Юлия Бийе

Война Катрин

Original title: La guerre de Catherine

Text by Julia Billet

© 2012 l’école des loisirs, Paris

Издание осуществлено в рамках Программы содействия издательскому делу «Пушкин» при поддержке Французского института в России

Перевод с французского Марианны Кожевниковой, Екатерины Кожевниковой

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

© Кожевникова Марианна, Кожевникова Екатерина, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2021

* * *

Юлия Бийе – известная французская писательница, автор романов, рассказов, стихов и комиксов, лауреат многочисленных премий, в том числе Премии Андерсена (2018). Её произведения переведены на английский, немецкий, итальянский, испанский, китайский языки, а теперь и на русский.

Роман вдохновил художницу Клер Фовель на создание графического романа «Война Катрин», который также переведен на русский язык. В 2018 году он получил премию Международного фестиваля комиксов в Ангулеме – самую престижную в этой области.

Посвящается моей маме, сильной и жизнестойкой

1

Ну что тут сделаешь? Полдень, солнце в зените. Подожду, пока свет смягчится. Сейчас ничего хорошего не получится. В полдень нет полутонов, оттенков, игры теней. Лучшее время – когда день клонится к закату, свет понемногу меркнет, наступают сумерки. Так что ухожу. Но на прощанье я еще раз полюбовалась танцующими девочками: они кружатся в легких белых платьицах и похожи на ожившие цветы среди яркой зеленой травы парка.

А я как раз успею вернуться в замок, положу фотоаппарат и присоединюсь к своим: скоро обед, а в два часа снова начнутся занятия.

Бегом на третий этаж по неимоверно крутой лестнице, которую терпеть не могу, распахнула дверь, и я у себя в спальне, которую делю еще с тремя девочками. Сара спит на нижней кровати подо мной, а на другой, тоже двойной, две ужасные зануды. У меня с ними ничего общего, кроме спальни. Я бережно убираю в шкаф мой «роллейфлекс нью стандарт», невероятный подарок Пингвина, как зовут у нас в пансионе мужа нашей начальницы.

В пансионе я живу и учусь вот уже девять месяцев. Вообще-то фотоаппарат мне не подарили, а, так сказать, предоставили во временное пользование.

Пингвин заметил, как мне нравится фотографировать, и поручил заниматься фотолабораторией. Он решил, что у меня «получается», а начальнице сказал: «У нее острый глаз, она видит не так, как другие девочки». Впервые в жизни взрослый человек заметил во мне какие-то достоинства. В школе я считалась серой посредственностью, а среди взрослых мной интересовались только мама с папой.

Пингвин, похоже, нашел во мне что-то и доверил фотоаппарат, свое последнее приобретение, дав при этом миллион указаний и строго-настрого приказав держать его подальше от пыли. Пингвин – дяденька не без странностей. Он обожает фотоаппараты и все, какие купил, выложил в застекленном шкафу в общем зале. Но это не просто коллекция – каждым он снимал, каждый был связан с особым периодом в его жизни. Благодаря дальномерной «лейке-3» с объективом «саммар 2/50» он ухитрялся фотографировать резвящуюся малышню в дальнем конце парка, «покет кодак» позволил ему заняться пейзажами, уводящими за горизонт, а «люмьер нада», заряженный сверхчувствительной пленкой, дал возможность поохотиться за ускользающими мгновениями лунной ночи. Фотоаппаратов было целых двадцать восемь штук, и самому старому не меньше лет пятидесяти. Пингвин показал мне их все, объяснил, как они действуют, рассказал, что умеют. А еще он описал священнодействие в темной комнате, когда фотографии печатают. Но война, как я поняла, помешала ему заниматься любимым делом.

Война длится уже третий год. Пингвин пошел в армию добровольцем. Несколько месяцев провел в плену, а потом его отпустили. Сколько ему лет, я точно не знаю, но наверняка он старше моего отца. Он уже не призывного возраста. На войне навидался, как люди мучаются, и в лагере для военнопленных тоже. Пингвин обронил об этом несколько скупых слов, когда мы с ним вместе следили, как в ванночке с проявителем понемногу проступают на бумаге картины увиденной им войны. Пингвин работал санитаром, ухаживал за ранеными, совсем молоденькими парнишками, старался облегчить последние дни умирающим. Снаряд попал в его санитарный пункт, и его тоже ранило. В голову. По счастью, рана оказалась не опасной, и он вскоре смог вернуться к нормальной жизни. Если такую жизнь можно назвать нормальной…

Две недели тому назад, когда мы с ним шли работать в темную комнату, он сказал, что ночами видит, как будто наяву, палату умирающих, в ней лежат ребята, совсем мальчишки, им больно и страшно. В памяти многое смешалось, но их он видит и никак не может забыть.

Фотография уже не занимает в его жизни места, какое занимала до войны. Думаю, в последние годы Пингвин запомнил слишком много страшных картин и они заслонили ему окошко видоискателя. Сейчас ему не до снимков, вот почему он взял и отдал мне свой «роллей» самой последней модели.

Лабораторией и выставкой фотоаппаратов в знаменитом стеклянном шкафу я заинтересовалась, наверное, месяца через три после моего поступления в пансион. Пингвин впервые меня окликнул, когда я с любопытством разглядывала фотики, каких никогда еще в жизни не видела. Он спросил, разбираюсь ли я хоть немного в фотографии, а потом рассказал о камере-обскуре Леонардо да Винчи – светонепроницаемом ящике, ставшем прародителем фотоаппарата. Ею пользовался еще один художник, Каналетто, наделяя перспективой пейзажи Венеции. Рассказал о первых негативах Ньепса[1], о дагеротипах, которые, по его мнению, в корне изменили представление о реальности, рассказал об Эдисоне[2], Альбере Кане[3] и других великих людях. Я до этого о них даже не слышала. Пингвин так интересно рассказывал, что я сама не заметила, как увлеклась фотографией. Вот тогда-то он и вручил мне фотоаппарат.

Больше всего мне нравится снимать людей в движении. И еще схватывать разные выражения лиц, но не какие-то особенные, а, наоборот, самые обыкновенные. Я не гонюсь за сенсацией, я думаю совсем о другом: мне интересны мгновения, пылинки жизни, что вспыхивают вдруг в солнечном луче, когда ты постоянно настороже.

От Пингвина я узнала только самое необходимое: он мне показал, как обращаться с фотоаппаратом, и только. Хочет, чтобы дальше я двигалась сама, не боялась искать, пробовать. Я и не боюсь, ищу, пробую, а теперь просто заболела чудесами, какие творит на закате солнце. Пингвин даже назвал меня одержимой. Он, бывает, надо мной посмеивается, как будто с досадой, но я знаю: он мной гордится. «Уверена, что все сама изобрела», – сказал он обо мне жене-директорше в столовой, но так, чтобы я тоже услышала. И я почувствовала: моя самоуверенность ему по душе. Он тоже был таким в юности. Сам однажды со смехом признался.

У меня теперь новая привычка: я постоянно начеку, готова мгновенно щелкнуть, чтобы на пленке осталась неожиданная житейская черточка. Но в то же время я могу очень долго и терпеливо ждать нужного кадра и только тогда нажать на спуск. У меня обострилось зрение, я вглядываюсь в бегущие мгновения и останавливаю их фотоаппаратом. Одноклассники, учителя, повариха, эконом перестали обращать на меня внимание. Они привыкли, что я всегда хожу с «роллеем» на плече или смотрю вниз, в его видоискатель.

Я и правда повсюду брожу с камерой 6 × 6, держу ее обеими руками перед собой и смотрю на все только сквозь видоискатель. Весь мир в верхнем объективе на уровне груди, и я решаю, остановить мгновение, нажав на спуск, или позволить лететь дальше, потому что нужный час, нужный миг еще не настал.

Пингвин передал мне свою страсть, и, думаю, ему стало спокойнее и даже легче, потому что во мне словно бы воскресла частичка его самого, растоптанная подлой войной.

В стеклянном шкафу с бесценными фотоаппаратами лежат еще километры пленки, которые мы понемногу наматываем на кассеты, химические реактивы, необходимые для проявки и печати, фотобумага. И вот от этого своего шкафа Пингвин мне вдруг отдает ключ. Когда он мне его протянул, я с ходу ему нахамила. Оттого что растрогалась и смутилась. Но вообще-то у нас с ним такая игра. Я нагло отвечаю, а он грозно хмурится. А в тот раз я ему заявила: видно, понадобилось пыль в шкафу языком вылизывать, если он, такой добренький, отдает мне ключ. Пингвину, я знаю, моя дерзость нравится. Он только делает вид, что сердится, а на самом деле смеется. Ему по душе не те, что лебезят, а те, что за словом в карман не лезут. Он как-то сказал, что у меня язык как бритва и нахальства тоже не занимать, и прибавил: «Вот это-то и хорошо». Сказал однажды, но я запомнила. Мужу начальницы волей-неволей приходится быть строже, чем хотелось бы. Теперь я лучше узнала Пингвина, у нас иногда бывают откровенные разговоры в лаборатории, да и словесные перепалки тоже помогают кое-что понять друг про друга.

Я, например, поняла, что он человек веселый, любит пошутить и посмеяться. А еще я поняла, что он прямо-таки взвивается из-за любой несправедливости. В пансионе говорят, что он ярый синдикалист[4] и верит, что мир непременно изменится и все богатства будут служить общему благу. Ребята за его спиной посмеиваются над его идеалами, но это не мешает им восхищаться. Еще бы, такой стойкий борец! С тех пор как Пингвин вернулся с фронта, он ведет дела с организациями, от которых зависит существование Дома детей в Севре. Городское начальство отпускает деньги на школу-пансион, и синдикалист Пингвин отчитывается перед ним, помалкивая о своих убеждениях и подпольной борьбе, к которой, похоже, причастен не только он, но и его жена. К своей работе он относится очень ответственно и всячески бережет школу от конфликтов и политики. Но я знаю точно, хоть он мне никогда об этом не говорил: он участвует в Сопротивлении, и весь его профсоюз тоже. Я догадалась по умолчаниям и недомолвкам. Наша лаборатория – место особое, там в темноте можно разглядеть истину. Там возникают особые отношения, и я поняла, что Пингвин очень много работает и за стенами школы тоже. Он мирный человек и на время войны ушел в тень. Для фотографа тень – условие света. Так что Пингвин по-прежнему фотограф, хоть и не берет в руки фотоаппарат. А теперь он знает, что с моей помощью мгновения будут снова останавливаться, и для него это важно. Он может спокойно делать свою работу на войне, уверенный, что мои глаза, моя страсть вылавливать картинки ничего не упустят.

2

Я нашла Сару и Жанно в столовой, они что-то горячо обсуждали. Оказывается, Петен[5] на днях провел новый закон о евреях. У них отнимают еще одну возможность жить по-человечески. «Тревожный знак», – утверждает Сара. Как я, как многие другие ученики пансиона, Сара – еврейка. Родители поместили ее в Дом детей, зная, что здесь мы будем под защитой, нас не обидят, нас не будут сторониться. Родители привезли ее и исчезли. От моих тоже никаких вестей месяц за месяцем. Но я об этом не говорю, гоню от себя зловещие мысли, потому что знаю: дашь им волю, и ты погибла. Я запретила себе любую слабость, потому что боюсь живущего во мне страха. И еще я очень голодная, мне почти все время хочется есть. Мне кажется, голод тоже поддерживает желание выжить. Он тоже требует не давать слабины и держаться. Держаться с достоинством. А сейчас я считаю необходимым вклиниться в разговор и немедленно поделиться с Жанно и Сарой тем, что видела сегодня утром, когда заглянула за куст азалий в безуспешном поиске тени, чтобы сделать хоть несколько снимков.

За кустом сидели и спорили Морис с Марианной. Очень яростно, я видела. Они явно ссорились, и вдруг Морис наклонился и поцеловал Марианну! А она мало того что не возражала, она так к нему и прильнула и получила второй поцелуй…

Я собиралась еще много чего порассказать об этой парочке, лишь бы хоть ненадолго отвлечь Сару. Готова была и присочинить что-нибудь, лишь бы она не говорила больше о новом гнусном законе.

– А Марианна ведь клялась, что близко не подойдет к этому павлину, но, похоже, она…

Друзья мигом поменяли тему разговора и занялись моими новостями, продолжая уписывать пюре из брюквы. Мы выскребли тарелки дочиста, до самой последней капельки. О добавке нечего и думать. Трудные пришли времена, так сказал нам уже несколько месяцев назад наш эконом. Он и повариха выкручиваются как могут, колдуя с очистками, но возможности их не беспредельны, и наши животы задают концерты, порой даже весьма громкие, хотя сами мы никогда не жалуемся. Разве изредка какой-нибудь новичок или кто-то из малышей.

Без пяти два мы втроем отправляемся в синюю комнату на классное собрание, нам нужно согласовать расписание на неделю. Скажу сразу: Дом детей – не обычный пансион. Да, это школа с учителями для старших и младших, с начальницей и ее мужем во главе, но на школу она похожа мало. Ученики здесь сами организуют свои занятия. Учителя не объясняют новый материал, а учат общаться с книгами, задавать вопросы, наблюдать за звездами и птицами, замечать, какие облака на небе. Здесь нет уроков математики, истории, французского. Ученики сами отправляются на поиски того, что хотели бы узнать об окружающем мире. Они готовят доклады для своих товарищей, клеят макеты, рисуют географические карты. Они пишут статьи в школьную газету, которая называется «На всех парусах». И сами набирают свою газету, потому что у нас есть печатный станок. Ученики сами решают, как наказать того, кто мешает работать группе. Они могут вынести наказание даже преподавателю, если он злоупотребил своим положением взрослого. Потому что у нас Детская республика. В этой школе учатся пантомиме, актерскому мастерству, лепке, шитью, плетению…

Наша школа – центр новейшей педагогики, построенной на идеях Френе[6], Декроли[7] и Монтессори[8], великих мыслителей и педагогов. Я, само собой, понятия о них не имела, но начальница нам объяснила, откуда взялись методы нашей школы. Некоторым родителям, отдавшим своих детей в пансион, они казались не просто странными, но даже опасными. В Доме детей воплощают в жизнь теории великих педагогов, мечтавших, чтобы люди стали счастливее, и наша начальница очень этим гордится. Она яростно отстаивает новые методы, если чьи-то родители высказывают пожелание, чтобы детей растили по старым добрым правилам, прошедшим проверку временем. Я слышала от нашего эконома, что Министерство национального образования критически относится к Дому детей и не одобряет непривычной педагогики. Инспекторы находят, что нам дают слишком много свободы, а совместное обучение мальчиков и девочек представляет опасность для нравственности. Но их мнение, судя по тому, как нас учат, ничуть не пугает нашу начальницу Чайку, которая любит делать все по-своему и обожает лететь против ветра.

Почти год тому назад и я оказалась в этом особом мире и до сих пор не верю сама себе: до того здесь все непривычно. Мне пришлось нелегко, когда я училась в школе в Париже, особенно в начальных классах. Учителя были мной недовольны: слишком много болтаю, несобранна, бестолкова. Меня считали бездарной тупицей. Тетради пестрели обидными замечаниями, выведенными красными чернилами: «Грязь! Очень плохо! Хуже некуда!»

А здесь никто не писал и не говорил мне ничего подобного.

В этой школе каждый сам отвечал за то, что взялся делать. А сделанная работа подталкивала к работе остальных. Поначалу я очень растерялась. Мне и в голову не приходило, что моя работа может кого-то заинтересовать, для меня это было совершенно новым ощущением. Но во мне и теперь иногда просыпается старое: я упрямлюсь, бунтую, огрызаюсь. Хотя тут вообще нет начальства в том смысле, в каком мы привыкли в обычной школе. Нет учителей, которые требовали бы тишины и изводили унизительными замечаниями. Нет учительниц, которые вечно придираются. Когда я только сюда поступила, новые порядки показались мне настолько необычными, что я просто в них не поверила. Ждала от взрослых подвоха, возмущалась, обвиняла их в том, что они надо мной издеваются, не дают почувствовать себя личностью. Такого я никому никогда не говорила. И не могла бы сказать. Мне понадобилось время, чтобы понять: я возмущаюсь и негодую, потому что ко мне пришло чувство свободы, за мои взрывы мне потом стало стыдно, я была собой недовольна. Мне захотелось найти в этой школе свое место. Я очень много работала, а нашим учительницам потом сделала портреты, сфотографировав их в парке. Понемногу все вошло в свою колею. А когда я стала школьным фотографом, у меня появилось собственное дело, и благодаря ему я почувствовала себя сильной и независимой.

У нас в пансионе богатейшая библиотека, книги любые, какие хочешь, и старые, и новые. Библиотекарша – по прозвищу Пчелка – царица у себя в улье, учит оробевших новичков, дает совет любознательным, ободряет нерешительных, отчитывает бездельников, если те пришли просто поболтать, спрятавшись за книжным шкафом. Может, она и суровая по характеру, но мне она нравится. Сколько же она знает! Как большинство моих соучеников, я долгими часами сижу в библиотеке, роюсь в книгах, делаю выписки. А Пчелка с неиссякаемым терпением оборачивает прозрачной бумагой книги и так же неустанно наблюдает за нами, сидящими за столами, готовая прийти на помощь трудяге и налететь на болтуна. Я незаметно несколько раз ее сфотографировала: вот она смотрит перед собой, сдвинув брови; вот протянула руку кому-то из учеников.

Порядок в библиотеке идеальный, и выглядит это помещение лучше всех других в замке. Не видно облупленных стен, всюду только книги и книги. На полу восточный ковер, значит, ни треснувших, ни выломанных паркетин не видно. Наверняка и под ним зияют дыры, но о них никто не догадывается. Деревянные столы и деревянные стулья хорошо подходят друг к другу, а во всех остальных комнатах мебель собрана с бору по сосенке. В общем, библиотека – единственное достойное замка место, все остальное у нас более или менее починено, более или менее подкрашено, более или менее прилажено, более или менее приспособлено, более или менее удобно. Мрачнее всего кухня, ее, видно, не трогали со времен Средневековья: пол там земляной, кастрюли висят по стенам где придется, сковородами, похоже, дрались – такие на них вмятины, дверцы в шкафах не закрываются, полки в кладовке изъедены жучком.

Замок выглядит замком только с фасада, а внутри, за исключением библиотеки, это обветшалый старый домище, где и посмотреть-то давным-давно не на что.

Я оглянуться не успела, как стала ответственной еще и за фотоклуб. У Пингвина я быстро научилась перематывать в полной темноте 35-миллиметровую пленку с большой бобины на кассеты, проявлять ее и даже печатать фотографии. Я понимаю, что пока я только в начале пути и мне предстоит еще многому научиться, но веду я свой клуб с воодушевлением. Мне хочется передать ребятам все, что успела узнать сама. Прошло немного времени, и появились страстные любители помогать мне в лаборатории. И с фотокамерой ребята тоже понемногу осваиваются. Я приготовила доклад о фотографии, и на него пришли не только младшие ученики, но и старшие, а я воспользовалась случаем и показала им работы великих фотографов, которые открыла для себя, пока копалась в разных книгах: «Скрипку Энгра» Ман Рэя[9], «Оптическую параболу» Мануэля Альвареса Браво[10], удивительнейшие снимки Эдварда Уэстона…[11]

Обожаю искать, находить и делиться своими находками. Когда я погасила проектор и зажгла свет, ребята мне зааплодировали, а Пингвин, который ни за что на свете не пропустил бы моего доклада (это он сам мне так сказал), взял слово и назвал мое сообщение замечательным исследованием. А я вспомнила, что до приезда в Севр, в наш Дом детей, меня в школе считали тупицей и почем зря писали в дневник обидные замечания. Помню, в какую ярость впадал папа, он просто из себя выходил, читая их красные чернила. Думаю, замечания ранили его даже больше, чем меня. Считать его умницу-разумницу принцессу тупой бездарностью!..

После доклада Пингвин и вовсе предоставил меня самой себе. Он сказал, что учиться лучше всего на собственных пробах и ошибках. И меня, когда я стала печатать фотографии, поджидал не один неприятный сюрприз – они получались то слишком темными, то слишком светлыми, то почти слепыми, то с какими-то пятнами на лицах… Но я верила: все ошибки мне на пользу. Я не отступала. Привыкла считать шаги в темноте и уже не натыкалась на стену или на бутыли с реактивами, каждое мое движение стало скупым и точным. Я проводила в лаборатории жутко много времени. Во всяком случае, так считали Жанно и Сара, потому что им надоедало меня ждать.

За девять месяцев я много чему научилась. И работала без устали, так что мне все чаще удавалось прожить день без страха, загнав его глубоко внутрь. Он возвращался ко мне только вечером. Я же не идиотка. Война никуда не делась, она идет по-прежнему, и вот уже четыре месяца от мамы с папой ни строчки. А слухи ходят, что на евреев устраивают облавы, а потом их отправляют в трудовые лагеря в Германию. Пингвин иногда рассказывает мне в темноте о том, что услышал где-то там, за стенами школы. Он не подозревает, каких усилий мне стоит при этом не разреветься.

И как же я себя ругаю!.. За свою беспечность. За свой эгоизм. «Мадемуазель Сердитка», – называла меня мама. Она надо мной посмеивалась, но так любовно, так ласково. Мама, мамочка…

Не надо об этом думать. Не надо вспоминать ее голос и тот последний поцелуй в щеку. Не надо вспоминать, как я сказала ей тогда «до свидания», торопя про себя их с папой уход. Стоит начать вспоминать, и я не выдержу, я же знаю, я чувствую… Но я не забыла свой первый день в пансионе. Мама с папой привезли меня сюда и сказали, что здесь я буду в безопасности, что в эти нелегкие времена им спокойнее, когда я здесь, а не с ними. Помню, как я впервые увидела замок, а до этого видела только небольшие квартирки в небольших старых домах квартала Маре, неподалеку от площади Республики. Мне тогда показалось, что я вхожу в мир «роскоши и безмятежной неги», как у Бодлера[12]. Но ветхость обстановки и скудная еда в скором времени вернули меня на землю. Помню знакомство с начальницей, ее смешную шляпку и нарочито суровое лицо. Потом меня отправили смотреть спальню. Чайка подчеркнула: «У нас спальни, а не дортуары». «Мы живем здесь и учимся, – прибавила она, – школа немного необычная, это правда, но у нас вовсе не как в летних лагерях отдыха, у нас Дом детей, и ты будешь у себя дома». И так она это сказала, что я почувствовала: у сухой и суровой на вид Чайки доброе сердце. Помню, как я обрадовалась огромному парку и столетним дубам. В Париже возле школы росли четыре тощие липы и стояла деревянная будка – туалет, двери в нем не запирались и были слишком короткими, так что из-под них виднелись ноги. Я ненавидела эти туалеты, холодные и у всех на виду. Вместе с папой, мамой и начальницей мы пошли осматривать парк, я увидела на траве под деревьями ребят, они прыгали, играли, танцевали, и тогда я почувствовала: мне здесь нравится, война и смерть далеко отсюда. Чайка объясняла родителям особенности своей педагогики, но я видела, мама ее не слушает, и только теперь поняла почему. Помню, как я прощалась с родителями, мне хотелось, чтобы они поскорее меня отпустили, а они крепко-крепко прижимали меня к себе. И я тоже только теперь понимаю почему. Они боялись, что больше ко мне не вернутся. Они уже знали, как больно терять близких. А я была так нетерпелива, так беспечна, я не понимала, что они прощались со мной, возможно, навсегда. Я тогда ничего не понимала и с облегчением вздохнула, когда они наконец ушли.

Лучше бы мне забыть наше расставание, день приезда и все, что было до него. Забыть и безоглядно жить новой жизнью, не давая воли гневу и обиде на весь свет: на войну, на молчание мамы с папой. Я не хочу поддаваться безнадежности и отчаянию. Тоску нужно затолкать поглубже и охотиться, охотиться за снимками, и – кто знает? – может быть, один из них сделает меня знаменитой. Потому что да, я мечтаю стать великим репортером и странствовать по всему миру. Хочу побывать на полюсе среди льдов, как Поль-Эмиль Виктор[13], который приезжал к нам в школу и читал лекцию. Хочу в Америку, чтобы посмотреть, как делают автомобили на заводе, а потом сфотографировать рабочих, как фотографируют американцы. Я чувствую в себе жилку путешественницы и надеюсь, что в будущем обязательно стану великим фотографом, журналисткой, писательницей, в общем, не самой обычной женщиной. Женщиной, которая всегда будет стремиться вперед, никогда не отступит, не побежит, которой будет неведом страх, эта мучительная до тошноты тревога, которая подкрадывается ко мне по ночам. И я представляю себе замечательный день, когда встречусь с мамой и папой и сфотографирую их… Это будут самые потрясающие портреты, лучшие из всех, какие я когда-нибудь сделаю.

Нечего ныть, нечего носиться со своей болью, мне надо слишком много всего успеть. Мне нравится все то новое, что я узнаю в пансионе. Мне нравится, что я живу в Севре. Есть настоящее, и я буду за него держаться, я не позволю тоске раздавить себя. Буду радоваться вспышкам нежности, картинкам, которые появляются на фотобумаге, представлять себе будущее, где больше не будет войны. Да, обязательно придет день и мы встретимся – папа, мама и я. Я покажу им свои фотографии, и они поймут, что мною можно гордиться, и простят за то, что мне так не терпелось, чтобы они ушли.

Днем Сара и Жанно отвлеклись на новости, с которыми я к ним прибежала, но вечером мне все же пришлось выслушать те, что были у них. Тогда мне удалось уйти от спора с ними, а теперь деваться некуда. А дело вот в чем. Сара во что бы то ни стало хочет, чтобы в нашей газете «На всех парусах» появилась ее статья. Она хочет выразить в ней свое возмущение новым антиеврейским законом. Но уверена, что ребята, которые отвечают за газету, будут против такой статьи, преподаватели тоже, не говоря уж о Чайке – она сразу ее запретит, если узнает до того, как статью напечатают. Сара понимает: начальница пойдет на все, лишь бы мы не поднимали шума из-за того, что творится за стенами школы, но она с этим не согласна. Она не хочет мириться с несправедливостью и громко об этом заявляет. Сара рассказывает всем подряд, кто только готов ее слушать, что напишет взрывную статью в газету. Высказать свое мнение собеседнику она не дает. Она никого не желает слушать, кроме Жанно, а он согласен со всем, что бы ни говорила Сара. Он считает Сару самой удивительной, самой умной и прекрасной девушкой. Он влюблен в нее по уши, и, предложи она устроить в Севре демонстрацию против правительства, он бы тут же вышел на улицу с цветком в петлице. А нам выходить за ворота строжайше запрещено. Несдобровать тому, кто подойдет к ограде и станет пялиться на улицу сквозь решетку. На такое даже я не отваживаюсь. Хотя заподозрить меня в малодушии трудно и отбрить я могу кого угодно. Но я знаю: любой шаг за порог пансиона грозит нам опасностью – мне и Саре, с нашими-то именами и фамилиями. Леви и Коэны недолго просуществуют во Франции, где перестали стыдиться антисемитизма.

Я постаралась предостеречь Сару, я уверена, ей не стоит писать такую статью. На мой взгляд, гораздо разумнее вообще не касаться таких тем, держаться, что называется, от греха подальше. Но я одна, а их двое, мне их не переспорить, пришлось опустить руки и заткнуться. Два дурачка упивались своим гневом, а меня это только злило.

Это у них от голода, голод делает людей возбудимыми, а нам постоянно хочется есть. Кормят нас в Доме детей крайне скудно, продовольственные карточки, жалкие бумажонки, оставляют желудки пустыми, а сердца наполняют гневом.

Сегодня еще одна новость. Сара услышала по радио у Мыши – прозвище мадам Мишон, нашей поварихи, которой каждый день приходится еще и печь для нас хлеб, – что правительство Виши организовало в Дранси лагерь, куда отправляют евреев.

– Да! В этом лагере начальники не нацисты, а французы! Вы не ослышались – французы! Петеновские шавки, наша дорогая полиция! По радио говорили, что заключенных держат в здании в форме подковы или буквы U, а вокруг колючая проволока, сторожевые вышки и охранники с автоматами!

Сара еще и еще раз повторяла это мне и Жанно, а я все никак не могла поверить своим ушам. Еще там говорилось что-то про «шлак», кажется, им посыпают землю.

Мне такого слова не попадалось, я незаметно записала его себе на руке, чтобы потом посмотреть в словаре в библиотеке. Шлак… Непривычное слово. Мне показалось, что оно имеет какое-то отношение к моему страху.

Сару потрясло услышанное по запретному радио, которое потихоньку слушает на кухне Мышь, когда моет по вечерам посуду. Она сразу подумала, что, возможно, ее родители тоже там, среди сотен других людей. И возможно, вместе с моими родителями.

«Что мы можем сделать? – спрашивала она Жанно и меня. – Как можно их спасти? Как? Мы живем здесь, как в коконе, у нас ничего не происходит, у нас все так, как будто вообще нет никакой войны!» Но она же еврейка, так что она делает здесь, когда ее место рядом со своими?!

Я старалась не задавать себе таких вопросов, мне было слишком больно.

А сейчас я подумала: может, Сара права, если собирается написать статью и обнародовать все, что услышала тайком по секретному радио? И тут вдруг Жанно схватил нас обеих за руки и, не говоря ни слова, помчался вниз по лестнице. Жанно бежал, и мы тоже бежали с ним вместе, подхваченные, как ветром, его неожиданным порывом. Какими словами он мог нас утешить? Он мог только бежать, бежать с нами в парк, а потом по парку, чтобы мы с Сарой, задохнувшись от сумасшедшего бега, перестали думать вообще.

И мы бежали, бежали, мы яростно работали ногами, и ярость билась у нас в каждой клеточке тела. Мы словно бы наверстывали упущенное, словно надеялись, что догоним прошлое, в котором жили дома с родителями, в котором наши папы по утрам прятали за раскрытой газетой улыбку, видя нас за завтраком сонными и растрепанными, а наши мамы, по вечерам в субботу зажигая свечи, обязательно говорили, какие мы красивые. Мы мчались бегом по парку и… внезапно остановились, задохнувшись на грани смеха и слез. Слова, которые еще несколько минут тому назад так больно колотились внутри нас, выветрились. Возле орешника снова танцевали девочки, которых днем мне так хотелось сфотографировать. Сара и Жанно, хохоча, повалились на траву. А я, немного отдышавшись, отправилась в спальню за своим «роллеем» и быстро вернулась к маленьким балеринам.

Я обещала им сделать фотографию для афиши к выступлению, которое они так старательно репетировали. Снимала я их уже не первый день, но ничего хорошего пока не получалось. Впрочем, мне к неудачам не привыкать. Когда что-то не ладится, я брожу с места на место, присаживаюсь на корточки, встаю на стул – ищу нужную точку. Где же она, моя картинка? Образ, который я ищу? Помнится, я где-то читала, что все образы-картинки уже существуют, нужно только их отыскать. Мысль поразила меня, запала в душу. Я и сама чем дальше, тем больше убеждаюсь, что я всего только инструмент, благодаря которому люди могут обратить на что-то внимание. Но если я инструмент, то в чьих руках? Я хоть и из семьи иудеев, но родители у меня не слишком религиозные люди, и сама я тоже никогда особо не верила, что каждого из нас ведет по жизни Бог. Ну а теперь и подавно сомневаюсь. А вот праздники у нас дома любили, Хануку[14] например. Так поэтично – посреди зимней тьмы горят огоньки свечей. Или Йом-Кипур[15], когда можно полакомиться кускусом с простоквашей. Иногда праздновали субботу, чтобы не позабыть, что мы иудеи. Но больше я ничего не знаю о религии, к которой, считается, принадлежу. Я никогда не чувствовала, что живу в особом, отделенном от других мире, просто жила себе и жила.

Золотистый свет на закате – мой самый любимый, и мне ни за что не хотелось бы упустить мгновение, когда все вокруг станет вдруг пронзительно хрупким и засветится. А потом свет понемногу померкнет, и наступят сумерки. Девчонки балерины обо мне забыли: они хохочут и выделывают невероятные антраша. Они отдыхают от безупречно отточенных балетных движений, от музыки, которой подчинялись, они просто дурачатся, но до чего грациозно! Я тоже хочу в компанию девочек-мотыльков! Но рядом с мотыльками чувствую себя жутко нескладной, у меня появилась грудь, и она мне мешает выделывать кульбиты. Придется делать словесные пируэты, рассуждая о высоких материях, а потом проходиться колесом, смеша всех шутками!

Ана и Грациэлла подняли вверх Элеонору. Секунду они поддерживают ее хрупкое тельце в воздухе, а Элеонора, раскинув руки, с вытянутым носком изящной ножки, с откинутой головой и улыбкой, летит – она вся в полете. Она сама полет. Вот тут-то я и щелкнула. И на этот раз не сомневалась: фотография получится. Редко когда у меня бывает такое чувство уверенности. Жаль, конечно, что снимок не пригодится для афиши, но для меня он гораздо ценнее, он – тот самый образ, какой я искала столько дней! Или это он наконец-то меня нашел?

Смеркается. Сара и Жанно все еще валяются в траве, они все так же хохочут, они близко-близко. Секунду я наблюдаю за Жанно в мерцании гаснущего света и застываю в нерешительности. Имею ли я право фотографировать его самозабвенное счастье? Не буду врать, Жанно мне нравится больше, чем по-дружески, но он выбрал Сару, а не меня. И я его понимаю. Сара удивительная девушка. Будь я мальчиком, я бы тоже, конечно, выбрала ее! Так что и думать об этом нечего, мы дружим втроем, мы тройка неразлучных, и я каждый день в этом с радостью убеждаюсь. Это для меня главное. Разве просто найти друзей? Да еще таких замечательных, таких близких и настоящих? Раньше у меня никогда таких не было. Были подружки во дворе, в школе, но никогда и никто не значил для меня столько, сколько Жанно и Сара. И я знаю, мы нужны друг другу, мы заперты в этом пансионе. В прекрасной, чудесной, но все-таки тюрьме, откуда нельзя выйти по своей воле. Тюрьме, отрезавшей нас от всего мира, от наших семей. Я не люблю говорить об этом. И сержусь на Сару, когда она говорит. Но от правды никуда не денешься, хоть я ее и избегаю: мы живем в замкнутом мирке, мы отрезаны от настоящей жизни. Саре необходимо говорить о войне, о Сопротивлении, о своей ненависти к нацистам. О страхе перед будущим.

А я от таких разговоров бегу. Конечно, я тоже об этом думаю, но как же мне хочется, чтобы мир был прекрасен, полон чудес и поэзии. Я хочу забыть, что он ненормален. И еще хочу забыть, с каким облегчением смотрела вслед маме с папой. Яви я предпочитаю грезы. Не ночные. Я знаю, какие сны снятся по ночам, и стараюсь подольше с ними не встречаться. По крайней мере до тех пор, пока светит солнце, пока в доме горит свет. Я боюсь кошмаров, они меня мучают, и я просыпаюсь в поту, а часто в слезах. Иногда кричу так громко, что бужу не только Сару – она спит подо мной на нижней кровати, – но и двух других девочек, куда менее понятливых.

Сара-то понимает причину моих срывов, она не удивляется, что иной раз мне совсем не хочется говорить. Но она охотно смеется со мной, когда на меня нападает смех, и выслушивает все сплетни и истории, которых я набираюсь, пока брожу с фотоаппаратом. Я выуживаю самые вкусные, чтобы их разобрать по косточкам, нам ведь так не хватает пищи для ума и сердца! И Жанно тоже спешит переключить нас на что-то интересное, если чувствует, что мы затосковали или вот-вот затоскуем. Его конек – история Франции и не только, он так много знает, что может часами и даже днями держать нас в тонусе, рассказывая про обычаи древних египтян, о приключениях Гавроша на парижских улицах или жизни крестьян при Людовике XVI. Неиссякаемый кладезь знаний и веселый клоун – вот он какой, наш Жанно. До чего же смешно он изображает учителей, не исключая и Чайки: надвинет на лоб большой лист, прищурит с суровым видом глаза, и он уже наша сердитая директриса в шляпке. Никакие методы новейшей педагогики не помогают нашей начальнице – характер у нее скверный. А как Жанно копирует маршала Петена, произнося старческим голосом с отеческой важностью его любимый лозунг: «Родина, семья, труд»! И тут же переходит на Микки-Мауса, придумывая на ходу слова и жуя их на американский лад. У него они звучат даже натуральнее, чем настоящие английские. Еще Жанно веселит нас, раскачиваясь на ветках, как Тарзан, и оглашая парк обезьяньими воплями. У Жанно покладистый характер, он восхищается нами обеими и всегда чувствует, когда пора нас повеселить, чтобы мы всерьез не затосковали. Мы тройка неразлучных и гораздо чаще строим планы на будущее и хохочем, а вовсе не хандрим, хотя от истории новейшего времени, которая творится за стенами школы, нам то и дело больно достается, несмотря на все старания Жанно.

Скоро ужин, и наша тройка сегодня дежурит. Мы всегда записываемся на дежурство вместе, для нас оно скорее игра – мы расставляем тарелки, раскладываем ложки, разносим по столам кастрюли с горячим супом. И предвкушаем еду, крадем время у ожидания. Но сегодня вечером мне не терпится оказаться в лаборатории, я хочу проявить пленку, которую только что отсняла.

Лаборатория у нас не самая современная, собственно, как все в этом замке, но я в ней хозяйка, это мой мирок с тех пор, как Пингвин оставил меня разбираться самостоятельно. Я за нее отвечаю, ключ ношу с собой, чтобы никто из ребят не добрался до химикатов, которыми можно отравиться. Пингвин частенько напоминает мне об этом. А я ему в сотый раз отвечаю: «Усвоила, вы мне уже говорили, я же не полная идиотка!» Вспомнив об этом, я всегда невольно улыбаюсь. Я же прекрасно вижу, что Пингвин едва сдерживает смех, когда я ему сердито отвечаю. Мне даже кажется, он специально напоминает мне так часто, чтобы я возмущалась и повышала голос.

Пингвин превратил в лабораторию бывшую душевую, в ней так и осталась стоять треснувшая ванна, но она закрыта большой доской, и на нее мы ставим кюветы. Окна нет, так что света опасаться не приходится. В небольшом шкафу лежат необходимые фотореактивы: пакетики с проявителем, фиксаж в бутылках, особая жидкость, чтобы пленка не пересыхала, и, само собой разумеется, пачки фотобумаги разного формата. Год тому назад я понятия не имела, что такое существует, а теперь обращаюсь со всем этим хозяйством так, словно всегда им распоряжалась. Конечно, я частенько ошибаюсь, но ошибками дорожу не меньше, чем удачей с первого раза. Ошибка – лучший способ запомнить, как делать правильно, а в фотографии еще и возможность получить неожиданный эффект, иногда даже очень красивый. Есть фотографы, которые прямо-таки специализируются на ошибках. Например, американцы Фрэнк Юджин[16] и Альфред Стиглиц[17]. Они сознательно действуют против правил, и у них возникают поэтичные картины, настоящие произведения искусства. Фотографии получаются чарующими и загадочными. Я их обожаю и надеюсь когда-нибудь снять что-то похожее.

В бывшем аптечном шкафу у нас сушатся пленки, и его я вытираю с особой тщательностью: ни одна пылинка не должна на них сесть. Увеличитель Пингвин смастерил сам из фотокамеры. Понятно, что он не последнее слово техники, но свою задачу исполняет добросовестно. В любом случае, я знакома только со своим, доморощенным, другие видела разве что в журналах, которые мне дает Пингвин. И честно говоря, считаю наш превосходным.

Так что я прошу Жанно и Сару отпустить меня ненадолго, проявить пленку. Сара нахмурилась, Жанно изобразил сердитую Чайку, и мы все прыснули. Я бегом бегу в лабораторию, мне не терпится посмотреть, что получилось. Неужели уже сегодня вечером я увижу хотя бы негатив своего самого прекрасного снимка?

В полной темноте сматываю пленку с кассеты на катушку маленького бачка, похожего на барабанчик. Теперь мне ничего не стоит вслепую нащупать конец пленки, вставить его в направляющую спираль, а потом аккуратно вращать катушку, чтобы пленка равномерно наматывалась. Ну вот, пленка перемотана, теперь мне нужна вода, нагретая до двадцати градусов, что не всегда возможно в наше время.

Температуру я меряю кухонным термометром, который наш эконом ищет повсюду вот уже с месяц. Но если вода холоднее, я дольше держу пленку в проявителе. Эту маленькую хитрость мне подсказал Пингвин, и раз от раза я действую все успешнее. Не ленюсь и записываю все, о чем догадалась по ходу дела. Закрепляю удачи, чтобы не повторять ошибок. Или, наоборот, повторяю, но сознательно и целенаправленно. Я не расстаюсь со своим синеньким блокнотом в надежде, что меня в любую минуту может осенить сногсшибательная идея.

Сегодня вечером – вот везенье! – вода вмиг согрелась до двадцати градусов. Пока все складывается отлично. Я готовлю нужные растворы, помешивая алюминиевой палочкой. Проявитель, полоскание, закрепитель, полоскание. Последний раз промываю пленку водой из-под крана. Потом с величайшей осторожностью достаю ее и вешаю сушить. Желатин, из которого она сделана, сейчас необыкновенно уязвим, любая царапина на нем испортит качество фотографии. И вот драгоценная пленка висит подальше от пыли в шкафу, пришпиленная бельевой прищепкой.

Все, что нужно, я сделала, теперь остается только ждать, когда можно будет работать дальше с чистой сухой пленкой. Но я, по крайней мере, уже сегодня посмотрела на негатив: две юные балерины поддерживают летящую третью. И правда, мне не приснилось: фотография может получиться отличная. Да и Жанно ну просто красавец на самом-самом последнем кадре.

3

Я примчалась в столовую, когда столы были не только накрыты, но все за ними сидели. А Чайка готовилась что-то нам сообщить. Ой-ой-ой! Она сердито сдвинула брови, увидев, что я, взлохмаченная, как обычно, вбежала с опозданием. Поняла, откуда я принеслась. Ей известно, что ее муж передал мне свой фотовирус и страсть к темной комнате, и, мне кажется, ей стало немного обидно. Лицо у Чайки вдруг погрустнело, но на секунду, на одну короткую секундочку. Я догадалась, она переживает за Пингвина, ей жаль, что сейчас ему не до обожаемой фотографии. Но Чайка тут же взяла себя в руки, не в ее привычках предаваться печали, особенно перед нами. Она человек долга, а ее долг – оберегать нас от безумия, которым заболел мир.

Чайка заговорила, и теперь не зажужжит даже муха. Никто не взялся за ложку, хотя все мы давным-давно мечтаем о еде. Но, когда мадам Чайка – так начальницу называют новенькие в первые дни пребывания в пансионе – говорит, ее слушают не шелохнувшись. Говорит она только по делу.

Я сажусь справа от Жанно с крайне неприятным предчувствием. Мне все ясно с первой минуты: пожар полыхает из-за Сары, из-за ее будущей статьи. Чайка на нее не смотрит, но слова обращены к ней.

Из этих слов следует, что некто выбрал неправильный путь, не обратился в Совет Детской республики, а стал шуметь по всем углам.

Детская республика существует у нас уже несколько месяцев. Президентом мы, ученики, выбрали Югетту. Кроме Совета есть еще Суд и Верховный суд, которые собираются, если происходит что-то из ряда вон. К республике мы все относимся серьезно, и Сара, как мы все, ею дорожит, потому что мы демократия. Взрослые не имеют права вмешиваться в дела нашей республики, такой мы приняли главный закон. Хотя подтолкнули нас к ее созданию, конечно, взрослые. Это был педагогический трюк, нас решили заинтересовать Конституцией, помочь разобраться в понятиях республиканского устройства. Но мало-помалу взрослые сами втянулись в игру и отправили нас в свободное плавание. А для нас, учеников, старших и младших, наступила эпоха великих открытий. И напряженной умственной работы. Чтобы создать Детскую республику, нам пришлось всерьез разобраться, что такое вообще республика. Сара сделала доклад о выборах, а мы с Элен изучали функции суда. А потом распределили роли и провели настоящее судебное заседание. Упражнение оказалось непростым. Судили вора, он украл хлеб, потому что был голоден. Адвокат, защищавший его, довел присяжных до слез, и подсудимый, по счастью, избежал судьбы Жана Вальжана[18]. Старшие узнавали и осмысляли, а младшие рисовали картинки, изображая то, что слышали от старших. Мы трудились не один месяц, прежде чем продумали свои законы и поручили каждому обязанности. В нашей Детской республике старшие отвечали, например, за спальни или за занятия танцами, а младшие – за бутерброды или бельевые прищепки.

Саре и Жанно поручили следить за выпуском нашей ежемесячной газеты, я стала ответственной за фотоателье. Мы соблюдаем свою Конституцию. Новеньких принимает президент, она рассказывает им о наших законах и непременно находит для них обязанности.

Сейчас Сара нарушила закон. Я пыталась ей это втолковать, но она же упрямая, как ослица. Она не подала для обсуждения в Совет тему своей острой статьи, а кричала на всех углах, что непременно ее опубликует. Поглядев на выражение лица Сары, я поняла, что до нее только сейчас дошло, что она действовала противозаконно.

Чайка имела право вмешиваться в наши дела только по решению Верховного суда, и значит, она подала туда запрос, предварительно согласовав его с другими учителями.

Чайка перешла к последним законам правительства, касающихся евреев, и говорит, что законы эти чудовищны, несправедливы и она возмущена тем, до чего докатилась Франция. Но они приняты. И она очень серьезно обращается к нам, гражданам Детской республики: статья об этих законах, которая может появиться в нашей газете «На всех парусах», говорит она, будет представлять опасность для всего сообщества. Поэтому она просит президента и граждан высказаться в форме референдума, публиковать или нет такую статью.

Чайка подчеркивает, что взрослые не имеют права вмешиваться в наши решения, но на этот раз она не может остаться в стороне. Она директор Дома детей, она отвечает за каждого из нас перед нашими родителями и перед законом республики. Поскольку один из нас нарушил закон, а Совет не призвал нарушителя к порядку, она, к своему сожалению, позволяет себе вторгнуться в дела Детской республики, хотя прекрасно помнит, что главный закон в нашей Конституции – это разделение власти.

Прежде чем мы начнем голосовать, она хочет, прибавила Чайка, чтобы мы представляли себе последствия, какие могут возникнуть, если подобная статья попадется на глаза полиции или немцев. Она напомнила, что война с нами рядом, что Дом детей – оазис, который находится в оккупированной немцами зоне. Оазис окажется под угрозой, если власти обратят внимание на то, что здесь громко протестуют против правительства. А мы все знаем, что среди нас есть евреи и что их преследуют.

Чайка в качестве директора Дома детей попросила президента республики провести открытое голосование ввиду серьезности принимаемого решения. Наш президент Югетта, девочка четырнадцати лет, поставила вопрос по-своему. «Кто за то, чтобы статья была опубликована?» – спросила она. Не поднялась ни одна рука. «Кто за то, чтобы статья не была опубликована?» Все подняли руки, и Сара, красная от стыда, тоже. Жанно пожал ей руку под столом. Он винил себя за то, что не уберег ее от этой истории. А я тихо бесилась из-за этой дурищи, которую так хотела бы избавить от унижения.

Теперь Чайка посмотрела Саре прямо в глаза, а Югетта объявила, что ради общего блага статья не будет опубликована. И даже не будет написана. Она прибавила, что тот, кто посмеет не подчиниться общему решению, будет считаться военным преступником.

Начальница не могла не понимать, что давит на нас своим авторитетом и непременно возьмет верх. Она понимала, что властью взрослого ущемляет Детскую республику и нашу демократию. Но демократия и война плохо ладят: мы не знали и сотой доли того, что творится вокруг. Только догадывались. По обрывкам фраз Пингвина, когда он еще приходил в лабораторию, по новостям, которые передавали по радио нашей поварихи, я понимала: за стенами пансиона нас подстерегает опасность. Чайка знала много больше и не могла допустить ни малейшего риска. И все равно в эту минуту я ее ненавидела, потому что она нами манипулировала. Потому что взяла и просто плюнула на нашу республику – взрослым ведь все позволено.

Хотя по большому счету она все-таки была права… И у меня в голове шевельнулось сомнение: а насколько вообще реальна идея свободной и независимой республики? Такие республики бывают?

Сара, хоть и голодная, выскочила из-за стола и убежала. Мы с Жанно тоже вскочили, чтобы бежать за ней, но Чайка нас остановила, приказала сесть и ужинать. Я ее слушаться не собираюсь! Но Жанно схватил меня за руку, крепко сжал и удержал на месте. Югетта, наш президент, взглянув на начальницу, сказала:

– Мы вам благодарны, Чайка, что вы вовремя нас предостерегли, но все же, мне кажется, вы превысили свои полномочия и вмешались в то, что не входит в сферу ваших обязанностей. Жанно! Рашель! Лично я считаю, что сейчас не стоит бежать за Сарой. Думаю, ей лучше побыть немного одной. Но поступайте, как считаете нужным.

Я уселась и молча принялась за суп. После ужина нам с Жанно предстояло еще убрать посуду, чтобы мадам Мышь могла ее перемыть перед тем, как лечь спать. Убираться в столовой мне нравится, но сегодня вечером я думаю только о Саре, как бы поскорее найти ее и отдать хлеб, который мы с Жанно для нее приберегли. Что бы ни случилось, голодной она спать не ляжет.

Мы носили на кухню тарелки и ложки с вилками. Все ребята, поужинав, ставят их обычно на конец стола, чтобы облегчить дежурным работу. И тут появляется Пингвин, вручает мне маленькую плетеную корзинку и говорит, чтобы я отнесла хлеб и немного сыра Саре. «Хочет не хочет, а пусть изволит поужинать», – прибавил он. И распорядился, притворно нахмурив брови:

– А хлеб, что в карманах, немедленно съесть! Это приказ, у нас тут не до жиру, быть бы живу!

Чайка улыбнулась, да-да, я сама видела. Наверняка лишний раз порадовалась, что у нее такой муж. Не будь он таким старым и морщинистым, я бы, наверное, стала ее ревновать.

Мышь услышала, что сказал Пингвин, и громко, в приказном порядке выпроводила нас с Жанно из столовой. Сказала, что сегодня управится сама, только и ждет, когда мы отсюда уберемся.

4

Меня до сих пор трясет от того, что случилось утром. Пытаюсь, но никак не могу написать ни строчки в дневнике, хотя обычно делаю записи каждый вечер. Я веду дневник, потому что хочу научиться писать, выработать свой собственный стиль, чтобы в один прекрасный день критики объявили: «У этой журналистки, писательницы, репортера-фотографа неподражаемое перо и своеобразный взгляд на вещи, ее узнаёшь сразу». Я уверена: мой «бортовой журнал» – шаг в замечательное будущее разносторонней творческой личности.

Но сегодня сижу перед белым листом и ничего не могу из себя выжать. Утром такой страх пережила, что вряд ли сумею его передать. А тогда какой смысл писать? Фотография для меня тот же рассказ, но при помощи света и тени. А когда я пишу словами, я тоже распределяю тени и свет, чтобы как можно точнее обозначить суть того, что хочу сказать. Найти слова, выстроить их, превратить взрыв эмоций в литературу. Да-да, в литературу… Потому что я хочу писать романы!

Я закрываю глаза и восстанавливаю шаг за шагом утреннюю жуткую сцену. Постараюсь отойти подальше и наблюдать со стороны. Не поддамся подкатывающему ужасу.

Получится описать, что сегодня было, значит, буду когда-нибудь писательницей, это точно. Ну, вперед!

«Колокол ударил в половине десятого, объявляя общий сбор. Его удары раздаются у нас редко, и мы знаем: слышишь колокол – не теряй ни минуты, что-то стряслось, важное для всех. И все – большие и маленькие – побежали на площадку в парк, очень взволнованные, торопясь узнать, зачем нас зовут. Лично меня сигнал сбора застал в ванной комнате третьего этажа, я чистила зубы – в это утро я очень припозднилась. Потом мы с Жанно собирались пойти в библиотеку готовить доклад о реке Амазонке. Услышав удары колокола, я бросила зубную щетку и, заранее встревоженная, помчалась вниз по лестнице. Под нашим столетним дубом стояла Чайка, а рядом с ней, сложив на груди руки, прямой как палка человек в форме. Полицейский, сомнений быть не могло. Дети сбились толпой на площадке. Начальница с присущим ей суровым достоинством смотрела на них. Я нашла глазами Сару и стала как можно незаметнее пробираться к ней в толпе, пока не встала рядом.

Первым к нам обратился полицейский, он важно и торжественно поприветствовал нас, потом попросил построиться в ряды и спеть в честь маршала, этого великого человека, гимн.

Младшие не поняли, чего от нас хотят, и повернули головы, смотря на учителей. Зато учителя поняли сразу. Сара, Жанно и я тоже все сразу поняли. Дети Франции и Наварры должны были петь каждый день оду маршалу Петену, выучив ее назубок. Всюду и везде насаждался культ его личности. Маршал принимал себя за короля и требовал королевских почестей.

Первые слова оды «Маршал, мы здесь» знали, конечно, все ребята и в нашей школе, но до конца ее не знал никто. И никто знать ее не хотел. Чайке было противно заставлять нас учить «эту мерзость», как она однажды выразилась, хотя часть средств на содержание школы давало правительство, а значит, и наш знаменитый маршал. Чайке трудно давались компромиссы, и если она шла на них, то только ради нашей безопасности, но обязанность петь каждый день гимн казалась ей полным идиотизмом.

Я поняла, что школу теперь закроют, что мы попадем в руки немцев, а я очень скоро окажусь в лагере, о котором Сара твердила уже который месяц.

Я заледенела, у меня свело пальцы, застыли ноги, заболел живот. Мир рушился, и я была одним из обломков, который сейчас рухнет на землю. Чайка стояла молча, ожидая неизбежного, не теряя присутствия духа, высоко держа голову. В ней ничто не дрогнуло.

Но я именно в эту минуту и поняла: она не будет бороться. И меня заполонил ужас, уже окончательный и бесповоротный. У нас в парке – враг, а наша директриса, которой я так восхищалась, стояла, готовясь сдаться без боя. Мертвая тишина длилась несколько секунд.

Первой очнулась Землеройка, учительница начальных классов. Она повернулась спиной к полицейскому и Чайке, оглядела нас, сказала, чтобы мы построились, и поманила к себе пальцем восемь малышей. Они вышли, и она их поставила впереди всех. Потом обернулась и с улыбкой сказала полицейскому:

– Я руководительница хора, подождите минутку, сейчас мы подготовимся.

Восемь малышей, которых она вызвала, появились у нас в последние два месяца, они были новенькие, и я даже не знала их по именам, кроме одной белобрысой, Селины, крайне беззастенчивой особы, которая уже не раз таскала горбушки из хлебной корзины на кухне. А я уже не раз гонялась за ней, просто для острастки, но делала вид, что не могу догнать. Ладно уж, пусть думает, что сумела от меня улепетнуть. Что я, не понимаю, какая она маленькая и голодная? Но зачем Землеройка выставила вперед самых младших? А загадочная речь, с которой она к нам обратилась, только прибавила недоумения.

– Поем так же, как вчера на репетиции, – сказала Землеройка. – Старшие слева гудят без слов только мелодию – мммм, старшие справа тоже без слов подчеркивают ритм – ммм-ммм-ммм. Вспомнили, да? От Жюли до Мартины – мелодия. Так, хорошо! Стоящие справа, от Алисы до Сильвии, – ритм. Все как вчера. Напоминаю: ла-ла-ла, ла-ла-ла!

Мы с Сарой и Жанно переглянулись, не веря своим ушам. Конечно, гудеть мелодию без слов мы вполне могли – столько раз ее слышали по радио и даже валяли дурака, придумывая совсем другие слова и вставляя всякие ругательства. Нас это очень веселило. Но, уверена, господин полицейский ожидал от нас совсем другого.

– А вы, малыши, звонкие соловьи нашей школы, пойте громко прекрасный гимн в честь дорогого вождя нашего государства. Вспомнили? «Маршал, мы здесь»…

Думаю, в эту минуту Чайка сообразила, что к чему. Лицо у нее ожило: затеплились глаза, дрогнули уголки губ, порозовели щеки. Она снова была у руля, подошла к маленьким солистам и подбодрила поцелуем в щечку, что уж никак не было на нее похоже. Наверняка она шепнула им на ухо: «Пойте как можно громче!»

Землеройка взмахнула рукой, и я, как все остальные, ужаснулась: сейчас все провалится! Ничего подобного. Восемь солистов запели во всю мочь пронзительными детскими голосами:

Маршал, мы здесь

Перед тобой, спаситель Франции!

Мы клянемся, твои сыновья,

Служить и следовать за тобой!

Маршал, мы здесь…

Приободрившись благодаря такому неожиданному повороту, старшие слева гудели мелодию, старшие справа мычали, подчеркивая ритм и вкладывая всю душу в неожиданную импровизацию. И всю свою смелость. И страх.

Землеройка, не отрывая от нас взгляда, изображала дирижера, поднимая руки и показывая ритм. Она улыбалась со слезами на глазах. Наш хор пел так проникновенно, что после последней ноты полицейский зааплодировал. Чайка в порыве эйфории тоже захлопала вместе с полицейским и, верно, клялась про себя, что не забудет Землеройку по гроб жизни. Ведь это у нее хватило здравого смысла сообразить, что восемь новичков-малышей наверняка распевали гимн в тех школах, откуда пришли. Можно было не сомневаться, что Дом детей был единственным во Франции, где не соблюдали маршальского распоряжения. И в эту же минуту, я думаю, начальница решила, что с завтрашнего дня все выучат наизусть слова несчастного гимна. Во всяком случае, она нам это твердила весь оставшийся день.

А тем временем Мышь, наблюдавшая за происходящим издалека, откопала портрет маршала, который местное начальство выдало школе еще в день открытия, и повесила его на видном месте – над пианино в общем зале. Портрет этот сама же Мышь засунула в дальний угол кухни, за кучу безнадежно пустых мешков из-под картошки, где и было самое место «вождю предателей Франции», как она называла Петена.

Полицейский уходил с благодушным видом, но мне было тревожно: а что, если он все-таки что-то заподозрил? Хотя все вроде бы прошло как по маслу. Гимн мы спели с редким воодушевлением, представителя полиции приняли вежливо, хотя, конечно, не без холодка (Чайка, мягко говоря, перед ним не лебезила). Портрет вождя висел на должном месте в общем зале, стена, правда, потрескалась, но маршал выглядел вполне пристойно. И все же мне трудно было поверить, что полицейский не почувствовал нашего страха, недовольства, молчаливого сопротивления. В городе наверняка о странной школе говорили разное. Неужели он не слышал этих слухов?

Когда за полицейским закрылись ворота и Чайка повернула ключ в замке, когда мы увидели сквозь решетку, что он уехал на своей черной машине, Землеройка упала под тем самым дубом, где мы только что пели, и ее начало рвать. Она лежала, а мы стояли как каменные, не смея сдвинуться с места. Мы испугались и только сейчас поняли, до чего же и ей было страшно. К Землеройке подошла начальница, опустилась с ней рядом и, осторожно придерживая ей голову, стала потихоньку поглаживать ее по плечу, вместе с ней проживая запоздалую панику, пока та исторгала из себя нечто, я уверена, невыносимо горькое.

Я перечитала написанное, и мне показалось, что начало романа удалось. Наконец-то у меня что-то получилось, и я… Тут в комнату вошла Сара и сказала, что старшим поручено присмотреть за младшими.

– У старичков срочное собрание в комендатуре, – прибавила она.

Я засмеялась. Знала бы Чайка, как мы называем ее кабинет. Думаю, разозлилась бы страшно. Я со вздохом закрыла дневник. Так всегда. Только для тебя начинается самое важное, как тебя куда-то гонят. Сколько времени я собиралась, пыталась, и вот наконец! Да, я начала писать свой первый роман… Фотограф, репортер, писательница… Я отлично справлюсь со всеми тремя профессиями! А пока приходится караулить несносных сопляков.

5

Жанно оглоушил нас дикой идеей: сейчас он пойдет и подслушает все, что говорится на собрании у старичков. Он пообещал нам все рассказать, если только мы согласимся и никто из класса его не выдаст.

Понятно, что на нас с Сарой можно положиться, но кое-кому из девчонок в нашем классе я бы доверять не стала. Однако любопытство взяло верх, и все до одной поклялись молчать. Мы проследили, чтобы они не скрещивали за спиной пальцы, иначе любая клятва полетит к черту. Нет, все в порядке, всем хотелось знать, что еще случилось, если собираются учителя.

Жанно убежал от нас бегом и нырнул в туалет по соседству с директорским кабинетом. Недавно выяснилось, что этот туалет – отличный наблюдательный пункт. Открытие совершила Сара и, конечно, совершенно случайно. Дело в том, что три дня подряд мы чуть ли не поголовно страдали поносом. Туалеты на этажах народ брал приступом, а иной раз кое-кому становилось невтерпеж ждать, когда кабинка освободится. Сару скрутило от боли, и она вспомнила о туалете рядом с кабинетом Чайки. Она помчалась туда, не сомневаясь, что очереди в директорский туалет не будет. И без всякого на то своего желания явственно услышала разговор Чайки с Мышью, которых узнала по голосам. Они говорили о людях из Сопротивления, эти люди вышли с ними на связь. Сара не стала там задерживаться и слушать, чем их разговор закончится. Она чувствовала страшную неловкость, выходило так, будто она тайком подслушивала под дверями.

Нам она, само собой, все рассказала, и Жанно, как видно, намотал на ус.

В общем, он убежал, а мы остались присматривать за младшими. Отвели их в парк поиграть, а сами устроились под старыми дубами, но так, чтобы вся ватага была на виду. И хотя поворчать мы себе позволяли, но поручения исполняли всегда добросовестно. Этому в Доме детей обучались все очень быстро.

Учителя наверняка обсуждали утреннее событие. Я видела, Чайке было скверно, хоть она сохраняла обычный ледяной вид. Не сомневаюсь, был момент, когда она впала в настоящую панику. Да и мы все были как на раскаленных угольях и ожидали худшего, только не осмеливались произнести это вслух.

Сара принялась напевать маршальский гимн, изменив в нем слова: «Маршал, пошел вон! Ты нам надоел…» Мы с ней дико расхохотались и стали придумывать самые нелепые, дурацкие, обидные слова. Малыши смотрели, как мы с хохотом катаемся по траве, и тоже смеялись.

Никто, кроме нас с Сарой, не знал, что Жанно по дороге заглянул в редакционную комнату и прихватил с собой магнитофон, на который мы записывали интервью, голоса природы, пение нашего хора и музыку для спектаклей. Жанно заперся в туалете и сидел, прижав ухо и микрофон к стене, стараясь не пропустить ни единого звука из кабинета.

Прошел час, а то и больше, прежде чем учителя появились в парке и освободили нас от присмотра за малышней. Мы с Сарой побежали искать Жанно, а когда нашли, он ничего не захотел нам рассказывать.

– Вечером. Вместе с остальными, – сказал как отрезал.

Видно, рад, что может нас помучить. Мы на него обиделись и ушли. И тут Саре пришла в голову замечательная мысль: пойдем-ка мы на кухню помогать Мыши.

– Мышь сама не заметит, как сольет нам все как миленькая, – сказала Сара, – надо только похитрей к ней подъехать.

Мы развеселились: нечего Жанно задирать нос.

– Она так нам обрадуется, – сказала Сара, – что уже через пятнадцать минут мы будем знать все, о чем они там говорили. Пусть Жанно сколько хочет важничает, а мы к вечеру будем знать даже, может, больше него.

Но мы плохо знали Мышь, если так про нее подумали. Мышь вокруг пальца не обведешь. Она увидела в окно кухни, что мы идем, и, уверена, тут же сообразила, с какой целью. Улыбнулась про себя и решила, что мы за здорово живешь почистим ей и морковь, и фасоль, которые ей удалось вырастить летом на огороде.

Мы с Сарой из кожи вон лезли, расхваливая на все лады нашу повариху: и стряпает-то она лучше всех, и огород-то у нее замечательный, и обед она может приготовить из ничего. Толку никакого.

Мышь поглаживала руками передник на животе и прятала лукавую улыбочку. Стоило нам задать наводящий вопрос, как она охотно принималась разводить турусы на колесах, но все ни о чем. А когда мы перечистили всю фасоль и всю морковь, наверстали потраченное на собрание время и Мышь поняла, что ужин поспеет вовремя, то спровадила нас из кухни: занимайтесь, мол-де, своими делами. И мы пошли себе ни с чем, а Мышь, стоя на пороге, вслед нам крикнула:

– Спасибо, девочки! Приходите, не стесняйтесь, всегда рада поделиться секретами.

Мы так и застыли на месте, открыв рот. Мы всегда считали ее простоватой и недалекой, думали, ей что ни скажи, она всему поверит. Даже по-хорошему иногда над ней посмеивались, когда видели, что до нее далеко не все доходит. (Или она притворялась?) И вот эта-то простоватая Мышь водит нас битых два часа за нос, причем с самым простодушным видом, а мы на нее пашем, хотя уже отдежурили на кухне целую неделю и наплакались досыта от ее лука. Сначала мы просто онемели, а потом рассмеялись и помахали ей на прощание, а она стояла и потирала руки, довольная, что подложила нам такую свинью.

6

Только поздним вечером нам удалось собраться всем классом в общем зале. Мы тихо-тихо уселись кружком вокруг магнитофона. И, уставившись на пленку, перетекавшую с одной бобины на другую, жадно вслушивались в голоса, которые добыл Жанно.

«Утренний визит – тревожный знак, это очень серьезно, – сказала Чайка. – Носить желтую звезду теперь обязательно для всех евреев с шестилетнего возраста, а это значит, что при первой же проверке документов у нас по новому закону заберут больше трети детей. Но, разумеется, пока я жива, ни один ребенок не наденет тут желтую звезду. Нацисты установили норму: они собираются увезти сто тысяч евреев в Германию и Польшу. Начальник французской полиции Буске готов помогать Гитлеру. И как там с ними поступят? Боюсь даже думать. Нам необходимо найти выход. Я отвечаю за жизнь наших учеников, мне их доверили. Родители некоторых исчезли, во всяком случае, вестей от них нет. Другие пишут мне письма, умоляя сберечь их детей. Медлить нельзя, нацисты не должны захватить нас врасплох, нужно действовать. Сегодня нам повезло благодаря вам, Землеройка, и я навсегда у вас в долгу. На этот раз кретин полицейский позволил себя одурачить, но мы не имеем права искушать дьявола, надеяться на удачу и на присутствие духа у кого-нибудь из нас. Все, кто здесь сейчас собрались, должны решить для себя, готовы ли они сознательно нарушить закон и рисковать своей жизнью, спасая детей-евреев. Кто чувствует, что не может себе это позволить, пусть скажет об этом сразу и сразу уволится. Я попрошу этих коллег во имя нашей дружбы, во имя той семьи, какой мы жили и работали до сих пор, во имя ни в чем не повинных детей, за которых мы в ответе, молчать за стенами школы о том, что здесь делается. Молчать значит никогда никому ни слова. Во внешнем мире нет надежных людей, мы вынуждены опасаться каждого. Франция вывернулась наизнанку, не забывайте об этом ни на минуту. Петен не единственный предатель, множество граждан готовы доносить и обвинять соседей, если это принесет им немного денег или позволит быть на хорошем счету у полиции. Сейчас вы должны принять решение. Кто хочет остаться? Те, кто хочет уйти, могут сделать это сейчас, я не буду в обиде, я уважаю каждого из вас и полагаюсь на вашу честность. Я понимаю, что многие в первую очередь думают о своих семьях. Желающие уйти, уходят сейчас».

Мы каменели, слушая голос в хрипящем магнитофоне. Никто не шевелился. Но тишина, которую мы теперь слышали, совсем придавила нас, лишая сил.

Первой заговорила Мышь, мы сразу узнали ее глуховатый голос и привычку брать быка за рога.

«Рассиживаться недосуг, пора на кухню ужин готовить, а то не полицейские, а голодная ребятня покажет нам, почем фунт лиха. А что делать? Думаю, мой брат поможет, пришлет парнишку, и он сделает всем правильные удостоверения. Чем не выход? Уберет еврейские фамилии, и будут они Дюпоны, Дюраны, Мартены. Хоть Петены, почему бы нет? И звезд никаких пришивать не надо. В общем, я пошла, остальное вы мне расскажете. А я пока фасоль приготовлю, давненько ее у нас не было. Как поедите фасольки с морковкой, так вам и полегчает, дурное выветрится, хорошее придет».

Послышался смех, наверное, засмеялся кто-то из учителей, может быть, даже Чайка.

Жирафа, учительница младших классов, заговорила, как обычно, очень застенчиво. Мы узнали ее по высокому тонкому голоску. Первые ее слова едва слышались из-за смеха, но смех тут же смолк, как только Жирафа призналась, что у нее самой фальшивые документы и совсем другое имя, чем в удостоверении. Ее зовут Эстер, а не Вероника, и уж конечно, не Жирафа. В полной тишине – только чуть потрескивала магнитофонная пленка – она рассказывала, в каком страхе живет. Ей надо забыть свое настоящее имя, но она никак не может и боится допроса, если вдруг ее вызовут. «Никак, никак не могу перестать быть собой», – сказала она и вздохнула.

Ни за что не забуду ее слова, обязательно запишу их в дневник. Перестать быть собой… Я понимаю, что она имеет в виду. Очень хорошо понимаю. Дальше – и я чувствую по ее голосу, что она улыбнулась, – она заговорила о прозвище, каким ее наградили в Севре, в Доме детей. Она не против, что ее зовут Жирафой, симпатичное прозвище, и ей подходит, с ее-то длинной, как у балерины, шеей. А тут она подумала, может, смешные прозвища – это способ помочь и другим учителям евреям спрятаться? Но Чайка напомнила, что учителя получили прозвища из-за традиции, которая есть у скаутов. Скауты выбирают животное-тотем и называют свой отряд его именем.

«Ребята охотнее зовут нас птичьими именами, чем обращаются “месье” или “мадам”. Мы проверяли. А если теперь наша небольшая причуда может кому-то помочь…»

Перешептывание, смех, а потом опять тишина. Долгая. Почти с минуту. Мы замерли, прижавшись друг другу, склонив головы над магнитофоном, не произнося ни слова. Само молчаливое ожидание. Кашлянув, Жирафа прибавила: «Как помочь детям, которым изменят фамилии и дадут другие документы, не выдать себя, если взрослые начнут задавать им вопросы? Смогут ли они выдержать натиск полицейского дольше двух секунд? Поймут ли самые маленькие, что надо забыть имя, каким их звали дома мама с папой, и называться теперь совсем другим? Я сама себя все время спрашиваю, способна ли я…»

Неотчетливый шум голосов, и снова голос Жирафы, она говорит, что идея ей кажется неосуществимой. Если она и годится, то только для подростков. А для малышей она очень и очень рискованная.

И я с ней сразу же соглашаюсь.

Громкий резкий голос Чайки перекрывает все голоса, она немедленно отвечает. Говорит, что она в нас не сомневается: мы, дети, всё поймем, все от мала до велика, все, кто живет у нас в Доме. Она знает: в каждом есть сила выживания, желание жить придаст нам сил, чтобы сопротивляться и обманывать взрослых. Она верит в нас и готова доходчиво объяснить каждому, зачем ему поменяли имя.

Чайка и правда в нас очень верила, она растрогала меня своей верой и даже убедила.

«Перед войной я имела возможность следить за исследованиями одной женщины-психолога, ее звали Франсуаза Дольто[19]. Я ходила на ее лекции, в которых она делилась результатами своей работы. Дольто изучала младенцев, и они изумили ее заложенной в них силой жизни и еще тем, как важны для них слова и общение с первых дней рождения. По ее мнению, разговор взрослых необходим младенцу задолго до того, как он начинает говорить. Младенцы понимают разговор по-своему, так, как нужно им. Слова взрослых помогают их формированию. Слова делают возможным то, что воспринимается ребенком как невозможное. Дольто утверждала, что дети – совершенно особые существа, они хорошо понимают все, что касается именно их, усваивают и берут на вооружение. Дети знают, что для них хорошо, а что плохо или опасно. Каждый ребенок – личность. И я уверена, в наших малышах тоже достаточно силы жизни, чтобы защищаться от смерти».

Хотела бы я когда-нибудь познакомиться с этой мадам Дольто! Раз ей удалось так подействовать на Чайку, она и вправду необыкновенная. На нашу начальницу повлиять трудно, так что, если она так вдохновилась, значит, выводы этой исследовательницы совпали с ее собственными идеями. В общем, начальница еще раз сказала, что всегда в нас верила, не собирается отказываться от своей веры и берется поговорить с нами, чтобы всё точно и ясно объяснить.

«В языке наше спасение от варваров, и дети способны это усвоить. Главное, чтобы они нам доверились. И потом, скажите, у нас есть другой выход?»

Чайка закрыла собрание, сказав, что разузнает все подробности относительно фальшивых удостоверений. Мы слышали, как задвигались стулья, и вдруг раздался голос Кенгуру, нашего молоденького красавца режиссера, который кроме театральной студии вел еще и занятия пантомимой. У него очень низкий голос, он будто поднимается из глубин его существа, я всегда волнуюсь, когда его слышу. И все сразу замолчали, ждали, что он скажет.

«И меня зовут не Кенгуру, и я тоже ищу уединения по вечерам в субботу».

Жанно нажал на «стоп», и кассеты замерли. Мы сидели подавленные тем, что услышали, и немного смущенные своим подслушиванием. Что ни говори, мы совершили кражу, граждане республики так не поступают. Хотя, впрочем, во всех республиках есть своя секретная служба.

7

Через день после того не совсем обычного вечера, когда мы разошлись по спальням молча, удрученные новостями и своим не слишком благовидным поступком, кое-кого из нас вызвали к начальнице. Нас было человек двадцать, в том числе мы с Сарой. Но не Жанно. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы сообразить: позвали только евреев.

Жанно уселся на траву в парке и чуть не плача сказал, что хочет быть евреем. Он и правда в отчаянии. Мы с Сарой посмотрели на него, простили ему выходку с кассетой и пообещали, что сами вредничать не будем, он первый узнает все, что нам скажут.

Я взяла с собой «роллей». Мне спокойнее с фотоаппаратом. Может, и снять удастся что-то интересное у Чайки в кабинете. Поймаю какой-нибудь знаменательный момент, получится хорошая фотография. А вообще-то я просто меньше волнуюсь, если смотрю вокруг через видоискатель. Сейчас мне очень не по себе, я-то знаю, о чем учителя говорили на собрании.

И вообще, я совсем не люблю быть на людях, хотя, глядя на меня, этого, может быть, и не скажешь. И вот что я недавно еще поняла: фотоаппарат отдаляет от меня окружающее, все, что больно задевает. Он отгораживает меня, защищает, и я очень этому рада.

Но я недооценила начальницу. Чайка сразу лишила меня возможности оказаться хоть на секунду в стороне. Как только я вошла в кабинет, она велела отложить подальше мой «роллей» и не браться за него во время разговора.

Пингвин тоже сидит в кабинете, он подмигнул мне, а я в ответ насупилась. Могла бы ему язык показать, но удержалась. Из-за Чайки. Она не терпит фамильярностей. Она прирожденный диктатор и не выносит никаких посягательств на свой авторитет. А какой она будет в гневе, подумать страшно. Понятно, все мы видели ее недовольной или сердитой, но пока нам еще не приходилось видеть ее разгневанной. По-настоящему. Всерьез. И увидеть это мне бы не хотелось. В общем, я сердито покосилась на Пингвина, а он мне ответил широкой улыбкой.

Чайка объявила, что нам всем, кого она здесь собрала, придется поменять удостоверения личности.

К нам придет человек, он нас сфотографирует, а потом поработает несколько дней у нас в подвале и сделает каждому новое удостоверение. Само собой, фальшивое.

Затем она сказала, что законы для евреев ужесточаются с каждым днем и на данный момент наилучшим выходом будут новые удостоверения, – так она решила вместе с другими учителями. Мы получим другие фамилии, а некоторым придется поменять и имена. На время войны нам придется забыть, как нас называли родители. Вместе с другими ученицами нашего класса я слушала, опустив голову, чтобы никто не заметил, что я-то уже все знаю. Самые младшие очень удивились и стали шепотом переговариваться. Морис спросил вслух:

– А друзья в школе будут звать нас как обычно? Это ведь только для немцев, да?

Пингвин сказал: нет, для всех. Нас это поразило. Нас все будут называть новыми именами, друзья тоже. А иначе как мы к ним привыкнем? Если полиция или немцы придут с проверкой, у них не должно возникнуть сомнений, что мы называем свои настоящие имена и у нас настоящие удостоверения. Нужно выработать рефлекс откликаться и оборачиваться на новое имя.

– Для вас это вопрос жизни и смерти, – жестко заключил он. – Придется забыть свои имя и фамилию.

– А можно я сама выберу себе имя? – спросила маленькая черненькая девочка из новеньких, которая недавно громко пела гимн маршалу.

Чайка на секунду задумалась, словно не предполагала такой возможности, потом предложила всем, кто хочет, выбрать новое имя самим. Еще она попросила нас ничего не говорить друзьям до тех пор, пока она не разрешит. Это она сказала, сурово сдвинув брови, непререкаемым тоном.

Мы, как обещали, едва выйдя из кабинета, побежали искать Жанно. Но я, получив обратно «роллей», поняла: мне необходимо сделать хоть несколько снимков. Выплеснуть эмоции, которые душат меня после беседы с начальницей. У меня крутило живот, я чувствовала, что меня стошнит, если я сейчас же не примусь за дело. А Сара и без меня все расскажет Жанно, и с тем большим удовольствием, что нам это запретили строго-настрого. Будет даже лучше, если я их оставлю, а сама отлучусь ненадолго.

Заняться делом, заняться снимками и не думать о чужом имени. Я даже не подозревала, что на меня это так подействует. Не хочу остаться без своего. Не хочу жить под чужим.

Не думать о маме с папой.

Не думать, как они меня найдут, если я буду не я.

Не думать, что они могут обидеться, если я сама выберу себе имя вместо того, какое они выбрали для меня еще до моего рождения.

Не вспоминать, почему они назвали меня Рашель, – это имя созвучно с «украшением», дочка – украшение их жизни.

Ни о чем не думать, ловить закатный свет, забыть все вопросы, не слушать Сару, которая выбирает между Сабиной, Симоной и Соней, чтобы сохранить начальную букву.

Я уже поняла, что не буду сама выбирать себе имя, в глубине души я не хочу с собой расставаться.

Человек, который делает удостоверения, расположился, как нам и сказали, в подвале. Когда нас с Сарой позвали фотографироваться, мы его увидели, он сидел за большим столом и выводил на бумаге буквы. Он поднял на нас глаза и сдвинул на кончик носа очки, чтобы рассмотреть нас повнимательнее. Я сразу обратила внимание на его фотоаппарат: «люмирекс» 6 × 9 с объективом «фидор» 6,3.

– Благодаря затвору возможности уникальные, – сказала я вкрадчиво и погладила «люмирекс». – А на резкость вы наводите вращением фронтальной линзы, так ведь?

Я такого фотоаппарата никогда в руках не держала, и эта модель меня очень заинтересовала. Я видела ее только в журнале, который мне как-то раз дал Пингвин. И я стала разглядывать фотоаппарат со всех сторон, потом взвесила на ладони, прикидывая, сколько он весит и что я могла бы снять с его помощью. Люк, так звали этого человека, сначала потребовал, чтобы я немедленно положила фотоаппарат на место, но я все говорила и говорила, и он наконец понял, что я не новичок. Мне очень хотелось произвести на него впечатление, и я говорила мягким грудным голосом, который появлялся у меня, когда я хотела привлечь внимание. Я заметила, что, когда я так говорю, собеседники начинают ко мне прислушиваться.

Люк позволил мне и дальше рассматривать фотоаппарат, и ему стало любопытно, откуда я такая взялась. Уговаривать меня не пришлось, я сама ему быстренько рассказала, как научилась фотографировать и как фотография стала главным смыслом моей жизни. Я показала ему «роллей» и сбегала за несколькими лучшими снимками. Жаль, еще не успела напечатать фотографии с танцующими девочками, мне бы очень хотелось их ему показать.

Люк профессиональный фотограф, начал работать задолго до злосчастной войны. Мои снимки, похоже, его удивили.

Он сказал, что у меня зоркий глаз и есть чувство композиции. Некоторые работы он критиковал за то, что они слишком неумелые, слишком контрастные, в них мало оттенков, но все равно говорил, что у меня талант, только надо много еще работать со светом и с людьми в движении. А потом спросил, не помогу ли я ему делать фотографии для удостоверений. Кажется, меня принимают в мир взрослых. Человек, в котором я находила все больше достоинств, проникся ко мне доверием и поручает серьезную работу! Он прибавил, что моя помощь серьезно его выручит, он сэкономит много времени. В общем, чудо что за человек!

Я поговорила с Чайкой и тогда уже смогла сказать, что согласна. Меня просто трясло при одной мысли, что я буду работать с профессионалом. Я решительно взялась за фотографии для удостоверений и предложила Люку проявлять и печатать их в «моей» лаборатории. Да, так и сказала, совершенно бессовестно. Люк согласился с удовольствием и пообещал кое-чему меня научить, когда мы будем печатать. Так вот и вышло, что я сама стала участвовать в изготовлении фальшивых удостоверений, одна мысль о которых вызывала у меня страх и отвращение.

Я наскоро оборудовала фотостудию, затянув одну стену большим куском черной ткани, и Сара привела сниматься самых маленьких. Когда она усаживала их по одному на стул, то гладила по головке, всячески успокаивала, а потом становилась у меня за спиной и просила улыбнуться. Но малыш готов был скорее расплакаться, ведь фотография так изменит всю его жизнь. Сара веселила их как могла, строила разные гримасы, а потом начала ставить мне рожки – я догадалась, потому что, поглядев на меня, малыши начинали хихикать.

Люк в это время печатал на машинке, ставил фальшивые печати, выдумывал подписи, и белые листки бумаги превращалась у него под руками в удостоверения личности. Потом он их тер и мял, чтобы они не выглядели слишком новенькими. Эта часть работы была особенно деликатной: в зависимости от возраста ребенка документ не должен был выглядеть ни слишком потрепанным, ни только что выданным. Некоторые из них Люк опускал в воду, «купал», а потом сушил между двух промокашек.

Под конец Люк сфотографировал и меня.

В тот же вечер мы закрылись в лаборатории и стали проявлять пленки. Непривычно было чувствовать рядом чужого человека в моей знакомой наизусть лаборатории. В темноте я ощущала это соседство, и по мне пробегала дрожь, становилось тревожно и приятно, тепло и странно. Мы работали практически молча, я угадывала движения Люка, опережала их, помогала как могла, передавая проявитель и фиксаж, подвигая ванночки еще до того, как он попросит. Время от времени он давал мне советы, что-то объяснял по ходу дела, и я слушала, стараясь запомнить, чтобы все записать в свой синий блокнотик, как только выйду из лаборатории. Переходя с места на место, мы невольно натыкались друг на друга, встречались наши руки, я чувствовала его дыхание затылком. И, как ни старалась, мне не удавалось иногда избежать случайного беглого соприкосновения. Мы друг друга не видели, мы чувствовали, и меня это волновало. Люк спросил, какое имя я себе выбрала для удостоверения, а я ничего не смогла ответить, так была напряжена из-за близости наших тел, так старалась избежать ее, неуклюже ударяясь то о ванну, то о шкаф в своем знакомом до сантиметра пространстве. Мне было жутко жарко, щеки у меня пылали. Хорошо, что в темноте ничего не видно. В конце концов я промямлила, что согласна на любое, какое дадут, потому что сама просто не могу кем-то притворяться.

Он сказал шепотом, будто делился со мной секретом, что его младшая сестренка Катрин чем-то на меня похожа. Она тоже темненькая, тоже живая, мечтательная и такая же нежная, ласковая и красивая, как я. И я сразу же согласилась, пусть будет Катрин. Да, из-за намека на сходство с младшей сестрой настоящего фотографа, которого наверняка никогда в жизни больше не увижу. Потому что я тоже… мечтательная, нежная… И красивая.

8

Мы с Сарой рассматриваем свои новые удостоверения личности: Сабина Ленуар и Катрин Колен. Всех собрали в столовой, и Чайка объявила обитателям Дома детей, что с сегодняшнего дня некоторых из нас надо будет называть новым именем. Она особо подчеркнула, что если кто-то в неподходящую минуту ошибется, то подвергнет товарища смертельной опасности, поэтому все до единого, маленькие и большие, должны «вживить» в себя новые имена. Выражение вызвало смешки, но Чайка строго повторила:

– Вы отвечаете за жизнь своих товарищей, не забывайте об этом никогда.

Смешки стихли. Землеройка начала перекличку «новичков», каждый из нас должен был встать и громко ответить «здесь», чтобы все хорошенько запомнили, как его теперь зовут. Перекличку будут устраивать четыре раза в день, так мы привыкнем откликаться и называть себя новым именем, мы сольемся с ним, так что оно будет выскакивать автоматически.

Катрин Колен, Катрин Колен, Катрин Колен, я заставляю себя повторять свои новые имя и фамилию перед сном, потом когда просыпаюсь, потом в темноте лаборатории. Катрин Колен, Сабина Ленуар, Катрин Колен, Сабина Ленуар… Исписываю этими именами строку за строкой у себя в дневнике.

– Раш… Ой, Катрин! Бегом на кухню! Быстрее! Беда!

Я только взялась за дневник, начала писать и тут услышала, как Сара-Сабина зовет меня через окно первого этажа. Голос какой-то надтреснутый, есть от чего встревожиться. Я бросила тетрадь на постель и помчалась через две ступеньки вниз по лестнице. На кухне сидели Мышь, Жанно, Сара, Землеройка и Жирафа и слушали радио нашей поварихи. Бесстрастный женский голос без конца повторял одно и то же: Операция «Весенний ветер»: более десяти тысяч евреев арестованы и заперты на Зимнем велодроме.

Повторяю:

Операция «Весенний ветер»: более десяти тысяч евреев арестованы и заперты на Зимнем велодроме.

Повторяю:

Операция «Весенний ветер»: более десяти тысяч евреев арестованы и заперты на Зимнем велодроме.

Повторяю…

Мы застыли и слушали, не шевелясь, невозможное сообщение, похожее на какой-то странный код. Сидели, не говоря ни слова. И вдруг заиграла веселая полька, и голос Мориса Шевалье заглушил монотонный женский голос, так что невольно подумалось: может, нам все приснилось в дурном и страшном сне?..

Мы, бородачи, пришли

На праздник воспоминаний,

Праздник в память начала века,

Шелест юбок в веселых танцах,

Смех Парижа былых времен…

Модный певец, похоже, и сам явился из другого века, где не запирают десять тысяч евреев на Зимнем велодроме, где весело танцуют в гостиных.

Десять тысяч евреев заперты на велодроме?

В этом огромном здании, на этом огромном стадионе, где проходит знаменитая «Парижская шестидневка»[20], большие велосипедные гонки, посмотреть на которые собираются, рассаживаясь на кирпичных и бетонных скамьях, рабочие, лавочники, разносчики, словом, весь трудовой Париж? Где не так давно стали устраивать боксерские матчи, на которых беснуются толпы зрителей. Все парижане знают этот стадион в XV округе. Там веселятся и громко болеют за своих, это не тюрьма, где запирают мужчин, женщин и детей. Максим, парень из нашего класса, делал доклад об архитектуре этого стадиона, а заодно описал, что там творится во время боксерских матчей: зрители свистят, топают, хлопают, заключают пари, а девчонки, продающие сигареты, прицепляют вместо брошек букетики фиалок.

В ужасе от новости мы переглянулись: в Париже петля на шее евреев затянулась еще туже. Жанно сбегал за Чайкой, она примчалась и все узнала, услышав крик Сары.

– Более десяти тысяч евреев арестованы, более десяти тысяч… – выкрикивала она, совсем потеряв голову.

Ни секунды не раздумывая, Чайка приказала мне и Саре:

– Бегите, соберите всех, у кого новые удостоверения, и проводите в общий зал. Вам нужно уезжать. Прятать вас здесь больше нельзя, слишком опасно. Ждать нечего. Всех нужно переправить в свободную зону как можно скорее.

Я не уверена, правильно ли поняла слова Чайки, да я и не старалась их понять. Мы с Сарой просто бросились выполнять ее поручение. И нам стало легче: делай что велено, беги куда сказано. И мы бегали из класса в класс, собирали детей, а потом привели их в общий зал. Там уже ждали нас Чайка, Пингвин, Землеройка и Мышь, а также эконом Муравей, побелевшая дрожащая Жирафа и Кенгуру с запавшими глазами и потеками крем-пудры на щеках.

Мы оставляем школу и уезжаем из Севра. Здесь наши документы не выдержат проверки. В оккупированной зоне полиция в угоду нацистам выслеживает и хватает евреев. Чайка знает подпольную организацию, которая переправит нас в разные уголки страны, пока не минует опасность. Нам придется расстаться. Всех отправят по разным местам – так меньше риска. Всех поодиночке. Подпольщики считают, что это лучший способ перечеркнуть прошлое.

И что это значит?

Значит, что жизнь рухнула. Значит, что Жанно остается здесь, он гой, ему не грозит облава.

Значит, что наши родители, когда начнут нас искать, не будут знать, где нас найти.

Значит, что, если нас остановят по дороге, мы можем попасть на Зимний велодром, а потом в Германию или Польшу.

Значит, все пропало, и мы будем неизвестно кем до тех пор, пока идет война.

Значит, мне не хочется никуда уезжать и хочется только умереть. Значит, я вовсе не уверена, что сумею выстоять. Значит, я ненавижу всеми силами души эту гнусную войну.

Где я окажусь? Свободная зона – это весь юг за Виши. Я могу оказаться в Пиренеях, в Оверни, возле Марселя, где угодно. И с кем? Может быть, я никогда больше не увижу Жанно и Сару… А папу с мамой? С ними я увижусь? А что, если они тоже на Зимнем велодроме среди тех десяти тысяч? Или в Дранси? Или в Германии? Или они вообще…

Хочу, но не могу написать в дневнике страшные слова. И спать тоже не могу.

9

В три дня Чайка и Пингвин связались с ОЗЕ[21], организацией, спасавшей еврейских детей, с которой они тайно сотрудничали уже не первый месяц. По просьбе этой организации они уже приняли немало детей, чьи родители были депортированы в Германию. И вот через три дня люди из ОЗЕ приехали в школу и стали готовить нас к отъезду. Для начала они проверили, хорошо ли мы запомнили наши новые имена и фамилии, и еще раз объяснили, почему так важно забыть настоящие.

– Вы должны забыть свои имена и фамилии, понимаете? ЗАБЫТЬ. Иначе вы рискуете не только своей жизнью, но и жизнью членов нашей организации – тех, кто вас спасает. ЗАБЫТЬ! Ну, как тебя зовут, говори!

При малейшей ошибке ребенок, назвавший прежнее имя или откликнувшийся на него, получал пощечину, от которой горело лицо. Чайка попыталась вмешаться, но инструкторы ОЗЕ незамедлительно дали ей отпор. Не она тут сейчас начальница. Они за все в ответе, им нас сопровождать, они должны быть уверены, что никто из нас не ошибется в тот один-единственный раз, который окажется роковым. Им приходится нас учить, чтобы мы забыли свои имена.

– ЗАБУДЬ, понимаешь? ЗАБУДЬ!

Мы должны забыть не только свои имена, но имена всех близких. И запомнить крепко-накрепко имена неведомых отца и матери, сестер, братьев, кузена, кузины… Мы должны стать членами несуществующей семьи. Провожатые расскажут нам подробности об этих вымышленных персонажах, например, какого цвета у них волосы, а еще где и в каком месте мы родились, об улицах вокруг дома, в котором мы якобы жили до отъезда с тетей, кузиной, подругой семьи, то есть с той женщиной, которая станет нашей сопровождающей во время пути.

Мне хотелось только орать, вырываться и плевать в рожу этим теткам, которые топят нас во лжи и требуют, чтобы мы выдавали ее за правду. Самые маленькие просто пугались и замирали от страха. Сара взяла одного из малышей на руки, он получил пощечину от провожатой, потому что плохо отвечал на вопросы. Сара обозвала обидчицу стервой и, качая на руках, утешала малыша. Меня охватывала жуть при мысли о приближающейся разлуке. Я поняла, что значит «перехватило горло», это не заезженное выражение, а самое настоящее удушье, которое не дает тебе говорить и дышать.

Жанно горько плакал, спрятавшись под дубом, нашим главным штабом в эти последние месяцы. Он оставался один, с разбитым сердцем, никому не нужный. Легкость, с какой он постоянно для нас что-то выдумывал, испарилась.

Женщина лет тридцати протянула мне руку, когда я вытирала маленькой Сильви нос, из которого текло не переставая.

– Элен Дамье, а вас как зовут?

– Катрин Колен. Думаю, вам это уже известно.

– Очень приятно. Мы едем с вами вдвоем. Вы хорошо усвоили вашу семейную историю? Можете назвать свой бывший адрес, номер школы, имена родителей? Я отвезу вас в новую школу, вы сами убедитесь, что это спокойное тихое место. Вы там быстро освоитесь. Пансион содержат монахини, я вам все расскажу по дороге. Идите собирайтесь. Не берите лишнего, но возьмите теплые вещи, зима не за горами. Неизвестно, как долго вы будете в отъезде. Возьмите какую-нибудь мелочь, которая вам дорога, но чем легче рюкзак, тем лучше. Нам предстоит долгий путь, и, кто знает, возможно, вам снова придется переезжать. Нужно быть ко всему готовой. Чуть не забыла: я ваша тетя с материнской стороны, поэтому у нас разные фамилии. Я младшая сестра вашей матери, она на десять лет меня старше. Она попросила меня отвезти вас, потому что я живу на нашей семейной ферме, а она неподалеку от монастыря, куда вас отправляют учиться. Мама обеспокоена, что в квартале Марэ, где вы живете, полно евреев, и хочет увезти вас от них подальше. Печется о вашем окружении, хочет для вас добропорядочных подруг. В деревне, у монахинь они у вас появятся. Так напомните мне, девушка, как вас зовут? Назовите адрес. А ваш отец, как его имя?

Сара-Сабина тоже познакомилась со своей провожатой, она старше Элен, но, похоже, такая же энергичная и решительная.

Нам сказали, что мы будем уезжать по одному и никто не будет знать, кто куда едет. У провожатой есть точный адрес, о других она ничего не знает.

– Меньше знаешь – меньше рискуешь навредить остальным, если тебя арестуют, – заметила Элен. – В Сопротивлении это главное правило.

Только в эту минуту до меня доходит, что сотрудники ОЗЕ – это люди из Сопротивления. Увидев жестких несговорчивых женщин, я не задумалась, какую жизнь они для себя выбрали. Теперь поняла и почувствовала себя идиоткой. Ведь я возненавидела их с первой минуты, сочла безжалостными садистками и забыла, что они не жалеют свой жизни ради меня, ради всех нас. Они рискуют ею, приехав сюда, отправляясь с нами через всю Францию с фальшивыми документами. Мне стало неловко, и я шепнула потихоньку Элен:

– Спасибо.

Мы с Сарой уедем завтра. Больше времени дают маленьким, чтобы они привыкли к провожатым, а те убедились, что подопечные правильно назовут свое имя при проверке на каждом посту. Пришла наша очередь собирать вещички. Я не решилась взять с собой хоть какие-то книги и фотографию родителей. Убрала «роллей» в чехол и понесла его вниз, чтобы положить в шкаф в общем зале.

В шкаф с сокровищами… Я вспомнила, как Пингвин открыл его в первый раз. Даже представить себе не могу, что больше не буду фотографировать. Подумать не могу, что всему настал конец.

Не быть мне великим фотографом-репортером, не быть писательницей-путешественницей. Собственно, я даже не знаю, останусь ли я жива. Сколько раз нас могут задержать полиция и немцы, пока мы будем ехать через всю Францию, добираясь до свободной зоны?..

Я, запирала стеклянный шкаф на ключ, стараясь совладать с яростью. И тут вошла Чайка и спросила, что я делаю. Я ткнула пальцем в фотоаппарат на полке, он так аккуратно пристроился рядышком с другими. Чайка забрала у меня ключ, вытащила «роллей», потом наклонилась и достала из нижнего ящика не меньше дюжины кассет с пленками и протянула все это мне. Я своим глазам не поверила.

– Пингвин назначил тебя фотографом Дома детей, вот и работай. Уезжаешь? Очень хорошо. Фотографируй, делай снимки. Кончится война, привезешь их сюда. Нам они очень пригодятся. Лови моменты истории. Рассматривай мир глазами художника, гражданки Детской республики, не упускай ничего. Когда война кончится, нам всем будут просто необходимы твои свидетельства. Не забывай, чему тебя учили я и наши учителя. Каждый из нас узнаёт жизнь на собственном опыте, и каждый извлекает свои уроки. Береги пленки со снимками. Конечно, ты не сможешь проявить их и напечатать, но это не так уж важно, складывай их аккуратно в свой рюкзак. Избавляйся от всего ненужного, но береги пленки. Проклятая война кончится, но мы должны ее помнить, и на твоих фотографиях мы увидим повседневность военных лет. Твои работы будут хранится в шкафу, но может случиться, что их опубликуют в газете, в книге, возьмут в музей. Я выполняю свое дело, ты выполняй свое. Держи его в голове, а голову на плечах. Впереди тебя ждут трудные испытания, но, пока ты жива, держись за жизнь покрепче, милая моя Рашель – ой, что это я? – Катрин!

Вот уж никогда бы не поверила, что брошусь Чайке на шею! Но это получилось само собой, а она, растерявшись, позволила себя расцеловать. Хотя нежностей терпеть не может и последовательно искореняет все порывы и проявления чувств. Да и кому бы взбрело в голову ее целовать? Она такая властная и сухая, что к ней и близко подходить не хочется. Но я не удержалась, и мы обе были потрясены. И не сразу опомнились. Чайка первая от меня отстранилась. А я, если бы могла, погрелась бы подольше в ее теплых объятиях. Как же давно было то время, когда мама меня обнимала… Чайка велела мне немедленно идти в спальню и заканчивать сборы. Думаю, она стыдилась, что так расчувствовалась. И мне стало смешно, когда я об этом подумала.

В коридоре я встретила Пингвина, он сказал, что как раз искал меня, а тут увидел из окна кабинета, как я иду в зал. Достал из кармана коричневый кожаный футлярчик и протянул мне.

– Экспонометр последней модели. Поможет определять выдержку, прежде чем будешь снимать. До сих пор ты полагалась на интуицию и, должен сказать, неплохо справлялась, но скоро этого будет маловато. Ты на пути к профессионализму, тебе нужно работать точнее. Там есть инструкция, я уверен, ты прекрасно разберешься. Как только вернешься в Дом, мы вместе проявим и напечатаем твои снимки, обещаю. Позволь мне поцеловать тебя, деточка, и скажи, что мы еще увидимся. Обязательно и непременно.

Я поднялась в спальню немного не в себе, разноречивые чувства зашкаливали. В одной руке у меня «роллей», в другой экспонометр, карманы набиты пленками.

Вот тогда я и пообещала себе, что оправдаю их доверие. Привезу обратно фотоаппарат, отдам его из рук в руки Пингвину и расскажу – расскажу и покажу всем на свете, какой была эта война для меня – война Катрин. Я поклялась Саре, что так и сделаю. Теперь настала наша с ней очередь обниматься и целоваться. Мы ничего не говорили, только плакали. И решили спать эту ночь в одной постели. Внизу. Обнявшись. Мы сказали друг другу все, что только могли, потому что предстояла разлука. Это прощание я не испортила, потому что мы обе с Сарой теперь знали, что значат потери и одиночество. В конце концов мы все-таки заснули, крепко держась за руки, чтобы поделиться силами, любовью и прогнать страх.

В семь часов утра, когда свет еще только брезжил, мы уезжали. Жанно, провожая нас, сделал прощальный пируэт, сальто назад и крикнул по-тарзаньи, но я чувствовала: он с трудом удерживается от слез. Мужественный Жанно. У меня за него больно щемит сердце. Я знаю, каково жить без тех, кого любишь. Тоскливо и бесприютно.

Чайка на прощание нас поцеловала, но очень сдержанно и, прежде чем запереть ворота, тихонько сказала:

– За Жанно не беспокойтесь. Горевать сейчас времени нет. А кончится война, и вы увидитесь. Не переживайте за него. Мы будем вас ждать, а пока я попрошу его помогать мне справляться с нашим Домом, который разъезжается во все стороны. Мне тоже не помешает, если кто-то пройдется для меня колесом для поднятия духа. Я слышала, Жанно талантливый пародист и я его очень вдохновляю, надеюсь как-нибудь увидеть себя со стороны. Кажется, он еще и неплохой шляпник… Дел у меня выше головы, он поможет мне и нам всем, а значит, и самому себе. Не беспокойтесь. Поезжайте и не вспоминайте, кто вы, пока вокруг война. Берегите себя.

Мы отправились с нашими провожатыми на разные вокзалы.

Сара завернула за угол, я закусила губу и приноровилась к шагу Элен.

Уезжаю. Мне надо разучиться смотреть назад.

10

Мы с Элен обнялись крепко и горячо. Нам ужасно грустно! Она возвращается обратно. Предстоит перевезти еще много детей. Доехали мы с ней благополучно, просто на удивление. Удостоверения не вызывали никаких вопросов, и нам не пришлось объяснять, почему мы едем вместе. Военные – и немцы, и французы – были с нами вежливы, я бы даже сказала, добры. Их, наверное, трогал наш скромный вид и еще, наверное, молодость и застенчивые улыбки.

Глядя на Элен, я быстро поняла, как надо располагать к себе мужчин. Приходилось смеяться их шуткам, по мне, так довольно грубым, улыбаться. Элен не пришлось мне объяснять, что беглянке под чужим именем лучше пробуждать к себе симпатию, но, конечно, не излишнюю. Мужчинам льстит робость, они сразу чувствуют себя сильными и большими; взгляда избегать не следует, но, посмотрев, лучше скромно опустить глаза; если они острят – улыбнуться и даже засмеяться; говорить негромко, чуть заискивающе, но не угодливо. Путешествие с Элен многому меня научило. Странствие в разгар войны. Я запомнила, что женственность тоже может стать оружием, мягким и действенным, и не стоит пренебрегать им в опасные недобрые времена.

Дорогой, а ехали мы целых два дня, мы с Элен говорили о том, как хотели бы жить, когда войны не будет, о любимых книгах, о рецептах пирогов, какие пекли нам бабушки, и я открыла для себя другую Элен, ранимую, измученную войной. Я не спрашивала ее ни о чем, но мы обе поняли, что очень сблизились. Мы не сказали ни слова о том, что для каждой из нас было самым важным, не поделились, какие пережили потери, расставания, исчезновения близких, скорбь, голод, страх, но почувствовали: между нами протянулась ниточка, невидимая, но на удивление крепкая.

До Невера мы ехали на поезде, там пересели на автобус, и он довез нас до Рьома, городка неподалеку от Клермон-Феррана. Мы с Элен пересекли немалую часть Франции. Мелькавшие за окном поля, перелески, сады, дороги помогали скупым словам и тому, что стояло за ними в нашем ни на секунду не умолкавшем внутреннем разговоре. Мы прошли несколько полицейских проверок, миновали три поста, но, странное дело, не успевали даже как следует испугаться, потому что очень старались быть улыбчивыми и смущаться от шуток солдат. И еще мы совсем не спали. Мы сидели рядом друг с другом, настороженные, готовые ко всему, так что сон не брал нас. Время, проведенное вместе, оказалось очень емким, оно стало плотным щитом, согрело нас теплом дружбы. «Так мало пробежало часов и так много поместилось в них времени», – записала я потом в своей новой тетради. Я решила, что не имею права рисковать и брать с собой дневник. Я спрятала его в лабораторном шкафу, надеясь, что там его никто не найдет. Знаю, что в новом дневнике писать нужно расплывчато, не вдаваясь в подробности, чтобы чужой, если вдруг в него заглянет, ничего не узнал и не понял. Знаю, что мой старый дневник – перевернутая страница жизни. Теперь мои чувства станут невидимками для посторонних глаз, я одна буду знать, за каким пологом я их спрятала. Но о том, чтобы вообще не писать, не может быть и речи. Постараюсь придумать особый язык, буду писать кратко, иносказательно. Для меня это будет тренировкой, работой над стилем. И кто посмеет сказать, что когда-нибудь я не стану тем, кем мечтаю стать?

Меня ждал, сидя на повозке, старичок с обвислыми щеками, в кепке, надвинутой на глаза, с цигаркой во рту. Элен сразу его заметила, подала едва заметный знак и проводила меня до повозки. Старичок шевельнул бровями, что, очевидно, означало приветствие. Я промямлила: «Здравствуйте, месье», обескураженная таким приемом. Элен сказала, что старичка зовут месье Люка и он отвезет меня в монастырь Святого Евстафия, где находится католический пансион для девочек. Прощаясь, она шепнула мне на ухо, чтобы я не обращала внимания, как кто выглядит. Старичку я полностью могу доверять и монахиням, с которыми скоро встречусь, тоже. И прибавила, крепко обняв, что она меня не забудет и мы с ней обязательно встретимся. Я прикрыла глаза, внезапно осознав, что теперь я совершенно одна. Впереди неизвестность. И мне страшно.

Старичок посадил меня на повозку, и вот я сижу, свесив ноги, позади снопов соломы. Он слегка подхлестнул вожжами лошадь, и мы тронулись. Я достала «роллей» и сфотографировала Элен, когда она подняла руку и махнула мне на прощание. А потом еще раз, когда она уже повернулась к нам спиной и взялась за свой чемодан, который сначала поставила на землю, а теперь снова поднимала, готовясь отправиться на автовокзал. Этот прощальный снимок моей провожатой – не знаю, когда он появится на свет, – передаст, надеюсь, и печаль разлуки, и силу, какой наделяет необходимость действовать. Женщина, берущая чемодан, – первая картинка моего странствия сквозь войну. Привычная будничная картинка. Зримое свидетельство моего изгнания.

В монастырском пансионе меня встретила сестра Мария, пожилая подвижная бодрая женщина. Она провела меня по монастырю, старинному, с аркадой вокруг внутреннего двора, который стал теперь образцовым огородом с плетями тыкв и кабачков, стрелками лука и торчащей вверх зеленой ботвой моркови и репы. Сестра Мария сказала, что огородом занимаются девочки и это немалая часть их дневной работы. Я тут же сообщила, что такой педагогический подход мне очень даже знаком, я училась в школе в Севре и там… Монахиня нахмурила брови и тихо, но очень жестко оборвала меня. Потом прибавила:

– Не знаю, о чем вы, дитя мое. Ваши родители доверили нам ваше воспитание, желая, чтобы вы прониклись духом христианской веры. Религия и мораль – вовсе не педагогика. Давайте продолжим наш осмотр, и, прошу вас, не рассказывайте небылиц о вашем прошлом.

Мне сразу стало стыдно, больно и обидно за себя. Я совершила грубейшую ошибку. Дома детей в моей жизни нет и не было. Я должна делать вид, что ничего не помню. Стереть из памяти все, что оставила там. Дружбу, любовь, веселье, радость. Какое счастье, что нет машины, которая следила бы за мыслями у меня в голове! Внушение монахини сразу поставило меня на место. Его-то я не забуду. Но никто, никто не сможет мне помешать вспоминать то хорошее, что было у меня в жизни.

Чувствую, что возненавижу этот пансион. Классные комнаты здесь такие же, как в школе, где я училась до Севра. Маленькие, узкие, столы стоят впритирку. Девочки сидят, уткнув нос в тетради, макая перья в чернильницы справа от себя. Скамейки намертво прикреплены к деревянным столам, не качнешься, не шевельнешься. Полная противоположность всему, к чему я привыкла за последние месяцы. В Севре классы были большие, просторные, без выстроенных в ряды черных парт. Там можно было сдвинуть стулья и усесться небольшой стайкой или быстро организовать лекционный зал. В этом пансионе ничего нельзя сдвинуть с места, все стоит по местам раз и навсегда. Здесь не спрячешься в прохладную тень деревьев, есть только зажатый арками огород. Нет даже дворика, куда можно выбежать на переменке, как в парижской школе. Сумрачные арки – единственное место для прогулок, а уж об играх нечего и мечтать. И, надо думать, монахини бдительно надзирают за воспитанницами.

Стоило мне вспомнить заросли кустов, наши тайнички в глубине парка и позади замка, укромные места, где встречались Сара, Жанно и я, как я почувствовала себя в карательном заведении строгого режима. Придется и мне стать бдительной, но не забывать при этом, что можно жить в открытом, радостном мире. Не сейчас. Сейчас мне надо всего бояться, и здесь я должна научиться жить совсем по-другому.

Сделав мне суровое внушение, монахиня смягчилась. Наверное, успокоилась. Она показала мне классы, столовую, дортуар, комнату для молитв и часовню.

Я только открыла рот, чтобы сказать:

– Но я не…

Монахиня не дала мне договорить, подхватив повисшую в воздухе фразу.

– Да, я знаю, вы еще не подходили к первому причастию, ваша мама меня предупредила. Не волнуйтесь, мы уже несколько недель готовимся к этому торжеству. Вы будете ходить вместе с девочками на катехизис и подготовитесь к великому дню.

Для меня все, что она сказала, было пустым звуком. Причастие… Катехизис… Я не поняла, о чем она говорит. Ясно только, что все это имеет отношение к католической религии и речь идет о событии, к которому нужно подготовиться. Похоже, старушка монахиня хочет сказать, что мне предстоит что-то вроде христианской бат-мицвы[22]. Интересно, она понимает, что я не знаю ни одной молитвы и о католиках мне известно только то, что они обвиняют евреев в убийстве Иисуса, сына их Бога? А бат-мицву я уже справляла. У нас был праздник, для меня скорее повод повеселиться и повидаться с родными, а не религиозная церемония. Я и молитвы, какие учила к этому дню, успела забыть. Но расспрашивать сестру Марию мне не захотелось. Я сразу представила, что вместо улыбки, с которой она сейчас на меня смотрит, у нее появится испепеляющий взгляд хозяйки салуна из «Железного коня» Джона Форда. Мы ходили смотреть этот фильм в кинотеатр «Палас» с мамой и папой незадолго до ненавистной войны.

Сестра Мария привела меня в дортуар, показала на узенький шкафчик и сказала, что я буду делить его еще с тремя девочками и могу сложить в него свои вещи. Еще она сказала, что скоро ужин, и я почувствовала, что просто умираю от голода. Всю дорогу мы с Элен были в таком напряжении, что, потихоньку подъедая выданные нам Мышью хлеб и брюкву, даже не замечали, что едим, и не чувствовали голода, который обычно мучил нас постоянно.

Сестра Мария оставила меня одну, чтобы я разложила вещи и постелила постель. Мне выдали аккуратно сложенные белые льняные простыни, тонкое шерстяное одеяло и крошечную подушку. Я постелила постель и могла хоть на секунду вытянуться, не двигаясь. Как же хорошо, как удобно лежать на кровати, особенно если всю ночь просидела в автобусе. Но стоило мне шевельнуться, как кровать громко заскрипела. В дортуаре выстроились в ряд еще шесть кроватей. Потом я осмотрела места общего пользования: две длинные раковины с кранами, одна напротив другой, и туалеты с короткими дверями, через которые видны ноги, как в первой моей школе, где я училась, как мне кажется, сто лет назад.

За мной пришла девочка по имени Аньес, чтобы проводить в столовую. Она протянула мне руку и сказала, что ее кровать стоит рядом с моей и мы с ней соседки по шкафчику. Мы с Аньес ровесницы, она здесь уже почти два года. На правах старожилки Аньес принялась делиться со мной опытом, не стесняясь в выражениях:

– Место ничего, если пропускать мимо ушей поучения монахинь. Начнут нудить – делай вид, что слушаешь, кивай в ответ, и они отвяжутся. Им перечить – себе вредить. Я, когда приехала, пробовала и всегда оставалась в пролете, точно тебе говорю. Отправят спать без ужина и еще сто молитв велят прочитать. Мало этого, утром пошлют к матери-настоятельнице и заставят просить у нее прощения, а потом у той, кого ты послала куда подальше. Так что я мигом все усвоила и теперь говорю «да-да» и голову опускаю пониже, чтобы не видеть постную рожу, с какой они мораль читают. Имей в виду, если говорят «дитя мое», значит, ты их достала. Меня это бесит страшно. Посмотри я в эту минуту на старую каргу, не сдержусь и скажу все, что думаю! Нечего ей говорить «дитя мое», если никаких детей у нее нет! Так что смотришь в пол и прикусываешь язык. Но вообще-то, если держать себя в руках, жить можно. И потом, сама увидишь, кормят здесь хорошо. С сестрой Марией ты уже познакомилась. Она меня за тобой и послала. Она хорошая. Тоже иногда делает большие глаза и говорит грозным голосом, но долго не выдерживает. Мне кажется, она притворяется, как будто на сцене роль играет, а на самом деле добрейшая душа.

«Здесь хорошо кормят». Меня заклинило на этой фразе, остальное я слушала вполуха. Волшебные слова. Может, и место не такое уж плохое? Я ускорила шаг, чтобы не отстать от новой приятельницы с хорошо подвешенным язычком, которая так насмешливо описала мне монастырскую жизнь в глубине Оверни.

Столовая тоже не похожа на нашу в замке. Под потолком темные деревянные балки, стены каменные, старинные столы из дуба. Красота, просто дух захватывает. Уж точно не наше время. Надежность и основательность. Столы поставлены большим кругом, и, замыкая круг, на небольшом возвышении – стол для старших. Когда мы вошли, все девочки стояли по стойке смирно справа от своих стульев. Монахини сидели за столом. Одна из них, самая старая, поднялась, когда мы вошли. Аньес наклонилась ко мне и шепнула на ухо:

– Эта старая карга – настоятельница, она тут главная. Опусти голову, когда она с тобой заговорит, а то при всех сделает замечание.

– Хочу сказать добро пожаловать нашей новенькой, Катрин Колен. Ее родители, мои добрые знакомые, прислали ее к нам, чтобы она продолжала свое образование в надежном месте и получила христианское воспитание. Примите вашу новую сестру, помогайте ей не заблудиться в нашем монастыре, будьте к ней добры, она только что рассталась с близкими и здесь одна, никого не знает. Я полагаюсь на каждую из вас. Прочитаем молитву, и после молитвы можете сесть. Подумаем сейчас обо всех, кто сегодня в беде и далек от Господа. Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые вкушать будем…

Только мне их молитвы не хватало, когда на столе уже дымится суп. Я понятия не имею, чем от него пахнет, но рот у меня сразу наполнился слюной. Дайте мне этого душистого супа! Кончайте скорее свое представление, а то я сейчас с ума сойду! Как же есть-то хочется!

Когда мы наконец уселись, я тихонько спросила у своей соседки, чем это так вкусно пахнет овощной суп. Девочка удивленно подняла брови и ответила так, словно говорила с умственно отсталой:

– Свиной грудинкой! Вы что, в Париже грудинку не едите? Если не ешь, отдай мне.

В Севре нас никогда не кормили свининой, как-то это само собой разумелось. И я ее в жизни никогда не ела, потому что дома у нас ее не готовили. Религия, к которой я как бы принадлежу, запрещает есть свинину. Но колебалась я недолго и ничуть об этом не пожалела. Я даже представить себе не могла, что розоватое мясо так быстро насытит мой вечно голодный желудок. Суп с мясом, зеленый салат и яблочный компот с печеньем! Давно я не вставала из-за стола такой сытой, чувствуя, что мой живот наконец-то ничего не хочет.

После ужина я сразу заснула, едва успев написать в дневнике несколько строчек. «В голове кавардак, зато сытно животику. Может, все же найдется тут место и для меня? И подруги появятся? Как там Сабина? Где она сегодня вечером?»

Утром, как только я встала, меня принялась опекать Бландина, благонравная девочка не в пример Аньес. У Бландины тихий голосок, и говорит она так вежливо и деликатно, словно родилась в девятнадцатом веке.

По просьбе матушки-настоятельницы она будет меня сопровождать всю неделю и поможет освоиться с правилами монастыря. Бландина повела меня на завтрак, и я просто обомлела, увидев, что нас ждет: горячее сладкое какао с настоящим сахаром, а не с тошнотворным сахарином, к какому мы привыкли в Севре, хлеб с маслом и вареньем и – чудо из чудес! – кусок сыра, который делают сами монахини в монастыре. Нежный сладкий савойский сыр – раз! – и растаял во рту. Есть от чего начать денек в хорошем настроении.

Жаль, что уроки оказались не такими вдохновляющими, как завтрак, и тянулись бесконечно долго – так, по крайней мере, мне показалось. Прежде чем добраться до теоремы Пифагора, сестра Эмманюэль, переходя с латыни на греческий, повествовала нам об открытиях монахов-миссионеров в пятнадцатом веке. Я не ошиблась: всё, кроме кухни, тут застыло на месте. Мертвые языки, монахи-колонизаторы, античный математик – я и половины не поняла из того, что рассказывала монахиня. И без малейшего интереса списала в тетрадь то, что она написала на доске, закончив свою тягомотину. А чернильница справа?! Мой кошмар и ужас, потому что я левша. Все первые годы в школе были для меня отравлены этой чернильницей, намертво закрепленной справа от меня. Левая рука макает ручку в чернила, несет ее и роняет кляксы на белый тетрадный лист. Я была уверена, что покончила до конца своих дней с ручкой-вставочкой и синими чернилами. В Севре мне позволили писать шариковой ручкой, папиным подарком на день рождения. Самое что ни на есть новейшее изобретение, папа выписал ее специально для меня из Америки. А когда стержень исписался, Землеройка подарила мне новый. Не знаю уж, откуда взяла, она не захотела отвечать. И пожалуйста, изволь снова макать перо в чернильницу, которая закреплена на крышке парты справа. Как будто меня взяли и повернули на сто восемьдесят градусов обратно в прошлое. Я опять сижу в старой школе, опять замечания и дисциплина. Чует мое сердце, учеба тут – мука мученическая. Аньес мне посоветовала со всеми соглашаться, опустив голову. Так и буду. Но мне это ой как не просто, недели покажутся долгими годами. Да и кончится ли когда-нибудь эта злосчастная война? А если никогда не кончится? Если я всю жизнь проживу в монастыре Святого Евстафия? И понемногу стану старушкой в таком же черном платье и белом чепце, иногда ворчливой, иногда добродушной? Католической монахиней?

Вот уж не думала, что больше всех предметов мне понравится священная история! Сестра Мария с таким жаром пересказывает нам Библию, говорит с таким воодушевлением и верой, что самые неудобоваримые страницы священной книги превращаются в эпические поэмы. Сравнение, конечно, неподходящее, но ее уроки ничуть не хуже интересного фильма. Просто счастье, что в конце каждого школьного дня нас ждет история сестры Марии. Но больше ничего хорошего нет, час за часом глухая гнетущая тоска.

Для старших, а значит, и для меня катехизис начинается в восемь часов после ужина. К сожалению, ведет занятия не сестра Мария, а сестра Анриетта, и это совсем не так интересно. Я мусолю молитвы, шевеля губами, как все девочки, и к концу первой недели выучила «Отче наш» и «Радуйся, Мария благодатная». Похоже, без этих двух никак не обойтись. Я мало что поняла в объяснениях относительно тайны Троицы, человеческой и божественной природы Христа, причастия святыми дарами, Символа веры… Мямлю что-то вслед за другими, не пытаясь вникнуть, в чем там дело. Потому что мне наплевать. Я терплю эти занятия, стиснув зубы. Справляюсь как могу: прикрываю глаза и представляю себе разные картины. Вот я встречаюсь с мамой и папой, а потом с Сарой и Жанно, вот проявляю в лаборатории снимки, и они у меня просто потрясающие…

В конце дня я, как все девочки, с нетерпением жду прогулки по двору с аркадой. Перед сном люблю почитать в постели или поболтать с Аньес, моей соседкой по дортуару. Но нам каждый вечер еще целый час бубнят что-то о догматах веры и спасении. Понятия не имею, о чем это. Не знаю и знать не хочу. В словарь не полезу и у монахинь спрашивать не буду. Неинтересно!

Мне нравится Аньес, мы с ней частенько перемигиваемся в течение дня за спиной Бландины и монахинь. А вот Бландина – человек мне совсем неинтересный и даже не очень-то симпатичный. За преувеличенной вежливостью я вижу в ней полное безразличие ко всему и ко всем, и мне становится не по себе. Я еще ни разу не видела, чтобы она улыбнулась.

Мы с удовольствием сидим вечерами с Аньес после катехизиса. Монахини разрешают самым старшим лечь на полтора часа позже, если мы не шумим и никому не мешаем спать. Аньес с трудом вписывается в это размеренное от и до католическое однообразие. Ее родители погибли во время бомбардировки, и Общество помощи детям-сиротам отправило ее сюда. Она мало рассказывает о себе, ей слишком больно, я понимаю и уважаю ее мужество. Аньес цепляется за любую повседневную мелочь, только бы не выть от боли и безнадежности. Мне это понятно, я тоже из таких.

Она из Парижа, точь-в-точь Гаврош, ей только старой кепки не хватает. Латинский квартал знает как свои пять пальцев. Ее родители до войны держали кафе на берегу Сены, а она, прогуливая иногда школу, бродила там или бегала на посылках, чтобы подзаработать немного карманных денег. Она мечтательница, я обожаю ее подробные смешные рассказы о парижских приключениях. Мне жутко хочется рассказать ей правду, но нельзя. Я туманно и скупо роняю слова о родителях и квартале Марэ, где мы жили. Париж мне кажется таким далеким. Вот о парке в Севре, о лужайках, кустах, наших спальнях, кухне я могла бы рассказывать часами, но не имею права, и это меня бесит. Я ненавижу вранье, а должна постоянно врать. Чувствую себя предательницей по отношению к Аньес, она доверилась мне и поделилась очень серьезными вещами из своей жизни. Ненавижу Катрин, которой меня заставляют быть!

Я сказала Аньес, что увлекаюсь фотографией, и ей это очень понравилось. У нее был приятель фотограф, он жил на их улице. Она не раз позировала ему – гуляла вдоль берега Сены, прыгала через веревочку у магазина с игрушками. Показывала ему маленькие улочки, которых он не знал. Он шел за ней и просил не бежать так быстро, говорил, что не поспевает. А ей было смешно, и она бежала еще быстрее, а потом ныряла в какой-нибудь закоулок и ждала, когда он остановится и будет оглядываться в недоумении, разыскивая ее. А она тогда могла еще и напугать его, закричав из-за угла «БУУУУУ!». Человек он был не без странностей, этот ее приятель. Работу на заводе «Рено» потерял, потому что постоянно опаздывал. И тогда стал бродить по улицам с фотоаппаратом и фотографировать все, что на глаза попадется, просто так. Фотографировал всех подряд, кого видел: грузчиков на центральном рынке, элегантных дам, выходящих из Дворца правосудия, ребятишек, бегущих в булочную, старушек на лавочке, целующихся влюбленных… Звали его Робер, он был добрым, не раз давал ей по несколько сантимов, а чаще они сидели вместе на террасе какого-нибудь кафе. Он смотрел, что вокруг происходит, доставал фотоаппарат и щелкал. Ее он тоже фотографировал и подарил несколько снимков. Они потеряли друг друга из вида, но, если война когда-нибудь кончится, Аньес с удовольствием бы нас познакомила. Мне этот Робер заранее нравился, и я скрестила пальцы, чтобы в один прекрасный день…

Пока мне не хотелось доставать свой фотоаппарат. Кадр с Элен оставался единственным. Мне нужно было как-то приспособиться к людям, которые здесь живут, освоить место, понять, в какое время дня можно сделать хороший снимок. Но я потихоньку упражнялась – доставала экспонометр и замеряла в течение дня освещение. Это стало моей любимой игрой. Достаю его из кармана и смотрю, какая цифра на экране. Хотелось бы мне понять, как он действует. Но для меня это пока сложно. Я решила замерять свет на протяжении всего дня, чтобы отчетливее представлять себе освещенность, которую он обозначает цифрой. Уйдет на это не одна неделя. Я же не могу доставать его каждый час. Сестра Эмманюэль сразу же заметит, и я уже слышу, как она делает мне замечание за «невнимательность на уроке», так она обычно говорит. И непременно прибавит что-нибудь в таком духе:

– Французское слово distraction, «невнимание», происходит от латинского distrahere, что означает «тащить в разные стороны, отворачиваться, удаляться». Прошу вас записать этимологию этого слова, девочки, вам будет полезно поразмышлять над этим. Невнимание отвращает от Господа, вот почему в ограде нашего монастыря мы не можем позволять себе невнимания. Как мы можем отдалиться от нашего Господа в месте, которое принадлежит ему?

Мне нравится говорить с Аньес, нравится ее неизменная насмешливая бодрость (конечно же, напускная). Но у меня нет с ней тех близости и понимания, какие были у нас с Сарой и Жанно. Да и откуда бы им взяться, если я ей то и дело вру? Аньес частенько начинает меня расспрашивать, а я как могу юлю, а если отвертеться не получается и мне приходится что-то выдумывать, то тогда… Тогда внутри у меня что-то больно сжимается и щемит. Точно так же, как если меня вдруг одолевают воспоминания. Или я задумываюсь, где сейчас мама с папой.

Нас сближают с Аньес утраты, о которых мы с ней не говорим. И еще полное отсутствие интереса к тому, чему нас тут обучают. Пожалуй, это больше всего и сближает. Мы с ней обе знаем, хотя вслух никогда не признаемся, что ничего не смыслим в том, о чем говорят в классе. Сидим и откровенно скучаем. А когда я спросила ее о катехизисе, где нас готовят к знаменательному дню первого причастия, то Аньес только плечами пожала. И призналась, что больше не верит в Бога. Если бы он существовал, мама, папа и две ее сестры не погибли бы в одну секунду. Если бы он существовал, то и она погибла бы вместе с ними во время бомбардировки.

Аньес катехизация злит, а меня тревожит. Мне, как и всем остальным, предстоит причастие, я должна буду есть тело Христа и пить Его кровь. Меня это приводит в ужас. Я не решаюсь ни о чем спрашивать, но мне совсем не хочется участвовать в этой жуткой священной трапезе. На этот раз я охотно уступлю желающим свою порцию. Мне вполне достаточно рагу и бараньего жаркого, которые стряпает повариха, я даже не откажусь от ветчины, она мне нравится все больше и больше, хотя я стараюсь не думать, что скажут мама с папой о моем пристрастии к свинине. Но вкушать плоть и кровь?.. Ну уж нет!

Я совсем не тороплю знаменательное событие, но дни идут, и сестра Мария уже сняла мерки со всех старших девочек, чтобы сшить нам альбы, особые белые платья, что-то вроде хитонов, которые мы наденем в этот день. В часовню Святого Евстафия придут родные местных девочек и приедет кюре из соседнего прихода. Он будет служить мессу. И тут я увидела, что Бландина впервые оживилась.

– Ты только представь себе, мы же станем еще ближе к Богу, чем после крещения! Мы, недостойные, получим доступ к телу мученика! Понимаешь, какое это счастье, Катрин?

Я не решилась ничего ей возразить, потому что лицо ее внезапно озарилось светом, и в эту минуту мне впервые за долгие недели захотелось взять в руки фотоаппарат. Я упустила уникальную фотографию, я видела светящееся неземным светом лицо Бландины, с сияющими глазами, ярко алеющим ртом и бледными щеками. Боюсь, я никогда больше не увижу ее такой. Но оказалось, я просто ее не знаю: она преображалась, открывалась, светилась всякий раз, как только начинала говорить о «теле Христовом». Аньес посмеивалась над ней и говорила, что Бландине «хочется гулять с парнями, а раз их тут нет, вешается на шею этому… распятому на кресте». Злая шутка. Аньес сказала правду, она и впрямь ни во что не верит. Если бы монахини хоть на секунду себе представили, что она может так говорить об их Господе, Аньес ложилась бы спать без ужина до скончания веков.

11

Воскресенье – тот самый торжественный день. Нас двенадцать девочек, первопричастниц. Все написали для этой церемонии свои обеты. Все, кроме меня. Мне снова пришлось соврать. Сестра Мария позвала меня к себе в келью и дала листок, на котором все написала за меня. И сказала: перепиши и подай как будто от себя. Я прочитала, но уловила только общий смысл, примерно следующий: я обещаю Богу быть верующей католичкой, исполнять его заповеди и законы церкви, быть доброй и милосердной к своим ближним. Сестра Мария отправила меня обратно в дортуар, взяв клятву (а мы-то, боже мой, постоянно слышим от сестер, что в этих стенах не клянутся), что я никому ничего не скажу. Я буду принимать причастие, как все, буду читать обеты, как будто сама их приношу, и молиться со всеми остальными. А потом я тоже съем частичку тела Христова. (Какой кусочек мне достанется?..)

Аньес ждала меня, беспокоилась, с чего вдруг меня вызвали. И мне снова пришлось соврать, я сказала, что сестра Мария попросила сделать ее фотографию.

Сегодня в субботу генеральная репетиция. Завтра все должно идти без сучка без задоринки, значит, накануне нужен прогон. Так сказала нам мать-настоятельница. Понятно, что сказала по-другому, в монастыре «прогон» не говорят, но я играла в Севре в двух пьесах, и каждый раз Синица, наш режиссер-постановщик, устраивала перед премьерой «прогон». Театр… Как же давно это было…

Мы надели альбы, карманов в них нет, «роллей» спрятать некуда, в них вообще ничего не спрячешь. Очень жаль. Я бы сделала несколько интересных снимков: белоснежные одеяния, белоснежные свечи и светящиеся лица девочек, тех, которые искренне веруют. Как только мы выйдем из часовни, непременно сбегаю за фотоаппаратом. Мы вошли в часовню одна за другой и опустили пальцы в кропильницу, огромную раковину, полную святой воды. По случаю праздника старичок Люка чистил ее не один день, ворча себе под нос всякое, и теперь перламутр сияет. Люка вовсе не кюре, как я думала поначалу, он работник при монастыре, мастер на все руки: чинит, копает, снимает с деревьев гнезда шершней, ездит в город за покупками. Послушав, как он ругается в часовне, я подумала, что он все-таки и правда немножечко «безбожник», как называют его сестры, огорчаясь его сквернословием.

После того как мы, будущие причастницы, опустили пальцы в сияющую раковину, мы должны перекреститься, а потом уже двинуться гуськом к алтарю. Я иду примерно в середине цепочки и повторяю все движения идущей впереди меня девочки, подстраиваясь под торжественную мелодию органа, на котором играет сестра Кристина. Впереди меня – Бландина. Я иду за ней следом и все повторяю. Все, что она делает. Крещусь тоже, посмотрев на нее.

Я не увидела руку матери-настоятельницы, я ее почувствовала: ледяная ладонь ударила по моей щеке. Щека загорелась. И еще я услышала звук пощечины. И замерла, потрясенная. Все девочки остановились и повернули ко мне головы. Мать-настоятельница взялась двумя пальцами за мою альбу и вывела меня из ряда изумленных причастниц, которые представить себе не могли, чем я так провинилась. А я потеряла дар речи. Меня пальцем никто никогда не трогал, и я была так поражена, что безмолвно повиновалась настоятельнице. А она тянула меня, толкала, вывела из часовни и потащила дальше. Когда мы оказались во внутреннем дворе одни, вдали от любопытных глаз, она сказала, вперив в меня суровый взгляд:

– Перекрестись ты завтра так же в церкви, дочь моя, не пройдет и часу, как к нам нагрянут немцы. Ты католичка с детства, а любое христианское дитя, даже самое нечестивое, вроде, к слову сказать, юной Аньес, никогда не ошибется, какой рукой и в какую сторону кладут крест. Ты крестилась левой рукой, понимаешь? Завтра часовня будет полна народа. И я знаю из верного источника, что некоторые ревностные прихожане столь же ревностно сотрудничают с немцами. Вечером, когда ляжешь в кровать, приказываю тебе: крестись, пока рука сама не запомнит. Ты не имеешь права завтра ошибиться! Ты хорошо поняла, что я сказала? А теперь возвращайся в часовню и будь внимательна! Встань опять позади Бландины и делай все так, как делает она. Повторяй ее слова, смотри, как она. Постарайся показать свое рвение, и да будет с тобой милость Божия. Завтра мы у всех на виду. Опасаюсь я и нашего кюре. Будь осмотрительна на исповеди, не упоминай о своем прошлом, расскажи о каком-нибудь дурном помысле, вспомни шутку или проказу, уверена, вы с Аньес и шутили, и проказничали, соври, что кому-то соврала, и старайся быть католичкой больше, чем мы все вместе взятые.

Так вот и случилось, что ясным осенним днем я присоединилась к католической церкви, хотя мне совсем этого не хотелось и я чувствовала, что предаю свою семью и всех евреев на свете. Я шла позади Бландины, читала молитвы и в конце концов была вынуждена проглотить гостию, в ужасе от мысли, что стала каннибалом. Я выпила из чаши кровь Христа, и сердце у меня зашлось от такого варварства. Выйдя из часовни, я долго не могла успокоиться и унять внутреннюю дрожь, заколотившую меня под взглядом кюре, который протягивал мне гостию. Я отошла подальше от толпы счастливых семейств, чтобы хоть как-то прийти в себя и сладить со слезами.

Но было в этот день и кое-что хорошее: во-первых, потрясающей вкусноты обед с огромным куском слоеного торта с кремом, а во-вторых, два очень удачных снимка. Один – Бландина в мистическом экстазе, второй – Аньес, которая прячет под альбу кусочек торта, пока ее никто не видит. А по просьбе монахинь я фотографировала причастниц. Монахини сказали, что отправят пленку с дядюшкой Люка, когда он поедет в город, там ее проявят и фотографии напечатают. Я огорчилась до смерти: это я должна проявлять свои пленки и печатать фотографии! Сколько времени я уже не переступала порога лаборатории!.. Но еще не все потеряно, попробую отпроситься в город вместе с Люка! Скажу сестрам, что поеду вместе с ним к фотографу. А там сумею убедить его, что я ему помогу или сама проявлю пленки. Я сделала несколько снимков девочек в альбах и несколько портретов монахинь. Даже настоятельница меня попросила ее сфотографировать, «несмотря на вчерашнюю пощечину». Она сказала, что хочет повесить портрет в кабинете, «в монастырях принято, чтобы висел портрет матери-настоятельницы». Не очень-то мне понравилось упоминание о пощечине, но я стиснула зубы и улыбнулась. Нечего ей знать, как болезненно я пережила унижение. И лично у меня впечатление, что досточтимая мать-настоятельница не чужда греха гордыни, – это я о том, что в кабинете должен висеть ее портрет. Но мне это на руку и… Господи, благослови! Мать-настоятельница позировала, положив под рясой нога на ногу, высоко подняв голову и глядя проникновенным взглядом. Я едва удержалась от смеха и нажала на спуск.

Возможность снова держать аппарат и фотографировать утешила меня и рассеяла тоскливое чувство, которое томило меня во время причастия и не оставляло потом добрую часть дня. Большинство девочек были с родителями, сестрами, братьями, а кое-кто даже с дедушками и бабушками. Никого не было только у Аньес да у Алисы, маленькой девочки, которую я до сих пор даже не замечала. Только мы втроем были совсем одни, затерянные среди счастливых семейств и чужой родни. Одиночество нас невольно сблизило. Не сговариваясь, мы провели весь день вместе. У маленькой Алисы ближе к вечеру то и дело поблескивали на глазах слезы, и мы с Аньес чего только не придумывали, чтобы ее развеселить или хотя бы заставить улыбнуться. Мне очень хотелось обнять ее, но я не решилась. Не хотела лишний раз напоминать о сиротстве. У нас не было взрослых, которые бы нас обнимали. Три изгоя, не похожие на остальных.

Несколько раз я пробовала сфотографировать маленькую Алису. И вот что странно – со мной такого еще не бывало: я вдруг отчетливо понимала, что сфотографировать ее невозможно. Прямо чувствовала: на пленке она не получится. Алиса пребывала где-то далеко-далеко, а здесь почти не присутствовала. И я бы не удивилась пустой пленке вместо снимка, если бы все-таки нажала на спуск.

Вечером в дневнике я записала всего несколько слов: «Сегодня я ела и пила, я стала другой, но я ничего не просила и не хочу ничего забывать». Теперь я пишу очень коротко, и мои записи выглядят полной бессмыслицей, если кто-то заглянет ко мне в тетрадь. Но я-то сама знаю, о чем говорят эти несколько слов. Они помогли мне, облегчили тяжесть, которая легла на сердце.

Раннее-раннее утро, девочки спят после праздника, а я вскочила после ночи кошмаров. Пока чистила зубы, решила, что нельзя все пускать на самотек, и, не откладывая, побежала и постучалась в дверь матери-настоятельницы.

– Матушка, окажите мне милость!

Я думала об этом полночи, когда старалась не заснуть, чтобы меня не закрутил злой вихрь моих снов. Я не могу передать свою пленку в чужие руки. На пленке фотография Элен, которая снова на передовой, фотография Аньес, которая крадет пирожное. Это нехорошо, Аньес влетит от сестер, если снимок попадет им в руки. А он попадет, ведь они все с таким нетерпением ждут, так мечтают об этом… развлечении.

А кроме того – и это главное! – я просто умираю от желания самой взяться за проявку и печать. Я боюсь потерять навык, я хочу, хочу снова оказаться в лаборатории и работать!

И вот я говорю с настоятельницей и напираю в первую очередь на то, что отлично умею печатать, потому что училась на лучших курсах в Париже (одной ложью больше – невелика беда!). И я буду спокойна, только если сама проделаю всю работу. Последний довод: нужно особое искусство, чтобы портрет, тем более большого формата, получился как следует. Я поняла, что настоятельнице очень важен этот самый портрет и что грех гордыни прочно в ней угнездился.

И мать-настоятельница, наказав мне держать язык за зубами во время пути («Остерегайся волков!» – сказала она многозначительно), все-таки отпустила меня в город с дядюшкой Люка, чтобы я договорилась с фотографом. Сама она сомневалась, что хозяин фотоателье, «инвалид войны, бедняжка», позволит мне хозяйничать у себя в лаборатории. А там – кто знает? Она ведь не была уверена и в том, что паренек – настоящий профессионал, она никогда не имела с ним дела. А было бы обидно, если бы он испортил запечатленные мной священные минуты, тем более что, по моим словам, я прошла хорошую школу. Я молча кивала.

Завершая речь, настоятельница прибавила со значением:

– И договоримся, дитя мое, что ты нагонишь пропущенные уроки. Ты ведь согласна? Аньес не откажет себе в удовольствии поделиться с тобой записями в тетрадях и вместо того, чтобы болтать уж не знаю о каких там мирских пустяках, поможет тебе вечером сделать уроки. Это приказ, только с этим условием я могу тебя благословить.

Я бы с радостью ее расцеловала, но здесь такое не положено. Я покорно склонила голову и отправилась искать дядюшку Люка, который собирался ехать за покупками в город. Обычно он ездил по понедельникам, уезжал рано утром и возвращался к вечеру, иногда заметно повеселевший. Неужели впереди целый день свободы? После стольких месяцев взаперти – просто не верится! В Севре мы тоже не имели права выходить за ограду. Но здесь, в свободной зоне, все по-другому, хотя и тут нужно быть постоянно настороже и, если спросят, представляться монастырской пансионеркой.

12

Рьом – не такой уж маленький город. Поначалу мы ехали полями, а потом наша повозка покатила по уличкам предместья, и я с любопытством смотрела по сторонам. Лошадь шла себе потихоньку. Слишком уж потихоньку… Будь моя воля, я бы полетела, лишь бы скорей оказаться в городе. Люка высадил меня перед мастерской фотографа, пробурчал, что заберет в пять часов, и протянул плетенку с сытным завтраком – хлеб, ветчина и яблоко.

– От сестры Марии, – буркнул он.

Я не видела, как он уехал, я уже рассматривала витрину мастерской, над которой висела вывеска «Фотограф. Добро пожаловать». В витрине свадебные фотографии: жених с невестой с натянутыми улыбками и прямыми спинами возле церкви или под раскидистым деревом. Семейные – дети выстроены рядком перед взрослыми, все застыли, прилизанные, накрахмаленные, застегнутые на все пуговицы. Спеленатые младенцы на крошечном диванчике замерли, вытаращившись в объектив. Я не могла не улыбнуться. Я уже поняла, с кем мне сейчас предстоит знакомство. Человек зарабатывает себе на жизнь, фотографирует свадьбы и семейные праздники. Добротный профессионал без лишних фантазий. Фотография для него ремесло, а не искусство, снимки совершенно одинаковые: люди в одних и тех же позах, стоят будто неживые. Ему неинтересно подстеречь счастливую улыбку невесты, а ведь именно ради этой искорки жизни все и фотографируются, ее люди хотят сберечь. Я помедлила еще несколько минут, прежде чем толкнуть дверь. Если я хочу добиться своего, никакой иронии, никакой критики. Кажется, хозяин ателье – молодой человек, значит, я пойду с козыря: застенчивая улыбка, розовые щечки, сияющие глазки. Думаю, это будет хорошее начало.

Я толкнула дверь, и в пустом помещении зазвенел колокольчик. С верха лестницы послышался немного задыхающийся голос:

– Одну минуту, уже иду! Сейчас спущусь, только брюки надену!

Конечно, я рассмеялась, но решила воспользоваться минуткой и взглянуть, что там за следующей дверью. Ага, да там студия – натянуты черные полотна, стоит прожектор, стул и тот самый крохотуля диванчик для младенцев. Я поискала взглядом еще одну дверь, в лабораторию, и не нашла. Тогда я сделала еще несколько шагов и увидела стол, который с порога мне не был виден, а на нем несколько стеклянных фотопластинок в деревянных рамках и рядом фотокамеру на штативе.

– М-м-м, я могу быть вам чем-то полезен?

Я не услышала шагов по лестнице, потому что слишком увлеклась осмотром студии. Ринулась обратно, на ходу смахнула какие-то бумаги, разложенные на полке, и теперь смущенно бормочу извинения, забыв и думать о чудесной улыбке, с которой собиралась начать разговор, и даже репетировала, глядя на себя в витрину. Молодой человек удивился не меньше меня и совсем не обрадовался, обнаружив, что я хозяйничаю у него в студии. Я дала задний ход и встала перед прилавком, за который осмелилась зайти. Теперь мне очень трудно себе представить, как я выйду из дурацкого положения да еще уговорю хозяина ателье позволить мне проявить у него пленки и отпечатать фотографии.

Он смотрит на меня молча и ждет, что я ему скажу. А я только сейчас заметила его пустую штанину. У него нет ноги. Он видит, куда я смотрю, а я вижу, что он смотрит, куда я смотрю. Неловкость и смущение растут с каждой минутой. Какая же я балда! И я, уже понимая, что все для меня потеряно, что пленку мне все-таки придется оставить и Люка заберет ее в будущий понедельник, уже ни о чем не думая, просто заговорила. Чтобы хоть как-то оправдаться, сгладить жуткую неловкость, из-за которой я стала мокрая, как мышь.

– Я очень… да, я вам сочувствую… из-за ноги и… вообще. Нет, я совсем не то хотела сказать. Мне очень неудобно, что я вас беспокою… Неловко, что я… Вообще-то я тоже фотограф, потому и хотела рассмотреть вашу камеру и пластинки… Так что вы понимаете… Вот… Я сама снимаю «роллейфлексом». Можете взять посмотреть как следует. Вчера у меня было первое причастие в монастыре Святого Евстафия, вы знаете, там пансион для девочек, хотя сама я из Парижа, и вчера было столько волнений, что я…

Молодой человек вдруг начал смеяться, прервав своим смехом мои безнадежно путаные объяснения. И я на него сразу разозлилась.

– Издеваетесь, да? Надо мной издеваетесь? Я тут извиняюсь, а вы надо мной смеетесь? Вам весело оттого, что мне стыдно и неловко?

Он еле выговорил сквозь смех:

– Что вы, что вы! Мне очень жаль… И мне тоже очень неловко. Но я ничего не понял из ваших извинений… Сам запутался… Прошу вас, скажите, что же вам все-таки…

Говорит, а сам никак не может остановиться и трясется от смеха. А мне совершенно непонятно, что тут смешного, если я от волнения и неловкости немного заговариваюсь. Мне стало совсем плохо, я зашла за стойку, рухнула на стул, закрыла лицо руками и… И тут меня тоже разобрало, и я засмеялась, хохотала и тоже никак не могла прекратить. Когда мы наконец успокоились, я представилась по-человечески:

– Катрин Колен, фотограф-любитель, новая пансионерка монастыря Святого Евстафия, рада с вами познакомиться, и простите за нелепое вторжение.

– Этьен Ломбар, фотограф поневоле, комиссован из-за потери ноги, к вашим услугам, мадемуазель Катрин. Что вам предложить – кофе или какао?

За кофе, который мы пили в студии, где Этьен фотографировал своих клиентов, мы познакомились как следует. Его заинтересовал мой «роллей». Такого фотоаппарата он не только никогда не держал в руках, но даже и не видел. Сам он снимал очень старой камерой, и только несколько раз ему выпадал случай поснимать зеркальным аппаратом с пленкой 6х6. Я быстренько ему объяснила, с какой целью приехала и чего очень хотела бы: самостоятельно проявить мою пленку и напечатать фотографии. Этьен не согласился на мою просьбу – «мне тоже жить надо!» – зато не возражал, чтобы я поработала в лаборатории вместе с ним. Мы и фотографии вместе напечатаем, если он поймет, что я действительно умею. В награду он попросил меня дать ему на время мой фотоаппарат, чтобы отснять хотя бы одну пленку. А может, я соглашусь попозировать ему в студии? Мое сокровище тогда вернется ко мне быстрее.

Я не привыкла, чтобы меня фотографировали, но идея мне понравилась. Почему бы нет? Но прежде чем заняться фотографией, я предложила ему прогуляться, он покажет мне город, а заодно и поснимает что захочет. Я объяснила, что сижу безотлучно в монастыре с кучей стареньких монашек, похожих на сорок в своих черно-белых одеяниях, так что мне хочется немного пройтись и даже, если получится, посидеть на террасе кафе и выпить стакан лимонада. Этьен улыбнулся и напомнил, что Рьом – небольшой старинный городок и кафе с террасами здесь нет в помине. Но он может предложить маленький симпатичный бар неподалеку от парка.

В одну секунду он написал записку: «Отлучился по важному делу», прихватил две кассеты с пленкой для моего «роллея», чтобы в полной мере насладиться и потренироваться, неожиданно заполучив такую редкую вещь, повесил записку на дверь и запер мастерскую.

Я узнала от Этьена, что Рьом считается очень значительным городом в свободной зоне, чуть ли не столичным[23], и мне стало стыдно за свое невежество. Я-то думала, что попала в захолустный городишко, о котором никто и слыхом не слыхал. Мы поделились друг с другом историями своей любви к фотографии. Для Этьена она началась дома. Ему было лет восемь, когда отец познакомил его с чудесами камеры-обскуры. А потом, насмотревшись работ великих фотографов, он влюбился в само искусство фотографии. Особенно ему пришлись по душе американские мастера и заворожила бесконечно разнообразная природа их огромной страны.

Он и сам иногда делал пейзажные фотографии, но никому их не показывал. А кому, собственно, он мог их показать? Здесь людей интересуют только они сами. Кроме них самих, для них ничего больше не существует. Изволь делать их портреты, а они, разряженные в парадные костюмы, будут стоять навытяжку перед объективом. Всегда. Со дня крестин и до похорон. Да, он и на похоронах фотографирует тоже, снимает наряженного в последний раз в парадный костюм покойника, вытянувшегося в гробу. А ему хотелось бы уехать в Америку и с фотоаппаратом на шее – лучше бы всего с «лейкой» – полазить по Скалистым горам, побродить по прериям, спуститься в Большой каньон, запечатлевая бесконечное разнообразие мира. Но он не обольщается, понимает, что проживет жизнь скромным провинциальным фотографом, одноногим инвалидом, который копошится тихонько у себя в мастерской, снимает новобрачных на ступенях церкви и покойников в гробу.

Этьен оказался не только увлеченным фотографом, но и очень привлекательным юношей. Хотя передвигался он не совсем обычно. Опирался на тяжелую трость, которую потом с силой выбрасывал вперед, но смотрелся он совсем не калекой, а сильным, мускулистым любителем приключений. Он и был сильным, иначе как он мог бы ходить без костылей? Когда пришла моя очередь рассказывать, я в своей истории кое-что переделала. Я не стала называть прямо Севр и не говорила, что там жила, а сказала, что регулярно ездила учиться в другой город и там научилась всему, что умею. Я потрясла Этьена рассказом о сокровищах Пингвина, которыми любовалась в стеклянном шкафу. Рассказала, что больше всего люблю снимать: людей в движении, их самые будничные занятия – пылинки жизни, а еще лица, если они выражают чувства.

Я так воодушевилась, что поделилась даже своей теорией о картинах и образах, которые уже существуют в невидимом мире и только и ждут нас, чтобы появиться на свет. Мы, фотографы, работаем передатчиками, открываем мир, который никто не видит, его улавливает фотоаппарат: если образ готов, он его запечатлеет. Этьен смотрел на меня и жадно слушал, ловя каждое слово. Хотя был года на четыре старше меня, а может, и больше. Потом как-нибудь спрошу.

– Скажи, я правильно тебя понял? – удивленно переспросил он меня. – Значит, по-твоему, образы витают вокруг нас и мы их ловим и переносим на бумагу? Ты охотишься за обыденной жизнью как за волшебным миром, который необходимо запечатлеть? А я в таком случае фиксирую камерой насильно остановленные моменты? После того как я тебя послушал, боюсь, и мои пейзажи покажутся мне застылыми. В них нет жизни, которую ты так хорошо описала.

В парке Этьен стал меня фотографировать, а я все говорила, говорила… Мне льстило, что он смотрит на меня с восхищением. И объектив, который он на меня направлял, мне тоже льстил. Этьен сидел на одной скамейке, а я на другой, напротив, на противоположной стороне аллеи. Он попросил, чтобы я говорила, двигалась, ему тоже хотелось попробовать снять движение. Он и сам с удовольствием бы встал, обошел с «роллеем» мою скамейку, покружил бы вокруг меня, как в танце, снимая с разных точек, но… Он показал мне на штанину: не очень-то без ноги потанцуешь. Проклятая нога, которой нет, до сих пор дает о себе знать, болит и ноет. Снаряд, что ее расколошматил, как будто так в ней и застрял. Так что Этьен просто сидел на скамейке и только наклонялся в мою сторону. А я несколько минут чувствовала себя красавицей вроде какой-нибудь кинозвезды или модели и наслаждалась.

Я поделилась с ним завтраком, а на десерт Этьен достал из кармана кусочек шоколадки.

В три часа я вдруг спохватилась, что времени до прихода Люка остается всего ничего. Едва-едва успею проявить пленки. И мы побежали обратно, шли так быстро, как только мог Этьен. В студии он отодвинул край черной драпировки, и за ней обнаружилась небольшая дверь, она и вела в лабораторию. Этьен тоже называл лабораторию «темной комнатой». Увеличитель у него оказался самой последней модели. Я просто глазам своим не поверила, а Этьен как увидел мое изумленное лицо, так и просиял от гордости. Мое восхищение его порадовало, я заметила.

А я-то как обрадовалась знакомой темноте, хотя сразу почувствовала себя очень неуклюжей в комнатушке, заставленной стульями, которые служили Этьену опорой. Он погасил свет на время, пока мы перематывали на спираль бачка четыре пленки. Мне не понадобилось ни о чем просить, Этьен сам протянул мне катушку, подождал, пока я перемотаю, забрал ее у меня и перемотал свои две пленки. В половине пятого мы повесили пленки сушиться в шкаф и вышли из темной комнаты, радостно предвкушая, что скоро будем печатать фотографии. Я скрестила пальцы, чтобы мать-настоятельница отпустила меня без возражений в следующий понедельник. Потом поделилась с Этьеном своими тревогами относительно будущего раза. И он попросил меня передать настоятельнице, что сделает солидную скидку, если я сама буду печатать фотографии.

– Дядюшка Люка вот-вот приедет, так что мне пора идти. Не знаю, как благодарить тебя за этот день и за то, что разрешил мне пользоваться твоим оборудованием.

– Не стоит благодарности, ты мне, я тебе. Я был тебе рад и от души полюбил твой «роллей». А если правда хочешь меня поблагодарить, давай обнимемся.

Я оперлась спиной на корзины с покупками, болтаю ногами и мечтаю о будущем понедельнике, о темной комнате, об Этьене, который будет так близко… В первый раз я так много и так всерьез говорила о фотографии с другим человеком. Пингвин не в счет, он вне конкуренции, добрый старенький Пингвинчик!

Аньес с нетерпением ждала меня в дортуаре: я должна рассказать ей о своей поездке во всех подробностях. Наконец-то я могу говорить с подругой откровенно, без утаек. Она слушает меня с упоением, но потом все же достает тетради с уроками. Ей поручено помочь мне их переписать до завтрашнего дня. Мы со смехом принимаемся вдвоем за дело. Аньес надо мной подтрунивает: «Ах, ты моя бедняжечка, значит, стоит появиться смазливому пареньку, и весь мир уже в розовом свете?» Подружка-вреднюшка права: Этьен мне и вправду ужасно понравился.

У себя в дневнике я записываю: «А что, если мы однажды уедем в Америку? Будем странствовать из города в город, пересекать скудные пустыни и зеленые прерии с высокой травой? Горные вершины – там, городская теснота – здесь, а мы снимаем, снимаем, снимаем…»

13

После завтрака мать-настоятельница призвала меня к себе, обеспокоенная тем, что вчера вечером не нашла у себя на столе фотографий. Она очень огорчилась, когда я ей объяснила, что пленка будет сохнуть много-много часов, а потом мне понадобится день, а может, даже два (я уже готовила себе лишний день с Этьеном), чтобы напечатать фотографии. И еще один дополнительный день потребуется для большого портрета в кабинет. Настоятельница была обеспокоена: чем мы могли заниматься целый день с «этим молодым человеком»?

– Неужели целый день проявляли пленки?

Хорошо, что она ничего не смыслит в фотографии. Одним враньем больше, одним меньше, и я пустилась в подробные объяснения, как проявляют пленку, изобретая на ходу без зазрения совести сложные манипуляции, которые требуют немалого времени и умения. Не забыла упомянуть обещание Этьена относительно солидной скидки. А потом лицемерно добавила: «Этот молодой человек – несчастный калека и к тому же в своем деле не так уж хорошо разбирается». «Мне его так жалко…» – прошептала я, не слишком гордясь собой. И сама изумилась собственной прыти. И откуда она у меня берется, когда надо? Я сыграла убедительно, и настоятельница, просмотрев тетради с аккуратно переписанными понедельничными уроками, разрешила мне и в следующий понедельник ехать в город вместе с Люка.

Неделя тянулась нескончаемо долго. Я то и дело по любому поводу вспоминала Этьена. Не забыть бы ему рассказать о фотографии с девочками-балеринами, я еще ее не напечатала, но чувствовала: получится что-то исключительное! Хорошо бы сказать, что я была не права, когда так отнеслась к фотографиям у него на витрине. А еще я его обязательно попрошу, чтобы разрешил мне поснимать своей старой камерой, в которой изображения на стеклянных фотопластинках получаются перевернутыми.

Этьен занимал мои мысли, но не мешал заниматься маленькой Алисой, которая, похоже, ко мне привязалась. Она постоянно меня искала и, как только находила, сразу брала за руку. Мне бы хотелось узнать о ней побольше, но я боялась отпугнуть ее расспросами. Она сама мне немного рассказала о себе: где ее мама с папой, она не знает, а брат сейчас тоже в пансионе, в мужском монастыре. Она очень по нему скучает, но им разрешено писать друг другу. Она не умеет ни писать, ни читать, и ей помогают сестры, особенно сестра Мария, самая терпеливая из всех. Алиса попросила меня: ей бы очень хотелось, чтобы я написала за нее брату письмо и перечитала бы ей все его письма. Просить сестер она не решается, но очень хочет слушать письма брата каждый день. Так я познакомилась еще и с братом Алисы, он гораздо старше нее, ему, должно быть, лет семнадцать. Судя по письмам, добрый и чуткий юноша. Все время пишет о всяких смешных случаях, хочет развеселить сестренку, трогательно вспоминает, как они жили дома, в конце всегда нежно ее целует. Он написал Алисе, что приедет и заберет ее, как только будет можно, сразу после войны. И все время обещает сестренке что-то хорошее, так ласково, так поэтично… Мне приятно читать его письма и видеть, как светлеет лицо Алисы, как розовеют у нее щечки и она, обычно такая серьезная, опять становится ребенком.

Уроки на этой неделе длинные до невозможности, зато можно помечтать. После того как мы причастились, катехизис у нас бывает только по утрам в воскресенье, так что вечерами после занятий и приготовления уроков остается теперь больше свободного времени. Мы с Аньес гуляем вместе с Алисой, а без нас она тихо сидит в уголке двора. Она не завела себе подружек, сверстницы ее как будто не замечают. И это лишнее подтверждение моего собственного ощущения: девочка – почти невидимка. Я еще таких не встречала. Я опять попробовала ее сфотографировать и опять не смогла. Хотя не понимаю почему. Мне как будто что-то мешает нажать на спуск. Помимо меня. Неведомая сила. Образ не сложился. Его еще нет.

В понедельник утром, еще до того, как зазвонил мучитель-колокол, который нас будил, я была уже на ногах, одетая, в полной готовности, жалея только о том, что на мне сверху серый балахон, а под ним старое некрасивое платье, и чулки у меня шерстяные коричневые, очень непривлекательные, с дырками на пятках.

Люка, на мой взгляд, собирался ну просто невыносимо медленно. Я топталась возле конюшни, холодея от мысли, что он забыл о дне покупок. Он мне вроде бы даже улыбнулся, увидев, что я его уже жду. А потом позвал сесть рядом с ним на козлы. Аньес долго смотрела нам вслед. Ей не терпелось узнать продолжение истории двух фотографов, как она стала нас называть. Мать-настоятельница тоже смотрела из окна своего кабинета, как мы уезжаем. Ей не терпелось увидеть фотографии торжественного дня первого причастия. И свой портрет, о котором она давным-давно мечтала. Честное слово, мечтала, голову даю на отсечение.

Дверь толкать не пришлось, Этьен широко распахнул ее мне навстречу. Как только Люка повернул за угол, Этьен взял меня за плечи и звонко расцеловал в обе щеки. Я просто обалдела, вот уж чего не ждала, того не ждала. А я ведь только и делала, что представляла себе нашу встречу! Вот я толкаю дверь, вижу Этьена за прилавком, улыбаюсь ему и протягиваю руку. Или он выходит из-за черной драпировки и смотрит на меня восхищенными глазами. Или я поднимаюсь по лестнице, а он сидит с чашкой дымящегося кофе. Но я не думала, что он будет ждать, готовясь меня встретить, и расцелует так просто, по-дружески. Он уже сварил кофе и приготовил несколько бутербродов. И тут же запер дверь на улицу, написав на этот раз другую записку: «Закрыто. Печатаю фотографии».

Большую часть дня мы работали в темной комнате, делали пробные фотографии, отлаживали с помощью увеличителя яркость, резкость, контрастность. И так увлеклись работой, что забыли о времени. У темной комнаты есть одна особенность: она отменяет течение времени – так мне сказал Пингвин, потому что вначале, когда я только начинала печатать фотографии, я забывала про час обеда. Время измеряется фотографиями: белая бумага лежит в ванночке, в проявителе, и вот при слабом красном свете, почти что в темноте, которая полностью изолирует тебя от внешнего мира, начинает появляться картинка. Нет дня, нет ночи, есть темнота, в которой мы самозабвенно наблюдаем за тем, что выходит из-под наших рук. Фотография – это вторжение прошлого в настоящее. Близкого прошлого или отдаленного, смотря какую печатаешь пленку.

Мы с Этьеном, похоже, одинаково воспринимали темную комнату и прекрасно в ней ладили, ничего не обсуждая и не заботясь о вежливости. Мы работали рядом, я иногда натыкалась на стул или стол, не успев еще приручить новое пространство, наши руки соприкасались, когда мы протягивали их в одном направлении. Кажется, мы дышали в одном ритме и с одинаковым изумлением смотрели на появление фотографий.

День мчался на всех парах. Мы много смеялись и много молчали, съели мой завтрак и пирог, который испек Этьен из одного-единственного яйца, горсти муки, сахарина и нескольких кусочков шоколада. Думаю, на него ушли все его недельные продукты. День мчался, а мы работали и работали в темной комнате, освещенной красным светом, который скрадывал углы и смягчал очертания. Близость нам обоим казалась совершенно естественной, хотя, когда мы по ходу дела задевали нечаянно друг друга, по мне пробегала дрожь. Я вдруг подумала, что мы могли бы тут поцеловаться, ласково прижаться друг к другу, и снова по мне пробежала дрожь.

Было почти пять, когда я поняла, как много прошло времени. Рабочее возбуждение схлынуло, пришла усталость, и мне сделалось грустно. День промелькнул так быстро, что мы ничего не успели, только работали бок о бок. Наша слаженность мне по душе, но так хотелось, чтобы мы с Этьеном насладились и плодами общего труда, полюбовались фотографиями при мягком свете дня на закате. Но нет, надо срочно проверить, как они высохли, собрать, сложить в коробку, плотно прижимая одну к другой, чтобы потом выпрямить под стопой тяжелых словарей. Из-под словарей завтра я достану их прямыми и твердыми, а не скрюченными, как сняла с бельевой веревки, отшпилив прищепки. Меня бесила спешка, я чувствовала себя Золушкой, сбегающей с бала до полуночи.

Прощаясь, мы оба были еще окутаны темнотой, в которой провели весь день, свет слепил нам глаза, и мы не знали, как сказать друг другу, до чего нам было хорошо работать вместе, рядом, на одном дыхании. Я знала, чувствовала, что Этьен думает в эту минуту то же, что и я. Но ни он, ни я не сумели найти слова и сказать, что в нашей жизни ничего подобного еще не было. Что никогда еще нам не случалось встретить такую родную душу. Что мы с ним живем одной страстью. Мать-настоятельница дала мне для Этьена деньги, я достала их и протянула со странным чувством неловкости. Он отрицательно покачал головой. И я поняла его без слов. Чем такой день оплатишь? Никаких денег не надо за такое счастье.

Увидев сквозь витрину кобылу Таню, я подбежала к Этьену и расцеловала его в обе щеки. Все произошло в одно мгновение. Он сжал мою руку и пробормотал, что ждет меня в будущий понедельник. Мы займемся портретом матери-настоятельницы. Он закажет для него специальную бумагу большого формата. Он меня ждет. Меня. Он. Ждет.

Я сидела возле старичка Люка и рассматривала снимки. Фотографию Аньес я потихоньку спрятала в карман блузы и две фотографии Элен тоже. Вот она, Элен: повернувшись спиной к объективу, берется за чемодан, глядя, наверное, куда-то вдаль, готовясь снова пуститься в путь. Я чуть не заплакала. Люка, хоть и смотрел на дорогу, насупив брови, видно, замечал все, что со мной творится, потому что бережно провел заскорузлой рукой по моей щеке и пробурчал, что война рано или поздно кончится и буду я опять на свободе. Я впервые как следует расслышала его старческий голос и почувствовала его доброту. Мне захотелось еще хоть немного тепла. И я положила голову на плечо старого Люка. Он растерялся и застыл на козлах, не решаясь двинуться. А я так и ехала до тех пор, пока с дороги не заметила башню монастыря.

Тогда я подняла голову и второй раз за день, подчиняясь внезапному порыву, поцеловала старика, а он продолжал править лошадью, вытаращив глаза от такой неожиданной фамильярности. Мы въехали в монастырь. Люка гордо восседал, держа вожжи. Он улыбнулся матери-настоятельнице, которая подошла и встала возле кобылы Тани, страшно довольной, что она наконец-то вернулась домой. Мать-настоятельницу улыбка старого ворчливого медведя удивила: очень уж на него не похоже. В следующую минуту она строгим голосом пригласила нас обоих к себе в кабинет.

Мне бы хотелось сначала показать фотографии Аньес, а потом уж отдать монахиням, но, как видно, матери-настоятельнице не терпелось.

Едва войдя в кабинет, я почувствовала: что-то стряслось. Сестра Мария тоже здесь сидела и, казалось, ждала нас. Она подвинула стулья мне и Люка и предложила сесть. Нет, я не ошиблась, произошло что-то и вправду очень серьезное. Первой заговорила мать-настоятельница. В монастырь сегодня приходили двое полицейских. Они проверяли удостоверения личности. Моего, поскольку меня не было, она сочла за лучшее не предъявлять. Но не могла избежать процедуры проверки с Алисой и положила ее удостоверение в стопку остальных. Бедная Алиса! Они вызывали девочек, сверяли фамилии, смотрели на фотографии. Когда очередь дошла до Алисы и у нее спросили имя и фамилию, она очень долго молчала, а потом заплакала. Сестра Мария мгновенно выдумала историю с наказанием. Объяснила полицейским, что она запретила девочке говорить весь день в наказание за ее проступок. Полицейские долго вертели и рассматривали со всех сторон ее удостоверение, прежде чем перейти к следующему.

Мать-настоятельница встревожилась. Такая проверка была у нее в монастыре впервые. Они с сестрой Марией подумали, уж не донес ли кто-нибудь на них. Они не хотели рисковать. Этой же ночью мы с Алисой должны уехать. Люка увезет нас отсюда ради нашей безопасности и безопасности пансиона.

На прощание настоятельница сказала:

– Катрин, прошу тебя, позаботься об Алисе. Бедная девочка – сирота, у нее нет никого, кроме брата. Она никак не придет в себя, думаю, ты это заметила. Еще одна перемена обстановки будет для нее потрясением. Оберегай ее, будь ей старшей сестрой, которой ей так не хватает. Ты ей очень нужна. Напоминай при всяком удобном случае, что ей нужно забыть настоящее имя. Боюсь, она наделает глупостей, если ее начнут расспрашивать очень настойчиво.

Бедная моя Аньес. С тех пор как я появилась здесь, ей стало жить хоть немного легче. И вот сейчас я скажу ей, что уезжаю. Как подумаю, сколько мне приходилось врать… Но сейчас я должна сказать ей правду. Я не могу вот так взять и бросить ее. Мне важно, чтобы она поняла все правильно.

Мать-настоятельница посоветовала мне не распространяться насчет отъезда, говоря с Аньес. Но мне не привыкать поступать по-своему. Люка подъедет к воротам монастыря, когда стемнеет, мы сядем в повозку, и он нас увезет. У меня еще есть время собрать вещи и поговорить с Аньес. Об Этьене я стараюсь не думать. На сегодня мне хватит и Аньес. А Этьен? Он же будет ждать меня в будущий понедельник. А я не приеду. Он не поймет почему. Больше мы никогда не увидимся.

И что? Я действительно так хочу выжить, что готова терять день за днем всех, кого люблю? Только приживусь, только привяжусь к кому-то, как должна всех бросить и ехать неведомо куда? И долго я выдержу такую жизнь?

Я бережно спрятала проявленные пленки, а фотографии Аньес и Элен вложила в дневник. Сложила вещи в рюкзак и успела задвинуть его под кровать до прихода Аньес. Она пришла в большом возбуждении, предвкушая мой рассказ. Целый день она только и думала, что о «двух фотографах», и страшно хотела услышать, как там у нас с Этьеном. Аньес ждала увидеть меня сияющей, а увидела расстроенной, чуть не плачущей. Она тоже напряглась, шутливая насмешка застыла у нее на губах, она села и с тревогой на меня посмотрела. Не говоря ни слова, я взяла ее за руку и, мотнув головой, позвала за собой. Мы пришли с ней в классную комнату, где в такое время никого не бывало. Нам не разрешалось заходить в нее после уроков, но я знала: сейчас я имею право на все, а здесь нас никто не потревожит. Сначала я протянула Аньес фотографию, которую сделала, застав ее на месте преступления: она прячет под альбу кусок торта.

Потом опустила голову и рассказала ей все. Сказала, что я еврейка, что меня переправили в свободную зону, потому что нацисты преследуют евреев, что у меня нет никаких вестей от родителей вот уже больше года. Что я приехала из Севра, из школы, где оставила близких друзей. Что я не верю в Бога, но все равно в глазах других я иудейка и в глубине души для себя самой – тоже. Сказала, что люблю ее и люблю Этьена, хотя, конечно, по-разному. Что Алиса тоже еврейка и я только что об этом узнала (почему я сама не догадалась, не знаю). Что сегодня приходила полиция, скорее всего по доносу, и поэтому я должна опять ехать неведомо куда. Прямо сейчас, этой ночью. Мне очень жаль, что я ей все время врала, но я не могла иначе, а сегодня я не могу не сказать ей правду.

Аньес пришла в отчаяние, узнав, что теряет подругу. Единственную, потому что все это время других подруг у нее не было. Она готова была меня возненавидеть и готова пожалеть, ей было так горько и безнадежно, что она не находила слов. Мы сидели рядышком и молчали. Потом я предложила пойти поискать Алису. Она, наверно, в ужасе от всего, что пережила за сегодняшний день.

В одиннадцать часов ночи Люка выехал на повозке из ворот монастыря. Позади него сидели мы с Алисой, укутанные в одеяло, а сверху прикрытые джутовыми мешками. Алиса крепко прижалась ко мне. Старая кобыла Таня двинулась по дороге, ведущей в Рьом, а куда мы ехали, знал один только старый Люка. У ворот две монахини помахали нам на прощание. Одна из них положила руку Аньес на плечо, а Аньес вне себя от горя и гнева честила в ночной тишине Господа Бога и всех его святых.

На автовокзале в Клермон-Ферране Люка снял с нас джутовые мешки и в ответ на мою просьбу пообещал, что непременно в будущий понедельник остановится у мастерской фотографа и передаст ему записку, которую я тут же нацарапала на листке из тетрадки: «Прости, вынуждена уехать, не по своей воле. Вернусь обязательно, обещаю».

Люка, пока я писала, сунул нам в карманы по куску шоколадки и печенье, но не сказал ни слова. Глаза у него в темноте блестели, лоб хмурился. Он уехал, не обернувшись, оставив нас с женщиной лет пятидесяти, которая подтолкнула нас к автобусу, куда мы и сели. Автобус был почти пустой.

14

Я немного поговорила с этой женщиной, пока Алиса спала, устроившись у меня на коленях. Выяснила, что автобус едет в Лимож и что там живет семья, которая нас примет. Если будет проверка, она скажет, что едет с племянницами, и надо надеяться, что «они» не потребуют удостоверения спящей малышки. Из-за того, что действовать пришлось срочно, вторую провожатую найти не удалось, и вообще все устраивалось наспех. У всех нас были разные фамилии, так что мы с Алисой никак не могли сойти за сестер. Несмотря на это, женщина всячески меня успокаивала: она постоянно ездит по этому маршруту, и проверки ни разу не было. Она посоветовала мне поспать, завтрашний день будет долгим и утомительным. В Лиможе мы сразу попадем в новую семью, и нам придется начать новую жизнь.

Но я не могла уснуть. Я думала об Этьене, Аньес, Саре, Жанно, думала о маме и папе и о маленькой Алисе, такой беззащитной, спящей у меня на коленях. Я не шевелилась, хотя спина у меня уже ныла от боли, но я боялась, что потревожу Алису. Мы с ней теперь одно целое, одна семья – семья кочевников без роду без племени. Я буду защищать Алису, буду с ней повсюду, хоть на краю света, как просили меня настоятельница и сестра Мария. Я уцепилась за эту мысль. В этот момент для меня не было другого смысла в жизни. Заботиться об Алисе значило найти в себе силы, чтобы не впасть в тоску от воспоминаний, от несостоявшегося свидания. Оставаться живой.

Наша провожатая – я даже имени ее не узнала – передала нас ранним утром мужу и жене, фермерам. Нас устроили в телеге и велели сидеть тихо. Женщина дала нам по куску хлеба с сыром, бутылку молока и закрыла кучей тряпок. Мы с Алисой позавтракали, и я тихо-тихо стала напевать ей на ухо старинную песенку, которую пела мне мама, когда я была маленькой:

Чашки и блюдца

Падают, бьются,

Но не грусти,

Я чудо-мастер,

Склею все части,

Осколки, куски.

Как новенькое блюдце,

Все весело смеются!

Дорожная тряска, мой еле слышный шепот баюкал нас обеих, мы погрузились в мир, где нет времени, где сбываются сны. Мы переселились в него и, словно канатоходцы, заспешили по ниточке мечты к своим самым ослепительным надеждам. Мне достаточно было взглянуть на Алису, чтобы понять: она там, где брат и мама с папой обнимают ее, весело смеясь.

Телега остановилась во дворе большой фермы. Приехали. Но я не могла бы сказать, как долго мы с Алисой были в дороге. Мы переплыли с одного берега на другой в полусне, крепко держась за руки, погрузившись каждая в свои грезы, я бы сказала, безмятежно. А когда я слезла с телеги, то почувствовала: голова у меня сильно кружится, тревожная бессонная ночь не прошла даром. Я подняла оба наших рюкзака и взяла Алису за руку.

По двору важно расхаживали гуси. Куры так и шмыгали у нас под ногами, нисколько не пугаясь нашего появления. Наоборот, можно было подумать, что они пришли потереться о наши ноги, как собачки, которые просят ласки у вернувшегося хозяина. Их толкотня насмешила Алису. Тыча в них пальцем, она стала их пересчитывать, а потом наклонилась и погладила головы и гребешки, какие попались под руку. Птицы позволили ей себя погладить, как будто уже признали ее. Как будто она их уже приручила. Алиса была немногим больше всех этих гусей, уток, кур, и я, глядя на нее, вдруг почувствовала прилив сил. Ведь я отвечаю за совсем маленькую девочку! Ее еще могут насмешить петухи и куры, и она, несмотря на свою беду и отчаяние, может неожиданно рассмеяться. Услышав Алисин смех, я поняла: жизнь – вот она, совсем рядом, надо только не забывать о ней. Не забывать: мы живые. Я и Алиса.

Словоохотливостью наши хозяева не отличались. Фермерша указала нам на скамейку, принесла из хлева ведро парного молока, налила нам по кружке. Мы с наслаждением его выпили, такое теплое, вкусное. Потом хозяйка повела нас в дом и показала маленькую комнатку за кухней. Две кровати, таз, ночной горшок, два стула и маленький столик с двумя свечами и коробкой спичек. Я положила рюкзаки в угол и стала стелить постели: чистые простыни лежали на стуле. Алиса попросила, и я сдвинула наши кровати. Делать было нечего, мы уселись на кровать и стали ждать, сами не зная чего. Мы опять погрузились в грезы, ушли в свои мысли, в свои воспоминания.

Прошло, наверное, часа два, пока к нам снова не пришла хозяйка. Она сказала, что мы будем жить здесь, с ней, ее мужем и двумя их детьми. Соседям и вообще всем в деревне она скажет, что взяла двух сироток на пропитание, пока нас не заберет к себе родная тетка. Мы сестры, но не родные, а двоюродные, потому у нас и фамилии разные. Еще она сказала, что мы будем ходить в местную школу. Когда-то там учились ее дети, теперь выросли, работают на ферме. Идти до школы пять километров. Мне, конечно, не по годам начальная школа, но здесь в деревне другой нет. «Так что лучше уж тебе ходить вместе с малой, она пойдет в первый, ты в последний, потом выдадут свидетельство об окончании». После уроков мы будем помогать им на ферме, работы хватит на всех. В общем, будем жить так же, как они. В деревне не то что в городе – дел выше головы, только знай поворачивайся. Так что придется нам привыкать к деревенской жизни. Алисе она предложила заниматься с завтрашнего дня птичником: пусть кормит кур, гусей, уток и дает очистки и сено кроликам. Глаза у Алисы засияли, она и представить себе не могла, что ей поручат такое важное дело. Она уже полюбила всю эту хохлатую пернатую живность, так что будет заботиться о ней на совесть. Фермерша, на вид суровая, на словах грубоватая, безо всяких там улыбок и утешений, вмиг поняла, чем взять мою Алису. Я хотела поймать ее взгляд, поблагодарить ее молча, но ничего не получилось. Хозяйка на нас не смотрела, говорила будто с невидимками и занималась на кухне уборкой. Мне она сказала, что я буду у нее на подхвате: понадобится – овощи для супа почищу или овса лошадям засыплю, грядку вскопаю, овцу подою. А пока велела нам накрывать на стол, который уже тщательно вытерла тряпкой. Где стоят тарелки, стаканы, где лежат вилки и ножи, она указывала нам молча, кивками. Все уселись за ужин, так и не проронив ни слова.

Первый ужин на ферме произвел на меня странное впечатление. За столом собралась семья молчунов, все сидят, жуют, редко-редко кто-то тихо обронит слово или два. Тишина, и вдруг где-то в доме что-то звякнет или скрипнет. Еда вкусная и положена щедрой рукой. Хозяин налил нам по стакану красного вина, разбавив его водой. Для меня такой напиток был неожиданностью, но я не решилась отказаться. А Алиса развеселилась, щечки у нее порозовели. Она хозяина побаивалась, потому что он говорил очень резко, отрывисто. Как заговорит, малышка опускает голову. Из скупых отдельных фраз хозяина и хозяйки я поняла, что в школу мы пойдем уже завтра. Надо будет встать в пять часов, до восхода солнца, и идти полем не меньше часа. «Если малая ходит споро, а не нога за ногу», – уточнил хозяин. Нам дадут с собой обед, и вернемся мы вечером после уроков. Всем, кто встретится по дороге, надо говорить, что мы на постое у Жанны с Марселем, и никто нас больше ни о чем не спросит. Дети хозяев, Луи девятнадцати лет и Мариза восемнадцати, такие же молчуны, как родители. Они на нас только косятся. И помалкивают, но я чувствую, что не очень-то они нам рады, мы их стесняем. Что ж, можно их понять. И эта семья, и сестры из монастыря Святого Евстафия, и Пингвин с Чайкой серьезно рискуют, давая нам кров.

Я сержусь на себя, что так скоро забываю об этом, что недостаточно благодарна совершенно чужим людям, которые подвергают опасности себя и близких, оказывая нам помощь. Но, переезжая с места на место, все равно сержусь и обижаюсь и на тех, с кем расстаюсь, и на тех, кто меня принимает. А ведь они идут против закона, считая его несправедливым, они готовы на все, чтобы спасти мне жизнь. И я пообещала себе, что буду всеми силами помогать фермерам, буду из кожи вон лезть, лишь бы относиться к ним по-доброму, несмотря на их мрачность, неприветливость, необщительность, несмотря на их молчаливость, вопреки затаившейся у меня в глубине души ненависти, вопреки страху остаться здесь навсегда. Это благородные люди, я понимаю, но их молчание, их обращение с нами так не похоже на все, к чему я привыкла, что я не могу испытывать к ним симпатии. Не важно. Я им благодарна за то, что они для меня делают, и за то, что вместе со мной будут заботиться об Алисе. Мне тяжело от их неприветливости. Я напоминаю себе, что вечно недовольный старик-сквернослов Люка оказался добрым и чутким. Но в этой семье все замкнутые, холодные. В общем, боюсь, что мы тут натерпимся лиха.

Единственное мое утешение – Алиса. Ей, похоже, тут лучше, чем мне. Кролики, птичий двор, который ей поручили, вызвали у нее улыбку. А может, это вино ее развеселило, она пила его за ужином с удовольствием.

Девчушка удивляет меня с каждым днем все больше.

После ужина она взялась вместе со мной мыть посуду, влезла на табуретку и стала вытирать стаканы. Похоже, хозяйке это понравилось. Но лицо у нее осталось таким же хмурым, когда она сказала:

– Так и надо, помогайте, и уживемся.

И опять тишина, молчание, только часы тикают на стене.

После ужина при свете полной, совершенно круглой луны хозяйские дети, согласно короткому распоряжению родителей, пошли знакомить нас с хозяйством.

Алисе показали, где лежат зерно и сено, сколько кому надо сыпать, кого в какое время кормить. Мне показали, где брать овес для лошадей и как чистить вилами стойла в конюшне, где находится огород, где сарай с инструментами: лопатами, мотыгами, граблями, – потом повели в овчарню и показали, как доить овец. Сжимаешь сосок и тянешь, выдавливая молоко, сначала один, потом другой, а под живот овцы подставляешь ведро, куда молоко стекает.

Луи и Мариза выполняли задание без лишних слов, без всякого к нам интереса. Ни о чем не спросили, ни разу не улыбнулись, заботясь только о том, как бы чего не забыть. У меня от их наставлений в глазах темнело, я ужасно устала, не спала предыдущую ночь и должна была запомнить столько нового! Но я старательно улыбалась, не выдавая нетерпения и злости, которые во мне так и закипали. Мне хотелось крикнуть: хватит! Оставьте нас в покое! Сами разбирайтесь со своими овцами, козами, огородом, курами и мотыгами! Я боялась, что все позабуду, что все поняла неправильно, что завтра ошибусь, сделаю все не так. И в то же время мне очень хотелось спросить: почему они к нам так враждебны? Мы что, к ним по своей воле приехали?

Я мечтала о минуте, когда можно будет наконец улечься в кровать. Заснуть бы поскорее и забыть о новой жизни, привыкать к которой я не хочу. Приятные, как гробовщики, молодые фермеры вконец нас загоняли, и я уже не чаяла конца нашим мучениям. Но про себя повторяла: «Я им благодарна, я им благодарна, какие бы они ни были». Значит, нужно держаться. Обязательно. А потом мы с Алисой ляжем спать. Завтра нам вставать затемно, иначе опоздаем в сельскую школу. Где я опять вернусь в прошлое.

Наконец осмотр закончился, вся семья опять в сборе, и нам даже пробурчали что-то вроде «доброй ночи». Я закрыла дверь в нашу комнатку. Алиса быстро разделась, поцеловала меня и улеглась под одеяло. Но перед тем как закрыть глаза, сказала:

– Мне здесь понравилось. И я рада, что я с тобой. Я теперь уже не одна. Как ты думаешь, можно завтра написать письмо брату?

А мне здесь совсем не понравилось, но я невольно улыбнулась, услышав ее спокойный голосок. Я ведь решила заботиться об этой девочке еще до того, как узнала, что мы с ней товарищи по несчастью и единоверцы. Прежде чем лечь спать, я написала несколько слов в дневнике: «Этьен, скажи, что будешь меня ждать, дай слово. Знаешь, я приручила маленького хрупкого птенчика, я за него отвечаю. Мне надо научить его летать. Ты мне поможешь?»

15

В пять утра фермерша открыла дверь, окно и сдернула с нас одеяла и простыни. Со сна я не поняла, что случилось, и не сразу вспомнила, где я и почему меня будят ни свет ни заря. Фермерша налила в таз холодной воды, положила чистое полотенце и велела нам умыться. В такую рань мы с трудом глотали сытный завтрак, а после него фермер ткнул пальцем в сторону горизонта и сказал:

– Все прямо. Полями короче. В деревне найдете школу, на ней вывеска. До вечера.

Все прямо… Ориентируюсь я неважно. Папа всегда меня спрашивал, куда нам идти, когда мы выходили из метро или шли пешком, и потом всегда надо мной смеялся. Все прямо… Я видела поля и больше ничего. Никакой деревни. И никакой дороги. Но фермер сказал: полями короче. И я уверенно, насколько могла, взяла Алису за руку. Она начала просыпаться и захотела сначала покормить своих подопечных. Я поколебалась, но согласилась немного задержаться: она отвечает за еще меньших, чем она сама, и относится к делу всерьез. Я пошла с ней, помогла ей насыпать корм уткам, гусям, курам, кроликам, и мы наконец двинулись в путь. Все прямо…

Никаких ориентиров, которые бы нам помогли. Идти прямо, все прямо ранним хмурым утром. Поля со сжатым хлебом сменились пастбищем, где вдалеке паслось несколько коров. Ни одного дерева, только кусты, в том числе колючего можжевельника, да низенькие загородки, через которые надо перепрыгивать. «Все прямо», – сказал фермер, и мы толкали ржавые калитки и обжигались крапивой, проходя сквозь ее заросли, чтобы не сбиться. «Все прямо», – сказал фермер, а незнакомые распутья? А скирды сена то там, то здесь? Все прямо, направление на горизонт.

Примерно через полчаса ходьбы, которые мне показались бесконечностью, потому что глазам не на чем было остановиться – ни ветки, ни шеста, – мы заметили вдали колокольню. Теперь я не боялась потеряться, и мы прибавили шагу. Алиса молодец, не жаловалась и старалась не отставать, ее пугали только коровы, которых мы видели время от времени. Насколько ей нравилась мелкая живность птичника, которая была ей по росту, настолько она боялась огромных животин, которые медленно двигали челюстями и косо на нас поглядывали. Она представляла себе, что сейчас они помчатся по лугу, и заранее знала, что ей от них не убежать. Копыта коров и быков растопчут ее, и она никогда, никогда не увидит своего брата. У страха глаза велики, я попыталась посмеяться над ее фантазиями и рассмешить ее, но у меня ничего не вышло. Алиса подняла на меня взгляд, в котором читался неподдельный ужас, и только крепче сжала мне руку.

Наконец мы перешагнули через последнюю загородку и оказались в деревне. Школу мы нашли сразу – среди пустынных улочек единственное место, где кипела жизнь. Учительница была о нас предупреждена. Фермер приходил вчера, чтобы нас записать. Она даже не попросила нас назвать свои фамилии, сразу дала понять, что знает, кто мы.

– Приезжал старый сыч с фермы, сказал, что вы у них поживете, пока вас не заберут ваши тетушки. Посмотрела я на него и на его телегу и подумала, жить вам там будет не сладко. Я и детей его знаю, они такие же. Одно слово, темнота деревенская, тупость непроходимая.

Меня эта учительница сразу насторожила. Хотя она и выразила уверенность, что я помогу ей обтесать здешних «увальней» с окрестных ферм. Дескать, они ничего не понимают из того, чему она старается их научить. Ни один не может списать с доски предложение без ошибок, ни один не может сложить правильно два числа, не говоря уже о делении, которое для них все равно что китайская грамота. Она не собиралась быть учительницей. И сразу нам заявила, что терпеть не может эту работу, только мерзкая война заставила ее снова вернуться в класс. А так-то она получила диплом о высшем образовании и рассчитывала поехать в Лимож и работать там в каком-нибудь учреждении. Может быть, на почте, а еще лучше в банке. Она всегда мечтала уехать из деревни и жить в городе, где люди «более открытые и, разумеется, гораздо умнее деревенских пентюхов».

Чем дальше, тем меньше она мне нравилась. Всех вокруг она презирала и восхищалась только собственной персоной, в общем, мне хотелось сбежать от нее куда подальше. А она говорила, говорила и никак не могла остановиться, обращаясь к нам с Алисой, словно мы ее лучшие друзья. Но Алиса витала где-то в своих мечтах, хотя смотрела на учительницу широко открытыми глазами.

А та все продолжала говорить. Когда здешнего школьного учителя призвали в армию, учить детей стало некому. Вот кюре и заставил ее взять на себя школу. До этого-то прямо в глаза называл грешницей, которая «модные платья любит больше ближних», выговаривал за «капризы балованной девчонки», предсказывал, что она «плохо кончит», а тут сам пришел и стал просить. Она очень нужна всей деревне. Кому, кроме нее, ребят учить? Война, не война, а бездельничать им позволять никак нельзя!

– Больше никаких упреков и осуждений, я Жанна д’Арк, спасительница деревни.

Она все же поехала бы в Лимож, да боится, что, пока идет война, ей не найти в городе работы. По крайней мере такой, которая позволила бы откладывать хоть немного денег. Но она твердо решила: как только война кончится, она больше в школу ни ногой!

– Хотела бы я знать, кто мог вас доверить этой семейке темных отсталых крестьян! Лично для меня это очень странно!

Все это она нам высказала на одном дыхании, не давая мне вставить ни единого слова, и в присутствии всех ребят в классе. Ну и ну. Учительница, похоже, была круглой дурой, и семья, которая нас приютила, показалась мне по сравнению с ней гораздо симпатичней. А до чего себя ценит! Одета как героиня американского фильма, накрашена, будто стоит на съемочной площадке. Она показала каждой из нас указательным пальцем:

– Алиса! Налево, к малышам! Катрин – красивое имя, – прибавила она на ходу, – направо, к старшим!

Она выдала нам по тетрадке, быстро представила десятку ребят от шести до тринадцати лет и попросила меня написать на доске дату. Уверена, хотела проверить, могу ли я написать день недели и месяц без ошибки. Успокоившись, по крайней мере, на этот счет («Возможно, хоть сегодня есть надежда?» – шепнула она мне и подмигнула), она начала урок с того, что написала на доске поговорку: «Сегодня украл яйцо, завтра быка уведет за кольцо». Несмотря на наводящие вопросы учительницы, смысла этого высоконравственного изречения, похоже, никто из учеников не понял.

– Мадам, яйца крадут лисы, но они никогда не нападут на быка, вы уж мне поверьте, – сказал один.

– Яйца крадет дядюшка Було, когда маленько подвыпьет, это правда. А всерьез напившись, он дедушкиного ружья боится и задает стрекача, как заяц. Но чтобы Було быка украл, не было такого. Зачем же преувеличивать? Бык и яйцо – вещи разные, – объяснил другой.

Их ответы учительница тут же называла непроходимой глупостью и дурью.

Я молчала, меня все, что я слышала, скорее забавляло. Я знала эту поговорку и знала другую, похожую на нее: «Один раз украл, навек вором стал», но не собиралась сообщать о ней вслух, встав перед всем классом. Хотя мне казалось, что она будет всем гораздо понятнее. Учительница повернулась ко мне. Сказала, что на меня надеется. Я оправдала ее надежду, объяснила ребятам, в чем смысл поговорки, и они с интересом меня выслушали. Мадемуазель Арманда была довольна, вообразив, наверное, что наконец-то в ненавистном ей классе появился кто-то, с кем она может поговорить. А вот Алиса не поняла пословицы и после моих объяснений. Когда я уселась на место, она придвинулась поближе и зашептала:

– Скажи, пожалуйста, ну кому захочется красть быка? Невозможно украсть такую громадину. А главное, зачем?

Учительница перешла от нравственных проблем к письму и велела всем в классе списать текст на странице тринадцать из книжки «Путешествие двух детей по Франции»[24]. Самым маленьким задание показалось непосильной задачей, они еще не умели писать даже буквы и стали как могли перерисовывать печатные. Для старших оно было не слишком трудным, но зато очень скучным. Меня, прямо скажем, удивили эти странные методы обучения. Я мигом переписала заданный рассказик и стала читать книжку дальше. В ней рассказывалось о двух мальчиках, которые жили в Лотарингии и после смерти отца, когда Эльзас и Лотарингия перешли к немцам, отправились к своему дяде, который жил в Марселе. Я ушла с головой в историю Андре и Жюльена, которые едут через всю Францию, открывая для себя разные ее области. Едут два мальчика, а мне кажется, что Катрин. Я читала с интересом и удовольствием. Мальчики были похожи на меня и Алису, им тоже приходилось переезжать с места на место и каждый раз учиться всему заново.

Мне понадобилось не больше часа, чтобы дочитать книжку до конца. Я подняла голову. Дальше что? Решили два примера, повторили хором таблицу умножения. Что же я буду делать в этой школе? Книгу для чтения я прочитала от корки до корки, четыре действия арифметики изучила давным-давно. И вообще, чему может научить такая дурында? Латынь в монастыре Святого Евстафия была увлекательнее, чем уроки этой дурынды. Ей, похоже, даже в голову не приходило, что шестилеткам за старшими не угнаться, тем более если она не дала себе труда обучить их чтению и письму.

Услышав, как мадемуазель Арманда распекает кого-то из младших за невнимательность, я всерьез задумалась, что с Алисой мне придется заниматься самой, иначе она забудет и то немногое, чему успела научиться у сестер. Сама буду учить ее читать и писать. А что касается здешней школы, у меня уже не было никаких сомнений: впереди одна тоска, и сколько она будет длиться, неизвестно. Так что в моих же интересах найти себе занятие. Но про себя я все-таки надеялась, что в один прекрасный день ко мне снова вернется радость учиться и узнавать новое, как было в Севре, единственном месте, где поверили в мои способности.

Первая перемена длилась чуть ли не час. Мадемуазель Арманда явно не была трудоголиком, на перемене она отдыхала и наводила красоту. А нас с Алисой окружили ребята и стали расспрашивать, кто мы такие. Откуда приехали? И зачем? И на чем? А что, Марсель не слишком сердитый? Он бурчит, как медведь, и с ружьем, бывает, ходит. А мы умеем играть в бабки, в классики, в почту? А зайцев ловить? Мы едва им отвечали, почти ничего не рассказали, и они быстро от нас отошли. Но переговаривались очень громким шепотом так, чтобы мы их слышали: «Ишь, городские цацы, задрали нос!» Через пять минут они уже носились по двору, играли в какие-то шумные игры, оставив нас с Алисой спокойно сидеть на скамейке. Алиса попросила меня потихоньку спеть ей песенку, которую я пела ей вчера. Я спела. Сидя рядышком, мы с ней набирались мужества и старались не выказать чувств, которые нас обуревали. Я сидела и думала: что я здесь делаю? И надолго ли меня хватит?

Пока нас допрашивали здешние мальчишки и девчонки, мадемуазель Арманда поднялась к себе, уселась возле окна и стала спокойно пить кофе, листая журнал с киноактерами. Весь двор был у нее на виду, и она сама в позе кинозвезды на виду у всего двора. Она позвала нас с Алисой к себе, и мы стали подниматься по лестнице на второй этаж. Нам совсем не хотелось к ней идти, нам было почти что хорошо на нашей скамейке после того, как все оставили нас в покое, но не могли же мы не послушаться новую учительницу? Не успели мы открыть дверь и войти в квартиру, как она уже опять начала свою болтовню, подвигая нам табуретки. Обращалась она исключительно ко мне, как будто Алиса исчезла.

– Ты кажешься умнее, чем здешняя деревенщина. А в кинематограф ты когда-нибудь ходила? Обожаю актрис – роковых женщин, они такие соблазнительные, такие неотразимые! Ах, эти длинные черные платья с разрезом и глубоким декольте! А перчатки выше локтя! А манера курить сигареты с мундштуком? Это что-то неподражаемое! Ничего не знаю шикарнее жеста, каким они закуривают. Вот закончится война, непременно заведу себе мундштук и начну курить. Драма моей жизни в том, что я ни разу не была в кино. Но могу сказать без ложной скромности, что знаю обо всех шедеврах последних лет: в «Сердцееде» снимался красавец Жан Габен, такой крепкий мужественный здоровяк, а Мирей Бален играла красавицу-авантюристку. В «Приливе сил» играл Фернандель, очень смешной актер с лошадиной челюстью. А в «Северном отеле» – Арлетти, у нее выговор точь-в-точь как у парижского уличного мальчишки. Я читаю все, что могу найти об этих необыкновенных людях! Все они так далеки от серой заурядной жизни. Когда перееду в город, буду каждую неделю смотреть новый фильм, буду лично следить за всеми новинками. А если когда-нибудь попаду в Париж, то пойду в «Арлекин» в первом округе. На этот случай я куплю себе черное платье и ажурные чулки. Явлюсь туда под руку с банкиром, за которого, если повезет, к тому времени выйду замуж. А пока я покупаю все журналы, какие только могу найти, вырезаю из них портреты моих красавцев и наклеиваю в особую тетрадь, иногда во время переменок, но чаще по вечерам, когда наконец избавляюсь от грязных голодранцев, которым в жизни ничего не светит.

Все это опять на одном дыхании, так что и слова не вставить. Впрочем, я уверена, никаких слов, кроме своих, ей и не нужно. Она хочет, чтобы ее слушали, чтобы ею восхищались. Впервые в жизни встречаю человека, до такой степени сосредоточенного на себе и равнодушного ко всему вокруг. Наговорившись, она подтолкнула нас к лестнице и пообещала, что будет приглашать к себе очень часто.

– Сразу видно, вы не из этих. По крайней мере, воспитанные девочки, сразу заметно.

В полдень мы снова уселись на скамейку и принялись уписывать то, что дала нам на обед фермерша. Свежий хлеб, мясо, сыр. Мы с Алисой успели поголодать, так что могли оценить свое везение. Но, как только я вспомнила голодные времена, сразу подумала: со мной тогда были те, кого я любила и кто любил меня. И везение не показалось мне таким бесспорным, а хлеб таким вкусным. По счастью, мадемуазель Арманда не позвала нас к себе, и мы были этому очень рады, потому что хотели только покоя и тишины, чтобы опять погрузиться в грезы.

После занятий, во время приготовления домашних заданий, я шепнула Алисе, чтобы она не робела. Я написала ей в тетради букву А и попросила написать такую же. Алиса, высунув язык, постаралась, и вышло отлично. Ей так хотелось научиться читать и писать, чтобы самостоятельно переписываться с братом, что она готова была стараться изо всех сил. Очень скоро она снова потянулась ко мне и попросила написать ей букву Б.

Алиса сидит и выводит буквы с наслаждением. Я уверена, она быстро научится читать и писать. А наша бестолковая учительница дала задание классу и опять исчезла, ей до нас нет никакого дела.

После того как мадемуазель Арманда соизволила позвонить в медный колокольчик, подвешенный к двери класса, и объявить, что занятия закончены, мы снова пошли полями «все прямо», но в обратную сторону. На этот раз никакой колокольни на горизонте. Вокруг только сжатые поля и пастбища, на которых вдалеке пасутся коровы, изгороди, кусты, можжевельник, жгучая крапива, железные калитки.

«Все прямо» в обратную сторону. Мы пришли на ферму уже в потемках, а осень еще только начинается. Пройдет немного времени, и мы будем уходить и приходить в кромешной тьме. День был долгим. Алиса едва тащилась, она не привыкла так много ходить, да и встали мы на заре. Но она не забыла, что должна еще накормить свою живность, когда вернется. За ужином Алиса уснула на стуле, не доев супа. Я осторожно отнесла ее к нам в комнату, раздела, уложила и поцеловала в лоб. Я даже себе представить не могла, до чего она легонькая.

Поразительно: такая маленькая девочка, а сколько у нее мужества и душевных сил. Надеюсь, я тоже не подкачаю и справлюсь со всем, что должна. Буду оберегать ее и научу всему, что знаю. Начнем с чтения и письма, а там посмотрим. Может, она тоже полюбит фотографию?

16

На ферме мне еще ни разу не захотелось достать «роллей». Здесь, конечно, можно отыскать и живописные уголки, и пейзажи, но у меня не лежит душа отправляться на поиски. Да и времени нет. «Роллей» возвращает меня мыслями к Этьену, к разлуке, я начинаю бояться, что никогда не увижусь с теми, кто мне так нужен. Тогда я смотрю на Алису, во сне личико у нее спокойное, и я только сейчас начинаю понимать, сколько пережила эта маленькая девочка: несколько смертей, разлуку с братом, единственным родным человеком, который у нее остался из всей семьи. Мне-то на что жаловаться? У меня столько друзей, которые меня ждут, у меня есть родители, не знаю где, но где-то они точно есть… Не может быть, чтобы они…

Нет. Я не могу, не хочу даже на одну-единственную секунду допустить, что их больше нет.

Каждый вечер неделя за неделей я выхожу из нашей комнаты и мою посуду. Это последнее дело дня, и оно требует от меня неимоверного усилия, потому что я валюсь с ног от усталости. Потом желаю спокойной ночи хозяевам, и они в ответ говорят мне, наверное, то же самое, но я не уверена, потому что слышу только бормотание, и наконец-то я в кровати и засыпаю быстрее, чем мне хотелось бы.

Пришла зима с холодной изморосью и долгими ночами. Хозяева всё такие же муругие, но мы к этому привыкли. Я даже привыкла к неизменному распорядку дня: завтрак-обед-ужин. Но почти незаметные мелочи дают мне понять, что хозяева к нам привязались. Они заботятся о нас. Когда идет сильный дождь, хозяин приезжает за нами на телеге и накрывает брезентом. Хозяйка, заметив, что Алиса любит капустный суп, стала варить его чаще. А увидев, как мне понравился творог из овечьего молока, оставляет его для меня и дает сразу, как только мы приходим из школы, еще до ужина. Сын и дочь, хоть по-прежнему неразговорчивы, стали гораздо приветливее. Я уже не раз замечала, что Луи улыбается, глядя в мою сторону. (Караул!.. Только бы он в меня не влюбился! Вот это была бы беда!) А Мариза уже не раз помогала Алисе кормить кур и уток и при этом держала ее за руку.

Мы приноровились вставать затемно и засыпать сразу после ужина. Иногда Алиса просит меня прочитать ей перед сном какое-нибудь из писем брата. Она закрывает глаза и уносит его слова и воспоминания в свои сны.

Я научилась доить овец, и мне стало нравиться тепло овчарни с его особым запахом, оно обнимает меня среди зимнего холода. Я дою только в те дни, когда у нас нет занятий, по четвергам, субботам и воскресеньям. В остальные дни хозяева освободили меня от работы по дому. И если Алиса кормит птиц и кроликов, а я мою посуду после ужина, то мы это делаем по доброй воле.

Начался декабрь месяц, мы с хозяевами приладились друг к другу, дни текли ровно, но сегодня к нам пришла беда. Алиса отправилась кормить кроликов и обнаружила в риге вывернутую наизнанку кроличью шкурку, повешенную на гвоздь. Она сначала не поняла, что это, подошла поближе, притронулась, и тут ее охватило ужасное предчувствие. Она побежала к клеткам. Одного кролика, Гектора, толстячка Гектора, такого ласкового, такого пушистого, не было. Я первая услышала ее истошный вопль. Бросилась к ней, опрокинув ведро только что надоенного молока, и поняла, что произошло, увидев Алису со шкуркой в руках перед клеткой Гектора. Через несколько минут прибежала хозяйка и стала объяснять Алисе, что кролики для того и существуют, чтобы их есть, и на этот раз пришла очередь Гектора. Ведь на обед… Она замолчала, увидев, что Алиса повалилась на землю в ужасе от того, что услышала. Падая, она ударилась, и из ссадины на побледневшем личике показалась кровь. Когда Алиса открыла глаза, то была совсем не в себе и не могла произнести ни слова. Я обняла ее, стала баюкать, напевая «Чашки и блюдца… Я чудо-мастер, склею все части…». Хозяйка посмотрела на нас и вернулась в дом. За ужином она налила нам капустного супа, понимая, что нельзя кормить нас кроликом. Алиса съела суп и попросила разрешения встать из-за стола и пойти спать. Когда я собралась мыть посуду, хозяйка шепотом меня попросила:

– Иди к Алисе. Она натерпелась, а тут еще и это, я понимаю, она, конечно… Ты с ней поговори. Найди, что сказать. У тебя слова найдутся. Оставь посуду. Пожалуйста.

Алиса лежала на кровати одетая. И по-прежнему не плакала. Я села с ней рядом, взяла за руку. Мы молчали, пока она наконец не заговорила.

– Я их кормила, чтобы их убили, да? – прошептала она. – И нас тоже кормят. А потом мы умрем. И зачем все это?

Мне пришлось крепко подумать, прежде чем ей ответить. Я сказала, что мало смыслю в жизни, но она уж точно кормит кроликов, чтобы они жили. Она им нужна. Она приносит им всем еду, и они каждый день живут и чему-то радуются. У Гектора много раз были крольчата, потому что она его кормила. А сегодня он умер, и тут ничего не поделаешь. Я повторяла, что она, Алиса, с этим ничего не может поделать. Пока мы живем, мы вынуждены питаться жизнью, и можно даже сказать, что это наш с ней долг по отношению к тем, кто нам дорог. Сегодня она здесь, вдали от своего брата, но он ее ждет, она ему нужна. Нужна, чтобы он жил дальше. Я обещала: однажды настанет день, и она непременно с братом увидится, а все кролики, которых она кормит, понимают, как она их любит и защищает. Я не знала, что ей сказать, как объяснить, потому что и для меня все это было сложно, но я чувствовала: сейчас выбираем не мы, и, возможно, так даже лучше. Выбор у нас появится после войны, когда нам надо будет прожить жизнь по-своему. А смерть? Она с нами с первого дня рождения. Я прошептала: знаю, завтра ты встанешь и пойдешь кормить кур, гусей, уток и кроликов, как делаешь каждый день. Они ждут тебя, и очень важно быть там, где нас ждут с любовью. Я вспомнила Чайку, она верила в нас, говорила, как необходимы слова, что людям обязательно нужно друг с другом разговаривать. И постаралась сказать Алисе все по совести, как учила Чайка.

– Поступай завтра так, как захочешь сама, и твой выбор будет хорошим и правильным.

В конце концов Алиса заснула. Я подождала, убедилась, что она спит, и только тогда достала свою тетрадку и записала: «Сегодня я должна жить, потому что нужна Алисе. Однажды она встретится со своим братом. А я – еще не знаю, с кем. Этьен, ты меня помнишь?»

Утром Алиса пошла кормить птиц и кроликов, как обычно. Она что-то негромко им говорила. Когда она открывала дверцу клетки с кроликами, я услышала ее слова:

– Ваш папа умер, но вам нужно жить. Я позабочусь о вас. Идите-ка сюда, пора есть.

Хозяин наблюдал за ней, он стоял достаточно близко, так что слышал слова Алисы. Я видела, как он достал из кармана большой клетчатый платок и торопливо высморкался. Потом повернулся и пошел в дом. А мы с Алисой пошли в школу и ни о чем, что было утром, не разговаривали.

И вот после этого случая мне захотелось фотографировать. Почему, не могу объяснить, но мне непременно понадобилось сделать снимок Алисы, просто руки чесались, я хваталась за «роллей» и… Не могла нажать на спуск. Что-то не то с освещением. У Алисы были свои взаимоотношения со светом, мне от них становилось не по себе. Свет не высвечивал лицо и глаза девочки, размывал бледную, с отсутствующим взглядом Алису, она сливалась с ним, исчезала. И я, посмотрев в видоискатель на тающую Алису, в отчаянии опускала фотоаппарат.

А в этот четверг с утра мы работали на ферме, и вдруг меня осенило: вот оно! Наконец-то! Алиса кормила зерном кур, а ее тень вытянулась позади, удлинила ее на весь двор, сделала маленькую девочку великаншей.

Я нажала на спуск. На этот раз получилось, я уверена! Алиса отчетливо и ясно присутствовала, и я сумела ее поймать. Я поняла главное: Алису нельзя снимать без тени. Фотография девочки получится при единственном условии: если поймаешь тень, которая с ней живет. Иначе она бесплотна. Когда я это поняла, меня проняла дрожь. Ведь то же самое можно сказать и о жизни Алисы: ее держали в этом мире те, кто стали тенями.

С этого дня я следовала за Алисой… как тень. Не выпускала из рук фотоаппарата, сделала не один снимок и уверена: все наверняка хорошие. Вот если бы проявить пленки! Если бы опять поработать в темной комнате, увидеть, что получилось из моей охоты за тенями, я бы лучше поняла, что именно стоит ловить.

Теперь я опять в любую свободную минуту брала «роллей» и бродила, ожидая мига, когда нужно будет нажать на спуск.

Думаю, хозяевам стало любопытно, чем это я занимаюсь. Я видела, как фермер, опершись двумя руками на лопату, наблюдал за мной с огорода. Его жена тоже приостанавливалась, когда видела, как я кручусь-верчусь с фотоаппаратом вокруг Алисы. Луи расспрашивал меня про «роллей». Сегодня утром я дала ему подержать фотоаппарат и объяснила, как он действует. Впервые он подошел ко мне близко, проявил интерес, и мы довольно долго разговаривали.

17

Вечером, когда мы все сидели за столом, я возьми да и ляпни: а хотите, я всех вас сфотографирую? Предложила не подумав. Может, они против? Может, им такое не нравится? Одна бровь у хозяина поднялась, и ложка с супом замерла возле рта на секунду. Алиса на него посмотрела и засмеялась. Хозяйка взглянула на мужа, и оба они кивнули. Теперь пришла моя очередь призадуматься. Я не знала, как встретят мое предложение, но не ждала, что так быстро согласятся. А я ведь никогда не снимала таких портретов.

Утром в воскресенье мы с Алисой, с трудом разлепив глаза, явились к завтраку. Но, как только увидели хозяев, глаза у нас стали круглыми: с ума сойти, до чего нарядные! Мы никогда не видели их в праздничной одежде. Мы вообще их никогда такими не видели. Отец семейства в коричневом бархатном костюме-тройке, при галстуке-бабочке красного цвета. Просто глазам не верится. С тех пор как мы приехали, мы видели месье Марселя с черной щетиной на щеках и в рабочей одежде, нельзя сказать, чтобы очень чистой, – он то в земле на огороде возится, то с навозом, то ходит куда-то по дорожной грязи. Сейчас перед нами был совсем другой человек, гладко выбритый, в отлично сидящем костюме, в коричневых, начищенных до блеска кожаных полуботинках. Но самое удивительное было то, что месье Марсель великолепно себя чувствовал в этом костюме. Хозяйка рассталась со своим халатом – у нее их было два, одинакового фасона, но разной расцветки, один с синими разводами, другой – с зелеными, и она их меняла каждые три дня, – а тут она надела приталенное платье. И сразу стало видно, что талия у нее тонкая, а грудь полная. И ноги стройные в чулках и туфлях на каблуках. Я бы никогда ее не узнала, не сиди она на стуле в знакомой комнате напротив меня. Распущенные волосы падают ей на плечи, и я вижу перед собой красивую женщину. А мне-то она казалась пожилой крестьянкой, такой же бесформенной, как ее халат, но у нее, оказывается, осиная талия, округлые икры и тонкие щиколотки, как у киноактрис из журналов, которые мне дает мадемуазель Арманда. Мариза собрала волосы в узел, надела расклешенную юбку и белую блузку, и сразу взгляд у нее стал как у роковых женщин. А Луи! Белые льняные брюки, белоснежная рубашка. Красавец, глаз не оторвешь! А я столько времени живу с ним под одной крышей и ни разу не обратила внимания! Интересно, куда они собрались? На свадьбу, не иначе.

Когда хозяйка стала убирать со стола, я получила ответ на свой немой вопрос:

– Ну, так мы готовы, фотографируй. Не стоит тянуть. Кое-кто посадит пятно на белые брюки, если придется долго ждать.

И я вспомнила, что мне говорил Этьен. Люди хотят остаться на фотографии нарядными, запечатлеть себя в торжественный миг, далекий от обыденной жизни. Сфотографироваться значит предстать в наилучшем виде, навек остаться праздничными. А потом любоваться собою, поставив фотографию на камин, сохранив в семейном альбоме. Так вот в чем секрет застылых портретов! Люди замерли, дорожа необычайной минутой. Они хотят превратить ее в вечность и навсегда остаться праздными, красивыми и нарядными. Воскресными. Когда позволено дать себе короткий роздых между заботами о животине и собственном пропитании, когда праздность не постыдна, потому что воскресенье – день Господа.

Я не понимала значения этих фотографий, не понимала сути работы фотографа. Этьен возвращал чувство гордости женщинам и мужчинам, живущим в тяжком каждодневном труде заодно с землей и погодой. Его искусство в том и состояло, чтобы поймать миг, когда жизнь замерла. Остановка – вот чудо в череде нескончаемых, неизбывных, повторяющихся изо дня в день трудов, она открывает в них то подлинное, что заслоняет бесконечная, однообразная работа. Я вспомнила, как стояла перед витриной Этьена, свое горделивое высокомерие, которое великодушно собиралась скрыть, и почувствовала себя мелкой тщеславной хвастуньей, до которой вон как медленно все доходит… А Этьен? Этьен – художник по призванию!

Я никогда не делала семейных фотографий и пожалела о комнате с черной драпировкой в ателье моего друга. Там бы я сделала снимки гораздо лучше, объектив точнее бы уловил и перенес на стеклянные фотопластинки выражение их лиц во всей полноте оттенков.

Но отступать некуда. Только надо найти какое-то более подходящее место, чтобы получилась фотография, какую ждет моя приемная семья. Идею подала Алиса:

– А пойдемте под дуб на задний двор, там будет лучше, правда?

Правда. Под дубом идеальное место. Тень даст снимку глубину, а дуб придаст значительность портретам. В Алисе таится удивительная жизнестойкость, и выбор ее совсем не случайный, он свидетельствует, что она и вправду умеет ладить с тенями. Я позвала всех и попросила встать под деревом. Тщательно выверила выдержку экспонометром и сначала попросила позировать каждого по отдельности. Пусть у каждого будет свой портрет. Алиса стала помогать мне в компоновке кадра, когда я приготовилась снимать всю семью. Вот так помощница! Просто чудо! Она сразу поняла, что нужно, и ну колдовать. Замечала малейшее несоответствие. Сто раз переставила отца, мать и детей, ища самое точное, самое безупречное сочетание. Меня она просто потрясла – до чего верный глаз, какое чувство композиции. Алиса увязала воедино вертикали – дерево, человеческие фигуры – и горизонтали – небо и землю.

Мы с ней, сами того не ожидая, оказались отличной командой, работали и обе смеялись от удовольствия. Остальные тоже включились в нашу игру, заулыбались. Для всех нас выдалось счастливое утро. Хозяйка задумала праздничный обед и вместе с детьми вынесла стол из кухни на улицу. В первый раз с тех пор, как мы приехали. В первый раз после их свадьбы, которая была двадцать лет назад.

Надеюсь, моя работа не обманет их ожиданий. Сегодня я делала все впервые и ни в чем не уверена. Нет сомнений, кадр выйдет что надо: Алиса постаралась, а вот как с выдержкой, не знаю. Но надеюсь, что правильно ее поставила.

До этого дня мне хотелось снимать хозяев фермы за будничными делами. Дождаться подходящего момента на закате и сфотографировать Марселя на огороде, как он копает землю или, наоборот, оперся одной рукой на лопату и вытирает со лба пот. Хотелось сфотографировать руки хозяйки, когда они месят тесто для хлеба ровными, точными, однообразными движениями.

Но в этот воскресный день, такой не похожий на остальные, я вдруг поняла: я бы не порадовала их, если бы украдкой сфотографировала за работой, им бы не захотелось таких снимков, они бы не стали их беречь. Все свои дела они знали наизусть, вся их жизнь тратилась на работу. Они ждали других фотографий, хотели увидеть себя вне привычного времени и тисков обыденности. Увидеть себя такими, какими им бы хотелось быть. Родись они побогаче, они вырвались бы из плена времен года, жили бы красивыми, такими, какие они и есть, но какими им быть некогда.

Праздничный обед помог нам забыть о буднях и о войне: морковный салат с зеленью, печеная картошка в мундире с копченым салом и на десерт пирог с яблоками. Алиса вернула нас к действительности:

– Надо же, яблочный пирог! Мама тоже пекла иногда по воскресеньям!

И малышка принялась уписывать за обе щеки свой кусок. Впервые наша Алиса заговорила вслух о маме, но вспомнила легко, и мы успокоились. Разное могло прозвучать в слове «мама», но в ее воспоминании была только тепло. Ничего не омрачило наш праздник, даже тени.

После нескольких стаканчиков выдержанного вина, которое хозяин достал по такому торжественному случаю, он предложил отвезти пленки в город, их там проявят, сделают фотографии. Он знал, что с тех пор, как началась война, мастерской занимается жена фотографа. Я сказала, что все хочу сделать сама, и он нахмурился.

Но я настаивала:

– Я привыкла сама печатать фотографии. Боюсь, жена фотографа не сможет сделать то, чего бы я хотела. В Париже я училась у известных фотографов, и мои фотографии были замечены.

Я пропела все ту же песенку, что и в монастыре, слегка ее приукрасив. И говорила так уверенно, что сумела убедить Марселя. Он предложил отвезти меня в четверг в город, чтобы я поговорила с хозяйкой фотоателье, может, она и согласится на мою просьбу.

У меня оставалось немного денег, и я надеялась, что смогу хотя бы проявить пленки, которые наснимала за много месяцев. В четверг… У меня есть еще несколько дней для новых снимков. Я недавно стала фотографировать тени, иногда причудливые и тревожные, а иногда, как ни странно, очень смешные. Да, теперь я охотилась с «роллеем» за причудами темноты. Я уже поймала тень Алисы и теперь изучала другие – в уголках фермы, позади овчарни, на соседнем лугу.

В четверг…

После обеда я отправилась на поиски теней.

Мой запас пленки сильно уменьшился. Нужно быть бережнее, не щелкать сколько хочется. Не спешить нажимать на затвор, если не уверена в композиции кадра или в освещении. Дожидаться нужного момента. Но если появилось в видоискателе что-то стоящее, не колебаться. Наблюдая за Алисой, когда она, словно на театральной сцене, то так, то этак переставляла наших хозяев, я всякий раз отмечала, что изменялось у меня в видоискателе, и наконец осознала кое-какие важные вещи, которые улавливала раньше только интуитивно. Дело в том, что картину держит внутренняя архитектура: если фотограф ее не нашел, нет картины, нечего снимать. Именно поэтому я не могу бездумно нажимать на спуск. Этот день – я чувствую, знаю – важная веха в моей жизни. Появились новые мысли, а главное, я по-другому посмотрела вокруг себя. Пока еще не совсем поняла, что изменилось, но не сомневаюсь ни секунды: сегодня ценный для меня день.

Закончилось воскресенье обычной хмуростью: сумерки, дойка, молчаливый ужин, мытье посуды. Все переоделись в будничную одежду, и лица стали будничными, может, даже немного суровее, чем всегда. Праздничное время кончилось, отошло, стало далеким. Но в тишине, уже привычной, мне никто не мешал мечтать о Лиможе. Кто знает, вдруг я напечатаю там и свои фотографии? От фотографий мысли незаметно перешли к Этьену, и я грустила до самого сна.

А когда мы легли и уже засыпали, Алиса успела в полусне пробормотать:

– Когда вырасту, буду твоей помощницей, и мы будем всегда вместе.

18

Шесть утра, мы идем полями и пастбищами. Алиса вцепляется мне в руку, если ей кажется, что одна из коров надумала с нами познакомиться. Понемногу светлеет, и мы радуемся свободе, пока не пришли в деревню, где нас ждет школа.

Я смирилась. Знаний у меня не прибавляется, разве что новые фамилии актеров и режиссеров из очередного журнала мадемуазель Арманды. Но я стараюсь запоминать и их, чтобы хоть чем-то заполнить голову. Наша балаболка учительница мигом сообразила, что может рассчитывать на мое терпение и доброжелательность, и сбросила на меня всех малышей. Она поручила мне учить их читать и писать. Раз уж я пообещала Алисе учить ее, пусть и другие пользуются. Понемногу мне стало нравиться новое занятие, детишки тоже. Так что еще четверо птенцов попали ко мне под крыло.

Я стараюсь расшевелить в них интерес, хочу, чтобы им понравилось учиться, придумываю разные игры: мы перебрасываемся мячом, говоря слова по слогам, рисуем с завязанными глазами пальцем буквы в небе. Я рассказываю им разные истории. Больше всего им нравится русская сказка про Бабу-ягу, костяную ногу. Я увожу свою малышню подальше, но, когда рассказываю сказки, к нам присоединяются и те, кто постарше. Даже мадемуазель Арманда подходит иногда послушать, когда я громко изображаю шум ветра или шепотом пересказываю советы доброй бабушки:

– Запомни хорошенько: увидишь у Бабы-яги березу, она захочет отхлестать тебя ветками, повяжи ей на ствол ленту. Увидишь перед собой ворота, они заскрипят, захотят перед тобой закрыться, смажь им петли маслом. Собаки захотят тебя разорвать, кинь им кусок хлеба. Выскочит кот, чтобы выцарапать тебе глаза, дай ему мяса.

Проходила неделя, и я радовалась, что дети чему-то научились. Алиса стала писать сама. Она делала орфографические ошибки, но уже понимала разницу между частями речи, отличала глагол от существительного, находила прилагательные, могла поставить в конце предложения восклицательный знак. Другие дети успевали не так быстро. Но Алиса начала учиться еще в монастыре, у нее был задел по сравнению с другими.

Когда мы готовили домашние задания, я подсаживалась ненадолго к каждому, помогала справиться с тем, что задала. А сегодня вечером приготовила для Алисы сюрприз. Потихоньку, чтобы никто больше не слышал, сказала:

– Сегодня тебе предстоит трудная работа. Ты напишешь сама письмо брату. В четверг, когда поеду к фотографу, я отвезу его в Лимож на почту. Напиши черновик, я поправлю.

Алиса подняла на меня изумленные глаза, а потом улыбнулась так, как я еще в жизни не видела. Я ведь чувствовала, ей уже недели две как хотелось попросить меня помочь ей самой написать письмо, но она не решалась. Ходила вокруг да около, а впрямую так и не попросила. Наверное, боялась, что коряво напишет, насажает ошибок. А когда получила от меня задание, сообразила, что сможет переписать письмо, все исправить.

Алиса погрузилась в работу с головой и, надо сказать, очень точно описала все события на ферме с тех пор, как мы сюда приехали. Отправлять ее письмо я не имела права. Никто не должен был знать, где мы находимся. Хозяева предупредили нас: никаких разговоров с чужими людьми, нельзя говорить, откуда мы, где живем, это опасно. Но я знала, Алисе просто необходимо написать брату. А мне – Этьену. Я мечтала написать ему письмо. Я не буду писать на конверте обратный адрес, и в письме тоже не буду на тот случай, если письмо затеряется или попадет в руки к немцам. Но я все-таки отправлю наши два письма. Я решила. И никто на свете меня не отговорит!

Ближе к вечеру мадемуазель Арманда принесла мне два журнала, но я не дала ей и рта раскрыть, утянула Алису прочь со школьного двора, скорее домой. Учительница заложила мне несколько страниц – хотела быть уверенной, что я прочитаю все статьи о современной парижской моде. Ей, я знаю, хочется поговорить со мной о модах на переменке. Она вообще при каждом удобном случае уводит меня к себе, а мне это ну совсем не нравится. Болтовня ее меня раздражает. Но я, хоть и злюсь на эту пустельгу, которая во время войны только и думает, что о всякой ерунде вроде моды, помады и светских сплетен, хоть и понимаю прекрасно ничтожность ее журнальчиков, все-таки с жадностью их читаю. Все равно. Дождусь, пока Алиса заснет, зажгу свечу и наслаждаюсь единственным доступным мне окном в мир.

Вот и утро четверга! Наконец-то! Месье Марсель надел чистые брюки, новую рубашку и мотнул головой, показывая на место возле себя в телеге. Он напомнил мне старого Люка, и я улыбалась всю дорогу. А дорога была та же самая, какой мы ехали, когда нас везли из монастыря, только было это очень давно.

Провожая нас, хозяйка взяла Алису за руку и пообещала, что они вместе испекут пирог к ужину. Алиса тревожилась, оттого что остается одна, без меня, но она знала: в Лиможе я тайком от всех отправлю ее письмо. Значит, брат в скором времени получит от нее весточку. Она понимала, как он беспокоится за нее, потому что и она за него беспокоилась. Где он? Все в том же монастыре? Или ему тоже пришлось уехать, как и ей? А если он уехал, как получит ее письмо? Хозяйка сделала мне знак, понятный ей и мне: она об Алисе позаботится, езжай спокойно.

Месье Марсель по своему обычаю не проронил ни слова, а я смотрела на плывущие вокруг поля и думала о несостоявшемся свидании в Рьоме, о Саре, Жанно, Пингвине, Чайке. Но вовремя остановилась, а то бы дошла до папы с мамой и до всех мучительных вопросов.

К моему великому огорчению, месье Марсель сошел с телеги вместе со мной, а я-то рассчитывала поговорить с женой фотографа сама, но мы вошли в магазин-ателье вместе.

Говорила все равно я, но хозяин не упустил ни единого слова из нашего разговора. Молодой женщине с младенцем у груди, которая открыла нам дверь, я сказала все, что уже привыкла говорить. Сказала, что занималась на самых лучших курсах фотографии в Париже, словом, разыграла сцену, какую успела выучить наизусть. Объяснила, что хотела бы сама напечатать свои фотографии, разумеется, за плату. Младенец жадно сосал, его мать меня выслушала и согласилась, особо не раздумывая. Если я специалист, то, разумеется, могу воспользоваться лабораторией, но мне придется разбираться там самой, потому что она снимает только камерой мужа и умеет делать фотографии только со стеклянных пластинок. Если я заплачу и буду аккуратна – милости просим! Ей хватает забот с двумя ребятишками, и, если я готова, могу немедленно приниматься за дело. Месье Марсель взглянул на меня, а я просто сияла при мысли, что буду работать в лаборатории одна.

Я объяснила ему, что сегодня мне понадобится время на то, чтобы проявить пленки, а через несколько дней – чтобы напечатать долгожданные фотографии. Он сказал, что сходит пока на рынок. А потом заглянет в кафе. Может, даже зайдет в парикмахерскую, раз уж он в городе. Мы договорились, что он вернется часа через три, а я за это время как раз успею проявить пленки. И разыскать почту. Я написала Этьену длинное письмо, не сказав всей правды, но постаравшись обойтись без лжи. Я назначила ему встречу на после войны. Или раньше, если у меня получится и судьба позволит.

Сначала мы с женой фотографа и ее младенцем не спеша обошли лабораторию. Она показала мне, где лежат химикаты, задала несколько вопросов, чтобы убедиться, действительно ли я смыслю в деле. Успокоившись, она поднялась с ребенком наверх и пригласила меня выпить с ней лимонаду, когда я закончу.

Магия темной комнаты действует безотказно, и я работала с наслаждением. Пользуясь случаем, проявила все пленки. Но решила фотографии не печатать, иначе встанет слишком дорого. Через два часа работы я вышла из лаборатории очень взволнованная – некоторые снимки впечатляли даже в негативе. Пленки я повесила сушиться в шкафчик. Молодая женщина объяснила мне, где почта, и я выполнила свое обещание Алисе – отправила ее письмо. И свое тоже. Потом сложила пальцы крестиком, чтобы оба адресата получили письма. Прочитала молитву, которую выучила в монастыре: хуже не будет, а вдруг? Кто знает? И быстренько вернулась к жене фотографа выпить с ней лимонада и узнать побольше о ее семье и фотомастерской.

Все, что я узнала, мне радости не прибавило, наоборот, пробудило притихший страх. Женщина рассказала об облавах на евреев, которые участились в оккупированной зоне, сказала, что в городе стоит немецкая часть, и поделилась беспокойством о муже – он уехал полгода назад, и вот уже два месяца от него нет писем. Дети плачут по ночам, и ей самой тревожно. Я не отважилась расспросить ее подробнее об облавах, побоялась возбудить подозрение, я же совсем не знаю эту женщину. А мне бы хотелось понять, кого и зачем угоняют в Германию и Польшу и что это за слухи о каких-то лагерях. В горле у меня встал ком, мне было не до лимонада. Я с трудом его глотала. Даже дышала с трудом.

Когда пришел месье Марсель, я с облегчением попрощалась, лишь бы ехать, лишь бы снова смотреть по сторонам и не слышать тоскливого голоса женщины, которая снова напомнила мне о бедах, что творятся в мире, и о моей собственной беде. Фермер почувствовал мою подавленность, долго-долго откашливался, прочищал горло и в конце концов сказал мне несколько слов, не буркнул, а именно сказал:

– Малая обещала пирог к ужину. Вкусный.

Я чуть не заплакала: такой суровый человек, и вдруг столько чуткости. Я улыбнулась с благодарностью, и он ответил неловкой ласковой улыбкой, а потом мы снова замолчали, переваривая каждый свои полученные днем новости. Первым заговорил месье Марсель: в парикмахерской ему сказали, что немецкие солдаты чувствуют себя в городе как дома, могут зайти к кому угодно и забрать из кладовой всю еду. Говорили, что немецкий офицер со своими подчиненными поселился в доме самого мэра, не спросив даже разрешения у хозяйки, его жены. Помня, что мне нужно на будущей неделе приехать в город, чтобы напечатать фотографии, месье Марсель беспокоился: не опасно ли мне показываться там, где хозяйничают немцы? И мы опять замолчали, занятые тягостными мыслями, не замечая, как бежит время.

Наконец мы приехали, навстречу выбежала Алиса, она прыгала и плясала вокруг телеги, как индеец, взглядом умоляя подать ей знак. Я кивнула, и она, зажмурившись, широко улыбнулась.

Мы с месье Марселем отправились в конюшню, распрягли лошадь, убрали телегу, мы были заодно, у нас были общие тревоги. За семейным ужином мы сидели, дружно уткнувшись в свои тарелки. Никто не спросил нас, как мы провели день. Здесь не принято задавать вопросы, и я в этот вечер поняла, что это отличный обычай.

19

Неделя тянулась еле-еле, я все думала о новой поездке в город и об Этьене. Получил ли он мое письмо? Как бы мне узнать?! Наконец-то четверг! Сегодня я напечатаю фотографии. Я представила, что буду работать с увеличителем, увижу, как в ванночке на бумаге начнут появляться лица хозяина, хозяйки, всех остальных, и меня охватило нетерпение. Месье Марсель окликнул меня, когда я еще только собиралась. Он позвал меня в конюшню.

– Ты уверена, что тебе нужно ехать? Может, оставишь пленки жене фотографа? В городе из-за немцев небезопасно. Не знаю, как лучше.

Нет-нет, напечатать свои фотографии должна только я и никто другой. Я еду в Лимож без вопросов. Моя убежденность подействовала, месье Марсель запряг лошадь, и мы поехали. До самого города мы, как обычно, не проронили ни слова. Но теперь это молчание стало совсем другим. Оно нас объединяло.

На этот раз мы договорились, что встретимся в конце дня. Печать требует времени, а мне к тому же хотелось еще хоть немного пройтись по городу. Одной, без сопровождения. О прогулке я месье Марселю не сказала, не хотела его тревожить, но сама с нетерпением ждала редкой минуты свободы и надеялась ею воспользоваться. Все утро я работала в темной комнате. Картинки, которые возникали одна за другой в проявителе, вернули меня к необыкновенному дню, который мы прожили вместе. Я старалась, чтобы получились хорошие фотографии. В альбоме было несколько свадебных снимков, но ни одной фотографии Луи и Маризы, так что съемка была важным событием для родителей. Они ждали фотографий с детской радостью, какой я и предположить в них не могла. Поэтому мне и было важно не обмануть их ожиданий. Наконец-то я сделаю для них что-то хорошее. Я не забыла советов профессионального фотографа, который работал у нас в Севре. Он тогда обратил мое внимание на контрастность, сказал, что у меня получаются слишком резкие снимки, надо мягче. В этот раз я очень старалась. Специально сосредоточилась и, надеюсь, правильно поставила выдержку.

Как всегда в лаборатории, я забыла о времени. Оно принадлежит фотографиям, а само по себе не существует. Когда я наконец вышла, развесив фотографии сушиться на бельевой веревке, было уже около двух часов дня. У меня в сумке лежал хлеб с сыром, я почувствовала, что страшно проголодалась, и с жадностью принялась за обед. Фотографии просохнут к вечеру, покоробятся, но не беда – дома, на ферме, придавлю их каким-нибудь прессом, они выровняются. И тогда – пожалуйста! – можно вставить в альбом, можно наклеить в тетрадь.

Надо же, оказалось, что хозяйка ателье дожидалась, когда я закончу работу. Ей нужно сходить за покупками, а закрыть ателье она не решалась: должны привезти химикаты и бумагу, она боится пропустить поставщика. Я-то хотела сама хоть немного пройтись по городу, но не могла же я отказать человеку, который пустил меня хозяйничать в свою лабораторию!

И вот я оказалась за прилавком в ожидании возможных клиентов, а главное, поставщика. Нашла позапрошлогодний журнал по фотографии и стала его листать. Интересный журнал, я нашла там фотографии Энсела Адамса[25], американского фотографа, который специализировался на пейзажах своей страны. С каким удовольствием мы рассматривали бы эти виды вместе с Этьеном! Обязательно запомню имя художника, и, когда мы встретимся, обсудим его работы. Я погрузилась в созерцание вида Хаф-Доума[26]. Фотограф написал, что сначала представил себе снимок и только потом его сделал. Его слова меня заинтриговали.

Когда звякнул колокольчик и открылась дверь, я едва подняла голову, собираясь продолжить чтение. Взгляд скользнул по вошедшему, и я замерла. Немец. Солдат. Молодой. Лет двадцати, не больше. Я вернулась к действительности, а он уже стоял у прилавка.

На ломаном французском он спросил, есть ли у нас кассеты для фотоаппарата, и достал из кармана длинного плаща «кодак ретина» 24 × 36. Он положил его на прилавок, рядом с моим «роллеем». А «роллей» взял в руки, удивляясь, что увидел такой фотоаппарат в маленьком магазинчике в глухом углу Франции. Первой моей реакцией был гнев: какое право имеет бош[27] трогать мое сокровище?! Тсс, не будь идиоткой! Сейчас не до обид – ты в опасности. Перед тобой не Пингвин, а немец, один из тех, кто отправляет евреев неведомо куда. Не время привлекать к себе внимание. Удостоверение личности у меня в сумке, но я не забывала, что оно фальшивое. Улыбка, да, нужно улыбнуться молодому человеку, улыбка отвлекает от подозрений. Я натягиваю улыбку и объясняю в нескольких словах, что я, собственно, тут не работаю, поэтому ничего не могу ответить. Предлагаю ему прийти попозже, но он меня не слушает. Он слишком заинтересован фотоаппаратом, который видел только на магазинных полках. Меня раздражает, что он вертит во все стороны мой «роллей». Что ж, раз так, я хватаю его «кодак» и погружаюсь в изучение фотоаппарата-малыша.

Немец хочет знать, имела ли я дело с кассетами для «кодака». Я не уверена, что правильно его поняла. Он пускается в длинные объяснения, и в конце концов я начинаю догадываться, что на свете существует очень интересная вещь – готовые кассеты с пленкой, которые можно вставлять в фотоаппарат. В Севре мы сами наматывали 35-миллиметровую пленку на кассеты, покупая ее тридцатиметровыми бобинами. Это была одна из первых операций, которую я освоила: заправляешь пленку в зарядник, потом перематываешь в темноте на кассеты, а кассеты вставляешь в фотоаппарат. Но немец утверждал, что прямо в магазинах можно покупать кассеты на 24 и 36 кадров, не обязательно их наматывать самому. Неужели? Да это же настоящая революция! Кто бы мог подумать? Готовую к использованию кассету можно купить в магазине! Молоденький немец улыбнулся моему удивлению. А я выразила сомнение, что он найдет тут у нас кассеты для «кодака».

– Это же немецкий товар, а…

Я вовремя остановилась, едва не ляпнув глупость, о которой могла бы горько пожалеть. По счастью, уровень французского не позволил немцу понять все нюансы моего молчания. Мне стало всерьез не по себе: солдат, похоже, не собирался уходить, и я не могла понять, дожидается он хозяйку или хочет еще поговорить со мной. Я разговоров точно не хотела. А он стал рассказывать, что увлекается фотографией и до войны снимал даже фильмы. Я не собиралась поддерживать разговор, боялась себя выдать, но посчитала нужным объяснить, почему у меня «роллей», и сказала то же, что говорила обычно всем:

– Я занималась на курсах самых знаменитых фотографов Парижа.

Черт! Как же я прокололась! Он понял, что я не местная, и заинтересовался, что я делаю в этом глухом углу. Я поняла, что вступила на зыбкую опасную почву. Не скажи я ему о Париже, он не стал бы меня спрашивать, откуда я, принял бы за местную девушку. Я ненавидела себя за хвастовство, но сказала, что я здесь у друзей моей семьи, жду тетю, которая должна меня забрать.

Руки у меня дрожали, и я убрала их под прилавок. Солдат это тоже заметил, я уверена. Он явно старался помочь мне прийти в себя, рассказывая, какое удовольствие снимать фильмы. Сказал, что мечтает после войны стать знаменитым кинорежиссером. Я постаралась сосредоточиться, хотела дать почувствовать, что заинтересовалась его рассказом. На самом деле меня тошнило, я с трудом справлялась со страхом, от которого меня чуть не трясло. Меня бросило в жар, я, наверное, стала красная, как свекла, и почувствовала, что на лбу выступил пот. Конечно, немец не мог не видеть, как мне плохо, он же фотограф, человек с цепким взглядом! Ноги у меня стали ватными, вот-вот упаду, а сердце бухает громко-громко. Наверное, ему тоже слышно.

Немец торчал в магазине еще с полчаса, пока наконец не вернулась хозяйка. Она мгновенно поняла, что происходит, почувствовала, до чего мне страшно. Подошла вместе со старшим к прилавку, держа младшего на одной руке, поставила пакеты и попросила:

– Катрин, помоги мне, пожалуйста, отнеси покупки и побудь с малышом и Гийю. А я займусь этим господином.

Я готова была ее расцеловать! Кивнула солдату, забирая «роллей», подхватила на руки малыша, потом два пакета из крафтовой бумаги и пошла по лестнице наверх, в квартиру, не оборачиваясь. Через несколько минут звякнул дверной колокольчик. Я села на стул и заплакала. Хозяйка поднялась к нам наверх, уложила малышей и вернулась ко мне. Я уже немного успокоилась и только волновалась, что сейчас и она примется за расспросы. Но она сначала налила мне лимонад и только потом спросила: ферма, где я живу, неподалеку от водонапорной башни? Я кивнула, и у меня возникло странное ощущение: это не вопрос, она дает мне понять, что знает, почему я там оказалась. Мне расхотелось идти гулять по городу, лучше уж посидеть тут на кухне. Жена фотографа попросила меня показать, какие получились снимки, и мы заговорили о работе. Качество ее удивило, и она меня поздравила.

Потом принесла большую шляпную коробку и стала показывать работы своего мужа. В основном постановочные фотографии: натюрморты, ветки, разложенные на земле, букеты на заставленных множеством разных предметов столах; груды камней, похожие на скульптуры. Впечатляло искусство композиции. Каждая вещь на месте. Настоящие картины! От них веяло поэзией, хотя откуда она берется, я понять не могла. Жену фотографа растрогал мой интерес, видно, мои чувства отражались у меня на лице. Мы с ней раздумывали, в чем же секрет обаяния камней, веток и натюрмортов, когда снова звякнул дверной колокольчик.

На этот раз за мной пришел месье Марсель. Он заплатил за фотографии и даже за проявку моих пленок. Я хотела расплатиться сама, достала монету в пять франков. Мне дали ее мама с папой на прощание, когда привезли в пансион. Но месье Марсель, не сказав ни слова, отвел мою руку и заставил опустить монету обратно в карман. Жена фотографа попросила нас немного подождать. Она пошла в темную комнату и вернулась с тремя бобинами пленки. Большими бобинами, хватит на сотню фотографий. Она мне их подарила. А я ее расцеловала, не спрашивая разрешения. Как же я была счастлива, что мой заметно уменьшившийся запас снова пополнился. Откуда мне знать, когда кончатся мои странствия, а я ведь обещала Чайке, что привезу фотохронику своей войны.

На обратном пути я ни слова не сказала о встрече с немцем. Мне было стыдно за собственную дурость. Я прижимала к себе пакет с фотографиями, которые наконец-то могла подарить своим хозяевам. А у меня останутся негативы, и однажды – я не переставала надеяться – я напечатаю с них фотографии в лаборатории в Севре или вместе с Этьеном – где-нибудь, когда-нибудь… Я задремала под скрип колес, и, уверена, фермер улыбнулся, когда моя голова опустилась ему на плечо.

Алиса ждала меня, я обняла ее крепко-крепко. Знала бы она, какого страха я сегодня натерпелась.

После ужина вся семья уселась рассматривать фотографии, а мы с Алисой потихоньку ушли к себе в комнату. Нам не хотелось им мешать.

Пятница. Алиса закончила решать примеры, а я еще занималась с другими ребятами, которые не поняли, как делать вычитание. Скоро три и большая перемена. Ребят немного встревожила близкая гроза – черные тучи показались на горизонте. Мадемуазель Арманда заканчивала диктовку со старшими. Вдруг в дверь постучали. Учительница открыла и оказалась лицом к лицу с месье Марселем. Он сказал ей несколько слов, а потом позвал нас:

– Катрин, Алиса, берите сумки и идите сюда. Я жду.

Мы влезли в телегу, но он ничего нам не сказал и был мрачнее и молчаливей, чем обычно, – не подступиться. Но мы и так все поняли. Сидели, прижавшись друг к другу, как при бегстве из монастыря, – было ясно, нам снова предстоит переезд.

Прибыли. Хозяйка уже нас ждала. Она собрала нам вещи, сложила рюкзаки. Приготовила еще сумку с едой на дорогу. Я просто онемела от скорости, с какой все происходило. Все куда-то неслось, а мы даже не знали, в чем, собственно, дело.

Наконец хозяйка объяснила:

– Приезжала жена фотографа, сказала, кто-то написал донос, и немцы вот-вот нагрянут. Они вас ищут. Ее предупредил немецкий солдат, который приходил в ателье. Сказал, чтобы вы уехали до вечера и ни в коем случае не по южной дороге, потому что по ней идут немецкие войска. Просил передать тебе записку, Катрин. Постарался спасти вам жизнь, почему – не знаю, но так оно и есть. Поезжайте немедленно. Марсель отвезет вас к старой Терезе, а там вас проводят люди из Сопротивления. Не знаю, куда вы дальше поедете. Давайте я вас поцелую. Мы будем без вас скучать. Поезжайте, а после войны повидаемся. Пришлите о себе весточку.

И снова, как в тот, предыдущий раз, месье Марсель укрыл нас куском старой холстины, прежде чем пуститься в путь. Только теперь он погладил Алису по голове, а она замерла, уставившись на кур и уток, которые пощипывали на дворе траву, не думая о нас. Я-то уже смирилась, что снова теряю людей, которых научилась любить. Мы с месье Марселем обменялись взглядами. Но не сказали ни слова.

Сидя в телеге рядышком с Алисой, которая положила мне на колени голову, я стала читать записку на смятой бумажке. Она была по-французски, но написана не слишком правильно.

«Однажды позже войны ты пойдешь в кино смотреть мои фильмы. Я расскажу нашу встречу в той лавке, ты узнаешь нас. После фильма ты придешь меня повидать, мы будем говорить о фотографии и жизни».

Выходит, и среди немцев есть люди, которым не нравится война. Значит, рано или поздно безумие кончится. Очень хочется в это верить.

20

Фермер привез нас к старой Терезе – я видела ее и прежде, не то в деревне, не то у нас на ферме. Кто бы мог подумать, что она участвует в Сопротивлении? В шали на плечах, с ивовой корзинкой в руке, она выглядела такой смиренной, когда шла, едва передвигая ноги. Но я просто обомлела, услышав, как она распоряжается месье Марселем. Жалкая бабуся, какую я себе вообразила, рядом не стояла с этой пожилой энергичной женщиной, которая строго приказала: возвращайся, немцам, когда пожалуют, скажешь, мол, старая Тереза забрала девчонок, повезла их к тетке, своей родной сестре. Марсель хотел что-то возразить, но она не дала ему и слова сказать, тогда он наклонился, погладил Алису по щеке, а мне пожал руку. Слов он не нашел, да в них и нужды не было. Он сразу уехал, а старая Тереза увела нас в дом.

За кухней в углу она показала нам горшок, стоящий между двумя стенками, и не терпящим возражений тоном велела пописать.

В кухне нас ждал уже какой-то человек. Тереза, прихрамывая, обошла кухню, провела рукой по лбу, взяла хлеб со стола и положила нам в сумку, а потом подтолкнула нас к задней двери. Там стоял автомобиль, черный «рено-дофин» в одиннадцать лошадиных сил. При других обстоятельствах меня бы порадовало путешествие на таком автомобиле. Но сейчас ничто не радовало. Я боялась и беспокоилась. Мы с Алисой забрались на заднее сиденье, не спрашивая, кто, как и куда нас везет. Старая Тереза уселась рядом с водителем и что-то властно ему сказала. Он завел мотор, и тогда она обернулась к нам:

– Я вам двоюродная бабушка, вы сироты, мы с племянником везем вас к моей дочери. Вы жили на ферме, но сегодня утром я вас забрала. Спросят, отвечайте так. Остальное – мое дело. А пока спите, впереди долгая дорога. Дольше проспите – скорее приедете. Встретим патруль – пока вас не спросят, молчите. Делайте вид, что спите, даже если проснулись. Поехали.

Я обняла Алису, она прижалась ко мне покрепче, и я потихоньку спела ей нашу песенку: «Я чудо-мастер, склею все части…»

Мы закрыли глаза, но заснули совсем не сразу. Обнявшись, мы чувствовали себя спокойнее. Каждая вернулась к своим грезам, какие убаюкивали нас во время первого бегства. Так мы и ехали. Сумерки перешли в ночь, тихо урчал мотор, мы согревали друг друга. Погрузились в полусон, но держались настороже, боялись немцев, которые нас разыскивают. Кто мог донести на наших фермеров? Кто нас так невзлюбил, что заставил снова бежать?

На рассвете остановка посреди поля, мы мгновенно проснулись. Ночью, по счастью, нас никто не останавливал. Старая Тереза шепотом отправила нас пописать, и мы не заставили себя просить, побежали сразу. А когда сели обратно в автомобиль, получили от нее по куску хлеба, колбасы и пирога. Мимо плыли поля, холмы, деревья… Час за часом мы сидели молча, глядя, как холмы превращаются в горы, среди них зеленеют луговины, по ним бродят коровы и лошади, за ними небо и солнце, до которого рукой подать, как до облаков, похожих на разных животных.

Во второй половине дня мы остановились перед замком с большими застекленными окнами. К этому времени мы уже проголодались, и довольно сильно. Дверца автомобиля открылась, и наконец-то я смогла распрямить свои бедные ноги. Как же мне захотелось побегать, попрыгать, пройтись колесом!

Перед главным входом в замок – крыльцо в несколько ступенек. Справа раскинулся огород, засаженный всякими овощами, а слева на лужке с зеленой травой бегают и играют с громкими криками стайки ребятишек. Все вместе мне ужасно напомнило наш замок в Севре. Особенно веселые крики ребят, мы там тоже так веселились. И было это уже больше года назад. Алиса прижалась ко мне покрепче, думаю, встревожилась, что ей снова придется жить вместе с ровесниками. Беготня и веселье ее вовсе не радовали, по тому, как она вцепилась в мою руку, я чувствовала только ее тревогу

Старая Тереза не без труда поднялась по ступенькам. В прихожей нас ожидала женщина. Она обняла Терезу, молча прижала ее к груди и поцеловала. Нашему водителю она пожала руку, потом улыбнулась нам с Алисой:

– Добро пожаловать, девочки. Вы приехали в замок Панж, в Нижних Пиренеях. Здесь живут дети, тридцать три человека от двух до десяти лет. Ты, я думаю, Алиса? С завтрашнего дня будешь заниматься в среднем классе. А для тебя, Катрин, как ты понимаешь, класса у нас нет. Но мы вместе подумаем, чем тебе заняться. Нам, например, очень нужна воспитательница для занятий с малышами. Если сможешь их взять на себя, освободишь учителей. Если трудно с детьми, будешь помогать на кухне и в столовой. Мы все обсудим с тобой вечером. А пока Элиана, моя помощница, проводит вас на кухню. Думаю, вы проголодались, у вас был такой длинный день. К сожалению, возможности у нас ограниченны, я бы сказала, на грани катастрофы, но от обеда кое-что осталось, и есть свежая вода. Идите положите свои вещи. Увидимся позже.

Алиса испугалась, что нас могут разлучить, потянула меня за рукав и зашептала на ухо, что ей страшно. Здесь столько детей. Дети ее не любят. Она это знает. И я тоже. Ровесников Алиса не интересует, скорее пугает. Но они легко забывают о ней или вообще не замечают. На ней словно надета шапка-невидимка, которая прячет ее от остальных. Она разучилась играть, забыла все игры, и желание веселиться у нее тоже пропало. Я тревожилась за мою Алису. Я ведь знала наизусть, как все будет. Сначала дети оглядят ее с любопытством, посмеются над ней, а потом отстанут и забудут, как будто ее и вовсе нет. Не знаю почему, но у Алисы с ровесниками всегда повторялась одна и та же история. Я это видела в монастыре, видела в деревенской школе.

– Как ты думаешь, куры, утки, кролики меня вспоминают? Они скучают без меня, как по-твоему? Им теперь одиноко, да? А какие здесь у меня будут обязанности?

Я не знала, что ей ответить, и повела в столовую, где нас ждали несколько холодных картошек и два куска хлеба, слегка смазанных топленым жиром. Прощайте, яблочные пироги и сало. Похоже, мы снова будем голодать.

В огромном дортуаре кровати поставлены в два ряда друг напротив друга, двадцать с одной стороны и двадцать с другой. Мы положили свои рюкзаки на две кровати с краю, но не решились их сдвинуть, нарушив казарменный порядок, царивший в спальне. Когда Алиса убедилась, что, лежа в кроватях, мы сможем взяться за руки, она немного успокоилась. Элиана провела нас по замку и рассказала, что здесь живут дети из окрестных деревень, старшие днем учатся, а младшие играют, лепят или рисуют, с ними занимаются утром и после дневного сна до ужина. Это сиротский дом. Когда дети подрастают, они уезжают в другие такие же дома, а иногда, что гораздо лучше, находят себе семью. Но сейчас времена тяжелые, так что на семью рассчитывать не приходится.

– А что такое дом сирот? – спросила меня Алиса, когда мы остались одни.

У меня недостало мужества сказать, что это дом для таких же детей, как она, у которых нет родителей, которые лишились семьи. Я промямлила, что тут живут самые разные дети. Но, думаю, Алиса все поняла сама. Я слышала, как она процедила сквозь зубы, что дом этот ненавидит и будет ненавидеть до того дня, пока мы отсюда не уедем.

Ужин вечером был ровно такой, как я и думала: он нас не отяготил. Суп жидкий-прежидкий, скорее бульон, чем похлебка, какую мы обычно ели на ферме. Хлеб черствый и всего по кусочку. Дети не теряли ни капли, ни крошки, в столовой царила тишина во все время еды.

Начальница позвала меня к себе в кабинет, а Алису отослала спать вместе с остальными. Алиса боялась идти одна в дортуар, и я ласково на нее посмотрела, молча обещая, что скоро приду, возьму ее за руку и она спокойно заснет. В кабинете мадам Панж, владелица замка и начальница сиротского дома, пригласила меня сесть. Я не стала ждать ее предложений, какими бы они ни были, у меня был свой план, и я собиралась его исполнить. Мне совсем не хотелось быть при кухне или на посылках, хотя я готова была поработать и там при необходимости. Я рассказала мадам Панж, что учила чтению, письму и четырем действиям арифметики младших детей в деревенской школе, что научила читать и писать Алису. Что я отвечала за фотоклуб в другой школе и занималась фотографией у самых лучших фотографов в Париже. Я вполне способна помочь младшим детям делать уроки и готова взять на себя занятия с ними в свободное время. Я знаю песенки, игры, сказки разных стран мира и еще я участвовала в театральных представлениях. Я, конечно, еще не взрослая, но жизнь научила меня справляться с трудностями и заботиться о других.

Я очень хотела убедить ее и болтала, как мадемуазель Арманда в самые худшие свои дни.

Дело кончилось тем, что начальница меня остановила и на все согласилась. Хорошо, я буду заниматься с детьми, даже со средней группой. Отвечать за них буду днем и ночью. Это позволит облегчить непосильную нагрузку другим учителям. Но группу мне доверят небольшую, чтобы я уж точно с ней справилась. Еще она потребовала, чтобы я ходила в здешнюю библиотеку и читала в свободное время книги. То есть когда ребята лягут спать. Начальница сама проследит, читаю ли я. Чтение – необходимое для меня подспорье, чтобы не терять времени даром, раз у меня нет возможности здесь учиться. Обещание, что я получу в свое распоряжение книги, меня воодушевило. Еще бы! Все последнее время я если и читала, то только журналы о модах и кино, а это малопитательная пища. Я обрадовалась, что снова буду читать романы с влюбленными героинями, дружными семьями, необыкновенными приключениями.

Начальница разрешила мне спать в дортуаре вместе с детьми помладше. Хорошо, если я всегда буду рядом с ними. И потом, она заметила, как встревожена маленькая Алиса, со мной рядом ей будет гораздо спокойнее.

21

И вот я снова учу читать и писать восьмерых ребятишек, на этот раз даже без букваря. В замке нет детских книг для маленьких, а книги из библиотеки, очень заманчивые, с которыми я только начинаю знакомиться, конечно, для них слишком сложны. Зато библиотека просто набита словарями и энциклопедиями, любыми, какие хочешь, и по ботанике, и по медицине, по энтомологии, географии, истории… Но как мне их использовать на уроках с маленькими? Хорошо еще, что и здесь, как в деревенской школе, где я занималась с детьми, чтобы у мадемуазель Арманды было больше времени красить ресницы, я могу учить как хочу. В огромном замке, где нет электричества и плоховато с едой, с учителями тоже плоховато, их очень мало, так что вряд ли они будут следить за моим преподаванием.

Думаю, мой приезд сюда – удача: я тут нужна. А для меня это главное. Я тоже хочу посильно участвовать в войне и готова отдавать работе всю душу. Я вспомнила методы школы в Севре и решила, что будет совсем не плохо, если я избавлю детей от скуки и занудства. Нечего сидеть в классе рядком, как репки на грядке, и бояться пошевелиться из-за глупой угрозы, что сейчас накажут! Я постаралась как можно меньше торчать с детьми в классе, потому что сама этого терпеть не могу. Иногда утром, иногда во второй половине дня мы отправлялись в парк или в маленький лесок позади замка и собирали цветы, травки и насекомых, названия которых я знала. Потом ребята мне их рисовали. А когда возвращались в класс, записывали в тетрадь новые слова. Я рассказывала им истории, а потом коротко записывала их на доске. Учила делить слова на слоги, строить предложения. Я старалась вспомнить, как работали с нами учителя из Дома детей, и придумывала свои новые способы. Как я рада, что здесь такая хорошая библиотека, в книгах я всегда нахожу то, чего мне не хватает. В атласе-определителе растений – названия цветов, кустов и деревьев, а из толкового словаря выписываю слова, которые красиво звучат и означают что-то хорошее. Такие слова стоит узнать и запомнить.

Алиса не завела себе подруг-ровесниц, на переменках она опять сидит одна, пока все остальные играют. И всегда держится поближе ко мне. Я бы сказала, глаз с меня не спускает. И все время пишет письма брату, хотя об их отправке по почте, конечно, не может быть и речи. Рассказывает, что делала днем, что узнала нового, и спрашивает: где он сейчас? Как себя чувствует? Что делает? Он очень далеко? Когда они увидятся? Он ест досыта?

О нашей тощей еде и своих страхах в ледяном замке она ему не пишет. Не пишет и о том, что боится здешних детей и опасается взрослых, которые ее окружают. Зато пишет обо мне, написала, что я «ласковая и сильная» и много делаю для нее и других детей из нашей группы. Закончив писать письмо, она дает мне его прочитать, потом складывает и прячет под матрас.

А я невольно продолжаю задавать себе все тот же вопрос: неужели нас подвели письма, которые я отнесла на почту в Лиможе? От наших фермеров я не получила никаких вестей и боюсь, как бы они не оказались из-за нас в беде… Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, работаю с утра до ночи. И всегда, когда мы идем на прогулку, беру с собой фотоаппарат. Мне очень нравится фотографировать детей: вот они бегают на лужайке, мелькают среди деревьев, вот наблюдают за муравьем, встав на четвереньки.

– Катрин, можно ты прочитаешь мне письмо от брата?

Алиса сегодня особенно грустная, и мне хочется ее подбодрить, так что я сразу беру пачку писем, которые знаю чуть ли не наизусть, и читаю ей. Она теперь может и сама их читать, но ей хочется услышать их моим голосом. Хорошо знакомые, ставшие привычными слова оживают. Мне нравится ее брат, хотя я его никогда не видела. Только ему удается вызвать на лице Алисы улыбку, успокоить ее настолько, что она в конце концов засыпает.

Я тоже тайком у себя в тетради пишу письма Этьену. Алиса спит, и я ухожу из дортуара. Там и ночью нет тишины – дети беспокойно ворочаются. Кто-то легонько похрапывает, видно простудился. Другой сипит как паровоз, он астматик. А этот, что-то бормоча, сбросил с себя одеяло и грубую простыню, скрипит зубами, а потом вскрикнул и заплакал – ему приснилось что-то страшное. Страхи и боль проснулись, когда он заснул. Я пользуюсь временем, когда все спят, и отправляюсь в библиотеку. Устраиваюсь там и пишу дневник, у меня в тетради с каждым днем все меньше белых страничек. Иногда наугад вытаскиваю и листаю какую-нибудь книгу. А иногда перечитываю ту, что меня потрясла.

Сегодня вечером я в третий раз с тех пор, как мы приехали в замок Панж, начала со страстью перечитывать «Красное и черное»: «Городок Верьер, пожалуй, один из самых живописных во Франш-Конте. Белые домики с островерхими крышами красной черепицы раскинулись по склону холма, где купы мощных каштанов поднимаются из каждой лощинки…»[28]

Я открыла для себя Стендаля, Золя, Дафну Дюморье и ее героиню Ребекку. Книги – моя пища. Любовные истории, жизненные перипетии героев и героинь так волнуют меня, что я забываю, до чего мне хочется есть, хотя ужинали мы совсем недавно. Сегодня мне понадобились еще и сказки Перро, хочу выбрать какую-нибудь и прочитать завтра ребятам. «Мальчика-с Пальчик» я отмела сразу, слишком много грустных моментов для сирот, а вот «Кот в сапогах» – совсем другое дело. Кот их, конечно, насмешит. Уж этот хитрец заманит их в сказочную страну, подальше от невеселых мыслей.

Утром я заметила в самой младшей группе трех девочек, которые держатся ото всех в сторонке. Грустные до невозможности. Недавно вместе приехали и не хотят разлучаться и здесь. Я сразу поняла, что они, как и мы с Алисой, еврейки, которым помогают люди из Сопротивления. За обедом я заметила, как они смотрят на кусочек сала у себя в тарелках, – им очень хочется, но они не решаются. Я подошла к ним и шепнула, что и мне не позволено есть свинину, но война и голод снимают запреты. Сказала, что Бог все понимает, он добрый и мудрый. Девочки вмиг расправились с салом, на которое только что косились с опаской.

Завтра предложу другим учительницам собрать всех детей вместе, пусть послушают сказки, которые я буду рассказывать. Не знаю, сколько евреев живет у нас в замке, но уверена, их немало. У себя в группе я заметила мальчика по имени Люко, но он никогда сразу не отзывается на свое имя. Приходится окликать его раза по три, прежде чем он сообразит, что Люко – это он, и наконец отзовется. Я часто его окликаю, хочу, чтобы у него выработался рефлекс и он отзывался сразу, как только услышит имя, которое, как видно, недавно получил. Если уж я его заметила, то взрослым людям, которые нас ищут, обнаружить его будет пара пустяков, так что я очень стараюсь, чтобы он привык к новому имени. И, понятно, ни с кем это не обсуждаю.

Начальница, разумеется, в курсе, но я не уверена, знают ли остальные взрослые в замке, что среди детей есть евреи, которых прячут под фальшивыми именами. Не знаю, сироты эти три новенькие девочки или, как я, просто не получают известий от родителей. Но я вижу, они напряжены, напуганы и, даже если играют, им совсем не весело, а по ночам я слышу тихий плач в подушку в дортуаре. Но я не допускаю до себя отчаяния, которое ходит за мной по пятам, подстерегает днем и ночью. Я отвечаю за своих ребятишек. Я должна служить им примером бодрости и хорошего настроения.

Прочитав несколько раз подряд «Кота в сапогах», возвращаюсь к Жюльену Сорелю с его страстями и сомнениями. И, только когда свеча сама по себе гаснет, истаяв до последней капли, отправляюсь спать. Тихонько иду по дортуару, укрываю одеялом одного, глажу по голове другого – ему, похоже, снится что-то плохое, шепчу ласковые слова третьему – он спрятал голову под подушку и плачет. И обязательно целую Алису, она и во сне ждет меня и слегка улыбается, когда мои губы касаются ее лба.

Я самая юная учительница и, похоже, раздражаю остальных. Молодостью, а еще больше методами, какими учу детей. Старушки не видели ничего, кроме государственной школы, и действуют по заветам Жюля Ферри[29]. Они не понимают, чего я хочу и что делаю. Я попробовала объяснить, но говорила как будто со стенкой, звук не проходит – замуровано. Я им кажусь легкомысленной девчонкой, которая ничего не смыслит в жизни. Сидите, старые совы, на своей сухой ветке, мне до вас дела нет. Начальница молчит. Судя по всему, она меня понимает и даже одобряет. А я знаю, моим ребятам интересно все: новые слова, названия цветов и научные названия облаков – для меня это главное.

Замок стоит в нескольких километрах от ближайшей деревни, и только повар ходит туда раз в неделю на рынок. Так что я снова взаперти и на этот раз без всякой надежды куда-то поехать и проявить пленки. Правда, иногда я позволяю себе небольшие вылазки, когда кто-то из взрослых присматривает за детьми, а они сидят и делают уроки. Далеко от замка не ухожу, но все-таки отдыхаю немного и знакомлюсь с окрестностями. Я с нежностью вспоминаю жену фотографа, благодаря ее подарку я продолжаю свою историю в картинках. Теперь я перестала снимать тени, они остались в прошлом вместе с фермой, сейчас меня больше занимают лица. Я сделала много фотографий детишек за игрой, но чувствую: пора снимать каждого в отдельности. Глядя в видоискатель, я стараюсь увидеть тени и свет, которые прячутся внутри них.

Я впервые заметила, что «роллей» так устроен, что заставляет меня нагибаться и склонять голову, когда я хочу увидеть то, что мне интересно, то есть он возвращает мне рост ребенка. Я складываюсь пополам, сбрасываю десять лет и вижу все так, словно снова стала маленькой. Когда я заметила эту особенность своего друга-фотика, то словно заново с ним познакомилась, и мы стали охотиться с еще большим азартом. «Роллей» схватывает мир детей в мельчайших деталях, потому что он с ними наравне.

Во время перемен я брожу по аллеям парка и вглядываюсь в лица. Ловлю момент, чтобы все совпало: освещение, ракурс, лепка черт, напряжение чувств.

Я всегда наготове, осторожно поворачиваю левой рукой колесико видоискателя, наводя на резкость, а потом нажимаю на спуск. На несколько секунд замираю в сомнении, а потом перевожу кадр. И «роллей» готов для следующего снимка, готов впустить в себя новую замечательную картинку, которая меня уже ждет.

Впервые в жизни я так целеустремленно занималась именно портретами. Я всегда любила движение и считала, что двигается, конечно же, тело, руки, ноги… Но на самом деле, если приглядеться, в непрестанном, но незаметном простому глазу движении находится именно лицо. Видоискатель дал мне возможность открыть эти едва заметные колебания света и тени.

Я решила сделать портреты всех детей в школе, каждый день выбирала двоих или троих и следила за ними издалека. Сегодня я решила сфотографировать трех наших новеньких, они все еще напуганы и жмутся по углам. Маленькие пичужки, примостившиеся на веточке жизни, они еще не оперились, у них нет крыльев, чтобы летать самостоятельно, поэтому они постоянно чувствуют себя на краю бездны. Я сфотографировала их вместе и хотела потом снять каждую по отдельности. Но не удалось. Две из них словно примагничены друг к другу, они или держатся за руки, или прижимаются плечо к плечу, или соприкасаются носками туфель. Неразлучники, как попугайчики, которые всю жизнь вместе. Я ходила вокруг них, а они на меня поглядывали, вопросительно, но без страха. Они поняли, что я такая же, как они, мы спасаемся, нас спрятали в этом замке. По словам, которые я им прошептала, они разгадали наш общий секрет. Приглядываясь к ним, я им улыбалась, потом сплясала индейский танец, шаг вперед – шаг назад, а потом постаралась подружиться, рассказала, как фотографировала хозяев фермы в их самой нарядной одежде солнечным воскресеньем под огромным дубом, которому не одна сотня лет.

Я пробудила в малышках любопытство, а сама все кружила вокруг них, то подходила совсем близко, то отходила подальше. И осталась довольна фотографиями, которые сегодня сделала. Фотоаппарат позволил приблизить принцесс-недотрог, а мне удалось заставить их улыбнуться, изображая, как бурчал по-медвежьи фермер, как неподвижно застыла вся семья, ожидая вылета птички. Я все преувеличила, возможно, даже слишком, но я их рассмешила, а это главное! Три раненых пичуги развеселились.

Перемена кончилась, и я вернулась к своей группе, на прощание подмигнув всем троим.

Мне хочется научить своих ребят смотреть, и я принесла в класс китайскую фарфоровую вазу из библиотеки. На ней с большим изяществом нарисованы прихотливые деревья и венценосные журавли. Я не знаю, старинная она и очень дорогая или, наоборот, дешевая подделка, но дело не в этом, она красивая, эта ваза. Я попросила детей подойти и рассмотреть все рисунки, а потом описать ее словами как можно точнее: из чего она сделана, цвет, форму, что нарисовано. Задание трудное, но ребята охотно на него откликнулись, им хотелось, чтобы я была довольна. Они меня любят, им со мной хорошо. Веселее, чем с ворчливыми совами. Я слушала и записывала все, что они о вазе говорили, а потом продиктовала каждому одну из его фраз, чтобы он ее тоже написал. Тем, кто еще не освоился с письмом, я помогаю, а тех, кто уже может справиться сам, подбадриваю. Исправляю орфографические ошибки. Во всяком случае, стараюсь. По части грамотности я не слишком большой специалист. Но у меня под рукой словарь, если надо, сразу проверяю. Надеюсь, что и с грамматикой не наделала много глупостей. Я заставляю себя каждый вечер выучивать грамматическое правило, а потом мы его разбираем в классе, но я никогда не уверена в себе и уж точно собой не горжусь.

Под конец я попросила детей нарисовать вазу цветными карандашами в тетради, но рисунок придумать свой.

Учебный день шел к концу, головы склонились над тетрадными листками, кое-кто от старания высунул язык, и передо мной снова появились чудесные портреты, которые я могла бы снять. Но я не решилась вытащить «роллей». Или я учительница, или фотограф – одно из двух. Так мне кажется. Алиса нарисовала на своей вазе дерево без листьев черным карандашом. У дерева выступают корни и почти что повторяют рисунок ветвей. Она не забыла оттушевать тень от дерева, и корни тоже повторили эту тень. Я была поражена, с одной стороны, гармоничностью ее рисунка, а с другой – чернотой и мрачностью теней.

Ужин закончился, я сижу в темноте и держу Алису за руку, жду, когда она заснет.

Она едва слышно шепчет:

– Ненавижу это место, а тебя люблю.

Ей не хочется погружаться в сон, она крепко сжимает мои пальцы, страшась новой долгой ночи. Больше всего она боится кошмаров, от которых просыпается и сидит одна в темноте на краю кровати.

Когда я чувствую, что ее рука расслабилась, что она наконец заснула, я встаю и иду готовиться к завтрашнему дню.

Я попросила разрешения у начальницы отправиться завтра с моей группой на пикник. И получила его. Несколько дней тому назад я бродила по окрестностям и обнаружила небольшое болотце совсем недалеко от замка. В нем было полно маленьких лягушек и головастиков. И мне так захотелось поделиться своим открытием с ребятами! А когда мы сядем есть, я расскажу им сказку про заколдованного принца. Она их позабавит и отвлечет от голодных воплей в животе, который никогда не бывает сытым. Я приметила несколько мест, где полно спелой ежевики, и заранее облизываюсь при мысли о сладкой ягоде и перепачканных мордашках.

Мне не стоило большого труда наладить контакт с мадам Панж, ей любопытны мои методы, она находит их «интересными, хотя и непривычными». Она защищает меня перед другими учительницами, которым не нравится наша учеба на свежем воздухе и то, что после уроков я бегаю с фотоаппаратом. Зато начальница видит, что моя группа учится с удовольствием, что ребята делают успехи и в чтении, и в письме и каждый день с радостью заучивают новые слова. Она понимает, сколько мне приходится работать, видит, как я роюсь в энциклопедиях и словарях. Иногда она тоже сидит вечерами в библиотеке, и я рассказываю ей о своих находках и планах на будущее. Однажды она поцеловала меня и произнесла слова, которые растрогали меня до глубины души:

– Ты приносишь радость в дом, где ее так мало. Не знаю, как и благодарить тебя!

Я ухожу из библиотеки только после того, как до тонкости усвоила процесс превращения головастика в лягушку. А перед сном старательно повторяю все, что почерпнула из нескольких книг. Вылупившиеся из икринок головастики держатся стайкой и думают только о еде. Для полного превращения им требуется несколько месяцев – точное время зависит от температуры и качества пищи… На середине собственной лекции я заснула. В один миг, сама не заметив как.

22

Моя средняя группа готова с утра пораньше. Детишки просто сгорают от нетерпения. Даже Алиса. Она чувствует, сколько радости доставляют мне такие вылазки. Я заглянула на кухню и взяла что смогла, чтобы накормить всю компанию в обед, и мы, распевая песню, пустились в путь по тропинке, что начинается позади замка. «Километр пешком, пешком, пешком // Весело пройдем с мешком, мешком, мешком…»

Я постаралась вспомнить все песенки, которые пела с мамой, а потом в Севре, научила им ребятишек, и теперь они распевают их во все горло.

Путь мне показался длиннее, чем неделю тому назад. Правда, сегодня по нему шагали ноги-коротышки. К болотцу мы пришли часов в одиннадцать. И я рассмеялась, взглянув на изумленные глазенки класса. Как оказалось, большинство никогда не видели головастиков, а кое-кто и лягушек. Открытие их поразило. Мы все уселись на траве, и я стала рассказывать, как головастики превращаются в лягушек. Ребята не верили своим ушам и задали мне миллион вопросов. Я, когда могла, отвечала, а когда не могла, запоминала и обещала ответить позже. Вечером пойду в библиотеку и завтра смогу удовлетворить их любопытство. Во время обеда я рассказала им сказку о принце, которого злая колдунья превратила в жабу, и как его потом расколдовали.

Ребятам сказка понравилась, и они, несмотря на скудное меню – немного холодной картошки с кусочком хлеба, – хоть на какое-то время забыли о голоде. После еды я предложила им поиграть. Они водили хоровод, играли в салочки и в кошки-мышки. Одна Алиса сидела возле меня и смотрела, как завороженная, на темное болотце. Я с фотоаппаратом в руках приглядывалась к миру через видоискатель и не раз нажимала на спуск. Я захватила с собой тетради, чтобы дети написали хоть несколько слов, а главное, нарисовали превращение жабы в прекрасного принца. Мы пустились в обратный путь часов около четырех, усталые от долгого-предолгого дня и очень довольные. Нам понадобилось часа два, чтобы добраться до замка Панж. А там мы поняли, что день был ужасен.

Мы подошли к воротам, и меня поразило, что вокруг слишком уж тихо. Алиса первая спросила:

– А где все? Почему во дворе никто не играет?

Я вмиг почувствовала: опасность! Случилось что-то недоброе. Помахала руками, собирая детей в стайку, и увела в маленький лесок в овражке. Объяснять ничего не пришлось, все послушно и молча побежали со мной в укрытие. Только Люко, мальчуган, который постоянно забывал свое имя, застыл на месте. Окаменел, вместо того чтобы бежать. Алиса взяла его за руку и потянула изо всех сил. Он стронулся с места и побрел совершенно потерянный. Все устроились на траве в кустах и сидели тихо как мышки. Я не знала, что делать. Просто ничего не соображала от страха. Так мы и просидели, наверное, с четверть часа, и вдруг я увидела мадам Панж, она шла одна в сторону нашего леска. Я шепнула детям, чтобы они сидели, пока я их не позову, а сама встала и пошла навстречу мадам Панж. Она подбежала и чуть ли не упала в мои объятия.

Она плакала у меня на плече и, казалось, никогда не успокоится. Она выглядела беззащитной и словно внезапно постаревшей. Наконец выплакавшись, она рассказала, что случилось утром. Буквально через полчаса после нашего ухода явились немцы. Трое встали у дверей ее кабинета, чтобы она не могла никого предупредить, и потребовали документы детей. Другие в это время обходили классы и выводили всех во двор. Они провели перекличку, заставляли каждого назваться по имени и фамилии. А после этого задавали вопросы. Спрашивали, откуда кто приехал, как звали родителей, или впрямую: ты еврей? Новенькие девочки не откликнулись на перекличке. Ни одна из трех не шелохнулась. Немцы сразу поняли, что они или не знают имен, или страшно испуганы. Девочек подозвали, и один из них принялся их расспрашивать на правильном французском языке, но с акцентом:

– Ты еврейка? А ты?

И одна из новеньких робко ответила:

– Нет, нам нельзя, мы не евреи, мы не евреи…

Солдаты расхохотались и стали изучать их удостоверения. Старший что-то приказал другим, девочек посадили в машину. Он сказал мадам Панж, что ее надо бы наказать за укрывательство евреев, но так уж и быть…

– Она могла и не знать, что бумаги фальшивые, – сказал старший по-французски и подмигнул остальным.

Девочки громко плакали и кричали, когда их увозили… Потом череда открытых машин цвета хаки укатила, а начальница с остальными учительницами остались стоять вместе с ребятами. Они не могли прийти в себя от того, что случилось. Так быстро. В один момент.

Я поняла: не придумай я прогулку, и меня, и Алису, и маленького Люко тоже могли увезти на зеленых немецких машинах. Алиса поймала мою руку и крепко сжала. Остальные ребята, ничего не знавшие о нас, поняли одно: солдаты увезли девочек, потому что война. Мадам Панж проводила нас в замок. Потом к нам привели еще восемь ребятишек. Их, нас с Алисой и Люко оставили в комнате, а всех остальных отправили спать. Встревожены были все дети, они не понимали, что творится. Одна из учительниц отвела нас в подвал и объяснила, что мы будем здесь прятаться, пока взрослые не придумают что-нибудь получше. Значит, эти восемь ребят тоже евреи, а я раньше и не догадывалась. Немцы тоже не догадались, потому что ребята уверенно называли свои имена, сразу откликались. Восьмерым удалось забыть настоящие фамилии, и это спасло им жизнь. А у трех маленьких девочек недостало силы. Они были слишком беспомощными, слишком напуганными. Маленькие пичужки выпали из гнезда… Мне хотелось обнять всех малышей разом, я попросила их взяться за руки и прижаться друг к другу покрепче. Алиса все еще держала за руку Люко, а он так и не произнес ни единого слова. Он никогда бы не прошел проверки с удостоверением личности, это понимали все, и он тоже.

Эту ночь мы провели на полу, завернувшись в одеяла, которые принесли нам мадам Панж и повар. «Пока будем ждать», – сказала нам начальница, не уточнив, чего именно. Я устроила ребятню так, чтобы все спали рядышком и могли держаться друг за друга. Убедившись, что дети уснули, я поднялась к мадам Панж. Она была в смятении и даже не пыталась его скрыть. У нее не было прямой связи с Сопротивлением. Но еще в полдень одна учительница уехала в горы. Они надеются на партизан. Учительница все им расскажет, и они найдут решение. Мадам Панж понимала, что мы все, одиннадцать человек, должны уехать отсюда как можно скорее. Но куда? И каким образом? Этого она не знала и потихоньку плакала.

Я смотрела на спящих малышей и пыталась придумать, как могу их защитить. Думала, смогут ли они бежать все вместе. Взглянула на Люко – он дрожит во сне. И тут же поняла, что Алиса не спит – ее ручка ласково гладит его по голове.

В пять часов утра по лестнице в подвал спустились двое мужчин. С ними была учительница, которая ездила в горы и знала, где находится убежище партизан, потому что ее брат и муж были бойцами тайного фронта Сопротивления. Они тоже ушли в тень, чтобы продолжать воевать. А я не спала всю ночь, тревожась, что с нами будет. Мужчины коротко сказали, что дети должны уйти с ними в горы прямо сейчас, до рассвета. Учительницы принесли рюкзаки с нашими вещами, разбудили детей и повторяли, что этим людям мы можем доверять. Они увезут нас из замка, потому что оставаться здесь стало опасно. Я проверила рюкзак, все ли на месте. Несколько фотографий, мои пленки, записная книжка, записка немецкого солдата, одежда. Да, все в порядке. Кто-то положил мне еще «Красное и черное»! Я подняла глаза и встретила улыбку мадам Панж.

У меня в «роллее» три фотографии девочек-евреек. Негативы на пленке. Черные лица на светлом фоне.

Мы дошли до первого перевала. Партизаны тянули и подталкивали тех, кто отставал, двоих самых маленьких взяли на руки.

А когда стали спускаться по склону вниз, Алиса вспомнила, что все письма, которые она писала брату, остались под матрасом в дортуаре. И она впервые за много-много месяцев заплакала, застыв на месте. Я взяла ее за руку, крепко сжала, пообещала, что она обязательно встретится с братом и тогда никакие письма уже не будут нужны. Но Алиса не хотела идти дальше. В один миг она растеряла все свои силы, все свое мужество. Я уговаривала, умоляла, просила собраться, мы же в горах, мы… Но Алиса стояла неподвижно, смотрела в никуда и не откликалась на мои мольбы.

Шедший позади всех Люко догнал нас и взял Алису за руку. И тогда она сдвинулась с места, хотя он не тянул ее и не сказал ни слова. Она пошла за ним, и вот так, держась за руки, они одолели еще один перевал, а там уже было недалеко и до убежища, где нас ждали с теплым молоком и хлебом, намазанным маслом.

23

Когда наши провожатые, тихонько переговариваясь, вышли, я не могла не насторожиться. Я приоткрыла окно и закрыла глаза, чтобы сосредоточеннее ловить слова, которые говорились почти шепотом. И поняла: они собираются неожиданно напасть на немцев.

– Лучше всего, если детонатор сработает, когда боши будут переходить мост. Мост взлетит, они вместе с ним, точка! Можно возвращаться. В худшем случае, если мост взорвется без них, мы все равно их задержим. Им придется делать крюк в пятьдесят километров, а за это время мы успеем им подготовить еще один сюрприз. Ты, Жако, пойдешь первым и прикрепишь взрывчатку к правой стойке моста. Раймон, ты на стреме, малейшее подозрительное движение – бегом к нам. А я подготовлю все, что нужно, когда придет время. Так что, Господи, благослови!

Мужчины ходили, что-то делали, а о нас, похоже, и думать забыли. Их старшего звали Антуан, он подошел ко мне и сказал, что они займутся нами, когда вернутся. Пока их не будет, велел присматривать за ребятней. Они придут к вечеру. Он ткнул пальцем в стенной шкаф, потом показал на кастрюлю и очаг. «И ни в коем случае не высовывать нос наружу». Он повторил мне это раза три.

– Вы, конечно, в горах, тут трудно вас разглядеть, но лучше не показывайтесь. Осторожность лишней не бывает.

Под конец совсем тихо Антуан шепнул мне, что, если вдруг они не вернутся, мне придется самой спуститься вниз вместе с детьми. Он показал мне лес позади нашего убежища и ведущую вниз дорогу.

– Пойдете все прямо и выйдете к хутору с четырьмя домами. Туда примерно часа два ходу, ну, с такой малышней, возможно, три. На хуторе войдете в первый дом и скажете, что вас прислал Антуан. Расскажете, что произошло. Там все моя родня, и мы все воюем. Но ты не беспокойся, мы наверняка вернемся к вечеру. Поужинаем, отдохнем, а завтра на рассвете двинем дальше. Устрой ребят поудобнее. Тут под матрасом есть одеяла, на всех не хватит, но, если потесней прижаться, сойдет.

Когда парни ушли, я поняла, что не знаю других молитв, кроме тех, что выучила в монастыре. Я прочитала «Богородица, Дево, радуйся» и скрестила пальцы, всеми силами души умоляя, чтобы они вернулись сегодня вечером. Чтобы нас не бросили. Чтобы все остались живы.

Дом был маленьким, особо не развернешься. В углу лежал большой кусок парашютного шелка, я расстелила его на полу и сказала малышам, чтобы они ложились, а потом укрыла их одеялами, которые нашла под матрасом единственной кровати. Напевая колыбельную, я погладила несколько щечек, поцеловала несколько лобиков. Когда мой крошечный мирок успокоился, я уселась на кровати, обняла коленки и стала ждать.

Похоже, что я, как и мои ребятки, тоже дремала до половины дня. Ночь в подвале, долгий переход, страхи, волнения – конечно, мы устали. Солнце было уже высоко, когда одеяло стало шевелиться, а ребята просыпаться. Вскоре все уже проснулись и захныкали, что голодные. Какое же гадство эта война! Как мне надоело утешать голодных малышей тем, что жизнь – она вот такая, требует терпения и сил. Я вспомнила о стенном шкафе и встала, чтобы посмотреть, что там есть. На многое я не рассчитывала. Может, найду несколько сухарей или плитку шоколада, разделю по кусочку, хотя этим мою команду не накормишь. Чудо из чудес! У меня просто глаза на лоб полезли, когда я увидела три большие пачки макарон. Я задумалась, имею ли я право сварить все три. Но думала недолго. Решилась, когда ребятишки облепили меня и стали от радости смеяться. Теперь-то я поняла, что значит «слюнки текут». У меня набежал полный рот слюны, я стояла и облизывалась при одной только мысли о неожиданном пире.

У нас была кастрюля и четыре тарелки. Я трижды кипятила воду, чтобы сварить все макароны, и кормила детей в три очереди. Пришлось строго приказать: младшие едят первыми, старшие – последними. Тарелки ходили по кругу от одного к другому. Часа два ушло на то, чтобы все наконец насытились. Ждать нам стало полегче, хоть мы и не знали, чего ждем и что ждет нас.

Я рассказывала сказки, за журчанием слов время текло незаметнее. Кое-кто из малышей заснул, убаюканный моим голосом, а те, что постарше, слушали, затаив дыхание, про Бабу-ягу, костяную ногу. Сытые животы согревали нас, как печка, и часы утекали не слишком заметно. Смеркалось, лес вокруг погружался в темноту, а мы – в полудрему, как вдруг снаружи послышались голоса. Мы встрепенулись и замерли, скованные вспыхнувшим страхом. Дверь открылась, и вошли наши знакомые, те самые парни, которые шли с нами утром. Они принесли хлеб и яйца. Я закрыла глаза и стала благодарить уж не знаю какого Бога за то, что оставил их в живых, что избавил меня от лесной дороги, по которой надо идти с малышами все прямо, прямо…

– Отличный денек, ребятки! Надавали фрицам по первое число! И смотрите, что вам принесли! Жратва – первый сорт!

На рассвете, после темной-темной ночи без снов и всхлипов, мы снова вместе с нашими партизанами пустились в путь. Отправились «все прямо» на хутор. Я была рада идти следом за людьми, которые ничего не боятся. Рада побыть ребенком среди взрослых.

Молодая женщина заранее распахнула дверь. Она увидела, как мы спускаемся, и ждала нас с кружками парного молока и кофе. Я заметила ее издалека. Она стояла посреди дороги и махала нам поднятыми над головой руками. Мы подошли, и она бросилась на шею главному, а он подхватил ее и стал кружить, а мы стали смеяться и тоже кружиться, подхваченные вихрем их любви. Женщина провела нас в дом и заговорила с парнями на неведомом языке. Я присматривала за ребятами, они захлебываясь пили молоко и набивали рот хлебом с вареньем. Я пыталась, но не могла понять, что происходит в комнате и что готовит нам разговор на неведомом мне языке. Прошло довольно много времени, прежде чем женщина обратилась к нам:

– Вы сейчас разобьетесь на пары, пусть каждый выберет, с кем хочет быть. Кто-то останется один, потому что вас одиннадцать. И мы спрячем вас в семьях на горных хуторах. У нас здесь не любят немцев, и, если они решили вас сгубить, мы им этого не позволим. Давайте быстренько выбирайте дружков, подружек, а потом в путь.

Все и вправду быстро разбились на пары. Алиса, ни секунды не раздумывая, тут же взяла за руку меня. Ребята сбились в кучку, и я не сразу увидела, что в одиночестве остался Люко. Он тихо сидел у краешка стола. Никто не взял его за руку, а может, и он не успел схватить за руку Алису. Алиса тоже на него посмотрела, а потом подняла глаза на меня. Ее взгляда мне было достаточно, я поняла, что сейчас будет. Я смотрела на Люко, потом на Алису, на Люко, на Алису… Ситуация казалась безвыходной. Вернее, я хотела, чтобы она была безвыходной, но знала: сейчас она разрешится. Алиса выпустила мою руку. Мы так крепко держались с ней за руки, что, расцепившись, пальцы почувствовали легкость и жар. Алиса взяла Люко за руку и проговорила мне куда-то в шею:

– Я нужна ему. Ты справишься, я знаю, а он нет. Прости. Обещай, что мы увидимся. Обещай.

Расстаться с Алисой? Она сейчас уйдет, и я не буду с ней больше говорить, ее слушать, смотреть, как она засыпает? Но разве я не понимаю, что она сейчас чувствует? Она уверена, что сможет защитить этого маленького мальчика, и для нее теперь нет ничего важнее. Она встала на мое место. Она повзрослела. И теперь сама заботится о младшем. Не обо мне же. Как мне этого не понять? Как не гордиться ею? И как пережить еще одну разлуку?

По счастью, нам не дали времени поплакать. К молодой хозяйке подходили неведомо откуда взявшиеся мужчины и женщины, она отдавала им ребятишек, они уводили их с собой.

Я в последний раз наклонилась к Алисе и прошептала, чтобы она запомнила:

– Дом детей в Севре под Парижем. После войны я буду там или тебе скажут, где меня найти. Не забывай, Дом детей в Севре. Ты отважная, ты такая отважная, я горжусь тобой, моя умница. Ты есть у меня на фотографиях, и мы посмотрим их вместе с твоим братом. Вот увидишь, сядем смотреть все втроем. Поцелуй меня, береги Люко, ты ему нужна.

Я смотрела, как они уходят, как уселись в телегу вместе с немолодой крестьянкой. И была уверена, Алиса сейчас напевает на ухо Люко: «Я чудо-мастер, склею все части…»

24

Я смотрю, как уходят парами малыши. Я их всячески ободряла, целовала на прощание, цепляясь за улыбку, как за спасательный круг. В конце концов я осталась одна, все ушли кто куда, а я смотрела им вслед. Молодая женщина сказала, что я останусь жить у нее в доме, буду жить столько, сколько понадобится. Она замужем за командиром партизанского отряда и живет сейчас чаще всего одна. Детей у них пока нет, она ведет хозяйство и вот взяла на себя обязанность кормить бойцов, которых укрывают тени гор.

Ей приходится работать на огороде и хлеба печь не меньше, чем пекут булочники, выращивать кур и кроликов, делать макароны – она итальянка, а у нее на родине макароны все очень любят. А еще она собирает травы, готовит из них лекарственные настойки и продает их в городе, в пятидесяти километрах от хутора. Тут только успевай поворачиваться, то корми мужчин, когда они пришли с задания, то готовь им корзину с едой, когда они уходят.

Молодая женщина обрадовалась помощнице, которая у нее появилась, ей теперь не так одиноко, есть с кем поговорить. Так она мне сказала. Здесь, как и везде, туго с продуктами, брать их неоткуда, так что приходится идти на всякие хитрости. Она хорошо знает растения и вместо сахара добавляет куда надо сахарную свеклу. В общем, находит выход, справляется с житейскими трудностями, старается как может. Чтобы раны заживлять и против бессонницы, готовит для партизан травяные отвары, муку мелет из колосков одного дикого растения и сама их собирает. Все это она мне рассказывала с необыкновенной живостью, слова у нее прямо-таки танцевали, подчиняясь ритму певучего акцента. Вдруг она сообразила, что я так и стою с рюкзаком в руках возле двери, и подтолкнула меня, приглашая войти в дом. И сделала вид, будто не заметила, что я плачу. Я бы просто с ума сошла, если бы она стала меня утешать, и она это почувствовала. Не жалела меня, не смотрела с сочувствием, а вела себя так, будто я вообще не ревела. И я ей за это благодарна.

Она подвела меня к лестнице, ведущей на второй этаж, а наверху открыла дверь в удобную светлую комнату. Большая кровать, на кровати пухлая перина в розовато-оранжевых полевых цветочках, дубовый трехстворчатый шкаф с зеркалом, ночной столик и шторы такие же, как ткань на пуховике.

– Тут я сама все шила. До войны работала швеей. Теперь, понятное дело, времени не хватает. Но когда-нибудь снова буду шить.

Светлая ласковая комната излучала тепло, оно меня обволакивало, и я понемногу успокоилась. Я в жизни еще не видела такой уютной комнаты. Подумала и больно закусила губу. Была, была уютная комната. Комната, в которой я любила играть. Комната, в которой я любила мечтать. Как же давно это было… А в комнате у мамы с папой… Нет. Не надо, не надо, не надо. Я не имею права. Сейчас я здесь, в хорошем доме, с незнакомой щедрой и доброй женщиной. А она стояла и молчала. Смотрела на меня и ничего не говорила. Я уверена, она поняла, какие тени меня навестили. И смотрела на меня так ласково, что мне показалось, я могу спрятаться в ее объятиях.

– Меня зовут Кристина. Пойдем, угощу тебя кофе. Конечно, не настоящим, но ты сама увидишь, на вкус очень похоже. Здесь, в горах, растет голубой цветок, его корни можно сушить и заваривать. Кое-кто думает, что у меня большие кофейные запасы, а я повсюду ищу этот цветок, как сумасшедшая, не хочу подорвать свою репутацию.

Когда наконец долгий день подошел к концу и я улеглась на своей огромной кровати, то почувствовала себя совсем маленькой и сначала сама не заметила, что по привычке ищу Алисину руку.

25

Кристина была на кухне, когда я спустилась вниз после невероятно долгого сна. Шел уж двенадцатый час. Никогда еще я не вставала так поздно, за последние годы я привыкла просыпаться чуть свет. Увидев мое смущенное лицо, Кристина рассмеялась и предложила мне попробовать хлеб, который она только что вытащила из печи. Она налила мне кофе и снова стала раскладывать по кучкам травы, лежавшие на столе. А я утоляла голод и приходила понемногу в себя. Мой волчий аппетит позабавил Кристину, она вновь разговорилась, очень довольная, что я такой внимательный слушатель.

Конечно, школы на хуторе нет и в помине. Да Кристине и в голову не пришло, что мне понадобится школа, она сама никогда не ходила в школу. Читать и писать по-итальянски ее научил дедушка. Она и по-французски умеет, но делает ошибки, – призналась мне Кристина. Для нее само собой разумелось, что я буду ей помогать и по мере сил работать на Сопротивление.

Она улыбнулась и сказала, что она за кулисами, за сценой, и ей это место подходит как нельзя лучше.

А я всегда только и делала, что ходила в школу, занималась уроками, то терпела их, то любила, то сама их давала. Так что я мало что умела: немного учить и немного фотографировать. Но, слушая Кристину, сразу почувствовала, что научусь тут множеству разных вещей, совершенно не похожих на те, что узнавала до сих пор, но уж точно не менее интересных.

Кристина делала массу дел, каких я не делала никогда в жизни. Она ходила по лесам и горам, где я никогда не бывала, знала цветы, травы и грибы. Она стряпала, огородничала, мастерила, все это напевая и рассказывая всякие истории. Мне понравилось, что я буду помогать Сопротивлению, кормить людей, которые защищают меня всю эту войну. Да, это мне понравилось, и тревога понемногу улеглась. Я могу быть полезной, даже если не опекаю больше маленькую беззащитную девочку или целую стайку растерянных детей.

Наблюдая за Кристиной, я подумала, что она, наверное, немного моложе Этьена. Она рассортировала травы и поставила греть козье молоко, смешав его с закваской. Сказала, что через два дня у нас будет свежий козий творог, но молоку нужно скваситься и постоять. Первый урок домашнего хозяйства. Я постаралась запомнить все до мелочи, решив в скором времени самостоятельно заниматься творогом.

День шел за днем, я охотно слушала разговоры Кристины, они меня отвлекали, но она, хоть и много говорила, умела почувствовать, что во мне происходит, когда я молчу. Кристина решила научить меня всему, что умела сама и на кухне, и на огороде, и на горных лугах. Иногда я записывала, что нужно делать, но чаще просто повторяла каждое движение Кристины. До того старалась, что даже ее смешила. Она не считала себя великой мастерицей и поэтому смеялась, когда я подражала ей в каждой мелочи. А я из кожи вон лезла. Мне хотелось учиться у Кристины, слушаться ее, но все равно я не могла не думать о том, что случилось совсем недавно.

Меня неотступно преследовала мысль о трех девочках, о кадрах, которые я не могла ни проявить, ни напечатать. Мне казалось, что эти снимки связаны с их судьбой, что в ней и от меня что-то зависит. Я все время думала об их фотографиях. Пусть даже невидимые, но они были и как будто помогали им выжить. И в то же время, не имея возможности появиться на свет, они были связаны с их исчезновением. Как только я освобождалась от своих занятий, девочки вставали у меня перед глазами. Стоило Кристине замолчать или мне остаться одной у себя в комнате, как я снова видела девочек в парке. Эта сцена врезалась мне в память. Думаю, я никогда больше не буду снимать портреты. Теперь мне казалось чудовищным останавливать кого-то навечно. Неподвижность стала для меня равнозначна смерти. «Роллей» по-прежнему был у меня под рукой, но я не думала, что когда-нибудь снова возьмусь за него. Поначалу Кристина часто спрашивала меня о фотоаппарате, но я отмалчивалась. Она поняла, что тема мне неприятна, и больше не заводила таких разговоров из деликатности. Хотя иногда я ловила ее взгляд, обращенный на «роллей», а потом на меня.

Кристина жила в постоянном страхе за мужа и каждый день ждала его. Она успела узнать, что такое смерть, она с ней уже встречалась. За весельем, разговорчивостью, смешливостью скрывались тоска и печаль. Несколько случайных фраз дали мне это понять. Она мне однажды призналась, что часто не спит по ночам, все думает, где ее Антуан, в порядке ли, что делает…

Я ошпаривала фасоль, чтобы потом сложить ее в банки, и вдруг услышала крик Кристины. Восторженный крик. Она влетела как ветер, бросила на ходу: «Не возись с фасолью, сейчас омлет с грибами сделаем». Мы с ней вчера набрали белых грибов. И бросилась к себе в комнату. Мигом переоделась и вот уже сбежала вниз по лестнице в платье с красными цветами, взбивая на ходу руками распущенные волосы.

Кристина расставила на столе тарелки, достала ножи и вилки, вихрем носясь по кухне; нацедила вина из бочонка и взглянула на меня. Я смеялась, видя ее такой взволнованной. И такой волнующей тоже. А потом она выбежала из дома навстречу любимому. Она увидела издалека, как он с товарищами спускается по горной тропинке. Я и не глядя знала, что будет дальше: она бросится мужу на шею, а он будет кружить ее, целуя волосы, щеки, губы, шепча по-баскски ласковые слова. Кристина так часто рассказывала мне, как проходят их встречи, что я спокойно могла закончить омлет, зная, что не упустила ни единой подробности. Я как будто уже сто раз видела их вместе. Когда мужчины с Кристиной, прильнувшей к любимому Антуану, вошли на кухню, омлет был готов и разложен по тарелкам вместе с листиками салата, который я быстро помыла. Пятеро парней от двадцати до двадцати пяти лет были рады вволю поесть, похохотать и повалять дурака, только это и было видно по их словам и лицам. Но я-то помнила разговор, который подслушала, когда мы были в горах.

Они совсем молодые, но уже убивали. Это на вид они такие беззаботные, а сколько у них тяжелых воспоминаний. Они возвращаются с задания, о котором никому не рассказывают, наверняка желая хоть на время забыть о буднях, полных насилия и тягот. Я их всех узнала – это те самые, что взорвали мост. На меня они смотрели уже не так, как тогда, в первый раз. Теперь я совсем другая, не умираю от страха и усталости. И вообще я стала гораздо спокойнее, а их приход меня даже развеселил. Жаль, что я тоже не нарядилась. Благо есть во что: Кристина подарила мне кучу платьев, которые сама сшила. В них стало видно, что у меня пополнела грудь. Когда-то я ее ненавидела, а теперь… она казалась мне привлекательной.

Еда очень скоро превратилась в веселое застолье, я улыбалась, Кристина хохотала. Но я чувствовала, она ждет не дождется, когда наконец останется с мужем наедине. Ребята надолго не задержались, они тоже торопились увидеться с родными. Карлос, самый молоденький из них, перед уходом наклонился ко мне и шепнул на ушко нежные слова, что-то вроде слов из песни. Я засмеялась и покраснела. Я смотрела, как они уходят, и решила пойти прогуляться в горы, чтобы не мешать встрече влюбленных. По привычке взяла с собой фотоаппарат. Здесь, с тех пор, как мы приехали, я не сделала ни одного снимка, но, когда он у меня в руках, мне спокойнее.

26

Я прошла дальше по той самой дороге, по какой мы обычно ходили с Кристиной, и за каменной оградкой на лугу увидела пруд. Перешагнула через низенький парапет, подошла к воде. И сразу вспомнила жуткий день, который поначалу был таким хорошим для меня и моих ребят. Все вспомнила: как они удивлялись головастикам, их рисунки с превращением лягушки в прекрасного принца, и как мы шли по дороге обратно, и странную тишину во дворе замка. Я села на камень возле воды и позволила себе вспоминать. Я почувствовала у себя в руке ручку Алисы.

А когда перевела взгляд на середину пруда, увидела облака, плывущие по воде. Белоснежные на темном фоне, они немного морщились и озаряли тьму светом. Облака отвлекли меня от воспоминаний, и я стала следить за танцем неба в пруду.

Я не заметила, как взяла в руки фотоаппарат и стала смотреть на трепещущие облака в видоискатель. Потом нажала на спуск, тоже автоматически, не замечая. Вот уже три месяца, как я не сделала ни одной фотографии, и вдруг ко мне пришла картинка. Сама. Я о ней даже не думала.

Все мои привычки вернулись мгновенно. Я встала и пошла вдоль берега искать наилучшую точку, самый интересный ракурс. Снова я двигалась, будто танцуя, легко, весело, упруго. Взбудораженная, искала другие кадры и щелкнула еще дважды, надеясь, что получится что-то интересное. На обратном пути я вдруг обратила внимание на лужи, значит, прошел дождь, а я даже не заметила. Я поймала себя на ощущении, что прозрела после слепоты. Наклонилась к луже и опять увидела небо, перевернутые деревья, отражения веток. Я забыла о времени, поглощенная встречей с миром, и на закате, когда уходящее солнце насыщает все особыми красками, собираясь уйти и уступить место тьме, я сделала свой – уверена – самый лучший снимок. Увидела в луже небо и свое отражение и нажала на спуск. «Автопортрет между светом и тьмой», – сказала я в ту самую секунду, когда снимок запечатлелся на пленке.

Я думала, что никогда больше не смогу снимать портреты. И вот сфотографировала себя в зеркале воды.

Я задумалась, мне хотелось найти причину внезапного пробуждения, и, кажется, я поняла, что произошло. Преображение картин – вот что мне понадобилось, возможность их изменять, поступать с ними так же, как я поступала с тенями. Только так я могу воевать с войной. Воевать на свой лад. Я полетела вниз к хутору, волосы развевались за спиной, я была легче перышка. Я фотограф, все-таки я фотограф. Я боялась, что огонь во мне погас навсегда, но я была и осталась фотографом, я иду от отражения к отражению, удваиваю мир, живу по-особому, между двух миров. Я это знаю, я так чувствую.

Кристина и Антуан сидели в кухне и обрадовались моему приходу. Они начали уже беспокоиться. Но Кристина подмигнула мне и ущипнула на ходу за бочок, дав понять, что благодарна за мое исчезновение. В этот вечер, к удивлению Кристины, привыкшей к моей молчаливости, разговорчивой оказалась я. Я рассказала им о том, что со мной случилось: я снова поверила, что мои картины имеют смысл, и теперь опять по-новому буду общаться с миром. Оглушенные потоком слов, Кристина и Антуан, верно, не очень-то поняли, о чем я говорю, но оба улыбались, и мне было хорошо благодаря их веселым ласковым лицам. Кристина в первый раз видела меня такой. Она запела старинную итальянскую песенку «Счастье не приходит в одиночку» и захлопотала у плиты, собираясь порадовать нас чем-то вкусненьким. Даже когда мы сели за стол, я все продолжала рассказывать про чудеса фотографии. Но, когда начала есть, немного успокоилась, и влюбленные смогли наконец поговорить о своем.

Перед сном я думала об Этьене. Представила себе, как открываю дверь в его фотомастерскую, а он поднимает голову и видит меня. С этим образом я уснула, и он отогнал кошмары, которые надвигались на меня каждую ночь с тех пор, как я поселилась на хуторе.

Антуану разрешили побыть немного дома, а потом он уедет на север Франции с новым заданием. Ничего больше он не мог сказать. Да и не хотел. Я старалась стать совсем незаметной и уходила из дома как можно чаще, чтобы им не мешать.

Я знала теперь грибы и научилась искать их, собирала разные травы. Например, царский скипетр с желтыми цветками, Кристина готовила из него микстуру от кашля и продавала аптекарю, а деньги отдавала мужу на общее дело. Еще я рвала и складывала в корзину глухую крапиву, собираясь приготовить влюбленным голубкам витаминный суп. После полуденного отдыха витамины им не повредят. И повсюду искала отражения. Подолгу вглядывалась в зеркало, висевшее у меня в комнате, но пока так и не нашла ничего достойного магии фотосъемки. Слишком много света, и отражения в зеркале слишком реалистичные. Даже перевернутые, на фотографии они просто копируют то, что есть, ничего не преображают, ничего не изменяют.

То, что я искала с того самого вечера, когда снова начала фотографировать, подарило мне стекло входной двери. Как-то раз я вернулась из очередной очень долгой прогулки с корзиной, полной красных сладких ягод, руколы и альпийской полыни. Кристина и Антуан сидели, обнявшись, на кухне и разговаривали. Я поставила корзину на стол, повернулась, чтобы закрыть дверь, и тут увидела в стекле отражение влюбленных. За дверью садилось солнце, в небе полыхал пожар. Мне хватило доли секунды, чтобы схватить «роллей» и остановить мгновение, которое тут же растворилось в потемках. Я чуть не заплакала от радости, чувствуя, что сделала удивительный снимок. Поймала на лету счастье в волшебном освещении заката. Оно тоже частичка моей войны, хотя непохожая на то, что я переживала до сих пор. Я ничего не сказала своим друзьям. Волшебный миг, его не передашь словами. Вот кончится война, и я обязательно привезу им фотографию. Тогда они все поймут.

Вечером я записала в дневнике: «Когда мы снова с тобой встретимся, мне не понадобится смотреть на мир через стекло. Мы откроем миру объятия, крепко прижмемся друг к другу, и у нас хватит сил прожить свою жизнь без страха и оглядки».

Прошло две недели, и настало утро, когда Антуан снова пустился в путь, оставив Кристину, сиротливо притулившуюся ко мне. Не сомневаюсь, ему стало спокойнее, раз он знал, что теперь она не одна. И еще я уверена: больше всего на свете он хотел бы вернуться к себе на хутор навсегда.

27

Прошло пять месяцев, как ушел Антуан, и вот уже три месяца, как Кристина не получала от него никаких вестей. Живот у нее становился все больше, и она с тревогой думала, доведется ли ее малышу увидеть отца. Я поняла, что она беременна, когда однажды застала ее на заднем дворе, ее рвало, и она плакала. Я поддержала ее, вытерла рот и отвела в спальню, хотя стоял ясный день. Потом приготовила ей отвар из перечной мяты, потому что мята помогает от тошноты, а этот отвар особенно полезен беременным женщинам. Все это я узнала от Кристины, она старалась научить меня всему, что знала сама, и делилась щедро и весело, не поддаваясь грызущему ее страху.

Кристина теперь быстро уставала, я старалась помогать ей во всем и радовалась, что от меня есть толк. Вставала рано и торопилась поскорее переделать все утренние дела, я ведь успела выучить наизусть чуть ли не каждое ее движение. Когда Кристина спускалась вниз, она видела чисто прибранную кухню, на огне кастрюльку с кипящей водой, уже готовый порошок из корней цикория – замену пропавшему с начала войны кофе.

Кристина старалась не терять присущей ей веселости, но подчас становилась молчаливой и очень грустной. Тогда я принимала эстафету, начинала болтать без умолку, пока не рассмешу ее.

Ребенок уже начал толкаться ножками и ручками у нее в животе, и она подзывала меня, чтобы я тоже почувствовала, как он шевелится. Мы с ней счастливо улыбались, радуясь малышу, и придумывали, как сложится у него – или у нее? – жизнь. Мы обе почему-то считали, что будет девочка. Кристина пообещала, что дочку назовет, как меня, Катрин. Я не решилась ей сказать, что меня зовут совсем иначе, хотя и с именем Катрин я сроднилась.

Дни шли за днями, нам становилось все тревожнее. Но мы не говорили о своих страхах и всеми силами старались не дать друг другу затосковать. Жили так, как привыкли зимой, а между тем подходила к концу весна.

Наступил июнь, и однажды утром Кристина послала меня в деревню за повитухой. Почувствовала: пора! Она мучилась и трудилась почти целый день, чтобы появилась на свет маленькая Катрин – Катринетта, как сказала усталая мамочка, радуясь и печалясь одновременно. Повитуха, старенькая добрая фея с молодым смехом, ушла, успокоив нас: «Все хорошо, Кристине не грозит никакая опасность». Она объяснила мне, что нужно делать.

А я была потрясена. Всем. Тем, что родилась маленькая девочка. Тем, что она будет зваться моим именем, которое дал мне не родной отец, а случайный человек.

Я работала как заведенная. Перестирала все белье и полотенца, как велела повитуха. Заварила для Кристины дикий укроп, который набрала прошлым летом, чтобы у нее было побольше молока. Следила, хорошо ли спят мама с дочкой, а к пробуждению готовила кувшин с водой. Повитуха сказала, что у кормящих мам обычно большая жажда.

Маленькой исполнилось три дня, а я и не заметила, как пробежало время. Кристина оправилась, начала вставать, хоть я на нее и сердилась. Мы втроем сидели на кухне, когда внезапно распахнулась дверь и Антуан замер на пороге – не сразу понял, что он такое видит. Потом вскрикнул, разбудив Катринетту, опустился на колени перед Кристиной и стал целовать дочку. Он не отрывал взгляда от жены и младенца, из глаз у него текли слезы, а Кристина гладила его по голове. Я смотрела на них, еще не опомнившись от неожиданности. Пустой рукав Антуана я заметила сразу, а Кристина – чуть позже. Мы поняли: ее муж потерял левую руку, вернулся домой инвалидом, у него тяжело на сердце, но боль смешалась с нежданной радостью.

Малышку я пока не решалась фотографировать. Боялась, что сделаю снимок и навлеку на Катринетту беду, мало ли что может случиться. Ходила, примеривалась, но так и не отважилась, помня о пленке с портретами у меня в рюкзаке. Встреча Кристины и Антуана тоже вызвала у меня желание схватить фотоаппарат, но я и на этот раз сдержалась: есть моменты, которые нельзя присваивать. Я встала, собираясь тихонько выйти из кухни, но тут Антуан поднял голову – глаза у него были красные, веки опухли – и сказал:

– Англичане, американцы и канадцы высадились в Нормандии. Немцы бегут. Скоро войне конец. Дочка будет расти в мирное время.

У меня перехватило дыхание, я снова села, повторяя про себя слова Антуана. Я пыталась понять, что же это значит и что будет со мной. Может, мама с папой уже ждут меня, ищут повсюду? Как они могут меня найти здесь, в Пиренеях, в глухой деревушке, куда даже немцы не добрались?

Я повернула голову и увидела в дверном стекле картину: Кристина и Антуан гладят по головке свою дочку, их пальцы встретились, сплелись, а рукав пальто Антуана висит прямой и пустой. И тогда я взяла «роллей» и нажала на спуск. Эту фотографию я назову «Война закончилась». Я накинула кофту, вышла в прохладу июньского вечера и долго шла по дороге прямо, все прямо…

28

Антуан привез из своих странствий радиоприемник, и мы вечерами слушали втроем передачи из Лондона. Из-за постоянного ветра и гроз в горах приемник с трудом ловил BBC, голос заглушали помехи, но мы все равно ухитрялись следить за продвижением союзнических войск и отступлением немцев. Слушали и надеялись.

Катринетта быстро приручила своего папу, и он, если сидел на кухне, все охотнее брал ее к себе на колени, придерживая одной рукой, но только когда Кристина или я были поблизости. Антуан признался мне, но не сказал Кристине, что один на один с Катринеттой не решается ее взять, боится уронить.

Я каждую минуту ждала, что объявят конец войны. Места себе не находила, думала о маме с папой, мне не терпелось с ними встретиться. Еще я думала о Саре, Жанно и, дав себе волю, в полной мере почувствовала, до чего мне их не хватает, хотя до этого боролась всеми силами с ностальгией и принуждала себя жить только настоящим. Думала я и об Алисе, очень скоро они с братом встретятся. С каждым днем мне все больше хотелось уехать, хотя при одной только мысли, что я расстанусь с друзьями и малышкой, становилось страшно. Я полюбила бродить по окрестным дорогам, знала в доме каждый уголок, привязалась к Кристине и чувствовала себя рядом с ней в безопасности. Я видела, как родилась малышка, и очень ее любила. Но я знала: жизнь на хуторе – не моя жизнь. И готовилась к новому отъезду, на этот раз добровольному. Впервые я уеду, потому что сама решила, уеду искать тех, кого люблю, с кем рассталась уже больше двух лет тому назад.

15 августа, когда мы с Кристиной лущили горох и, навострив уши, ловили сквозь треск далекие волны, а Антуан пил кофе, закрыв глаза, чтобы лучше расслышать доносившийся издалека голос, Би-би-си торжественно объявила: «Париж освобожден!» Горошек раскатился по столу, упали стулья, так резко мы все разом вскочили, Антуан опрокинул чашку. Как же мы были счастливы! Мы пустились в пляс, Антуан ухитрялся одной рукой подхватывать и крутить нас обеих. У меня закружилась голова от того, что меня обнимали за талию, целовали в шею, в щеки, в волосы. Своими танцами и смехом мы разбудили Катринетту, и она заплакала. Кристина взяла ее из кроватки, чтобы она поплясала с нами. Антуан спустился в погреб, принес бутылку полынного ликера и до краев наполнил три рюмки зеленой, пронизанной солнцем жидкостью. Понадобилось не меньше часа, чтобы мы наконец утихомирились и снова уселись за стол, оглушенные, усталые и счастливые благодаря потрясающей новости.

Париж свободен, значит, конец войне. Война кончилась, значит, возвращается мирная жизнь, хотя и не такая, как довоенная. Мы никогда уже не будем прежними. Антуан останется инвалидом, будет копать землю одной рукой. Кристине будет сниться, как она боялась за мужа, боялась остаться вдовой с сиротой на руках. А мне придется расстаться еще с одной частичкой моей жизни и снова пуститься в путь. Я уж не говорю о смертях, потерях, страхах, ожиданиях, которые пришлось пережить.

Восторженное безумие, охватившее нас, понемногу угасло, мы сидели, слушали воркование малышки и не знали, чего ждать завтра. Странное ощущение. Все последнее время мы, несмотря на войну, жили в относительном покое, а известие о мире нарушило этот покой. Не надо больше выжидать, можно действовать, выбирать свой путь. Не надо бороться с врагом, можно строить что-то неведомое, хорошее…

Сразу после ужина я поднялась к себе в комнату, села на кровать и решила: пора ехать. Немедленно! Чего еще ждать? Париж свободен.

Кристина постучалась ко мне в дверь. Я не сразу отозвалась, погрузившись в мечты и тревоги. По ее лицу я поняла: она пришла с дурными вестями. Их принес один партизан, который был в отряде Антуана. Он прибежал к нам, как только узнал сам. Париж еще не освободили, новость ложная. Даже если на севере немцы отступили, здесь они хозяйничают по-прежнему. Ему это подтвердил брат, час тому назад они говорили по телефону. «Обсудим все завтра утром», – сказала Кристина и вышла, закрыв за собой дверь, а я так и сидела на кровати, не шелохнувшись.

Я сидела долго, потом все-таки встала, открыла шкаф, оглядела свою одежду и стала думать, куда бы ее сложить: мой рюкзачок был для нее теперь слишком мал. Кристина подарила мне несколько платьев и блузок и даже две вышитые простыни («Тебе на свадьбу!»). Я достала свои кассеты с пленками, которые предстояло проявить, их оказалось двенадцать штук. Собрала проявленные и те фотографии, которые успела напечатать. А потом села и при свече, горящей на столике возле кровати, стала прокручивать кадры своей жизни последних двух лет.

Спать я не могла, нужно было принять решение, и я его приняла: уезжаю. Как можно скорее. Даже если Париж не освободили. Освобождение – дело ближайших дней. Я еду в Париж, в квартиру, где мы жили, а потом, когда встречусь с папой и мамой, съезжу в Севр. Может быть, снова там буду учиться, но главное, проявлю пленки. Потом я увижусь с Этьеном, с Алисой и вообще со всеми, кто так великодушно принимал меня под свой кров. Кто меня любил.

Париж освободят. По-другому и быть не может.

За завтраком я почувствовала, как насторожены Кристина с Антуаном. Мы ели молча. Тишину нарушало только звяканье ложек о чашки – предгрозовую, насыщенную электричеством тишину. Первой заговорила Кристина:

– Погоди всего несколько дней, ждать осталось недолго. Париж освободят, ты сама понимаешь. И я обещаю, мы поможем тебе уехать, как только будет можно.

29

Но для меня после ночных раздумий вопрос был решен: уезжаю. Мне пора. Откладывать нет никакого смысла. Не надо меня уговаривать, я не пойду на попятный. Париж вот-вот освободят, и я буду к нему гораздо ближе, если уеду прямо сейчас.

Антуан и Кристина внимательно выслушали меня и ничего не возразили. Чувствовали: меня уже не остановить.

Если уйти можно только пешком, уйду пешком.

Я согласна была подождать, только пока Антуан свяжется с товарищами и попросит помочь мне поскорее добраться до севера Франции. Поезда ходили кое-как или вообще не ходили, а отсюда до столицы почти тысяча километров. Антуан пообещал, что найдет возможность переправить меня самым надежным образом. Сказал, что понадобится несколько дней, чтобы организовать мой отъезд.

Кристина постучалась, вошла и протянула мне холщовый заплечный мешок. Она сшила его тайком от меня и даже вышила в уголке: Катрин. Потом помогла уложить в него вещи. Мы обо всем договорились. Как только Антуан найдет мне помощников, я уеду. Мы уселись с Кристиной рядышком на кровать и стали вспоминать нашу жизнь, долгие месяцы, которые провели вместе. Вспоминали все самое забавное, трогательное, гнали от себя мрачные тени. Мы вдруг поняли, что ни разу не поссорились, даже не поспорили.

– Жили как сестры, – шепнула мне Кристина.

Антуану понадобилось целых три дня, чтобы наконец утрясти маршрут, по которому я буду двигаться. До севера Франции мне придется добираться в несколько этапов. Сначала один из его друзей отвезет меня на автомобиле в Тулузу. Там я у кого-то переночую и на следующее утро с кем-то другим поеду в Лимож. Из Лиможа на автобусе доеду до Буржа. Антуан не мог мне пока обещать, что в Бурже будет человек, который поедет со мной в Париж. Он искал одну женщину из своих, чтобы она помогла мне, но никак не мог с ней связаться.

Антуан сказал, что я уезжаю завтра в шесть.

В эти последние дни войны он воспрянул духом, снова почувствовал себя полезным. Не инвалидом, а бойцом Сопротивления, которого уважали товарищи и выбрали командиром за сильную волю и смекалку. Я поглядывала на Кристину, она тоже видела, как оживился муж. С тех пор как он вернулся, такого еще не было. Она шептала ему что-то на ухо, явно слова восхищения. А мне становилось грустно: с одной стороны, Антуан, конечно, радовался дому, дочке, которая у него родилась, но, с другой, дома он особенно остро ощущал себя калекой, его унижала зависимость от жены в обыденных делах, он чувствовал себя неприкаянным, стыдился, что боится уронить маленькую. Я невольно задумывалась: сумеет ли он снова стать энергичным и радостным, таким, каким шел в бой? Сможет ли привыкнуть к мирной жизни?

За мной на «ситроене» приехал Карлос, мы с ним уже не раз встречались. С Антуаном и Кристиной мы постарались проститься весело, даже Катринетта мне улыбнулась на прощание. Мы пообещали друг другу встретиться, они сказали, что их дом всегда будет моим домом, меня тут ждут. Кристина позаботилась положить мне в рюкзак свежего хлеба, сыра, колбасы и разных трав на случай болезни.

Я села в автомобиль, но вдруг опомнилась, попросила Карлоса подождать минутку, выскочила, обняла Кристину и шепнула ей на ухо:

– По-настоящему меня зовут Рашель, но для Катринетты я всегда останусь Катрин. Спасибо тебе, спасибо, спасибо за все.

Карлос попытался завязать со мной разговор, но скоро понял, что я не могу отвечать ему. Слишком волнуюсь, боюсь, напряженно жду. Он с уважением отнесся к моему молчанию и всю дорогу до Тулузы напевал старинные баскские песенки. Музыка оказалась ближе слов, и я тоже стала про себя мурлыкать: «Я чудо-мастер, склею все части…» И задумалась: где-то сейчас Алиса и Люко?

В Тулузе мне все показалось чужим, я переночевала в семье Карлоса, а утром уехала на том же автомобиле, но с другим водителем, постарше Карлоса. О нем я знала только, что его зовут Морис. Я старалась отвечать на его вопросы, говорить как можно вежливее, но меня просто колотило при одной только мысли о Париже, и мне было неимоверно трудно поддерживать беседу ни о чем. А что, если наша квартира заперта? А что, если мамы с папой там нет? А что, если на учителей из Севра донесли и я не встречусь ни с Сарой, ни с Жанно? А что, если лабораторию снесли? А что, если?..

До Лиможа мы ехали почти двенадцать часов, такая плохая была дорога. Я поделилась с Морисом едой, мы поели на обочине. Остаток пути молчали, и стало гораздо легче. Весь день сменялись за окном разные виды, будто длинные цветные ленты разматывались по обе стороны дороги. И хоть я не вглядывалась в яркие краски лета, они все равно проникали в меня. Прикрою глаза и вижу золотые поля, синее небо, бурую землю. Мы ехали через всю Францию, и от города к городу ко мне приближалось все то, чего я ждала, на что надеялась, а возможно, как знать, и то, чего больше всего боялась.

В Лимож меня отправили из монастыря Святого Евстафия. Как же давно это было. Сто лет назад. Я постеснялась спросить, не будем ли мы проезжать мимо монастыря. В таком случае можно бы там переночевать. Но как я объясню, что со мной нет Алисы? Мне ее доверили, а я не могу сказать, где она и что с ней. И я просто ехала и ехала, не сказав ни слова о том, что бывала в этих местах, о монастыре, о своем недавнем прошлом. Этьен… Я не решилась спросить, далеко ли отсюда Рьом…

Морис оставил меня на остановке автобуса и дал сумку, где кто-то и на этот раз приготовил для меня еду и положил термос с кофе. На прощание он обнял меня по-дружески, а потом уехал. Я осталась одна на скамейке темной ночью. Вытащила из рюкзака шарф и укуталась, а потом сидя дремала, дожидаясь утра. Меня разбудил шум тормозов автобуса, он остановился и широко распахнул двери. Я заплатила за проезд монетой в пять франков, которую мне оставили мама с папой. Давным-давно. Села на скамейку, закрыла глаза, и меня убаюкали ухабы дороги и ворчание мотора.

Путешествие было долгим, в нем поместилось все: мои переживания, виды за окном, запахи. Ничто само по себе не привлекало моего внимания, но я реагировала на каждое яркое пятно, на каждый звук. Дорога шла сквозь меня, но я словно бы не замечала присутствия настоящего, которое плыло перед моими глазами. Я ехала сквозь время, ехала через Францию, отстранившись от самой себя и мира, который меня окружал. И вместе с тем всем существом я была включена в этот мир. Была здесь и не здесь, держалась на нейтральной полосе, подальше от чувств.

В Бурже меня ждала женщина. Она подошла ко мне так, будто мы с ней давно знакомы, и сразу отвела в сторону, подальше от немецких солдат, как видно, уезжавших отсюда. Женщине на вид лет сорок, она сказала, что хорошо знакома с Антуаном, и повела меня к себе. Мне придется прожить у нее несколько дней, а потом уж я поеду в Париж. Она объяснила, что сейчас готовится одна операция, пройдет два-три дня, и тогда мы поедем в Париж вместе. А пока я поживу у нее, дом тут близко, сразу за собором. Я обрадовалась вынужденной отсрочке. Чем ближе Париж, куда я стремилась всеми силами, тем мне становилось страшнее. Оказалось, что перейти на оккупированную территорию для меня испытание, хоть я и рвалась туда всей душой. Эти несколько дней пойдут мне на пользу, я успокоюсь. Думаю, они помогут мне набраться храбрости, чтобы одолеть последний этап.

Женщина открыла дверь в квартиру, показала кровать, ведро, которое служило туалетом, кувшин и тазик для умывания, плитку на кухне и кое-какую провизию, которой я могу воспользоваться. Она сказала, что мне нельзя выходить, пока она не придет за мной. Честно говоря, мне и самой не хотелось ни гулять, ни знакомиться с городом. Мне нужна была передышка, чтобы потом без колебаний двинуться дальше, к желанной цели. Я буду экономна и осмотрительна. Совершенно спокойно проживу здесь три дня. Женщина ушла, дверь на ключ она заперла снаружи, и я слышала, как она спускалась вниз по лестнице.

Потянулось ожидание, тягучее, нескончаемое время.

Два дня и ночь я провела в полусне, как будто у меня поднялась температура. С кровати в туалет и обратно, я дремала или просто лежала, закрыв глаза. Иногда по-настоящему спала, вытеснив все, что могло меня в этот момент тревожить. Не делала вообще ничего, ждала, но без малейшего нетерпения. Вот вернется эта женщина, я проделаю остаток пути, и сбудутся мои мечты. Или кошмарные сновидения?

Женщина вернулась через два дня. Это она мне сказала сама, я не могла бы определить, сколько прошло времени. Она велела мне поскорее одеться, через четверть часа за нами придут.

И действительно, пришел человек в немецкой форме. Хозяйка квартиры надела такую же, только женскую. Меня, как мне объяснили, повезут в багажнике, он достаточно большой, так что, поджав ноги, я вполне умещусь. До Парижа доедем без остановок. Мысль, что я поеду, как посылка или ящик, меня порадовала. То, что надо. Как раз по мне. Меня надо просто переправить, чтобы я ни о чем не думала, на все закрыла глаза.

В багажнике было ровно столько воздуха, чтобы не задохнуться. Я закрыла глаза и не знала, что там было вокруг: какая природа, какие встречи. Я была в багажнике. Мне было жарко, я взмокла, казалось, вот-вот начнется бред. С каждой минутой становилось все жарче, да-да, у меня поднялась температура, она уже выше сорока. Сейчас я взорвусь. Духота не давала дышать, давила. Я погрузилась в томительное полузабытье, воспоминания сменялись надеждами, возникали чужие искаженные лица, у меня пересохли губы, першило в горле.

Я перестала чувствовать дорожную тряску и не боялась ничего, что может случиться. Я была далеко от всего на свете, далеко от войны, далеко от себя самой.

Когда багажник внезапно открылся, я даже не успела испугаться. Заглядывала в него знакомая женщина. Смотрела на меня сверху вниз и уже не в немецкой форме, а в шортах и кофточке, смеялась и во все горло кричала:

– Освободили! Париж освободили!

30

Вылезаю. У меня все затекло, каждый мускул. Ноет каждая жилка, давая о себе знать. Я вытянула сначала одну ногу, потом другую. Вылезла, распрямилась, увидела над головой небо и солнце и зажмурилась, чтобы не упасть. Голова кружилась, как у моряка, который только-только ступил на сушу после морской качки. Слова женщины до меня дошли не сразу. После духоты в багажнике меня опьянил свежий воздух, оглушили громкие голоса.

Наконец я огляделась вокруг себя и увидела страшный беспорядок: улица, а на ней валяются матрасы с торчащими пружинами, кучи веток с листьями, обломки шкафов и кроватей, горы выломанных из мостовой камней, джутовые мешки, набитые тряпьем, некоторые вспороты, так что тряпичные кишки вываливаются наружу. Глаза понемногу привыкали к свету. И к картине светопреставления.

Постепенно я все отчетливее стала различать песни и радостные крики, которые плескались где-то вдалеке, за этой улицей, за нашим автомобилем. Он остановился на подступах к городу. К Парижу. Провожатая из Сопротивления что-то мне говорила, но я ее едва слышала. У меня до боли шумело в голове, внутри все замирало от волнения, и я стояла, не могла сдвинуться с места. Замерев, пыталась понять, что же мне кричит эта женщина, старалась сосредоточиться на движении ее губ. Мне пришлось попросить ее повторить то, что она сказала, и она повторила:

– Думаю, ты не заблудишься. Мы тебя оставляем в удобном месте. Нам нужно еще кое-что успеть до конца войны. Нельзя, чтобы гады ушли просто так. Нам пора. Тебе удачи. Прощай.

И я осталась, все еще плохо понимая, что к чему, посреди незнакомой улицы, с рюкзаком на плече, «роллеем» в руках. Смотрю, опустив голову, через видоискатель на все вокруг и нажимаю на спуск в ритм шагов. Иду все прямо, снимаю, перевожу кадр и опять снимаю… Дом с разбитыми стеклами. За ним другой, изрешеченный пулями. На груде металлических обломков ветка, торчащая как флажок. Вот я сама, растерянная фигурка в уцелевшей витрине. Я сфотографировала свое отражение среди развала, словно осталась единственной выжившей после катастрофы. Но, шаг за шагом приближаясь к Парижу, а потом в самом Париже я стала встречать людей – мужчин и женщин, – они танцевали, подняв глаза к небу, юбки кружились вокруг ног и постройневших за войну талий. Я видела американских солдат, они улыбались, бросили мне пачку сигарет и жевательную резинку, я поймала их на лету, сунула в карман и шла, шла вперед, не думая останавливаться.

Я фотографировала, не задаваясь вопросами, кадры будто ждали меня, не оставляя выбора, я должна была только снимать. Кто-то протянул мне бутылку пива, я выпила ее залпом. Хмельная горечь, покалывание, холодок вернули вдруг ощущение жизни: я жива, я в Париже, иду куда глаза глядят. Я в Париже. Его освободили. Город свободен. Наконец-то я могу бежать домой, к маме с папой. Я стала искать на домах табличку с названием улицы, заорала дядьке, который подхватил меня и закружил в вальсе:

– Улица Бретань! Мне нужна улица Бретань! Это далеко отсюда?

В конце концов добиваюсь ответа. Автобусов нет, в городе вообще не ходит транспорт, мне придется идти пешком. Я сейчас в XIII округе на Порт-д’Итали. Мужчина ткнул пальцем: «Вон в ту сторону!» – и наконец отпустил меня, а сам тут же обнял за талию другую подвернувшуюся девушку, более расположенную кружиться в бешеном танце, в котором кружится весь город.

Я пришла в себя, поняла, куда идти. Прибавила шагу, побежала быстрей, иногда вместе с пляшущей толпой, иногда против ее движения. Отталкивала плечом или вырывалась, если кто-то хватал и целовал меня. Толпа расступилась, пропуская колонну джипов с американцами. На автомобилях развеваются флаги, солдаты сидят с бутылками коки и пива, весело поглядывают на хорошеньких женщин, которые их приветствуют.

Я смотрю на едущие джипы, и вдруг мне приходит в голову мысль: на джипе я гораздо быстрее доберусь до своего квартала. Недолго думая, я выскакиваю на мостовую и машу руками перед медленно ползущим через толпу автомобилем. Стою перед ним, мешаю проехать, и он останавливается. Солдаты охотно подтягивают меня за руки. И вот я среди незнакомых мужчин, смеющихся, слегка под хмельком, они качают меня, как героиню. Я не возражаю, я готова потерпеть, лишь бы поскорее оказаться дома. На меня не действует счастливое безумие, которому, похоже, поддался весь город.

Стоя в джипе, я снова фотографирую. Теперь я вижу толпу и улицы с другого ракурса – сверху – и выхватываю неожиданные сцены. Вот возле дверей стоит женщина, руки опущены, она плачет, а вокруг все смеются, обнимаются, целуются. А она смотрит и плачет. А вот парочка, сразу видно, их случайно прибило друг к другу, и они стали жадно целоваться, он со смехом сжимает рукой ее грудь, она гладит его по волосам, они прижались друг к другу, забылись на миг и разошлись в разные стороны. Еще одна сценка: маленькая девочка прыгает себе, играет в классики, ей нет никакого дела до того, что творится вокруг. Забросила слишком далеко битку и замерла на секунду, прежде чем отправиться ее искать. С высоты джипа я наблюдаю за кипением жизни, я свидетель, застигший мгновение, когда всех захлестнула волна чувств, когда каждый живет на самой высокой ноте. А я участвую, глядя в видоискатель. Американские солдаты смеются, глядя, как ловко я щелкаю, просят сфотографировать их тоже. Я в замешательстве, мой страх перед портретами до конца не прошел, но я быстро нахожу хитрый выход. Говорю, пусть сделают пирамиду, как акробаты, и я сфотографирую всех их вместе на этом джипе, медленно ползущем среди толпы парижан, которые приветствуют американцев как спасителей. Неповторимое мгновение!

Вот Марианна[30] сигналит рукой. Площадь Республики. Делаю знак солдатам: мне пора, я схожу. Джип остановился, два солдата подхватили меня, покачали и бросили в объятия третьего, который соскочил на тротуар. Солдат срывает поцелуй, сует мне плитку шоколада, влезает с помощью товарищей обратно в джип и кричит мне:

– Goodluck, baby![31]

Я с трудом пробираюсь по площади, забитой народом, и не могу сообразить, по какой улице мне идти, чтобы добраться домой. Спрашиваю одного, другого, но моего вопроса не слышат и только хотят увлечь в общий безумный хоровод. Я стараюсь выбраться из толпы, двигаюсь против течения, и наконец мне попадается женщина, которая толково отвечает. Она говорит со мной ласково, даже с нежностью:

– Идите прямо, вы на улице Тампль, ваша будет четвертая налево, удачи вам, деточка!

Все прямо… Десять минут, и я буду на своей улице. Десять минут, и я уже буду дома. Десять минут, и я буду все знать. Все прямо… Похоже, мне всегда нужно идти только прямо, а меня до сегодняшнего дня водило кругами. Я больше ничего не слышу, не чувствую, не думаю, я иду прямо по улице Тампль. Она запружена народом. Народ танцует и смеется. Улица Бретань. Я уже близко, ускоряю шаг, спешу к дому номер 46. Бегом поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж.

31

Дверь нашей квартиры приоткрыта. Я толкнула ее, уже зная, что там никого нет. Приоткрытая дверь ведет в пустой дом. Дверь широко распахнулась, и… ужас! – наша столовая разгромлена, обломки мебели, обрывки одежды. Я двинулась дальше, обходя обломки, которые валялись на полу. Заглянула в родительскую спальню – та же картина. Жуть.

Я обошла комнаты, отыскивая в хаосе знак, какую-то нашу вещь. И нашла. Мамину блузку. Красную. Нарядную. Папа называл ее «красный мак», и мама улыбалась, потому что маки были ее самые любимые цветы. Я спохватилась: я подумала о маме в прошедшем времени. Мне сделалось до того жутко, что я опрометью бросилась вон из квартиры, скатилась вниз по лестнице, ни разу не оглянувшись, и побежала по улице, спасаясь от того, что меня уже догоняло, но от чего я всеми силами хотела убежать.

Задохнулась и остановилась. Прошло всего несколько минут после приступа паники. Я постаралась взять себя в руки. Вернуться и обойти соседей – вот что мне нужно сделать. Вдруг кто-то из них скажет, когда уехали мои родители, а может, даже скажет куда.

И я вернулась, снова поднялась по лестнице и постучалась к соседям на нашей площадке. Никто не ответил. На третьем я обнаружила еще одну открытую дверь. Осторожно заглянула внутрь и увидела ту же картину, что и у нас: грабеж, разорение. Постучала в соседнюю дверь, на этот раз дверь приоткрылась, и выглянула старая женщина. Похоже, стуком я ее напугала. Когда-то я знала эту старушку, но успела совершенно забыть о ее существовании. Родители иногда оставляли меня у нее, когда уходили. В прошлом она была пианистка, но в старости почти оглохла.

Старушка отнеслась ко мне с подозрением и разговаривала через щель, но, когда я ей напомнила, кто я, она распахнула дверь и крепко меня обняла. Пригласила войти, предложила воды, и я залпом выпила целый стакан. Потом она сказала, что мои родители однажды исчезли, и было это почти три года тому назад. Она все хорошо запомнила, потому что ждала, что мама принесет ей кофе и картошку. Она болела гриппом, не могла выйти и попросила маму отоварить ее карточку. Ждала целый день, а вечером всерьез встревожилась и поднялась к нам. Дверь стояла открытой, квартира опустела, в ней никого не было.

Соседка ничего не слышала, глухота замуровала ее в одиночестве, отрезала от мира уже много лет тому назад.

Еще целый год она время от времени поднималась к нам, но потом поняла, что раньше конца войны никто сюда не вернется. Я первая сообщила ей, что Париж утром освободили, – написала на бумажке. Старая женщина, полуслепая и почти глухая, узнав новость, погрузилась в раздумье. Она пыталась понять, что для нее изменится. Детей у нее не было, она давно потеряла всех, кого любила, и, когда играла на пианино, не слышала музыки, не видела нот. Она не улавливала никаких вибраций, не верила в миф о Бетховене, который, оглохнув, сочинял музыку, держа во рту что-то вроде вилки[32].

Я все поняла, делать мне здесь больше нечего. Я попрощалась со старенькой соседкой и подарила ей пачку сигарет, которую мне кинули сегодня утром американцы, когда я искала дорогу домой. Пианистка – заядлая курильщица, наверняка она очень мучилась от нехватки сигарет во время войны. Она поблагодарила меня, поцеловала, повторила, что помнит меня маленькой девочкой, а теперь я стала взрослой красивой девушкой.

Я снова поднялась в квартиру моего детства и стала фотографировать разгром, но снимала в разбитом зеркале, переставляя его с места на место. Переставляла много раз, прежде чем добилась того, чего хочу. Так было нужно. Разбитая комната, разбитое зеркало были мной, передавали мои чувства. И не только. Видоискатель, зеркало – двойная оптика увеличивала дистанцию между мной и отчаянием. Я вошла в свою комнату, увидела свою фарфоровую куклу, тоже разбитую. Тогда я подобрала в столовой несколько зеркальных осколков и поставила их так, что осколки моей куклы терялись в бесконечности. Сделала еще несколько снимков с зеркальным коридором и подумала: вот и еще один цикл – «Что мне осталось от войны». Все. Обессилев от съемок и горя, я нашла угол, который хоть немного пощадило разорение, села, достала шоколадку и стала медленно есть. Мне нужно было обмануть голод и постараться, чтобы от ужаса всего навалившегося меня не стошнило. Потом я уснула. А когда проснулась – сколько часов я проспала? – решила уехать из Парижа и двигаться к Севру. Взяла рюкзак, «роллей» и вышла на улицу, разогретую солнцем и весельем парижан.

Я шла все прямо, надеясь, что все-таки настанет минута, когда у меня хватит сил заговорить и спросить, как мне добраться до Севра. Пока я не могла произнести ни слова. Мне было худо, я не могла открыть рот. Боялась, что слезы, которые мне удавалось сдержать, хлынут из глаз, а давать себе волю и рыдать посреди охваченного весельем города не стоило.

Кричащая толпа стиснула меня, но я все равно двигалась вперед. Тесно сомкнувшись, люди преграждали мне путь, но я старалась через них пробиться. Работая локтями, протискиваясь, пробралась до свободного места и оказалась в первом ряду. Я увидела странную картину. Не поняла, что происходит, и смотрела как завороженная. На табуретках сидели три женщины, а три другие брили им головы. Сидящие низко склонились, подставляя затылок. Стоящие со злостью бросали пряди волос на землю. Столпившиеся вокруг мужчины и женщины сыпали руганью, оскорбляя тех, кого брили. До меня дошло: этих женщин наказывают. Они виноваты в том, что спали с немцами, теперь все будут знать об этом, пока волосы не отрастут. А растут они долго, так что многие узнают их тайну. Ненависть, которую я слышала в словах, читала на лицах, меня напугала. Война окончилась? Париж освобожден?.. Я взяла «роллей» и стала фотографировать. Не самих женщин, которых унижали, а только руки тех, кто брил и бросал пряди. Ни одного лица, только движения: стригущие ножницы, машинка, которая бреет наголо, прядь, летящая на землю. Я нажимала на затвор в зыбком сумеречном свете. Люди разбрелись, полюбовавшись на три голых черепа, пошла и я все прямо, все прямо, прямо, надеясь спросить дорогу у кого-нибудь, кто непричастен к варварским расправам.

Я вспомнила молодого немца из магазина фототоваров, того, который спас мне жизнь, а потом написал записку. Сложись все иначе и не встреть я Этьена, я вполне могла бы полюбить этого человека. Мы могли бы целоваться, держаться за руки, строить планы на будущее. Он бы мечтал о фильмах, которые снимет, а я – о замечательных кадрах, которые мне удастся подстеречь. А потом я сидела бы на табуретке, как эти три женщины, и меня бы ненавидели «добрые французы», те самые, что донесли на моих родителей и еще на многих других.

Я шла и думала обо всем об этом, свет мерк, наступала темнота.

И все это время мимо ехали джипы, на улицах играли музыканты, и люди танцевали в ритме клаксонов американских автомобилей.

Неожиданно я услышала свое имя, его орали на всю улицу.

– Catherine, hi! Catherine, come on![33]

Я узнала солдат, с которыми ехала сегодня утром. Они подхватили меня, помогли залезть в джип. Дали мне кусок хлеба, открыли банку тушенки и смотрели, как я, проголодавшись, ем. Смеялись над моей ненасытностью. Наконец я наелась, подняла голову, и тогда один из них заговорил со мной на правильном французском, хотя и с сильным американским акцентом:

– Катрин, ты не нашла, кого искала, да? У тебя есть семья, дом, куда ты можешь пойти? Скажи нам, мы поможем. Сегодня ты наш талисман.

Вот таким образом ночью 26 августа на американском джипе я попала в Севр. Вылезла из автомобиля и стала звонить у главных ворот, которые, как обычно, стояли на запоре. Это хорошо – я боялась снова увидеть открытую дверь, а за ней разор. Чайка с фонариком в руках подошла к металлической решетке и распахнула ворота, чтобы пропустить автомобиль. Узнав меня, она с такой силой обняла и прижала меня к себе, что чуть не задушила. Чайка пригласила солдат остаться переночевать, но тот, кто говорил по-французски, объяснил, что они взяли джип без разрешения начальства, так что должны как можно скорее вернуться в часть, а то у них будут крупные неприятности. На прощание они подарили мне несколько пачек сигарет, шоколадки и по очереди меня расцеловали. Я спросила, куда послать фотографию с пирамидой, и один из них написал на клочке бумаги свой адрес в штате Аризона.

Кенгуру, он преподавал у нас мимическое искусство, тоже подошел к воротам и тоже обнял меня изо всех сил. Они вдвоем с начальницей отправили меня спать, сказав, что говорить мы будем завтра утром на свежую голову. И проводили в комнату, где, кроме меня, больше никого не было. Я заснула сразу и проспала десять часов подряд.

32

Я открыла глаза и не сразу поняла, где я. Комната ну совершенно незнакомая, зато когда я вышла в коридор, то узнала левое крыло замка и почувствовала счастье – такое, что ко мне даже вернулись какие-то надежды. Я помчалась по лестнице вниз, открыла дверь и очутилась в парке, где провела столько счастливых часов. В парке никого не было, все были в столовой. Я сразу догадалась, как только у меня забурчало в животе.

Влетела в столовую, ища взглядом Сару и Жанно. Встретилась глазами с Жанно, он вскочил и, не помня себя от радости, кинулся меня обнимать. Жанно вырос, возмужал и с высоты своих метра восьмидесяти целовал меня в макушку, не выпуская из объятий. Все ребята подняли головы от тарелок, смотрели на нашу встречу и принялись аплодировать. Я уткнулась в солнечное сплетение Жанно, а потом обернулась и увидела в глубине столовой нашу повариху Мышь, Жирафу, Землеройку, Кенгуру и еще несколько человек, мне совсем незнакомых. Они подошли ко мне, я расцеловала каждого, и мне стало хорошо – наконец-то я оказалась там, где меня ждали. Мышь прекратила всеобщий восторг – но только после того, как крепко обняла меня, – заявив, что мне надо поесть, пока обед не остыл. И я вспомнила здешний суп, он был такой, как прежде, жидкий, непитательный, но такой вкусный, когда хочется есть.

Жанно рассказал, что после отъезда Сары он не получал от нее никаких вестей. Каждый день он ждал нашего возвращения, Сары и меня, нас обеих. И тоже участвовал в войне. По-своему. Научился делать фальшивые продуктовые карточки, чтобы Мышь получала побольше картошки для супа и муки для хлеба. Чайка позвала меня и Жанно посидеть к себе домой, в квартиру над библиотекой, где они жили с Пингвином и куда теперь она приходила только ночевать. Я выложила на стол кассеты, пленки, «роллей» и несколько фотографий, какие мне удалось напечатать. Она к ним даже не притронулась, взяла меня за руку и держала. А почему Пингвин не пришел? Я уверена, будь с нами Пингвин, он тут же побежал бы со мной в лабораторию, чтобы посмотреть на мою работу.

Чайка хотела знать обо всем, что со мной было за эти годы. И я стала рассказывать. Рассказывала почти три часа, стараясь не упустить никаких подробностей. Рассказала и о своей фотохронике: от первого снимка с моей провожатой на вокзале и до последнего, с женскими руками, кромсающими пряди на глазах ненавидящей толпы. Не забыла отражений и луж, не забыла портреты исчезнувших девочек, которые все последние месяцы носила с собой в рюкзаке, – единственное, что мне осталось…

Жанно наливал мне воды, когда стакан пустел. Он и Чайка сидели молча, переживая со мной войну, которая мне досталась.

Я не плакала. Рассказывала будто о постороннем человеке, не о себе. Подбирала слова поточней, восстанавливала последовательность событий, чтобы не захлебнуться в воспоминаниях, которых накопилось так много за долгие месяцы. Я и о том, как фотографировала вчера, рассказала, сохраняя необходимую дистанцию. Достаточную, чтобы все описать и не слишком больно себя задеть. Не хотела столкнуться вплотную с недавним прошлым.

Упомянула вскользь о знакомстве с Этьеном, но не обманула ни Жанно, ни начальницу, они оба заметили, как дрогнул у меня голос. И вместе улыбнулись, обрадовались, что в войну сквозь невидимые трещины просочилась любовь, что кто-то смог мне помочь и прибавил желания жить.

Когда я описала то, что увидела в квартире на улице Бретань, Жанно взял под столом мою руку и сжал ее. В глазах у него стояли слезы. А я не плакала, я рассказывала, как фотографировала осколки куклы в осколках зеркала.

После меня заговорила Чайка, она в нескольких словах рассказала, что происходило здесь за те же долгие месяцы. Всех еврейских детей они отправили в разные уголки Франции, но пока ни от кого не было вестей. А если приходили, то плохие: неожиданные облавы и аресты. По их сведениям, четверо ребят были арестованы и, скорее всего, отправлены в Германию. Через Дом детей до самого последнего дня проходило много евреев, и со времени первой отправки, когда уехали мы, сложилась надежная тайная организация.

Пингвин скрывается в южной зоне, он тоже еврей и воюет на свой лад в провинции, принимая участие в операциях бойцов Сопротивления, перемещая в безопасные места еврейских детей. Благодаря подпольным связям Чайка регулярно получает от него письма. Теперь он скоро, очень скоро вернется. После освобождения Парижа это возможно. «Хотя война еще не закончилась», – напомнила нам Чайка. В школе все стараются как могут, но ничего не поделаешь, дети все-таки часто тоскуют и по-прежнему страдают от голода.

Чайка не сказала ни слова о том, что знала о депортации. Я это почувствовала. Она теряла уверенность, говоря об отправке в Германию или Польшу. Я увидела, что она постарела и стала менее жесткой. В ней не было прежней холодной неумолимой твердости, какую она умела выказывать при необходимости. Передо мной сидела женщина, ушибленная войной. Мы все были такими. Раньше я считала ее стальной, несгибаемой, презирающей слабость, сентиментальность. Нет, она была уязвимой, такой же, как все, и сейчас я это особенно остро почувствовала. Возможно, это я изменилась, а не она; возможно, это я стала смотреть на все другими глазами после нескольких лет скитаний. Перестала быть девочкой, которая побаивалась начальницы. Я многое пережила, многого навидалась.

После ужина я отнесла свои вещи в комнату, где мы жили вместе с Сарой. Две девочки уже лежали там в кроватях. Я наклонилась над каждой, пожелала спокойной ночи и поцеловала, а потом влезла на верхнюю постель, которая когда-то была моей. Нижняя стояла пустая. Я лежала и никак не могла заснуть. Что с мамой и папой? Их нет в живых? Впервые я решилась про себя произнести такое. Неужели их нет? Я заплакала, хотела и не могла остановиться. Наверное, я плакала довольно громко, потому что одна из младших – она, видно, тоже не спала – услышала меня. Девочка поднялась с кровати, подошла, встала на нижнюю койку, поцеловала меня и прошептала на ухо:

– Не бойся. Если хочешь, я лягу рядышком, мы вместе сильней плохих снов.

Я сразу вспомнила Алису и подхватила девочку. Уложила ее рядом. Так мы и уснули, обнявшись.

33

Война не кончилась, и меня по-прежнему называли Катрин. «Мера предосторожности», – шепнул мне Кенгуру. Чайка попросила меня заняться фотолабораторией, которая так и стояла закрытой со дня моего отъезда. Наконец-то я проявлю свои пленки, напечатаю фотографии – покажу всем войну, которую видела я. Эта мысль захватила меня целиком, затмила все, что меня пугало. Ночами я не могла заснуть от леденящего страха, который дотягивался до меня и среди белого дня. Я попробовала вернуться к учебе, но в классе почувствовала себя не на месте. Скоро я догадалась, почему на переменках ребята так мало бегают, многие выглядят потерянными или безнадежно унылыми. Они уже знали, что их родители депортированы или погибли. Одни жили в постоянном ожидании, другие – в тоске, и, казалось, их ничто уже больше не обрадует.

Они старались играть вместе с учительницами в разные игры – старались, им не хотелось никого огорчать, – но, как только оставались одни, погружались в мрачную неподвижность и их ничего не интересовало. Некоторые почти не ели, хотя все мы были постоянно голодными. Они словно бы тоже надумали исчезнуть, тоже стать невидимками.

Я их понимала. Разделяла их боль, их страх, но все равно пыталась, насколько могла, зацепить их сегодняшним днем. Подходила то к одному, то к другому, заговаривала, гладила по голове, придумывала игры, заставляла бегать за мячом, прыгать по лужам. Заставляла доедать еду, если они оставляли что-то на тарелке. Я хотела быть повсюду, хотела быть вместе с каждым. Начиная с первых дней, вернувшись в школу, я сражалась со своим отчаянием. Занимаясь этими детьми, я забывала о своих страхах и потерях.

Я открыла лабораторию и нашла свой дневник, который там спрятала. Сунула его в карман. В лаборатории пахло пылью и плесенью, она требовала капитальной уборки. Я впряглась в работу сама и взяла с собой еще двух девочек, очень грустных и безразличных. Пообещала потом научить их проявлять пленки и печатать фотографии. Разумеется, о том, чтобы приступить к работе, прежде чем мы наведем здесь безупречную чистоту, не могло быть и речи. Разве моя история могла появиться на свет среди грязи и хаоса? На самом деле в глубине души я надеялась на возвращение Пингвина. Генеральная уборка давала ему несколько дополнительных дней на то, чтобы вернуться. Мне очень нужно было его присутствие, я нуждалась в его тепле, чтобы отважно увидеть то, что я наснимала.

Целых три дня мы всё мыли, чистили, проветривали, а потом я решила, что начну проявлять пленки. Одна. Раз Пингвин не торопится с возвращением.

Но Пингвин, дорогой мой Пингвинчик вернулся, когда все было готово! В тот самый день, когда лаборатория сверкала, проявитель и фиксаж стояли на столе, а я собиралась запереться в темной комнате.

Он вернулся из изгнания совсем незаметно. По дороге побывал в Париже, который стал теперь свободной зоной, и мечтал только об одном – о мире, который вот-вот наступит. Он наговорился с Чайкой, узнал о моем возвращении и отправился в лабораторию, где я сдувала последние пылинки, готовясь приняться за дело, которого так ждала и так страшилась. Больше всего я боялась взгляда исчезнувших девочек, как они будут смотреть на меня, постепенно появляясь на бумаге. Пингвин заорал во все горло и обнял меня, да так неуклюже и крепко, что мне стало больно. Мы, смеясь, смотрели друг на друга и одновременно начали плакать. Смех и слезы, без ритуального танца индейцев, какой мы когда-то отплясывали. Встреча – вспышка, а потом опять черный и белый мир.

Целую неделю по утрам мы вдвоем запирались в лаборатории. К нам вернулись привычные движения, умение двигаться в темноте, вернулось взаимопонимание, которое тесно нас связывало, хоть мы и молчали почти все время в первые дни.

Пленки мы проявили и повесили сушиться в шкаф, но разглядывать негативы не стали. Не сговариваясь, мы оба решили, что торопиться не следует, пусть пройдет еще какое-то время, перед тем как я встречусь со знакомыми лицами и своими воспоминаниями. Пусть луч света воскресит все, что хранят пленки. Так что встреча немного отсрочилась, у меня появилась небольшая передышка.

Работали мы до полудня, а потом неохотно отправлялись обедать. Мы бы работали дольше, но Чайка была неумолима: пропадать в лаборатории сутками не годится. Тем более в Доме столько дел и всюду нужна наша помощь. Еще Чайка призналась, что ей невыносимо наше отсутствие, она должна нас видеть, иметь возможность окликнуть, притронуться. Она напомнила, что меня ждут детишки, я очень быстро сумела стать необходимой самым младшим. Так что теперь я буду сопровождать их на прогулках в парке. Жанно тоже рад, что мы выходим на свет божий: ему столько всего нужно мне рассказать! Он чуть ли не ревновал меня из-за того, что я «по целым дням сижу со старичком директором».

Хочешь не хочешь, мы подчинились всеобщему пожеланию и ограничили время работы в лаборатории. Но только пока проявляем пленки. Потому что мы оба знали, не сказав друг другу ни слова, что, когда начнем печатать фотографии, никто не сможет выманить нас из темной комнаты.

34

Понедельник. День, когда мы перешли к новому этапу. Пингвин, выходя из столовой, сделал мне едва заметный знак. Значит, снимкам пора оформиться, появиться на свет. Мы примемся за работу без промедления и будем трудиться до тех пор, пока не напечатаем все фотографии. Пингвин подтвердил это, объявив зычным голосом и грозно нахмурив брови, что требует оставить нас в покое! Мы будем работать столько, сколько понадобится! Грозному Пингвину никто никогда не решался перечить. (Только его жена, досконально изучившая мужа. Да еще я, мы всегда вступали с ним в словесные перепалки. И я так рада, что мы можем препираться вновь!)

Предусмотрительная Мышь заранее приготовила для нас хлеб, сыр, несколько квадратиков шоколада и даже пару яблок, последних, какие уцелели у нее с прошлой осени. Она нагрузила меня провизией и, воспользовавшись тем, что руки у меня заняты, ущипнула за щеку и засмеялась.

Мы заперли дверь на ключ, и долгое скитание по Франции началось, возвращая мне лица тех, кто, помогал мне и становился дорог. Я прокрутила свой фильм в обратном порядке, к кадру, который сняла перед отъездом из Севра.

Я тогда сфотографировала хрупких девочек балерин, они подняли на руках подружку, и она превратилась в летящего ангела.

Потом снимок моей провожатой, самой первой, Элен Дамье, хотя имя наверняка ненастоящее. Она к нам спиной, наклонилась за чемоданом. Затем день первого причастия в монастыре Святого Евстафия, потом портрет матери-настоятельницы и фотография Аньес. Как только Аньес начала мне задорно улыбаться из глубины ванночки, я сразу услышала ее смешок. Мы снова сделали снимки, которые когда-то уже были напечатаны у Этьена.

Появились первые фотографии Алисы, она словно бы тает в тумане. Одета вуалью, которая делает ее невидимкой. И я сразу вспомнила, как ломала голову, почему никак не могу ее сфотографировать. А вот и портреты моих фермеров. Воспоминание о выпавшем нам счастливом дне было бодрящим, как глоток старого вина, и сладким, как яблочный пирог. Точно такие же фотографии красуются сейчас у них в альбоме на ферме.

Тени Алисы зачернили белую бумагу, сделав девочку еще таинственней.

Потом настало время замка Панж, обозначились портреты детей, я не забыла никого из них. Тени стали лицами трех неразлучных девочек, на этой фотографии они испуганные, а на той улыбаются. Я старалась изо всех сил, следила во все глаза, чтобы не передержать снимки, не сделать их слишком контрастными, отвлекая себя от воспоминаний о живых девочках, они были, их увезли, они исчезли, возможно, их нет в живых.

Я сосредоточилась на технике, чтобы не поддаться горю, не заплакать от щемящей боли.

Дюжина отражений в воде, в лужах, опрокинутое небо, плывущие между ветвей облака. Кристина и ее обожаемый Антуан в стекле входной двери. Катринетта в другом отражении вместе со своими родителями, смотрящими на нее с любовью и нежностью.

А потом хаос Парижа, обожженные, заваленные, разбитые улицы.

Когда я добралась до нашей квартиры, мои движения замедлились, и Пингвин стал сам качать ванночку, давая мне время прийти в себя. Руки женщин с ножницами и бритвой зашевелились в проявителе, и мы смотрели, как их движения повторялись и повторялись – до бесконечности, пока мы не повесили фотографию на бельевую веревку сушиться.

Пирамида американцев, поющих с улыбками во весь рот, нас позабавила.

А когда мы повесили сушиться последнюю фотографию, Пингвин сказал, что мы не спали почти трое суток. И ели только то, что приготовила для нас добрая заботливая Мышь.

Мы открыли дверь лаборатории и снова оказались в реальном времени. Я поняла, что у меня нет сил и я едва могу идти, до того устала. А до этого не чувствовала никакой усталости, занятая только рождающимися картинками. У Пингвина слипались глаза, он зевал и сразу отправился домой спать.

Я с трудом вскарабкалась на верхнюю кровать и рухнула в сон, не раздеваясь.

– Вы с Пингвином проспали целых трое суток, – упрекнул меня Жанно.

С того самого утра Жанно прибегал чуть ли не каждый час и проверял, дышу ли я.

Пингвин пробудился первым, жутко голодный, и, когда узнал, сколько спал, разразился таким смехом, что рассмешил и Чайку, хотя до этого она сердилась на мужа за такое долгое затворничество. Безудержный смех Чайки до того изумил ребятишек, что, как только я появилась в столовой, они просто облепили меня, торопясь рассказать о таком чуде.

Фотографии сохли на веревках. По мере того как мы печатали очередную пленку, их становилось все больше и больше.

По крайней мере, с этим заданием я справилась. Вернулась с фотографиями, как просила меня Чайка перед отъездом. Теперь оставалось найти дорогу для моих фотографий, а главное, решить, какой дорогой пойду я. Одно я знала твердо: как только война закончится, покажу свои снимки Этьену.

Вот теперь я могла себе позволить перенести на бумагу длинное письмо, которое мысленно писала уже не один месяц. Я рассказала немного о своих путешествиях и постаралась, не признаваясь прямо, дать понять, что к нему чувствую. Трудно находить верные слова, не впадая в дурацкий романтизм. Я не решилась впрямую сказать, о чем мечтаю, и дала адрес Дома в Севре, надеясь, что он мне ответит. Я боялась, что он забыл меня, но в глубине души знала, что это невозможно, потому что наша встреча была чем-то совершенно невероятным.

Я снова погрузилась в жизнь Дома детей, занималась то тем, то другим и каждое утро ждала почтальона. Война подходила к концу, все это чувствовали, и тоскливое беспокойство детей ощущалось с каждым днем все сильнее. Почта работала более или менее исправно, дети ждали вестей от близких. После раздачи писем кто-то, понурившись, вновь начинал собирать осколки разбитой надежды. А кто-то радостно вскрикивал: мама или папа написали ему или дядя с тетей сообщили хорошую новость. Малыш радостно кричал, а вокруг стояла мертвая тишина, и он замолкал, посмотрев на замкнутые лица своих товарищей.

Однажды утром Чайка подняла над головой письмо и позвала:

– Катрин! Катрин Колен, это тебе.

Я не знала, радоваться или пугаться: это весть о родителях? Хорошая? Плохая? Письмо от Этьена? Извещение о смерти, какие то и дело приходят по почте?.. Я распечатала конверт, только когда узнала детский крупный почерк, – письмо от Алисы! Я чуть с ума не сошла от радости, вытащила письмо и стала читать.

Дорогая Катрин,

я хочу, чтобы ты узнала первая: я нашла своего брата. Он приехал за мной в семью, которая взяла меня вместе с Люко. Мы с ним уезжаем к себе, в наш дом. Он выстоял, и в нем можно жить. Соседи приготовили его к нашему возвращению. Брат сказал, что найдет работу и мы с ним вдвоем справимся. Мы будем навещать Люко как можно чаще, и брат пообещал, что, как только станет возможно, мы заберем его, чтобы он жил с нами. Его родителей депортировали, они не вернутся, ему уже сообщили. Люди, которые нас взяли, хорошие, я знаю, им можно доверить Люко. Они всегда мечтали о маленьком мальчике и любят Люко, будто сына, хотя он по-прежнему такой же застенчивый и неуклюжий. Может, из-за этого он им еще дороже.

Я очень по тебе скучаю. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже жила с нами. Может быть, ты и мой брат поженитесь? Это моя самая главная мечта. Когда я сказала об этом брату, он засмеялся, но я знаю, что он ужасно хочет тебя увидеть. Как только мы приедем к себе, это недалеко от Бордо, я снова тебе напишу. Приезжай быстрей, ты мне нужна, мне так хочется прижаться к тебе, а ты меня обнимешь. Целую тебя крепче всей вселенной и звезд.

Алиса (скоро я смогу сказать тебе свое настоящее имя, я его не забыла, но брат говорит, что надо дождаться, пока война совсем кончится).

Какой тяжелый камень скатился с моего сердца, когда я узнала, что Алиса жива, здорова и будет жить вместе с любимым братом! Если бы с ней что-то случилось, я бы не простила себя никогда. Брат, которого Алиса любила больше всех на свете, принял от меня эстафету, так что я теперь свободна. Я буду ждать с нетерпением дня, когда смогу навестить их, но теперь я за них спокойна и знаю, что этот день придет. Пока же я вместе со всеми детьми ждала вестей от своей семьи. И письма от Этьена, который, быть может, не получил моего письма, или не захотел ответить, или захотел, но его письмо затерялось, потому что на освобожденной территории царил хаос.

35

Ноябрь 1945 г.

Чайка предложила мне работать воспитательницей младшей группы, с детишками, которые по возрасту еще не могут ходить в первый класс. Она быстро поняла, что мне трудно снова стать ученицей после военных лет и всего, что я прожила. Почувствовала, что мне необходимы обязанности и ощущение своей нужности, чтобы справляться с паникой, которая меня охватывает, как только я думаю о родителях. Чайка открыла мне свою мечту. По ее мнению, из меня получится очень хорошая учительница. И она не теряет надежды убедить меня. Честно говоря, я не знаю, что и думать об этой ее мечте. Тогда мне нужно получать школьный аттестат, а значит, снова засесть за учебники. Сейчас я и думать об этом не могу. Как и вообще о планах на будущее. Пока мне и с настоящим-то трудно разобраться. А воспитательница – почему бы нет? Это работа временная, пока я не осмотрюсь. Так мы с Чайкой и договорились.

От родителей нет вестей. Я надеялась встретить их на Восточном вокзале, куда приезжали освобожденные узники лагерей, но они не спустились с подножки вагона, и я, как многие дети нашего Дома, терзаюсь безвестностью. Нет могил, куда можно ходить, есть только бледнеющие воспоминания и еще черная дыра, где копится и копится моя тоска. Надежды с каждым днем все меньше.

Война кончилась. Но жизнь Дома детей в Севре никак не изменилась. Те же продуктовые карточки, тот же голод. Горе раздавило детей-сирот и тех, кто ничего не знает о своих семьях. Учителя и воспитатели предлагают ученикам мастерить, лепить, танцевать, рисовать, соображать, писать, чтобы… вернуть их к жизни, чтобы держать их за руку, совершая этот переход, во время которого постоянно надо что-то придумывать и создавать. Многие дети не вернулись в Дом после войны, и о них ничего не известно. От Сары тоже пока ни словечка.

Пингвин без устали разыскивает детей, которых нет на поверке. Старается разузнать хоть что-нибудь. Не может смириться с безвестностью. Жанно помогает ему всеми силами. Пишет письма в официальные организации, читает все списки депортированных детей. Они оба яростно разбирают руины, наваленные войной.

Школа в послевоенное время пригревает и кормит птенцов, выпавших из гнезда. Птенцы жмутся друг к другу, стараясь согреться и выстоять. Пингвин и Чайка полны решимости растить их и дальше, если за ними никто не приедет. Им хочется придать им мужества, чтобы у них выросли крылья. И я помогаю как могу, вкладывая все сердце, все силы, какие еще остались.

Я снова стала Рашелью Коэн. Побывала в мэрии и получила новое удостоверение личности, но у меня не хватило духу выбросить старое, которое хранило меня всю долгую войну. Я вложила его в дневник, который мне теперь невмоготу вести. О чем писать? И зачем? О безнадежности? О смерти? К тому же я занята с детьми, они нуждаются в помощи, мы вместе с утра и до ночи. Теперь я не сразу поворачиваю голову, когда меня окликают. Я слишком долго была в разлуке с настоящим именем и должна с ним заново свыкнуться, как большинство детей в нашем Доме.

Я снова школьный фотограф, но снимаю пока только отражения. Слишком больно смотреть миру прямо в лицо. «Роллей» по-прежнему всегда под рукой, но я редко им пользуюсь. Мне все сложнее фотографировать, словно какая-то часть от меня отделилась и никак не найдет себе места. Этьен мне так и не ответил. Прошел уже год с тех пор, как я написала ему письмо. Теперь он тоже в списке выбывших, их у меня немало, и его я никогда не забуду.

Сегодня утром Пингвин влетел как вихрь в большую комнату, где я сидела с малышами и рассказывала сказку. Он сделал знак, что я ему срочно нужна. Я попросила ребят придумать продолжение сказки, нарисовать картинку или сочинить песенку и вышла к Пингвину. Он обрушил на меня новость: мои фотографии он показал кое-кому из друзей, и один из них, владелец галереи в квартале Марэ, хочет со мной встретиться. Он подумывает о выставке моих фотографий, считая их «интересными и даже выдающимися». Мне трудно поверить, что мои фотографии могут заинтересовать специалиста, и я заставляю Пингвина повторить несколько раз: «работы интересные и даже выдающиеся». Пингвин сияет, ему очень хочется сплясать со мной индейский танец, но он сдерживается.

Мы должны встретиться с его другом сегодня же вечером, в Париже, в кафе «Букет» неподалеку от площади Сен-Поль. Я напомнила Пингвину, что, прежде чем отправляться куда-то вечером, мне нужно получить разрешение Чайки. Пингвин расхохотался и сказал: «Считай, что оно уже получено». Чайка, само собой, в курсе и очень рада. Думаю, мы с ней обе почувствовали, что в Пингвине вспыхнула прежняя страсть. Кто знает, может, эти хлопоты немного скрасят ему печальные обязанности, какие послевоенное время взвалило ему на плечи. Мне бы тоже очень хотелось, чтобы он снова загорелся.

Новость, принесенная Пингвином, – а он смеялся во весь рот, как дитя малое, – показалась мне до того несуразной, что я невольно задумалась, уж не шутка ли это. Или просто ошибка. В общем, я отправилась искать Жанно и все ему рассказала.

А он посоветовал мне хоть немного принарядиться. Мне самой как-то в голову не пришло, что парусиновые брюки и свитер с дырявыми рукавами – вовсе не образец элегантности. Вот тут-то я и вспомнила, что Кристина подарила мне три платья и несколько блузок. Мы с Жанно кинулись ко мне в спальню и произвели смотр. Я прыгала, танцевала, смеялась, чего со мной давным-давно не было. А Жанно дразнил меня и насмешничал, как всегда, когда мы были втроем, вместе с Сарой. Он постарался причесать меня поприличнее, «а то у тебя волосы стоят торчком, как у дикаря». Что правда, то правда, я ими особо не занималась, закалывала кое-как по утрам, и все. В общем, я была скорее похожа на львицу, которая вышла из джунглей, чем на английскую королеву, готовую к чаепитию.

36

Владелец галереи уже сидел за столиком в «Букете» и встретил меня, будто я какое-то чудо. Я представить себе не могла, что такой элегантный образованный человек будет хвалить мои фотографии. А он стал говорить, что фотографии складываются в циклы, циклы между собой связаны, что он видит, от чего я отказывалась и что нового находила, оценил игру отражений, определил мое отношение ко всему этому. Даже яснее, чем я сама понимала. Когда он спросил, есть ли у меня идея относительно названия выставки, которую он собирается открыть через три месяца, я без колебаний ответила: «Моя война». А как еще?

Его похвала меня окрылила. «Одна из лучших молодых фотографов послевоенного времени» – вот как он меня назвал.

Возвращаясь в Севр последним автобусом, мы с Пингвином строили планы, воображали, какой замечательной получится выставка. Всю дорогу парили в мечтах.

А потом занялись работой: сначала отбирали снимки, мучились, мучились и остановились на шестидесяти. Затем стали их развешивать, располагали то так, то этак на стенах каменного лабиринта, будущего выставочного зала. Мы смотрели на фотографии вблизи, потом отходили подальше, стараясь оценить впечатление, проверить, как падает свет, не отсвечивают ли они, не меркнут ли…

Я проводила на выставке все четверги, а зачастую и субботы, хотя всегда колебалась, уехать мне или остаться. В субботу сироты в школе чувствуют себя особенно одиноко, конечно, в этот день я им нужна. Обычно родители приезжают и забирают детей на выходные, но теперь большинству ехать некуда, и, хотя этот Дом – наш, он не может нам заменить родные дома, которые мы потеряли. Я уезжала из школы с ощущением предательства, я бросаю детей, им сиротливо и грустно. Но выставка возвращала мне желание жить, а оно в последние годы не часто меня посещало.

Я привыкла к поездкам в Париж. Вошла во вкус путешествий на автобусе, который увозил меня вдаль от Дома и томительного ожидания. Я вспоминала рассказы Аньес, как они бродили вместе с фотографом, приглядываясь к кипящей на улицах жизни, подмечая разные сценки.

Идея мне понравилась, я тоже охотилась за сценками, когда делала свои первые снимки у нас в Севре. И теперь через окно автобуса я стала снимать прохожих, неожиданные происшествия, чувствуя, что ко мне мало-помалу возвращается интерес к сиюминутной жизни. Владелец галереи рассказал мне о новом веянии в фотографии: художники стремятся запечатлеть мелкие каждодневные радости, обиды или несправедливости нашей жизни. Их в первую очередь интересует человек. Я еще не решила, как отношусь к этому направлению. Предпочитаю пока думать, что фотография – это окно в мир грез. Но мне опять стало интересно размышлять об этом. Иногда меня провожал Жанно и ждал, пока я поговорю с галеристом или что-то сделаю на выставке. Ему нравилось гулять по парижским улицам и по набережным Сены, где он рылся в коробах букинистов. Он еще больше увлекся историей и надеялся, что рано или поздно будет преподавателем и сможет делиться мудростью прошлого с молодыми студентами.

Галерист обращался со мной как с принцессой, а меня смешили его великосветские манеры, и я не отказывала себе в удовольствии шокировать его изредка жаргонным словечком девчонки с Монмартра.

37

9 февраля 1946 г.

Сегодня великий день. Вернисаж. Пингвин, Чайка, Жирафа, Кенгуру и другие учителя нарядились как могли. Жанно держит меня за руку крепко-крепко.

В автобусе у меня затряслись поджилки, и я решила вернуться обратно: нечего позориться, не придет никто на выставку какой-то безвестной, бездарной девчонки. По случаю вернисажа я купила себе модное голубое платье с вырезом спереди, узкой чуть ниже колен юбкой и прорезными карманами. А к нему такие же голубые туфли на каблуках. Цвета полевого цикория, корни которого я собирала в Пиренеях. Нашего заменителя кофе. Я потому такое платье и выбрала. Чтобы принесло мне удачу. А теперь чувствую себя в нем смешной и неуклюжей. Ковыляю на высоченных каблуках в узком платье не по сезону. Я вспомнила модные журналы мадемуазель Арманды, учительницы в деревенской школе, и подумала: кажется, я такое же глупое и нелепое создание, как она.

Жанно твердил, что я красивая, что фотографии у меня классные, но мне становилось все хуже и хуже, а мы все ближе подъезжали к остановке «Площадь Сен-Поль». Жанно держал меня крепко и не отпускал, сбежать никакой возможности. Галерист порекомендовал нам прийти к восьми часам, чтобы у публики успело разгореться желание меня увидеть.

Больше всего я боялась очутиться в пустом зале, где стоял стол с бутербродами и шампанским, которое заказали в немалом количестве. Пингвин молчал, но я чувствовала, он тоже тревожится. Наверняка не меньше моего боится фиаско и все его лучезарные обещания кажутся ему сейчас очень сильно преувеличенными. И я ему прямо в лицо высказала, что мне неприятно смотреть, до чего он за меня боится. Пингвин расхохотался. И заявил: плохо же я знаю его друга. Владелец галереи – знаток и любитель искусства, этого у него не отнять. Но еще и коммерсант, умеет подавать и продавать фотографии, а кроме того, весьма дорожит своей репутацией открывателя талантов – так окрестили его журналисты специализированных изданий. Он вложился в выставку, потому что уверен в моих способностях, и внакладе после нее оставаться не собирается. Он заранее разослал множество пригласительных билетов, постучался во все двери, какие могут открыться, и только после этого заказал шампанское.

Так оно и случилось. Февральским вечером на вернисаже собрался весь Париж, причастный к искусству фотографии. Любители смаковали возможное открытие, готовились – если звезда родится – говорить всем и каждому: «Как же, как же, я был там». Я получила возможность почувствовать, что такое слава, и несколько часов наслаждалась ею. На вернисаже меня ошеломило все: взгляды журналистов и фотографов, они смотрели на мои фотографии и на меня. Слова, которые до меня случайно доносились. Заливистый смех Чайки, который разносился по всем залам. Улыбка Жанно. Поцелуи Пингвина. Пузырьки шампанского. Оно щипали мне горло, а я снова и снова чокалась с незнакомыми людьми, которые задавали мне тысячи вопросов, я же всерьез на них отвечала, если можно отвечать всерьез, когда бокалы наполняются, едва успев опустеть.

Вернисаж закончился около полуночи, и галерист предложил отвезти всю нашу компанию в Севр на своем автомобиле.

На следующей неделе многие газеты напечатали благожелательные отзывы о выставке.

В недавно появившемся журнале «Эль» написали: «Девушка еврейка, спасающаяся на дорогах войны, поделилась тем, что видела. Каждая ее фотография – свидетельство о мире, который борется, рушится, гибнет и воскресает…»

В «Фигаро» говорилось: «Юная девушка рассказала о своей войне шестьюдесятью фотографиями, показала ее глазами подростка, столкнувшегося с ненавистью и смертью…»

В «Иллюстрасьон»: «Замечательная выставка, переносящая нас из Севра в Рьом, потом в Лимож, затем в Пиренеи, насыщенная затаенными, целомудренными юными чувствами…»

Журналисты не скупились на похвалы. Самые модные фотожурналы упомянули о выставке и опубликовали несколько моих работ.

Прошло около месяца после вернисажа, и я получила в Севре письмо. Мне написал Этьен, он напал на мой след, прочитав статью в журнале «Вог». Он сразу узнал и оценил мои работы и написал, что всегда помнил обо мне. Он не получил от меня ни единого письма ни во время войны, ни после и спрашивал, помню ли я его.

– Жанно, что бы ты сделал на моем месте? Если бы человек, которого ты любишь, то есть, я хочу сказать, женщина, которую ты любишь, написала бы тебе такое письмо?

Жанно представил себе, что получил весточку от Сары, и, не колеблясь ни секунды, ответил:

– Поехал бы к ней, а там будь что будет.

После нашего короткого разговора и долгой бессонной ночи, когда я пыталась посмотреть на свою жизнь со всех возможных сторон, я приняла решение.

В семь часов утра вихрем помчалась вверх по лестнице и стала стучать в дверь квартиры Пингвина и Чайки, пока не появился взлохмаченный Пингвин в серой пижаме, с трудом разлепивший глаза. Я попросила об особом разговоре за чашкой кофе. Чайка пришла в халате, удивленная и нахмуренная. Перед нами она всегда безупречно выглядела, а тут я застала ее в неглиже. Сдвинув брови, она сердито сказала:

– Чего-чего, а нахальства тебе не занимать!

Она готова была и дальше мне выговаривать, но ей слишком хотелось узнать причину моего столь раннего вторжения и очень хотелось кофе. Так что она взялась за кофейник и пригласила меня в крошечную кухню, где они только завтракали. И вот, когда мы все втроем уселись, я, набравшись мужества, застрочила, чтобы не дать им возможности высказаться, пока я не договорю.

– Я решила уехать. Поеду в Рьом к тому самому фотографу Этьену. Я люблю его, он любит меня, и мы теперь будем вместе. Еще я хочу повидать всех, у кого жила в последние годы, и отдать им фотографии, которые им принадлежат. Маленькая Алиса меня ждет. Когда я с этим покончу, думаю, смогу фотографировать по-новому, не ставя заслонки между собой и миром. Этьен мне поможет. Может быть, мы уедем с ним в Америку, когда у нас появятся деньги на дорогу, но мы и еще куда-нибудь съездим с фотоаппаратами. Я люблю вас как родных. Но уезжаю именно потому, что вы научили меня быть свободной. Я знаю, что сваливаю на вас всю работу, что я нужна детям. Все знаю. Но знаю и другое: через несколько лет я подарю им изображения, которые ждут меня, которые только я могу вызвать к жизни. Подарю им свои фотографии. Это лучшее, что я могу дать. Вы мне открыли, что фотография, живопись, скульптура, все виды искусства нужны, чтобы жить. Когда чье-то творение открывает нам мир по-новому, когда художник учит нас иначе смотреть на жизнь, мы становимся сильнее, разумнее, ближе к самим себе и другим людям. Я не стану учительницей, мне необходимо увидеть мир, я хочу путешествовать, ездить, знакомиться с разными странами, с разными людьми. Я охотник за образами, в них моя жизнь. Я хочу уехать завтра, а потом когда-нибудь к вам вернусь. Буду часто возвращаться. Дом в Севре – мой порт приписки. Вы знаете не хуже меня, что моряки всегда мечтают вернуться на свой кусочек земли, хотя не могут долго обходиться без моря.

На следующее утро, когда ворота за мной закрылись, дети в парке под руководством Землеройки пели: «Я чудо-мастер, склею все части». Я обернулась, помахала им рукой. И, заворачивая за угол, напевала про себя: «Залечу все трещины, отведу беду, новым все разбитое сделать я могу».

Послесловие

Чайка, Пингвин существовали на самом деле. В севрском Доме детей, на улица Круа-Боссе, они были пионерами новой педагогики, которая остается революционной до сих пор. Многие учителя и руководители студий (как Землеройка или Кенгуру, по-настоящему его звали Марсель Марсо, и он стал знаменитым мимом с белым лицом и в белых брюках) приняли участие в этом опыте. Моя мама была в числе тех детей, которых спасла подпольная организация ОЗЕ. Настоящее мамино имя Тамо Коэн, но она прожила всю войну под именем Франс Колен. Она была увлечена фотографией, она исколесила всю Францию, переезжая с места на место, и в конце войны вернулась в Севр.

Эта история основана на реальных событиях, ее герои – реальные люди, и мне хотелось воздать им должное. Чайка была награждена медалью Праведников мира много лет спустя после войны. Моя мама всей душой полюбила искусство и никогда не теряла вкуса к жизни, который не изменяет ей и теперь.

При написании книги я опиралась на воспоминания мамы и замечательный сайт одного из «ветеранов» Севра Робера Леопольда, собравшего множество интереснейших документов, но все-таки моя история – это вымысел.

Горячо благодарю Патрика Жака, фотографа-поэта, который многое рассказал мне о фотографии и научил глубже понимать искусство светописи.

Я вольно обращалась с фактами, и, надеюсь, мне это простится. Я придумала своих персонажей, придумала, куда они едут и где живут, рассказ вел меня, увлекали слова. «Война Катрин» – это прежде всего роман, выдуманная история, которая вплетается в большую Историю, напоминая, что во времена, когда воют волки, призывая смерть, есть люди, мужчины и женщины, которые остаются верны человечности.

Примечания

1

Ньепс, Жозеф Нисефор (1765–1833) – французский изобретатель, получивший первые фотографии с помощью камеры-обскуры. Первая в мире фотография «Накрытый стол» была получена в 1822 г.

2

Эдисон, Томас Алва (1847–1931) – американский изобретатель, получивший 1094 патента в США и около 3000 патентов в других странах. Изобрел фонограф, усовершенствовал телеграф, телефон, киноаппаратуру, электрическую лампу накаливания.

3

Кан, Альбер (1860–1940) – французский банкир и филантроп, создатель «Архива планеты», собравший за двадцать два года 72 тыс. цветных фотографий и 183 тыс. метров кинопленки.

4

Человек, считающий, что профсоюзы установят справедливый общественный порядок.

5

Петен, Филипп (1856–1951) – главнокомандующий французской армией во время Первой мировой войны, заслужил прозвище Верденский лев, получил звание маршала, пользовался огромной популярностью. После разгрома Франции во Второй мировой войне возглавил правительство коллаборационистского «Французского государства» со столицей в Виши, которое управляло южной частью Франции, так называемой свободной зоной, тогда как северная ее часть была оккупирована немцами. В ноябре 1942 г. гитлеровская Германия оккупировала всю территорию Франции, так что роль французского правительства стала чисто номинальной. Антисемитские законы Петен поддерживал, однако поначалу противился депортации евреев, имеющих французское гражданство.

6

Френе, Селестен (18961966) – французский педагог, противник книжно-вербального обучения, создал принципиально иную школу – школу Интересных Дел.

7

Декроли, Жан Овидий (1871–1932) – бельгийский педагог, психолог, врач, работавший поначалу с неполноценными детьми, разработал методику их успешного обучения.

8

Монтессори, Мария (1870–1952) – итальянский педагог, врач, ученый, философ. Создала педагогическую систему, основанную на идее свободного воспитания.

9

Ман Рэй (1890–1976) – французский и американский художник, фотограф, кинорежиссер. Один из главных представителей сюрреалистической фотографии и фотографии Нового видения.

10

Альварес Браво, Мануэль (1902–2002) – мексиканский фотограф, выставлялся с сюрреалистами, сотрудничал с кинорежиссерами – Эйзенштейном, Бунюэлем, Дж. Фордом. Первым использовал в работе рентгеновские снимки.

11

Уэстон, Эдвард (1886–1958) – американский фотограф, его творчество стало значительнейшим явлением в фотоискусстве. Умел видеть необычность обычных вещей, придавал им неожиданный вид и глубокий смысл.

12

Стихотворение французского поэта Ш. Бодлера (1821–1867) «Приглашение к путешествию».

13

Виктор, Поль-Эмиль (1907–1995) – французский ученый, этнограф, полярный исследователь и открыватель. Писатель и публицист.

14

Ханука (ивр. «освящение», «обновление») – праздник, установленный во II в. до н. э. в память об очищении Храма после изгнания греко-сирийцев. Празднуется восемь дней в декабре, и в память о чуде – кувшине священного масла для светильников, которого хватило на восемь дней, – каждый день зажигаются свечи, почему он еще называется «праздник огней».

15

Йом-Кипур – День искупления. День строгого поста и молитв; согласно Талмуду, в этот день Бог выносит свой вердикт, оценивая деятельность человека за весь прошедший год.

16

Юджин, Фрэнк (1865–1936) – американский фотохудожник-портретист. Прославился женскими портретами.

17

Стиглиц, Альфред (1864–1946) – американский художник, новатор и экспериментатор. Коллега Пол Стренд писал о нем: «Дефект он использовал как достоинство, осознанно, имея в виду результат».

18

Герой романа французского писателя В. Гюго (1802–1885) «Отверженные», осужденный на каторжные работы за кражу хлеба для семьи своей сестры.

19

Дольто, Франсуаза (1908–1988) – французский психоаналитик, одна из основательниц детского психоанализа, участвовала в подготовке Конвенции прав ребенка, внесла большой вклад в то, чтобы голос ребенка был услышан взрослыми.

20

Шестидневная велогонка, которая ежегодно проходила на парижском Зимнем велодроме с 1913 по 1958 г.

21

Изначально аббревиатура ОЗЕ означала «Общество здравоохранения евреев», которое возникло в 1912 г. в Петербурге. Вскоре филиалы ОЗЕ появились во многих европейских странах. Одной из главных задач организации была забота о здоровье детей. Во Франции ОЗЕ расшифровывалось также как Oeuvre de Secours aux Enfants («Дело защиты детей»). В годы Второй мировой войны эта организация спасала еврейских детей.

22

Бат-мицва – церемония приобщения девочки, достигшей 12 лет, к иудаизму, религиозное совершеннолетие.

23

В 1942 г. в Рьоме проходил показательный суд режима Виши над виновниками поражения Франции в 1940 г. Обвинения были предъявлены Л. Блюму, Э. Даладье и др. Защитники заговорили о такой же ответственности маршала Петена, процесс был приостановлен. Подсудимых освободили союзники в 1945 г.

24

Книга писательницы О. Фулье, писавшей под псевдонимом Ж. Брюно, вышла в 1877 г. и стала классической книгой для чтения во всех школах Франции, как светских, так и католических. В доступной детям форме в ней рассказывается о географии Франции, ремеслах, сельском хозяйстве, ее истории и великих людях. Вышла из употребления в качестве школьного учебника в 1950 г.

25

Адамс, Энсел (1902–1984) – американский фотограф, прославившийся черно-белыми снимками американского Запада. Автор книг «Камера», «Негатив», «Отпечаток».

26

Гранитная скала-монолит, расположена в центральной части хребта Сьерра-Невада (штат Калифорния), символ национального парка Йосемити.

27

Презрительное название немцев.

28

Перевод С. Боброва и М. Богословской.

29

Ферри, Жюль (1832–1893) – французский политический деятель. Будучи министром просвещения, сделал все возможное, чтобы образование во Франции стало светским и за него отвечало государство, а не церковь.

30

Молодая женщина во фригийском колпаке – мягком колпачке красного цвета – стала символом Республики, провозгласившей «Свобода, равенство и братство!», со времен Великой французской революции. Статуя на площади Республики представляет молодую женщину в лавровом венке с поднятой рукой.

31

Удачи, детка! (англ.)

32

Очевидцы описывали, что Бетховен иногда приставлял к фортепьяно один конец своей трости, а другой держал зубами. Звуки от корпуса инструмента через трость передавались зубам Бетховена, через них костям черепа. Далее вибрации передавались во внутреннее ухо, и он слышал звук. Таким образом он писал музыку, будучи глухим.

33

Привет, Катрин! Катрин, давай сюда! (англ.)

Content

Юлия Бийе
Война Катрин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Послесловие

Примечания