Харлан Эллисон

Мягкая обезьянка

Прошлой ночью на 51-й улице в двадцать пять минут первого был настолько острый ветро-холодовой индекс, что могло пробить новую дырку в заду.

Энни свернулась в комок на крохотном пространстве внутри запертой вращающейся двери — внутри того угла, что остался обращён к улице, когда в центре копировальных услуг закончился рабочий день. Пасть вращающейся двери Энни заткнула магазинной тележкой, взятой от продуктового универмага на Первой авеню, у перекрёстка с 51-й улицей, — затащила и бережно повалила тележку набок, убедившись, что пожитки в ней уложены плотно и ничто на спальное место не выпадет. Достала с полдюжины картонок, — части огромных коробок из универмага, — полудюжину, которую не стала продавать старьёвщику днём. Двумя из них замаскировала тележку, чтобы создать впечатление, будто дверь блокирована работниками копировального центра. Остальные картонки укрепила по краям, заслоняясь от ветра, подложила под себя трухлявую диванную подушку, а вторую такую же разместила сзади.

Она села, закутавшись в три пальто и раскатав на голове толстую шерстяную шапку — такие носят моряки торгового флота. Чтобы защитить уши, натянула эту вязаную шапку почти до самой переносицы сломанного носа. Порой Энни задевал пронизывающий ветер, но основной его поток мчался мимо. Ей было неплохо в дверях — пожалуй, даже уютно. Она свернулась в комок на крохотном пространстве, прижала к груди грязные останки тряпичной куклы и смежила веки.

Энни скользнула в беспокойный сон: полузабытьё, в котором чутко впитываются звуки улицы. Ей хотелось увидеть во сне ребёнка. Родного Алана. Энни мысленно представила, что держит его так, как наяву держит куклу — чуть ниже подбородка, — и, закрыв глаза, ощутила тепло сына. Только это и важно: его тёплое тельце, прикосновение к её щеке крохотной коричневой ладошки и тёплое, тёплое дыхание, несущее в себе запах родного ребёнка.

Так происходило лишь в этот раз или каждый день? Энни мечтательно покачивалась и целовала искалеченное кукольное личико. Ей было хорошо в тех дверях, очень тепло.

Некоторое время её убаюкивал привычный уличный шум, но спокойствие разбилось вдребезги, когда из-за угла, с Парк-авеню, выскочили две машины, рванувшие в сторону Мэдисон. Даже во сне Энни ощутила нарушение порядка. Это было шестое чувство, которому она приучилась доверять после того, как её впервые ограбили, забрав обувь и кошелёк с мелочью. Когда тревожные звуки достигли дверного проёма, Энни полностью очнулась. Она спрятала куклу под пальто.

Длинный лимузин врезался в бок «кадиллака» прямо напротив копировального центра. «Кадиллак» перескочил бордюр и угодил решёткой радиатора в уличный фонарь. С пассажирской стороны распахнулась дверь, водитель перебрался через всё сиденье, вывалился на тротуар и, не вставая с четверенек, поспешил уползти подальше. Лимузин свернул к обочине, подрезая «кадиллак», резко затормозил, и прежде чем колёса перестали вращаться, открылись три дверцы.

Беглеца схватили, когда он хотел вскочить, и не позволили подняться с колен. Один из пассажиров лимузина приподнял полу своего элегантного тёмно-синего пальто и вытащил револьвер. Оружие скользящим ударом приложилось ко лбу коленопреклонённого человека. Обнажилась кость.

Энни видела все подробности. С отвратительной ясностью, скорчившись во тьме, внутри V-образного сектора вращающейся двери, она видела все подробности. Видела, как второй мужчина пнул в лицо стоящую на коленях жертву, ломая нос. Слышала хруст во внезапно притихшей ночи. Видела, как третий обернулся к лимузину, когда опустилось затонированное стекло и из темноты салона появилась рука. Окно открывалось с электрическим гулом. Видела, как тот третий подошёл к машине и принял из протянутой руки металлическую банку. Ниже по Парк-авеню начала завывать сирена. Мужчина вернулся к остальным и отдал приказ:

— Держите ублюдка крепче. Поднимите ему голову!

Энни видела, как двое других задрали жертве голову — блеснуло белое, из сломанного носа брызнуло красное. В зеленовато-жёлтом свете фонаря эти краски резали глаза. Туфли, шаркающие и шаркающие по тротуару. Третий мужчина извлёк из кармана пальто пинту виски. Энни видела, как он отвинтил крышечку и принялся лить спиртное на лицо жертвы.

— Откройте ему рот!

Мужчина в кашемировом пальто впился пальцами в суставы нижней челюсти жертвы, заставляя раскрыть рот. Судорожный выдох, блеск слюны. Энни видела струйку виски. Видела, как третий мужчина отшвырнул бутылку в сточный жёлоб, где она разбилась; и видела, как его большой палец вдавился в центр пластиковой крышки на металлической банке, видела, как он накачивает извивающуюся, рыдающую, вопящую жертву средством для прочистки труб «Драно». Энни всё это видела и слышала.

Кашемировое Пальто заставил несчастного закрыть рот и помассировал ему горло, чтобы тот проглотил «Драно». Смерть наступала гораздо медленнее, чем ожидалось. И гораздо более шумно.

В потоке ослепительного света, падавшего сверху, губы жертвы полыхали странно-голубым сиянием. Обречённый попробовал выплюнуть жидкость и попал на синий кашемировый рукав. Если бы опрятный франт из лимузина был убогим неряхой, безразличным к тому, что диктует журнал «GQ», ничего дальнейшего бы не случилось.

Кашемир выругался и хлестнул по испачканному рукаву, выпуская жертву. Мужчина со светящимся голубым ртом и сожжённым пищеводом вывернулся из хватки двух других палачей, бросился вперёд. Прямо к запертой вращающейся двери, подход к которой был блокирован магазинной тележкой и картонками.

Он двигался нетвёрдыми торопливыми шагами, раскинув руки, вращая глазами, извергая пену, как скаковая лошадь. Энни поняла, что ещё два шага, и мужчина разрушит её ночное убежище, упав на тележку.

Энни встала, прислонившись спиной к дверной створке. Встала посреди светового коридора, образованного во тьме лучами фар «кадиллака».

— Черномазая! Она всё видела! — крикнул Кашемир.

— Сраная бомжиха! — крикнул тот, который держал банку «Драно».

— Он ещё шевелится! — крикнул третий, сунув руку под пальто и достав из-под мышки штуковину из воронёной стали, настолько длинную, что ей, пожалуй, больше подошла бы подмышка Поля Баньяна.

С пеной у рта, царапая горло, водитель «кадиллака», словно заведённый, шагал к Энни.

Он наткнулся бёдрами на магазинную тележку как раз в тот момент, когда человек с глубокой подмышкой выпустил первую пулю. Грохот магнума сорок пятого калибра вырвал клок из 51-й улицы, толкнул беглеца, как рёв толпы, содрал с него лицо и забрызгал стекло вращающейся двери кровью и осколками костей. Они заискрились в свете фар «кадиллака».

Каким-то чудом несчастный продолжал двигаться. Он свалился на тележку, поднялся, будто шёл в атаку и стремился раньше всех прорвать линию обороны, — и рухнул, потому что стрелок поразил его вторым выстрелом.

Не нашлось ничего достаточно твёрдого, чтобы остановить пулю, и она влетела в стеклянную дверь, разбив её, чем открыла вход, в то время как мёртвое тело повалилось и толкнуло Энни.

Женщину бросило сквозь разбитую дверь внутрь, на пол копировального центра. И несмотря на весь шум, Энни услышала четвёртый голос — определённо, четвёртый, — взревевший, видимо, из лимузина:

— Кончайте старуху! Кончайте, она всё видела!

Одетые в пальто мужчины помчались по световому коридору.

Энни перевернулась и коснулась рукой чего-то мягкого. Это была её повреждённая кукла. С которой напрочь сорвало одежду. «Тебе холодно, Алан?»

Подхватив куклу, Энни поползла прочь, во мрак копировального центра. Она слышала позади хруст, с которым мужчины влезали внутрь через раму вращающейся двери. И вой охранной сигнализации. Скоро подъедет полиция.

Энни думала лишь о том, что её пожитки выбросят. Хорошие картонки сломают, магазинную тележку заберут, а подушки, носовые платки и зелёную кофту закинут в мусорный бак; и вновь она останется ни с чем. Так было, когда её выселили из комнаты на углу 101-й улицы и Первой авеню. После того, как у неё отняли Алана...

Рявкнул выстрел, и объявление под стеклом, висевшее на стене рядом с Энни, брызнуло осколками. Мужчины разошлись по углам, давая полную свободу резкому свету фар. Прижав к себе куклу, Энни заторопилась по коридору в дальнюю часть копировального центра. Двери с обеих сторон, но всё заперто. Энни слышала приближение мужчин.

Двустворчатая металлическая дверь справа стояла открытой. За ней царила тьма. Энни скользнула внутрь, и её глаза мгновенно адаптировались. Здесь были компьютеры, большие машины с облупившейся краской, расположенные вдоль трёх стен. Спрятаться негде.

Энни заметалась по комнате, ища стенной шкаф, закуток — что-нибудь. Потом она споткнулась и растянулась на холодном полу. Лицо зависло над пустым проёмом, и щёку задело робкое дуновение знобящего ветерка. Покрытие пола составляли большие съёмные квадраты. Один из них был откреплён и сдвинут с места, а не утоплен заподлицо. Его не заделали в пол, осталась щель, и, запнувшись, Энни её расширила.

Она глянула вниз. Под полом обнаружился полупроходной технический канал.

Отпихнув в сторону оправленную в металл виниловую пластину, Энни скользнула в проём. Лёжа лицом вверх, закрыла отверстие квадратом и мягко его подталкивала, пока он не встал в пазы. Вошло плотно. Только что поблёскивала полоска света, просочившегося из коридора, — и вот пропала даже она. Энни лежала предельно тихо, совершенно очистив разум, как делала при ночёвке возле уличных дверей. Она стала невидимкой. Ворох тряпья. Груда мусора. Отбросы. Никаких мыслей, только тепло куклы.

Она слышала, как мужчины шумят в коридоре, дёргая двери. «Я закутала тебя в одеяла, Алан. Сейчас ты согреешься». Мужчины вошли в зал с компьютерами. И никого не обнаружили.

— Она должна быть здесь! Вот свинство!

— Может, мы не заметили выход.

— Или она заперлась в одной из комнат. Проверим? Взломаем?

— Да ты ещё тупей, чем обычно. Сигнализацию не слышишь? Надо выбираться!

— Он оторвёт нам яйца.

— С чего бы? Он бы справился лучше? Сидит сейчас там возле трупа Бидди... Думаешь, его это радует?

К верещанию сигнализации добавился новый звук. Автомобильный гудок с улицы. Он истерично взвизгивал вновь и вновь.

— Мы найдём её.

Затем звук шагов. Затем топот бега.

Энни лежала бездумно и тихо, прижав к себе куклу.

Было тепло — так же тепло, как на протяжении всего ноября. Она проспала там до утра.

На следующий день в последнем нью-йоркском кафе-автомате, где, вставив жетон, из чудесных окошечек можно получить еду, Энни узнала о двух смертях.

Нет, не о гибели мужчины возле вращающейся двери. О смертях двух негритянок. Бидди, выблевавший большую часть своих внутренних органов, разваренных, как омары Чесапикского залива, занял всю первую полосу газеты «Пост», которую Энни сунула под одежду для защиты от пронизывающего ноябрьского ветра. А в закоулках центральной части города нашли двух женщин, их лица были разворочены пулями крупного калибра. Одну, по прозвищу Крабик, Энни знала. Наводка поступила от общительного почитателя Громовой Птицы, который остановился у столика Энни, пока она без суеты обедала рыбными котлетами и чаем.

Энни поняла, кого искали убийцы. И сразу догадалась, почему они убили двух побирушек, Крабика и вторую: для белых, которые ездят в длинных лимузинах, все старые черномазые бомжихи выглядят одинаково. Энни медленно откусила от рыбной котлеты и уставилась в окно на 42-ю улицу, наблюдая мельтешение окружающего мира. Что ей теперь делать?

Будут новые и новые убийства, и в центре города не останется безопасных мест для ночлега. Энни это понимала. Дело рук бандитов — так сообщалось в выпуске «Пост», который у неё под пальто. Попытка предупредить тех женщин не имела бы никакого смысла. Куда им идти? Куда им захотелось бы уйти? Даже Энни, зная о происходящем практически всё... Даже она не покинет этот район: здесь привычный ареал обитания и здесь у неё проявляется территориальный императив. И очень скоро хищники выйдут на её след.

Энни кивнула собеседнику, который накаркал ей беду, и он заковылял прочь, чтобы налить себе чашку кофе из краника на стене. Спешно прикончив рыбную котлету, Энни выскользнула из кафе-автомата так же легко, как утром — из копировального центра.

Стараясь не привлекать внимание, она вернулась на 51-ю улицу. Место происшествия оказалось огорожено барьерами и зелёной лентой с надписью: «Полицейское расследование — Не приближаться». И всё же кругом яблоку негде было упасть. Улицу наводнили не только офисные работники, которые подходили и уходили, но и зеваки, заворожённые зрелищем. В Нью-Йорке немного нужно, чтобы сбежалась толпа. Из-за падения карниза соберётся синклит.

Энни не верила своей удаче. Она сообразила, что полиция ничего не подозревает о свидетельнице. Мужчины, чтобы получить возможность ворваться в стеклянные двери, вынуждены были отшвырнуть в сторону её тележку и пожитки, рассыпав их по тротуару; и копы решили, что эти вещи — такой же хлам, как и то, что лежало возле обочины в коричневых полиэтиленовых мешках с мусором. Её тележка и удобные диванные подушки, её картонки и кофты... Всё это находилось внутри заграждения. Что-то в мусорных урнах, что-то поверх груды мешков с отбросами, что-то просто валялось в грязи.

Значит, не стоило беспокоиться о том, что её розысками занимаются с двух сторон. И одна-то — перебор.

Даже алюминиевые банки, которые Энни насобирала на продажу, — все они до сих пор лежали в большой блумингдейловской сумке у самой стены здания. Вырученных денег хватило бы на ужин.

Она выдвинулась из укрытия, чтобы подобрать свои пожитки, и увидела мужчину в тёмно-синем кашемире — того, кто удерживал Бидди, пока в несчастного вливали «Драно». По этой же стороне улицы, где находилась Энни, через три магазина, стоял убийца, наблюдая за действиями полицейских, наблюдая за копировальным центром, наблюдая за скоплением народа. Наблюдая за ней. Пощипывая отросшую щетину на подбородке.

Энни сделала шаг назад. Голос сзади сказал:

— Ну-ка, дамочка, убирайся отсюда нафиг! Мешаешь бизнесу.

И в спину ей уткнулось что-то острое.

Энни испуганно оглянулась. И увидела владельца галантерейного магазинчика, мужчину в сером шерстяном костюме в тонкую полоску, причудливого покроя, с лацканами, что хорошо сочетались с ушами «бизнесмена», и пламенно-страстным платком, который багряным озарением взметнулся из нагрудного кармана. Галантерейщик колол её в спину деревянной вешалкой-плечиками.

— Шевелись! Вон отсюда! — произнёс он таким тоном, что от покупателя мигом бы схлопотал пощёчину.

Энни ничего не ответила. На улице она ни с кем не разговаривала. Никогда. На улице — молчание. «Пойдём, Алан. Нам с тобой хорошо вместе. Не плачь, родной мой».

Она вышла из дверей, стараясь быть незаметной. Услышала резкий, пронзительный свист. Человек в кашемировом пальто увидел её; он свистел, подавая сигнал кому-то выше по 51-й улице. Энни заспешила прочь, бросив взгляд через плечо, и обнаружила, что синий «олдсмобиль», припаркованный вторым рядом, подался вперёд. Кашемировое Пальто, проталкиваясь сквозь толпу, спешил к ней, как к поезду на станции метро в час пик.

Энни без раздумий ускорила шаг. Когда ткнули в спину и обратились прямо к ней... Она испугалась, потому что её вынуждали приотворить раковину и отреагировать. Но идя по своей улице, идя быстро, став частью людского потока, она вернула себе спокойствие. Энни знала, что нужно делать. Просто быть самой собой.

Энни инстинктивно сделала себя крупнее, шире, выдвинула в стороны драные локти, вздувая грязное пальто, походка у неё стала неверной, и — появилась возможность бегства. Брезгливые покупатели и бизнесмены в костюмах отшатнулись, подавая пример — им претило соседство старой чернокожей бомжихи, — поворачиваясь боком и молясь, чтобы она не задела их одежду, которую совсем недавно привели в порядок в химчистке. Красное море расступилось, открывая путь к спасению, а затем воды сомкнулись, задерживая тёмно-синего Кашемира. Но «олдс» приближался быстро.

Энни свернула на Мэдисон, направляясь к центру. На пересечении с 48-й шло строительство. На 46-й имелись хорошие закоулки. На 47-й Энни был известен вход в подвал почти сразу за углом. Но «олдс» приближался быстро.

Светофор позади неё сменил цвет. «Олдс» пытался проскочить перекрёсток, но — это была Мэдисон. Толпа уже начала переходить дорогу. Машина остановилась, со стороны водителя опустилось стекло, выглянуло лицо. Глаза следили за передвижением Энни.

Начался дождь.

Словно чёрные грибы, внезапно выросшие из бетона, на тротуаре расцвели зонты модной марки. Ленивая река пешеходов ускорилась, и Энни тут же исчезла. Кашемир вышел из-за угла, посмотрел на «олдс», и рука в окошке яростным жестом указала влево. Мужчина поднял воротник и, протискиваясь через толпу, бросился вниз по Мэдисон.

На тротуаре успели появиться лужи. Кожаные туфли мужчины моментально промокли.

Он видел, что Энни сворачивает в тупик за магазинчиком, торгующим мелочёвкой («Все цены не выше $1.10!!!»); видел, как она быстро юркнула вправо; видел даже сквозь дождь и толпу, за полквартала; он видел!

Так куда же она подевалась?

Тупик был пуст.

Пространства немного, кругом кирпич, глубины хватает лишь для размещения большого мусорного контейнера да пары дюжин мусорных урн; по углам — обычные кучи хлама. Нет ни пожарной лестницы, висящей так низко, что сумеет дотянуться и старуха-побирушка; ни погрузочной платформы; ни дверных проёмов, в которые проглядывался бы хоть малейший доступ — все имевшиеся были замурованы бетоном либо заварены листовой сталью; ни входа в подвал с ведущими вниз ступеньками; ни люков на виду; ни открытых окон — ни даже разбитых окон, до которых можно допрыгнуть; ни груды ящиков, пригодных на то, чтобы за ними спрятаться.

Тупик был пуст.

Видел же, как она сюда входила! Знал, что она сюда вошла и не могла выйти! Глаз не спускал, пока бежал ко входу в тупик. Она где-то здесь. Не так уж трудно вычислить, где именно. Мужчина вытащил кольт «Полис позитив» тридцать восьмого калибра, который ему нравилось с собой таскать, поскольку он тешил себя иллюзией, что если использует револьвер в том или ином тяжком преступлении, а потом избавится от ствола, чтобы не спалиться, то полиция, выясняя происхождение оружия, выйдет на копа в Тинеке, штат Нью-Джерси, у которого оно три года назад и было стянуто, когда тот лежал в стельку пьяный в задней комнате польского клуба.

Мужчина обещал себе, что не будет с ней торопиться, с этой старой немытой ленивой обезьяной. Его тёмно-синий кашемир уже пах мокрой псиной. А дождь не ослабевал; теперь он припустил как из ведра, падая сплошной завесой.

Шагнув глубже во мрак, мужчина попинал кучи отбросов и удостоверился, что урны полны доверху. Она где-то здесь. Не так уж трудно вычислить, где именно.

Тепло. Энни ощущала тепло. Держа покалеченную куклу у груди и опустив веки — почти как тогда в квартире на углу 101-й улицы и Первой авеню, куда явилась социальная работница, которая пыталась втолковать нечто странное про Алана. Энни не понимала, что имела в виду женщина, твердившая: «мягкая обезьянка, мягкая обезьянка» — какой-то учёный что-то там открыл. Для Энни в этом не было никакого смысла, и она продолжала укачивать малыша.

Энни сохраняла неподвижность в своём убежище. Отогреваясь в тепле. «Тебе хорошо, Алан? Нам очень уютно, правда ведь? Давай полежим тихонечко, пока не уйдёт эта соцработница. Да, вот так, тихо-тихо». Она услышала грохот поваленной урны. «Никто нас не найдёт. Ш-ш-ш, родной мой».

Когда мужчина, выставив револьвер перед собой, приблизился к охапке деревянных реек, прислонённых к стене, ему стало ясно, что ими загорожен дверной проём. Негритянка затаилась там — он знал это. Наверняка. Не так уж трудно было вычислить. Ей больше негде прятаться.

Он быстро подошёл, повалил доски в сторону и бросился к тёмному проёму. Глухо. Стальная дверь. Запертая.

Дождь струился по его лицу, прилепив волосы ко лбу. Он чувствовал запах своего пальто, а туфли... о них лучше и не думать. Кашемир огляделся. Оставалась только громадина мусорного контейнера.

Мужчина осторожно приблизился к нему и отметил: сзади, возле стены, крышка всё ещё сухая. Совсем недавно она была распахнута. Её захлопнули только что.

Он убрал ствол, вытащил из груды ящиков два покрепче, поставил возле контейнера и залез на них. Теперь мужчина возвышался над этим вместилищем отходов — колени оказались на уровне верхнего края. Расставив руки, Кашемир наклонился, чтобы всунуть кончики пальцев под тяжёлую крышку. Отвалил крышку в сторону, выхватил револьвер и пригнулся. Контейнер был почти полон. Дождь превратил мусор в жидкую кашу. Чтобы разглядеть во мгле, что же там плавает, мужчине пришлось склониться ниже. Пригнуться, чтобы разглядеть. «Грёбаная ленивая обезья...»

Из отбросов высунулась пара зловонных мокрых рук, мужчину схватили за тёмно-синие лацканы и потащили головой вперёд в металлическую ёмкость. Он окунулся в жидкую грязь, ствол вывернуло в сторону, и выстрел угодил в поднятую крышку контейнера. Кашемировое пальто пропиталось грязной водой.

Энни чувствовала, как он бьётся под ней. И удерживала мужчину, поставив ноги на его спину и шею, и погружала его лицом вниз всё глубже и глубже в ту жижу, что наполняла контейнер. Он захлёбывался грязью и вонючей водой. Барахтался изо всех сил — большой человек, сражавшийся за то, чтобы выбраться из помоев. Оскользнувшись, Энни упёрлась в стенку контейнера и восстановила равновесие, а затем продолжила погружать мужчину на глубину. Из размокшей зелени, отходов и чёрной слизи вынырнула рука. Пустая. Револьвер лежал на дне контейнера. Барахтанье усилилось, ноги мужчины замолотили в металлическую стенку. Энни приподнялась и с силой опустила пятки на его затылок. Мужчина задыхался, пытаясь выбраться из-под неё, но ему никак не удавалось нащупать опору.

Схватив женщину за ногу, он судорожно выдохнул — возник пузырь воздуха, который поднялся на поверхность и лопнул. Энни давила ногами изо всех сил. Что-то дёргалось под подошвами её обуви, но звуков слышно не было.

Это длилось долго — дольше, чем могла предположить Энни. Дождь заполнил контейнер до самых краёв. Движения под её ногами мало-помалу затихали — проходила иногда паническая судорога, но тут же прекращалась. Энни ещё долго так стояла, дрожа и вспоминая иные, тёплые дни.

В конце концов она замкнулась в себе, закрылась наглухо и вылезла наружу. С неё текло. Уходя оттуда, Энни думала об Алане, думала о том времени, что начиналось теперь, после завершения дела. После того, как замерли движения, замерли все движения в трясине, куда она погрузилась по пояс. Крышку Энни опускать не стала.

Прежде чем покинуть тупик, она понаблюдала за улицей, прячась в тени, но «олдсмобиль» в поле зрения не появлялся. Прохожие расступились перед ней. Вонь, стекающая грязь, перепуганное лицо, какая-то тряпка, крепко прижатая к груди...

Энни выбралась на пешеходную дорожку, замешкалась на мгновение, но затем повернула в нужную сторону и тихонько ушла.

Дождь продолжал идти маршем через город.

Никто не мешал Энни собирать пожитки на 51-й улице. Полиция решила, что она работает мусорщицей, зеваки спешили отойти, чтобы не быть задетыми, а владелец копировального центра с облегчением смотрел на эту уборку территории. Энни спасла всё, что смогла, и поплелась прочь, надеясь, что алюминием удастся окупить место для обсушки. Нехорошо, что она так перепачкана: Энни стремилась к опрятности даже на улице. Прощала себе определённый уровень неряшливости, но не полное отсутствие чистоты.

И повреждённую куклу нужно было вымыть и отчистить. На Восточной 60-й, возле Второй авеню, жила одна женщина; вегетарианка, говорившая с акцентом; белая дама, которая иногда позволяла Энни ночевать в подвале. Можно попросить её об одолжении.

Одолжение было бы не очень большим, но белой дамы не оказалось дома, и Энни провела ночь в одной из строящихся Башен Зекендорфа, где раньше стоял универмаг «С. Клейн», — на 14-й улице, недалеко от Бродвея.

Мужчины из лимузина не могли её найти почти неделю.

Она вытаскивала газеты из проволочной корзины на перекрёстке Мэдисон и 44-й, когда её сграбастали сзади. Это был тот, который влил в Бидди спиртное, а потом заставил его выпить «Драно». Мужчина обхватил Энни и начал разворачивать лицом к себе, но она мгновенно дала отпор. В точности так, как отбивалась от детей, пытавшихся отнять у неё кошелёк.

Энни боднула противника макушкой прямо в лицо и оттолкнула обеими грязными руками. Отступив, он оказался на проезжей части, и такси едва успело вывернуть, чтобы не задавить его.

Мужчина застыл на месте, тряся головой, а Энни помчалась вниз по 44-й в поисках убежища. Она жалела, что снова пришлось бросить тележку. В этот раз её добро уж точно не останется в сохранности.

Это было накануне Дня благодарения.

К тому времени ещё четырёх негритянок нашли мёртвыми возле уличных дверей.

Энни бежала единственным известным ей способом — через магазины, у которых имелись выходы на другие улицы. За Энни и её ребёнком неотступно следовала беда, хотя не получалось определить, насколько близкая. В квартире было так холодно... Всегда было так холодно... Владелец жилья ещё не включал отопление, он делал это в начале ноября, когда выпадал первый снег. И Энни сидела с сыном, укачивая его, пытаясь утешить, пытаясь удержать в нём тепло. И когда пришли из социальной службы, чтобы её выселить, она всё ещё держала ребёнка. Когда его забрали, затихшего и посиневшего, Энни сбежала на улицу; и теперь она тоже бежала — ей было известно, как бежать, — продолжала бежать, чтобы остаться жить здесь, где никто не мог добраться до неё и Алана. Но Энни знала, что беда следует неотступно.

Энни приближалась к людному месту. Оно было ей знакомо. Новое здание, новый небоскрёб, возведённый на месте магазинов, возле которых в урны выбрасывали хорошие вещи и кое-что оставляли иногда на погрузочных площадках. Называлось оно «Ситикорп-молл», и Энни влетела внутрь. Назавтра наступал День благодарения, и всё внутри было богато украшено. Энни промчалась через центральный атриум, осмотрелась. Здесь находились эскалаторы, и она бросилась к одному из них, чтобы подняться на второй этаж, а потом и на третий. Без остановок. Если она замедлится, охрана может её задержать или вышвырнуть вон.

Бросив взгляд через перила, она заметила мужчину на площадке внизу. Он не видел Энни. Он стоял, озираясь кругом.

Есть немало историй о том, как после аварии мать поднимает на руках автомобиль, чтобы спасти своего ребёнка.

Когда прибыла полиция, очевидцы в один голос уверяли, что плотная пожилая негритянка подняла тяжёлый глиняный горшок с деревцем, поставила его на перила и передвигала по ним до тех пор, пока он не оказался прямо над пострадавшим, а потом сбросила вниз, и горшок, пролетев три этажа, размозжил мужчине голову. Свидетели клялись, что это правда, но кроме нечётких указаний на старость, чернокожесть и непотребный вид, ничем не смогли помочь. Энни скрылась.

На первой полосе газеты «Пост», из которой Энни сделала стельку для правого ботинка, было фото четырёх мужчин, обвинявшихся в том, что они за несколько месяцев совершили более дюжины жестоких убийств бездомных женщин. Статью Энни не читала.

Приближалось Рождество, и мороз стал совсем жестоким — таким жестоким, что даже не верилось. Энни полулежала в нише дверного проёма, принадлежавшего почтовому отделению на углу 43-й и Лексингтон. Закутанная в накидку, с натянутой до переносицы шерстяной шапкой, со всех сторон обложившись кошёлками со своими пожитками. Мало-помалу начинал падать снег.

Со стороны 42-й улицы приближалась парочка, идущая на ужин: мужчина в плаще «Burberry» и элегантная женщина в норковой шубке. Они сняли номер в нью-йоркском «Хелмсли». Приехали из Коннектикута на три дня, чтобы воспользоваться празднествами и отметить одиннадцатую годовщину свадьбы.

Поравнявшись с Энни, мужчина замер и уставился в дверной проём.

— О боже, это ужасно, — сказал он супруге. — В такую ночь, боже, именно в эту ночь... Это просто ужасно.

— Деннис, прошу тебя! — взмолилась женщина.

— Я не могу просто так пройти мимо, — ответил он. Сняв лайковую перчатку, мужчина вытащил из кармана деньги, скреплённые зажимом.

— Деннис, они не любят, когда их беспокоят, — произнесла женщина, пытаясь его увести. — Они самодостаточны. Разве ты забыл ту статью в «Таймс»?

— Это всё проклятая близость Рождества, Лори, — сказал он, вытаскивая из пачки двадцатидолларовую банкноту. — Вот, этого ей хватит, чтобы оплатить постель по крайней мере на одну ночь. Их нельзя оставлять здесь без помощи. Видит бог, это самое малое, что можно сделать.

Мужчина высвободился из рук жены и подошёл к нише.

Он смотрел на женщину, завернувшуюся в накидку, но лица разглядеть не мог. Только маленькие струйки выдохов показывали, что она жива.

— Мэм, — произнёс он, наклонившись вперёд. — Мэм, пожалуйста, возьмите. — И протянул двадцатку.

Энни не шелохнулась. На улице она не разговаривала.

— Мэм, пожалуйста, позвольте вам помочь. Лучше провести ночь в каком-нибудь тёплом месте, разве нет? Пожалуйста...

Он простоял там ещё минуту, для очистки совести стремясь побудить её хотя бы уйти с улицы, но женщина не двигалась. Наконец мужчина положил двадцатку туда, где в этой бесформенной массе, по его предположению, были её колени, и поддался попыткам супруги увести его.

Через три часа, завершив восхитительный ужин и решив, что будет очень романтично прогуляться к «Хелмсли» по шестидюймовому слою свежевыпавшего снега, они вновь проходили мимо почтового отделения и увидели, что старуха так и не пошевелилась. И двадцать долларов остались на виду. Мужчина не смог пересилить себя и заглянуть под многослойные одежды старухи, чтобы узнать, не убил ли её холод. Забирать деньги он тоже не хотел. Супруги ушли.

В своём тёплом убежище Энни прижимала Алана к груди, поглаживая его и чувствуя на лице и шее тепло его чёрных пальчиков. «Всё хорошо, малыш, всё хорошо. Мы в безопасности. Ш-ш-ш, родной мой. Никто тебя не обидит».

Психологам, которые специализируются на этологии, хорошо известен эксперимент с мягкой обезьянкой. Если самка орангутана, чей детёныш умер, получит плюшевую куклу, то будет заботиться о ней, как о живом существе, как о собственном детёныше. Заботиться, оберегать и яростно нападать на любое животное, угрожающее суррогату. Фигурку из проволоки или глины мать игнорирует. Ей нужна мягкая обезьянка. Которая придаёт сил.

Content

Харлан Эллисон
Мягкая обезьянка