) или Генерал-Адъютантом – то или другое с прибавлением бриллиантовой шпаги богато убранной, ибо обыкновенную он имеет. Важность его службы мне близко видна. Вы уверены, матушка, что я непристрастен в одобрениях, хотя бы то друг или злодей мне был. Сердце мое не носит пятна зависти или мщения.

Перед расположением войск на квартеры я, наведя мост на Буг, пошлю отряды за Очаков и к Бендерам очистить степь. А как реки замерзнут, то много безпокойств будет здесь для охранения жилищ, тем паче, что новый Хан, конечно, зделает попытку впасть. Я буду стараться самих их алармировать с помощию Божиею. Непристойно мне оставить такие хлопоты другому, и для того, сколь ни нужно было бы по службе и по своим делам побывать, хотя бы курьером, в Петербурге, но останусь здесь; и так счастье видеть Вас сим мне отдаляется. Впротчем, слава Богу, я прихожу в крепость. Поеду по границе и в Тавриду для многих устроений. Во всю жизнь вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин Таврический

1-е ноября 1787. Елисавет»

* * *

Екатерина, стоя у окна, наблюдала, за передвижением экипажей и редких, пригнувшихся к холке лошадей, всадников. Да, в конце ноября снегу навалило в столице гораздо. Холодно, и совсем не приятно скакать куда-то, под падающим густым снегом. Как там ее Главнокомандующий всеми войсками? Что там ныне, сей вот час, происходит? Князь писал, что выпало много снега и, как никогда, в тех краях, студено. Переживает, что Цесарский император не объявляет войну туркам. Екатерина, повела пальцем по застывшему стеклу, написав «Иосиф». Она уверена: сей император не отречется от договора. Она помнит его глаза, когда он давал ей обещание. Он не просто союзник, он ее ревностный союзник!

Екатерина вздохнула: Слава Богу, она дождалась весточки от Светлейшего, сей же час она ему ответит длинным – предлинным письмом. Оторвавшись от окна, Екатерина прошла к столу, сосредоточилась, представила перед собой князя, и как бы заговорила с ним:

«Другой мой Князь Григорий Александрович. По двенадцатидневном ожидании от Вас писем, наконец, курьер приехал с Вашими письмами от 12 ч. сего месяца. От добрых Ваших распоряжений осталось теперь ожидать, что татары в зимние свои операции не более преуспеют, как турки в осенних и в прошедшей войне при впадении татар, где они нашли хотя малый отпор, тут вскоре обратились вспять.

Что Цесарь доныне не объявил еще туркам войну, сие при-писую я интригам прусским и аглинским. Сии дворы разсевают, что они нашли способ нас к себе переманить, несмотря на то, что они турок противу нас возбудили на объявление войны, и что мы долженствуем плясать по их дуде. Данцигом прусскую политику манить нельзя, ибо и в лутчее время дружбы за Казус федерис положено и признано было, буде до Данцига коснется. Сему городу даны предками моими и мною подписанные гарантии о их вольности и пребывании как ныне существует, и в раздельной конвенции о Польше сие еще подтверждено.

Касательно Цесаря еще скажу то: он, не более ожидая войны, как и мы, также не готов, а теперь до марта и ждать от него нечего, понеже в трактате написано, что декабрь, январь и февраль исключаются для движения войск. А что приуготовления у них великие идут, о сем везде известно. Я здесь послу напоминать велю почаще, а Вы говорите Линю. Правда и то, что мы в прошедшей войне воевали одне противу турок и воевали щастливо. Но имев трактат и надежды к получению помощи, на оный в нынешнее время и положиться прилично и, по крайней мере, надежнее, нежели на услуги и добрые намерения или расположения тех дворов, от которых за опыты имеем злодейственный поступок в объявлении войны. Система с Венским двором есть Ваша работа, она и издревле по полуденным делам и границе предпочитаема была, ибо существует по локальному положению тех стран и общего интереса. Сам Панин, когда он еще не был ослеплен прусскими ласкательствами, на иные связи смотрел, как на ловушки, которые не награждали в разсуждении общего врага, то есть турок, потери Австрийского союза. Из многих Ваших писем мне бы казаться могло, что Вы колеблетеся в выполнении Вами же начертанного и уже начатого плана в рассуждении турок и относительно до того, но я сии мысли себе никак не дозволяю и выбиваю их из головы, понеже не могу себе вообразить, чтоб в мыслях Ваших находилась подобная колебленность, ибо нет ни славы, ни чести, ни барыша, предприяв какое дело и горячо оное поведя, потом, не доделав, самовольно исковеркать, паки начать иное. Оборону границ Вы вели с совершенным успехом. Даст Бог здоровья, мой друг, поведешь с успехом и наступательные действия.

Морское здешнее вооружение приготовляется, к Графам Орловым я писала и получила их ответ, который, кажется, отклоняет их езду. И я б его почитала отказом от принятия команды, буде бы тут же не писали, что едут сюда. Сия поездка теперь остановилась на несколько время смертию старшего сына Графа Владимира Григорьевича. Чаю, что для сего остались на несколько в Москве. Теперь для сего морского здешняго вооружения Адмирал Грейг полагает до пяти тысяч регулярного войска. В прошедшую войну послано было всех, как из гвардии, так шлиссельбургского полка, артиллерии, кирасир – всех чинов 2370 человек. Теперь требую от тебя совета, чего послать? Мне кажется, Грейг требует много, и кирасиры суть излишни. Из которых полков послать? Послать ли полками или из разных полков баталионами? Еще при сем наряде войск требуется генерал сухопутный на флот. Сей может ехать прямо в Италию, и желалось бы, чтоб он был таков, чтоб от него можно было надеяться пользы. Дай совет, кого послать?

С сим курьером получишь рескрипт о посылке Князя Юрья Владимировича Долгорукова к цесарской армии.

Фельдмаршал Румянцев пишет: 1. О рогатках и о подвижных мостах, и о сем полагается на здешнее усмотрение. Естьли то и другое нужно, то советую вам снестись между собою и исправить на счет экстраординарной суммы. 2. О казаках, что не бывали к нему. Но я надеюсь, что пока он писал сюда, оные уже от тебя отправлены или пришли к нему. 3. Об артиллерии для гранодерских полков. – Нужно, чтоб вы оба, снесясь, назначили, каким числом и какого калибра орудиями снабдить сии полки и откуда их и людей для оных взять. И потом, приказав кому следует о доставлении того, сюда донести обстоятельно. 4. О старых и увечных, тоже и о малолетних. – И тут прошу согласиться, кому и где оставить.

Касательно построения фрегат на Дону, я Генерал-Прокурору и Пущину приказала, чтоб они, снесясь с тобою, сколько тебе надобно, старались тебя оными снабдить. Отпиши ко мне, правда ли, что турки и прочие недоброжелательные разславля-ют, будто корабль «Слава Екатерины» у них в руках, и они будто его взяли у дунайского устья, и будто Войнович на шлюпке с оного съехал? Пожалуй, переименуй сей корабль, буде он у нас. Не равен случай, не хочу, чтоб злодеи хвастались, что «Слава Екатерины» в их руках.

Прощай, мой друг, Бог с тобою. Будь здоров и благополучен, а мои мысли непрестанно с тобою.

Ноября 23 ч., 1787»

* * *

Каждый Божий день, просыпаясь, императрица первым делом осведомлялась о вестях с фронта. Как назло, от Главнокомандующего армией последнее время не было и не было писем. Екатерина не находила себе места. Что происходит на передовой, что с армией, флотом и самим им? Ложилась с мыслями об оном и, едва открыв глаза, первая мысль была об том же. Ожидая его писем, с каждым днем, становясь раздражительнее, она мысленно ругала его, и готова была сама собраться и ехать к месту военных действий. Отосланные курьером письма продолжали оставаться без ответа. И вот, наконец, прибыло первое, после почти двухнедельного перерыва, письмо.

Потемкин же задержался с ответом, понеже не хотел менять название корабля: сие была его идея назвать его «Слава Екатерины». С другой стороны: «худая слава, без сомнения – отрава». Раз императрица настаивает, следовательно, надобно переименовать. Над новым названием он не хотел, однако, и думать. Пуще остального, съедало его время его увлеченность, недавно прибывшей к мужу, графиней Долгоруковой. Не хотелось, ко всему, чтобы об ней узнала императрица.

«Матушка Всемилостивейшая Государыня, – писал он. – Изволите писать о Тамани. Тамо ничего нет, окроме пустого места, так как и Копыл. Вы по первому моему донесению известны, что я все части отделенные собрал. Там же, ежели бы что поставить, то бы был пропащим постом, а притом нечем и жить. Татарам нельзя препятствовать разъезжать на дистанции столь великой, где и войск по Кубани нету. Они мало ли что публикуют; у них было торжество в Яссах, что Керчь и Ениколь взяли.

Нечаянная сильная зима здесь все остановила, и я насилу мог несколько землянок зделать на Кинбурнской стороне. Трас-порты все остановились, и много судов, не дошед до своих мест, замерзли. По Бугу стоявшие команды ввожу в квартеры. Из селений малых по Бугу и которых защищать нельзя жителей удалил внутрь. Объезжая ныне, нашел больных много, что меня крайне тяготит.

Хан прибыл к Каушанам и отряжает татар к Очакову и по Днестру. Из известий Цареградских изволите увидеть, что турки намерены флот обратить в Черное море, и я думаю, что он придет к Суджуку. Знать и в зиму покоя не будет. Капитан-паша прибыл в Родос. Что-то будет, как приедет в Царь Град.

Со стороны союзника нашего нет еще изъявления Порте. Я доносил, что провиянту у меня по будущий июль будет, но впредь закупать никакой надежды нету. Изволите ведать, как пункт сей страшен. Нету другого способу, как собрать в Смоленской губернии и Белоруссии по два четверика с души, заплатя им цену, по чем только продается, и тем снабдимся. В Польше скудно хлеба, а в прилегшей ко мне части жители питаются жо-лудями. Худой ресурс Молдавии: тамо ржи вовсе почти не сеют, а пшеницы мало. По большей части кукурузу. А мы, будучи тамо, питались польским хлебом.

Поздравляю, матушка Государыня, с прошедшим праздником. Препровождаю реляцию Генерала Текеллия и прошу пожаловать ему для ободрения Владимира Первого класса. Также и о протчих рекомендованных. Александр Васильевич без ума от радости. Я первое письмо его отправил. О разделении орденов и медалей не успел прежде донести, потому что тут много было в выборе церемоний, особливо рядовым, о которых ото всех солдат в полках брали одобрения.

За сим курьером чрез два дни пространнее писать буду. Ожидаю посланного из Каушан для разведания о Хане.

Признаюсь, матушка, что я насилу пишу, страдаю от гемо-роидов, и голова болит чрезвычайно. Замучился, объехав тысячу верст по дурной дороге и в холод.

Прости, матушка Всемилостивейшая Государыня, вернейший и благодарнейший подданный

Кн. Потемкин Таврический

30 ноября 1787. Елисавет»

Сие письмо Екатерина получила восьмого декабря. Обеспокоенная Екатерина, знавшая, что князь говорил о своих недугах в крайних случаях, поспешила с ответом:

«Друг мой Князь Григорий Александрович, Тебе известно, с чем Нассау сюда приехал, и, приехавши, я его выслушала. Вскоре потом Сегюр послал курьера во Францию, которого он и Нассау нетерпеливо ждали. Сей курьер на сих днях и действительно возвратился, и Сегюр после того имел конференцию с Вице-канцлером, в которой искал своему разговору дать вид такой, будто я ищу со Франциею установить союз и чтоб для того отселе посланы были полномочия во Францию, чтоб о том деле тамо трактовать, а не здесь. Нассау же просил, чтоб я его к себе допустила, и, пришед, мне сказал, что он в крайней откровенности и с глубоким огорчением долженствует мне сказать, что Французский двор его во всем здесь сказанном совершенно desavouepoвyeт и что оный двор с Лондонским в негоциации находится, чего он от меня не скроет. Сколько во всех сих или предыдущих разговорах правды или коварства, оставляю тебе самому разбирать: но о том ни мало не сумневаюсь, что то и другое более со стороны двора, нежели Нассау и Сегюра. Первый теперь едет к тебе, ибо более здесь остаться не хочет. И естьли поступит сходственно желанию его двора, то будет искать тебя отвратить ото всякого предприятия противу турок, к которым, кажется, наклонность как Французского, так и Аглинского министерства и двора, равносильна в нынешнее время. Гордое и надменное письмо Лорда Кармартена к здешнему политичному щенку Фрезеру к тебе послано. Отчет подобной никакой двор у другого требовать не властен. Они же нам в замен ничего не предлагают, да и посла своего бешеного нам в сатисфакцию не отзывают: одним словом, и тот, и другой двор поступают равно коварно и огорчительно тогда, когда оне от нас никогда не видали огорчения или каверзы противу себя, и мы их во всяком случае менажировали.

О неудачном предприятии на Белград со стороны цесарской Вам, чаю, уже известно. Лучее в сем случае есть то, что сей поступок обнаружил намерение Цесаря пред светом и что за сим уже неизбежно война воспоследует у него с турками.

Я тобою, мой друг, во всем была бы чрезвычайно довольна, естьли б ты мог себя принудить чаще ко мне писать и непременно отправить еженедельно курьера. Сей бы успокоил не токмо мой дух, сберег бы мое здоровье от излишних безпокойств и отвратил бы тысячу не одну неудобств. В сей час ровно месяц, как от Вас не имею ни строки. Из каждой губернии, окроме имяни моего носящей, получаю известия двойжды в месяц, а от Вас и из Армии ни строки, хотя сей пункт есть тот, на который вся мысль и хотение устремлены. Это заставляет меня умирать не одною, а тысячью смертей. Вы ничем живее не можете мне казать привязанность и благодарность, как писать ко мне чаще. А писать из месяц в месяц, как ныне, сие есть самый суровый поступок, от которого я страдаю ежечасно, и, который может иметь самые злые и неожидаемые и нежелаемые, от Вас, следствия.

Прощайте, Бог с Вами.

Декабря 30 ч., 1787

С Новым годом Вас поздравляю.»

Записки императрицы:

30 ноября получено уведомление об успехе, покорителя, тринадцать лет назад, запорожцев, Генерала – аншефа Петра Абрамовича Текеллия, коий теперь бьет турок и татар на Кавказе. Сии вести были полнее тех, с коими давно носились по городу. К Текеллию посылаю Владимира 1-го класса.

В Смоленске и Белоруссии хлеб собрать велю. Со 12-го числа я не очень здорова – простудная лихорадка. Сегодня я первый день, как на ногах, но глава слаба и пишу с трудом.

* * *

Прекрасной новогодней новостью стало известие, что Австрия объявила войну Турции. Все-таки ревностный союзник Российской императрицы Иосиф Второй, принял решение поддержать ее. Депеша сообщала, что австрийская армия разбросана на огромном пространстве от Днестра до Адриатики, активно же действовать противу турок должна была лишь армия принца Саксен-Кобурга и, что ближайшей целью армии было взятие крепости Хотин. Ну, что ж, и то дело, что у России есть союзник, она не одинока в войне с Портой, коя вынуждена будет воевать на два фронта. Радостное известие о союзниках, однако, притушила прибывшее послание от Главнокомандующего войск. Светлейший князь писал:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня. Получа в Херсоне милостивые весьма Ваши писания, возвратясь, получил много меня оскорбляющее письмо, где Вы полагаете колеблемость во мне мыслей. Не знаю я, когда бы я подал причину сие обо мне заключить. В службе ли моей, где вся цель моя состоит, чтобы доказать Вам усердие, и сие столь непоколебимо, что одна смерть может от сего разлучить. Ежели мысль моя о ласкании Короля Прусского неугодна, на сие могу сказать, что тут не идет дело о перемене союза с Императором, но о том, чтобы, лаская его, избавиться препятствий, от него быть могущих.

Употребление их министров в пользу нашу при Порте предлагал я ради показания туркам, что надежда их на дворы сии тщетна. Употребление же их ни в чем другом быть долженствовало, как в какой-нибудь неважной вещи, например, – выручить Ломбарда, что и Императору не могло бы оказаться подозрительно. Артикул о Данциге я сказал, не знав, что он так важен. А думаю, что естли бы нам удалось получить желаемое, тогда бы немудрено было сим удовольствовать. Одним словом сказать, я полагал и полагаю, что для нас не худо бы было, чтобы и он вошел в наши виды, хотя бы только ради Польши, дабы не делать помешательств. И сие можно, лаская его, получить.

Вы изволите упоминать, что союз с Императором есть мое дело. Сие произошло от усердия. От оного же истекал в Киеве и польский союз. В том виде и покупка имения Любомирского учинена, дабы, зделавшись владельцем, иметь право входить в их дела и в начальство военное. Из приложенного у сего плана Вы изволите усмотреть, каков бы сей союз был. Они бы теперь уже дрались за нас, а это бы было весьма полезно, ибо чем тяжеле наляжем на неприятеля, тем легче до конца достигнем. Мои советы происходили всегда от ревности. Ежели я тут неугоден, то вперед, конечно, кроме врученного мне дела, говорить не буду.

Возвратясь из Херсона, я мучился долго болезнию головной так, что не мог ничего делать. Теперь лучше, и сия боль кончилась небольшой глухотой, которая прошла. С четвертого на десять числа ноября стала зима жестокая. Продолжалась восемь ден, реки все замерзли, потом все растаяло. А теперь вновь замерзает. Вообразите, какова моя забота быть должна велика о помещении войск на степях. Когда дело дойдет давать летом баталии, поверьте, что не легче для меня будет.

Всемилостивейшая Государыня, трудно исчислить все мои заботы. Я посреди войны должен строить жилищи, обучать людей стрельбе, готовиться к осаде, чинить суда, подвозить провиант, формировать вновь войски – и то с препятствием воздушных перемен, – а к тому бороться с болезнями. Издали сих безпокойств не видно, но вблизи они гораздо труднее казистых и удачных дел, которые больше уважаются. Помоги Бог дотянуть до лета и чтобы успеть исправиться. Тогда я не подам нужды меня понукать. Я рвусь, Государыня, оттого, что не могу Вам теперь показывать тех услуг, которые бы я желал.

Неприятель прибавляет всегда сил своих понескольку в Орсове. Хан в Каушанах, а султаны с татарами под Очаковом, у Делагела и выше к Ольвиополю. Разъезжают по Бугу и смотрят броды, показывая вид к переправе. Часть их есть и на Днестре.

Я стараюсь переманить от них запорожцев, которые им служат проводниками и без которых бы они не смели соваться. Я собрал до 500 казаков пеших, которые прежде у меня были на Дунае. Они так полезны в устье Днепра, что турецкие разъезды не будут сметь показываться малыми лодками. Сидор Белой у них атаман. Названы они – верное казацкое войско, в опозицию тем, кои у турков. Просят они меня, чтобы исходатайствовать им землю, куда пойдут жить большим числом, а именно в Керченском куту или на Тамани. Сие будет весьма полезно. Они будут преградою от черкесе, и мы чрез сие избавимся худых хлебопашцев. Из них уже большая часть женаты, то заведут тамо порядочные селения, много и из Польши к ним пристанет.

Не знаю, что делать с больными, коих уже в некоторых деревнях и между крестьян умножается: все эпидемические поносы.

Во флот, ежели угодно будет, послать Михельсона. Больше я не знаю. Ферзен мне нужен здесь.

По смерть с непоколебимою ревностию и усердием вернейший подданный

Князь Потемкин Таврический

25 декабря 1787 Елисавет».

Получив сие письмо аккурат в канун Нового года, императрица, взволнованная его обидой, поспешила с ответом:

«Друг мой Князь Григорий Александрович. Письмы твои от 25 декабря и от 3 генваря до моих рук доставлены. Из первого с удовольствием усматриваю, что ты с оскорблением принял мысли, будто бы в твоих мыслях колебленность место иметь могла, чего и я не полагала. Прусский двор менажируем, но на его вражеское поведение при разрывае в Цареграде смотря, немного доброго от него ожидать нам. При сем посылаю тебе примечания о польском плане. Что ты был болен, возвратясь из Херсона, о том весьма жалею; и я несколько похворала, но теперь оправилась. Здесь в один день и оттепель, и от двадцати до двадцати пяти градусов мороза.

Что твои заботы велики, о том нимало не сумневаюсь, но тебя, мой свет, станет на все большие и малые заботы. Я дух и душевные силы моего ученика знаю и ведаю, что его на все достанет. Однако будь уверен, что я тебя весьма благодарю за твои многочисленные труды и попечения. Я знаю, что они истекают из горячей твоей любви и усердия ко мне и к общему делу.

Пожалуй, отпиши ко мне, что у тебя пропало судов в прошедшую осень, чтоб я могла различить всеместное вранье от истины, и в каком состоянии теперь эскадра Севастопольская и Днепровская? Дай Бог тебе здоровья в таких трудных заботах. Будь уверен, что хотя заочно, но мысленно всегда с тобою и вхожу во все твои безпокойства по чистосердечной моей к тебе дружбе. И то весьма понимаю, что будущие успехи много зависят от нынешних приуготовлений и попечений. Помоги тебе Всевышний во всем и везде.

Естьли тебе удастся переманить запорожцев, то зделаешь еще дело доброе, естьли их поселишь в Тамане, я думаю, это их настоящее место. Пугают меня больные и болезни. Я во флот Михельсона не пошлю, а думаю уговаривать Заборовского. Он сюда будет. Михельсон в подагре, да он же и здесь нужен, буде шведы зашалили.

Что предприятие цесарское неудачно было на Белград, то хотя для них не очень хорошо, но для нас добро, понеже заведет дело далее, и сие сумление решилось. Авось – либо решатся, как ты предлагал. О Польше и казаках приказания заготовлены будут. О покупке же деревень по Бугу, спора нет, понеже сам ты сыскал денег.

Кингсберген, чаю уже ангажирован. Давно курьер в Голландию поехал с сим приказанием, а что будет, то к Вам отправлю. Что пишешь об окончании укрепления Кинбурна, о оборонительном состоянии Херсона и о заготовлении осады Очаковской, – все сие служит к моему успокоению и удовольствию. Предприятия татарские авось-либо противу прежних нынешний раз послабее будут, а естьли где и чего напакостят, то и сие вероятно, что будет немногозначущее и им дорого станет. Двух обещанных приложений я не нашла в моем пакете. Разве находятся в других, а имянно – какие ты отметки зделал в требовании Графа Петра Александровича, а другое о Белграде; разве под сим ты разумел французский перевод?

Зорич под чужим имянем уехал из Империи, был в Вене и оттудова уехал же, сказав, что вскоре возвратится из Венгрии, но не бывал. Прикажи спросить у Неранчича, куда брат его поехал?

Прощай, мой друг сердечный, будь здоров. Я молю Бога, чтоб укрепил твои силы душевные и телесные.

Великий Князь сбирается теперь ехать в армию, а как надежда есть, что она беременна, то авось – либо сие его остановит. Только за верно ничего еще сказать нельзя.

Прощайте, мой друг, еще раз обнимаю вас, не переставая восхищаться вашей бережливостью.

Генваря 11 ч., 1788 г.»

Князю Григорию Потемкину было особливо приятно, что, прознав об том, что опричь него, вся его канцелярия в болезни недомогает, что и Василий Попов слег надолго, императарица прислала к нему своего секретаря Турчанинова, дабы он мог вести канцелярскую работу, пока остальные оправятся.

* * *

Александр Безбородко почти не бывал на докладах императрицы, понеже Александр Мамонов, недавно получивший титул графа, третировал его не по-божески. Особливо он усилил свою враждебность, после поездки на юг, когда в июле государыня пожаловала своему советнику дом, ранее принадлежавший покойному канцлеру – Бестужеву-Рюмину. Теперь ежедневные доклады императрице учинял Мамонов и так оттер Безбородко, что тот старался бывать у императрицы токмо тогда, когда Мамонов отсутствовал. Мягкий, не воинственный Безбородко однажды не рассчитал и появился с докладом, когда фаворит императрице уже делал доклад. Растерявшийся Безбородко потерял дар речи. Он так редко стал бывать у императрицы, что она сердилась его отсутствию. Однажды, кто-то доложил ей, что он на своей даче празднует день рождения. Она послала в его канцелярию, дабы по приезде он скорее пришел, понеже «до него всякий час дело есть». На сей раз, узнав, что Мамонов отсутствует, Александр Андреевич, посреди прочего, доложил императрице, что после продолжительной болезни, умерла графиня Марья Андреевна Румнянцева, мать героя предыдущих войн – Петра Александровича Румянцева. До своей смерти, она успела похоронить своих двоих дочерей – Елену Александровну Леонтьеву, жившую с ней и Прасковью Александровну Брюс, бывшую долгие годы подругой императрицы. Обе сестры были погребены в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Он подал императрице листок:

– Здесь строки о Румянцевой из оды Гаврилы Державина, Ваше Величество.

Екатерина отстранив листок, попросила:

– Прочитайте Александр Васильевич вслух, я без окуляров.

Храповицкий хрипловато прочел:

– «Румянцева! Она блистала

Умом, породой, красотой,

И в старости любовь снискала

У всех любезною душой

Она со твердостью

Смежила

Супружний взор, друзей

Детей

Монархам семерым служила,

Носила знаки их честей…»

Пока он читал, в голове Екатерины проносились эпизоды из собственной жизни. Боже мой! Какие вехи ее, Екатерининой жизни, отмечены присутствием сей женщины! Она вспомнила молодые годы, когда Румянцева токмо и делала, что мучила ее. Вспомнила поездку с ней в поезде императрицы Елизаветы в Киев, после коей, гофмейстерина Румянцева, наговорив императрице Елизавете Петровне невесть что, выжила ее бедную мать, принцессу Иоганну Голштинскую, из России!

Любительница карточной игры, Румянцева, проигрывалась, бывало, так, что просила помощь и у императрицы Елизаветы, не стеснялась, в последние годы, обращаться и к ней, Екатерине, которая вернула ее в гофмейстерины в Малый двор Великого князя Павла Петровича, в качестве награды ее сыну, после героических побед на недавней войне с турками. Сын ее, граф Петр Александрович Румянцев, герой России, сказывают, нежно любил свою мать. Пожалуй, окроме нее, он никого более не любил, понеже родив с женой троих сыновей, он ни с ней, ни с детьми не желал встречаться.

* * *

Успешно ухаживая за дамами, особливо, за красавицей княгиней Екатериной Долгоруковой, урожденной Барятинской, Главнокомандующий не забывал упражняться своими прямыми обязанностями. Размышляя о взятии осажденного Очакова, он замыслил взять его с наименьшими потерями, и чаял сохранить офицерский состав для будущих компаний. Суворов же об оном не думал, его целью было взять Очаков во что бы то ни стало. Нет, мыслил Потемкин, не быть по Суворову, а быть по его плану и баста!

Потемкин мял в руке записку от Долгоруковой. Не сможет сегодня он увидеться с ней, с лишком много у него накопилось дел. А тут еще из перехваченного письма де Линя к графу Кобенцелю выяснилось, что союзникам не нравится его план ведения войны. Легко им рассуждать! Что они особливого навоевали? Вступив в войну, цесарцы направили свои главные силы на взятие Белграда и соседственные крепости. Корпус принца Кобурга действовал в Валахии и Молдавии, занял Яссы, захватил господаря Александра Ипсиланти. И всё! Де Линь, и Кобенцель желали, дабы войска Румянцева продвинулись в Молдавию и взаимодействовали с принцем Кобургом. Что ж, он уж отправил соответствующее письмо к все еще больному Румянцеву, знать, как выздоровеет, так и направит свои войска в Молдавию.

С самого начала войны, Главнокомандующий князь Потемкин устроил свой штаб в маленьком городке Елисаветграде, расположившись в большом деревянном дворце, недалеко от турецкой границы. Екатерина ведала, что, по его распоряжению, сюда направлялись волонтеры из России и всего света. В середине генваря здесь появился граф де Дама, двоюродный брат Талейрана, весьма известного епископа Отенского. Граф искал славу вне своей родной Франции. Князь Таврический принял его любезно и пообещал место. Однако, затишье длилось три зимних месяца. Де Дама и де Линь не ложно поражались тем, как дворец Светлейшего князя жил своей роскошной жизнью. Из их писем друзьям, императрица знала, что, по крайней мере, оркестр Сарти звучал для Светлейшего трижды в день. Чуть меньше полусотни генералов играли в бильярд, ординарцы и адъютанты толпились в залах. Сам князь Таврический играл в шахматы или в карты с племянницей Александрой Браницкой, генералами и, все чаще, с графом де Дама. И коли из рук князя вдруг, случалось, выпадал какой предмет, полкомнаты устремлялись поднять его и подобострастно подать Командующему. Опричь того, Екатерина ведала, что, ухаживая за дамами, чаще всего, женами своих подчиненных, князь Таврический редко когда оставался в своей спальне один. Отсюда, ведая обо всем этом, Екатерина подумывала, что, можливо, занятый своими полюбовницами, Главнокомандующему некогда и думать о взятии Очакова.

На самом деле, Главнокомандующий, конечно, постоянно размышлял о штурме Очакова, но колико же жизней придется отдать за нее! Выстроенный в его голове план осады, коий должон был привести к голоду и последующей сдачи крепости, не оставляла его. Каждый день он, просыпаясь, думал, что, можливо, сегодни крепость сдастся. Вечером он хмуро раздумывал о крепости духа турок: ведь есть им там нечего, чего же не сдаются? Неужто надобно будет последовать предложению генерала Суворова, не ждать сдачи Очакова, а штурмовать? Ужели надобно будет его звать, дабы возглавил штурм?

Сегодни получено письмо от императрицы с выражением неудовольствия, что известия от него редки. Следовало срочно ей отписать:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня. Отправлением сего курьера, – писал он, – я замедлил по причине, что несколько дней назад рапортовано мне было из Кинбурна, что слышны были пушечные сперва выстрелы у острова, они потом отвечали в Очакове, и видно из оного было выезжающих несколько сот турков к острову. Сие походило на приближение их флота, о чем я дожидался узнать и, получа репорт от посыланного из Севастополя судна, видел что то происходило от приближения нашего к их берегам.

Флот не выдет скоро из починки, дефекты столь сильны были, что почти переделывали суда, притом несколько раз дорога так портилась, что ничего нельзя было возить, как и теперь провиантские подвозы все остановились, и я без ума и в хлопотах поеду завтре в Кременчуг приискивать способов. Но естли не просохнет, то Бог весть, как извернуться. То же и покупкой: хлеб в Польше с места тронуться не может. Я, право, из сил выбился, но о сем меньше всего я думаю, лишь бы общее шло хорошо.

Река Буг прошла, и часть Днепра, а вверху, до Кременчуга лед слаб, но еще не проходит. О судах вообще прилагаю ведомость. «Слава Екатерины» по приказанию Вашему переимянован будет «Преображением». Матрозы и плотники и теперь еще не все пришли, а офицеров морских весьма у меня недостаточно. На гребные суда определяю армейских. Принц Нассау пренаполнен усердия: он у меня будет другой Суворов. Гримм пишет ко мне об одном артиллеристе, что хочет в службу, о котором доносил он и Вам. Не худо бы инженеров оттоль достать. Сие необходимо нужно. Атака Кинбурнская доказывает, сколь они искусны. Также я беру смелость выписать из практикованных офицеров, которых у них много в портах, выписать для хваток на море. Сей род, что они называют des ofifciers bleus – синие офицеры, выслужившие чин выходцы из третьего сословия. Красными офицерами называли дворян. Они отменно храбрые и знающие, но не производятся в дольние чины, будучи не дворяне. Я посылаю нарочного к Симолину, как об артиллеристе, так инженере, и о сих последних надежду имею, что Бугенвиль выберет мне все Ломбардов.

О Поль Джонсе я уже докладывался, матушка, Вас. Не упущайте, Государыня, его из рук. У нас, право, редки практикованные люди. Прощайте, матушка Всемилостивейшая Государыня, право, я служу Вам усердно.

Вернейший подданный

Князь Потемкин Таврический»

* * *

В начале весны австрийцы потребовали от Главнокомандующего князя Потемкина-Таврического, как можно скорее начинать военные действия. Светлейший князь с аттенцией рассматривал карты передвижения войск. Он полагал взять, с Божьей помощью, все, что лежит между Бугом и Днестром. Однако, как говорил он императрице, ему хотелось бы употребить всю свою дипломатию, дабы не идти без крайней нужды на штурм, но учинить все возможное, чтобы крепость досталась дешево. Все же, последним его решением стало накрепко осадить крепость Очаков, пока будет собираться рекрутская армия. Пока будет осаждаться Очаков, полагал он, Украинская армия будет прикрывать Бендеры, а Кавказский и Кубанские корпуса будут сражаться с горцами и османами на востоке. Там, досель еще не начались военные действия, он внимательно следил за солдатским бытом, требовал, чтоб офицеры относились к ним со всем человеколюбием, не дозволяли себе измываться над ними, обучали их с терпением и толковым способом.

С позволения императрицы, он занялся переформированием казачьего войска, привлекая туда запорожцев, из когда-то ликвидированной Запорожской Сечи. В результате сей реорганизации появились два новых огромных войска – Черноморское и Екатеринославское. Ему хотелось создать, как можливо больше войск, так, что он даже согласился сделать воинов из евреев под водительством его друга Джошуа Цейтлина, что и учинил весьма скоро. Израильский полк, правда, просуществовал около полугода и был распущен. По какой причине? Принц де Линь шутил: «чтоб не ссориться с Библией».

Особливую аттенцию он уделял восстановлению Черноморского флота. Он паки вызвал своего управляющего Сэмуэля Бентама и других лучших кораблестроителей для создания гребной флотилии. Бентам его не подвел, как всегда. Галеры он превратил в канонерские лодки, установив туда гораздо более тяжелых орудий, нежели употреблялось допрежь. Командиром сей флотилии был назначен принц Нассау-Зиген. Он подружился с другим, недавно прибывшим, флотоводцем – Полом Джонсом, коий увлеченно рассказывал ему, как основал национальный флот в Америке и, как во время освободительной войны терроризировал британские берега. Императрица возлагала на американца большие надежды, несмотря на то, что адмирал Грейг и другие английские офицеры не захотели служить вместе с ним на Балтийском флоте, понеже воспринимали его, как предателя Британской короне. Потемкину надобны были талантливые моряки, и он, переименовав его на русских лад, как Павла Ивановича Джонс, поручил адмиралу командование парусной эскадрой из одиннадцати боевых кораблей. Гребная флотилия, большую часть которой составляли греки под началом полковника Мавромихали, оставалась у принца Нассау. На следующий же день после вступления контр-адмирала Джонса на должность, двадцатого мая перед Лиманом, под Очаковом появилась турецкая эскадра.

Чтобы вести успешно войну, русским надобно было овладеть Очаковом, но теперь, чтобы овладеть им, надобно было сначала уничтожить турецкий флот на Лимане.

Записки императрицы:

Получила сообщение, что по прибытии хана Шагин-Гирея в Османскую Порту, был принят отменно, но засим отправлен в ссылку на остров Родос и, сказывают, но не точно, что, по приказу султана Абдул-Гамида, был казнен.

Двадцатого апреля в верховьях реки Еи имел место бой между двумя казачьими полками Грекова и Голова, под командованием полковника Лешкевича, с четырьмя сотнями кубанских татар и черкесов, под предводительством Шагин-Гирей-Султана, коий был изрядно ранен. С нашей стороны убито два офицера, тридцать казаков, без вести пропало сорок пять, взяты в плен пятнадцать казаков. Опричь того в руки горцев попало знамя и бунчук. Посему следует направить в те места изрядные силы.

* * *

После долгого топтания на месте у блокированного Очакова, в середине июня, князь Потемкин положил, что пришло время овладеть крепостью, но не штурмовать ее, а дабы сберечь силы и жизни солдат, осадить крепость по всем правилам военного искусства. Одновременно, он приказал выйти из Севастополя эскадре под командованием контр-адмирала Марко Войновича, главной задачей которого было не допустить турецкой эскадре оказать помощь осажденным.

На второй год войны, в самом начале лета, седьмого июня русскими был дан бой турецкому флоту, коий возглавлял алжирец Эски-Хасан-паша, прозванный «Крокодилом морских битв». Бентам, Джонс, и Нассау-Зиген ударили так, что флот турок стал беспорядочно отступать и, чтоб остановить их, Хасан-паша стрелял по своим, но ничего не мог поделать. Контр-адмирал Панайоти Алексиано, кавалер двух Георгиевских крестов, грек по национальности, находясь на борту флагмана – линейного корабля «Св. Владимир» – эскадры контр-адмирала Поля Джонса, не будучи командиром, фактически командовал парусной эскадрой. По его совету матросы успешно вели бой, вся их надежда была на него. Они считали, что сам Бог помогал им с оным греком – командиром.

Первого июля, Нассау-Зиген уничтожил остатки турецкого гребного флота под самыми батареями Очакова. После восьмичасового боя были сожжены два фрегата, четыре галеры и мелкие суда, четыре судна взяты в плен.

Новость о победе над турецким флотом доставил Потемкину граф де Дама, сообщивший такожде, что за два дня сражений, турки потеряли десять кораблей, пять галер, три тысячи человек убитыми и более полутора тысяч – пленными. Русские потеряли один фрегат, восемнадцать человек убитыми, и семьдесят ранеными. Де Дама застал Главнокомандующего в обществе принца де Линя. Узнав о победном исходе сражения, князь был вне себя от радости. Обхватив высокого и худощавого графа, он едва не задушил его в своих мощных объятьях. Отпустив его, он обернулся к де Линю:

– Что я вам говорил? – крикнул он, обнимая его. – Не чудо ли сие? Да, я – баловень у Господа Бога!

Позже, выслушав подробности морской битвы, он, ликуя, воскликнул:

– Боже мой, лодки бьют корабли! Где таковое бывало! Сей же час отправляемся отметить победу! Я без ума от радости! Вот теперь можно и атаковать Очаков моими сухопутными войсками.

Де Линь тут же польстил ему:

– Конечно, князь, вы баловень! Такой победы не снилось никаким Цезарям и даже Александру Македонскому!

Князю Потемкину было доложено о Нассау и Джонс, кои надменно и не на шутку ссорились, выясняя, кому больше принадлежит доля победы. Главнокомандующему было ясно, что победой русские пуще всего обязаны артиллерии Бентама и умению вести морской бой – принцу Нассау, к слову сказать, совершенно не умевшего изъясняться по-русски.

В ту же ночь князь Таврический приплыл по реке Бугу на флагмане Павла Ивановича Джонса «Святой Владимир», где был устроен обед и поднят флаг Потемкина – адмирала Черноморского и Каспийского флотов. Наутро он отправил адъютанта с письмом к императрице:

«Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня! Поздравляю с победой знаменитой! Капитан-паша, хотевши нас проглотить, пришел со страшными силами, ушел с трудом. Бог видимо помогает. Мы лодками разбили в щепы их флот и истребили лутчее, а осталась дрянь, с которою он уходит в Варну. Матушка, будьте щедры к Нассау, сколько его трудов и усердия. А пират наш не совоин.

Верный подданный

Князь Потемкин-Таврический».

«Пиратом» он неприязненно называл Пола Джонса.

Каково же было счастье для Главнокомандующего, когда через колико дней он получил известие еще об одной знаменательной победе русского флота, возглавляемого контр-адмиралом Марко Войновичем.

Третьего июля состоялось сражение недалеко от дельты Дуная у острова Фидониси – первое морское сражение между Севастопольским флотом России и флотом Османской империи. У турок был двойной перевес в пушках. Занимая наветренное положение, турецкий флот выстроился в две кильватерные колонны и начал спускаться на русскую линию. Первая колонна турок, возглавляемая Эски-Хасаном, атаковала авангард русских под командой бригадира Федора Ушакова. После недолгой перестрелки с двумя русскими фрегатами – «Берислав» и «Стрела» – и 50-пушечными фрегатами, два турецких линейных корабля были вынуждены выйти из боя.

На помощь фрегатам устремился корабль «Святой Павел» под командованием Федора Ушакова. Корабль Kапудан-паши оказался с одного борта под огнем фрегатов, а с другого – корабля Ушакова. Сосредоточенная стрельба русских судов нанесла турецкому флагману серьезные повреждения. Удачный залп с фрегата повредил корму и бизань – мачту флагмана, и Хасан-паша стал стремительно уходить с поля боя. За ним последовал и весь турецкий флот.

Несмотря на то, что сражение у острова Фидониси, в целом, конечно, не оказал значительного влияния на ход войны, Главнокомандующий отмечал ее, как первую победу флота над значительно превосходящими силами противника, имевшую большое значение касательно поднятия военного духа моряков. Встречал князь Потемкин своего героического друга, Федора Ушакова на берегу. На радостях, расчувствовавшийся князь Потемкин, со слезами на глазах, обнял его и троекратно облобызал на виду у своего окружения.

Через девять дней Эски-Хасан-паша, после поражения первого июля, дабы взять реванш, привел на Лиман весь свой флот, состоящий из пятнадцати кораблей, десяти фрегатов, сорока пяти гребных кораблей.

Принц Нассау-Зиген держал совет с Джонсом и Бэнтамом, решая, каковым образом вести совместный морской бой. Между принцем и Джонсом паки вспыхнула ссора. Не поладив между собой, они передали командование адмиралу Мордвинову, который всякий раз отбиваясь, не предпринимал решительного сражения.

В конце июля турки произвели сильную вылазку из крепости, сбили на левом фланге пикеты бугских казаков, но были остановлены любимым гренадерским Фанагорийским полком Суворова, с которым сам генерал ринулся в бой и, заставив противника отступить, бросил в атаку еще один батальон, решив ворваться в Очаков вместе с отступавшим неприятелем.

Потемкин, наблюдавший за боем, четыре раза посылал адъютантов с одним и тем же приказом: «Немедленно вернуться в лагерь», но Суворов продолжал бой. Русские уже потеряли более пятисот человек, когда Суворов был ранен в шею и приказал принявшему от него командование генерал-поручику Юрию Богдановичу Бибикову, отходить. Но было уже поздно – русские побежали и многие были перебиты.

Потемкин потребовал объяснений. Суворов обиделся и через пять дней уехал в Кинбурн. Там он заболел лихорадкой, дыхание его было затруднено, сильно болела новая рана, начались частые обмороки. Дело дошло до созыва консилиума. Суворов не вставал с постели больше месяца.

В довершение всех случившихся с ним несчастий, в конце лета, рядом с его домом взорвалась артиллерийская лаборатория, в которой заряжались порохом бомбы: одной из них была пробита стена комнаты, где он лежал. Кусками щепы ранило его в лицо, в правую руку, обе ноги и взрывной волной выкинуло за порог. После оного случая его перевезли в Херсон, а затем в Кременчуг.

Записки императрицы:

Бригадир гишпанской службы Уррути, маиор Таранко, капитаны Парада и Пуле обратились с просьбой направить их добровольцами в действующую армию, просьба их удовлетворена.

* * *

В середине июля из Херсона под стены Очакова доставили первые осадные орудия. Каждое из них тащили до двадцати волов. Спустя несколько дней мощные стенобитные машины бесконечной канонадой приступили к методическому разрушению пригородных укреплений. В эти дни, нескончаемым потоком к крепости тянулись армейские подкрепления. Еще четыре года назад, князь Потемкин поручил бывшему писарю войска Запорожского Антону Головатому и старшинам Захарию Чепеге, Сидору Белому и Федору Легоступову собрать тех запорожцев, кои захотят ему послужить и называли себя «Верное войско запорожское». Сидор Белый был избран ими атаманом. Год назад, по приезде Екатерины на юг, они уже составляли ее конвой. Теперь у Очакова их собралось около двенадцати тысяч. Простые солдаты любили Главнокомандующего за человеколюбие: в армии никто не смел наказывать солдата, понеже сей имел прямой к Светлейшему доступ для учинения жалоб. И офицерский состав, тоже, естьли не любил, то, по крайней мере, жаловал своего Главнокомандующего. Среди окружения офицеров князь особливо выделял своего близкого друга, бравого синеокого красавца Ивана Максимовича Синельникова, всем известного, как честного, порядочного и ответственного человека.

Русская армия имела храбрых офицеров и опытных и надежных полководцев, известных своими победами, среди которых были генералы Александр Васильевич Суворов, Николай Васильевич Репнин, всем известны были таковые молодые смельчаки, как Петр Иванович Багратион, Михаил Богданович Барклай де Толли, Осип Михайлович де Рибас, Сергей Волконский, Иван Меллер-Закомельский и многие другие. Они собирались в шатб квартире Поемкина и решали вопросы о взятии крепости. Сорока трех летний генерал-маиор Михаил Кутузов имел богатый военный опыт. Хорошо зная местность, силу и слабости крепости, он утверждал, что Очаков надобно брать одновременно со всех сторон. В темноте. Решительно, внезапно, задолго до рассвета. Но Потемкин все время сомневался, откладывая решительное наступление с месяца на месяц. Он не боялся самой битвы, он боялся не одолеть свирепых турок. Поражение для него было смерти подобно, такового позора он бы не перенес. В середине июля над Очаковом разразилась сильнейшая буря, продолжавшаяся в течение недели. Токмо погода установилась, как князь Потемкин с группой штабных офицеров уставших от долгого вынужденного сидения, положили учинить рекогносцировку на местности у осажденной крепости. Друг князя Потемкина, генерал-губернатор Екатеринославского наместничества, генерал-маиор Иван Синельников вызвался сопровождать Светлейшего. В тот день и Потемкин, и его офицеры с конницей были нарядно одеты. Появление сей блестящей кавалькады, было замечено турками и первое же выпущенное ядро чудом не задело Светлейшего князя, но обернувшись на ужасающий крик, он увидел своего, упавшего с коня друга, ударом пушечного ядра у него оторвало ногу, и в тот же день Иван Максимович Синельников умер. На похоронах губернатора, князь Потемкин, не стесняясь, плакал навзрыд. Ему передали, что перед смертью, генерал Синельников, едва шевеля губами, просил, чтоб князь не сожалел о нем и берег бы себя, ибо таких, как он в России много, а таковых, как князь Таврический – другого нет. Об оном печальном событие, Екатерина узнала от генерала Баура, адъютанта Потемкина, прибывшего с депешей о положении дел.

Екатерина ахнула. Сдерживая дрожание губ, она растерянно вопрошала:

– Иван Синельников! Ужели! Светлейший князь так к нему благоволил! Я сама знала его, как прекраснейшего человека!

Баур, склонив в печали голову, ответствовал:

– Похоронил его князь Потемкин, рыдая, Ваше Величество. Екатерина выпила стакан воды, протянутый Безбородкой, долго молчала, засим, обратилась к адъютанту:

– И что же? Не хотят турецкие бусурманы сдаваться?

– Нет, Ваше Величество и не собираются… Князь Потемкин-Таврический полагает, что тамо турки хорошо обучены и воюют, как черти. Он не хочет брать штурмом крепость, понеже не хочет больших человеческих потерь.

– А что Суворов?

– Он противуположного мнения, Ваше Величество.

– Конечно! Не инако! Летом из-за своей лихой храбрости сей генерал чуть было сам не погиб и пятьсот солдат положил, турки выставили головы несчастных на пиках вокруг крепостных стен.

– Да, Ваше Величество, – соглашался Баур, – ежели бы не Николай Репнин, генерал Суворов бы погиб. Главнокомандующий выговаривал ему, что солдаты не так дешевы, чтобы ими жертвовать по пустякам.

– Правильно говорит! – строго заметила императрица. – Однако, сам, сказывают, наш герой – князь Потемкин, командуя бомбардировкой из наших пушек, стоял во весь рост, сияя огромными алмазами на мундире.

Помявшись, генерал Баур ответил:

– Да, Ваше Величество! Главнокомандующий стоял в мундире с Вашим, государыня-матушка, портретом на груди, усыпанным брильянтами, блеском коих, стало быть, тем самым, привлекал огонь на себя.

Екатерина расширила глаза:

– Что вы говорите! Так оное и в самом деле имело место? Он что? Желает смерти себе?

Екатерина, резко поднялась, и, не спуская глаз с Баура, нервно, натыкаясь на кресла и стулья, прошлась по кабинету.

Адъютант, волнуясь, сжимая огромной рукой эфес шпаги, смущенно ответствовал:

– Нехотя, но, думаю, желает, государыня. Около него, опричь Синельникова, убило солдата и двух лошадей.

– Боже! Безумец! О чем думает сей человек, уму непостижимо!

– Поле, перед Очаковым, ровное, государыня-матушка. При появлении наших войск, турки стали полосовать их шквалом заградительного огня. А князь, сами знаете – бесстрашный человек!

Екатерина выдохнула, опустилась на диван, и с упреком посмотрела на генерала:

– Фаталист! – воскликнула она. – Он фаталист, а вы куда смотрите?

Флигель-адъютант, повесив голову, тихо заметил:

– Разве Светлейший князь кого слушает…

Рассерженная императрица, молчала с минуты две, засим испросила:

– Что же солдаты?

– Они боятся, что останутся под Очаковым до новой зимы, и паки будут мерзнуть и болеть. От дизентерии, Ваше Величество, почти никто не излечивался, каждый день умирали люди.

Императрица всполошилась:

– И что же, князь ничего не делал для них?

Генерал-лейтенант возразил:

– Отнюдь! Князь Потемкин раздал им много денег, он обеспечил их тулупами, шапками, овчинными или войлочными галошами. Спали они в утепленных палатках. И все равно умирали. Сказывают в австрийской армии еще поболее нашего мор.

Екатерина сокрушенно покачала головой, пальцы ее нервно барабанили по столу:

– Что ж он медлит? Право же, я теперь ничего так не хочу, как токмо услышать о взятии Очакова! Ужели он паки ничего не учинит до самой зимы?

Сразу после аудиенции, императрица отписала Светлейшему, выражая свое недовольство его появлением перед неприятелем во весь рост, словами:

«Уморя себя, уморишь и меня. Зделай милость, впредь удержись от подобной потехи».

Письмо вез тот же курьер, с ним она отправила князю памятное блюдо, крупный брильянт и шубу.

Записки императрицы:

Генерал-лейтенант Баур привез не самые лучшие вести.

Несмотря на то, что граф Завадовский просил графа Степана Воронцова в Лондоне, дать почувствовать секунд-ротмистру Бобринскому Алексею, что я недовольна его поведением, он все равно медлил с отъездом и вот, наконец, появился в Риге. Приказ мой – направиться в крепость Ревель и ждать графа Завадовского для дальнейших разъяснений его поведения за границей.

Пока я была в Тавриде, молодой бумагомарака Иван Крылов сподобился печатать в типографии Ивана Рахманинова ежемесясный сатирический журнал «Почта духов», тщась отобразить недостатки русского общества в форме переписки гномов с неким волшебником. Токмо что прочла два из них. Однако, в августе журнал закрыт, понеже мало подписчиков. Мыслю отослать его путешествовать за границу за казенный счет, пусть наберется ума с его рифмоплетством.

Достроен Большой Эрмитаж архитектором Ю. М. Фельтеном для хранения коллекций картин.

* * *

Еще в начале лета, из лагеря на Буге, князь Потемкин прислал государыне не очень приятное письмо о замирении со Швецией. Он писал:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня! Мысль Ваша святая, чтоб шведов не задирать, а флот в Средиземное море отправить, ибо, задравши, нация отдаст Королю и власть, и способы. Хорошо, если бы наверное можно было истребить флот их; но они, приметя первое наше движение, отойдут к портам укрепленным, и так дело начнем напрасно и удержим флот свой, который единственной диверсией для морских сил турецких, ибо Вы изволите знать, какое ужасное неравенство между нашими силами на Черном море. Лутче стоять на дефензиве и уверять как можно гласнее двор шведский, чтобы и народ узнал, сколь Ваше расположение есть вечно с ними сохранять мир, что сие есть непреложное правило Государства нашего. Естли бы дошло как-нибудь, чтобы завелась у Вас прямо с Королем переписка, тут бы всему конец был; тогда бы в откровенности можно было ему сказать: пусть он от Порты возьмет сколько хочет, что для Вас это еще выгодно, да лишь бы сидел смирно. Вдруг с сими обстоятельствами нужно приобрести Короля Прусского, а без того, ей, много хлопот будет. Я крайне скорблю о поставленном условии с Цесарем, пусть оно токмо на случай, который не существует, и что от него зависит не привести сего в действо. Однако ж, по желанию австрийскому нас сцепить со всеми, дадутся другие стороны. Я бы думал нам самим открыть ему.

О, коли бы нашелся способ нам примириться здесь скорей, тогда бы путным образом и стремительно можно было проучить Шведского Короля, но сие долженствует остаться весьма тайно.

Я уже о сию пору был бы под Очаковом, но дожди сильные и необычайные отняли у меня способ переправиться в том месте, где была удобность. Буг, вылившись из берегов, зделался неприступен. Насилу нашли место, подавшись назад 35 верст. Какое затруднение было подымать мосты вверх, того описать нельзя. Однако ж все исправлено, и завтре все будет за Бугом. Половина давно уже между Солонихи и Чичаклеи.

В числе остающегося флота в Балтике прикажите на фрегатах прибавить укрепления ради 18-ти фунтовых пушек, они сим зделаются линейными. Тоже умножить на кораблях и фрегатах гаубиц и единорогов: их чиненые заряды несравненно вреда больше делают. 7 июня в один миг три судна турецкие полетели, иные на воздух, иные в воду, и ежели б капитан-паша постоял еще час, то бы много сгорело.

Матушка Всемилостивейшая Государыня, все сие дело произведено от флотилии Принца Нассау, и он неутомим и ревностен. Не оставьте его отличить, чрез сие повернете головы у всех французов, да и справедливость требует.

Пауль Жонс весьма нам будет полезен, чрез него зделано приобретение не малое для службы; он знающ и в сооружении судов, мною совершенно доволен, и я, конечно, ему подам все выгоды, но не могу скрыть от Вас, сколько принятием его людей огорчилось: почти никто не хотел остаться. Агличане все хотели оставить службу, тоже и наши многие морские. Бригадир Алексиано, командир был эскадры, которую я Пауль Жонсу поручил, – чуть было с ума не сошел от печали; он и с ним все греки хотели оставить службу. Что мне стоило хлопот это все устроить. Я послал дежурного бригадира, писал ко многим и ласками и угрозами насилу удержал.

Грек Алексиано, человек добрый, но упрямый и прямой, так было озлился, что насилу уговорили. Сказал, что он сердит на меня, да и на Вас тут же; это было по утру, а в вечер пришел и объявил, что остается для того, что неприятель враг нашего Закона, и греки все остались по его примеру. Что ж зделалось потом? 7-го июня во всех такое было рвение, что друг перед другом рвались, и как по причине ветра противного парусные суда не могли тронуться с места, а в дело вошла только флотилия Принца Нассау, то все, даже больные, приехали на шлюбках. Пауль Жонс на шлюбке у Нассау был вместо адъютанта, а Алексиано вел запорожцев, которыми тянули суда на буксире, и все кричал, чтоб целили на капитан – пашу; он с такою был холодностию, что всех удивил – доверенность к нему чрезвычайная. Помилуйте, матушка, зделайте с ним милость, произведите его. Ей, ей, он достоин. Жаль будет его потерять. Даже сам Пауль Жонс об нем просит.

В рассуждении морских – нельзя ли прибавить у них одной степени, которой у них нет – зделать капитан-лейтенанта секунд – маиорского чина. Чрез сие прибавился бы способ в нынешнее время к одобрению. Молодой Граф Дамас храбр, усерден и трудолюбив. В краткое время выучился уже по-русски. Простите, матушка Всемилостивейшая Государыня!

По смерть вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин Таврический»

* * *

В очередной раз, выяснив, что Мамонов никак не должон быть в оное время в кабинете императрицы, Безбородко отважился явиться пред очи государыни Екатерины Алексеевны, тем паче, что она желала видеть его.

– Александр Андреевич! – радостно воскликнула императрица, вставая из-за стола и делая знак Храповицкому оставить их наедине. – Рада, рада вас видеть! Две недели не лицезрела вас и уже скучаю. Что за хворь одолела вас?

Она подошла, обняла его, обдавая приятным парфюмом, и, не давая поцеловать руку, усадила возле себя на диване.

Статс-секретарь, с тоской окинул кабинет императрицы, посмотрел в доброжелательное лицо императрицы, успел заметить на ней отменно красивое на ней платье, шею, украшенное инкрустированным ожерельем, и, улыбнувшись, смущенно молвил:

– Уж и сам не знаю, откуда сия напасть взялась. Температура, кашель…

С минуту они, молча улыбаясь, глядели друг на друга.

Приветливо поглядывая на него, императрица специально затягивала паузу, не уверенная, что он примет ее предложение:

– А ведь я, Александр Андреевич, не просто нынче пригласила тебя к себе. Не догадываешься почему?

Улыбка слетела с лица секретаря. Подумав немного, он, пожав плечами, склонил голову: «Неужто отставка?» – мелькнуло у него в голове.

– Не могу знать, Ваше Величество. – Он опустил глаза, – не томите, рубите повинную голову.

– Ну, о чем вы, Александр Андреевич! Твоя бесценная голова нужна России. И твое драгоценное здоровье нам очень важно. А желаю тебе сообщить, что теперь ты возглавляешь наш Сенат.

Брови Безбородко удивленно взметнулись, он стал медленно приподниматься, пытаясь что-то сказать, но вышло какое-то бормотание.

– Сиди, сиди, Александр Андреевич, – молвила, удерживая его за руку императрица. Не дав ему открыть рта, она подтвердила:

– Да, государыня доверяет вам сию должность, граф!

Безбородко паки хотел открыть рот, но императрица паки опередила его.

– И не перечьте! – приказала она ласковым тоном. – Должность директора Сената я могу доверить токмо вам, дорогой мой друг. И более никому. Вы справитесь! Даю вам два дни, передайте дела, недавно вернувшемуся от Потемкина, кабинет-секретарю Турчанинову Петру Ивановичу и принимайте дела Сената. Через месяц жду вашего отчета о положении дел, кои ведет вице-канцлер, граф Остерман.

Граф Александр Андреевич Безбородко встал, почтительно склонил голову.

– Спаси вас Бог за таковое ко мне доверие, матушка-государыня. Приложу все силы, дабы оправдать его.

От волнения голос его зазвучал глухо и он закашлялся.

Взволнованная, из-за его заметного волнения, Екатерина Алексеевна тоже встала.

– Вижу, что еще недужите, граф. Даю вам еще неделю. Излечитесь отменно, Александр Андреевич.

– Спаси вас Бог, государыня, за великодушие, но я уже здоров. Через месяц отчет о положении дел в Сенате будет готов. Дозвольте токмо взять к себе помощником Трощинского.

Императрица милостиво склонила голову.

– Дозволяю, Александр Андреевич. Чаю, ко дню моего двадцатипятилетнего царствования вы сумеете учинить достойный праздник для своей государыни.

Безбородко глубоко склонился пред императрицей.

– Всенепременно, государыня-матушка, коли не станет чинить неудобства граф Александр Мамонов!

– Граф Мамонов? – удивилась Екатерина. И тут Безбородко прямо поведал о притеснениях ее любимца.

Екатерина, слегка побледнев, встала, что означало конец разговора.

– Я все уразумела, граф. Более не беспокойтесь. Александр Матвеевич умерит свой пыл, а вы будете директором Сената, – ласково уверила его императрица.

Свое обещание она не замедлила осуществить: через некоторое время на Безбородку был водружен лавровый венок из брильянтов, что явно показало всем, в том числе и ее любимцу, как государыня ценит своего советника.

* * *

Не успела Екатерина порадоваться первым успехам на турецком фронте, как в конце июня неожиданный сюрприз преподнесли ей шведы. Не смотря на старания Екатерины, по настойчивому совету Светлейшего князя Потемкина не давать повода для конфликта с Швецией, двадцать первого июня, кузен ее, король Густав Третий, решив воспользоваться военной ситуацией на южном фронте, вероломно вторгся в пределы России. Вестимо, он желал вернуть земли, потерянные Швецией в начале века, воюя с Петром Первым. Собрав свои войска в Финляндии, Густав, переодев отряд своих солдат в русские мундиры, инсценировал нарушение границы и захватил два русских фрегата с кадетами, плававших в Финском заливе. Засим он осадил крепость Нейшлот. Императрице Екатерине Алексеевне был направлен ультиматум, означавший начало войны. Первого министра, князя Потемкина, рядом с императрицей Екатериной не было, поелику посоветоваться было не с кем. Спасло то, что загодя, готовясь к войне с турками, князь Потемкин велел укрепить эскадру адмирала Грейга, дабы использовать ее для диверсий в тылу врага на Черном море. Балтийский флот к войне был готов и вот-вот должон был отбыть на Средиземное море.

Известие о начале войны Екатерина, находившаяся в Царском, получила, от приехавшего из Петербурга, Безбородки. Когда ей доложили о появлении шведских кораблей у Кранштадта, от неожиданности, она вскрикнула и, близкая к обмороку, пошатнулась, но опустившись в кресло, быстро пришла в себя. Требовалось, не медля, рассмотреть ультиматум шведского короля. В тот день в Царском Селе был назначен маскерад. Не желая беспокоить приближенных и гостей, Екатерина положила вызвать из зала Александра Строганова, коий был не на много выше ее. При его появлении, она уговорила его переодеться в ее платье и в маске отправиться на маскерад.

– Ваше Величество, я думаю, вы надо мной шутить изволите! Что – то случилось? – поразился граф.

– Я не шучу, Александр Сергеевич! Отнюдь! Меня ожидают срочные государственные дела. Посему, мой дорогой друг, нынче вы здесь за меня. Старайтесь применить все мои жесты и походку. Вы великий артист, все сможете. Токмо, прошу, ни в коем разе не разговаривайте. Вот вам мой веер.

Граф, уже в ее одежде и в маске, глубоко склонился пред ней. – Государыне, коя изволит оставить маскерад ради блага своих подданных, я повинуюсь, и готов служить ей в ее обличье с превеликим удовольствием! – сказал он, полушутя, в торжественном тоне. – И приложу полное свое радение, дабы никто не узнал подмены.

Екатерина проследила, как замаскированный Строганов вышел из ее покоев и вся свита, принимая его за свою императрицу, отправилась за ним на маскерад. Императрица же села за стол противу своего статс-секретаря и тайного советника Александра Андреевича Безбородки.

– Что же делать? – спросила Екатерина Безбородку в первую минуту после прочтения секретарем ультиматума шведского короля Густава. Глаза ее выказывали крайнюю обеспокоенность. Она встала, нервно прошлась по кабинету.

Безбородко не имея ответа, виновато молчал. Екатерина, не выдержав, заплакала.

– Боже мой, когда же закончатся сии испытания? И здоровья уж совсем нет, а все надобно упражняться неподъемной работой. И князя Потемкина нет рядом, все смотрит на сей Очаков издалека! Что же вы молчите, граф? Что нам предпринять в первую руку?

Безбородко молчал.

Не дожидавшись совета, Екатерина в крайнем раздражении изразилась:

– Каков братец у меня! С его стороны – прямо-таки макиавеллиевое коварство! Знает, что все наши силы на турецком флоте и отчего бы не воспользоваться?… Грозится, что в скорости будет завтракать в Петергофе! Нет, какое счастье, что флот адмирала Грейга не успел уйти из Кронштадта! Прикажите ему, Александр Андреевич, готовиться к войне со Швецией. Кто с нами? Токмо Дания и Норвегия?

– Так точно, государыня.

Безбородко, видя, сильнейшее волнение Ея Величества, сочувственно смотрел на нее и вдруг мрачно изразился:

– Чует мое сердце: встанет оному Густаву собственное коварство боком. Ничего у него не выйдет, сломят его наши адмиралы! Подавится своим бутербродом, завтракая на своем подбитом корабле.

Екатерина, остановившись около него, посмотрела в глаза:

– Услышал бы Всевышний твои слова, граф! Кого еще пошлем противу их флота? Чичагова?

– Чичагова, – не возражал Безбородко. – Грейг-генератор всяческих идей ведения морского боя, он найдет выход из положения всегда. А Чичагов – хитроумный флотоводец.

Императрица согласно кивнув, беспокойно испросила:

– А хватит у нас кораблей?

– Как докладывал граф Чернышев, мыслю, наберется с десяток линейных кораблей, несколько фрегатов и других легких судов. – Безбородко тяжело вздохнул. – И, Слава Богу, в самом деле, что флот Грейга не успел уйти в Средиземное море. Думаю, король Густав, не дождавшись ухода флота, стало быть, уже сделал первую и главную ошибку в сей войне. Знать, его лазутчики плохо работают.

Екатерина паки согласно и, на сей раз, радостно кивнула:

– Тогда, записывайте: сегодняшним днем, – велела она, – назначаю Чичагова командиром Балтийской эскадры с тридцатого числа. Пущай ищет врага, и, надеюсь, в скорости он разделается с ним.

– А командование финским фронтом, Ваше Величество?

Екатерина, подумав, ответствовала:

– Я мыслю поручить его Мусину-Пушкину, хотя он себя до сих пор и никак не проявил… Авось пришло для него время. Пусть берет мою гвардию и собирает рекрутов, полагаю, половину противу шведской армии наберется. Бог даст, он сумеет оборонить землю русскую.

– Будет сделано, Ваше Величество, государыня-матушка!

Безбородко что-то черкнул у себя на листе бумаги. Поднял голову и осторожным голосом спросил:

– А как будем действовать касательно союза противу нас, кое готовят Англия, Голландия и Пруссия, Ваше Величество?

Екатерина, паки, садясь за стол, ответила бесцветным тоном: – Их бесплодные потуги, Александр Андреевич, меня покуда не волнуют. Надобно, стало быть, разобраться сначала с близкими, первоочередными врагами.

– Вестимо, турки на первом месте!

Екатерина скептически усмехнулась:

– Ну, да, граф, шведы, то бишь, мой братец Гу – на втором. Кто же на третьем?

Безбородко молчал. Екатерина задумчиво смотрела перед собой, о чем-то напряженно размышляя. Засим паки обратилась к нему:

– Султан и его дипломаты уговаривают грузинского царя Ираклия восстановить дружественный союз с Турцией и порвать с нами отношения. Турки пытаются внушить Ираклию, что, якобы, с переходом грузинского народа на сторону России для Грузии наступили тяжелые дни. И что нам ожидать из всего оного? Останется Грузия с нами?

Безбородко незамедлительно ответствовал:

– Может статься… Как мне известно, все равно, большая часть грузинских князей остается нам верна. Их поддерживают крупные армянские купцы, заинтересованные в укреплении торговых связей с Россией.

– Дай Бог! Но все же…, – императрица налила себе стакан воды.

Безбородко, удрученно скривив губы, продолжил:

– Наши войска стоят в Картели, однако нам нужно, Ваше Величество, вернуть их в Россию, они нам нужны для войны противу турок и шведов. Грузинам оное не понравится, но мы вынуждены учинить сие.

Екатерина недовольно заломила бровь:

– Но турки не станут дремать, они тут же займут их земли! – возразила она.

Безбородко, опустив глаза, все же продолжил:

– Все оное понятно. Грузинам будет тяжело, но нам, государыня – матушка, надобно думать прежде о себе, о своей стране.

– Ужели мы не справимся без тех войск?

– Не ведаю, но Светлейший князь Потемкин полагал, нам они нужны, – отвечал Безбородко. – Тем паче теперь, когда нам приходится воевать на два фронта.

Екатерина помолчав, вздохнула:

– Коли Светлейший настаивает, стало быть, не худо бы их иметь. Я подумаю об оном.

Отложив перо, государыня встала из-за стола. Взглянув в небольшое зеркало на стене у окна, она, поправив ленту на пышном шелковом платье, направилась к дверям.

– Александр Андреевич, – напомнила она у порога, – докладывайте мне все маневры и бои с ненавистными шведами. Проучить бы их на все времена! Получит мой братец на свой привет, таковой же ответ! Соберите Совет, не забудьте послать курьера с сей новостью князю Потемкину-Таврическому, – приказала императрица, и в сердцах, сердито подхватив шлейф, быстро вышла из кабинета.

«Господи! – думала она, – Хоть бы на южном фронте все победы были на нашей стороне! Хоть бы ничего не случилось со Светлейшим князем!»

Записки императрицы:

Братец мой, шведский король Густав, изволил объявить нам войну. Бьюсь об заклад – вставим мы ему фитиль.

В столице появились журналы: «Модное ежемесячное сочинение, или Библиотека для дамского туалета» и «Магазин общеполезных знаний». Теперь есть откуда нашим дамам черпать знания для поддержания своего внешнего вида на парижском уровне.

* * *

На созванном Совете, генерал, вице-президент Адмиралтейств граф Иван Григорьевич Чернышев, последнее время стремительно худеющий, взглянув на императрицу, лицо коей выражало крайний сарказм, принялся за доклад:

– По полученным сведениям, и как мы полагаем, план нападения Швеции на Россию заключается в следующем:

Сосредоточить сухопутные войска в Финляндии, чтобы оттянуть от Санкт-Петербурга русскую армию и освободить побережье.

Дать генеральное сражение на море, уничтожить российский флот, заблокировать Кронштадт, где, по мнению шведов, должны иметь укрытие оставшиеся русские войска.

Погрузить свои войска на гребные суда, затем беспрепятственно пройти в Санкт-Петербург. Оттуда они намериваются диктовать условия мира России.

Екатерина бросила взгляд на своих советников. У всех были мрачные, возмущенные лица.

Чернышев продолжал:

– Имея сведения о неготовности России, король Густав не сумневается в успехе.

Оторвавшись от бумаги, граф Чернышев произнес сожалительным тоном:

Ни флот, ни армия у нас, и в самом деле, не готовы к войне у границ с нашей столицей.

Екатерина перебила его:

– Не готовы, то – правда! Сие – вина Министра флота, стало быть, ваша граф Иван Григорьевич!

Граф Чернышев смешался, шея его побагровела. Лицо покрылось белыми пятнами. Императрица, выдержав паузу, продолжила:

– На наше счастие, Шведский король поторопился и совершил непростительную ошибку, не дав уйти нашему флоту в Архипелаг. То ли плохо работают его лазутчики, то ли невтерпеж было ему, славы себе, под шумок, добыть. Не ведает одного король Густав, что сам тетерев, а хочет выглядеть павлином.

Екатерина помолчала, затем сказала:

– Извольте Иван Григорьевич, продолжить ваш доклад.

Чернышев торопливо перевернул лист, прокашлявшись, сказал осипшим голосом:

– Я зачитаю требования Шведского короля, предъявленные нашей Самодержице Государыне Екатерине Алексеевне.

Чернышев обернулся к Екатерине, и, после ее кивка, принялся читать:

– Первое требование: Наказать русского посла графа Андрея Разумовского, за происки его, клонившиеся к нарушению мира между Россией и Швецией.

Императрица возмутилась:

– Толстяк Гу придрался к Разумовскому, не заметив у себя под носом подлинного своего врага, нашего посланника Аркадия Моркова! Это ему он обязан, что против него была создана оппозиционная партия. Надобно, – она обратила глаза на Безбородку, – вернуть Аркадия Ивановича в Россию, и за сии заслуги принять в вашу, Александр Андреевич, Коллегию.

Безбородко, неловко встав, такожде неловко поклонился:

– Будет сделано, Ваше Императорское Величество.

С позволения государыни, граф Чернышев продолжил:

– Второе: вернуть Швеции всех частей Финляндии, приобретённых по Ништадтскому и Абоскому договорам.

Третье: принять посредничество Швеции для заключения мира с Турцией.

Тут, слушавшие внимательно, члены Совета, возмущенно зашумели. Граф Чернышев поспешил закончить:

– И последнее: разоружить русский флот и вернуть корабли, вышедшие из Балтийского моря.

Едва министр закончил, не дав возмущенным советникам и рта открыть, императрица саркастически рассмеялась.

– Ах, Боже Правый, какие запросы! Второй раз слушаю сии сентенции и поражаюсь глупости Густава, коий решил стать моим посредником в заключении мира с турками. Благодетель нашелся!

Строганов поддакнул:

– Турецкий благодетель!

Последовали одобрительные отклики на сие замечание.

– Пусть токмо сунется к нам, сей новоявленный полководец-флотоводец!

– Прочувствует русский штык и русские ядра!

– Сей король никак не может понять, – прервала их Екатерина, – что русские непобедимы! Сего же дня, – продолжала она, – чтобы в Санкт-Петербурге шведского посольства и духу не было! Собрать на шведской границе все, что наберется у нас из оставшихся войск, и набрать новых рекрутов.

После совещания, все, в большом раздражении, говорили о министре – посланнике Юхане Фредрике фон Нолькене.

Граф Строганов с презрением изрек:

– Ведь сей человек был всеми уважаем…

– А выяснилось, что он активно шпионил за всем, чем можно было! – говорил горячо и с возмущением граф Мамонов.

После пятнадцатилетней службы в шведском посольстве в России, Юхан Фредерик фон Нолькен, вынужден был покинуть Петербург. Вскоре императрицу известили, что он получил должность шведского посланника в Вене.

«Что ж, – подумала Екатерина, – скучать ему там не придется: тамо его будет навещать друг и товарищ граф фон Кобенцель, и вместе они будут наносить визиты своему покровителю фон Кауницу. В добрый час! Россия от этого ничего не потеряет, а можливо токмо приобретет!»

Между тем, впрочем, Екатерину грела мстительная мысль, что совсем недавно она сумела уговорить графа Кобенцеля, продать ей свою прекрасную коллекцию картин.

* * *

Угроза со стороны Швеции была не шуточной, Екатерина едва удержалась от побега из своей столицы, понеже неприятельская армия подступала к стенам Петербурга. Сто шестьдесят лошадей стояли наготове в Царском Селе, на всякий случай, и императрица ложилась спать, держа свои драгоценности рядом. Екатерина находилась в непривычном для нее нервном возбуждении, выдержка нередко изменяла ей, и она, дабы отвлечься от тяжелых мыслей, взялась за чтение «Сравнительных жизнеописаний» древнегреческого философа Плутарха: хоть какая-то польза от сидения в страхе.

Тем не менее, во время официальных приемов императрица держалась с прежним достоинством. Подоспели приятные дни празднования дня ее восшествия на престол, кои были прекрасно организованы Безбородко и Трощинским. Но сразу после них, некоторые стали нашептывать государыне, что столица в крайней опасности. Однажды, в слезах, с запальчивостью государыня заявила Безбородке и Храповицкому:

– Естьли разобьют наши, стоящие в Финляндии, войска, то сама пойду воевать!

– Матушка, о чем вы?

– И нечего вам, друзья, удивляться: возглавлю резервный корпус! И Баста! Думаете не смогу выстроить каре и пойти на шведов? Вы меня не знаете!

Она без устали занималась сбором рекрутов, соединением флота адмирала Иллариона Повалишина из Архангельска с эскадрой вице-адмирала Вилима Дезина, которые, по решению Совета, должны были действовать совместно с датским флотом. Неприятельская армия, доставившая ей толико тревог, весьма досаждала ей, понеже беспокойство приносил ей, ни кто иной, как, презираемый ею, Шведский король. Шведы застали ее все-таки врасплох; она не ожидала такого коварства от брата. Императрица понимала, что ее излишняя самоуверенность, и в каковой-то степени доверчивость, сыграли с ней злую шутку. А ведь ничего не предвещало войны. Еще недавно отношения между обеими странами были наилучшими. Екатерина желала видеть Швецию союзником, об чем она постоянно говорила с их посланником Нолькеном весьма откровенно, по крайней мере, ему она уделяла много внимания. Бывало, что из всего дипломатического корпуса он один получал приглашения на малые вечера в Эрмитаж. Королю же Густаву не забывала посылать, полюбившийся ему, квас и стерлядь. Но, как оказалось, сии ее старания ни к чему не привели. Началом разлада было то, что Густав колебался – стоило ли ему разорвать связи, соединявшие его с Францией. В детстве, воспитателем его был француз, ему не хотелось порывать с оной страной, поелику он не терпел агличан. Его любовь к Франции не нравилась Екатерине. Король Густав положил воспользоваться еще одним поводом, дабы спровоцировать войну с Россией: у Швеции еще полвека назад был заключен оборонительный союз с Оттоманской империей, нарушенный шведами, понеже шведы не дали туркам никакой помощи в первой русско-турецкой войне и предоставили своей союзнице самой разбираться с Россией. Но в теперешней войне, Густав нашел удобным вспомнить о том, о чем было забыто двадцать лет назад. Поскольку Франции теперь было не до всех, Густав рассчитывал на поддержку Пруссии и Англии. Донесения Нолькена убедили его в том, что весь северо-запад России слабо защищен. В глубокой тайне он снарядил флот в Карлскруне, и шведская эскадра снялась с якоря в начале лета. Екатерина и весь двор были весьма напуганы, неожиданно услышав пушечные выстрелы, от коих дребезжали окна ее дворца.

Шведский король мог, без большого риска, быстро пройти на своих кораблях те сорок верст, которые отделяли его от столицы. Он мог даже высадить свою пехоту, понеже был осведомлен, что императрица выставила противу его армии в два раза меньше солдат, нежели у него. В конце концов, он мог бы обстреливать дворец императрицы с противоположного берега Невы. Екатерина удивлялась сему факту, что толстяк Гу даже не попытался оного сделать! А, естьли бы король благоразумно пришел на четыре дня позже, то ему можно было брать Петербург голыми руками. Но есть на белом свете Господь Бог и Святая Богородица!

Ко всему, вместо того, чтобы решительно действовать, Густав, гораздый любитель эпистолярного жанра, слал императрице письма, надменно требуя возвращения Финляндии и разоружения России. Екатерина презрительно улыбалась и издевалась над каждым его посланием. В то же время агенты императрицы, которых у нее в Швеции было в избытке, и ее сторонники, – которых тоже было немало, – не теряли времени даром, убеждая шведских поданных о бесполезности войны с Россией. Паче того, государыня Екатерина села за сочинение памфлетной пиесы о Горе-вояке, Шведском короле. Ей не терпелось скорее поставить сию пиесу у себя на сцене, дабы высмеять Густава на весь свет. Поистине: Vicinus malus ingens malum – плохой сосед – большое несчастье!

* * *

Война была объявлена шведами в конце июня, а морское сражение у острова Гогланд в Финском заливе состоялось шестого июля. Линейных кораблей и фрегатов у каждой стороны было одинаковое количество, но у шведов было в полтора раза больше орудий. К тому же личный состав шведского флота был отлично обучен, а русский обучался «на ходу».

Русская эскадра была разделена на три части, но арьергард изрядно отставал в то время, как авангард подошёл на расстояние пушечного выстрела. «Ростислав» с адмиралом Самуэлем Грейгом на борту, поравнялся с контр-адмиральским кораблем противника. Несмотря на то, что в тот момент соотношение сил было двенадцать кораблей шведов против семи русских, Грейг первый открыл огонь – и сразу сражение стало общим. Шведские корабли сосредоточили огонь на «Ростиславе» и «Владиславе». Но адмирал Грейг, на своём корабле «Ростислав», так обрушился на шведский авангард, что первые корабли шведов отклонились и вышли из строя. Однако и «Ростислав» был тоже сильно повреждён. К тому времени уже никто не держал строй; все старались нанести противнику наипущий вред, окроме корабля с символическим названием «Дерись» капитана первого ранга Саввы Коковцева, который вовсе отклонился от боя.

Отставший русский арьергард под командованием контр-адмирала фон Дезина подошёл к окончанию боя, когда около половины седьмого часа, шведский флот стал спешно отступать следом за буксиром, уводящим разбитый русской картечью контр-адмиральский корабль. Был слабый ветер, и выстроиться в боевую линию было сложно. Когда оба флота все-таки выстроились, наступили сумерки, но благодаря белым ночам сражение продолжилось. «Ростислав», наконец, приблизился к вице-адмиральскому кораблю «Принц Густав», уничтожив огнем треть его экипажа. Около десяти вечера сражение утихло. «Принц Густав» спустил свой флаг и сдался. В плен были взяты вице-адмирал Вахтмейстер и более полутысячи человек команды. Русская эскадра потеряли один корабль – «Владислав» – который в схватке попал в середину шведских кораблей, и, не получив ниоткуда помощи, сдался. Русские нанесли противнику поражение, после которого остатки шведского флота вынуждены были укрыться в Свеаборге.

Формально и шведы праздновали победу при Гогланде – ими был пленён «Владислав». Но их флот был в ужаснейшем состоянии, и думать о попытках нападения на Кронштадт было невозможно.

Победа русских сорвала планы шведов по установлению господства на Балтике и захвату Санкт-Петербурга с моря.

Из-за того, что арьергард фон Дезина двигался слишком медленно, сражение не было выиграно русскими сразу. Три командира кораблей арьергарда – капитаны Вальронд, Баранов и Коковцев, были отданы под суд и разжалованы в матросы Последнему положена была смертная казнь, но императрица, скрепя сердце, помиловала его. Командующий арьергардом Мартын Петрович фон Дезин был отстранен от командования. Императрица была недовольна действиями и его брата, контр-адмирала Вилима Петровича фон Дезина, позволившего проявить себя нерешительным флагманом. Узнав об их трусливой нерешительности, императрица, хлопнув ладошкой о стол, обратившись к побледневшему графу Чернышову, бросила в сердцах:

– Тот виноват перед отечеством, кто ввел обоих фон Дезинов в адмиралы!

Засим она приказала определить их в присутствие в Морской Коллегии перебирать бумажки. Через девять дней, адмирал Василий Яковлевич Чичагов, встретив у острова Эланд шведские корабли под командованием брата короля, Карла Зюдермандландского, в ходе сражения, в коем особливо отличился командующий правым флангом Антонио Коронелли, уничтожил несколько кораблей, тем самым, заставив шведов отступить.

За заслуги перед Россией, Адмирал Грейг был награжден орденом св. Андрея Первозванного. Не менее щедро награждена была и остальная команда.

* * *

Генерал Суворов был готов овладеть крепостью Очаков еще в апреле, но Потемкин ему отказал, мотивируя свой отказ возможностью понести значительные потери во время штурма:

«Я на всякую пользу тебе руки развязываю, – писал он генералу, – но касательно Очакова попытка может быть вредна; я все употреблю, чтобы достался он дешево».

Прошли лето и осень, а главнокомандующий, князь Потемкин-Таврический все еще самонадеянно полагал, что, вымотав осадой крепость, с последующим внезапным штурмом оного, облегчит русским солдатам взять его малой кровью. Сия его нерешительная стратегия и тактика, однако, не мешала Потемкину проявлять личную отвагу перед подчиненными, дабы личным примером воодушевить их на подвиги. Екатерине, неустанно призывающей его к осторожности, он писал в начале осени между прочих строк в донесениях:

«Не щажу я ни трудов, ни жизни. Тому свидетели все. Намедни ездил рекогносцировать на шлюбке в такой близости, что турецкие картечи через шлюбку летали. Но Бог везде хранит. Тут был случай убиту, потоплену и взяту в полон. Вы опять, матушка, изволите сказать, что ненадобно этого делать. Но мне долг говорит, что надобно. От этого все генералы суются под пушки.»

Государыня Екатерина Алексеевна, получая подобные письма, недоумевала, что происходит с князем? Странно ей было, что ее храбрый и умный командующий армией, не предпринимает решительных наступательных шагов на протяжении целого года, в то время как он давно уж нужон в столице, где тоже стояли дела, требующие аттенции Первого министра. К тому же, она жестоко скучает без него: последнее время она ни о чем не может говорить, окроме, как о Светлейшем князе, что явно не по душе графу Александру Мамонову. Положение становилось таковым, что с каждым днем все труднее было хоть как-то уверять весь свет, что она, имея к князю неограниченную во всех делах доверенность, в выборе своем не ошиблась. Не было никакого движения, все стояло на мертвой точке. И оставить армию он не мог, не сделав какого-нибудь славного дела. Ужо хотя бы Очаков взял!

Екатерина, неотступно думая о нем, молилась и просила Бога вразумить его, дать силы на достойное завершение предпринятых им военных дел, просила о скором его возвращении, понеже дела с соседственными странами нуждались в решении. Особливо ее беспокоили известия из Британии. Вести о странностях аглинского короля и, в последнее время, тяжелой его болезни, хорошо были известны во всех Европейских дворах.

– Чем же он хворает? Похоже на болезнь короля Прусского? – испрашивала государыня своего медика Роджерсона об аглинском короле.

– Нет, похоже на хворающего брата Перекусихиной, Василия Саввича и покойного Александра Михайловича Голицына: тут и смешанная подагра, и водяная и геммороиды. Сия хворь неизлечима.

– Да-а-а-а, брат Марии Саввишны, при смерти, – с грустью в голосе, молвила Екатерина Алексеевна.

Храповицкий, присутствующий здесь же, ввернул:

– Жаль… Хороший человек… Каковой он отстроил Новодевичий монастырь!

Екатерина поддержала своего секретаря:

– Красавец – монастырь! Брат Марии Саввишны – талант!

Далее беседа не клеилась: Екатерина удрученно молчала, теребя оборки на руковах, засим, обратясь к Храповицкому, молвила:

Мария Саввишна пребывает в большом горе, хоть и крепится. Сэр Роджерсон предупредил меня – не жилец Перекусихин, дни его сочтены. Как я ее не утешаю, она в отчаянии. Сказываю ей: не убивайся, «и царь, и народ – всё в землю пойдёт», а она все плачет. Кстати, – паки обратилась она к секретарю, – Александр Васильевич, велите, на случай похорон для ее брата, взять от Камер-цалмейстера, да похоронить за казенный счет в Александро-Невской лавре.

– Всенепременно, Ваше Величество!

Екатерина поднялась, удрученно промолвив:

– Пойду, посижу с ней, можливо немного успокою. Брат ее характером – один в один с сестрой. Прекрасный человек!

Собираясь удалиться, Екатерина испросила Храповицкого:

– Не боитесь смерти, Александр Васильевич?

– Как сказать, Ваше Величество? Умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего, – ответствовал с улыбкой Храповицкий.

Екатерина, направлявшаяся к Перекусихиной, тоже улыбнулась в ответ.

– И то правда! – успела сказать она уже в дверях.

* * *

Подруга юности императрицы Екатерины Алексеевны, Анна Алексеевна Гагарина, в замужестве Матюшкина, специально приехала в Санкт-Петербург повидаться с императрицей. После бурной встречи, она, проговорив с Ея Величеством с часа два, наконец, расплакавшись, попросила у государыни помощи: Матюшкина не могла совладать со своей легкомысленной дочерью Софьей, коей уже минуло двадцать восемь, а выйти замуж никак не могла.

– Христом Бога прошу, милая моя государыня Екатерина Алексеевна, помогите! – просила она, утирая слезы. – Неужто ей суждено повторить мою судьбу?

– Чем же плоха твоя судьба, Анна Алексеевна? Ну, вышла замуж позже, в тридцать восемь, зато прожила счастливо со своим Митрием Михайловичем. Что еще нужно девице?

– Мне посчастливилось, матушка моя, но помните: я не была такой влюбчивой, легкомысленной и непостоянной.

Екатерина вздохнула:

– Господи, с ее-то красотой! Дочь у тебя писаная красавица!

Анна заплакала пуще прежнего. Екатерина обняла ее:

– Да, не тужи ты, подруга верная моя! Я твоего добра ко мне никогда не забуду! Выдам твою Софью замуж, и глазом не успеешь моргнуть! Давно надобно было ко мне обратиться.

Екатерина, чуть помолчав, изложила свой план:

– Есть у меня на примете один поляк – Юрий Михайлович Виельгорский. Он занимает должность писаря польного литовского, старший сын литовского великого кухмистра. Мать его – урожденная княжна Елизавета Огинская. Так что не из последнего рода.

– Хорош собой?

– Хорош, поверь мне! Софье Дмитриевне понравится. К тому же он музыкант, любитель искусств…

– Ах, Боже мой, государыня-матушка! Недаром я всю жизнь мою молюсь на вас! Господь отблагодарит за мою дочь втройне!

Анна Алексеевна сделала движение, дабы повалиться в ноги, но Екатерина укоризненно удержала ее:

– Что вы себе позволяете, Анна Алексеевна! Так не годится вести себя с государыней, коя любит и ценит вас! А милость моя касательно Софьи – мелочь противу всего того, что я видела от вас хорошего. Поелику, через неделю встретимся и обговорим все обстоятельнее.

Матюшкина, то краснея, то бледнея, вне себя от радости, насилу заставила себя оторваться от императрицы и, наконец, удалиться. Екатерина, облегченно вздохнув, позвонила в колокольчик. Явился Храповицкий.

– Александр Васильевич, извольте пригласить ко мне к завтрашнему утру господина Юрия Михайловича Виельгорского, – повелела она. На что последовал незамедлительный ответ:

– Будет сделано, Ваше Величество!

Записки императрицы:

Много говорят об Аглинском короле Георге, всех занимает его странная болезнь. Я сама чувствую себя больной оттого, что нет известий из Очакова. Не присылается журнал об осаде крепости, от его Светлости в течении нынешнего года не было принесено поздравлений ни с одним из моих праздников. Такожде мною не получено ни малейшего отзыва о шпаге и золотом блюде, к нему посланных. При дворе весьма дурные толки о князе и я на грани отказать ему от команды.

* * *

Шведы, однако, не теряли времени и на суше: в начале июля они осадили небольшую русскую крепость Нейшлот, куда король Густав прислал коменданту ультиматум. Однорукий маиор Василий Кузьмин, насмешничая, ссылался на отсутствие руки и предлагал самому королю потрудиться открыть ворота крепости. С двух сторон заговорили пушки. Но королю не удалось сломить сопротивление гарнизона состоящего из двухсот тридцати солдат. Отряд их, осаждавший Нейшлот, вынужден был отступить.

Государыня Екатерина Алексеевна с особливым нетерпением ожидала окончание сей дурной, безрассудной войны с сосед-ственной Швецией, понеже наследник ее, Павел, все-таки напросился ехать на войну. Естьли в прошлый раз, просясь отправиться в армию, она сумела отговорить его, ссылаясь на то, что его жена в тягости, то на сей раз благовидных поводов к отказу не было, и ей, поневоле, пришлось согласиться на просьбу сына. Однако стало известно, что с ним непременно желает встретиться принц Карл Зюдерманландский. Не подозрительно ли оное? К тому же, Его Высочество желает воевать во главе своих «потешных» опруссаченных войск, а ей отнюдь не хочется распространения в армии «прусской заразы». Но искреннее желание Павла Петровича участвовать в войне и, из-за недостатка войск на границе с Финляндией, Екатерина разрешила Павлу отправиться в армию генерала графа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина, но токомо с одним кирасирским полком. Гренадерский батальон Его Высочества отправили отдельно на галерную флотилию под начало капитана Слейзава.

Кирасирский Наследника полк проследовал через Царское Село в направлении финской границы. Цесаревич лично провел своий полк церемониальным маршем мимо балкона Царскосельского дворца, где стояла императрица Екатерина Алексеевна со своей свитой и Великими князьями Александром и Константином. Полк шел мимо высочайших особ в полной парадной форме: офицеры выделялись в строю яркими пунцовыми мундирами с накладными латунными государственными гербами, сверкавшими в лучах солнца. Спустя сутки после церемонии, Его Высочество Павел Петрович, не дожидаясь своего полка, уже спешил в Выборг в составе штаба армии Мусина-Пушкина.

Шведская армия подошла к весьма слабой крепости Фридрихсгам состоящей из гарнизона в две с половиной тысячи солдат и блокировала ее. Августовским днем близ крепости Фридрихсгам цесаревич приобрел первый и единственный в жизни боевой опыт, первый раз видел неприятеля, и нюхал их порох. Ядра летели над его головой, но ни один мускул не дрогнул на лице Великого князя. Несмотря на то, что артиллерийское вооружение русских состояло из трофейных шведских орудий предыдущей войны, королю пришлось отвести войска через два дня. И Нейшлотскому и Фридрихсгамскому крепостям повезло, что внутри самой армии Густава, не без помощи русских агентов, запротестовали финляндские офицеры, не желавшие воевать без согласия правительственного риксдага. Они устроили собрание, выступая за конфедерацию, требуя, чтобы король заключил мир. Густав отказался, но ему пришлось свернуть наступление, а, не согласные солдаты двух финских полков, бросили ружья и разошлись по домам. Другим шведским отрядам наступавшим по другим направлениям, тоже пришлось из-за мятежа вернуться назад. В августе и сам король, со всеми войсками, удалился с территории России.

Екатерина, узнав о сих событиях, стала называть Густава не иначе, как Фуфлыгой, а Потемкину отписала, что теперь уверена в исходе войны и не собирается более обращать внимание на дурацкую шведскую войну. Более того, изрядно обозленная на своего братца, императрица, с помощью Храповицкого, завершила свою пиесу – оперу «Горе-Богатырь Косометович», где язвительно высмеяла его безуспешные нападения на русские земли. В скорости разыгранная в императорском театре, опера повеселила, ненавидящих шведов, русских зрителей.

Вялые и нерешительные действия главнокомандующего шведскими войсками – короля Густава вполне гармонировали с такими же качествами русского командующего Мусина-Пушкина, коего недовольная его бездействием, Екатерина, в сердцах называла «сущим болваном». Благодаря сим сонным командующим, все время дондеже Его Высочество Павел Петрович был на фронте, ничего не происходило. Пришедшему в армию вслед за Наследником кирасирскому полку, так и не пришлось достойного применить свою силу и выучку. Простояв без дела все лето, полк с наступлением осени возвратился в павловские казармы. В дальнейшем императрица приказала им патрулировать побережье финского залива на случай высадки вражеских десантов.

Записки императрицы:

Оказывается, Великий князь, уходя на фронт, написал два завещательных пространных письма. Одно своей жене, другое – детям. В них он предписывал своей семье, как управлять Россией на случай, естьли он погибнет, а российским императором станет его старший сын Александр Павлович.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна получила донесение, что генерал-поручик Мусин-Пушкин, желая воспользоваться беспорядками в шведской армии, положил перейти границу и атаковать шведов. Однако, императрица запретила наступательные действия, надеясь, что сами конфедераты внутри армии, возьмут власть в свои руки. Тем паче, что ей вовсе не хотелось, дабы ее сын – наследник, принимал участие в военных действиях, рискуя жизнью. Екатерина решила, что все-таки надобно бы отозвать его от шведских границ домой.

Десятого апреля первые батальоны и гренадерские роты всех трех пехотных полков Гвардии, под начальством Лейб-Гвардии Измайловского полка премьер-маиора Арбенева, поступили на усиление армии графа Мусина-Пушкина. Оставив Петербург в середине апреля, они представлялись через неделю у станции Кнут, на смотре Великому князю Павлу Петровичу, кои, затем, стали лагерем у Выборга.

Поскольку между Данией и Россией был заключен оборонительный союз, в случае нападения Швеции на одну из них, то в сентябре Дания неохотно, но все-таки, начала военные действия противу шведской армии. К тому времени российский флот понес весомую потерю: к великому сожалению, адмирал Самуил Грейг скончался от простуды во время блокады Свеаборга. Поколику наступали осенние непогоды, русский флот под командованием контр-адмирала Козлянинова сняв блокаду Свеаборга, перешел на зимнюю стоянку в Ревель. А брат короля Густава Третьего, герцог Зюдерландманский, воспользовавшись оным, сумел добраться к берегам Швеции.

Датские войска заняли несколько шведских городов, что неожиданно, для короля, а тем паче, для Екатерины, вызвало в Швеции всплеск патриотизма и риксдаг, под давлением, воспользовавшегося моментом, короля Густава, вынужден был издать «Акт единения и безопасности», дававший их монарху почти неограниченную власть. На второй год войны были арестованы, не успевшие скрыться, сто двадцать пять офицеров-конфедератов. К тому же, и Британия, и Пруссия не дремали и предъявили Дании ультиматум с тем, что, естьли она не прекратит военных действий, то они нападут на Данию. Пришлось датскому правительству, в короткий срок, заключить с шведами перемирие. По сему поводу, паки государыня Екатерина Алексеевна собрала Совет.

– Смотрите, как упорствуют шведы! – с возмущением вещал генерал-адмирал Иван Чернышев. – Летом, год назад, наш Адмирал Грейг дал герцогу Зюдерманландскому по носу при Гогландском сражении, ан, не остепенил его!

– А что оному герцогу? У него флот едва ли не самый лучший в мире. Куда нашему до него, – смело заметил Александр Мамонов.

– Так что же! – зло возразил граф Чернышев. – Для наших тогда было первое сражение, они сопротивлялись четыре часа, и шведам пришлось отступить!

Граф Строганов с гордостью напомнил:

– И потери были почти одинаковыми. Мы обязаны сей победой покойному Самуэлю Грейгу за его твердость и непоколебимую решительность. Жаль, что желчная болезнь свела его в могилу.

Императрица кивнув Строганову, грустно промолвила:

– Для нас его смерть большая потеря! Все бы так, как он, воевали во славу Российской империи! Благодарение и нашему, русскому адмиралу Василию Чичагову! В прошлом году он выиграл Эландский бой. Он так проучил братца короля, что тот уж полгода не показывался на море!

Министр флота, генерал-поручик, граф Иван Чернышев усмехнулся:

– Да, и хотя флот шведский прячется, но гребной флот адмирала Нассау-Зигена нашел их на рейде у Рочесальма, где потопил их тринадцать кораблей при наших потерях в два корабля. Это ли не победа! Каковые герои и контр-адмирал Юлий Литта, и адмирал Антонио Коронелли!

Довольная Екатерина улыбнулась.

– Об общей победе говорить еще рано, но храбрость и самоотверженность наших матросов безмерна, и не мудрено, что всем им были вручены медали: «За храбрость на водах финских».

Граф Безбородко заметил:

– На удивление, не худо себя показали солдаты Великого князя!

Граф Иван Григорьевич, поглядывая на государыню, подхватил:

– Не худо, что не худо, то не худо!

Екатерина сделала вид, что не слышит сих реплик.

После небольшого шумного разговора о сей незабываемой победе у Рочесальма, императрица молвила:

– Однако, господа, не худо бы подумать о дальнейших наших действиях на флоте. Желаю послушать ваши предложения.

Первым, по-обязанности, выступил, с весьма дельным предложением, граф Чернышев.

Записки императрицы:

Сим летом 1788 года Михаил Кутузов со своим корпусом принимал участие в осаде Очакова, где в августе был вторично тяжело ранен в голову. И на сей раз пуля прошла почти по старому каналу. Михаил Илларионович паки выжил, теперь он в госпитале в Австрии. Знать, Кутузову судьба всегда быть раненому в одно и тоже место.

* * *

К середине ноября Лиман покрылся льдом, так что с оной стороны тоже появилась возможность штурмовать крепость. Но как не намекали, не доносили до Светлейшего открывающиеся новые способы штурма, он не хотел никого слушать и не предпринимал никаких шагов к овладению крепости. Окружающее общество Главнокомандующего, не выдерживало бездействия и, постепенно, стало отбывать кто куда. Своего изнывающего от безделья друга Сэмюэля Бентама, Потемкин отправил с поручением на Дальний Восток. Принц Нассау-Зиген, потерявший милостивое к себе отношение Светлейшего, уже давно уехал в Петербург и воевал со шведами, контр-адмирал Джон Джонс, коий раздражал всех своим чрезмерным честолюбием, был отставлен самим Потемкиным. Удалился и князь де Линь, полагавший, что Очаков никогда не будет взят и, добравшись до Вены, всячески распространял сию мысль. Потемкин понимал, что людям не по нраву бесполезная осада Очакова, но продолжал медлить.

В окружении императрицы заговорили о его трусости. Но Екатерина ведала, что князь ждал сначала подхода артиллерии, дабы контролировать Лиман, затем ждал полного открытия второго фронта со стороны австрийцев. В конце осени императрица получила сообщение, что стало известно от турецкого дезертира, что сераскир Очакова не собирается сдаваться. Стало быть, единый способ, каковым можливо было его завоевать был штурм крепости. Не откладывая, Екатерина отписала князю письмо, убеждая его взять Очаков и отправить армию на зимние квартеры. В письме она настойчиво внушала князю, что ничего на свете так не хочет, как иметь удовольствие увидеть его по столь долгой разлуке и поговорить изустно о многом. Вначале осады, сам Потемкин и императрица полагали, что крепость будет сдана вскорости, но время шло, а турецкая крепость продолжала жить своей жизнью. Государыня обнаруживала страшное нетерпение и во многих письмах испрашивала Светлейшего, когда же будет взят Очаков. Потемкин свое промедление объяснял все тем же нежеланием терять людей на подступах к крепости. Обещал, что доведет Очаков до сдачи блокадою, что для того – ждет зимы. Сии его сентенции в последнее время вызывали презрительные смешки, особливо, недругов.

– Любопытной чертой обладает наш Циклоп, – заметил как – то в разговоре, сидя среди своих приятелей в кабинете Иностранной Коллегии, известный сочинитель Фон Визин.

– Любопытной? – поднял от бумаг свою курчавую рыжую голову Аркадий Морков.

– Весьма! Сам он, как сказывают, отменный храбрец, несколько раз рисковавший жизнью на турецкой войне….

– Да-а-мс, сказывают, около него свистели пули и падали ядра. То бишь: кругом кровь, смерть рядом ходит, а он, стало быть, выражает искреннюю скорбь при гибели солдат.

Фон Визин усмехнлся:

– Чему удивляться! У «Князя тьмы» сказываются черты пресыщенного, изнеженного сибарита, коему, видите ли, тяжело видеть страдание, происходящее на его глазах.

– Сие при том, что по его распоряжению, толико тысяч солдат погибло во исполнение его гигантских завоевательных планов. Как же! Теперь ему легко жалеть сотню – другую солдат около себя!

Фон Визин презрительно заметил:

– Вообрази, он упрекал умнейшего полководца Суворова за его смелость, хотя тот воюет всегда без больших потерь!

– Да что там говорить о нем! В тяжелые осадные дни под Очаковым, сей князь, в своей главной, роскошно убранной квартире, устраивает неделями пиры и праздники под музыку громадного оркестра, коим руководит композитор и дирижер итальянского происхождения.

– Судить его надо! – мрачно произнес один из секретарей.

– Не так-то просто! – возразил Фон Визин, – «Князь Тьмы» и есть «Князь Тьмы»! Каков с него спрос? Другое дело наши люди на море, к примеру, Чичагов, Круз, Нассау, несут свою службу исправно.

– В Роченсальмском сражении отличились генерал-маиор Иван Балле, контр-адмирал Юлий Литта, командующий авангардом Антонио Коронелли…

– Да. Они щедро вознаграждены государыней….

Еще долго сии господа обсуждали недостатки князя Потемкина и достоинства всех остальных.

Записки императрицы:

25 ноября 1788. Два батальона егерей, поддерживаемые драгунской бригадой и Волжским казачьим полком под командованием генерал-аншефа Текелли Петра Абрамовича, произвели усиленную рекогносцировку у стен Анапы. Лишь токмо драгуны близко подошли, турки открыли огонь из всех орудий. Янычары вышли из крепостных ворот, положение конных драгун было безвыходным, но тут подошли два отряда пехоты и дали им отступить. Дело бы закончилось победой турок, но подоспел со своей пехотой генерал Ратиев. Битва шла около семи часов и, в виду многочисленности противника генерал Текелли отвел войско за Кубань. Надобно полагать, что сражение было весьма тяжелым, понеже старый, но храбрый и крепкий воин, Текелли, серб по происхождению, не привык отступать.

В виду частых набегов чеченцев был эвакуирован гарнизон крепости Владикавказ.

* * *

С наступлением зимы и увеличением смертности в армии, князь Таврический понимал: медлить более нельзя: в Петербурге его недоброжелатели уже громко говорили о его промахах, и сама императрица, хоть и не открыто, изражала неудовольствие, в письмах же к князю настойчиво напоминала о необходимости овладеть крепостью. Он, впрочем, сам себе удивлялся: всем известный, как храбрый и неустрашимый, теперь он проявлял качества совсем не присущие Главнокомандующему. То ли его мучали какие-то предчувствия, то ли ему отказал здравый расчет при выборе благоприятного времени для штурма, то ли он ждал знака свыше. Ни то, ни другое, ни третье никак не двигало дела с места. Несмотря на сии, как ему казалось, праведные мысли, он продолжал медлить вплоть до начала декабря. И все-таки, верный знак был дан: пятого декабря толчком к бою послужило сообщение двух дежурных генералов ответственных за топливо и пропитание: они доложили Главнокомандующему, что и того и другого осталось токмо на один день. Положение сложилось так, что фельдмаршал Потемкин, скрепя сердце, вынужден был решиться на штурм Очакова на следующий же день. Сия крепость настолько вымотала его, что он пообещал солдатам всю добычу, включая пушки и казну, коя будет взята в крепости.

Наконец, шестого декабря, в четыре утра, штурм Очакова имел место начаться. Светлейший князь Таврический, во главе тринадцати тысяч казаков и четырех тысяч гусар, уже стоял на одной из батарей под крепостью Очаковым и лично командовал бомбардировкой из двадцати пушек. Прогремели пушечные удары и, под канонадный грохот, солдаты с победительными криками скорым шагом, а где и бегом, пошли на штурм. Шесть деташментов-колонн бригадиров Горича, Хрущева, барона Мейендорфа, князя Волконского, графа Львова и следующие за ними резервы под руководством командующего князя Николая Репнина, коий вел четыре деташмента с правого фланга, атаковали крепость одновременно. Отличились все полки, особливо, первый, коим командовал отменный храбрец, Петр Пален, а та-кожде казачьи полки под водительством атаманов Иловайского, Мартынова, Платова, Грекова, Кумшацкого. Особливой храбростью отличился молодой грузинский князь, прапорщик Петр Багратион, коий в составе своего Кавказского мушкетерского полка в числе первых ворвался в крепость, а такожде Михаил Барклай де Толли, проявивший храбрость и хладнокровие. Десятки полков и целые корпуса шли на крепость. Стоял лютый мороз, и кровь, лившаяся из ран, моментально застывала. Турки бешено сопротивлялись. Проникнув в крепость, русские, как лихие казаки, носились по улицам, истребляя всех на своем пути, даже после того, как крепость через три часа побоища, сдалась.

Потемкин, одетый в праздничный зеленый камзол с красной отделкой, в красных штанах, золотом сюртуке с брильянтовыми пуговицами, находясь в укрытии во время штурма, решавшего судьбу отечества, Екатерины и его, Военного министра, постоянно повторял: «Господи, помилуй!» Воспалившийся глаз был закрыт черной повязкой. Крупные губы его иногда вздрагивали, произнося молитву.

В поверженную крепость он вошел со своей свитой. Очаковского старого сераскира Хусейн-пашу привели к Светлейшему с непокрытой головой, что было недопустимо для мусульманина, тем паче, такового ранга.

– Твоему упрямству обязаны мы сим кровопролитием, – гневно бросил ему Потемкин. Хусейн-паша спокойно и рассудительно ответил:

– Я исполнил свой долг, а ты свой. Судьба решила дело.

Сераскир, чуть склонив голову, хитроумно добавил:

– И сопротивлялись мы так долго, князь, дабы сделать вашу победу еще пуще блистательной.

Потемкин, саркастически улыбнувшись, приказал разыскать чалму сераскира. Один из адъютантов доложил ему, что отец Моисей, устанавливает над одной из Очаковских мечетей православный крест. Главнокомандующий подошел туда, когда солдаты и маркитанты поднимали колокол, принесенный из лагеря, коий зазвонил и, как будто, оживотворил русский православный дух. Светлейший князь Потемкин и его свита истово крестились. Колико священников в священных одеждах приподнесли ему образ Спасителя для целования. Такожде поднесли хлеб с солью и поздравили победителя словами «благославен, гряды во имя Господне». Князь Потемкин с сопровождающими его адъютантами выстояли всю литургию.

«Вот так, принц де Линь, – думал Григорий Потемкин, – а вы полагали, что Очаков не взять…, и меня почти заставили в оное поверить…»

К вечеру князю Потемкину-Таверическому доложили, что начался грабеж, солдаты хватали алмазы, жемчуга, золото пригоршнями, посему был издан приказ прекратить погромы. Сам же, для государыни Екатерины, запасся изумрудом с куриное яйцо.

Трупов неприятеля было так много, что не было возможности все закопать в промерзлую землю. Главнокомандующий приказал вывезти их на лед Лимана. Сие огромное кладбище уже на следующий день привлекло хищных птиц и зверей.

* * *

Екатерина занималась бумагами, граф Александр Мамонов уже собирался уходить, когда сообщили, что в приемную прибыл курьер от князя Потемкина. Екатерина нетерпеливо махнула рукой. Адъютант, гремя шпагой и, по-военному топая, вошел в кабинет.

Паки пред императрицей стоял самый быстрый курьер князя Потемкина, адъютант-подполковник Карл Федорович Баур. Он примчался с донесением об Очакове за шесть дней.

– Поздравляю вас, Ваше Императорское Величество с взятием крепости Очаков! – говорил он с сияющим лицом, победительным голосом.

Глаза Екатерины расширились и остановились, впившись в глаза Баура. Она схватила поданное донесение, лихорадочно распечатала и пробежала по нему глазами.

«Из Очакова. 7 декабря

Матушка Всемилостивейшая Государыня. Располагал я принести Вам в дар Очаков в день Святыя Екатерины, но обстоятельства воспрепятствовали. Недовольно еще сбиты были укрепления крепостные, чтоб можно было взойтить, и коммуникация еще не поспела для закрытия идущей колонны левого фланга на штурм, без чего все бы были перестреляны.

Поздравляю Вас с крепостию, которую турки паче всего берегли. Дело столь славно и порядочно произошло, что едва на экзерциции бывает лутче. Гарнизон до двенадцати тысяч отборных людей – не меньше на месте положено семи тысяч, что видно. Но в погребах и землянках побито много. Урон наш умеренный, токмо много перебито и переранено офицеров, которые шли с жадным усердием и мужеством. Убит Генерал-Маиор Князь Волконский на ретраншементе и бригадир Горич на стене. Ой, как мне их жаль. Войско казацкое из однодворцев, по Вашему указу токмо что сформированное, было пехотою на штурме и чудеса делало. Их предводители донские полковники – молодые люди – оказали необыкновенную храбрость.

Матушка Государыня, какие труды армия моя понесла и колико наделала неприятелю урону, того не вдруг можно описать: услышите от турков.

Тяготят меня пленные, а паче женщины. Зима жестока, как в России. Отправлять их хлопот много. В городе строения переломаны нашими пушками. Много нужно починивать. Также забот немало – полки ввести в квартеры, тем паче, что поляки не хотят пустить.

Александр Николаевич вошел первый в крепость, а потом с другой стороны Ангальт. Армия моя почти наголову из рекрут, но когда есть Божья помощь, то все побеждает.

Пашу с чиновниками скоро отправлю в Петербург. То же и знамена. Обстоятельно не могу еще донести обо всем, как чрез пять дней.

Вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин Таврический

P. S. Полку моего подполковник Баур находился все при мне дежурным, подвергая часто себя опасности. Вы были милостивы к его отцу. Пожалуйте его полковником.»

Екатерина, оторвавшись от письма, радостно обратилась к Карлу Бауру:

– Что вы сами нам своими свидетельскими устами еще поведаете, полковник?

Тот вытянувшись, задрав голову, радостно сообщил:

– Ваше Императорское Величество, захвачено триста десять пушек и сто восемьдесят турецких знамен! И я, Ваше Величество, не полковник, а подполковник!

– Герои! Все герои! Князь пишет, особливо отличились Донские казаки! – восклицала государыня.

Кинувшись на грудь к Мамонову, она на радостях, трижды, по – русски, поцеловала его. Казалось, она сей час всех расцелует. Лицо императрицы раскраснелось, глаза лихорадочно заблестели, она переходила с одного места на другой, одаривая всех счастливым взглядом.

– А вас подполковник Баур, жалую в полковники!

Баур, задохнувшись от радости, встал пред государыней на колено, поцеловал, поданную руку.

Чрезмерно разволновавшаяся императрица, повернувшись к двери, счастливым голосом, громко позвала:

– Александр Андреевич, извольте подойти сюда,… у нас радостная весть!

Из-за двери появилась внушительная фигура Безбородки, его покрасневшее лицо, выражало беспокойное любопытство. Скорым шагом он подлетел к государыне.

При виде его, государыня затрясла перед ним письмом Потемкина.

– Граф, Очаков взят, Очаков наш! – возгласила Екатерина и передала ему листок с донесением. Тот уткнулся в бумагу.

Подав советнику депешу, она, тоном гораздо ниже, испросила Баура:

– Колико же наших полегло, полковник?

Лицо Карла Баура, излучавшее полковничье счастье, сообщило:

– Две с половиной тысячи солдат, государыня, но у турок полегло почти десять тысяч!

– Две с половиной! – ахнула императрица.

– Инако, государыня-матушка, на большой войне не бывает, – молвил Безбородко, желая успокоить ее. – Наших-то полегло даже не в два, а в четыре раз меньше!

Екатерина, было затужив, все же была в таком ударе от счастливого победного сообщения, что продолжала выказывать свою радость:

– Ах, Боже мой, полковник, – говорила она восторженно, – я готова весь мир обнять! Ваш командующий делает чудеса! Будете назад у князя Таврического, обнимите крепко и поцелуйте его за меня. И пусть сей герой скорее возвращается.

Вытянувшийся пред ней полковник, громко отчеканил:

– Всенепременно, Ваше Императорское Величество!

– Приглашаю вас, Карл Федорович, сегодни на обед, расскажете всем об Очакове и князе Потемкине-Таврическом в подробностях.

Баур низко склонился:

– С превеликим удовольствием, государыня-матушка!

Шестнадцатого декабря Екатерина приказала отслужить молебен по погибшим и салютовать в честь взятия Очакова сто одним залпом. Произведя Баура в полковники, она подарила ему золотую табакерку с брильянтами, князю же Таврическому передала звезду Святого Георгия и инкрустированную алмазами шпагу ценой в шестьдесят тысяч рублев.

Екатерина не могла нарадоваться: наконец-то, враги ее самого доверенного лица во всей империи должны были прикусить языки за злоречие касательно его действий на театре войны. Князь Потемкин-Таврический пристыдил своих врагов! Ее надежды на Светлейшего князя оправдались – он все-таки взял Очаков! И не мудрено, коли следом он возьмет Константинополь. Ужели их мечта о возрождении Византии так близка к осуществлению? Поверить в оное, ей-Богу, не можно!

Через день, сим же курьером, императрица отправила письмо своему победительному фавориту:

«За ушки взяв обеими руками, мысленно тебя цалую, друг мой сердечный Князь Григорий Александрович, за присланную с полковником Бауром весть о взятьи Очакова. Все люди вообще чрезвычайно сим щастливым произшествием обрадованы. Я же почитаю, что оно много послужит к генеральной развязке дел. Слава Богу, а тебе хвалу отдаю и весьма тебя благодарю за сие важное для Империи приобретение в теперешних обстоятельствах. С величайшим признанием принимаю рвение и усердие предводимых Вами войск от вышнего до нижних чинов. Жалею весьма о убитых храбрых мужах; болезни и раны раненых мне чувствительны, желаю и Бога молю о излечении их. Всем прошу сказать от меня признание мое и спасибо. Жадно ожидаю от тебя донесения о подробностях, чтоб щедрою рукою воздать кому следует по справедливости. Труды армии в суровую зиму представить себе могу, и для того не в зачет надлежит ей выдать полугодовое жалованье из экстраординарной суммы. Располагай смело армию на зиму в Польше; хотение поляков тем самым скорее паки возьмет естественное свое течение, a победоносной армии никогда не отказывают в квартирах. Теперь мириться гораздо стало ловчее, и никаких не пропущу мер, чтоб скорее к тому достигнуть.

Всем, друг мой сердечный, ты рот закрыл, и сим благополучным случаем доставляется тебе еще способ оказать великодушие слепо и ветренно тебя осуждающим. Прощай, мой друг, до свидания. Будь здоров и благополучен.

Дек. 16 ч., 1788

Известно тебе, я чаю, что Король Аглинский с ума сошел так совершенно, что четыре человека насилу его держать могут, когда приходит на него rage.

Я ожидаю за верно, что по распоряжении нужного по твоей Армии, я буду иметь удовольствие тебя видеть здесь, как я о сем уже в предыдущих моих письмах к тебе писала и теперь повт оряю».

Записки императарицы:

Екатерина Ивановна Нелидова подала на мое имя прошение уйти со двора Великого князя. Оставляю его без ответа. Пусть разбираются сами. Сумасбродный Павел повздорил с супругой, обвинив ее в том, что она готовит покушение на него. Анна Степановна утверждает, что Нелидова виновата во всех семейных скандалах в Великокняжеской семье. Мария Федоровна хочет избавиться от неугодной фрейлины, но пойти противу воли Павла не может, у нее нет ни мужества, ни самообладания, кое в избытке присутствует у Нелидовой. Мне сказывают, дабы прекратить распри, Екатерина Ивановна уехала в Гатчинский дворец. Следом за ней уехал и Павел.

* * *

Первой же после рождественской новостью восемьдесят девятого года стало сообщение о том, что аккурат в середине генваря, на Кавказе, ночью, отряд чеченцев из шести ста человек атаковал Планшетный завод возле станицы Щедринской, но был отбит командой егерей из семидесяти человек во главе с поручиком Гагариным. В депеше скрупулезно было указано, что чеченцев было убито двадцать два человека и пятьдесят утонуло в Тереке при отступлении.

Екатерина, по рекомендации князя Потемкина, представила героя – князя Гагарина к награде: орден святого Георгия 3-ей степени. Впрочем, в целом, дела на Кавказе шли ни шатко, ни валко.

Следом, пришло сообщение, что имев колико сериозных столкновений с горцами, генерал Петр Текелли отправил генерала Мансурова на рекогносцировку в верховья реки Убына, где тот был атакован горцами. В ходе сражения к ним подошла помощь от турок с восьмью орудиями. Мансуров отбивался пять часов. Примечательно, что терскими и гребенским казаками командовал Селим-Гирей, родной племянник Шагин-Гирея, а турецкой коннице командовал его отец Батый-Гирей. Селим остался победителем и вынудил своего отца оставить поле сражения. Вечером к Мансурову подошли главные русские силы, что и решило участь боя. Турки потеряли более тысячи солдат, русских из строя выбыло около двухсот пятидесяти нижних чинов.

Петербург и Москву же интересовали, в основном, события на юго-западе страны. Взятие крепости Очакова произвело исключительно потрясающее действие в обеих столицах. Сия победа паки подняла в Екатерине гордость и укрепила желание помочь православным грекам сбросить с себя османское иго.

Разговаривая с Безбородкой, Строгановым и Львом Нарышкиным, она говорила:

– Я уверена, что еще до конца лета Светлейший князь уже будет в Константинополе. Естьли оное случится, о том не вдруг мне скажите.

– Вполне может статься, государыня, князь способен на таковой подвиг, – соглашался с ее предположением Безбородко, – одно удручает – не успехи в ратном деле наших союзников – австрийцев. Их фельдмаршал Лаудон мало где успевает.

Императрица удрученно барабанила пальцами по столу.

– Да, их неудачи могут разбить наши надежды, – полагала она. – Турки, как будто мстя им за наши победы, нападают на них в самое неожиданное время, имея огромный перевес в силах. Еще сожалительно, что их император Иосиф, таковой еще молодой, но сериозно болен. Теперь у нас токмо одно утешение: успехи собственного оружия.

К приезду князя, Екатерина даже сумела накропать вирши в честь покорителя Очакова:

«О пали, пали – с звуком, с треском

Пешец и всадник, конь и флот!

И сам – со громким верных плеском —

Очаков – силы их оплот!

Расторглись крепки днесь заклепны,

Сам Буг и Днепр хвалу рекут.

Струи Днепра великолепны

Шумняе в море потекут».

* * *

Однако Светлейший князь все не ехал. После овладения Очаковым, когда военные действия затихли, его положение упрочилось настолько, что, он, гордый таковой значимой победой, положил, что ему нет необходимости сразу же отправиться в столицу, дабы скорей встретиться с государыней, коя токмо и делала всю военную компанию, что, не ложно переживая за его самочувствие, поддерживала его, успокаивала и утверждала, что победа будет за ним, князем Таврическим. Теперь же, он переехал в Яссы, затем отправился в Бендеры, где его изрядно задержало увлечение красавицей, княгиней Екатериной Федоровной Долгоруковой. И в Яссах, и в Бендерах, князь Потемкин окружил себя необычайной роскошью. Он походил на государя, живущего во дворце среди изысканного двора. Один праздник сменялся другим, его фантазия не знала границ: то он, для полюбившейся дамы, отправил в Париж специального курьера, дабы тот доставил ей туфли к балу, то на празднике, в ее честь, велел наполнить хрустальные бокалы для дам не вином, а жемчугами. Что и говорить: Светлейший князь чудил отменно! Никто и не догадывался: посылая за туфлями и чулками, князь направлял своего курьера, главным образом на разведку в недружественную страну.

Екатерина Долгорукова, преследуемая его вниманием, как-будто старалась не афишировать оное, однако не всегда сие удавалось. Однажды, подъехав на коне, он увидел ее прогуливающуюся у своего дома. На платье у груди были приколоты цветы ландышей. Князь Григорий Александрович, сойдя с коня, попросил ее дать их понюхать. Она, нехотя подала ему, но они нечаянно выпали из ее рук.

– Не беспокойтесь, графиня Екатерина Федоровна, через неделю вам доставят достойную замену, – весело крикнул князь, живо вскакивая на коня.

Тут же он направился в свой дворец и заказал своему верному секретарю Василию Попову немедля ехать в Петербург, найти ювелира и за любые деньги смастерить сей цветок из брильянтов. Через две недели Светлейший князь преподнес мастерски сделанный цветок необычайной красоты из оного драгоценного камня. Но Долгорукова, почитая его за слишком дорогой подарок, не приняла его. Разъяренный князь бросил его на землю и раздавил ногой.

Стало быть, всеми было замечено, что чудачества, коими князь предавался прежде, теперь приобрели новый размах. «Отчего же и нет? – думали окружающие. – Сам Бог велел, имея такие богатства и покровительство самой императрицы».

Екатерина ждала его и гневалась, что ни писем, ни самого победителя не может дождаться. В самом конце декабря, прибыл к ней курьер с оправдательным письмом:

«Очаков, 26 декабря 1788

Не мог, матушка Всемилостивейшая Государыня, отправить донесений моих до сих пор по причине сильных метелей, которые таковы продолжались, что версты пройтить нельзя было. Теперь время утихло. Нечего мне сказать о штурме, как он происходил, ибо он таков был, какового никогда не бывало. Можно смело сказать, что простой маневр не удастся с такой точностию. Поверьте, матушка, что это было как вихрь самый сильный, обративши в короткое время людей во гроб, а город верх дном. С какой радостию и доверенностию все шли, любо было смотреть. Управясь здесь, я по дозволению, что Вы изволили пред последним письмом написать, приеду в Петербург. Дела Ваши и мои собственные необходимо требуют.

Напрасно, матушка, гневаешься в последних Ваших письмах. Усердие мое того не заслуживает. Я не по основаниям Графа Панина думаю, но по обстоятельствам. Не влюблен я в Прусского Короля, не боюсь его войск, но всегда скажу, что они всех протчих менее должны быть презираемы. Мои мысли основаны на верности к Вам. Не тот я, который бы хотел, чтоб Вы уронили достоинство Ваше. Но, не помирясь с турками, зачать что-либо – не может принести Вам славы. И сего должно убегать всячески, ибо верно мы проиграем, везде сунувшись.

Пространство границ не дозволяет нам делать извороты, какие употребительны в земле малой окружности. Неловко иметь двух неприятелей, а то будет пять. Здесь Бог помог. Так успеем, что будущая кампания весьма славна и легка быть должна. Побежав же в другую сторону, все обратится здесь в ничто, и, бывши на старом уже пути к окончанию дел, повернемся назад. Изволите говорить, чтоб я не смотрел на Европейские замыслы. Государыня, я не космополит, до Европы мало мне нужды, а когда доходит от нее помешательство в делах мне вверенных, тут нельзя быть равнодушну. Много раз изволите упоминать – «бери Очаков». Когда я Вам доносил, что я отступлю, не взявши? И смело скажу, что никак бы его прежде взять не удалось. Вы изволили знать, какой интерес к сему Султаном и Портою был привязан. А по сему судите, как он был снабжен оружием и людьми. Войско тут находилось отборное, с весны было с прихожим на жалованье действительно 20 тысяч, опричь флоту. Теперь за двенадцать, из которых душа не воротится назад. Я ж, Государыня, не лгу, как другие, а моя, так называемая, армия не составляет 14 тысяч пехоты, в которой три четверти рекрут. Но Бог ко мне милосерд, не подал Он удачи неприятелю. Изволите говорить, что не время думать теперь о покое. Я, матушка, писал не о телесном покое, но успокоить дух пора. Заботы повсе-частные, бдение на нескольких тысячах верстах границ, мне вверенных, неприятель на море и на суше, которого я не страшусь, да и не презираю. Злодеи, коих я презираю, но боюсь их умыслов: сия шайка людей неблагодарных, не мыслящих, кроме своих выгод и покою, ни о чем; вооруженные коварством делают мне пакости всеми образами. Нет клеветы, что бы они на меня не возводили, и, не могши Вас поколебать, распускают всюду присвоенных себе мошенников меня порочить. Вот их упражнение, а мое – прощать им. Они плутуют, а я служу. Всемилостивейшая Государыня, я везде жертвовал Вам моею жизнию и, право, могу сказать, что никто не отваживался больше моего. Я не пользовался теми выгодами, какие в пышности звания моего иные находят. Мудрено быть простяе моего. Из сего выходит, что я служу для Вас и для пользы. Посланный с донесениями мой Генерал дежурный может подробно донести о всем, как происходило, к которому прошу Высочайшей милости. Подробно об отличившихся привезу с собой. Пока жив вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин-Таврический

P. S. Изволите писать, что денег нету. Я сего никогда не говорил, не зная ресурсов Государственных, а то говорю, что дороговизна несносная теперь. На будущую кампанию необходимо флот весь пустить в действо. Доделка судов и некоторых вновь страшную составляет сумму. Флотом токмо можно решить с турками, прижав их в самой столице. Просил я матрозов. Не получа же, все оставить лутче на верфях. Пушек также не получил рано. Между тем, можно пособить сей артикул, о чем доложу. Изволите говорить: я, как крот, роюсь. По холоду, какая зима здесь, немудренно бы жить в землянках, но как про меня редко доносят правду, то и тут солгали. Я все жил в ставке, которую отдал раненым, а сам в одной маленькой кибитке живу и то в чужой».

* * *

Екатерина не виделась со Светлейшим князем со времени ее поездки в Тавриду, когда они расстались под Харьковом. Прошло с тех пор почти полтора года. Она взволнованно ожидала встречи. Опричь серьезных политических вопросов, особливо, о взаимоотношениях с полусумасшедшим Георгом Третьим, и не менее странным, Фридрихом-Вильгельмом, кои надобно было обсудить, она сильно без него скучала, как за близким и родным человеком. В нетерпении, она следила за маршрутом его продвижения в столицу: вот он выехал из Николаева, далее – он в Кричеве, а теперь недалеко от Москвы. Императрица желала встретить его достойно. Она советовалась со своим секретарем Храповицким:

– Князю Орлову за спасение Москвы от чумы, поставлены мраморные ворота, графу Румянцеву-Задунайскому установлены были триумфальные арки, а что же князю Потемкину-Таврическому?

– Не знаю, Ваше Величество… Может статься, нашему «Голиафу» изволите иллюминировать в Царском Селе мраморные ворота?

– Голиафу? – Екатерина с восхищением взглянула на своего помощника. – Александр Андреевич, – воскликнула она, – недаром я вас ценю! Ну, кто бы правильнее, нежели вы, мог бы найти точное определение Светлейшему? Конечно, Голиаф! Лучше не придумаешь!

Она прошлась по комнате, резко остановилась, задумчиво молвила:

– Советуете иллюминировать Мраморные ворота? Хорошо! – согласилась она. – Впридачу, надобно украсить их морскими и военными арматурами, и, пожалуй, возложить наверху лавровый венок со словами из новой оды Петрова об Очакове. Позаботьтесь об оном, граф.

Храповицкий озабоченно добавил:

– Надобно бы ночью освещать дорогу на Царское…

Екатерина, с радостью, подхватила:

– Поставить бочки с огнем на расстоянии….. шести верст.

Екатерина еще долго раздумывала, боясь что-либо упустить. Вдруг, заулыбавшись, воскликнула:

– Встретим его во дворце под полонез Козловского «Гром Победы раздавайся!» Пожалуй, сию музыку на слова Гаврилы Державина он еще не слышал. То-то будет ему приятственно!

– О, да, Ваше Величество! Сие весьма должно ему быть по нраву!

Екатерина, довольно потирая ладони, прошлась по кабинету и направилась к выходу.

– Пойду, посоветуюсь с Александром Матвеевичем. Передайте приказ, – сказала она уже в дверях, – чтоб при подъезде Светлейшего князя палили пушки.

Императрица удалилась. Храповицкий удивленно пожал плечами: обыкновенно пушки палили токмо в честь государыни.

В Петербурге активно готовились к пышным торжествам, ожидая князя. Последовали распоряжения об иллюминации в Царском Селе мраморных ворот, об украшении их и надписью из оды Петрова: «Ты с плеском внидешь в храм Софии!»

Записки императрицы:

Иван Степанович Рибопьер, друг графа Александра Мамонова привел своего четырехлетнего, необычайно красивого сына Александра. Он ни в какую не хотел подходить ко мне, но когда я сама подошла к нему и приласкала, он весьма привязался ко мне за каких-то пол часа.

* * *

Безусловно, Светлейший князь был осведомлен о впечатлении произведенного на Петербург взятием Очакова. На него, вестимо, смотрели, как на героя. Ему хотелось забыть целый год топтания на месте с оной ненавистной крепостью, забыть письма императрицы, где она так или иначе намекала, что все ожидают штурма Очакова, забыть тайные насмешки генералов, почитающих Главнокомандующего чуть ли не трусом.

Он прекрасно понимал, как его ждет Екатерина. И сам желал видеть ее. Но паки возобладало его актерское нутро, желание, чтоб она прочувствовала, как он значим, любим, и, как необходим ей. Ему в очередной раз захотелось сыграть так, чтобы она его не просто ожидала, а считала бы дни, часы и минуты до встречи, и его появление считала бы за счастье. Ну, и, чтобы весь Петербург напрягся в ожидании своего героя.

И он добился своего! Послав курьера с сообщением, что он выехал, князь Таврический с удовольствием лицезрел, как его всюду встречают, как императора. В городах, в дни ожидания Светлейшего князя, по целым суткам звонили в колокола, огромные толпы народа выходили далеко на дорогу встречать его. Власти, от губернатора до мелких чиновников, в парадных мундирах, с нетерпением ожидали князя. При его появлении, все склонялись перед ним, а он, могущественный князь, фаворит императрицы, проходил среди вельмож и толп народа, слегка кивнув головой, едва отвечая на подобострастные поклоны окружающих. Опричь генерал-адъютантов, его сопровождал бессменный секретарь Василий Степанович Попов. Сам любитель красиво одеться, Попов вначале, не сразу смог отвести глаз от Светлейшего князя: столь неотразим он был в своих бархатных широких сапогах, в венгерке, крытой малиновым бархатом с собольей опушкой, в большой шубе, крытой шелком, с белой шалью вокруг шеи. Едино портило его то, что пополневшее его лицо, выглядело болезненно. И то не удивительно, князь последнее время паки злоупотреблял питием и неумеренным количеством употребляемой еды во время кушанья.

Изрядно устав, по пути в столицу, в Харькове они решили остановиться с ночевкой. На другой, по приезде, день, все ожидали князя Потемкина-Таврического в соборе. Светлейший князь пришел к середине службы и остановился не там где ему приготовили место под балдахином, а с правой стороны амвона, посреди церкви. Он взглянул вверх, во все четыре конца и вслух заметил губернатору Федору Ивановичу Кишенскому:

– Церковь недурна.

Губернатор, счастливый лестным отзывом, поклонился Светлейшему. Попов наблюдал, как губернатор обрадовано, что-то ему ответил. Но князь не слушал его. Он вынул из одного кармана табаку и нюхнул его, другой рукой вынул что-то из другого кармана, бросил в рот. Жуя, он еще раз взглянул вверх. В момент, когда Царские врата отворялись, он, ни слова не говоря, повернулся и зашагал к выходу. Тут же сел в экипаж и уехал, не попрощавшись и с губернатором. Василий Попов еле поспевал за ним, понеже во все свои последующие намерения князь никого не посвящал.

Наконец, вечером, четвертого февраля, Главнокомандующий с небольшой свитой, проехав на санях по иллюминированному пути к Царскому Селу, занял свои апартаменты. Пушечную пальбу императрица услышала во время бала в честь рождения в Великокняжеской семье пятой дочери – Марии Павловны. Императрица, желая особливо почтить князя Таврического, предупредила его представление, и сама, первая, посетила его, оставив праздник. Она нашла Светлейшего князя в его апартаментах во время переодевания и долго оставалась с ним наедине.

Князь Потемкин появился, ведя под руку императрицу Екатерину, в мундире, на котором красовался орден Святого Георгия I-й степени, – отличие, дававшееся обыкновенно токмо высочайшим особам. При его их появлении на празднике в честь рождения Великой княжны Елены Павловны, все замерли. Пожалуй, каждый мужчина почувствовал, как он мелок в сравнении с внушительной, статной фигурой всесильного Светлейшего князя.

В последующие дни, в честь могущественного фаворита давали балы, и весь город перебывал у него с нижайшими поклонами. Засим последовали рабочие дни. Светлейший князь появлялся в кабинете императрицы, распространяя вокруг себя французский парфюм. Белая батистовая рубашка, нарядный кафтан, шитый из такой же бархатной ткани, что и камзол, короткие панталоны, белые шелковые чулки и черные, на толстой подошве башмаки с золотой пряжкой, делали его неотразимым. Императрица, встречая его в своем кабинете, не сразу могла отвести от него глаз, отчего Мамонов хмурился и даже пытался дерзить князю, на что тот лишь скептически ухмылялся. Светлейший князь сразу же переходил к делам, упражняясь с императрицей делами государственными, особливо, чужестранными. Надлежало изучить дела касательно отношений, не токмо с Турцией, но и с Швецией, Польшей, Британией и Пруссией.

Влияние князя Таврического на государыню за время его пребывания в Петербурге было огромным. По крайней мере, сие было видно едино из того, что князю Потемкину были поручены обе армии: Екатеринославская и Украинская – Румянцева, так что он теперь назначался полководцем всех военных сил на юге и юго-западе. Узнав об оном, знаменитый и, несправедливо обиженный, герой России, граф Петр Румянцев-Задунайский, уехал из Петербурга в свою малороссийскую деревню.

* * *

Генерал-поручик Александр Суворов, узнал, что шестого декабря, после полугодовой осады, Очаков пал при ожесточенном, кровавом штурме. Светлейший же отправился в триумфальное путешествие из Новороссии в Санкт-Петербург, где в каждом городе встречали его, как царя, – пушечным салютом, колокольным звоном, фейерверками и балами. Генерал Суворов, по приглашению императрицы, тоже приехал в столицу почти одновременно с князем Потемкиным-Таврическим, где они оба были на одних и тех же приемах в Зимнем дворце и Эрмитаже. Потемкин представил Александра Васильевича к награде, и Екатерина подарила ему бриллиантовое перо на шляпу с буквой «К», что означало «Кинбурн».

На балу у графа Льва Нарышкина, беседуя с Потемкиным, Екатерина обратила внимание, что глаза князя иногда направлены не в ее сторону. Она проследила направление его взгляда и увидела генерала Суворова среди нескольких генералов и офицеров. Щуплый, небольшого росту, невзрачный генерал в праздничном, но без украшений мундире, в орденах, с лентой через плечо, однако, выглядел весьма весомо в оном окружении. Было в нем нечто, что заставляло их, чуть ли не на вытяжку стоять около своего старшего по чину героя-командира даже здесь, на балу. Екатерина с минуту разглядывала его: в лицо бросался его большой нос, тонкая шея, негустые волосы, не достающие плеч, со смешным кудреватым чубом – хохолком на голове. Лицо украшали токмо рот, с крупными, усмешливо изогнутыми губами и небольшие, но подвижные, выразительные голубые глаза. Императрица знала, что Суворов обожает ее, понеже она уважала его сильный характер и не обращала внимания на странности, особливые привычки генерала, тем паче, что догадывалась, все они были надуманы им самим, дабы привлечь именно ее внимание. Она прекрасно помнит тот день в Эрмитаже, когда скромный бригадир Суворов слушал ее рассуждения о том, что великие люди часто имеют свои недостатки, от коих ни время, ни старания, ни сама слава не могли их освободить. Да оное, на ее взгляд, и не нужно. Суворов впитывал каждое ее слово. С тех пор и пошли его чудачества. Сказывают, он может ни с того, ни с сего и кукарекнуть. А меж тем, солдаты любят его больше жизни своей, почитают его сверхчеловеком и готовы идти за ним на любую сечу, поскольку считали себя непобедимыми со своим любимым генералом. Вот и как судить такового человека?

Екатерина перевела глаза на Потемкина. Противу щуплого Суворова, тот выглядел исполином и красавцем, не говоря уже о том, как он был одет, какого размера брильянты сияли на его одежде и каковое количество орденов украшали его широкую грудь.

Да, чудаковатого Суворова трудно было сравнивать с всесильным Потемкиным, но, как ни странно, вес их обоих был примерно одинаков в глазах императрицы. Пуще того: ей было бы трудно выбрать среди них главнее человека на нынешний день, буде надобно было бы выбирать одного из них. Потемкин управитель России, но Суворов защитник от ее врагов. Кто важнее?

Екатерина улыбнулась своим мыслям: такие вот загадки преподносит жизнь. Кстати, а кто она сама для России? Об оном задумывается, поди, не один россиянин. Она оглядела залу. Лица, в основном, довольные, веселые, и большинство глаз направлено на нее, державную императрицу. Екатерина милостиво кивнула ближайшему около нее кругу, подумала: все хорошо, не стоит ей беспокоиться о своем положении, по крайней мере, сей час, когда она на веселом балу. Екатерина паки заговорила с князем Потемкиным:

– Григорий Александрович, какие у вас теперь отношения с Суворовым? – она показала на генерала глазами.

Потемкин, чуть выпятив нижнюю губу, сказал, едва шевеля губами:

– Таковые, какие обычно бывают между командующим и его генералом. У меня стратегия, у него тактика, которую я не всегда одобряю. Оттого и не доволен мной бывает наш боевой Суворов.

– Он полагает у тебя не правильная стратегия, а его тактика – правильная?

– В последнем случае, с осадой Очакова, полагаю, именно так.

– Генерал несчастлив в семейной жизни, поелику, мыслю, он бывает последнее время резок.

– Может статься, государыня-голубушка. Я не в обиде на него, он смелый и, мыслю, гениальный полководец.

Екатерина, вскинула глаза на Светлейшего, проверяя: не шутит ли он, но лицо князя было совершенно сериозным.

– Гениальным? Приятно слышать мне, князь, таковую характеристику генералу Суворову. Не так-то много гениев на нашей грешной земле!

Через колико дней, генерал-поручик Александр Васильевич Суворов получил новое назначение: ему следовало ехать в передовой корпус Молдавской армии и принять там Вторую дивизию. Основная задача: помогать цесарскому принцу Кобургскому.

Записки императрицы:

Гишпанские добровольцы: бригадир Уррути, маиор Таранко, капитаны Парада и Пуле награждены Герогиевскими лентами за отличную храбрость при взятии Очакова.

* * *

По прошествии недели после приезда генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического, его эскадрон конных гвардейцев под звуки фанфар пронес мимо Зимнего дворца двести турецких знамен, захваченных в Очакове. Сначала, Екатерина и придворные наблюдали за сим парадом, с балкона дворца. Затем, сам князь Таврический поднялся за императрицей и, держа за руку, вывел на площадь к гвардейцам.

– Виват, Потемкин! – крикнула она, когда они шли под руку между рядами солдат.

Солдаты, что есть силы, выдохнули троекратно громовое:

– Виват, государыня Екатерина! Виват! Виват! Виват!

Сия картина была отменно впечатляющей. Под оглушительные залпы пушек, счастливые фельдмаршал и императрица, в сопровождении генерал-адъютантов, удалились во дворец.

Екатерина не скупилась на награды. Среди прочих, за воинскую доблесть, проявленную при штурме Очакова, был награжден орденом Святого Георгия 2-го класса генерал-лейтенант, Александр Николаевич Самойлов, племянник Потемкина, внешне весьма похожий на Светлейшего, особливо, осанкой и ростом. Не обойден наградой такожде и правая рука князя Потемкина-Таврического – Попов Василий Степанович, получивший генерал-майорский чин, а орден св. Анны первой степени государыня обещала ему в ноябре, в день своего Тезоименитства.

Дабы закрепить успех Главнокомандующего, в честь Светлейшего князя, императрица устроила праздник и дала незабываемый обед. Князь, как всегда, благоухая французским парфюмом, сияя брильянтами и орденами, сидел по правую ее руку, а Александр Мамонов, в красном, тоже обильно украшенном каменьями, камзоле, сидел по левую. Светлейший был сама любезность со всеми, на редкость, приветлив и обходителен. С лица императрицы не сходила улыбка. Несколько раз она весело и звонко рассмеялась на его остроумные замечания. Все сходились во мнении, что оба они рады видеть друг друга, как в первые годы совместной жизни. Он преподнес ей подарок, которым она была весьма довольна и благодарила его самыми нежными и признательными словами.

Екатерину беспокоило, что князя Таврического не любили при дворе. Хотя удивляться было нечего: как приметила ее подруга, Анна Никитична, все, что в империи происходило хорошего – относили к ней, а все плохое – приписывали ему.

Раздумывая об оном, она как-то спросила своего камердинера, Захара Константиновича Зотова:

– Скажи, пожалуй, Захар, любят ли князя в городе?

На что мудрый грек, без обиняков, ответил:

– Один токмо Бог, да вы.

Екатерина пожала плечами:

– Странный у нас, однако, Захар, народ! А вот послушай, как его любят его солдаты. И она пропела, как могла, незатейливые слова из солдатской песни:

«Силу к силе приберем, Все до единого умрем, А Потемкина прославим, Мы сплетем ему венец, От своих, братцы, сердец!»

Закончив, Екатерина снова обратилась к камердинеру:

– Ну, Захар, каково?

Тот согласно закивал головой:

– Справедливые, государыня, слова! Справедливые! А не любят его токмо из-за людской зависти, государыня-матушка. Токмо из-за оной, окаянной зависти.

Екатерина, зная о присутствии Потемкина в Петербурге, чувствовала себя спокойной, защищенной от всяких неприятностей. Однако, окроме радости встреч, праздничного настроения необходимо было решать государственные вопросы, понеже и она, и он прекрасно сознавали, что их страна все еще находится в состоянии войны, воюя на два фронта: с Турцией и Швецией. Польские дела тоже не радовали: они ведали, что Сейм, ожидал поддержки Пруссии с тем, дабы сплотить свои патриотические силы противу России, хотя, понятно, что Фридриха-Вильгельма интересовал токмо новый кусок от еще одного возможного раздела Польши. Политика прусского короля Вильгельма необычайно раздражала императрицу Екатерину, и она не желала иметь с ним никаких дел, хотя Потемкин объяснял ей, что как бы ни был он ей ненавистен, игнорировать его средь всех остальных монархов можно лишь в последнюю очередь.

Аглинский же премьер-министр, Уильям Питт, надеялся уговорить поляков установить федеративную систему управления своего государства, дабы они поднялись противу России и Австрии. Император же Иосиф Второй не на шутку боялся, что Потемкин решится пойти на сговор с Пруссией, и тогда Австрия останется в одиночестве. Перлюстрированные письма выявили, что он настоятельно советовал своему послу, графу фон Кобенцелю, всячески поддерживать связь с князем Потемкиным.

Все оные интриги европейской политики угадать было весьма трудно. И Екатерина, и Потемкин раздумывали: стоит ли идти на риск войны с Пруссией или лучше договориться с ней? Третий фронт они не могли себе позволить и, преодолевая упрямство Екатерины, не терпевшей Фридриха-Вильгельма, князь Потемкин настоятельно уговаривал ее затеять с ним переговоры с тем, чтобы пообещав королю кусок Польши, укротить его милитаристские порывы. Прусский король, по его разумению, вестимо, обнаружил бы свои аппетиты перед поляками и остудил бы их необузданный пыл и доверие к пруссакам.

Записки императрицы:

Алексей Григорьевич Бобринский просит об увольнении его из ротмистров конной гвардии; уволен с чином бригадира. Просится в Петербург, но пока не разрешаю. Завадовский, в качестве опекуна, заботится о приведение его дел в порядок, понеже у него слишком много долгов.

* * *

В конце марта восемьдесят девятого года, императорский двор получил малоприятное сообщение, что, настроенный на подписание мирного договора с Россией, турецкий султан Абдул-Хамид, внезапно скончался. Сменил его, полный желания действовать, воинственный молодой султан Селим Третий. Сей умный, но весьма агрессивный новый правитель, не замедлил заручиться поддержкой Англии, Франции, Пруссии и Швеции. Конечно, он был настроен на победную войну с Россией, коей ничего не оставалось, окроме, как опять завоевывать мир на поле битвы. Враждебные Британия, Голландия и Пруссия стали между собой союзниками.

В марте же, в Петербург приехал аглинский посланник Уильям Фаукнер с пакетом условий, по которым Россия должна была отказаться от Очакова и других крепостей и тогда, по разумению короля аглинского, можно будет подписать с Турцией мир, такой же, как довоенный, то есть «status quo ante bellum». Возмущению Екатерины и Светлейшего не было предела. Посланник получил категорический отказ.

– Мы сами с усами, разберемся без вашего диктата и ваших условий, – едва разжимая губы, высокомерно и резко бросил посланнику князь Потемкин.

Распрощавшись с послом и его свитой, мрачный князь Таврический, усевшись в кресло, взглянул на Екатерину. На побледневшем лице императрицы, глаза метали стрелы.

Не сдержав себя, она выкрикнула:

– Наглость сих господ беспредельна! Каковы! Стало быть, они грозят выставить противу нас в Прибалтике сто двадцатитысячную армию!

Выпив стакан воды, встав со своего места, императрица прошлась колико раз по комнате, нервно поправляя рукава платья.

Потемкин зло усмехнулся.

– Опричь того, Прусский король, оказывается, грозит вступить в войну на стороне Турции, якобы таковой союзный тайный договор у них существует с прошлого года.

Князь, дернувшись, встал:

– Пусть токмо попробуют пруссаки. Быстро пожалеют, штаны обмочут, – сказал он тихим, но грозным тоном.

Он подошел, склонился над рукой государыни. Екатерина левой рукой обняла его голову.

– Сокол мой, у меня вся надежда на тебя. Делай все, что найдешь нужным, токмо проучи сих непроходимых наглецов!

– Не сомневайся, государыня моя, они свое получат!

Время летело стрелой. Светлейший князь, бывая на всех великосветских балах, сам дал несколько, на коих непременно присутствовала императрица Екатерина Алексеевна, со своим красавцем Мамоновым. Возвращаясь как-то раз, с Мамоновым, князем Потемкиным и небольшой свитой из долгой лодочной прогулки на Крестовом острове, усталая Екатерина приказала остановиться, по просьбе Безбородки у его дома, на Выгрузном переулке. Александр Андреевич пригласил всех отдохнуть у него, да отобедать. Дальнозоркая Екатерина, сравнивая его, на вид скромный дом, построенный Кварнеги и Главпочтамт, построенный Николаем Львовым, в который раз подумала, что наш русский архитектор намного талантливее. Безбородко, проследив за ее взглядом, заметил:

– Уж колико я доволен зданием Николая Львова! Все предусмотрел сей архитектор! И конюшни, и каретные, и мастерские для ремонта карет, сбруи и всего прочего, все здесь же! И корреспонденция пересылается, как подобается, и перевозка людей соблюдается, как положено.

Безбородко повел рукой:

– Через главный южный въезд, сюда прибывают экипажи, а по бокам расположены конюшни и другие подсобные помещения. Дальше и жилые помещения для чиновников и прислуги.

– Не жалуются чиновники на жилье?

– Что вы, Ваше Величество! Напротив: не нарадуются! Сии дома весьма добротны и удобны!

Мимо, по мостовой, с шумом и грохотом, в разные стороны, пролетели три почтовых экипажа, оставляя за собой изрядную дорожную пыль.

– Кстати, государыня-матушка, – продолжал Безбородко, – как вы знаете, ямщики гонят лошадей по трактатам в разные концы нашей страны до промежуточных станций, меняя там лошадей. Однако не везде есть строения, приспособленные для стоянок и отдыха людей. Господин Львов начертал двух видов примерные прожекты почтовых станций для губернских и уездных городов, предусмотрев все удобства для приезжих и почтовых служащих. Стоит ли, по вашей мысли, разослать сии проекты, дабы сделать переезды наших поданных сподобнее?

Не раздумывая, государыня ответствовала:

– Конечно, Александр Андреевич! Пусть губернаторы озаботятся сими постройками: надобно, чтоб и у нас сия сторона жизни такожде была цивильной. А архитектору передайте от меня благодарность за заботу об отечестве своем.

Безбородко, подобострастно склонившись, счастливо растянув свои толстые губы, молвил:

– Всенепременно, Ваше Величество! Проходите, вас давно с нетерпением ждут, – говорил он, кивая императрице, Мамонову и князю Потемкину. К ним уже бежала прислуга.

Скромный снаружи, дом Безбородки был роскошен внутри. Екатерина с удовольствием оглядывала его, пока шла со свитой к обеденному столу. Хозяин дома любил русскую кухню, хотя многие вельможи предпочитали французскую, обзаведясь французами поварами, хвастая, у кого был лучший из них. Стол же сегодни был самый аппетитный, красиво сервированный фарфоровым сервизом с супницей, салатницами и бульонницами, серебряными вилками, ложками и ножами. Рассадив гостей, улыбающийся Безбородко, встав со своего места, вдруг предложил, обращаясь ко всем:

– Ваше Величество, господа! Желаю вам вкусно отобедать, но прежде хочу прочесть вам примечательные вирши о русской кухне, известного вам, прекрасного русского пиита Гаврилы Державина. Вот послушайте:

«Я обозреваю стол – и вижу разных блюд

Цветник, поставленный узором:

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый.

Раки красны,

Что смоль янтарь – икра, и с голубым пером

Там щука пестрая – прекрасны!

Прекрасны потому, что взор манят мой вкус,

Но не обилием иль чуждых стран приправой,

А что опрятно все и представляет Русь:

Припас домашний, свежий, здравый…»

Читая на память сие произведение, Безбородко, каждый раз упоминая продукты из вирш, указывал рукой, где оно находится на столе. Гости весело захлопали чтецу, и весь обед токмо и говорили о замечательной русской национальной еде и клеймили французкие пюре, рулеты, паштеты, соусы, котлеты, устрицы, омары и прочие их диковинки. Пуще других весело балагурил и хвалил еду, князь Таврический, уплетая с аппетитом все подряд.

Записки императрицы:

Сказывают, князь Потемкин влюбился в дочь Льва Александровича Нарышкина, Марию.

* * *

Население Санкт-Петербурга состояло из весьма разношерстной публики, что весьма бросалось в глаза иностранцам. Среди горожан можливо было увидеть и блестящее гордое аристократичное дворянство, разодетое в модные и богатые наряды, и невежественную толпу, кою представляли купцы в азиатских одеждах, усатые, длиннобородые извозчики в овчинных тулупах и просто, скромно и бесцветно одетые, мещане. Одни живут во дворцах, ездят в высоких нарядных каретах с гранеными стеклами, запряженные цугом крупными, породистыми голландскими лошадьми, с кокардами на головах, с кучерами в пудре, егерями сзади и на запятках, со скороходами, бежавшими впереди экипажей. Другие же живут в деревянных избах, ходят в лаптях и онучах. Вся сия публика, встречаясь со знакомыми, чинно и важно кланяясь, делает реверансы и всяческие другие учтивости. Бросающиеся в лицо контрасты удивляли чужеземцев, кои задавались вопросом: ужели императрица и ее окружение не видят оного? Без всякого сумнения они все видят. Кстати, сама императрица – самая богатая монархиня во всей Европе. Она не знает счету своим деньгам, понеже они стоят столько, сколько она хочет.

Так, по крайней мере, размышлял французский дипломат Луи де Сегюр и его близкие приятели. Привыкшие к блеску своего Версальского двора, они все-таки не могли надивиться роскоши русского двора. Придворные, дабы соответствовать сему блеску, вынуждены тратить на свои туалеты, кои закупались в Гостинном дворе и в различных модных московских лавках, не менее трех мильонов в год. Но, самым любопытным явлением для де Сегюра было то, что вельможи при дворе Екатерины, говорили, по большей части, на французском. Он выяснил, что пристрастием ко всему французскому и введением французского языка во всеобщее употребление, русское общество обязано франкофилам – графам Кириллу Разумовскому и его другу Ивану Шувалову.

Без всякого сумнения, дипломатическому корпусу было по душе участвовать в блестящей жизни двора в столичном Петербурге. Они находили весьма приятным занятием вращаться среди придворных, вельмож и сановников, бывать на приемах императрицы, в красавце – Зимнем дворце, где каждое помещение было не похоже на соседственное, и ни в чем не уступало друг другу ни богатой мебелью, ни оформлением. Здесь можно было заглядеться на золоченые двери и росписи на высоченных потолках, не говоря уже о красотах расписанных стен дворца. Главной же достопримечательностью всего этого великолепия была сама неотразимая Императрица Всероссийская, Екатерина Вторая Алексеевна.

Помимо полномочных послов из соседственных стран, здесь, при дворе российской государыни бывало много иностранцев, приезжавших воочию увидеть русскую государыню. Атмосфера, общий тон при дворе были самыми благотворными. Опричь того, для них всегда были открыты двери в богатых домах, где давали обеды и балы по всякому поводу и без повода. Блеснуть своим умом, манерами, любезностью, модной богатой одеждой здесь было легко и приятно. В городе, полного знати, каждый день, можно было встретить до полусотни гостей у отставного бригадира, князя Владимира Борисовича Голицына, и его строгой, необычайно умной жены, Натальи Петровны, или у графа Ивана Чернышева, или у вице-канцлера графа Остермана, или у многих других, не говоря уже, о гостеприимных домах графов Льва Нарышкина и Александра Строганова. Иностранных министров не приглашали на многие собрания в Зимнем, но постоянно принимались вельможами в их собственных дворцах, где гости могли вкусно пообедать, вволю поговорить, встретить новых нужных людей и отменно провести время на балах. Отовсюду дипломаты черпали сведения, кои, естьли они того, по их мнению, стоили, доводили до сведения своим монархам. Словом, в гостеприимном Петербурге везде давали обеды, танцовали, попутно снабжая сведениями изощренных и тонких чужеземных посланников, кои весьма сожалели, что по четвергам их не приглашали на собрание в Эрмитаже с балом, спектаклем и ужином. Зато по субботам они могли являться на великолепные праздники, которые давал наследник трона. Кавалеры и дамы приезжали прямо в театр и, когда появлялись Их Императорские Высочества, начинался спектакль. После спектакля Павел Петрович и Мария Федоровна давали прекрасный бал, коий продолжался до ужина, подававшийся в зале театра: посередине залы ставили большой стол, а в ложах – маленькие. Их Высочества ужинали, прохаживаясь между гостями и разговаривая с ними. После ужина опять начинался бал и кончался довольно поздно. Разъезжались с факелами, что весьма нравилось молодежи, особливо в холодное зимнее время, когда огни ярко отражались на белом снегу.

Как к самому красивому и молодому, юные дамы, особливо льнули к графу де Сегюру, несмотря на то, что все знали – дипломат женат. Он часто был приглашаем в дом графа Льва Нарышкина, где его приветливо привечали дочери графа. Граф Луи-Филипп охотно появлялся тамо, понеже можливо было встретиться лишний раз с князем Григорием Потемкиным, тем паче, что пошел слух, якобы Светлейший влюблен в одну из сестер Нарышкиных. На сей раз, он, войдя в залу, увидел кружок молодых людей, слушающих пение юной Марии Львовны, играющей к тому же на арфе. Слушая мелодию, наблюдая за красавицей-певицей, он вдруг услышал:

– Ну, что нравится?

Де Сегюр оглянулся. За его спиной стояла улыбавшаяся Наталья Кирилловна Загряжская, урожденная Разумовская, славившаяся своим остроумием и не меньшей капризностью. Ее не можно было назвать красивой, скорее наоборот, к тому же, она была немного горбатенька. Но ум, обходительность, приветливость и доброта, весьма привлекали к ней людей. Загряжская любила разговаривать с ним:

– Кому может таковое не понравиться! – охотно ответствовал он ей.

– Тем паче, что музыку Мария Львовна сочинила сама. Песня называется: «Ах, зачем, к чему это было…», – гордо сообщила графиня. На что де Сегюр философски заметил:

– Печальная музыка, к печальной песне.

– Печальная, то правда. Сказывают, Мария Львовна изволила влюбиться.

Де Сегюр округлил глаза:

– Вот как! И в кого ж, естьли не секрет?

Де Сегюр завертел головой, оглядывая молодых людей, в кого графиня Мария можливо влюбилась.

– Ужели до вас не дошли слухи, что сам князь Потемкин в нее влюблен?

Де Сегюр, и в самом деле, увидел Светлейшего князя недалеко от рояля. Сидя в кресле, он не спускал с певуньи взгляда. Казалось, он никого не видел вокруг себя, как естьли бы находился наедине токмо с нею. Пожалуй, и сама графиня, никого не замечала, опричь князя.

– Я не удивлен, – заметил граф де Сегюр, – она из всех дочерей графа, самая талантливая и яркая. В нее должно быть многие влюблены. Видел я, как она изумительно танцует.

– О, да! Особливо «казачка». Все говорят, она так пляшет, что и мертвого поднимет! – согласилась графиня Загряжская. – А что влюблены… Ведаю, что в нее влюблен еще и граф Львов. Но, он женат, посему любовь его – платоническая…

* * *

Бесконечные армейские дела одолевали Первого министра. Он тщился завершить их и скорей отправиться в армию. Промеж всех забот, Светлейший не забыл представить к достойным наградам штаб-офицеров, кои сумели привести порученные им полки в совершенный порядок и исправность, что было доложено государыне Екатерине Алексеевне, коей оное тоже было весьма по душе. Она с удовольствием, по рекомендации князя, представила к наградам обер-кригскомиссара Андрея Львова и генерал-адъютанта, подполковника Ивана Рокасовского за усердие и ревность в формировании Курского и Козловского пехотных полков нового состава. Между делом, Главнокомандующий упросил Высочайшего изволения взять к себе на службу, бывшего преступника, подполковника Ранцова, коий искал, пролитием своей крови, омыть свою вину, служа в войсках противу неприятеля. Императрица в очередной раз пошла навстречу Светлейшему князю, хотя Ранцов был сущим разбойником и пойман был в зажигании города Лондона, поддерживая бунт лорда Джоржа Городона. Но, что поделаешь, сейчас не до жиру, каждый офицер в армии нужон. Князь беспокоился, что, может статься, императрица не наберет рекрутов колико ему надобно.

Князю вспомнилась история, кою он тут же рассказал императрице, о том, как в свое время, граф Петр Борисович Шереметев, женившийся на дочери покойного канцлера Алексея Черкасского – первой, по богатству невесте, стал обладателем сотен тысяч крепостных крестьян и без труда мог подписаться на пять сотен рекрут, выставляемых им сверх официальных наборов. Не оскудела же земля русская таковыми богачами – патриотами! Чай, и теперь наберется по всей России – матушке не мало таковых.

Потемкин раздумывая, досадливо морщился, отмечая себе, что все бы ничего: с своим народом он бы быстро одолел бусурманов-турок, коли бы не коварный кузен императрицы, король Густав. Хотя государыня и хорохорится, что бояться шведов нечего, считая их короля лишь Фуфлыгой, однако, опасность все же существует.

Обсудив в который раз, с императрицей планы действий на все возможные случаи развития событий, включая войну с Пруссией и Польшей, в начале лета, ранним утром, князь Таврический выехал из Царского Села на юг, в Ольвиополь. Екатерина расставалась с ним очень тяжело. Разнородные предчувствия давили ей виски, сжимали сердце, наводили на грустные размышления. Обняв его в последний раз, она, с трудом сдерживая слезы, стиснув зубы, боясь скривить губы, скорее поднялась в свои покои, где и дала волю слезам. Потемкин же уезжал с легким сердцем: его ожидала армия из шестидесяти тысяч человек. Он намеревался, продвигаясь через Молдавию и Валахию, вместе с австрийским принцем Фридрихом Иосифом Саксен-Кобургским, занять крепости на Днестре и Пруте и непременно вытеснить турок к Дунаю. Основная же австрийская армия, под командованием старого фельдмаршала Лаудона обязывалась атаковать Белград на Днестре. Корпус генерала Александра Суворова, расположившийся между тремя реками Серетом, Берладом и Прутом контролировала пространства между союзными войсками. Лазутчики доносили, что союзные армии поджидала сто тысячная армия нового Великого визиря Хасан-паши Дженазе. Вместе с Газы Хасан-пашой, командовавшего тридцатитысячной армией, они намеревались легко разбить союзную армию своего противника.

Не успел уехать Светлейший князь, как, неожиданно, в Зимний дворец явился граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский и изъявил императрице свое недовольство положением дел, намекая на неправильность ведения двойной войны. Обедая во дворце с членами Совета, он паки твердил, что дела на юге, привели государство в «совершенную разстройку» и, что столица, Северная Пальмира, находится в опасности. Екатерине не нравились сии неуместные, к тому же, запоздалые сетования героя Чесмы, понеже еще до приезда Его Сиятельства, многие о том ей внушали, но она выдержала сие давление, а теперь не желала об том говорить, понеже опасность со стороны шведов почти миновалась. Понятно, что граф Чесменский желал бы сыграть новую роль в спасении Отечества, но уже не было нужды в его помощи. Тем паче, что он токмо мешал бы Светлейшему князю: можливо ли двух медведей в одну берлогу поместить? Хотя князь и нуждался в опытном командире гребной флотилии, однако, известно, граф Орлов – герой, но, вряд ли стоит почитать его за опытного командира на море.

Слава Богу, Светлейший имел в своем распоряжении хороших мореходов, промеж коих, он выделял своих любимцев: флаг – капитана Дмитрия Сенявина, Марко Войновича и Федора Ушакова. Ко всему прочему, всем известно, что князь Потемкин, попросту, недолюбливал графа Орлова.

Уже после отбытия Светлейшего князя, через любимца короля, Густава-Армфельда, императрице донесли, что полковнику князю Дмитрию Ивановичу Лобанову передали письмо с предложением о переговорах со шведским королем. Сие отнюдь не стало удивлением для государыни! Вестимо, вероломец Густав, боится потерять, недовольную войной, Финляндию. Как бы хотелось подрезать крылья оному Фуфлыге, чтоб впредь пониже летал! Дай-то Бог, чтоб Шведский сейм выступил тоже противу своего короля. Об том печется и Егергорн Юхани Антти, финн, маиор шведской армии, адъютант командовавшего войсками в Финляндии графа Поссе, коий являет собой одного из руководителей, весьма угодной России, Аньяльской конфедерации. Сей граф тщится добиться отделения Финляндии от Швеции. Касательно оного, стремясь к своей цели, он активно ведет переговоры с русской Иностранной Коллегией и имел доверительную беседу с самой императрицей. Сожалительно, что Светлейший князь Таврический был уже в Яссах, и не мог дать полезного совета касательно последних политических интриг.

* * *

Екатерине исполнилось шестьдесят. Она, как и прежде, оставалась величественной на больших светских приемах и простой, обходительной и любезной в приватной жизни. Одевала она свою располневшую фигуру в дорогие одежды, тщательно продуманного кроя каждой детали платья. В результате все они сидели на ней идеально. Поистине, ее белошвейки были гениальны в своем деле. Не было никакой возможности, окружающим ее людям, отвести глаз от императрицы: всякий раз за ней хотелось наблюдать с новым интересом. Екатерина не забывала ухаживать за своими руками, унизанными одним или двумя великолепными перстнями. Красоте ее рук, весьма длинным пальцам, завидовали многие молодые фрейлины. Длинные роскошные, чуть с проседью, волосы императрицы были всегда идеально и с большим вкусом уложены, и, обыкновенно, украшены жемчугами или диадемой. Однако тело ее потеряло гибкость и изрядно отяжелело. Когда-то стройные ноги, особливо, после последних, четвертых родов, потеряли былую форму. Ей нелегко стало подниматься по ступенькам, а с недавних пор, все чаще ее беспокоили головные боли и несварение желудка. Как и всем женщинам в оном возрасте, ей все более хотелось душевного покоя и постоянства в отношениях с любимым. А фаворит ее, Александр Дмитриев-Мамонов, в последнее время, как она неожиданно обнаружила, не так уж и предан ей, как казалось ранее, и совершенно не ищет близости с ней: то он болен, то он у друзей, то он на охоте, то в отъезде, то просто отсутствовал. Ее неповторимый и незаменимый князь Потемкин находится на юге, понеже идет война, требующая его постоянного присутствия на театре военных действий. Оная война напрягает и ее душевное, и физическое состояние. Любимого всей душой Саши Ланского нет на белом свете уже шесть лет. О нем она не разрешает себе даже думать и вспоминать, понеже мысли о нем досель приводят ее в отчаяние. Сын Павел, по сути дела чужой ей человек, не желающий понимать ее и, тем паче, поддерживать, таится в страхе и ненависти, живя у себя в Гатчине, боясь, как бы мать не лишила его престола. Одна радость – ее милые внуки и внучки. Она давно приметила, что ее тринадцатилетний внук, Александр, тщась не показывать свои истинные желания и помыслы, научился носить маску – одну для Императорского двора, другую для Гатчинского дворца, в котором живет его отец. Константин, тоже любимый внук, но не радует бабушку своим неуемным темпераментом, явно унаследованным от отца и деда. Красивые первые три внучки тешили ее своей непосредственностью и искренней к ней привязанностью.

Прокручивая все оные мысли, Екатерина прекрасно ощущала свое не самое счастливое положение. На душе было невыносимо горько, понеже у нее складывалось впечатление, что Александру Мамонову и дела до нее нет. С головой занятая событиями, разворачивающимися на театре военных действий на юге страны, она, разумеется, реже имела возможность проводить время с ним, хотя в спальне ее он редко отсутствовал. С приездом Светлейшего князя, она, тоже занятая с ним государственными делами, не заметила, что Мамонов реже бывает в ее кабинете. Когда она обратила на оное аттенцию, то подумала, можливо, Александр Матвеевич вздумал ревновать ее к Потемкину. Но ведь он князю родственник, и Александр, как будто, никогда не опасался его присутствия. Теперь, когда она стала посвободнее, Екатерина отметила, что Александра Матвеевича не особливо волнует есть она, али нет рядом. Пуще всего его забавляют, любимые им камеи и медали, так что ей с трудом приходилось вытаскивать его из комнаты, где они хранились. В какой-то степени она понимала Александра: она сама болела «камейной болезнью». Последнее время сия коллекция особливо притягивает Красного кафтана, понеже совсем недавно, благодаря ее французскому агенту Мельхиору Гримму, была приобретена коллекция в пятьсот камей, иммигрировавшего в Россию, герцога Луи-Филиппа Орлеанского. Уразумев, что здесь что-то не так, Екатерина задумалась: не инако здесь замешена женщина… Может ли статься, что он с кем-то махается? Ужели он изменяет ей, уподобив себя предыдущему фавориту, Ивану Римскому-Корсакову?

Проведя небольшое расследование, Екатерина выяснила, что ее тридцатилетний фаворит влюблен в одну из ее фрейлин, но непонятно в кого именно. Однако, как далеко зашли их отношения никто не ведал. Узнав об том, Екатерина была совершенно выбита из колеи, понеже сия перемена была совершенно некстати: ее критический возраст шестидесятилетней женщины не располагал к новым любовным отношениям на виду у всего двора. Екатерина положила подождать до полного выяснения создавшегося положения. Несмотря на то, что она являла собой человека крепкого характера, избежать слабостей женской природы ей было не по силам: как бы того ей не хотелось, но время изрядно состарило ее лицо, вместе с тем сохранив молодость сердца и женское самолюбие, кое было изрядно оскорблено, посему, редкий вечер она не плакала в подушку.

* * *

В один из скучных вечеров, когда, по обыкновению, Мамонов паки где-то запропастился, Екатерина послала за своей самой давней и любимой подругой Анной Никитичной Нарышкиной.

Разговаривая с Анной Никитичной, она заметно невесело отвечала на ее вопросы.

– Ну, что стряслось, душа моя, Екатерина Алексеевна? – участливо и настойчиво выспрашивала ее Нарышкина. – Токмо скажи мне, птичка моя, я ведь всем твоим врагам душу вытрясу.

Екатерина, отложив вышивальные пяльцы, отворачивая лицо, грустно поведала:

– Саша мой… Мамонов, с ума меня сводит: ревнует ко всем подряд, даже к женщинам. А сам холоден стал, целует, как будто дань отдает, обязанность выполняет…

Анна Никитична жалостливо пожала ее руку, обняла. Засим, отсев он нее, выпалила:

– Ахти – великое дело! Мамонов! Да таковых Мамоновых пруд пруди! Кто он таков? Откуда взялся? Что из себя без тебя представляет? Чуяло мое сердце, негодный он человек… Гони его в шею! Я тебе устрою другой «случай», лутче оного приищу, родная моя… Вон один около меня все ходит, грезит тобою… Красавец!

Екатерина, как будто не слышала ее:

– Вот и Александр Матвеевич все твердит: «Я вас не достоин»…

Анна Никитична, расширив глаза, грозно посмотрела в пространство:

– О каком достоинстве он смеет говорить! Да, он с первого до последнего момента вовсе и не был достоин вас, матушка моя! Достоин он! Боже мой! – насмешничала она. – До него так и не дошло, что никто из них вас не достоин. Это вы их изволите удостаивать! Снисходите! Думает, сей крендель, влез в душу и все! Нет уж! Выведем его на чистую воду, пущай погодит немного!

Нарышкина, выпустив пар, осудительно покачала головой:

– Можливо, государыня моя, он с кем-то махается? – спросила она. – Понеже, все оное весьма подозрительно: где-то пропадать, болеть чуть ли еженедельно… Тут что-то не так.

– Сказывают, он влюблен в одну из моих фрейлин, но не знают в кого именно.

Никитична, от неожиданного признания подруги, выпучила глаза. Встав с места, она вперила руки в боки:

– Надо ж, каков глупец! Полный глупец! Стало быть – махается! Нет, пришла пора мне представить вам моего Платона Александровича Зубова.

Швырнув в сторону пяльцы, Екатерина, сдерживая сердечную боль, сдавленно бросила:

– Какой еще Зубов! Окстись, оставь, Никитична!

Нарышкина нежно поцеловала ее в щеку и отпрянула в удивлении: у императрицы брызнули слезы. Екатерина Алексеевна, обхватив лоб рукой, прикрыла глаза. Слезы катились неудержимо.

Анна Никитична, сама чуть ли не прослезившись, принялась ее увещевать:

– Ну, вот еще, Катенька! Стала бы я лить слезы из-за щенка неотесанного, коий ногтя твоего не стоит! К тому же – неблагодарного! Где таковое видано, чтоб лес по дереву тужил? Ты у нас лес, а деревьев, таковых, как Мамонов – несчетное количество, государынька наша!

Она замолкла на мгновенье, затем продолжила свои увещевания:

– Сдается мне, что голубь наш сизокрылый, на самом деле – ворона в павлиньих перьях. Да и, можливо, тебе все оное показалось, радость моя?

Екатерина, сдерживая слезы, молчала, глядя куда-то мимо.

Анна Никитична, нахмурилась:

– А прикажите мне, государыня, я все прослежу за ним, посмотрю из-за кого он стал таким несносным. Я быстро ему шею намылю! Как я, намедни, было, намылила вашей подруге, княгине Дашковой.

Екатерина, шмыгнув носом, с любопытством посмотрела на подругу:

– А что таковое стряслось? – спросила она, промокая глаза, вышитым своими руками, розовым носовым платком.

Нарышкина оживилась, грустные ее глаза посветлели:

– Ах, матушка, вы не представляете, что за оказия имела место намедни! Сей час тебе будет не до слез, напротив – посмеешься.

Анна Никитична удобно уселась около государыни и, ласково заглядывая ей в глаза, принялась рассказывать:

– Вчерась, наш непутевый боров со свиньей, подрыли забор и направились на дачный участок к соседке нашей, княгине Екатерине Романовне. Вы там, Екатерина Алексеевна, давно не были. Так вот, княгиня, надобно отдать ей должное, недавно сумела свой дом достроить, и разбить у себя красивый цветник. А наши свиньи, не долго думая, решили поживиться ее цветами. Княгиня, как раз, дома была.

Екатерина хмыкнула:

– Воображаю…

– Нет, голубка моя, не представляете…

– Что же она учудила?

– Ни много ни мало, приказала заколоть их!

Екатерина усмехнулась:

– Такая княгиня кровожадная!?

– Стало быть, да. Так вот… мой муж чуть было ее саму не убил… вы же знаете характер моего Александра.

– Да уж, не сахар, наш обер-шенк.

Екатерина подумала о странностях Нарышкина: в быту такой на вид неприступный мужчина, а в постели, судя по жалобам жены, ни рыба ни мясо. Бедная его жена до сих пор в том положении, в каком сама Екатерина была в начале своего замужества со своим законным мужем, покойным Петром Федоровичем. Но сие положение ее подруга переносила как-то легко.

– Одним словом, – бойко продолжала Никитична, – мой Сан Саныч сегодни подал на нее жалобу в Софийский нижний суд в управу Благочиния Петербурга. Говорит, ее цветы за шесть рублев не стоят наших свиней за восемьдесят.

Анна Никитична выразительно посмотрела на Екатерину, стараясь рассмешить ее.

Обе прыснули и засмеялись.

Все еще вытирая слезы, императрица с иронией заметила:

– И будут его превосходительство обер-мундшенк Нарышкин бесконечно судиться с ее сиятельством Екатериной Дашковой, Двора Ее Императорского Величества статс-дамой, Академии наук директором и прочая и прочая…

Анна Никитична, довольная тем, что отвлекла подругу от тяжелых мыслей о Мамонове, поддакнула:

– Загрызут друг друга. Оба не отличаются уступчивостью. Они и прежде из-за пяти пограничных саженей не здоровались, а теперь…..

Екатерина, загнув бровь, заметила:

– Крутой нрав княгини и неуступчивый – графа, вот дело и дошло до суда. Хоть бы не дошло до смертоубийства. Несчастные люди! – глубокомысленно заключила она, и в самом деле, забыв на время о своем любимце.

* * *

Великий князь Павел Петрович получил известие о смерти генерал-аншефа Петра Ивановича Панина, брата бывшего своего воспитателя, покойного Никиты Панина.

Сидя в гостиной Гатчинского дворца, среди своих приближенных, Павел Петрович, повесив нос, говорил, с опечаленным видом:

– Не могу поверить, что в Москве скончался Петр Иванович Панин! Брат моего наставника Никиты Ивановича! Я так был к ним обоим привязан!

– Скоропостижно скончался, никто и не ожидал, – скорбно поглядывая на мужа, с сочувствием в голосе, отметила Мария Федоровна.

Адмирал Григорий Кушелев с чувством большой потери, молвил.

– Каков был человек! Герой!

Павел Петрович, как будто сам себе, молвил:

– Из всех кого я знаю, едино Петр Иванович никогда не искал ласки перед императрицей и ее фаворитами. Мне известно, что он всегда смело и прямо изрекал свое мнение, и единый из всех сенаторов позволял себе открыто не соглашаться с государыней.

Секретарь наследника, Обольянинов, обратился к нему с утешительными словами:

– Ну, не унывайте, Ваше Императорское Высочество! Петр Иванович, как и Никита Иванович, много сделал для вас и России, пусть земля ему будет пухом! Таковых, как он, отечество никогда не забудет!

Комендант Гатчины, Сергей Плещеев, тоже посочувствовал: – Да-а-а-а. Не стало такого полководца!

– Что и говорить: таковых, как он мало в целой империи. Их – по пальцам перечесть. Взять хоть, нашего дипломата Якова Булгакова, недавно истребованного из Семибашенной темницы.

Кушелев смотрел в рот Великого князя. Услышав известие об освобождении Булгакова, он сокрушенно поделился:

– Сказывают, он жил в крепости в каморке, как медведь в берлоге, на пять шагов в течение всей войны.

– Восемьсот двенадцать дней.

– Господи помилуй! – воскликнул Кушелев. – Как же его семья?

– Он не женат, но от какой-то француженки имеет двоих сыновей, кажется. Представь, что он за человечище! – говорил восхищенно Павел Петрович. – Сей человек во время заточения занимался переводом аббата де-ла-Порта «Всемирное путешествие» из двадцати семи томов.

– Да-а-а-а, – глубокомысленно, хотя никаких мыслей вовсе и не было, протянул фаворит Великого князя, камердинер Иван Кутайсов.

– И оное не все: он еще перевел поэму «Влюбленный Роланд», – сказал Великий князь.

Кулешов восхищенно качнул свою красивую, слегка поседевшую голову:

– И что же? Каковая ему уготована судьба теперь?

– Отправлен послом в Польшу. Награжден деньгами и поместьями в Белоруссии.

– Да, – вздохнул князь Куракин, всего лишь на шесть лет Петр Иванович пережил своего брата Никиту Ивановича. Каковые были мужи!

Кукешов поведал:

– Как Петр Иванович любил свою жену, Марию Родионовну, урожденную Ведель! Он постоянно, даже во время войны не хотел с ней расставаться и брал с собой.

Секретарь Великого князя, Обольянинов пояснил:

– Мария Родионовна – его вторая жена. Первая, кажется, урожденная Татищева умерла лет двадцать пять назад от чахотки. Все их семнадцать детей тоже умерли в младенчестве, об том говорила вся Москва и Петербург.

– Новая жена тоже народила ему много детей, – заметил князь Куракин.

Павел Петрович, вспомнив о некоторых советах своего воспитателя, о его конституционных замыслах, незаметно для себя высказался вслух:

– Да, сей человек значительно опередил свое время!

– Еще как опередил, – отозвался Куракин, как будто читая его мысли, – он, еще десять лет назад, а то и раньше, был озабочен составлением конституции, по примеру Британии. Хотя, вестимо, верховная власть всегда должна принадлежать государю.

– А что такое конституция? – задал вопрос Иван Кутайсов. Алексей Куракин с важностью изъяснил:

– Из нее следует, что государь не может действовать своевольно, а должен уважать законы.

Кутайсов, сдвинув свои крутые сросшиеся брови, моментально возразил:

– А я с оным не согласен! Полагаю, что государь должон действовать своей волей, самодержавно. И все тут! Когда Великий князь будет императором – он сам будет править по своему усмотрению! – сказал он, оглядываясь на Его Высочество.

Александр Куракин бросил взгляд на наследника, тот сидел с опущенными вниз глазами. Стало быть, он не разделял чьих-то взглядов. Но чьих? Куракин почувствовал, что высказался слишком открыто, а главное, совсем некстати.

Разрядить обстановку взял на себя, молодой камер-юнкер Федор Ростопчин:

– Господа, а ведь мало кто знает, что Петр Панин первый ввел в нашу армию егерей, состоящую из стрелков и легкой конной кавалерии.

– Он же написал и «Полковничью инструкцию», – оживился наследник. – Очень ценный манускрипт, скажу я вам. Мы с Кушелевым обсуждали его.

– А как отнеслась к его смерти государыня? – вдруг испросила Великая княгиня Мария Федоровна.

Павел Петрович поморщился. Князь Александр Куракин отозвался с сарказмом:

– Ну, как Ея Величество может отнестись к оному? Поверьте, Ваше Высочество, весьма равнодушно!

Великий князь запальчиво заметил:

– Сие ее приватное дело: она не любила генерала-аншефа, прежде всего, понеже он был братом моего наставника, Никиты Ивановича Панина, коий, как страстный поклонник Фридриха Второго, сумел воспитать и во мне любовь к нему. А мать моя терпеть его не могла, как и не терпит нынешнего прусского короля Фридриха-Вильгельма. Ну, не глупо ли? – вопрошал Павел Петрович, не глядя ни на кого, презрительно улыбаясь.

* * *

Храповицкий обожал свою императрицу. Все обожали ее, но вот граф Морков, на взгляд Александра Васильевича, был каким-то равнодушным, касательно государыни. Сидя в одном кабинете с ним, Безбородкой и Трощинским, Храповицкий вдруг сказал:

– Императрица, пользуясь затишьем в делах, читает по шести томов в день.

Морков сразу же отреагировал:

– Ну, ты, Александр Васильевич, хватил: стало быть, оное – не возможно. Шесть томов!

– Оне сами хвалились мне, – возразил Храповицкий.

Морков сделал саркастическое лицо:

– Можливо тогда представить, как оне читают… И что же государыня Екатерина Алексеевна читают?

Храповицкий, с любопытством наблюдая за реакцией Моркова, ответствовал:

– Что-то из философов. Но, среди прочих книг, она читает «Кларису» Ричардсона и другие романы. Кажется, даже новую детскую книжку читает вместе с внуками, не помню точного названия, про Алису в стране чудес.

Морков пренебрежительно бросил:

– Сие сочинение аглинского писателя Льюиса Кэролла. Хм… Государыня весьма умна, но знания ее случайны, имеют немалые пробелы.

– Особливо в географии, – согласился Дмитрий Трощинский.

– В географии? – усомнился Морков.

Трощинский поведал:

– После путешествия в Крым, оне спрашивали меня, какие реки служат границей между Россией и Турцией.

– Ах, Дмитрий Трофимович, оне просто запамятовали, – досадливо отмахнулся Морков, к тому же спроси кого из Иностранной Коллегии – не все знают, каковые там реки.

– Опричь того, – не сдавался Трощинский, оне осведомились, колико градусов долготы занимает ее империя. Ей назвали число. Тогда государыня заметила, что ей привели ту же цифру, что еще до присоединения Крыма и Белоруссии!

Безбородко насмешливо уточнил:

– Стало быть, вы, Дмитрий, хотите сказать, что оне не понимает, что завоевание сих провинций не могло изменить измерение ее громадного государства в отношении градусов долготы?

Получив утвердительный ответ, Безбородко кивнул:

– Здесь тоже нет ничего удивительного. В оных градусах не все мужчины разбираются. А о дамах и говорить не приходится. И к чему ей знать оное, имея армию помощников?

Храповицкий, специально, изрек:

– Я бы сказал, что из наук ей ближе история…

Морков и тут не смолчал:

– Но и тут они у государыни довольно поверхностны.

Безбородко усмехнулся:

– Что же вы хотите? Академиев она не заканчивала, образование у нее домашнее, и то не законченное. А правит Россией лучше всех Европейских монархов. Я бы сказал: гениально правит!

Марков, пригладив свои рыжие волосы, сухо согласился:

– То есть доподлинная правда. У нее природного ума хоть отбавляй! Говорят же: «Не отесан кряж, да навес держит».

Безбородко цокнул языком и, подняв указательный палец, сказал:

– То-то и оно! Следует присовокупить сюда и ее неимоверное трудолюбие. Вспомните: она, недовольная нашими старыми, архаичными законами, местным управлением, и прочим, сама написала основной документ своей реформы – «Учреждения для управления губерниями», изданные еще десять лет назад.

Морков охотно, уже не так сухо, отозвался:

– Кто же будет оспаривать оное? Хотя ей помогали некоторые сановники, сия работа учинена ею. Полагаю, по своему значению «Учреждения» стал крупнейшим, после «Наказа», произведением государыни Екатерины Алексеевны, как государственного деятеля.

Безбородко насмешливо хмыкнув, полностью оторвавшись от бумаг, взялся за подбородок и изрек двольно длинную сентенцию:

– Ее «Учреждение» явилось полноценным законодательным актом на базе идей «Наказа». Так она мыслила перестроить всю систему государственной власти в России. В оном документе государыня продемонстрировала все свое искусство соединить самодержавную форму правления с законностью. А оное учинить, сами понимаете, – совсем не просто!

Граф Морков и здесь должон был согласиться, что он без промедленья и сделал:

– Стало быть, да, не просто. Здесь государыне равных нет.

Помолчав, он все-таки довершил:

– Однако, шесть томов в день? Прошу прощения: сие не можно!

Словом, Храповицкий учинил вывод, что граф Морков, все-таки весьма почитает императрицу, а причина всех его выпадов противу нее, есть его вредный характер.

* * *

Колиньер, потрясая в дрожащей руке токмо полученное письмо, побледневший, с расширенными глазами, говорил, обращаясь к де Сегюру:

– Просто ужас, что творится у нас во Франции, монсиньор Луи-Филипп! Революция, настоящая революция!

– Я еще не читал утреннюю почту, о чем ты говоришь! Дай мне посмотреть!

Он выхватил из рук Колиньера письмо, пробежал глазами. Колиньер же, продолжал, как заведенный, повторять одно и тоже.

– Что будет, что же будет! Бедная моя матушка и братья!

Сегюр напряженно хмурил брови, пытаясь вникнуть в содержание письма. Наконец, бросив его, принялся разбирать свою нетронутую утреннюю почту. Несколько минут он вчитывался в письма от родных, потом бросив на Колиньера отчаянный взгляд, опустился на сиденье.

– Толпы парижан, – сказал он сухим голосом, – разнесли Бастилию, вооружившись вилами и кольями, шли ко дворцу, с лозунгами «Короля и хлеба» и «Свобода, равенство, братство». Засим двинулись на Версаль с требованием крови королевы.

– В чем они ее винят?

– Обвиняют, что это она внушает королю, непотребные французам идеи, как, например, помогать Американской освободительной войне противу англичан и в том, что она обирает народ, а сама ведет расточительный образ жизни.

– И что? Теперь всю королевскую семью из-за этого отправили под домашний арест? Требовать упразднения монархии и провозглашения Франции – республикой. Бог мой, какой позор для нашей несчастной Франции!

Чем же все это кончится, чем же все это кончится? – навязчиво причитал Колиньер.

Де Сегюр посмотрев на него с раздражением, отвел глаза и продолжил:

– Представители Национального Собрания объявляют, что министры и агенты гражданской и военной власти ответственны за все действия, нарушающие права нации и декреты Собрания, Де Сегюр паки пробежал глазами по бумаге, засим продолжил:

– А находящиеся у власти министры и члены Совета его величества, независимо от положения и чина, несут личную ответственность за происходящие несчастья и за все те, которые еще могут последовать. Окроме того, всякое внешнее сообщение прервано для всех, независимо от их звания, и буржуазная гвардия у застав довела строгость при обысках до того, что раздевает лиц обоего пола, как выходивших из города, так и входивших в него.

К де Сегюру и Колиньеру подошли некоторые сотрудники посольства, у всех было подавленное состояние.

– Скорее всего, сие кончится тем, – сказал один из них, – что император Иосиф Второй бросится спасать свою сестру, направит своих австрияков во Францию. Быть войне. И ведь всем известно, кто мутит воду.

– Кто же?

– Некие Марат, Робеспьер, Деламон еще кто-то.

Все переглянулись, затем растерянно, вполголоса стали промеж собой переговариваться.

– Быть войне с австрияками… Марат, Робеспьер, Деламон… кто все эти люди? Кто-нибудь слышал о таковых? – вопрошал де Сегюр.

Сотрудники пожимали плечами и смотрели друг на друга в полном непонимании.

– А нас, следовательно, срочно отзовут, – довершил печальную новость де Сегюр. – Так что – собирайтесь… Что я скажу об оных событиях императрице Екатерине Алексеевне? – хватаясь за голову, вопрошал де Сегюр сам себя.

Никто ничего не отвечал. Понурившись, они разбрелись по своим кабинетам.

* * *

Известие, о разразившейся во Франции революции, для Екатерины стало полной неожиданностью. Точнее сказать, сия грозная новость прозвучала громом среди ясного неба. Екатерина долго не могла прийти в себя: со дня на день, она, гордая героическим шествием русского оружия, ожидала известия о полной победе над Портой, а тут таковые страшные события! Уставившись в одну точку, она раздумывала, что же может из себя представлять сия революция: бунт недовольного чем-то народа, какое-то восстание примерно, как пугачевское, гражданская война, али что-то иное? И, как назло, недавно уехал князь Потемкин! С кем она теперь обсудит возникшее положение во Франции? С Орловым – нет желания. И Мамонов вечно куксится, право, не ко времени!

Она спросила Безбородко, давно ли поступали депеши от посла во Франции, Ивана Матвеевича Симолина, на что тайный советник ответил, что недавно, но ничего особливого он там не узрел.

– Странно, – заметила императрица, – ничего особливого не заметил, а в стране революция, взята неприступная Бастилия! Что-то тут не так. – Может статься, сей немец, Симолин, предпочитает больше спать, а не бодрствовать?

– Государыня, а не послать ли нам ему письмо с гонцом?

Екатерина отвернулась к окну, подумав, сказала:

– Подождем до завтрева, а там и пошлем.

Рано утром был получен пакет из Франции. В восемь утра Безбородко был уже в ее дверях.

Дмитриев-Мамонов находился в кабинете императрицы.

– Читайте, – велела государыня, пока ей причесывали волосы.

Безбородко, развернув широкий голубой лист, принялся за чтение:

«Вчера вечером произошло восстание. Французская гвардия, соединившись с чернью, начала стрелять в отряд королевского немецкого полка. Отряд был выстроен на бульваре под моими окнами. Убиты два человека и две лошади.

На площади Людовика XV и во многих других кварталах – кровавые зрелища. Вот и сейчас, когда я пишу, стреляют под моими окнами, и я боюсь, что сия трескотня и шум продлятся всю ночь.

После захвата Бастилии толпа парижан собралась перед ратушей – Отель-де-Вилем, решая, что бы учинить далее.

Третьего же дни и вчера сожгли заставы на улице Бланш и в предместье Пуассоньер.

Все спектакли вчера были отменены по настоянию народа. Сегодни утром мне передавали, что ночь прошла неспокойно. Было нападение на главный штаб войск, помещающийся супротив меня, во дворце Ришель. Были стычки на Итальянском бульваре, на площади Людовика XV и на Елисейских полях. Стреляли из пушек. Надобно надеяться, что будет найден способ прекратить оные безобразия».

20 июля – депутаты Генеральных штатов от третьего сословия поклялись не расходиться допрежь не будет принята конституция Франции».

Мамонов, расширив свои роскосые глаза, вскочил с кресла и, прервав чтение, взволнованно произнес:

– Стало быть, революция во Франции свершилась, и королевская власть уничтожена?

– Не спешите, друг мой, – успокоила его Екатерина, – давайте дослушаем сообщение господина Симолина. Даст Бог, есть в нем что-нибудь не такое худое.

Безбородко продолжил чтение, а Мамонов, стоя за его плечом, впившись в письмо, не пропускал ни слова. После завершения чтения, Красный кафтан, задумчиво посмотрел, на уже причесанную государыню.

– Париж с ума сошел, государыня-матушка! – молвил он многозначительно. – Все оттуда побегут. Это ж надобно быть таковому, я еще намедни слышал от де Сегюра: министр финансов Жак Неккер, сбежал первым! Посол его величества австрийского императора Иосифа Второго, граф де Мерси, бросив свой дворец, бежал в деревню!

Безбородко покачал головой:

– Восстание сопровождается страшными убийствами… Да-а-а… Вестимо, Европа никак не ожидала… И мы не ожидали…

– Все оное, конечно, мерзость, но Симолин утверждает, что, – императрица паки взяла письмо в руки и, поискав глазами, зачитала:

«Жестокость и зверство французского народа проявились при всех этих событиях в тех же чертах, как и в Варфоломеевскую ночь, о которой мы еще до сих пор с ужасом читаем, с тою разницей, что в настоящее время, вместо религиозного фанатизма, умы охвачены политическим энтузиазмом, порожденным войною и революцией в Америке».

Екатерина отстранила листок:

– Вот что страшно, господа! И созыв «Генеральных штатов» ничего не дал Людовику Шестнадцатому!

Явно расстроенная императрица обратилась к Безбородке:

– Александр Андреевич! Отправьте нарочным к господину Симолину письмо с просьбой осветить полнее все происходящие события, с наивяще важным Нашим пожеланием, дабы он изучил причины, откуда произошла столь страшная революция. – Она помолчала. – И как есть, можливо, скорее, граф! – добавила она. – Понеже, мне хотелось бы прознать про оные резоны.

Такожде Екатерина попросила на следующий день, к полудню пригласить посла Франции в России графа де Сегюра.

Записки императрицы:

Во Франции произошла революция.

* * *

– Все не ложно удивлены, – говорила Екатерина взволнованно и даже запальчиво, как будто дело касалось не кого-нибудь, а ее, Российской императрицы. – Все поражены, граф, – выговаривала она де Сегюру во время последней его аудиенции с ней, – поражены тому, что французская монархия была уничтожена в течение тридцати шести часов… И ее король, – Екатерина, обиженно скривила губы, – вынужден соглашаться на все то, чего ваш разнузданный, жестокий и варварский народ требует от него с таковой дерзостью, и таковым повелительным тоном! При том, что несчастный король Людовик должон был почитать себя при сем за счастье, что народ соблаговолил удовлетвориться его отречением от своей власти и от своих прав!

– Ваше Императорское Величество, – тщился возразить совершенно убитым голосом граф де Сегюр, – я не располагаю хоть сколько-нибудь весомыми сведениями касательно того, что происходит в моей многострадальной Франции. Знаю, токмо, что естьли бы король Франции, отказался подчиниться требованиям постоянного муниципального комитета, то он мог бы…

Государыня перебила его:

– Постоянного муниципального комитета? Ужели народ сверг бы его? – Стало быть, сей молодой, всем известный добрый государь, не желающий никому зла, был поставлен в жестокую необходимость сдаться на милость бунтовщиков?

– Так и есть, Ваше Императорское Величество! – ответствовал, нервно одергивая свой камзол де Сегюр. – Тем паче, что Французская гвардия его подло покинула, и он совсем не мог полагаться на войска, сосредоточенные вокруг Парижа и Версаля.

– Стало быть, созванные в мае «Генеральные Штаты», зашли в тупик?

– Да. Следом за тем, так называемые коммунары, создали свое Национальное собрание, которое является, как они полагают, выразителем чувств нации. Вот все что я знаю на сегодняшний день, Ваше Величество.

– Кто таковые «коммунары»?

– Сам не ведаю, откуда они взялись. Сказывают, так себя называют, объединившиеся первое и второе сословия, так называемые, notables.

Посол замолчал, молчала и императрица, напряженно о чем-то раздумывая. Затем спросила ровным голосом:

– Как вы полагаете, граф де Сегюр, что могло стать причиной такового революционного разгула?

Посол замешкался. Склонив голову, он с минуту размышлял, наконец, выжал из себя:

– Мне трудно ответить на сей вопрос, Ваше Императорское Величество. И сам король, полагаю, не смог бы сразу ответить. Думаю, много чего сыграло свою роль: первое – непомерная эксплуатация крестьянства и тяжелые налоги, хотя в течение нескольких крестьянских войн, они добились отмены большинства денежных налогов.

Чуть замешкавшись, де Сегюр продолжил:

– Другая причина, думаю, – политика в отношении среднего класса. У нас его называют – буржуазия, в интересах которой правительство делает тоже немало, сохраняя ряд привилегий буржуазии по отношению к основной массе населения.

Размышляя о причинах революции, де Сегюр, незаметно для себя сцепил пальцы рук так, что они побелели. Императрица слушала, не перебивая.

– К тому же, – добавил он, – ежели следовать точке зрения Монтескье, королевская власть потеряла доверие в глазах духовенства, дворянства и буржуазии, среди которых утверждается мысль, что власть короля является узурпацией по отношению к правам сословий. А с точки зрения Руссо-то и по отношению к правам народа.

Споткнувшись в своих путаных мыслях, де Сегюр посмотрел на императрицу. Взгляд Ея Величества выражал недоумение, и в то же время, жалость по отношению к нему. Покраснев, де Сегюр отвел взгляд, как естьли бы был в чем виноват. Помявшись на месте, вдруг поведал:

– Отец писал мне, что в народе начался разброд, еще со времени начала участия Франции в американской войне за независимость. К тому же постоянные раздоры в королевской фамилии…

Императрица перебила его:

– О, да! Чтобы досадить Англии, Франция пошла, на тяжелую для вашего народа, войну на стороне колониальной Америки! Аглинское правительство Питта обращалось за помощью и к нам, но мы отказали дать войска. А раздоры в королевской семье… В теперешнем положении сей семьи, естьли бы я была на месте господ д’Артуа или Конде, я воспользовалась бы услугами трехсот французских кавалеров… и… либо спасла страну, либо я нашла бы свою погибель.

Екатерина, от волнения порозовев до корней волос, нервно поправляла рукава своего черного с золотой вышивкой бархатного платья. Пройдясь по комнате, она резко остановилась и все еще взволнованным голосом рекла:

– Они же понимают, куда катится страна! Я не верю в великие нравственные и законодательные способности сапожников и башмачников. Я думаю, естьли бы повесить некоторых из них, остальные одумались бы. Знаете, лучше быть молотом, чем наковальней, и лучшая защита, граф, – нападение!

Помедлив, Екатерина изволила высказаться и касательно бесперспективности дальнейших с Францией отношений:

– Было бы заблуждением, господин де Сегюр, рассчитывать теперь на союз и, тем паче, на политическое влияние Франции, – завершила она аудиенцию. – Каковы бы ни были соображения нового министерства по отношению к предполагаемому союзу с Россией, Франция, даже с наилучшими намерениями по отношению к нам, не сможет оказать нам теперь никакой услуги. Союз сей был бы иллюзорным для Российской империи, тем паче, что, полагаю, французы питают отвращение к Австрии, родине ненавидимой ими королевы Антуанетты. Австрия же, как вам известно, граф, – наш союзник.

Явно шокинированный посол Франции, граф Луи Филипп де Сегюр давно, раскланявшись, покинул кабинет, а Екатерина, подперев руками голову, недвижимо сидела, размышляя и анализируя события в его родной стране. «Бездумный дед теперешнего короля, Людовик Пятнадцатый в свое время изразился на весь мир: «После нас хоть потоп!» Вот и случился потоп для твоего внука!» – с горечью подумала она.

Перед ней лежала записка, составленная ее незаменимым статс-секретарем и тайным советником Безбородко, четко изъяснявшая положение дел во Франции за последнее время:

«Засуха 1785 года вызвала фуражный голод. Через два года наблюдался недород шелковых коконов. Это повлекло за собой сокращение лионского шелкоткацкого производства. В конце прошлого года токмо в Лионе насчитывалось около двадцати тысяч безработных. Сильный град в июле в прошлом году уничтожил урожай зерновых во многих провинциях. Крайне суровая зима в нынешнем году погубила многие виноградники и часть урожая. Цены на продовольствие поднялись. Снабжение рынков хлебом и другими продуктами резко ухудшилось. В довершение всего начался промышленный кризис, толчком к которому послужил англо-французский торговый договор двухгодичной давности. По этому договору обе стороны значительно понизили таможенные пошлины. Договор оказался убийственным для французского производства, которое не могло выдержать конкуренции более дешевых английских товаров, хлынувших во Францию.

Людовик Бурбон получил свои финансы в весьма плохом состоянии. Министр финансов Неккер финансировал войну против Англии кредитами. В прошлом году расходы составляли более шестисот мильонов ливров, в то время как налоги приносили токмо пятьсот мильонов. Подняв традиционные налоги, которые в основном платили крестьяне, которые обвиняли двор в расточительности и привели взрыву терпения отчаявшегося народа и началу гражданской войны».

Екатерина, раздумывая, сожалительно вздохнула: «Что ж, все оные резоны достаточны для начала губительной революции. Жаль токмо, что придется расстаться с таким прекрасным человеком, как граф де Сегюр…».

Записки императарицы:

Цесарские солдаты, под Карансебешем, ложно извещенные о приближении турецких сил, устроили пьяное побоище, кое переросло в массовую бойню.

* * *

Екатерина была вне себя! Она токмо прочитала анонимное издание книги «Путешествие из Петербурга в Москву», кое принес ей камер-паж Александр Балашов. Он же назвал имя предположительного автора, ведь отдельные главы книги, где автор рассуждал о несправедливости крепостного права и других недостатках жизни в России, уже были известны публике. В каковое время сей глупец взялся сулить царице грядущие кары – в те дни, когда во Франции расплачивались за подобные, но куда менее жестокие решения Людовика и Марии-Антуанетты! Екатерина сузила глаза: стало быть, автор сей книги – Александр Радищев, директор Петербургской таможни. Еще и посвятил оное сочинение своему дружку, известному масону и мистику Алексею Кутузову, коего вместе с Радищевым двадцать лет назад она отослала в Саксонию, в Лейпцигский университет изучать юриспруденцию. Вот так-так! Вот она и благодарность! Она хорошо помнила сего бумагомараку, чуть ли ни с детских лет, когда он поступил к ней на службу после окончания обучения в Пажеском Корпусе. Среднего роста, хорош собой, с выразительными карими глазами, он удивительно напоминал Александра Ланского. При дворе все оную похожесть заметили. По ее просьбе, граф Лев Нарышкин прознал про него, что, как и Ланской, Радищев был нрава прямого и пылкого. В дружбе непоколебим, забывал скоро оскорбления, обхождение его было простое и приятное. Он отлично владел шпагой, ездил верхом и был прекрасным танцором. Екатерина видела его всякий раз на придворных балах.

Государыня давно поняла, что именно таковой тип молодого человека, притягателен ее аттенции. И ведь она сразу приметила пажа Радищева и благоволила ему. Она замечала за собой, как каждый раз видя его, такового похожего на покойного Сашеньку, у нее больно сжималось сердце.

Императрица отослала его на казенный счет учиться в Пруссию. Не каждому была дана таковая привилегия. Его ожидала прекрасная карьера. Чего ж ему не хватало? Зачем он пишет, как плохо жить на Руси, оскорбляя, тем самым ее, самодержавную императрицу? Естественно, как было тут не заподозрить очередной заговор.

Александр Мамонов, видя пасмурное лицо Екатерины, полюбопытствовал:

– В чем дело, государыня-матушка?

– Тут рассеивание французской заразы, – отрывисто бросила она своему любимцу. Не дочитав до конца книгу, приказала арестовать крамольца – Радищева, а такожде назначить следствие, кое было поручено главному следователю, Степану Шешковскому. Через три дни, в присутствии Безбородко, Храповицкого и Мамонова, она говорила в крайнем раздражении:

– Я не понимаю, чего не хватало оному сорокалетнему отцу семейства! Естьли память мне не изменяет, по возвращении из Лейпцига, Радищев сразу же был направлен служить протоколистом в Сенат – заниматься судебными делами. Потом он поступил на службу коллежским асессором в Коммерц-коллегию…

Она оглянулась на присутствующих секретарей.

– Президентом коей, – подсказал Безбородко, не без намека, – был брат княгини Екатерины Дашковой – Александр Романович Воронцов.

Екатерина сразу поняла его замечание:

– Вы думаете, опальный Александр Воронцов, мой тайный противник, повлиял на него? Но ведь я не мешала графу Воронцову делать достойную карьеру…

Екатерина посмотрела на следователя Шешковского. Степан Шешковский, откашлявшись, дребезжащим голосом, вставил свое слово:

– Не каждый не опальный сделал бы таковую карьеру, Ваше Императорское Величество! Граф Александр Воронцов уже более двадцати лет возглавляет всю внешнюю торговлю России. Помимо того, под его руководством ведется строительство торговых судов, гаваней, маяков, складов, руководит торговыми консулами России за границей. Он возглавлял наблюдение за путями сообщения, ярмарками и исполнением таможенных тарифов, занимается созданными купеческими компаниями.

Шешковский, насупившись, замолчал, что-то вспоминая, засим добавил:

– Уж не говоря о его брате Семене Романовиче, коий колико лет сидит нашим дипломатом в Лондоне.

Императрица, сердито отметила:

– Семен Воронцов имеет, как и его сестрица, твердый, решительный характер – он никогда не был чьей-то пешкой. Помнится, смелый граф Семен даже доставил немало неприятностей князю Потемкину.

– Я не ведаю, кто стал главным покровителем Радищева, – паки подал голос Степан Шешковский. – Радищев был награжден орденом Святого Владимира четвертой степени. А десять лет назад, по рекомендации Александра Воронцова, Радищев стал помощником управляющего Санкт-Петербургской таможней, прошлым же февралем был произведен в коллежские советники и назначен управляющим Санкт-Петербургской таможней.

– Так я ж и сказываю, что не препятствовала ничьему продвижению, понеже они служили на совесть…

– Любопытно, чем дышат его братья, Андрей и Иосаф Радищевы? – испросил Степана Ивановича Безбородко.

Шешковкий подобострастно ответствовал:

– Не ведаю, Ваше Сиятельство. Я всегда воображал Радищева, как человека светлых помыслов и отзывчивого сердца, а он бунтовщик хуже Пугачева. Не разумею, как так получилось с сим дворянином?

Храповицкий важно изрек:

– Об этом надо спрашивать у Бога и природы, почему люди создают себе таковые характеры. Все видят его одним человеком, а он в душе совсем другой и вынашивает странные крамольные мысли. Сказывают, отец его отказался от сына. Как видите – «бывает, родится не добрая овца и от путного отца».

– Назвал ли он своих единомышленников? – строго спросил Мамонов.

– Не назвал ни одного.

– А в каковой типографии печатался? – паки деловито спросил Александр Безбородко.

– В своей собственной, у себя дома, – ответствовал Шешковский.

– Но ведь он не масон! Отчего же он посвятил свое сочинение масону и мистику Алексею Кутузову? – раздраженно вопрошала государыня.

Шешковский, подняв редкие белесые брови, сделав важное лицо, сообщил:

– Кутузов, сей розенкрейцер Velox, то бишь – Быстрый, близко сошелся, в свое время, с Новиковым. Нам известно, что три года назад, по поручению московских розенкрейцеров, он поехал в Берлин для изучения высших орденских упражнений, химии и алхимии. Перевел «Таинство креста» и другие трактаты Парацельса, «Химический пластырь или философские правила о камне мудрых» Клопштока. Совсем недавно он умер в Берлине…

Шешковский хотел продолжить, но государыня, махнув рукой, перебила его:

– Ну да Бог с ним! Он ужо на небесах.

Не глядя на него, стараясь говорить спокойным голосом, приказала:

– Прошу, не медля, передать дело Радищева в Уголовную палату, Степан Иванович.

Разгневанная императрица, ни с кем не попрощавшись, удалилась. Мамонов нехотя последовал за ней.

Записки императрицы:

Согласно моему повелению всем русским вернуться из Франции в свое отечество, множество моих верноподданных оборотились назад к своим домам. Среди них и семейство Голицыных. Сыновей своих они, однако, отправили в Италию. Голицыны поселились на Малой Морской, дом 10. Наталья Петровна держит свой дом открытым по средам, а сестра ее, Дарья Петровна Салтыкова, по воскресеньям.

* * *

Екатерина не могла, а точнее, не умела с безразличием относиться к близкому своему окружению, будь то прислуга, фрейлина, подруга, фаворит или любимец. Она видела в каждом из них необычные таланты и способности. Зная ум и немалые способности своего любимца, Екатерина готовила своего Александра Матвеевича Дмитриева-Мамонова к должности вице-канцлера. Граф постоянно находился с ней во время приемов иностранных послов. Не далее, как намедни они вместе встречали вновь присланного вместо посла графа Луи Филиппа де Сегюра, поверенного в делах Франции господина Эдмона-Шарля Женэ, коий доложил, что весьма скоро прибудет посол Республики маркиз Рене Эсташ д’Осмонд, граф де Буатрон. Екатерина видела, что Александр на таких приемах весь – внимание и любезность, умел вести разговор весьма полезный для присутствующих собеседников. И оное весьма радовало ее. Радовало и то, что он каким-то образом сумел так построить отношения с Великим князем, что тот был весьма к нему благосклонен. Однако, значительная перемена в приватных с ним отношениях, отравляла ей жизнь. К тому же, враги графа Мамонова не переставали намекать ей на его измену. Екатерина положила сама убедиться в верности доносов.

Дмитриев-Мамонов сам тоже почувствовал, что Екатерина все знает и, предвосхищая вызов для объяснения, однажды утром, нарядившись в красный бархатный кафтан, коий особенно был ему к лицу, надев все ордена и бриллианты, явился к Екатерине. По его виду она поняла, что предстоит объяснение, и, готовая к разговору, сама заговорила о неожиданном для нее его охлаждении. Мамонов сначала, как делал оное и прежде, сослался на болезнь, а потом заявил, что он не достоин ее, но о своей любви к фрейлине ничего не сказал. После оной беседы, изрядно задетая за живое, Екатерина села к столу и написала Мамонову:

«Я старею, друг мой. Будущность твоя меня крайне безпокоит. Хотя Великий князь к тебе благосклонен, однако я крайне опасаюсь, чтобы завистники (а у кого их нет при дворе?) не имели влияние на его переменчивый нрав. Отец твой богат, я тоже тебя обаготила; но после меня, что будет с тобою, естьли я заранее не подумаю о судьбе твоей? Ты знаешь, что покойная графиня Брюс была лучшим другом моей юности. Умирая она мне поручила свою единственную дочь. Теперь ей 14 и я имею право распологать ея будущностию. Женись на ней, ты из нея образуешь себе жену по вкусу и будешь одним из первых богачей в России. Женившись, ты здесь поселишься, за тобою останутся все занимаемые тобой должности; ты будешь помогать мне по прежнему сведениями и умом, которыя, ты знаешь, я высоко ценю. Отвечай мне откровенно. Твое счастье – мое счастье».

Через полчаса Мамонов написал и отослал из из соседней комнаты записку:

«Дальше таиться нельзя. Должон признаться во всем. Судите и милуйте. На графине Брюсовой жениться не могу. Простите. Более году люблю без памяти княжну Щербатову. Вот будет полгода, как дал слово жениться. Надеюсь, поймете и выкажете милосердие и сострадание.

Несчастный, но вам преданный до смерти, А.»

Екатерина читала сие послание стоя. Прочитав, она бессильно опустилась на сиденье стула. Листок выпал из ее руки. Стало быть, и в самом деле, оные двое, за ее спиной встречались, смеялись над ней и ее чувствами… Екатерина не плакала. Глаза ее сухо блестели. Во рту все пересохло, губы моментально потрескались. И почему у нее не как у всех людей!? То ее не любил законный муж, то Салтыков был сослан, то Понятовкий уехал, то Орлов изменял, то Васильчиков был не рыба ни мясо, то Потемкин был чрезмерно и рыба и мясо, но его все время куда-то несло, то Римский-Корсаков, ей изменял, и токмо любимый Сашенька Ланской любил ее так, как она желала, но он ушел в мир иной. И вот, наконец, Мамонов, сей ее последний фаворит, коего она любила не менее предыдущих, оскорбил ее так, как никто, предпочтя ей каковую-то, ничего не представляющую из себя, девицу, токмо, вестимо, из-за того, что молода. Не оскорбление ли сие Ей, императрице Всероссийской? Через минут пять вошел сам Мамонов. Екатерина, не глядя на него, спросила:

– Так это – правда?

Мамонов, понял, что выдал себя. Пристыженный, смутившись, он выбежал из комнаты. Екатерина вызвала Дарью Щербатову. Та вошла к ней в слезах и бросилась в ноги.

– Я вас взяла по смерти ваших родителей, – пеняла ей как можно спокойнее государыня, – я старалась всячески их заменить. Опричь благосклонности вы от меня ничего не видали… Теперь окончательно исполняю долг свой. Я знаю, что вы любите графа Мамонова. Он сей час признался мне в своей любви к вам. Я решила устроить вашу свадьбу и дам приказание для безотлагательного совершения оной.

С последними словами, Екатерина, встав, быстро вышла из комнаты.

* * *

Императрица Екатерина Алексеевна паки вызвала Нарышкину. Приняв ее в Янтарной комнате, она все поведала подруге. Нарышкина, хмуря брови, изрекла:

– Бесстыжая девка, сия Щербатова!

– Вообрази, сия девица была взята во дворец, еще девочкой, из милости по просьбе ее тетки, княжны Дарьи Александровны Черкасской. Воспитывалась она на половине фрейлин под присмотром баронессы Мальтиц. Два года назад она была пожалована во фрейлины и тут же, представь, у сей Щербатовой послучилась «интрига» с аглинским министром – резидентом Фитцем Гербертом, коий увлекся княжной.

– Я ж говорю, развратница! – изрекла катергорическим тоном Никитична.

– Смешно сказать, – обиженно продолжала Екатерина, – но дед сей княжны, князь Михаил Михайлович Щербатов, великий моралист, сказывают, всеюду и везде изражается о повреждении нравов в России, немало намекая и на меня.

Никитична, покраснев от негодования, выпалила:

– А его внученька, Дарьюшка, получив шифр императрицы, даром-то времени не теряла… Посмотрел бы дед на повреждение нрава своей внучки! Ладно, еще была бы замужняя женщина, а то ведь девица! Стыд и срам вам, господин дедуля – князь Щербатов!

Екатерина, выворачивая себе пальцы, с раздражением добавила:

– Затем обнаружились огромные долги княжны… И вот теперь любовная история с моим собственным фаворитом!

Анна Никитична паки съязвила:

– Ах, далеко пойдет сия девица! Пусть оба идут отсель куда подальше. А мы уж, государыня-голубушка, позаботимся о новом прекрасном молодом человеке. Он не чета глупцу – Мамонову!

Измена Александра Матвеевича страшно подействовало на Екатерину: слезы и истерики, объяснения и упреки следовали друг за другом, допрежь он находился во дворце. Не спав две ночи, она, наконец, положила купить молодым в приданное дом, несколько деревень более чем с двумя тысячами крестьян и устроить свадьбу в Зимнем дворце. Перед вечерним выходом она, подарив невесте драгоценности, сама изволила обручить графа Мамонова с княжной Щербатовой. Они, стоя на коленях, просили прощения и были прощены. Жениху тоже были пожалованы подарки и приказано было сразу после свадьбы ехать на жительство из столицы в Москву. Императрица по обыкновению самолично убрала повинную голову фрейлины. Свадьбу отпразновали в придворной церкви Царскосельского дворца в присутствии государыни.

А как было инако поступить? Права Анна Никитична Нарышкина: о чем плакать и убиваться самодержице, естьли кавалерам при ее дворе несть числа? Токмо дай знак! Что ж! Знать судьба у нее таковая паки сменить фаворита!

Любовь к Щербатовой будет стоить Александру Матвеевичу утраты его положения фаворита, но не более того. Однако, на прощанье, Дмитриев-Мамонов отведал сполна гневные высказывания в свой адрес со стороны Анны Никитичны Нарышкиной. Она, вызванная, как всегда, в тяжелый момент жизни императрицы, шла к ней по коридору, когда вдруг увидела его, идущего рядом с камердинером, несущего на выход какой-то узел. Во дворе его поджидала карета.

– Что, подлая твоя душонка, уезжаешь? – начала Никитична тихим ядовитым тоном. Мамонов, как споткнувшись, остановился. – Думаешь, плакать по тебе государыня будет? Так знай, милок: был милый – стал постылый!

Мамонов не мог отвести глаз, от ее разгоряченного гневного лица.

– Что уставился? – Глаза твои косые и бесстыжие! – говорила Нарышкина, повысив голос на два тона. – Ему плюй в глаза, он говорит – Божья роса! Чтоб тебя свело да скорчило, повело да покоробило!

Из-за дверей, прилежащих рядом апартаментов, стали выглядывать люди. Побледневший Мамонов, не в силах вымолвить слова, продолжал таращить свои испуганные глаза. В две минуты он услышал все, что о нем думала Нарышкина, императрица и все придворные в самых нелестных и уничижительных словах. Напоследок Никитична гневно выпалила:

– Посмотрите на него: весь из себя – Красный кафтан! Правильно люди говорят: сам тетерев, а хочет выглядеть павлином! С виду малина, а раскусишь – мякина! Погоди еще: совесть без зубов, а загрызет. Не быть тебе, подлецу, счастливу! Вот тебе, голубок, мой сказ и напутствие!

Символически плюнув в его сторону, она пошла себе дальше к государыне, тем паче, что она видела мелькнувшее бледное лицо Екатерины Алексеевны, в осторожно приоткрытой двери ее покоев.

* * *

Понятно, что Екатерина была изрядно уязвлена и подавлена изменой последнего фаворита. Воображение рисовало ей, как к оному ее позору отнесутся приближенные, сын, друзья и близкие. Она видела, однако, что многие из них не ложно ей сочувствуют.

Придворные давно заметили связь Мамонова с Щербатовой, но долго никак не выказывали свои догадки, стараясь присмотреть выгодного для себя кандидата в новые фавориты для государыни. Одна Протасова посмела лишь намекнуть императрице, но Екатерина не придала оному никакого значения. Да, кстати, и князь Потемкин, как-то, в последний приезд, намекнул ей обратить внимание на поведение своего протеже, но, паки, она лишь отмахнулась, принимая намек за излишнюю подозрительность и обычную ревность князя.

Царедворцы не уставали взыскательно изражать язвительные замечания всем лицам, замешанных в оном деле, таким, как Марии Шкуриной, подруге Шербатовой и Рибопьеру, близкому другу Мамонова. Не отставал и граф Петр Завадовский.

– Каков все-таки подлец, сей Мамонов и его друг Рибопьер. Чаю, не избежать им опалы, – делился он, с токмо приехавшим к нему в гости из Москвы, графом Федором Орловым.

– Дак ведь Мамонов – родственник Потемкина, а они все ветреники, – отозвался тот. – Ничего, государыня найдет себе не хуже. Давний же его друг, Рибопьер, больше всех рисковал. Каковая ему выгода от сей связи его друга?

– И то, правда! Никакой! Прав ты, граф: свято место пусто не бывает, – заметил Завадовский, паки, втайне надеясь, что Екатерина снова обратит на него свои очи.

Однако среди новых кандидатов на место нового фаворита его не было. Объявились же – отставной секунд-маиор Преображенского полка Александр Казаринов, барон Менгден, храбрец Михаил Милорадович, Платон Зубов – все молодые красавцы, за каждым из которых стояли влиятельные придворные: Потемкин, Безбородко, Нарышкин, Воронцовы, Николай Салтыков и Анна Нарышкина. Екатерина не желала думать о новом человеке около себя. Что подумает ее сын, ее окружение, целый мир теперь, когда ей шестьдесят? Анна Нарышкина передала ей высказывание де Сегюра, касательно оного случая, которое им обоим весьма понравилось.

– Вот так, голубушка. Граф Лев намедни мне поведал, что француз, коий сидит на чемоданах, понеже уезжает завтрева, весьма вам сочувствует и говорит, что императрица, – графиня Нарышкина наморщила свой лоб, тщась поточнее вспомнить слова де Сегюра, – даже в своей слабости проявляет необычайное милосердие, великодушие и самообладание.

Екатерина, молча, смотрела на подругу, дожидаясь конца фразы. Нарышкина, и в самом деле, довершила ее:

– Еще он сказал: «хотя всем известно, что человек в ревности, редко остается сдержанным, посему осуждать ее могут токмо бессердечные люди».

– Сие – его слова? – недоверчиво переспросила Екатерина Алексеевна.

– Его, матушка!

– Ну как не уважить такового человека? – улыбнулась подруге императрица. – Из-за него впору полюбить всю Францию.

– Да, уж! Недаром сказывают, коли полюбишь человека, то и собаку его полюбишь.

– Жаль, – опечалено заметила Екатерина, – Шарль Луи де Сегюр уезжает из России навсегда.

Императрица была подавлена, и, думая о своей безрадостной, касательно любви, судьбе, очень страдала. Представила, как Щербатова не надышится Мамоновым, а он не наглядится на нее. Небось, между собой обсуждали и поныне обсуждают ее, их императрицу. Екатерина ругала себя, что не обратила своей аттенции на намек Светлейшего князя – быть осторожнее со своим фаворитом.

На оной почве, помимо общего плохого самочувствия, у нее зачастили головные боли. Никакие ежедневные физические упражнения под руководством доктора Роджерсона ей не помогали. Он посоветовал на некоторое время отстраниться от работы, с тем, дабы чаще находиться на свежем воздухе. От всех оных перипетий Екатерина, в конце концов, по совету Роджерсона, велела вывезти себя на свежий воздух. Прогулка с подругами помогла, и боль прошла. Однако на следующий день голова у нее снова заболела, и Роджерсон посоветовал ей прокатиться еще раз.

– А другого средства у вас не найдется, – испросила государыня своего лекаря, сжимая пальцами себе виски.

– Для чего же другое, Ваше Величество? – удивился Роджерсон. – Для чего другое, когда свежий воздух так на вас благотворно влияет? Поезжайте, прокатитесь в карете.

– Нет, – отказалась Екатерина, – что подумают обо мне люди, увидев, что я второй день подряд не работаю, а праздно катаюсь по улицам!

Роджерсон, почтительно хмыкнув, принялся готовить ей новое снадобье.

* * *

Екатерине было стыдно сообщать Потемкину неприятную новость об измене Мамонова, но все же, в самом конце июня, она написала ему о произошедшем разрыве и пеняла ему за то, что не сказал ей прямо, естьли знал о любовных отношениях Мамонова и Щербатовой.

«29 июня 1789

Афоризм: Задушевному другу надо говорить все, как оно есть. 18 июня, выйдя из-за стола (заметим, что это был понедельник), граф Мамонов пришел сказать мне, что я обращалась с ним не так хорошо, как прежде, что я не отвечала на вопросы, которые он мне задавал за столом, что он недоволен тем, что множество людей, заметивших это, переглядывалось между собой и что он тяготится ролью, которую играет. Ответ было дать нетрудно. Я сказала ему, что естьли мое поведение по отношению к нему изменилось, в том не было бы ничего удивительного, ввиду того, что он делал с сентября месяца, чтобы произвести эту перемену, что он говорил мне и повторял, что, кроме преданности, у него не было ко мне иных чувств, что он подавил все мои чувства и что естьли эти чувства не остались прежними, он должен пенять на себя, так как задушил их, так сказать, обеими руками; что его вопросов я не слышала, а что касается других, то естьли только они не являются плодом его воображения, я за них отвечать не могу.

На это он сказал мне: следовательно вы признаетесь, что не имеете ко мне прежних чувств. Ответ с моей стороны был тот же. На что он мне сказал: следовательно я буду вынужден вести себя по-другому. Ответ: делайте то, что сочтете нужным. На что он просил меня дать ему совет относительно того, что ему делать. На это я отвечала, что подумаю, и он ушел. Через четверть часа он написал мне и сообщил, что он предвидит все неприятности и оскорбления и презрение, которым он будет подвергаться, и снова просил меня о совете. Я ему ответила: так как он не следовал моим советам до сих пор, я тоже не рискну давать ему советы в нынешних обстоятельствах. Но поскольку он меня умолял об этом, то я ему сказала, что может представиться прекрасный способ выйти из затруднения: граф Брюс через неделю примет дежурство, я прикажу ему вызвать дочь, Анна Никитична находится здесь и я ручаюсь за то, что я замолвлю за него слово и он получит самую богатую наследницу в Империи; что отец, как я полагаю, охотно на это согласится. Я думала сделать приятное всем заинтересованным лицам. На эту записку я получила в ответ письменное признание от графа Мамонова, в котором он мне сознался, что вот уже год, как он влюблен в княжну Щербатову, испрашивая у меня формального разрешения на брак с ней. Я разинула рот от изумления и еще не пришла в себя, как он вошел в мою комнату и упал к моим ногам, признавшись во всей интриге, свиданиях, переписке и секретни-чании с ней. Я сказала ему, чтоб он делал то, что хочет, что я ничему не противлюсь, а только лишь огорчена тем, что все это продолжалось целый год. Вместо того, чтобы обманывать меня, ему следовало объявить правду, и что если бы он сделал это, он избавил бы меня, себя самого от многих огорчений и неприятностей. На это он ничего не мог ответить, а пожелал, чтоб была позвана Анна Никитична. Она пришла и так его разбранила, как я за всю мою жизнь не слыхала, чтобы кто-либо так бранился.

На следующий день он попросил меня, чтоб я исполнила обещания, что я и сделала в среду. После чего он попросил о свадьбе, которая состоится в воскресенье июля: пост не дозволяет им обвенчаться ранее. Но страннее всего то, что и жених и невеста только и делают, что льют слезы, и ни тот, ни другая не выходят из своих покоев.

На следующий день после свадьбы новобрачные отправились в Москву. Именно я настояла на этом, так как я почувствовала, что он вопреки браку чуть было не пожелал остаться здесь. И естьли говорить правду, имеются очень странные противоречия в его деле, на которые у меня есть почти несомненные доказательства. Что же касается до меня, то я нашла развлечение: я думала что я смогла бы его вернуть, но я всегда предвидела, что это средство может сделаться опасным. Через неделю я вам поведаю больше относительно некоего Чернявого, знакомство с которым, возможно, зависит токмо от меня самой, но я сделаю это лишь в последней крайности. Прощайте, будьте здоровы.

На днях я призвала Рибопьера, который был его (Мамонова) наперсником в течение года. Я нашла его безмолвным и трепещущим. Я сказала ему, что они были неправы, скрывая от меня все это и в течение года обманывая меня, хуже того – не открываясь даже вам.

После этого я припомнила, друг мой, все ваши слова. Вы мне говорили многое из того, что осталось в моей памяти, как например: «Нет ли амуришки», и затем вы спрашивали меня: «Не ревновали ли вы к княжне Щербатовой?» и сто раз повторяли: «Ох, матушка, плюнь ты на нево». И никогда не подали мне ни малейшей надежды, когда я вам жаловалась. Но если вы знали об этой любви, почему же не сказали о ней откровенно? Это огорчило бы меня тогда, но, без сомнения, исцелило бы, ибо я никогда ничьим тираном не была. Правда, тогда бы не было и Чернявого в перспективе.

Скажите мне, знали ли вы или не знали об интриге? Естьли вы знали о ней, то полагаю, скрывали ее, щадя меня. Но вы были неправы. Надо было сказать мне об этом. Прощайте, обнимаю вас от всего сердца.»

Записки императрицы:

Внезапно умер Андрей Петрович Шувалов. Такой молодой, еще и сорока пяти не было. Хоть он был и высокомерным человеком, но весьма толковым. Граф Строганов почитал его за тонкого ценителя и знатока произведений искусства.

* * *

Князь Потемкин чувствовал себя уже вполне сносно после болезни и напряженно занимался польским вопросом: Остатки Речи Посполитой собирались созвать парламент с тем, чтобы бороться с Российским протекторатом. Он знал, что естьли бы состоялся его союз с самим королем Станиславом, то никакого парламента никому не удалось бы созвать и, помимо того, сам он имел бы в распоряжение польскую конницу, не плохое подспорье в войне с турками. Но Екатерина упрямо не хотела оного союза. Главнокомандующий войск занимался передвижением войск навстречу врагу, как вдруг получил письмо от Екатерины о разрыве с Дмитриевым-Мамоновым. Он не замедлил с ответом:

«Ольвиополь. 18 июля 1789

Матушка родная! Вы назвали меня своим задушевным другом. Это – истина во всем смысле слова: будь уверена, что тебе предан нелицемерно. Странным всем произшествиям я не дивлюсь, знав его лутче других, хотя и мало с ним бывал. Но, по моему обычаю ценить суть, я никогда не обманывался в нем. Это – смесь безразличия и эгоизма. Из-за этого последнего он сделался Нарциссом до крайней степени. Не думая ни о ком, окроме себя, он требовал всего, никому не платя взаимностью. Будучи ленив, он забывал даже приличия. Цена неважна, но коль скоро естьли что-то ему нравилось, это должно было, по его мнению, иметь баснословную цену. Вот – права княгини Щербатовой. Можно ли так глупо и столь странно себя оказать всему свету? Как вещи открываются, тогда лутче следы видны: амуришка этот давний. Я, слыша прошлого году, что он из-за стола посылывал ей фрукты, тотчас сметил, но, не имев точных улик, не мог утверждать перед тобою, матушка. Однако ж намекнул. Мне жаль было тебя, кормилица, видеть, а паче несносна была его грубость и притворные болезни. Будьте уверены, что он скучит своей дульцинеею, и так уже тяжело ему было платить: за нею долгу тридцать тысяч, а он деньги очень жалует. Их шайка была наполнена фальши, и сколько плели они разных притворств скрывать интригу. Ты, матушка, немстительна, то я и советую без гневу отправить друга и ментора хотя в Швейцарию министром, вместо того, чтобы удерживать его здесь с его женой – отвратительной интриганкой. Вы прекрасно поступили, отослав его в Москву, но не утруждайте себя, матушка, догадками, которые вы сделали. Нет ничего такого, чтобы ему оказывать столько чести. Я ему писал письмо короткое, но довольно сильное. Дай тебе Бог, здоровье и спокойствие, которое столь нужно, а паче, чтобы иметь свежую голову для развязки столь многих хлопот. Здешние обстоятельства идут во многом не худо, ежели Турки не пойдут к проливу Еникольскому. А то нехорошо будет нашим безоружным кораблям у Таганрога, пока войски на Таман, не придут. Я все, что мог, употребил к их охранению. Десанты нестрашны, а боюсь токмо корабли потерять.

Зделав семьсот верст по жарам несносным, замучился до крайности. Войски за Бугом все. Прости мне, матушка родная, дай тебе Бог всего доброго, а я во ожидании обещанного письма по смерть верный и благодарнейший

Ваш подданный

Князь Потемкин Таврический

P. S. По расписанию достались в Кор д’Арме канонеры, а бомбардирам – быть в Очакове, то все приступили к Ивану Ивановичу просить, чтоб им быть при мне. Такая привязанность была мне весьма приятна».

Несмотря на то, что письмо, отписанное императрице, было довольно спокойным, на самом деле, получив сообщение от Екатерины о своем родственнике и протеже, Светлейший был в страшном гневе. Совет его, выслать оного Нарцисса подальше, Екатерина не выполнила. Она уже отослала молодоженов в Москву с тем, чтобы они никогда более не появлялись в Санкт-Петербурге. Екатерина не стала отсылать их в Стокгольм, зная, что представляет собой Мамонов и Щербатова. Она была уверена: не пройдет и полгода, как «Красный кафтан», запросится в Петербург, назад к ней. Тут-то она, следуя своему правилу – никогда не возвращаться к прошлому, и не позволит ему вернуться! К тому же, к чему ей женатые мужчины?

* * *

Допрежь среди придворных шла незримая борьба за нового фаворита для императрицы, совершенно неожиданно Екатерина обратила свой взор на статс-секретаря Степана Федоровича Стрекалова, уже пять лет управлявшим Кабинетом Ея Императорского Величества. Он являлся такожде делопроизводителем, учрежденного при дворе, Совета. К тому же, некоторое время назад императрица поручила ему заведование придворным театром. Он был на год старше нее. Как раз, в пору ее любовных переживаний из-за Мамонова, моложавый, красивый холостяк Стрекалов привез Екатерине в Царское Село утвержденные ею доклады к подписанию и обратил на себя ее особливую аттенцию. В те дни, думая о своей несчастливой приватной судьбе, она даже думала возвратить себе Завадовского, но вдруг приметила холостяка Стрекалова.

«В конце концов, – думала она, – он даже старше меня и не вздумает менять свою жизнь, изменив мне».

Стрекалов, заметив ее внимательные взгляды, естественно, был до смерти рад. Князю Григорию Потемкину было кем-то доложено новое увлечение императрицы, и он был сильно недоволен возвышением Стрекалова, который выглядел на двадцать лет моложе своего возраста, внешне Светлейший не выдерживал сравнения с ним. Ревность на сей раз застила ему глаза, и он настоятельно потребовал его увольнения, представив на ее суд его прежние оплошности и какие-то мелкие недостатки. Екатерине трудно было перечить Потемкину, тем паче, что и Анна Нарышкина была противу немолодого секретаря. Она отказалась от Стрекалова. Степану Федоровичу были пожалованы три тысячи душ, и, следом, удалили от двора. Однако, скорее, Екатерина не отказалась бы от него, буде не узнала, что непрактичный и нерасчетливый статс-секретарь, заведуя придворным театром, допустил растрату паче, нежели на четыреста тысяч рублев.

Знал бы Светлейший князь, каковую роль сыграет следующий фаворит императрицы, вестимо, не обошелся бы так со Стрекаловым…

Как бы то ни было, князь Григорий Потемкин, коий прежде сам рекомендовал Екатерине молодых кавалеров, теперь находился на Дунае и о новом фаворите императрицы позаботились, окроме ее подруги, графини Анны Нарышкиной, еще и его недоброжелатель – тщедушный князь Николай Иванович Салтыков, воспитатель внуков Ея Величества. Худощавый, среднего роста, двадцатидвухлетний секунд-ротмистр конной гвардии Платон Александрович Зубов был красив, отменно здоров и силен. В тот же вечер, когда Дмитриев-Мамонов получил отставку, к Анне Никитичне Нарышкиной явился, как уговорились, Платон Зубов. Сюда же прибыла и императрица, якобы ненароком. Зубов был так очаровательно скромен и обходителен, что Екатерина решилась на окончательный выбор.

И для чего, как ее наставляет Никитична, не имея супруга, она не может завести сердечного друга, в то время, как другие монархи, при живых женах, заводят побочные отношения и даже семьи? Как раз на днях она получила депешу от Воронцова, который, поведал ей скандальную историю о прусском короле Фридрихе-Вильгельме, коя весьма позабавила ее. Воронцов писал, что в Лондоне пронесся слух, будто бы король прусский, влюбясь в некую девицу Фос, хочет сделать ее супругой левой руки, обвенчаться с ней, оставляя себе и нынешнюю королеву с ее титулами. Да-а-а-а, занятно, ничего не скажешь! Слава Богу, Он миловал ее не увлекаться женатыми мужчинами, благо холостых в ее окружении предостаточно!

В следующий раз, вечером, в конце июня, она, с помощью Никитичны, «нечаянно», встретилась с Зубовым в Царскосельском парке. Поговорив некоторое время с почтительным конногвардейцем, она предложила ему осмотреть неподалеку мавританскую баню, представлявшую собой точную копию бани турецкого султана. Интимная обстановка турецкой мыленки способствовало тому, что они оставались там наедине некоторое время.

На следующий день, стало быть, Зубов стал флигель-адъютантом, а еще через сутки он обнаружил в ящике своего письменного стола сто тысяч рублев золотом и двадцать пять тысяч ассигнациями. Дабы представить нового фаворита близким друзьям, императрица Екатерина Алексеевна пригласила его в Эрмитаж поиграть с ней в карты. В непринужденной обстановке, Платон Зубов, на удивление, не в пример предыдущим любимцам, быстро освоился: смеялся, разговаривал, даже отпускал шутки. Сей манере поведения, при первом его посещении Эрмитажа, научила его Анна Никитична Нарышкина, прекрасно знавшая характер и пристрастия государыни. Екатерина наблюдала за ним. Он все более нравился ей, особливо, покорили его веселые шутки. Сей веселостью он кого-то ей сильно напоминал…

Когда игра закончилась, и пришло время удалиться, никто особливо не удивился, что Екатерина направилась в свои покои под руку с Платоном Зубовым. Екатерина намерено демонстративно проделала оное, зная, что весьма скоро о новом любимце узнает Александр Мамонов. Екатерине весьма хотелось «порадовать» его.

Утром следующего дня, как было заведено, почти все первые лица империи собрались в приемной Зубова. Здесь были Николай Салтыков, Александр Нарышкин, Александр Вяземский, Николай Архаров, Александр Самойлов, Александр Безбородко и другие князья, графы и генералы. Зубов появился пред ними с надменной, но ласковой улыбкой…

Записки императрицы:

Платон Александрович Зубов имеет большое семейство. Промеж них самые приятные – его младший брат Валериан и красавица – сестра Ольга.

* * *

Семейство Нарышкиных, на сей раз скромно праздновало день рождения Марии Алексеевны, жены их старшего сына Александра, понеже она находилась на последнем месяце в тягости и часто недомогала. Гостями были лишь брат Льва – Александр Александрович и его жена Анна Никитична. Остальные все были членами семьи графа Льва Александровича и графини Марины Осиповны. Присутствовали здесь и их дочь Екатерина Львовна с мужем Юрием Головкиным. Она тоже была на сносях и тоже неважно себя чувствовала. Вторая дочь хозяев, Наталья Львовна с мужем Иваном Соллогубом возились с пятилетним сыном Александром, тщась успокоить, разошедшегося от общего внимания, дитятю. Наконец, призвав его няню, родители отправили его спать. Младшие, незамужние еще дочери Нарышкиных – Мария, Анна и Елизавета токмо исполнили своим родным романс под звуки музыки арфы, на которой прекрасно играла, изрядная сочинительница музыки, Мария Львовна.

Вкусно отобедав, семейство расслелось по углам гостиной, разговаривая промеж собой. Постарев, братья Нарышкины стали еще больше походить на друг друга, хотя старший, Александр был всегда шире в плечах и чуть пониже брата. Однако, насколько Лев был остроумен, настолько Александр неразговорчив и ворчлив. Кстати, жены им достались полные им противуполож-ности.

Граф Лев Александрович, вдруг рассмеялся.

– Что такое? – тут же полюбопытствовала, повернув к нему голову, всегда оживленная и веселая, графиня Анна Никитична.

– Намедни, – все еще широко улыбаясь, говорил граф, – при посещении с императрицей гончарной мастерской, Екатерина Алексеевна сделала столь смелое замечание по поводу формы одного из изделий, что шокированный австрийский посланник, вытаращил глаза.

При этом, сам Лев Александрович округлил так глаза, что все дружно рассмеялись.

– Да, ну? – не поверил ему старший сын, Александр Львович, тоже изрядный острослов.

– Сие еще что! – усмехнулся Лев Александрович. – Кабинет-секретарь императрицы – Храповицкий, рассказывал мне, как нашу государыню забавляет то, что мифологические греческие героини объясняли свои беременности посещениями богов.

– Трудно повертить, что она может позволить себе такие изречения, – заметила певунья Мария Львовна, – колико времени я у нее в фрейлинах, но никогда ничего подобного от нее не слышала. Она образец величия, благоразумия и милосердия.

Анна Никитична непринужденно махнула рукой:

– Ах, господа! Екатерина Алексеевна держится всегда на людях весьма сдержанно… Можливо же и ей иногда позволить себе шутки. Несколько вольных изражений за целую жизнь, проведенную на публике, – не диво, согласитесь.

Марья Львовна несогласно пожала тонким плечиком. Старый граф Александр Нарышкин проворчал:

– А что сие за хлыщ появился около нашей государыни. Смазливый до тошноты, и имя не простое – Платон. Что она в нем нашла? Он князь?

– Да и молод до самого невозможного. Ему, пожалуй, чуть более двадцати, – заметила с некоторым осуждением Марина Осиповна.

– И зачем императрица выбирает себе молодых фаворитов, в ущерб своему достоинству и репутации? – паки пробурчал граф Александр Александрович.

Анна Никитично возмущенно посмотрела на него, воскликнув:

– А что ж ей остается, коли Мамонов изменил ей? Сей глупец променял императрицу на княжну Щербатову Дарью. Самое любопытное то, что весьма скоро он обо всем пожалеет и пуще того, – она заговорила на тон выше, – я предвижу, станет проситься к императрице назад. Но она никогда ему сего не простит.

Молодой Александр Львович задорно отозвался:

– Для чего? Когда вокруг нее так и вьются молодые кавалеры, желая устроить себе фортуну.

Анна Никитична, взглянув на любимого племянника, покойно разъяснила:

– Стало быть – верно! Двор полон молодых красивых мужчин, а она – императрица. Кто на ее месте поступал бы иначе? К тому же: не молодые – женаты. Не станет же она рушить семьи?

Она окинула всех вопросительным взглядом. Муж Анны Никитичны, косо посмотрев на нее, отвел глаза, пока она его не заметила, но все-таки буркнул:

– Ведет себя, как распутница какая… Уже со счету сбились, колико у нее их было…

Анна Никитична взвилась:

– Ты, Сан Саныч, выбирай изражения! Она не монахиня, а монархиня! Коли хочешь знать, государыня редко прерывала отношения по собственной воле. Все знают: Салтыкова и Понятовского у нее отобрали, Орлов ей изменял, и даже Потемкин удалился от нее по своему желанию: ему, видите ли, нужен был простор, его съедала жажда деятельности… Вот и появились Завадовский, Зорич, Корсаков, Мамонов. Два последних предатели. Слова доброго не стоят! Кстати, близкий друг его, Рибопьер, помогавший ему в сем неправедном деле, отправился в действующую армию добровольно.

Рассудительная Марина Осиповна примирительно молвила:

– Я так думаю, сие все из-за Потемкина… Стало быть, разлад с Мамоновым, полагаю, из-за необычных отношений государыни с князем являются причиной того, что он всегда есть третьий в «семье» императрицы. А кому сие понравится?

Молчаливая, некрасивая Екатерина Львовна, тоже фрейлина императрицы, вдруг категорически ее поддержала:

– Ужели она не ведает, что присутствие Потемкина делает положение фаворитов весьма унизительным, ведь они не имеют ни возможности, ни права препятствовать его близости с государыней.

Анна Никитична заявила на оное весьма строго:

– Вестимо, жить любимцам при дворе весьма сложно и без Потемкина. А они, хоть и Зубов, боготворят ее, а взамен получают покровительственное отношение. Почти все они хотят находиться при ней неотлучно, а она напоминает им, что время принадлежит не ей, но Империи.

Александр Львович насмешливо изрек:

– Стало быть, токмо для Потемкина она всегда находит время.

Лев Нарышкин, выслушав сына, сказал на оное весьма проницательное замечание, с коим все молча согласились:

– Они весьма сходны душой, оба большие патриоты, оба талантливые, сие сходство не дает им жить вместе, но государыня постоянно нуждается в обществе князя, понеже много лет любит и почитает его. К тому же, он изрядно помогает ей управлять государством.

Слова брата, не понравились графу Александру Александровичу, и он продолжал гнуть свое:

– Одна она и уважает сего Циклопа, а остальные вокруг него – боятся и ненавидят. Пусть не играет при государыне ту же роль, что Помпадура в конце жизни при Людовике Пятнадцатом!

Граф Лев, смеясь, возразил:

– Ну, уж ты усугубляешь, брат мой. Есть у него немало почитателей, особливо промеж женщин, – граф бросил многозначительный взгляд на Анну Никитичну. – Правильно приметил принц де Линь, коий уважал Потемкина и императрицу, что, дескать, положение фаворита Екатерины есть официальный пост и «любить императрицу России, – сие придворная должность».

Александр Львович, наигрывавший какую-то мелодию на клавесине, поддержал:

– Стало быть, особливая страсть нашей императрицы к мужчинам, на мой неприхотливый взгляд, есть ее единый изъян, али порок, как хотите. Зато колико у нее других достоинств!

Скромный граф Иван Соллогуб запальчиво, недовольным тоном, вмешался:

– Да, она сделала пост любовника официальной должностью, и Потемкин помогает ей в оном! Ужели оное можно одобрять?

Лев Нарышкин, всегда защищавший императрицу, паки мгновенно отозвался:

– Но что оставалось делать ей, живущей в мужском мире, когда она не могла публично заключить брак? А она, я так разумею, всегда жаждала иметь семью.

– Правильно! – подмигнула ему Анна Никитична. – Она – мать, и ей хочется предмета для заботы и обучения. Опричь сих потребностей, она весьма чувствительна и без мужских объятий жить не может. Али не ведаете, что есть таковые женщины. Когда она одна, у нее нет настроения, она капризничает, ничем недовольна, можливо сказать – больна.

Марина Осиповна, поправлявшая прическу дочери, вдруг полувопросительно изрекла:

– Слыхивали? Она венчалась с Потемкиным?

Все переглянулись.

– Слыханное ли сие дело, Марина Осиповна! – воскликнула Анна Никитична. – Никто об том не должон и заикаться. Для чего?

Лев Нарышкин укоризненно посмотрел на жену. Та пожала плечами и не стала возражать их мнению.

– При этом, – продолжала излагать свои мысли Анна Никитична, – колико нам всем известно, государыня наша всегда любила своих фаворитов.

Граф Лев, зевая, заметил брату:

– Никакой роли Помпадуры Потемкин не играет. Императрица умная и самолюбивая женщина. Она не из тех, кто позволила бы «поставлять» ей мужчин, даже Потемкину. Оба они для оного слишком горды.

– Ой, ли? – паки буркнул граф Александр.

Анна Никитична паки бросилась изъяснить поведение императрицы:

– А сами посудите: ужели он поставил ей своего соперника Завадовского? Князь Таврический, всем известно, хотел убрать его со своего пути. Но не смог, пока сама императрица не сочла нужным с ним расстаться. Или Зорич. Потемкин, я знаю, дабы удостовериться, нравиться он государыне, али нет, послал ей письмо, где всеподданнейше просил определить Зорича себе в помощники, пожаловав ему такую степень, какую императрица за благо признать изволит. Она дала ему чин полковника, ясно показывая – Зорич ей нравится. Государыня сама мне об том рассказывала.

Лев Нарышкин согласно кивнул:

– Потемкин, вестимо, желает, чтобы она была счастлива, а он сохранял бы при ней свою власть. Князь всегда учиняет «пробный шаг» подобным образом, дабы не унизить ее достоинства. Поелику, она обыкновенно обращается к нему за его разумным руководством. Но, разумеется, выбор она делает всегда сама.

– А Ланской? – испросила, влюбленная в Светлейшего князя, Наталья Львовна.

– А что – Ланской… – ответствовал ей отец, граф Лев. – Он состоял адъютантом Потемкина, но все знают, что князь прочил в фавориты кого-то другого. Екатерина же приметила себе Ланского.

– Стало быть, – удивленно вопрошала младшая дочь, Анна Львовна, – даже естьли фаворит искренне любит Екатерину, подобно Завадовскому или Ланскому, ему приходится мириться с постоянным присутствием Потемкина, чьи комнаты по-прежнему соединяются с апартаментами императрицы.

Никто на сей вопрос не отозвался, но ее мать, Марина Осиповна, паки довольно любопытно изразилась:

– Трудно отделаться от ощущения, что императрица желает едино одного, дабы молодые люди относились к ней и князю Потемкину, как к родителям.

– Может статься. – подумав, согласилась Анна Никитична. – И ничего удивительного! – Она развела руками, тщась объяснить свое мнение. – А что вы хотите: собственного сына, Павла, ей не позволили воспитывать самой, поелику естественно, что она переносит свои материнские чувства на фаворитов: они ей, как сыновья.

Говоря об этом, Нарышкина усмехнулась:

– Не раз я слыхивала ее слова, что она делает и государству немалую пользу, воспитывая молодых людей. Да и я сама зрила: каждый ее новый «случай» начинался с ее поистине материнской любви и восхищения красотой и достоинствами нового любимца. Она токмо и делает поначалу, что восторгается им и ведет себя так, будто собирается провести с ним весь остаток своих дней. Да что там говорить, сами знаете: любовь слепа и ни зги не видит.

– Что уж и сказывать: для милого не жаль потерять и многого, даже царского достоинства, – язвительно заметил молодой граф Александр. – Эх, женщины! – воскликнул он, оглядываясь на свою красавицу жену, коя в сей момент перешептывалась с графиней Екатериной Львовной.

* * *

Три месяца назад, в конце апреля Суворов одновременно с генералом Михаилом Кутузовым получили назначение отправиться в Кишинев. Выехав из Петербурга, вскоре они предстали перед генерал-аншефом князем Репниным. Кутузов принял командование над Бугским егерским корпусом. Ознакомив генерала Суворова с планом предстоящей кампании, князь Репнин сообщил, что в текущем году боевые действия станут вестись в Бессарабии, а на Валахию никаких видов нет. Посему, Суворову было приказано отвести Вторую дивизию от города Бырлада за реку Васлуй.

Война с турками продолжалась. Наступило жаркое, палящее лето. Кишинев и прилегающие селения, сплошь были утоплены под старыми лиственными деревьям, кои давали приятную тень, располагающую к отдыху, приятным беседам, чему и предавался со своим окружением князь Николай Васильевич Репнин, исполнявший в отсутствие князя Потемкина должность главнокомандующего. Но война не давала покоя, где-то рядом находился враг, готовый неожиданно напасть. Суворову был дан семитысячный отряд для прикрытия левого берега реки Прут и поддержки в случае необходимости союзных войск. Прибыв в самый зной в Бырлад, генерал-аншеф сразу посетил, стоящий неподалеку, союзный австрийский корпус, под командой принца Фридриха Иосия Кобурга, человека храброго и прямого, чем он весьма пришелся по душе Александру Васильевичу. Вследствие медленного продвижения русской армии, турецкие войска в тридцать тысяч человек, под командованием Османа-паши, знавшего, что с австрийцами легче воевать, в отместку за русские победы, двинулись к Аджуду, дабы раздавить союзные им войска.

Получив сообщение о надвигающемся враге, командующий австрийской дивизией, принц Фридрих Кобургский, обратился за помощью к Суворову, направив к нему генерал-адъютанта с запиской: «Спасите нас». Ответ Сворова был краток: «Иду». Суворов, не терпевший отступления, решил не выполнять приказа Главнокомандующего Николая Репнина. Напротив, выполняя наказ князя Потемкина-Таврического «не терпеть впереди себя неприятельских скопищ», теплым летним вечером, ровно в середине июля, двинулся на соединение с цесарцами. В его отряд входили три пехотных полка, три полка конных карабинеров, два казачьих полка и пятнадцать орудий. Войска Суворова шли без отдыха сорок верст целые сутки, и он, приведя их к австрийскому отряду, сразу же приказал поесть и ложиться спать. Весь следующий день он велел своим солдатам тоже отдыхать.

Принц еще утром пригласил Суворова к себе, но Александр Васильевич отговаривался разными причинами и на встречу не шел. Кобург сам приехал к Суворову, но дежурный офицер сообщил, что генерал молится и в это время никто не может входить, поелику принцу пришлось удалиться. Во второй его визит, ему сообщили, что Суворов ужинает и тоже никого не принимает. Когда Кобург пришел в третий раз, ему сказали, что он спит. Австрийский командующий, так и не поняв причину странного поведения генерала, удалился выведенный из себя, понеже вдали уже появились отряды турецких войск. Естественно, он был до крайности удивлен, когда, вдруг, в полночь ему привезли от Суворова записку:

«Войска выступают в два часа ночи тремя колоннами. Русские – в средней колонне. Неприятеля атаковать всеми силами, не занимаясь мелкими поисками ни вправо, ни влево».

Как станет известно принцу позже, Суворов поступил так, опасаясь, что Кобург, к тому же и старший по званию, примет командование на себя, тем паче, что у принца корпус состоял из двенадцати тысяч солдат и офицеров, а русских солдат было всего семь тысяч.

Двадцать первого июля, в три часа утра, еще в темноте, цесарцы форсировали реку Путну, и в четыре часа утра выстроили пехоту в пять каре, расположив их в шахматном порядке, а в третьей линии поставили конницу. Союзники легко сбили с позиций шесть тысяч янычар под командованием сераскира Мустафы-паши. Прогнав их через лес, они вскоре вышли к окраинам города Фокшаны, который, занявши позиции в окопах и за земляными брустверами, собрались оборонять тридцать тысяч турок во главе с Дервиш-Мухаммедом. Однако, дружной атакой, подтаскивая на руках орудия, в результате десятичасового боя, русские и австрийцы наголову разгромили турок, выбив их из окопов. Большая их часть побежала, а меньшинство, соблюдая порядок, отошло в болгарский монастырь Святого Самуила. Кавалерия погналась за бегущими, а пехота австрийцев, тут же окружила монастырь, и, в то же время, артиллерия открыла сильный огонь, продолжавшийся более часа. Лежащие рядом Фокшаны были заняты без выстрела. Турки потеряли до полутора тысяч человек и пятнадцать пушек, союзники – в два раза меньше солдат и офицеров и ни одного орудия. Остатки турок побежали к Бухаресту. Так двадцати четырех тысячная армия союзников разбила пятидесяти тысячную армию янычар!

Суворов настаивал в рапорте Репнину на развитии успеха, но генерал-аншеф категорически приказал ему возвращаться в Бырлад. Скрепя сердце, Суворов выполнил приказ.

* * *

После победы при Фокшанах, счастливый последними победами Суворова и цесарского принца Кобурга, Главнокомандующий стянул основную часть русских войск к Бендерам. Светлейший князь Потёмкин замыслил операцию по захвату Хаджибея. Князь Таврический направил сухопутные силы от Очакова при поддержке гребной флотилии под командованием Осипа де Рибаса. Кстати, отправляя его, он совершенно неожиданно поссорился с оным, весьма смуглым красавцем, коротенького роста: Осип едва доходил до могучих плеч Светлейшего. Но быстрый, верткий, необычайно хитроумный и храбрый де Рибас, везде успевал и показывал себя героем. Ссора произошла из-за того, что Потемкин вдруг увидел в лице его внебрачного сына Осипа Сабира (Рибас, естьли читать наоборот), черты императрицы. Он быстро подсчитал, что сие дитя было рождено, когда императрице Екатерине было сорок семь лет. Вполне таковое могло случиться! Можливо, оное дитя и есть причина из-за чего императрица учинила ему отставку? Но отчего же тогда сразу появился Завадовский? Для прикрытия? Потемкин всю ночь ломал себе голову, наутро все высказал чернявому и кудрявому де Рибасу. И как тот не отрицал, утверждая, что та его полюбовница, в действительности, была похожа чем-то на императрицу, все было бесполезно. Григорий Потемкин втемяшил себе в голову, что сие дитя, плод его любви с императрицей и с тех пор крайне недолюбливал смуглого гишпанца вместе с его отпрыском. Однако, захват Хаджибея он поручил все-таки именно де Рибасу, полагаясь на его храбрость и хитроумие. Сам же князь Потемкин повел армию к Каушанам, на случай, естьли Репнину или Суворову понадобится его помощь.

Между тем, двухсот двадцатитысячная турецкая армия под командованием Юсуф-паши паки начала приближаться к Фок-шанам, где стоял австрийский корпус, предварительно послав один отряд на восток от Прута для дезорганизации русских. Отряд сей стал преследоваться армией генерала Репнина. Генерал-аншеф Суворов, выполняя приказ князя Потемкина, двинулся вперед. Четвертого сентября он получил извещение, что великий визирь идет во главе стотысячной армии к реке Рымник, с целью разбить австрийцев. Командующий австрийской армией принц Кобургский попросил у Суворова незамедлительной помощи. Паки, генерал-аншеф двинулся на выручку, пройдя, на сей раз, сто верст за двое с половиной суток, под проливным дождем, из-за которого река Серет вышла из берегов и смыла наведенный австрийцами мост. Ночью полторы тысячи солдат и тысяча согнанных местных жителей с неимоверным трудом восстановили мост, но токмо войска перешли на противоположный берег, мост смыло. Зная обо всех сих препятствиях, Главнокомандующий весьма опасался, что Суворов опоздает к Кобургу, но генерал Суворов успевал всегда! Десятого сентября его войска подошли к австрийскому лагерю, и русский командующий тут же предложил принцу немедленно атаковать турок. Принц Кобургский, без колебаний, согласился. Чтобы рассмотреть расположение противника, Суворов умчался из лагеря, нашел высокое дерево и, несмотря на свой почти шестидесятилетний возраст, залез на него, дабы рассмотреть расположение противника.

В это же самое время, седьмого сентября, Главнокомандующий князь Потемкин-Таврический получил сообщение, что генерал-аншеф Николай Васильевич Репнин одержал победу над преследуемыми турками на реке Сальча в Молдавии. Репнин сообщил, что преследуя своими войсками, бывшего капудан-пашу, Хасан-пашу, он сначала выдвинул вперед казаков для разведки. Столкнувшись с противником, разведчики – донцы полковника Василия Орлова, опрокинули передовые части Хасан-паши, и гнали их до самого лагеря. Разбитый казаками, капудан-паша ушел тайно, не дождавшись новой атаки от войск Репнина. В своем репорте Главнокомандующему князь Николай Репнин такожде сообщал о том, что он подкрепил казаков Киевским карабинерным полком, и вторая атака была проведена совместными усилиями казаков под командованием генерал-поручика князя Григория Семеновича Волконского. Было взято девять знамен и шестьдесят четыре человека пленных. После сражения на реке Сальче Хасан-паша поспешно отступил в Измаил, бросив часть обоза и три пушки. Секретарь Главнокомандующего, генерал Михаил Никитич Кречетников подробно описал, как действовали донские казаки. Князь Потемкин, несколько раз выслушав, как происходило сражение, был весьма доволен, что сей, славимый всеми Алжирский рыцарь ушел, будучи проучен полковником Орловым.

Овладев лагерем сераскира Хассан-паши, генерал-аншеф Репнин запер его в Измаиле и начал готовиться к штурму крепости, ожидая разрешение к оному князя Потемкина, но был остановлен приказом Главнокомандующего, коий, зная о неприступности оной твердыни, опасался больших потерь от безуспешного штурма. Пришлось генералу Репнину отступить от Измаила. В короткое время князю Потемкину сообщили еще одну радостную весть: генералом де Рибасом взят турецкий порт Хаджибей. Потемкин сообщил государыне, что положение и стратегическое значение города самое наилучшее. Он велел взорвать стены старой крепости и выбрал место для порта и новых жилых построек. Екатерина положила назвать его Одессой, в честь Одессоса – древнегреческого города, находившегося когда-то неподалеку. За строительство городской крепости, порученной де Рибасу, как писал в депеше Светлейший, принялись немедленно.

Верховный визирь, зная о малочисленности армии союзников, решил отомстить за поражения при Фокшанах. Собрав у Браилова почти сто тысячную армию, он двинул ее в междуречье Рымни и Рымника. Через четыре дня, после победы на Сальче, то же самое двадцати пятитысячное войско под командованием Суворова незаметно форсировали реку Рымник и, несмотря на четырёхкратное преимущество турок, атаковало турецкие войска. Сражение при Рымнике продолжалось двенадцать часов и завершилось полным разгромом турецкой армии, которая потеряла до двадцати тысяч человек убитыми. Потери союзных войск составили четыреста австрийцев и двести русских. После сражения при Рымнике около пятнадцати тысяч воинов армии визиря бежали в Бузео и далее к Рушуку, где переправились через Дунай. Другая часть османского войска, около двадцати тысяч человек, после битвы бежали к городу Браилову, перешла там через Дунай, и собрались в Мачине. Визирь отдал приказ всем собраться у города Шумле. Победителям достались несколько сот повозок с военной амуницией, припасами вещей и продовольствия, много скота.

Весьма быстро, через десять дней, за победу в сражении при Рымнике, Австрийский император, Иосиф Второй, восхищенный полководческими талантами генерала Суворова, грамотой Римского императора, возвел генерал-аншефа Александра Васильевича Суворова с нисходящим его потомством в графское, Римской империи достоинство. В начале октября, именным Высочайшим указом Российской императрицы Екатерины Второй, Суворов был возведён с нисходящим его потомством в графское Российской империи достоинство, с наименованием граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский. Генерал был пожалован орденом Святого Георгия I-го класса и стал седьмым, получившим сию высокую награду. Опричь того он получил бриллиантовый эполет, драгоценный перстень и брильянтовые знаки Андреевского ордена. Он и принц Кобург были награждены шпагами, осыпанные брильянтами и лавровые венки с надписью: «Победителю визиря».

Записки императрицы:

Суворовым взяты Фокшаны и Рымник! Сей полководец – гений войны. Теперь, по сути, открыт путь к Константинополю.

Весть о взятии Рымника привез подполковник Николай Зубов, за что был пожалован в полковники. Сказывают, он давно снискал уважение сослуживцев своим огромным ростом и физической силой, а такожде добросовестной и усердной службой.

Взят турецкий порт Хаджибей. Князь Потемкин, оценив положение города и его стратегическое значение, велел взорвать стены старой крепости и выбрал место для порта и жилых построек. Мы положили назвать его Одессой.

За взятие Хаджибея, генерал де Рибас награжден орденом Святого Георгия 3-ей степени, такожде были представлены к медалям украинские казаки Черноморского войска.

30-го сентября, генерал-аншеф Текелли, предпринял экспедицию за Кубань, прежде поход не давала начать сильно разлившаяся река.

Дочь Ивана Барятинского, красавица Анна Ивановна вышла замуж за обер-гофмаршала, президента Придворной конторы графа Николая Александровича Толстого.

* * *

Осенней темной ночью, две тысячи янычар предприняли вылазку. В предрассветное время они напали на токмо устроенную русскую батарею и успели перерезать немало спавших солдат. Находившийся тамо в карауле, генерал Максимович, разбудив солдат, обнажив шпагу, пошел сам вперед. Свирепые янычары изрубили его, отрубленную голову, отвезли в крепость. Однако оставшиеся солдаты сумели подняться пойти на штыковую схватку и прогнать турок. Голова же молодого генерала Максимовича была выставлена на штыке на стене крепости.

Разгневанный Главнокомандующий, вместо того, чтоб идти на Константинополь, как желала императрица, положил вначале расправиться, с сравнительно мелкими крепостями, – Аккерман и Бендеры. Аккерман был взят передовой конницей и частью донских казаков под командой генерала Михаила Кутузова. Главнокомандующий послал запрос императрице с просьбой назначить Кутузова комендантом Аккерманской крепости. Город Бендеры, видя, что русские берут крепости одну за другой и им бесполезно сопротивляться, сдался без единого выстрела, на великую радость Светлейшего князя. Он был так воодушевлен славными победами русского оружия, что не особо обращал аттенцию на то, что австрийцы тоже проливали кровь вместе с русскими солдатами. Его пренебрежение больно задело принца Кобурга, и он жаловался графу Суворову, что князь не отвечает на его письма, в коих он излагал планы по замирению с турками.

Однако надобно сказать, князь Потемкин, довольный победными событиями, все же, не почивал на лаврах. Разместив армию на зимние квартеры, он проинспектировал флот в Херсоне, осмотрел новые верфи в Вотовске, и принял решение основать новый город Николаев. Приказ об основании города, Светлейший князь Потемкин подписал в августе.

Город был назван в честь Святого покровителя мореплавателей и в память Очаковской победы, штурм коего произошел шестого декабря, в день святого Николая Мирликийского. Расположение города выбрали весьма удобным – на высоком берегу, у слияния рек Ингула и Буга. Строительством его заведовал, бывший купец, а ныне полковник – Михаил Леонтьевич Фалеев, вездесущий друг и советник князя Потемкина, весной прошлого года построивший в Херсоне днепровско-черноморский флот.

Полковник Фалеев тщился следовать с точностью всем рекомендациям и указаниям Светлейшего князя. Под его руководством, город строило около двух с половиной тысяч крестьян, солдат и пленных турок. Светлейший князь сразу повелел перевести в Николаев из Херсона Штаб флота, построить военную школу на триста человек, заложить церковь на доходы от местных питейных заведений, заново отлить треснувший колокол сгоревшего Межигорского монастыря, добавив в него меди. Такожде он повелел воздвигнуть новый монастырь, построить порт, больницы и богадельни для инвалидов, отделать фонтаны мрамором, устроить турецкую баню и адмиралтейство, учредить городской совет и полицию.

Князь не оставил без аттенции и сельское хозяйство, рекомендовав возделывать землю по аглинской методе. Михаил Фалеев, главный руководитель и распорядитель, действовал энергично и расторопно, посему работа двигалась весьма споро, за что Светлейший князь был весьма благодарен своему другу. Самого же Главнокомандующего, в первую очередь, занимала политика, фронт и женщины. Такожде, правда, приходилось уделять аттенцию и на придворные интриги.

Однако же, на первом месте для него теперь был град Николаев! По нескольку раз на дню он объезжал строящиеся верфи, склады и различные заведения, разговаривал с Фалеевым, подрядчиками и работным народом, вникая во все нужды будущего корабельного города. Мысли же в голове кружили о том, что Екатерина может еще раз собраться и навестить свои владения. Вот и подивится на его труды во славу своей императрицы и России.

Content

С. Волгина
Екатерина Великая. Греческий прожект