Батья Гур

Убийство на кафедре литературы

Глава 1

Даже обычный факультетский семинар, поскольку его вел Шауль Тирош, привлек внимание средств массовой информации.

В небольшом зале уже стояли телекамеры и микрофоны радиожурналистов. Камера отчетливо фиксировала свободную позу Тироша, его засунутую в карман руку, красный галстук. Первым кадром снимающегося телефильма был крупный план руки Тироша со стаканом воды.

Тирош сделал большой глоток, а затем характерным жестом легко пригладил и без того гладкую посеребренную шевелюру. Затем камера показала руку Тироша с длинными пальцами, державшую старую книгу; белый обшлаг выглядывал из-под темной ткани костюма. Объектив навели на золотое тиснение заголовка «Хаим Нахман Бялик». Лишь затем был показан общий план стола.

Камера скользнула по склоненной голове Тувье, по его руке, смахивающей невидимые крошки с зеленой скатерти. Следующим кадром был профиль аспиранта Идо, который не сводил глаз с узкого длинного лица Тироша.

Не в первый раз, говорили на литературном факультете, СМИ уделяют такое внимание Тирошу.

— Ну кто бы стал освещать такое рядовое событие, как факультетский семинар, если бы это не было связано с именем Тироша? — заметил Аронович.

В ответ послышались возмущенные возгласы работников кафедры.

После окончания семинара Кальман Аронович все же высказался в адрес Тироша, которому якобы свойственны эксцентричность и «дешевая театральность».

— Говоря «дешевая театральность», я имею в виду все, что Тирош делает, — уточнил Аронович, украдкой бросив неодобрительный взгляд в сторону Рухамы.

Все представители СМИ: журналисты, техник и редактор литературной программы радио, сотрудники ТВ (кому-то из них Рухама освободила свое постоянное место в первом ряду — крайнее справа) — все они сегодня пришли сюда, на последний в этом году факультетский семинар профессора Тироша.

Записывающая аппаратура, прожектора, оператор, перебегавший с места на место, — все это пробуждало в Рухаме праздничное чувство, которое, впрочем, никак не отражалось на ее скучном, будничном лице, как бы совершенно бесстрастном, будто все происходящее было для нее само собой разумеющимся.

Из своего угла во втором ряду Рухама в ином ракурсе, чем камера, видела присутствующих в зале людей. Она пыталась разглядеть группу лекторов, но ее заслоняли кудряшки Давидова, редактора телепрограммы «Страницы книг» — программы, попасть в которую было пределом мечтаний начинающих писателей и поэтов.

Присутствие Давидова настраивало на особый лад и Тироша.

Год тому назад на ТВ прошла программа «Литературный портрет Тироша», посвященная получению им премии президента страны в области поэзии. С тех пор Тирош и Давидов не встречались.

В начале той программы Давидов прочел известные стихи Тироша «Иной закат», назвав их визитной карточкой поэта.

Ведущий перечислил титулы и заслуги Тироша, его книги и напомнил, что профессор Тирош возглавляет факультет литературы Еврейского университета в Иерусалиме и что именно к нему нужно обращаться молодым поэтам. Давидов также указал на том литературного ежеквартального журнала, редактором которого был Тирош.

Затем ведущий драматическим тоном спросил Тироша: какова причина его литературного бездействия за последние шесть лет?

Этого вопроса до тех пор никто открыто задавать профессору не решался.

Прошлогодняя телепрограмма всплыла в памяти Рухамы сейчас, когда кудри Давидова вынуждали ее вертеться в кресле, высматривая длинную фигуру Тироша, державшего книгу.

Тогда, в той программе Давидов, указывая на четыре тонкие книжечки стихов, разбросанные по столу, решительно спросил профессора: «Как же случилось, что вы — поэт-новатор, создатель собственного стиля, собственной поэтической школы, за последние годы не опубликовали ни одного нового произведения, не считая нескольких политических стихов?» — и сопроводил свой вопрос выразительным жестом.

Рухама хорошо помнила ту долгую словесную баталию и несколько напряглась, увидев Давидова рядом с оператором перед началом нынешнего семинара.

Подготовка к семинару напомнила ей вечера культуры в столовой поселка, где она жила раньше.

Взгляд ее был направлен поверх зеленой скатерти и графина. Она внимательно наблюдала за Тирошем.

Рухама заметила в его лице некоторую напряженность и то, что он пытается скрыть это за своими обычными театральными жестами.

Со своего места Рухама не могла видеть его глаз, но вспоминала их особый блеск, зеленые молнии, сверкавшие в них.

Когда Тирош поднялся, чтобы начать свое выступление, взгляд Рухамы, подобно телекамере, зафиксировал движение его руки к посеребренной шевелюре, а затем — перелистывающей книгу. Лица Тувье она вначале не видела, так как между ней и ним стояли оператор и радиотехник, в десятый раз проверяющий аппаратуру.

Когда спустя некоторое время она смотрела готовый фильм, то не могла сдержать слез при виде того, как точно и ясно показаны все повадки Шауля Тироша, его якобы спокойная поза — с рукой, засунутой в карман, красный галстук, так выделяющийся на фоне снежно-белой сорочки и прекрасно гармонирующий с ярко-красной гвоздикой в петлице пиджака.

Рухама никогда не умела концентрироваться, но введение лекции врезалось ей в память:

— Уважаемые дамы и господа, наш последний в этом году факультетский семинар посвящен, как известно, теме «Критерии качества поэзии». Что такое «хорошая и плохая поэзия»? Кое-кто, вероятно, думает, что мы здесь сегодня сможем выработать четкие, ясные и однозначные критерии в этом вопросе. Должен вас разочаровать — я буду удовлетворен, если нам удастся сделать хотя бы некоторые выводы из сегодняшней дискуссии. Мне было бы интересно услышать, каким образом трактуют эту проблему мои присутствующие здесь коллеги-исследователи. Несмотря на мой интерес к данной теме, я настроен достаточно скептически.

Даже камера уловила веселый иронический взгляд, которым обменялся Тирош с высоты кафедры с Тувье, и удивленный взгляд, брошенный им в сторону Идо Додая, сидящего с опущенной головой.

Дальше Рухама перестала внимать лекции. Ей не удалось вникнуть в логическую связь высказываемых лектором мыслей, да она и не старалась это сделать, вся отдавшись мягкой мелодичности голоса Тироша.

В зале наступила тишина. Все взоры были устремлены на Тироша. Порой Рухама замечала легкие улыбки участников семинара, особенно женщин. Рядом с Рухамой сидела молодая женщина, записывавшая каждое слово лектора. Когда она прервала записи, Рухама услышала мерный голос Тироша, читающего стихи Бялика «Я не удостоился света из забвения».

Рухама слышала тяжелое дыхание Ароновича за своей спиной и шелест бумаги. Аронович был готов записывать каждое слово Тироша прежде, чем до присутствующих доходил их смысл. Свои листочки он держал в папке коричневой кожи, похожей на старый школьный портфель. Эта папка была одним из его отличительных признаков. От Ароновича исходил какой-то затхлый и кислый запах, который смешивался с благоуханием духов его соседки — Ципи Лев Ари (Гольдгербер) — молодой многообещающей ассистентки Тироша. Ципи всячески пыталась отмежеваться от своего религиозного прошлого. Наверно, поэтому она носила яркие цветные широкие блузки; Тирош как-то заметил, что такие блузки, наверно, приняты в той секте, к которой она принадлежит и ради членства в которой она даже сменила имя.

Слева от себя Рухама заметила Сару Амир — профессора литературного факультета, которая даже и сегодня больше походила на домохозяйку, несмотря на то что надела свое лучшее платье из цветного шелка, плотно обтягивающее ее тяжелые бедра. Высокий воротник платья скрывал морщинистую шею. Сара, казалось, навечно пропахла куриным бульоном, что удивляло тех, кто ее не знал, — ведь она изрекала порой довольно разумные вещи, правда, старалась это делать по любому поводу.

— Я прочел стихи Бялика, — продолжал Тирош, — чтобы задать вопрос: применимы ли к подобному произведению каноны эстетики? Не ошибаемся ли мы, говоря, что стихи оригинальным образом отражают процесс их создания? Является ли оригинальность произведения, если она, конечно, имеет место, гарантией его высокого качества? Является ли представленная автором картина, которую все понимают как метафору, действительно оригинальной?

Тирош отпил большой глоток воды из стакана, прежде чем выделить слово «оригинальной». В зале послышался шепот.

Присутствующие переглядывались, ерзая на обитых сиденьях. Рухама заметила, что Давидов дал знак оператору показывать публику. За Рухамой все так же скрипело перо, Аронович что-то поспешно записывал.

Тонкие брови Сары изогнулись «домиком», на ее переносице появилась морщинка. Студентка слева записывала без перерыва. Рухама не поняла, почему зал вдруг заволновался. Впрочем, она никогда не понимала, почему вопросы подобного рода так будоражат работников кафедры.

Доктор Шуламит Целермайер, сидевшая в первом ряду, в полукруге кресел, расположенном напротив Рухамы, заулыбалась при первых же словах Тироша.

Она сидела в своей обычной позе: оперев голову на кисти полной руки, держа локти на коленях. Седые, вьющиеся кудри придавали ей несколько угрожающий и мужеподобный вид, что диссонировало с ее явно женским костюмом. Она повернула голову, и линзы ее очков поблескивали в неоновом свете ламп.

— Я хотел бы поспорить об этих стихах, каноничность которых признана всеми, — сказал Тирош. Он вынул руку из кармана, взглянул прямо на Давидова и продолжил: — Пришло время, когда на факультетских семинарах стало возможным обсуждать спорные темы, которые раньше по разным причинам опасались затрагивать. Мы уходили от обсуждения этих тем к теоретическим рассуждениям, в которых часто не было никакого смысла, и это порой заставляло лучших наших учеников зевать и покидать зал.

Девушка рядом с Рухамой по-прежнему записывала каждое слово.

Рухама вновь перестала вникать в слова, слушала лишь голос, он очаровывал ее своей мягкостью, музыкальностью, бархатистостью.

«Есть такие вещи, — подумала она, — которые камера и приборы звукозаписи передать не в состоянии».

В течение тех десяти лет, что они с Тирошем были знакомы, ее неизменно очаровывал его голос.

Тирош был блестящий теоретик и критик, известный во всем мире ученый, «один из великих поэтов нашего времени в нашей стране», как годами утверждали с наивной непосредственностью исследователи поэтического творчества.

Снова Рухамой овладело желание встать и сказать им всем, что этот человек принадлежит ей, что она недавно вышла из его постели, из его сводчатой сумрачной спальни, что с ней он ел и пил перед тем, как прийти сюда.

Она обвела взглядом лица присутствующих. Зал был залит ярким светом прожекторов.

— Возьмем, к примеру, Бялика, — продолжал Тирош, — и в этом будет немалое новаторство (Рухама слышала все это еще у него дома, когда он готовился к лекции) — думаю, никто здесь не предполагал, что речь пойдет вначале о Бялике, а не о современной поэзии, но я хочу вам доказать, что и Бялик может удивить, если мы попытаемся ответить на задаваемые мною вопросы…

Когда Тирош закончил выступление, зал разразился аплодисментами.

Потом можно будет послушать запись, радиопрограмму, утешала себя Рухама, поняв, что вводная лекция закончилась, пока она была погружена в свои мысли.

Рухама вспоминала вчерашний день, проведенный с Тирошем, и еще один, и ночь на прошлой неделе, и их поездку в Италию, вспомнила и то, что в будущем месяце исполнится три года, как они вместе, — с тех пор, как он впервые поцеловал ее в лифте университета и еще раз — в своем кабинете. Тогда он сказал ей, что, хотя в его жизни было множество женщин, он всегда стремился к такой, как она, но никак не думал, говорил он тогда, что она сможет им увлечься. Его замкнутость не позволяла ему пытаться сломать преграду между ними. Он полагал, что она так предана Тувье, что не сможет ему изменить. Все это он говорил ей еще в самом начале их романа.

Затуманенный взгляд Рухамы снова упал на руку Тироша, сжимающую книгу, руку с длинными смуглыми пальцами.

Тяжелый хамсин, пришедший в город этим вечером, иссушал и изматывал, как бывает лишь в Иерусалиме. Однако это не помешало Тирошу одеться, как обычно, в темный костюм. И разумеется, как всегда, в петлице торчала неизменная гвоздика, придавая профессору Тирошу, в дополнение к его густой ухоженной шевелюре и изысканному костюму, элегантный европейский вид, который так очаровывал женщин, благодаря чему Тирош стал живой легендой.

— Кто ему рубашки стирает? — услышала как-то раз Рухама наивный вопрос студентки в очереди в часы приема. — Как удается одинокому мужчине так выглядеть? — спрашивала эта студентка стоящих в очереди, после того как он зашел в свой кабинет.

Рухама не смогла услышать ответа, ибо поспешила за ним в кабинет — взять ключи от его квартиры, где она должна была ожидать его после окончания приема.

Никто из его учеников никогда не осмеливался задать ему вопросы личного характера. Даже она сама не знала на них ответов. Когда ей впервые было позволено ступить в его апартаменты, она увидела, что он держит гвоздики в маленьком холодильнике. В каждый цветок была воткнута булавка, так чтобы все цветы были готовы к немедленному применению. Ей нравилось наблюдать за мелкими подробностями его жизни. Попадая в его квартиру, она всякий раз спешила к холодильнику, дабы убедиться, там ли еще красные гвоздики в прозрачной вазе.

В его доме никогда не было ни других цветов, ни даже другой вазы. На ее вопрос, любит ли он цветы, он ответил, улыбаясь:

— Только искусственные или совсем живые, как ты, например.

Поцелуем в лоб он пресекал вероятность каких-либо иных вопросов. Несколько раз она все же осмелилась спросить, откуда у него столь экстравагантные манеры — стиль одеваться, гвоздики, галстуки, белые рубашки, — но ни разу так и не получила вразумительных, удовлетворивших ее ответов. Он вечно отшучивался — ей не нравится его внешний вид? А гвоздики… да просто публика его к этому обязывает.

По его произношению не было заметно, что родился он не в Израиле.

«Родился в Праге» — кратко сообщалось на обложках его книг. Из Праги он приехал в Израиль 35 лет тому назад. Тирош рассказывал Рухаме о Праге, «самой красивой из европейских столиц». Оттуда после войны ему пришлось уехать с родителями в Вену. О войне он не говорил никогда. Никому не объяснял, каким образом его семье удалось уцелеть во время войны, не говорил даже, сколько ему было лет, когда родители переехали в Вену. Вспоминал лишь довоенное и послевоенное время. О родителях он не раз говорил, что были они «людьми утонченными и духовными и не вынесли даже переезда в Вену». Рухама представляла себе его мать, склонившуюся над ребенком, — худощавую и темноволосую, в шуршащем шелковом платье.

Тироша ей не удавалось представить ребенком, разве что уменьшенной копией нынешнего. Этот маленький Тирош играл на английской лужайке, меж цветов с опьяняющим запахом. (В Праге, как и в Вене, она никогда не была.)

О детстве он рассказывал немного, в основном о своих гувернантках, которых называл «фрейлейн»:

— Знаешь, эти няньки меня и вырастили, и они виноваты в том, что я до сих пор холост, — говорил он ей в редкие минуты откровенности, когда она поражалась его навязчивому стремлению к чистоте и порядку.

Ему было всего двадцать, когда он репатриировался в Израиль, и никто не помнил его в другой одежде, кроме той, в которой его видели всегда.

— А что он делал в армии? — спросил однажды Аронович у Тувье — без насмешки, но с кисло-удивленной миной. — Как он мог придерживаться своего стиля одежды в армии? Поразительна не только его странная манера одеваться, но и его привычка питаться.

Ходили слухи о том, что вечерние трапезы Тироша всякий раз сопровождались белым вином и бренди в «соответствующем» стакане.

— Разумеется, — продолжал Аронович, — человек, столь высокомерный, не может уважать нас, провинциалов, — ведь он словно бы ощущает себя в центре мира, в каком-нибудь Париже.

Рухама запомнила даже, как шумно Аронович прихлебывал кофе, когда говорил это.

— Но с другой стороны, — продолжал он, — в Париже не реагировали бы так на каждый чих этого господина, а вот у нас он — легендарная личность, великий поэт, репортеры спешат упомянуть о каждом визите уважаемого господина Тироша в какой-нибудь салон.

Тувье тогда был студентом старшего курса и еще не стал ассистентом Тироша, близкие отношения между ними еще не установились.

— Этот человек — белая ворона среди нас, — запомнила Рухама утверждение Ароновича, заставившее ее сдержать улыбку, — несмотря на то что он соизволил сменить свое имя на ивритское — Шауль Тирош! Вы, конечно, вряд ли помните его настоящее имя. Мне кажется, он и сам не очень-то стремится его помнить, — Павел Щасны. Вы это знали? — Мигающие красноватые глазки Ароновича уставились на Тувье.

В то время люди еще не прекращали разговоры о Тироше в присутствии Тувье. Тогда вокруг Тироша еще не увивались, как вокруг больного смертельной болезнью.

— Павел Щасны, — с наслаждением повторил Аронович, — и воспоминание об этом имени не доставляет ему большого удовольствия. Он, видимо, полагает, что ни одна живая душа этого имени не помнит. Говорят, первое, что он сделал, приехав в Израиль, — сменил имя.

Рухама никогда серьезно не относилась к подобным заявлениям Ароновича.

Интересно, думала она, не способствует ли манера Тироша говорить созданию определенного имиджа? Может, он полагает, что другого способа коммуникации просто не существует? В особенности забавно у него сочетание высокопарной речи и ашкеназийского произношения.

— Какая разница? — возражал Тувье. — Почему вас волнуют такие глупости? Главное, что он — великий поэт, что он обладает образованием и знаниями, каких ни у кого из нас нет. Он лучший учитель из всех, какие у меня были, обладающий прекрасной способностью отличать плохое от хорошего. Допустим, у него есть потребность превращать свое имя в легенду, что вам до этого?

Так говорил тогда Тувье со свойственной ему прямотой и бескомпромиссностью.

Тувье в то время обожал Тироша до такой степени, что полностью ему доверился. Стал вхож в его дом.

— Да, да, я не отрицаю, но ведь есть и другое, — сказал Аронович. — Невыносимо видеть, как заискивают перед ним, увиваются вокруг него люди, как завораживает его дутое обаяние. Да, действительно, — с глубоким вздохом добавил он, — Тирош отличает хорошие стихи от плохих. Он действительно духовный отец молодых поэтов. Однако лишь в том случае, когда они ему нравятся. А если кто ему не нравится — да хранит его Господь от Тироша. Если он зачисляет какого-нибудь поэта в «середнячки» — тому остается лишь надеть траур и искать счастья в другой области. Однажды я был свидетелем того, как он припечатал одного несчастного стихотворца, причем сделал это с каменным лицом. «Вы не поэт и, судя во всему, никогда им не будете», — сказал ему Тирош. Так вот я и спрашиваю, господа, — по какому праву? Он что, пророк?

И тут, обращаясь к Тувье, Аронович заорал так, что капелька слюны долетела до Рухамы:

— Вы ни за что не догадаетесь, кому он это говорил!

И назвал имя довольно известного поэта, стихи которого никогда не волновали Тувье.

— А историю с сонетом вы слышали? — Аронович не ждал ответа, его просто невозможно было остановить. — После выхода первой книги Ехезкиэля тому организовали презентацию в подвальчике театра «Габима» в Тель-Авиве. Читали его стихи, говорили речи, потом все потащились в модное кафе. Так вот, господин, о котором мы говорим, предмет вашего обожания, Тирош тоже пошел туда. Ехезкиэль был просто счастлив.

И тут наш общий друг Тирош прочел вслух сонет Ехезкиэля, улыбнулся своей знаменитой улыбкой и заявил, что за рюмку коньяку он готов не сходя с места написать совершенный сонет — вот как этот, за пять минут. Люди вокруг заулыбались, и он действительно написал, но не за пять минут, а за две — два сонета по всем правилам, и все признали, что они ничуть не хуже стихов Ехезкиэля. Представляете? И ради чего? Чтобы удивить тех, кого он называет «поэтишки».

— Прямо там написал? — спросил Тувье с неподдельным удивлением.

— Ну да, прямо там. И ты полагаешь, что он достоин обожания? Это ведь все — декадентство!

Тувье глубоко вздохнул и стал объяснять Ароновичу, что Тирош обладает способностью глубоко анализировать явления. Смелость, с какой он высказывает свои мысли на семинарах, смелость, с какой он критикует «священных коров» и называет имена, от которых любой другой преподаватель отмежевался бы, — все это не может не вызвать уважения.

— А приток студентов на его лекции, — продолжал Тувье, — и его всегда оригинальный взгляд на многие явления — всего этого невозможно отрицать.

Тувье встал приготовить еще кофе.

— Все это театр, театральщина, — возразил Аронович.

— Это не важно, — ответил с кухни Тувье, — главное, что он — большой поэт, равный, пожалуй, Бялику и Альтерману. Даже Авидан и Зах мельче его по масштабу дарования, поэтому я готов простить ему все или, во всяком случае, очень многое. Ведь он — просто гений. А у гениев свои законы.

Тувье принес с кухни кофе и перешел к обсуждению вопросов, касающихся экзамена, к которому он готовился уже две недели.

Тогда Тувье первый год жил в Иерусалиме. Он попросил на работе годичный отпуск, чтобы прослушать курс Тироша в Иерусалиме, и этот отпуск превратился в постоянные занятия у Тироша на второй академической ступени.

Ароновича Тувье знал еще с тех пор, когда преподавал у себя в поселении. Затем Тувье переехал в Иерусалим, Аронович же все еще оставался внештатным преподавателем, мелкой сошкой и стремился получить штатную должность. К Тувье он относился покровительственно, по-отечески, и Тувье охотно ему в этом подыгрывал.

После выступления Тироша на семинаре с участием СМИ должен был выступать Тувье.

Рухамы не было дома, когда он поехал на семинар, но она была уверена, что он не переоделся. Его тенниска открывала худые бледные руки и едва прикрывала живот. На лбу Тувье были видны капельки пота и тонкие пряди бесцветных редких волос.

За ним должен был выступить Идо Додай, один из молодых преподавателей кафедры. Его диссертация, которую он выполнял под руководством Тироша, внушала большие надежды.

Рядом с Шаулем Тирошем, в который уже раз думала Рухама, Тувье выглядит как скромный вариант Санчо Пансы. Хотя и Шауль, конечно, не Дон Кихот. Даже голос, думала она с отчаянием, подчеркивает огромную разницу между ними.

Голос ее мужа Тувье, который выступал сейчас по теме «Что такое хорошая поэзия?», был высоким и ломким, с налетом пафоса. Он читал известные стихи Шауля Тироша «Случайное путешествие к могиле моего сердца».

— В этих стихах, — говорил Тувье, — по мнению критиков, автор выразил «макабристско-романтическое мировоззрение». Критики подчеркивали «языковые открытия, поразительные в своей оригинальности», «новаторство языка и новаторство тем, которое произвело революцию в поэзии 50-х годов». В этом процессе участвовали и другие поэты, однако Тирош резко выделялся на их фоне, — напомнил Тувье.

Рухама огляделась. После выступления Тироша напряжение в зале ослабло, будто выключили свет. Женщины, даже самые молодые, все еще оставались под впечатлением от лекции. Все взгляды были по-прежнему устремлены на Тироша. Нельзя сказать, чтобы Тувье не слушали, но это делалось исключительно из вежливости. То, что он говорил, было ожидаемо, известно. Можно было заранее сказать, какие стихи выберет д-р Тувье Шай, старший преподаватель факультета, чтобы подкрепить свои утверждения.

Рухама вполуха слушала тезисы, которые ей доводилось слышать уже не раз, когда ее муж с энтузиазмом говорил о поэзии Тироша.

Никто не мог себе представить, до какой степени Тувье обожал Тироша и доверял ему. Утверждали, что Тувье — «альтер эго» Тироша, называли Тувье и «тенью» профессора; на кафедре существовала негласная договоренность о том, что никому не позволено в присутствии Тувье обронить ни слова осуждения, критики, насмешки в адрес его шефа.

Если Тувье доводилось такое услышать, он краснел, его мышиные глазки начинали сверкать гневом. Не дай Бог было кому-нибудь в его присутствии выразиться недостаточно почтительно о Тироше. В течение трех последних лет в университете распространялись сплетни, о содержании которых Рухама догадывалась по внезапному молчанию, наступавшему с ее появлением в факультетских кругах, по вымученному виду и «всепонимающей» улыбке Адины Липкин, факультетской секретарши.

С тех пор как они с Тирошем вступили в любовную связь, Рухама почувствовала иное к себе отношение. Все сплетни на факультете вращались вокруг них.

Тувье, однако, не изменил своего отношения ни к Тирошу, ни к Рухаме — даже после того, как обнаружил ее с Тирошем на диване в салоне их квартиры, когда она поспешно застегивала блузку дрожащими пальцами, а Шауль неуверенной рукой зажигал сигарету. Тувье лишь смущенно улыбнулся и спросил, не хотят ли они чего-нибудь поесть. Шауль сумел справиться с собой и присоединился к Тувье на кухне. Они провели втроем тихий вечер за столом с бутербродами, приготовленными Тувье. Не было сказано ни слова ни о поспешно застегнутой блузке, ни о брошенном второпях на кресло темном пиджаке Тироша и галстуке поверх него. Они никогда об этом не говорили — ни тогда, ни потом. Тувье не спрашивал, и она не отвечала.

В глубине души Рухама была довольна тем, что в литературных кругах бились над загадкой: что он в ней нашел? Никто не осмеливался ни о чем спрашивать участников этой драмы.

В сорок один год Рухама Шай выглядела подростком. Ее короткая стрижка и детская фигурка придавали ей вид «недозрелого плода». Она уже обнаружила у себя две глубокие складки, идущие вниз от уголков губ, — то, что Тирош называл: «твой плачущий вид». Рухама знала, что ей не дашь ее возраста, в частности из-за джинсов и мужских рубашек, которые она носила, а также из-за отсутствия косметики. Она отличалась от «женственных женщин», с которыми Тирош имел дело до нее. Она никогда не спрашивала Тироша о его прежних связях и о тех, какие были у него параллельно с ней. Как-то она увидела его случайно, зайдя в небольшое заброшенное кафе. Он, как обычно, запускал руку в свою посеребренную шевелюру, а напротив сидела Рут Додай, молодая пухленькая жена Идо.

Рухаме было хорошо знакомо выражение мучительной сосредоточенности на лице Тироша. Лица Рут — докторанта факультета философии — она не могла разглядеть. Тирош тогда не заметил Рухаму. Она почувствовала неловкость — словно подглядывает за ними — и ушла оттуда.

Несмотря на их интимные отношения с Тирошем, Рухама никогда не могла говорить с ним на некоторые темы. К примеру, о его дружбе с Тувье или о своей семейной жизни. Все ее попытки как-то определить их отношения заканчивались неудачей. Он просто не реагировал. Глядел куда-то вдаль и молчал. Однажды, когда она заговорила об этом, он указал на дверь:

— Я тебя не держу, можешь идти.

В компаниях они обычно бывали втроем, и лишь несколько раз она была только с ним, без Тувье, на встречах с молодыми поэтами. Тирош уделял им много внимания, в особенности после того, как сам перестал писать — так, во всяком случае, говорили. Те, кто распускал слухи о ней и Тироше, осторожничали в присутствии Тувье, но зато давали волю языкам, когда его не было. Так они мстили ей за то, что она никого не посвящала в их отношения. Рухама была человеком замкнутым, литературой не интересовалась, что она и объяснила Тувье, еще когда они жили в сельхозпоселении. Она много читала, но не поэзию. Она не могла, как Тувье, получать от поэзии высшее наслаждение. Мир поэзии был дня нее лишен смысла. Больше всего она любила детективы, шпионские романы и целиком погружалась в них.

Близких подруг у Рухамы не было, только знакомые — несколько женщин, работавших с ней в приемном отделении больницы. Они принимали ее молчаливую пассивность за редкое умение слушать других и любили рассказывать ей о своих семейных перипетиях.

С годами она поняла: отсутствие у нее жизненных сил окружающие принимают за душевную тоску и потому для многих представляет интерес «раскусить» ее. Женщины, что работали с ней, а более всех Ципора — толстуха, преисполненная материнских чувств, которая часто готовила ей чай на работе, полагали, что источник этой «тоски» — отсутствие у Рухамы детей. Сама же Рухама об этом вовсе не печалилась.

До встречи с Тирошем, десять лет тому назад, она жила с Тувье в сельхозпоселении и работала всюду, где ее ставил распорядитель работ. Никаких неожиданностей в ее жизни там не предвиделось.

Переезд в Иерусалим — для того, чтобы Тувье завершил обучение — стал самым драматическим событием в ее жизни, особенно после встречи с Тирошем, яркость и необычность которого покорили ее. Она сразу поняла, что он ее полная противоположность. Даже его манера одеваться вызывала ее восхищение, а когда они сблизились, она порой чувствовала себя героиней фильма «Пурпурная роза Каира», где происходящее на экране превращалось в действительность и герой мечты главной героини фильма сошел с экрана в зал. Она не могла сопереживать внутреннему миру Тироша, да и миру Тувье тоже, поэтому присутствие рядом с Тирошем этой молчаливой, с виду молодой женщины, вначале сопровождавшей Тувье, а затем Тироша, вызывало у окружающих всевозможные догадки и комментарии.

— О тебе целый Вавилонский Талмуд сочиняют, — сказал как-то Тирош. В ответ она лишь пожала плечами.

Было немало попыток сломать стену молчания — со стороны сотрудников факультета, поэтов, к которым ее водили Тувье и Тирош, посетителей тель-авивских кафе, звавших ее «молчунья» даже в ее присутствии, — но на все их попытки она отвечала лишь улыбкой. В этих заведениях она заказывала лишь черный кофе и чистую водку — вначале потому, что ее привлекал сам процесс заказа у официантки. Впоследствии она поняла, что стала пленницей того образа монашенки-молчальницы, который сама себе создала.

Никто не спрашивал, что нашел в ней Тувье, но она явственно ощущала, что многие удивляются, высказывают агрессию по отношению к ней, ревнуют, завидуют, пытаясь понять — что же притягивает к ней профессора Тироша. Да она и сама точно не знала этого. Как-то он сказал, что отсутствие яркости в ее характере как белый лист оттеняет его собственную яркость. Она не обиделась. Она уже давно подозревала, что секрет ее притягательности для него — в ее пассивности. Не знала и другого — что же притягивает к нему ее, что вообще связывает ее с кем-либо, с чем-либо, какая невидимая нить удерживает ее в жизни. Эти вопросы оставались для нее без ответа.

Рухама не была подвержена депрессиям, не испытывала равнодушия к окружающему миру, просто она не обладала свойственной другим людям жизненной энергией.

«Отчужденная» — называли ее сотрудники кафедры. «Покорная» — сказал как-то Тирош, пытаясь объяснить отсутствие у нее вопросов, заранее обдуманных целей.

Вначале Тувье направлял ее жизнь. Он ее выбрал, поэтому она ответила на его ухаживания. Она нелегко сходилась с людьми, и они нередко отступали перед ее закрытостью. Тувье вел ее по жизни, он и привел ее сюда, а теперь в ее жизни появился Тирош.

— Если ты захочешь, чтобы я изменила свою жизнь, — сказала она ему однажды, — тебе нужно лишь потянуть за веревочку.

Так было вплоть до последних нескольких месяцев, когда что-то в их жизни начало меняться.

— Что с тобой? — так ответил Тирош на ее вопрос, почему он не хочет быть с ней постоянно. Он был поражен этим ее вопросом — раньше она такого желания никогда не высказывала.

— Эти стихи воссоздают картину, видимую внутренним взором автора, — услышала она голос Тувье и осознала вдруг, что он говорил беспрерывно уже минут двадцать, а она не слышала ни единого слова, — это текст герметический, слова в нем близки к их оригинальным значениям, текст построен как тайнопись, подобно книгам египетских жрецов. Однако особенность этих стихов в том, что их герметичность, зашифрованность — это не рецепт напитка бессмертия, не инструкция по созданию голема, не секрет тайны мироздания. Это не схема, а описание. Более того! Это описание некой картины, за которой читатель может следить и воссоздавать ее в своем воображении, перемещаться в ее пространстве и времени; будучи полностью оторванным от всякой реальности, он может населять эту картину образами и героями, двигаться в ней — в духовном и чувственном аспекте и даже в социально-политическом. Стихи находятся в поле высокого напряжения между миром реальности и миром чувств, между материальностью и духовным упрощением, создаваемым словом, и главное — между «потаенностью» и «открытостью» текста и показанной с его помощью картины. Читателю необходимо делать над собой усилие при чтении. Он вынужден постоянно совершенствоваться в понимании текста. Структура текста заставляет его изменить отношение к слову. И таким образом перед читателем постепенно вырисовывается тема: это стихи о духовном состоянии и бытии Человека.

Рухаму осенило вдруг, что слова ее мужа о поэзии Тироша ей интересны и даже почти понятны. Она вспомнила замечание Тувье о том, что только Тирош верно комментирует свои стихи.

Тувье отпил воды из стакана. Девушка, сидевшая рядом с Рухамой, тряхнула рукой, которой лихорадочно записывала каждое слово, сняла очки, старательно их протерла и продолжала писать.

— В заключение скажу лишь следующее, — продолжал выступающий. — Вопрос не в том, хорошие ли это стихи, а в том, почему и относительно чего они хорошие? То есть нельзя говорить об их имманентной ценности. Такой подход — одна из основных ошибок тех, кто ищет абсолютную ценность литературного произведения. Я не скажу ничего нового, но это факт: если у какой-либо вещи есть ценность, она постигается лишь в сравнении с другой вещью, отличной от первой. Утверждение, что ценность относительна, самой этой ценности не снижает. Напротив, относительность ценности и позволяет ей существовать. Вопрос «Почему эти стихи хорошие?» приведет нас к таким понятиям, как жанр, вид, языковая и литературная традиция в диахроническом аспекте, а также к вопросу о поэтике писателя в отношении своего времени, о культурных и исторических связях произведения — в синхроническом аспекте. Таким образом, слова «хороший» или «очень хороший» по отношению к стихам «Случайное путешествие к могиле моего сердца» превращают слова, сказанные по поводу стихов Бялика, в ценностный аргумент. Но эта оценка не вытекает из текста, она не связана со стихами логически. Слово «хорошо» приобретает значение теоретического термина и превращает его вдруг в аргумент: оно создает как бы логическую пропорцию между суждением и описанием.

Давидов прошептал что-то пригнувшемуся к нему фотографу, и Рухама увидела зеленую молнию, которая мелькнула в глазах Тироша, глядевшего в упор на Тувье и впитывавшего каждое его слово. Рухама увидела и Идо Додая, волнение которого можно было объяснить предстоящим выступлением.

Сара Амир, казалось, слушала Тувье с большим и все возрастающим вниманием.

— Итак, — Тувье посмотрел на часы, — по-моему, можно говорить лишь об относительном критерии качества произведения, а не об абсолютном. Каждое произведение — это новый предмет обсуждения. У меня нет общих правил. Я могу сказать, какое произведение мне нравится, но не могу сказать, какое понравится. На вкус и цвет товарища нет. Однако споры на темы вкуса имеют право на существование.

Тувье устало уселся на место, на его лице появилась слабая тень улыбки при звуках аплодисментов и от того, что прошептал ему на ухо Тирош, похлопав его по руке. В зале снова воцарилась тишина. Пришла очередь Идо Додая. Он встал.

Потом уже можно было ясно видеть и слышать то, что запечатлела камера: у Идо тряслись пальцы, дрожал голос, он то и дело прокашливался. Рухама хорошо запомнила, как он выпил залпом стакан воды.

Хотя Идо был всего лишь аспирантом, у него было прочное положение на кафедре: Тирош предсказывал ему прекрасное будущее, Тувье хвалил его прилежание, старательность, и даже вечно всем недовольный Аронович с теплотой отзывался об «умном ученике, прилежном, как талмудист».

Это было уже не первое выступление Идо перед академической аудиторией, но Рухама почувствовала в нем какое-то особое волнение, вероятно, из-за присутствия телекамер.

Вечером, после окончания лекции, Тувье энергично доказывал Рухаме:

— Ты его плохо знаешь. Его такие вещи не интересуют, он — серьезный исследователь, и глупо думать, что это было причиной. Я заранее предвидел катастрофу. Я чувствовал. Он стал совсем другим человеком с тех пор, как вернулся из Америки. Не надо было разрешать ему эту поездку. Он еще слишком молод.

Однако Рухама, все еще находясь под впечатлением разыгравшейся в зале драмы, не сумела сама разобраться в ужасном смысле того, что произошло. Ясно было одно: он, очевидно, бросил дерзкий вызов своему учителю, руководителю диссертационной работы, рискуя лишиться гарантированного статуса на кафедре.

В начале своего выступления Идо зачитал стихи одного русского диссидента, написанные на иврите, — стихи, которые опубликовал и издал Тирош. Это было его поразительное открытие — доказательство того, что иврит сохраняется даже в советских лагерях. Тема доктората Идо была, как помнила Рухама, связана с подпольной поэзией на иврите в СССР.

Прочтя стихи, Идо дрожащим голосом заявил, что существуют три уровня исследования литературы. Первый — теоретическая поэтика — это вещь объективная, ее цель — исследование приемов автора.

Идо вытер лоб и окинул присутствующих ничего не выражающим взглядом.

Позже, когда Рухама прослушивала кассету с записью выступлений, она вновь вспомнила эту уводящую в сторону от основной идеи фразу.

— Более субъективные вещи — оценка и суждение, — продолжал докладчик. — Стихи, которые я сейчас прочел, написаны в традиции поэзии аллюзий, то есть они соотносятся с ранее существовавшими текстами, в данном случае — с библейским текстом. Невозможно не почувствовать, что текст этот не выходит за рамки банальности. Красота, приобретаемая с легкостью, это не красота.

Идо сделал паузу.

По публике прошел шепот. Рухама заметила, что Шуламит Целермайер улыбается ей своей иронической полуулыбкой, не переставая при этом бесконечно перебирать рукой деревянные коричневые бусы на полной шее. Студентка рядом с ней прекратила записывать.

— Эти стихи производят впечатление кокетства посредством китча. В данном случае китч — это в основном использование отдельных приемов поэзии символистов и пластических искусств, связанных с символизмом, то есть китч — в поэтическом анахронизме. Это — не символистские стихи, но их структура воспроизводит внешние элементы прошедшей эпохи в расчете на регрессивные склонности читателя.

— Браво! — закричала Шуламит Целермайер, и академическая публика зашумела. Шум в зале усилился. Все знали, как поражен был Тирош, получив неизвестными путями эти стихи из СССР.

Давидов пробормотал что-то оператору, и камера переключилась на аудиторию: опущенные глаза Тувье и удивленное, на мгновение искривленное злобной гримасой лицо Тироша. Рухама отвернулась от камеры и увидела блеск в глазах Ароновича, предвкушавшего сенсацию, смущенную улыбку ассистентки Ципи, удивленное выражение на лице Сары Амир. Студентка слева продолжала старательно писать.

— Получается, — продолжал Идо, — что в пользу этих стихов говорит лишь то, что они созданы в лагере, что их написал человек, у которого не было доступа к европейской культуре последнего двадцатилетия, что он впитал в себя иврит в СССР, за колючей проволокой, и этим ограничиваются все достоинства этих стихов. Но все это — привходящие обстоятельства: условия создания текста, особенности того периода и т. д. Но если бы такие стихи были написаны здесь, у нас, в шестидесятые годы — кто находил бы их хорошими?

Беспрерывно пишущая рука слева замерла. Рухама посмотрела назад, затем вперед, на побледневшего Идо; он снял квадратные очки с толстыми стеклами и осторожно положил их на зеленую скатерть:

— Разумеется, я согласен полностью с утверждением доктора Шая: оценка качества стихов — всегда субъективный вопрос, зависящий от обстоятельств, от традиций и связей, это также вопрос вкуса и т. д.

Он снова надел очки и прочел последнее политическое стихотворение Тироша, опубликованное в одном из литературных приложений после окончания Ливанской войны и даже положенное на музыку. Теперь эту песню исполняли наряду с другими в день памяти погибших солдат Израиля.

Он прочитал «Она у нас одна» сухим монотонным голосом. А затем стал описывать явления, отраженные в этих стихах, — так сложно и витиевато, что Рухама не смогла следить за его мыслями, однако она хорошо запомнила последние фразы:

— Это произведение, по сути, измена стилю. Ведь политические стихи не могут быть свидетельством интеллектуальных возможностей автора. В этих стихах нет никакой художественной ценности, они не принадлежат к большой поэзии. Куда же подевалась та сила, что была в лирических стихах Тироша? Где глубокие аспекты его поэзии? Неужели человек, написавший «Девушку с зелеными губами» и «Мгновение, когда черное касается черного», — автор этого худосочного, завывающего творения?

Тувье сорвался со своего места. Тирош сидел с кислой миной. Камера зафиксировала, как Тувье схватил Идо за руку и чуть ли не насильно попытался усадить его. Дрожащим голосом Тувье сказал:

— Господин Додай не понял. Мне жаль его. Он не понимает связи! В этих стихах содержатся намеки на всевозможные лозунги и плакаты, что появляются в литературных приложениях, и автор над ними потешается. Он потешается над ними на их же языке.

Тувье провел рукой по лбу и энергично продолжил:

— Это не просто политическое стихотворение в обычном смысле — протест против Ливанской войны. Господин Додай упустил из виду главное! Это стихи протеста против всех стихов протеста, и самые замечательные из них! Это пародия на стихи протеста! И это Додай упустил!

В зале появились первые признаки бури. Профессор Авраам Калицкий поднял руку, встал и провозгласил тонким голосом:

— Надо уточнить оригинальный смысл слова «пародия». Непозволительно столь безответственно его применять!

Его слова потонули в море выкриков. Все глаза (камера зафиксировала это) устремились на Тироша, который с достойной похвалы сдержанностью (формулировка Тувье) успокоил спорщиков:

— Господа, ну хватит, это ведь всего лишь факультетский семинар, к чему такие страсти?

Однако камера запечатлела удивленный взгляд Идо, который в полном замешательстве слушал Тироша, в то время как тот, на правах руководителя семинара, в нескольких словах подвел итоги обсуждаемой темы. Тирош, глядя на часы, заявил, что время ограничено и пора завершать.

Никто из факультетских не решился вымолвить ни слова. Молчали и постоянные участники семинара, не имеющие отношения к университету.

Официально их никто не приглашал, тем не менее они аккуратно посещали все факультетские открытые занятия. Среди них были три учительницы со стажем, которые стремились «обогатить свой внутренний мир» путем участия в такого рода мероприятиях; два литературных критика, покинувших академические круги и теперь регулярно, с завидной последовательностью атакующие бывших коллег в литературно-сплетнических разделах малопопулярных газет; были здесь и несколько иерусалимских чудаков — любителей искусства.

Все они молчали, даже Менуха Тишкин — старшая из трех учительниц, которая всегда задавала профессиональные вопросы после длинного вступления. А Рухама никак не могла определить, не отдавала себе отчета в том, что же, собственно, произошло.

Техник стал упаковывать аппаратуру, Идо с силой стряхнул со своего плеча руку Ароновича и вышел из зала почти довольный.

Рухама стояла в стороне, до нее долетали обрывки фраз, но она в них не вникала. Тувье все еще стоял у стола, теребя зеленую скатерть. Он напоминал Рухаме партийного функционера — из тех, что приезжали к ним в поселение читать лекции, сидели за столом в общей столовой, покрытой, по случаю прибытия гостей, зеленой скатертью. Она их презирала.

Графин был пуст. Часы Тувье лежали на столе. Он, кивая, внимательно слушал Тироша. Наконец Тирош встал со своего кресла, и они направились к выходу. Тирош дружелюбно улыбнулся Рухаме:

— Ну как, понравилось?

Тувье расценил выступление Идо как своеобразное проявление эдипова комплекса, восстание против духовного отца.

— Мне жаль его, но у меня тоже нет другого объяснения, — говорил Тирош, — и все же я доволен, что так получилось. Я всегда считал Додая интересным парнем.

Рухама заметила нечто новое в выражении зеленых глаз Тироша. Этого выражения она не видела раньше никогда. Возможно, это был страх. Приступ страха вдруг объял на мгновение и ее саму. Тувье молчал. Вид у него был измученный и рассерженный.

Они втроем поднялись к лифту, который вел к подземной стоянке.

Даже спустя десять лет после прибытия в Иерусалим Рухама не могла самостоятельно найти дорогу в лабиринте этой стоянки. Круглое здание комплекса гуманитарных наук, все секции которого — чтобы облегчить ориентацию — были выкрашены в разные цвета, пробуждало в ней непонятный страх. Она знала лишь дорогу к зданию Майерсдорф — университетской гостинице и путь к лифту, что вел на стоянку. Когда ей нужно было попасть на кафедру литературы, она проходила через лабиринт Майерсдорфа, иначе у нее не получалось.

Шауль отверг предложение зайти к ним на вечернюю чашку чаю, и Рухама с Тувье проводили его к машине, после чего вернулись к своей светлой «субару», стоявшей в темном углу стоянки.

В подземной стоянке Рухаме почему-то всегда было боязно до тошноты. Поэтому при виде фигуры, вышедшей из-за угла, у нее невольно вырвался крик. Она успокоилась, лишь увидев смущенного Идо.

— Тувье, — сказал он, — мне нужно с тобой поговорить.

Тувье открыл дверцу машины. Огни на стоянке осветили напряженное лицо Идо. Рухама услышала в голосе мужа гнев, который искал выхода:

— Да, я тоже думаю, что нам стоит поговорить после того, что сегодня случилось. Ты свободен завтра?

— Нет, не завтра, мне нужно сейчас.

В голосе Идо послышались нотки паники. Рухама знала, что муж не сможет отказать ему.

— Ладно, поезжай за нами, — сказал Тувье.

Идо глянул на Рухаму. Она поспешно опустила глаза.

— Насчет Рухамы не беспокойся, — сказал Тувье, — она оставит нас одних. Верно?

Она кивнула.

В машине Тувье все пытался угадать причины поступка Идо.

— Не надо было позволять ему ехать, — повторял он без конца, — с тех пор как он вернулся, его как подменили.

Рухама не отвечала. В ней пробудилось некоторое любопытство. Идо уже стоял у входа в их квартиру на втором этаже большой многоэтажки в районе Гива Царфатит. На лице его были признаки тревоги.

Когда они зашли в квартиру, на Рухаму накатила усталость, она сказала «спокойной ночи» и пошла в спальню. Она еще слышала шаги Тувье, шарканье сандалий Идо, который последовал за ним на кухню, стук чашек, вопрос Идо:

— Как это включать?

Но в это время она уже была в постели, под простыней, лишней в эту жаркую ночь. Даже открытое окно не помогало. Воздух снаружи был сухой и горячий. Под звук телевизора из соседней комнаты она заснула.

Глава 2

«Есть ли у тебя дыхательная трубка?» — так называлась статья, помещенная на первой странице ежемесячника «К морю». Михаэль Охайон глянул на этот заголовок и улыбнулся. Нет у него трубки и не будет. Он не ныряльщик.

Капитан Охайон, начальник следственного отдела иерусалимского округа полиции, появился в клубе любителей подводного плавания в Эйлате, «но лишь в роли отца», как он категорически заявил своему другу юности Узи Римону — заведующему клубом, который пытался завлечь его на курсы подводного плавания.

— Вода существует для того, чтобы ее пить, купаться, и главное — чтобы в ней плавать, — сказал Узи.

— Но я ведь из Иерусалима, — ответил Михаэль, с опаской глядя в голубые глубины.

— Такого я о тебе не слышал — что ты такой трусишка, — ехидно улыбнулся Узи.

— А что тебе говорили? И кто? — засмущался Михаэль.

— Ой, не спрашивай. О тебе говорят, что с тех пор, как ты развелся, все иерусалимские мужчины держат своих жен дома взаперти. Еще я слышал, что с тех пор, как ты состоишь в следственном отделе, о тебе сплетничают опытные офицеры полиции. Говорят, ты очень крут. Жаль, что здесь нет какой-нибудь женщины, пусть бы увидела, каков ты на самом деле, трусишка!

Лишь близкие друзья этого высокого мужчины с широким лицом и глубокими темными печальными глазами знали о его потаенных страхах. Среди всех прочих — сотрудников полиции, случайных знакомых, начальников и подчиненных, Охайон слыл человеком сильным, мужественным, интеллигентным, заядлым сердцеедом. О нем ходили легенды, так что многие женщины были очарованы им еще до личной встречи.

Когда в полиции слушали записи его допросов, бледнели даже полицейские со стажем, хотя Охайон никогда не применял физических мер воздействия на допрашиваемых. Преданность тех, кому доводилось с ним работать, объяснялась его уважением к людям и корректным к ним отношением. Высокомерие в нем начисто отсутствовало. Друзья утверждали, что именно благодаря его скромности Михаэля Охайона быстро продвигали по службе.

Узи тоже был покорен смущенной улыбкой, которой светился Михаэль. Он похлопал друга по плечу:

— Я слышал, что ты ведешь себя с сыном, как настоящая еврейская мама.

Тайные страхи Михаэля, над которыми постоянно подшучивали друзья, были связаны в основном с его единственным сыном.

Еще когда Юваль был совсем крошкой, Михаэль задумывался о том, что сын вырастет, захочет ездить на экскурсии, кататься на велосипеде, будет мечтать о мотоцикле, пойдет в армию. В первые ночи после возвращения Ниры из роддома Михаэль не мог заснуть из опасения, что ребенок задохнется. Когда Ювалю был год, среди знакомых уже ходили легенды о «папе-маме», который пребывает в постоянной тревоге за сына, как те, кто пережил Катастрофу.

— Мы с ним поменялись ролями, — объясняла друзьям Нира с холодной насмешкой, — было бы логично, если б я была такой. Что ж…

Михаэль с легкостью просыпался по ночам, когда ребенок плакал, процесс смены пеленок отцу даже нравился. Жалобы Ниры на то, что ребенок растет слишком требовательным и изнеженным, не находили в нем ответа, когда они еще жили вместе.

Тяжелей всего для него стало наблюдать первые самостоятельные шаги сына, осознание того, что жизнь полна опасностей и он должен оберегать от них ребенка, хотя от него мало что зависит. Эта мысль постоянно терзала его.

Михаэль никогда не делился своими тревогами с сыном. Мальчик начал самостоятельно ходить в школу с первого класса, спустя месяц после начала занятий, пересекая при этом запруженную машинами улицу Аза; вступил в молодежное движение «Ха-Цофим». Уезжая на экскурсии, мальчик даже не подозревал о страхах отца. Ювалю было шесть лет, когда родители развелись, и с тех пор Михаэль вовсе утратил возможность контролировать опасности, которые подстерегали ребенка на каждом шагу, как казалось отцу. Он брал Юваля к себе дважды в неделю по будням и дважды в месяц — на выходные, через уик-энд, пока ребенок не воспротивился этому установленному матерью порядку и не стал приходить к отцу когда хотел.

Одержимость Юваля подводным плаванием стала кульминацией отцовских страхов.

В ответ на вопрос «Что ты хотел бы получить на день рождения?» Юваль попросил отца оплатить курсы подводного плавания:

— Мне нужны деньги только на снаряжение, а на поездку я уже накопил, работая на каникулах прошлым летом. Даже на часть снаряжения, может быть, хватит…

Последнее замечание было вызвано явной озабоченностью отца, и Юваль подумал, что причина в деньгах.

Михаэль собрал все свои душевные силы, чтобы отреагировать максимально сдержанно и быстро:

— Что ж, оригинальная идея. А где же эти курсы?

— В разных местах, — мечтательно ответил Юваль, — но я хочу в Эйлат. Может быть, поехать на автобусе в пятницу утром, пропустив школу, по случаю дня рождения, ведь все равно уже конец учебного года? Хотя можно и на попутных добраться после обеда.

Это стало каплей, переполнившей чашу. Михаэль с трудом сдерживал свои эмоции. Юваль ждал ответа.

— Ты хотел бы поехать с друзьями? — осторожно спросил отец.

— Я еще об этом не думал.

Михаэля озарило. Это было спасительное решение, как в тот день, когда Юваль собирался на свою первую экскурсию с ночевкой:

— Может, проведем уик-энд вместе? Я поеду с тобой в Эйлат. У меня там друг, которого я не видел много лет.

— В твоей машине? — недоверчиво спросил Юваль.

Михаэль кивнул.

— Вдвоем?

— А есть кто-то, кого бы ты хотел взять с собой?

— Нет, — ответил Юваль, — но я подумал, может, ты захочешь взять кого-то.

Сын ликовал:

— И я буду плавать под водой?

— Почему бы и нет?

— И мы сможем выехать в пятницу утром и пробыть там до воскресенья?

Михаэль заметил было, что негоже пропускать занятия в конце года, но потом улыбнулся:

— Ладно, шестнадцать лет только раз бывает. Отпразднуем это как положено. Как ты хотел.

Больше вопросов не было, однако слова сына «Может, ты захочешь взять кого-то?» напомнили о необходимости поговорить с ним о Майе. Ладно, подумал Михаэль, поговорю об этом в Эйлате. На берегу моря.

Впереди еще две недели, мало ли что может случиться за это время. Глядишь, он простудится.

И вот они уже два дня в Эйлате. Михаэль, лежа на пляже, проглядывал журнал «К морю». Не мог оторваться от этого журнала, хотя привез с собой кучу книг. Солнце стояло в зените, из-за жары Михаэля клонило в дрему, но он не мог ей отдаться из-за неясного душевного беспокойства, вроде бы беспричинного, которое свило гнездо в его сердце со времени отъезда.

Сегодня утром он успокаивал себя тем, что вчера все прошло нормально, что Узи лично занимается Ювалем, что у сына лучшее снаряжение, что завтра все, слава Богу, закончится и они спокойно поедут домой, в Иерусалим.

И тут он увидел в журнале заголовок «Есть ли у тебя дыхательная трубка?» и стал читать статью: «Не существует никаких стандартов на вентили и регуляторы — вся ответственность за их использование лежит на самом аквалангисте». Он прочел всю статью и решил дать ее почитать Ювалю, как только тот выйдет из воды.

«Если во время спуска под воду, после того как пловец освоил устойчивое положение в разных слоях воды, в его акваланге обнаружилась неисправность подачи воздуха, пловцу требуется немедленно всплыть; на берегу ему сделают искусственное дыхание», — сообщал инструктор в статье. Михаэль заметил, что читает с большим интересом.

«Манометр показал падение давления до нуля во время вдоха через клапан».

Погружение должно было закончиться через четверть часа. Михаэль подошел к кромке берега. Клуб был полон.

Никто моего сына не бросит, успокаивал он себя. И тут увидел человека в резиновом подводном костюме. Двое вынесли его из лодки и положили на берегу.

Первая мысль — о Ювале — тотчас была отвергнута: человек, снявший маску, был не Гай — инструктор Юваля, а Моти — инструктор, с которым Михаэль познакомился вчера. Рядом с ними была женщина в подводном костюме — наверно, учащаяся курса, подумал Михаэль. Он не мог различить выражения лиц тех двоих, что вынесли на берег третьего, но по тому, как они бросились к телу, распростертому на песке, он понял, что случилась трагедия. Предположение подтвердилось, когда Моти вынул нож и разрезал резиновый костюм лежащего. Женщина побежала к небольшому каменному зданию клуба неподалеку от Михаэля.

Моти начал искусственное дыхание «рот в рот». Михаэль не мог отвести глаз от этого зрелища. Он не помнил, как оказался рядом, ожидая, что лежащий начнет дышать. Вместе с Моти Михаэль стал про себя считать вдохи и выдохи — попытки вдохнуть жизнь в распростертое тело.

Капитан Михаэль Охайон видел в своей следовательской работе множество трупов и все ждал, когда же достигнет наконец душевной стойкости следователей из телефильмов. Но всякий раз он заново удивлялся тому, что после очередной трагедии, которую ему предстояло расследовать, на него накатывали необъяснимый страх, тошнота и порой даже жалость к тому, кто еще недавно был живым, — в то время как от него требовалось холодное профессиональное внимание.

На этот раз от него не требовалось ничего. Он с отчаянием понял, что все попытки оживить этого человека ни к чему не привели.

Женщина вернулась бегом, ее сопровождал молодой человек с докторским саквояжем. Михаэль старался заглушить внутреннее беспокойство — он уговаривал себя, что он в отпуске и никакого отношения к происшествию не имеет.

Люди стали собираться вокруг распростертого на песке тела. Врач разорвал плотно облегающий костюм, отбросил резиновую маску и предпринял попытку оживить пловца.

Теперь Михаэль мог видеть раздутую шею ныряльщика, с уплотнениями — похожую на лодыжку старухи, что тащит тяжелые сумки с базара. Врач быстрыми уверенными движениями нажимал на грудную клетку. Появился Узи.

— Давай поместим его в камеру высокого давления, — в панике предложил он.

— Это уже не поможет, — сказал врач, не глядя на Узи, — смотри, зрачки расширены. И на шею взгляни, — подкожная эмфизема. Я уверен, все внутренние органы разорваны.

Михаэль с ужасом наблюдал тонкую струйку крови, текущую по подбородку из посиневшего рта. Его замутило. Врач сказал, что надо вставить трубку в дыхательное горло, хотя он сомневается, что это поможет. Впрочем, терять нечего. Он проворно стал вставлять трубку. Сейчас Михаэль напоминал себе Юваля, которого постоянно тянуло к тому, что внушало страх. Михаэль подошел поближе, увидел расширенные зрачки лежащего, кровь, разрез на горле, через который врач вставил трубку. Никогда раньше он не видел трупа ныряльщика.

Михаэль попытался преодолеть тошноту, следуя известному принципу патологоанатома их отдела. Принцип был прост: чтобы отрешиться от эмоций при виде трупа, надо всего лишь «тщательно выполнять свою работу». Это патологоанатом сказал, когда Михаэль, новоиспеченный начальник следственного отдела, впервые наблюдал за операцией на трупе.

Тошнота, однако, не проходила. Мокрый труп раздулся, словно под кожей была пропитанная водой губка. Лицо было странно розовым. Врач присел у головы лежащего, с усилием закрыл ему веки, стряхнул с рук песок и уложил инструменты обратно в саквояж.

Михаэль стоял рядом, чувствуя свое бессилие. Приехала машина интенсивной терапии. Михаэль помог занести на носилках пропитанное водой тело в машину. Врач, приехавший в машине, обменялся несколькими словами с врачом клуба. Михаэль взглянул на голубую воду, затем на часы и по привычке стал прислушиваться к беседе врачей. Они говорили о невозможности спасти пострадавшего:

— Не знаю, что сказать, он был совсем розовый, вы можете взглянуть на красную слизь ротовой полости. Похоже на отравление окисью углерода. Для верности надо будет проверить.

Ответа Михаэль не слышал. До него долетели лишь последние слова: «Надо будет проверить». Профессиональные термины ничего ему не говорили.

Двери «скорой» захлопнулись, звуки сирены огласили побережье. Такие звуки чаще всего раздавались на центральных магистралях городов. Михаэля охватил озноб.

— Что же все-таки случилось? — спросил он Узи.

Двадцать лет прошло с тех пор, как Михаэль последний раз видел Узи Римона, который заведовал клубом подводного плавания.

Узи был школьным приятелем Михаэля. Учителя пророчили ему сомнительное будущее. Несмотря на прошедшие годы, лицо Узи не утратило знакомых Михаэлю с детства черт. Михаэль жил тогда в интернате, а Узи был иерусалимцем и после занятий уходил домой. Учился Узи не слишком старательно. Он частенько приглашал Михаэля к себе, и Михаэль до сих пор помнит, какой священный трепет охватывал его при первой встрече с родителями приятеля.

Отец Узи был известным художником, к нему ходили «паломники», картины его выставлялись во всех музеях страны и в лучших музеях мира. Узи относился к отцу с превеликим почтением, но и с некоторой жалостью — Михаэль тогда не понимал их отношений.

Мать Узи была на много лет моложе отца и любила вспоминать, что Узи — их единственный сын — родился, когда ей было всего восемнадцать. Она с нескрываемой радостью принимала приятелей Узи, которых он приводил домой, и была в курсе всех их дел.

Сначала Узи приглашал Михаэля к себе по субботам после обеда, на церемонию пития кофе с купленными в магазине пирогами. Отец сидел за огромным письменным столом, а мать возлежала на красном диване, стоявшем напротив у деревянной стены. При первом визите она показалась Михаэлю римской матроной.

В доме царила атмосфера высокой культуры. Вдоль стен стояли шкафы с книгами на четырех языках, которыми владел отец (об этом неоднократно напоминала мать). На полках за письменным столом стояли большие альбомы по искусству, и Михаэль частенько в них заглядывал.

В доме всегда звучала незнакомая Михаэлю музыка, и он застыдился своего невежества, когда на его нерешительный вопрос: «Что это там играет?» — отец Узи удивился:

— Ты действительно этого не знаешь? В твоем возрасте?

До сих пор при звуках «Лебединого озера» Михаэль вспоминает то свое смущение.

Беседы в доме обычно проходили по инициативе матери. Она мягко пыталась разговорить отца, и, когда ей это удавалось, он делился воспоминаниями о своем детстве, проведенном в Европе, и впечатлениями о путешествиях по разным странам.

Оба родителя часто с легким юмором вспоминали о своей бедности, и Михаэль, который был тогда в том же возрасте, что Юваль сейчас, возвращаясь от них, испытывал ощущение близкого контакта с новым для него миром, что так отличался от того, в котором он жил. Михаэль был переполнен впечатлениями от встречи с милым, любезным человеком — большим художником, который вел себя по-детски непосредственно, в ком не было и тени чванства, и с его женой, открыто излучавшей сексуальность, что весьма смущало Михаэля.

Теперь тогдашние ощущения — буря чувств — превратились просто в приятные воспоминания. Но в то время он испытывал к Узи жгучую зависть и никак не мог понять, в чем причина его непрестанных вспышек гнева по отношению к родителям. Он не понимал, как Узи, выросший в таком доме, мог быть так далек от своих родителей.

Михаэля очень удивляли напряженные отношения приятеля с матерью, которая явно раздражала его. В тех редких случаях, когда мать Узи приходила в школу на родительские собрания, Узи испытывал неудобство, он безучастно глядел куда-то вверх — стеснялся ее плохого иврита, того, что приходилось переводить обращенные к ней вопросы учительницы, ее головного платка, открытой улыбки. При этом он сам расстраивался из-за собственной стеснительности, ему было стыдно, что учителя и друзья замечают это. На месте Узи он совсем иначе относился бы к таким родителям, думал Михаэль.

Прошли многие годы, прежде чем Михаэль смог понять, в чем же было дело. Узи тяготился славой отца, ненавидел и одновременно любил мать и не мог преодолеть своих чувств. Родители возлагали на него большие надежды, и он понимал, что, скорей всего, не сможет их оправдать. Так и случилось. Он уже много лет жил в Эйлате, руководя клубом подводного плавания, и стал хорошим знатоком жизни подводного мира Красного моря, несмотря на то что так и не дал себе труда изучить что-либо досконально.

Узи часто менял женщин. Михаэль как-то встречался с одной из них.

Все его женщины сохраняли с ним дружеские отношения и заботились о нем и после того, как он с ними расставался. Причем инициатива расставания принадлежала им. Его вторая жена, Ноа, которая родила ему единственного сына, упросила Михаэля встретиться с ней в Иерусалиме.

Извиняясь, она сказала при встрече, что много слышала о нем от Узи и просто не понимает, почему они не поддерживают отношений. Так Михаэль, к своему удивлению, узнал, что Узи не только не забыл его, но и с теплотой вспоминает. А он-то полагал, что Узи вычеркнул его из памяти, что он стыдится и ненавидит своего школьного друга.

Они сидели тогда с Ноа в маленьком кафе.

— Почему вы все эти годы не встречались? — недоумевала Ноа. — В этом, наверно, есть какая-то жуткая тайна.

Михаэль молчал, улыбаясь ей самой обаятельной из своих улыбок, и она перестала докучать ему вопросами.

В тот момент он ясно и с болью припомнил, как Узи случайно узнал о том, что его мать — а она была тогда моложе, чем они сейчас, — оказалась реальным воплощением мечты Михаэля об опытной женщине, которая, как говорилось в книжках, «избавила бы его от тягот девственности».

Даже спустя пятнадцать лет после той сцены при встрече с Ноа Михаэль не мог спокойно вспоминать растерянность Узи, когда тот открыл дверь и увидел своего лучшего друга и свою мать лежащими вместе на тяжелом ковре. Узи захлопнул дверь, не сказав ни слова.

Тогда Михаэль пытался оправдаться тем, что он не ожидал внезапного — в тот же день — возвращения Узи, отправившегося после окончания школы путешествовать «в поисках душевного покоя». Хорошо хоть Узи не знал, что связь приятеля с его матерью длится уже полтора года, утешал себя Михаэль. И все же с тех пор он больше не мог смотреть Узи в глаза.

Ноа жаловалась Михаэлю на замкнутость бывшего мужа, на трудность жизни с ним, погруженным в себя, как погружены в воду его любимые водные растения. Лишь тогда, после встречи с Ноа, Михаэль впервые подумал, что восстановить отношения с Узи вполне возможно.

К своему удивлению, когда он решил позвонить Узи в клуб на прошлой неделе — спустя пять лет после встречи с Ноа, и дрожащей рукой набрал номер, то услышал в голосе приятеля неподдельную радость. В первый вечер они вспоминали прошлое, много смеялись. О родителях Узи они не говорили. Михаэль узнал еще лет десять назад о смерти отца Узи — после тяжелой болезни. От школьной подруги Михаэль услышал и о том, что жена преданно ухаживала за больным до его последних минут, после чего вышла замуж и переехала в Париж.

Сам Узи о матери не вспоминал, говорил лишь о смерти отца, и то случайно, к слову, и Михаэль, стремясь вернуться в памяти к тем событиям, почувствовал глубокое разочарование. Узи явно избегал затрагивать больные темы, отшучивался, порой грубовато. Даже бутылка вина, которую они тогда прикончили вдвоем за прекрасным ужином, приготовленным Узи, не помогла разрядить атмосферу.

Михаэль впервые заметил сходство между Узи и его матерью — в очертаниях губ, в разрезе глаз. Ему казалось, что он ощущает даже запах, исходивший от его матери, — тот замечательный запах, который он напрасно искал во всех своих женщинах и нашел только у Майи. Но Узи пахнул морем.

Михаэль испытал облегчение и даже радость при встрече с Узи. Он обнаружил, что приятель пополнел и начал лысеть. И в этом было что-то утешительное. Но выглядел Узи по-прежнему молодо, поскольку вел спортивный образ жизни, загоревший, с густой бородой и вечно смеющимися глазами. Сейчас, однако, в его глазах было паническое выражение.

— Что все-таки случилось? — спросил Михаэль.

Узи не понимал, в чем дело. Он указал на снаряжение утопленника:

— Они забрали баллоны, может, в них была течь. Я спросил его перед погружением, все ли в порядке. Он ответил, что проверял снаряжение два месяца назад. Не знаю, что там стряслось, ведь он был не один, а с инструктором. Надо подождать проверки. Такие вещи могут человека подкосить. Я жду, пока все уйдут отсюда. А вот и твой сын.

Михаэль взглянул на сына, сидевшего неподалеку; тот снимал с себя водолазное снаряжение — ласты, черный костюм и все это время внимательно слушал Гая — инструктора, который помогал ему, непрерывно болтая и жестикулируя.

Лишь увидев сына живым и невредимым, Михаэль понял, как он волновался за него.

— А кто этот парень, что утонул? — спросил он Узи.

— Он из Иерусалима, — рассеянно ответил Узи, — но не коренной житель. Его звали Идо Додай, трудный парень, но вроде все было в порядке. Он начал занятия на курсах еще год назад, продвигался медленно — денег не было. Из университетских. Может, как-то обойдется — я жду, что меня вызовут. С ним инструктор поехал. Не знаю, что тебе еще сказать, — у него жена и маленькая дочь… Авось как-то выкарабкаемся, — добавил Узи слабым голосом, — оборудование у него не наше, у кого-то взял или в подарок получил, когда начал заниматься на курсах, не знаю от кого. О баллонах тоже ничего не знаю. Может, была течь…

— А может, с трубками что-то было не в порядке? — Михаэль вспомнил ту статью в журнале.

Узи внимательно посмотрел на него:

— С каких это пор ты заделался знатоком подводного снаряжения? Ты и в этом специализируешься?

Михаэль протянул другу журнал и вдруг отчетливо вспомнил их совместную подготовку к экзамену по истории — толстенные книги, которые надо было проштудировать. Уже первая из них вызывала в Узи непреодолимую дремоту. За то время, пока Узи с трудом одолевал одну книгу, Михаэль успевал проработать пять других.

Узи начал рассказывать о происшествии инструктору Юваля Гаю, Юваль тоже внимательно слушал. Гай — молодой рыжеватый парень — реагировал бурно. Веснушки на его лице проступали все явственней по мере того, как он бледнел.

Слыша термины специалистов «атмосферное давление», «клапаны», Михаэль думал лишь о том, как отговорить сына от повторного погружения. Было жарко, Михаэлю захотелось окунуться в морскую голубизну, но он подумал, что на фоне случившейся трагедии это будет выглядеть некой демонстрацией.

Все решилось само собой, когда Узи объявил, что погружений больше не будет. Он собрал инструкторов — четверых загорелых парней, которые выглядели так, будто никогда не носили никакой одежды, кроме плавок. Они уселись в конторе клуба вокруг стола с телефоном.

Михаэля вдруг охватила острая тоска по прошедшим годам юности, по отцу и матери, по «Лебединому озеру», по тому времени, когда первые контакты с европейской культурой буквально обрушились на него вопреки противодействию материнского воспитания.

Они сидели в конторе, ожидая звонка. Узи не хотел уходить, Михаэль остался с ним. Оба молча курили, пепельница все наполнялась. Телефон зазвонил лишь в четыре часа пополудни. Узи ждал второго звонка и сильно закашлялся, прежде чем взять трубку.

Михаэль слышал: «Да», «нет», «понял» и навострил уши, когда Узи сказал:

— Как, по-вашему, я должен этим заниматься? Конечно, я могу туда поехать, я и сам чувствую, что надо это сделать.

Опустив глаза, Узи спросил Михаэля, не хочет ли тот вернуться в Иерусалим сегодня и прихватить его с собой.

— Можно прямо сейчас, если вы не против немного сократить ваше пребывание здесь.

Михаэль вышел поискать сына, тот не стал возражать. Они отправились к Узи домой, чтобы забрать свои вещи. По дороге Юваль сказал:

— Мне довелось перекинуться парой слов с этим парнем, Идо, и мне показалось, что он — в полном порядке. Он сказал, что изучает литературу в университете.

Юваль удивлялся тому, что человек, изучающий литературу, может проявлять интерес и к подводному спорту.

Михаэль высадил сына у его дома и предложил Узи сходить вместе с ним к жене погибшего, Рут Додай, чтобы известить ее о трагедии «при невыясненных обстоятельствах».

Так он и сказал ей в ее квартире в районе Рамат Эшколь. Ее большие карие глаза в ужасе глядели на них через круглые очки. Когда они вошли в квартиру, шел вечерний субботний выпуск новостей.

Узи — в шортах, открытых сандалиях, с запущенной бородой, выглядел как дикий зверь, попавший в зоопарк; он был как бы не отсюда, не из этого мира, не знал, куда себя деть.

А Михаэль Охайон выполнял привычную для себя функцию — сообщать родственникам погибшего о трагедии.

Она не плакала, эта толстушка, лишь теребила полы своего халата.

Из-за хамсина — он цепко властвовал над городом уже неделю — все окна в квартире были открыты; с бульвара Эшколь доносился грохот машин и автобусов. Голоса из телевизора, который никто не удосужился выключить, смешивались с уличным шумом и звуками телевизоров из соседних квартир.

— Что же теперь будет? — спросила женщина задумчиво. Михаэль тут же заметил у нее признаки нервного шока. Он тихо, спокойно стал объяснять, что нужно дождаться результатов проверки оборудования, чтобы выяснить причину неполадок. И лишь затем можно будет говорить о похоронах.

— Вы попросите кого-нибудь, чтобы его опознали, — осторожно произнес он, — лучше, чтобы с вами был кто-то из родственников.

— У меня из родственников только мой отец и его жена, они сейчас в Лондоне, и надо сказать родителям Идо. Господи!

Казалось, только сейчас страшное известие дошло до нее, и она разразилась рыданиями. Михаэль усадил ее в единственное в комнате кресло и быстро принес из кухни стакан воды. Затем спросил Рут, кто мог бы сейчас побыть с ней, она назвала имя Шауля Тироша и номер его телефона. Михаэль тут же позвонил. Ответа не было.

Это имя знал даже Узи, не имеющий никакого отношения к литературе, Михаэль тоже хорошо помнил его еще по учебе в университете. Он тогда ходил к нему на факультатив. Пока Михаэль звонил, он припомнил темный костюм профессора, гвоздику в петлице, завороженные взгляды студентов. И осторожно спросил, является ли Тирош родственником вдовы.

— Нет, — ответила она; ее волосы, завязанные хвостиком, мотались из стороны в сторону, когда она качала головой, — но он был близок с Идо. Его научный руководитель, и еще я подумала, — тут она снова ударилась в рыдания, — что родителям Идо нельзя говорить это по телефону, они пожилые, больные, отец после инфаркта, а брат путешествует по Южной Америке… я просто не знаю, что делать.

Михаэль механически перелистал телефонную книжку, лежащую на столе у телефона, и спросил, с кем бы она хотела сейчас побыть. Может, с какой-нибудь подругой? Рут назвала, он позвонил, потрясенная подруга обязалась приехать немедленно. Затем он позвонил Эли Бехеру — инспектору полиции, с которым проработал много лет, и передал ему данные, которые сообщала ему Рут. Она говорила сквозь рыдания, впрочем довольно четко отвечая на его вопросы.

Михаэль попросил коллегу известить родителей погибшего:

— Только с врачом, там люди пожилые, сердечники.

Рут попросила его оповестить также кафедру литературы — секретаршу Адину Липкин. Он выполнил ее просьбу. Тут прибыла энергичная девушка Рина и с трагическим лицом обняла подругу, застывшую от горя.

— Я пойду принесу воды, — сказала она.

Лишь тогда Михаэль и Узи покинули квартиру. Михаэль нетерпеливо махнул рукой, когда Узи поблагодарил его.

Михаэль Охайон тогда не знал, что эта история для него еще только начинается.

Глава 3

Телефон настойчиво звонил прямо у уха Рухамы. Она взяла трубку спросонья, для того лишь, чтобы прекратились звонки. И тут же увидела, что Тувье в постели нет. Верно, заснул на диване в своем кабинете, подумала она. Так бывало нередко.

— Алло! — в трубке звенел истеричный дрожащий голос факультетской секретарши Адины Липкин. Стрелки часов приближались к половине восьмого утра. — Алло! — повторила Адина погромче, и Рухама устало откликнулась. — Госпожа Шай?

Рухама тут же представила себе мелкие завитки волос Адины, ее полные руки, наносящие на лицо гель и огуречную маску.

Рухама соблюдала с секретаршей официальный тон и не имела обыкновения обмениваться с ней рецептами, информацией, никогда не рассказывала о врачах и больнице, где работала, и Адина не осмеливалась называть ее по имени.

— Говорит Адина Липкин, секретарь факультета.

Так она представлялась Рухаме на протяжении последних десяти лет. Рухама вовсе не стремилась сократить дистанцию между ними.

— Да, — сказала Рухама тоном, не располагающим к продолжению беседы.

— Я хотела бы поговорить с доктором Шаем, — сказала Адина. В ее голосе звучали нотки отчаяния.

— Он спит, — ответила Рухама, ожидая последующих разъяснений.

Адина стала объяснять, что ей удобней звонить в такое время, потому что потом у нее целый день будет много работы, да и все линии будут заняты, вы понимаете?

Рухама не отвечала.

— Может, вы сможете мне помочь? — не дожидаясь ответа, Адина продолжила: — Я вообще-то разыскиваю профессора Тироша. От него со вчерашнего дня нет никаких известий. Но поскольку он нужен мне срочно, я думала, может, вы знаете, где его можно найти?

— Нет.

Тут Рухама окончательно проснулась, и к ней вернулось мучительное чувство, преследовавшее ее последние дни. «Срочные дела» Адины обычно могли подождать несколько недель.

— Ну хорошо. Все равно спасибо. Извините за беспокойство, я просто думала, что доктор Шай знает, где я могу найти Тироша. Доктор Шай, кажется, сегодня должен быть у меня, так вы ему передайте, чтоб он предварительно мне позвонил.

— Хорошо.

Рухама положила трубку.

Адина не могла знать, что со времени последнего семинара — с вечера того четверга — мир Рухамы рухнул: Шауль Тирош объявил, что отношения между ними кончены. Перед тем ничто не предвещало близкого разрыва. А с четверга он ее просто перестал замечать.

В тот день незнакомый ей огонь горел в его глазах. Он тщательно проверил гвоздику в своей петлице, посмотрел на Рухаму, склонив голову набок, и тихим, спокойным голосом, так контрастировавшим с горящими глазами, заявил, что она уже, наверно, поняла: их отношения утратили всякий смысл, стали обыденными. Он, мол, эту обыденность старался по возможности отсрочить.

— Как сказал поэт: «От большой любви не мог тебе этого сказать», а потом: «Мы прибыли в город, и нарцисс узнал меня», если ты поняла, что я имею в виду.

Рухама не поняла, но подумала о Рут Додай. Она не знала, кого цитировал Тирош, и уже не слушала его комментарии. Чего-то она недопонимала. Тирош показал на книгу стихов Авидана, лежащую на столе, нашел стихотворение «Личные проблемы».

— Мне вообще-то стихи в жизни помогают, — сказал он.

Много раз Рухама представляла себе их предстоящее расставание. Но она никогда не думала, что оно будет таким болезненным — несмотря на все, что ей говорили о Тироше. Она не знала, насколько жестоким он может быть.

Но за что? — хотела она спросить, однако ее слова застряли в горле, когда она увидела, что он снова скрупулезно проверяет гвоздику в своей петлице.

Она поняла, что теперь стала ему не нужна.

Она подсчитала дни, что прошли с тех пор: четверг, пятница, суббота, воскресенье; понедельник только начинается.

С того самого вечера четверга она не вставала с постели. Тувье позвонил в ее больницу, сказав, что она больна. Он ухаживал за ней преданно, но несколько холодновато. В нем появилась некая новая, прежде неведомая ей энергия — что-то похожее на гнев и отчаяние.

Имени Шауля они не упоминали.

Теперь Тувье часто отсутствовал. Она не знала, где он.

В пятницу он отправился на заседание кафедры в восемь утра и вернулся лишь поздно вечером.

Со времени «церемонии» расставания с Тирошем она почти все время спала, вставая лишь в туалет и попить. Как только просыпалась, на нее снова наваливалось мучительное чувство тяжкой утраты, невыразимой горечи.

Ее организм не в состоянии был противостоять этому. То наслаждение, какое она познала с Тирошем — телесное наслаждение, — было как наркотик, от которого она не могла теперь отвыкнуть.

Тувье пытался заставить ее что-нибудь съесть, она отрицательно качала головой. Рухама молчала, но Тувье не старался ее разговорить.

Впервые в жизни ей захотелось сломать стену, разделявшую ее с мужем, захотелось, чтобы он ей помог. Но она чувствовала, что он сейчас даже рад ее замкнутости — тому, что она не вникает в его дела. Всю субботу он провел в своем кабинете. После звонка Адины Рухама вошла к нему — впервые с пятницы, и обнаружила, что он лежит на диване, уставившись в потолок. На ковре у его ног валялись все книги стихов Тироша.

Рухама удивилась: неужели Тувье разделяет ее сугубо личное горе — то, что она больше не занимает никакого места в жизни Шауля.

Не может быть, чтобы Тирош рассказал обо всем Тувье, подумала она, не может быть, чтобы Тирош осмелился на это. Не может быть, чтобы Тувье все знал.

Она взглянула на мужа. Он с трудом оторвал глаза от потолка, затем медленно повернулся к ней. Взгляд его был совершенно безучастным.

— Адина звонила, — сказала она тихо.

Это было единственное, в чем она не сомневалась.

— Кто?

Рухама увидела, что телефон выдернут из розетки.

— Адина. Она разыскивает Тироша, — неуверенно произнесла Рухама.

— Чего это она ищет Тироша у нас?

— Не знаю. Она его со вчерашнего дня разыскивает. Он куда-то уехал?

— Не знаю. — Тувье привстал с дивана.

— Что случилось?

Тувье не отвечал. Рассеянно смотрел по сторонам.

Рухамой овладевала паника. Судя по всему, Тирош ему все рассказал, иначе быть не может.

Вдруг Тувье вздрогнул и поднялся. Маленькая комната была переполнена книгами, наваленными на стенных полках, на письменном столе, на полу. Часть из них была открыта, кое-где торчали закладки. Видно было, что этими книгами пользовались многократно.

— Это книги, бывшие в употреблении, ими все время пользуются, — в шутку сказал как-то Тирош Тувье.

Судя по застоявшемуся запаху в комнате, Тувье спал в одежде.

— Ладно, я позвоню Адине, — сказал он с измученным видом, — иначе она будет преследовать меня весь день. У меня нет сил с ней разговаривать.

Не успел он включить телефон, как тут же раздался оглушительный звонок. Тувье взял трубку, держа ее подальше от уха. Его бесцветные волосы были растрепаны. Вид его вызвал в Рухаме тошноту.

Знакомый ей мужской голос орал в трубке. Она стояла у двери и слышала почти все.

— Где Тирош?! — вопил Аронович. — Ты уже говорил сегодня с Адиной?

Тувье шепотом сказал, что еще ни с кем не говорил.

— Так откуда же ты знаешь, что случилось? — продолжал орать Аронович.

Тувье с опаской спросил: а что же случилось? Он прижал трубку к уху, и жилки на его лице набухли и посинели, пока он слушал.

— Хорошо, скажи ей, что я сейчас же отправляюсь на кафедру.

Он положил трубку. И посмотрел вдруг на Рухаму так, будто увидел ее впервые в жизни. У него был чужой, удивленный, совершенно незнакомый ей взгляд, когда он сказал:

— Идо Додай погиб. Несчастный случай.

Рухама глядела на него, не понимая.

— Да, да. Он занимался на курсах подводного плавания, и ему осталось еще два погружения, чтобы получить зачет. Позавчера он поехал в Эйлат, сразу после заседания кафедры. Он погиб вчера, подробностей у меня нет. Я еду на кафедру. Если меня будут искать, скажи, что я у секретарши. Она пытается найти Тироша еще со вчерашнего вечера.

— Кто пытается? Кто искал? — повторяла Рухама в смятении.

— Сначала его искала Рут Додай. Это она рассказала о случившемся Адине, и Адина стала звонить Тирошу еще вечером, из дому, и не могла его застать.

Тувье стал лихорадочно искать ключи от машины и нашел их под распечаткой первой части доктората Идо. Он вздрогнул, пробормотал что-то про иронию судьбы и вышел из дому.

Рухама некоторое время еще постояла в комнате, затем медленно уселась в кресло. Длинную футболку, служившую ей ночной рубашкой, она не снимала с четверга. Безучастно глянула на свое обнажившееся костлявое колено. Затем медленно, как будто под воздействием наркотиков, положила руку на колено и стала рассматривать свои короткие тонкие пальцы.

«Рука девчонки», — говаривал Тирош, целуя мозоль на ее большом пальце, образовавшуюся от постоянного сосания. Рухама сунула палец в рот, но прежнего сладкого вкуса не почувствовала. Она стала оглядываться, будто оказавшись в каком-то незнакомом месте.

У изголовья дивана она увидела заголовки книг Тироша: «Сладкий яд лесов», «Жгучая крапива», «Стихи, которые просят». Эти названия ей ничего не говорили. Обложки двух книг были работами любимого художника Тироша — Яакова Гафни. Все это было связано с тяжелыми, невыносимыми воспоминаниями о Тироше.

Она стала собирать книги в стопку, не понимая, зачем это делает. Встала на колени, обнаружила под свисающим краем простыни еще одну книгу: «Стихи серой войны» Анатолия Фарбера. Редакция и предисловие Шауля Тироша. Рухама заглянула под диван и вытащила оттуда книгу Тувье Шая «Заметки о поэзии Шауля Тироша», а также распечатки двух работ — комментарии к двум стихотворениям Тироша.

Он ему все рассказал, мелькнула у нее мысль, Шауль рассказал Тувье о нашей связи и о том, что он меня бросил. Тувье теперь обдумывает — продолжать ли отношения с ним. И может быть, со мной.

Она встала. Колени были в пыли. Тувье несколько месяцев не убирал в кабинете. Катышки пыли валялись по углам, у стола. Она механически стала собирать их в один комок. Звонок телефона напугал ее. Она не хотела брать трубку, однако телефон звонил все настойчивей, прекращал и звонил снова; так продолжалось, казалось ей, целую вечность. В конце концов она подняла трубку, все еще липкую и влажную от прикосновений всегда потных рук Тувье.

— Как дела, Рухамка? — с материнской заботливостью спросила подруга по работе Ципора.

— Лучше. — Рухама потянула за полу рубашки, снова встала на колени, продолжая скатывать пыль в комок. Она представила себе черный телефон, приемное отделение больницы «Шеарей Цедек»…

— Температура еще держится?

Рухама представила себе грузный корпус Ципоры, ее отекшие ступни, посиневшие от груза тела лодыжки — варикозное расширение вен после первых родов.

— Вот как дети мне дались, — сказала как-то Ципора после того, как ее сын привел к ней свою подругу перед женитьбой.

— И чего спешить? Ведь ему всего лишь двадцать три. Что ему с этого будет? И что мне?

Рухама ответила, что температуры у нее нет.

— Ты что-то принимаешь? Акамол, послушай, акамол, чай с лимоном и побольше куриного бульона.

Ципора шмыгала носом. Рухама молчала. Она решила сегодня на работу не идти. Побыть в постели.

— Ладно, не буду тебе мешать. Отдыхай. Это самое важное. Смотри, преждевременно не вставай! Ты и не представляешь, какие от этого могут возникнуть осложнения. Мы это видим в больнице в последнее время. Сегодня поступила одна девушка, молодая, почти девочка, военнослужащая. И о чем только они там в армии думают?

Рухама стала листать книгу Фарбера — «последовательного противника советского режима в послесталинскую эпоху», как писал в предисловии Тирош.

«Он родился в Палестине в 1930 году, переехал с матерью в Москву, когда ему было три года, и умер в 1955 году при неизвестных обстоятельствах в лагере в Мордовии».

Рухаме вдруг почудился голос Шауля в трубке, перекрывающий голос Ципоры, он будто читал предисловие.

В охватившей ее панике она смогла лишь произнести слабым голосом:

— Ципора, я очень слаба, поговорим завтра на работе, до свидания.

После этого она осторожно положила трубку, бросила комок пыли и растянулась на спине, глядя в потолок. Затем закрыла глаза.

Когда она проснулась, было уже три часа.

В доме стояла тишина, Рухама почувствовала запах пыли. Тувье не было — ни на кухне, ни в ванной, ни в спальне. Ни даже в скудно обставленной гостиной, куда они привезли с собой мебель из поселения. До знакомства с Тирошем обстановка в доме казалась Рухаме вполне приличной. И вдруг она вспомнила о гибели Идо. Об этом сказал Тувье перед уходом. Это известие отразилось в ее сознании, но не растопило лед, лежащий на сердце. Затем она припомнила слова «несчастный случай», и горло перехватило судорогой. Она представила глубокую морскую бездну, ей показалось, что не хватает воздуха. Она стояла на кухне, держа хлебный нож, и у нее не было сил отрезать ломоть зачерствевшего хлеба. Тувье не купил хлеб. Было без десяти минут четыре. Тувье еще не вернулся. Он не вернулся после признания, сделанного Шаулем. Но эта мысль уже не пробуждала в ней ужаса. Она вновь ощупала горло. Что-то другое, не отсутствие Тувье, страшило ее. Она не знала, что именно, лишь чувствовала, что ей трудно дышать, трудно сидеть на фанерном стуле. Она обхватила лицо руками, оперлась на кухонный стол, покрытый пылью. Ей пригрезилось лицо Тироша: его ехидная улыбочка, которая, кривясь, превращалась в раскрытый рол, а затем — в мертвое лицо Идо Додая.

Глава 4

Все утро преподаватели факультета один за другим заскакивали в секретарскую. По выражению их лиц Рахель, помощница секретарши факультета, точно определяла, достигло ли их уже печальное известие. От вида Тувье ее бросило в озноб. Водянистые его глаза покраснели так, будто он проплакал всю ночь.

Бурное появление доктора Шая, его затравленный взгляд, отчаяние во взоре, хриплый голос, когда он расспрашивал о подробностях происшествия, — все это весьма смущало Рахель.

Этот тихий и скромный человек, всецело поглощенный своими занятиями, сейчас выглядел невменяемым. Его одежда была смята, редкие волосы нечесаны. Секретарша Адина Липкин все это тоже видела, но предпочла не реагировать, как-никак случилось несчастье.

— Чувство юмора не помогает, — сказала Рахель Довику, устроившему ее на эту работу, когда он удивился, как она смогла продержаться здесь так долго — целых десять месяцев!

— За последние два года на этом месте сменилось пять человек — все бегут отсюда как ошпаренные, — говорил Довик, работавший в отделе кадров университета.

Да, чувства юмора было явно недостаточно, чтобы устоять против капризов и требовательности Адины Липкин.

Даже люди посильнее Рахели не выдерживали и ломались в секретарской.

Сама Рахель полагала, что лишь ее научная любознательность, то, что она участвовала в семинарах по психопатологии, ее семинарская работа о маниакальных состояниях помогли ей выстоять против Адины.

Рахель была студенткой третьего курса факультета психологии. О своей работе на литературном факультете она говорила, как бы извиняясь:

— В конечном счете это удобная работа, у меня с Адиной договоренность о часах, когда я ухожу на лекции, а вообще она не любит, когда кто-то еще находится в комнате в часы приема. Но что меня убивает — это жалостливые взгляды других секретарш. Каждый раз, когда я говорю, что работаю у Адины, люди пугаются и, стараясь побыстрее от меня избавиться, смотрят на меня так, будто мне предстоит возвращаться в концлагерь.

Сегодня, уже в восемь утра Адина повесила бросающееся в глаза объявление: «В СИЛУ ЭКСТРЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ ПРИЕМА НЕ БУДЕТ» и заперла двери кабинета. Рахель сидела за своим столом в одном из пяти углов комнаты, перед ней лежала куча папок с делами, оставшимися еще с пятницы. Утром Рахель должна была продолжить стирать из личных дел названия курсов и компьютерные коды, которые Адина записывала карандашом в начале учебного года, и переписать их, на этот раз ручкой. К компьютеру Адина относилась как к предмету, созданному специально для того, чтобы осложнять ей жизнь:

«В начале учебного года они еще меняют курсы, поэтому я записываю их карандашом, чтобы не пачкать дела. А потом, когда они уже сдают работы и экзамены, я исправляю эти записи ручкой, карандаш-то ведь сотрется. Да, это двойная работа, но зато дело получается красивым, ни у кого такого порядка нет». Эту тираду Адина сопровождала многозначительным взглядом в окно, на другие здания университета. Рахель уселась за работу. В это утро зеленых папок накопилось много. Когда Рахель вошла в комнату, она, как обычно, обнаружила Адину, та была на работе уже с семи утра. Глаза красные, стол — совершенно пустой.

— Сегодня работать невозможно, — поспешила информировать она Рахель, — я всю ночь не спала. Какой парень был! Совершенно особенный!

Рахель решила не осуждать Адину за такого рода клише. Воспринимать все как должное и не реагировать.

Она уселась за свой стол, намереваясь включиться в работу, хотя она симпатизировала Идо и была потрясена его гибелью не меньше других.

Я же знала Идо только по работе и говорила с ним исключительно о делах, успокаивала себя Рахель.

Адина же не могла усидеть ни минуты — она вставала, садилась, вскакивала с места. Ее стол стоял слева у окна — напротив входной двери, и каждую минуту кто-то стучал в дверь. Трое студентов все же решились попытаться что-то выяснить. Они удостоились традиционной нотации:

— Во-первых, сейчас неприемное время. Приходите в приемные часы. Во-вторых, сегодня приема не будет. Здесь ведь написано!

Рахель обратила внимание на одного из изгнанных студентов. Он понимал, что надо бы протестовать против столь пренебрежительного к себе отношения, но оставался бессильным перед вроде бы логичной аргументацией Адины. Секретарша всегда обосновывала свои заявления и разговаривала корректно.

Преподаватели кафедры удостаивались более «личного» объяснения:

— Попрошу подождать снаружи, пока я говорю по телефону, я не могу одновременно говорить и общаться с вами. Нет, здесь сидеть и ждать нельзя. Выйдите. Вы мне мешаете[1].

Даже известные профессора еще у входа в секретарскую словно бы проникались духом христианского смирения и кротости. При виде их голос Адины становился на несколько тонов выше, взгляд — устрашающим и начинался традиционный спектакль: демонстративно сметались со стола все бумаги (перед ней всегда были уложены кучи папок и бумаг, на которые она жаждала наброситься, «как только ей дадут работать»). Она поднимала руки вверх, что означало: «Делать мне больше нечего, как только вами заниматься».

А подтекст был такой: «Выйдите вон, ради Бога, вы мне весь порядок ломаете».

Рахель в этих случаях вспоминала тетю Цешу с ее пластиковыми чехлами на мебели гостиной и двоих ее детишек, которые вынуждены были целыми днями слоняться по улице, «чтобы не пачкать и не портить мебель».

Девушка вздыхала с облегчением, когда очередной профессор покидал комнату секретариата.

На прошлой неделе, когда Аронович — даже он! — нерешительно, как студент, стоял на пороге секретарской и с опаской спрашивал, не помешает ли, Рахель определила тему своей семинарской работы: «Влияние авторитарной личности на поведение сотрудников» и с этого момента решила предсказывать про себя возможные реакции секретарши.

Сейчас лицо Адины выражало полную невозможность нормального функционирования.

«Очевидно, ее потрясла гибель Идо, — подумала Рахель, — тем более что у него был особый статус в секретарской». Идо пробуждал в Адине материнские чувства. Он единственный готов был выслушивать ее рассказы о внуках, они обменивались мнениями относительно лекарственных растений и даже рецептами, в особенности диетическими. Идо Адина прощала даже его небрежную одежду и, более того, разрешала ему находиться в кабинете, когда звонил телефон.

Сегодня секретарша явно не способна была выполнять какую-либо работу, в особенности требующую усидчивости.

Студентов, которые пытались прорваться к ней, невзирая на объявление, она выпроваживала царственным жестом, не удостаивая их сообщением о случившемся. Баночку геля и огурец для косметической маски, которые она оставляла обычно на послеобеденные часы, Адина с пренебрежением затолкала в нижний ящик стола. Рахель вспомнила замечание Тироша, когда он увидел у нее пакетик с огурцом:

— Двадцать лет я ее знаю, и все двадцать лет она на диете.

Рахель подумала о Тироше, которого Адина продолжала лихорадочно разыскивать.

— Я ищу его с ночи, звонила из дому, хотя у меня были гости, а уже в семь утра я была здесь и звоню без конца.

Рахель была поражена спокойствием Адины, не нарушенным даже визитом Тувье Шая, который тоже удостоился подробного разъяснения ситуации — в десятый раз за это утро:

— Мы ничего не знаем. Я на связи с Рут, мы известили его родителей. Причины смерти расследуются — подозревают неисправность оборудования. О похоронах мне ничего не известно. Нам сообщат. Мне очень нужно связаться с профессором Тирошем. Вы не знаете, где его можно найти?

Все это говорилось с невероятной серьезностью, даже торжественно. Адина как бы хотела засвидетельствовать:

«Видите, когда случается что-то серьезное, я могу действовать эффективно».

Все смотрели на Тувье. Он подтвердил, что в последний раз видел Тироша в пятницу, они вместе обедали, после заседания кафедры, «кажется, он что-то говорил о поездке в Тель-Авив, но я не уверен».

Его голос звучал неестественно, и Рахель, которая пыталась продолжать свои наблюдения в качестве исследователя-добровольца, поняла, что Тувье «был не в себе». И действия были ему не свойственны, и говорил он громче обычного.

Когда Тувье ворвался внутрь, в комнате уже были другие преподаватели кафедры. Рахель заметила, как странно отреагировал Тувье на слова Ароновича — с явным беспокойством, а ведь всегда он был тихим и замкнутым.

— Наверно, стоит зайти в кабинет Тироша — может, там есть какая-то информация, — сказал он Адине.

Рахель казалось, что они все провели здесь, в секретарской, уже долгие часы. Комната была слишком мала, чтобы вместить всех.

Секретариат располагался на шестом этаже фиолетового корпуса гуманитарных наук университета на горе Скопус в Иерусалиме, в здании дурацкой конструкции, о котором Тирош говорил (его слова часто цитировали):

«Нужно расстрелять проектировщика, госпитализация ему не поможет, только расстрел».

До этого воскресенья фразу Тироша цитировали с улыбкой, а позже стали сопровождать глубокомысленными замечаниями насчет иронии судьбы.

Время от времени кто-нибудь выходил из комнаты и возвращался с чашкой кофе, то и дело разговоры перебивал настойчивый стук в дверь, очередной студент заглядывал внутрь и, увидев, что комната полна людей, исчезал раньше, чем Адина успевала объяснить, что секретариат закрыт.

Преподаватели собирались в секретарской по разным поводам — отдать экзаменационную ведомость, взять семинарские работы, но, потрясенные известием о гибели Идо, из комнаты уже не выходили.

Обычные повседневные заботы испарились. Все теперь любили Идо. Время от времени кто-нибудь нарушал тишину.

— Что же будет с Рут? — спросила Сара Амир. — Ведь ее девочке еще года нет.

Дита Фукс сняла свою лиловую шляпку и присела на краешек стола — стульев на всех не хватало.

— Зачем ему нужно было это подводное плавание? — без конца повторяла она.

В другое время Адина сделала бы ей замечание за неподобающую позу, но сейчас секретарша геройски сдерживалась.

Рахель смотрела на Диту с интересом, до нее доходил сладковатый запах ее духов. Девушка припомнила слухи о том, что Дита дольше остальных была любовницей Тироша. Многие годы они не расставались, но и потом сохраняли довольно хорошие отношения. Страдальческое выражение лица Диты в сочетании с ее женственностью как-то не вязались с покровительственным, хотя и дружеским тоном, с каким она относилась к окружающим.

Дите стало известно о случившемся лишь здесь, в комнате. Она тут же начала безостановочно рыдать, держась рукой за шею, и все повторяла:

— Я же знала, что это плохо кончится, это подводное плавание. Такой способный парень. Зачем ему это было нужно?

Адина приготовила Дите стакан крепкого чаю и даже погладила по руке. Вообще-то между ними царила вечная ненависть, выражавшаяся в приторной вежливости, с какой они обращались друг к другу. Адина создавала всевозможные бюрократические препоны для студентов «доктора Фукс», как она неизменно называла Диту.

Когда Тувье зашел в комнату, Дита уже успокоилась и, сидя на углу стола, перебирала без конца невидимые складки на юбке.

— Где Шауль? — нетерпеливо спросила она.

Рахель подумала, что сейчас им нужен кто-то, кто взял бы на себя роль отца, который уладил бы все дела, хотя не было ясно, какие именно дела следует улаживать. Атмосфера всеобщего отчаяния передалась и Рахели, ослабляя ее способность разбираться в людях и явлениях, которой она так гордилась. Было страшно видеть взрослых людей такими растерянными.

Сара Амир первой в комнате вспомнила об Арье Клейне. С наивной своей откровенностью она произнесла, нарушив всеобщее молчание:

— Жаль, что Арье нет. Он бы сразу все уладил. Хорошо, что он послезавтра возвращается.

Дита вздохнула, Адина выдала свое обычное: «Какой человек!» (три раза подряд).

Рахель еще не видела профессора Арье Клейна — в последний год ее учебы он проводил свой годичный отпуск в университете Нью-Йорка, но ей очень хотелось с ним познакомиться. Все десять месяцев ее работы на факультете — с сентября по июнь — не было дня, чтобы Адина не вспоминала его. Когда от него приходило письмо, в особенности если оно имело хоть какое-то отношение к Адине, Рахель могла уходить пить кофе, не боясь выговора. Улыбка не сходила с лица Адины, пока она читала и перечитывала письмо, а порой даже зачитывала вслух отдельные фрагменты.

Рахель уже была готова заочно обожать профессора Клейна, видя, как улыбаются люди при одном упоминании о нем.

— Когда он должен приехать? Послезавтра? — промямлил Аронович. — Что ж, может, еще на похороны успеет.

В комнате снова воцарилась гнетущая тишина, Тувье запустил руки в редкую свою шевелюру. Это движение, такое естественное у Тироша, выглядело гротескно-смешным у Тувье — его красноватая рука в реденьких бесцветных волосах, торчавших во все стороны…

Тяжелые шаги Шуламит Целермайер были слышны издали, несмотря на ее мягкие сандалии. Рахель замерла, ожидая приближения женщины, которую она про себя прозвала Динозавр. Правда, Рахель читала, что динозавры вовсе не были агрессивны, но она все равно их побаивалась, даже на картинке они выглядели страшновато. Шуламит пробуждала в ней ужас своими выпученными глазами, острым языком, бесконтрольными взрывами гнева, своей безумной требовательностью к каждой мелочи. Даже когда она в секретариате рассказывала анекдоты, Рахель с опаской ждала, чтобы все обошлось. Шуламит зашла, тщательно закрыла за собой дверь, молча обозрела присутствующих. Рахель вздохнула с облегчением — Шуламит уже знала о случившемся и держала себя в руках. Она склонила голову набок, без обычной своей саркастической полуулыбки, и сказала лишь:

— Ужас, просто ужас.

Рахель немедленно уступила свой стул тяжелому телу Шуламит, та уселась на него со вздохом.

Дверь снова открылась, и вошли две молодые ассистентки — Ципи Лев Ари в длинном белом полупрозрачном балахоне — галабии, и за ней — Яэль, в присутствии которой у Рахель обычно возникало праздничное настроение.

— Она не просто красавица, — предупреждала Рахель своих подруг, прежде чем показать им это «явление», как она называла Яэль.

— Ну, что скажете? — спрашивала она их потом. Реакция друзей всегда злила Рахель. У женщин Яэль вызывала удивление, мужчины старались держаться от нее подальше.

— Она же сломается, если до нее дотронешься, — сказал как-то Довик. — Почему она ничего не ест?

Даже Тирош удивлялся этому, он тоже никогда не видел, чтобы она ела. В ее присутствии его голос становился мягче, музыкальней, но флиртовать с ней он не решался.

Яэль Эйзенштейн была тонкой как соломинка; белое лицо, голубые глаза, излучавшие мировую скорбь, светлые крупные кудри — «совершенно натуральные», как объясняла всем Рахель, — достигали плеч. Ее тонкое тело всегда облегал тонкий черный свитер, в тонких, пожелтевших от никотина пальцах она держала сигарету, запах которой наполнял комнату. Она всегда курила «Нельсон» и постоянно пила кофе. Никто никогда не видел ее за едой. Ездила она только в такси, сторонилась толпы.

— Она из очень богатой семьи, — сказала как-то раз Ципи, которая стремилась достичь «тех же душевных качеств». Яэль представляла собой дух без плоти. «Однажды я была у нее дома, — рассказывала Ципи, — хотела уговорить ее присоединиться к нашей компании — и заглянула в холодильник. Там стояли две банки йогурта и творог. Больше ничего. Я ее знаю с самого начала учебы. Никто никогда не осмеливался с ней заговорить. Я попыталась с ней подружиться. Она хорошая девушка. Не снобка. Только стеснительная и неуверенная в себе. Сколько я ее знаю, она всегда в черном. Даже когда в моде было все широкое и короткое, она носила узкую черную трикотажную юбку и такую же рубашку, легкие босоножки, даже зимой, и постоянно курила „Нельсон“. Она никогда не валялась на травке в кампусе, просиживала в библиотеке, выходила лишь покурить, а в перерывах между занятиями сидела в кафетерии за угловым столиком и пила кофе. Ну что тут скажешь? Это что-то особенное!»

По веселому виду Ципи Рахель поняла, что та еще ничего не знает. Ципи зашла, помахала бумагами и заявила:

— Ну вот! Закончила учебный год! Я клянусь, что библиографический инструктаж преподавать больше не буду!

Тут она заметила необычную тишину в комнате, серьезные лица присутствующих:

— Что вы все здесь делаете? Я зашла только отдать. вопросы для экзамена. Что случилось?

Она прошла в комнату, Яэль за ней.

Обе они были аспирантками, заканчивающими аспирантуру. Ципи была «у Ароновича». Работа Яэль называлась «Ивритские мотивы в поэзии Средиземноморья»; Яэль была исключительной «собственностью» Арье Клейна.

Из десяти аспирантов на должность ассистентов отобрали лишь четверых. Все они занимались разными проблемами, но им объяснили, что в связи с сокращением штатов на факультете оставят лишь одного. Остальные будут внештатниками. Старшие преподаватели видели в них своих преемников, а также доказательство своей научной состоятельности в области исследования литературы.

Но хотя все знали, что в штате после окончания аспирантуры останется только один из аспирантов, между претендентами сохранялись довольно близкие отношения. Никто никому не завидовал, никто никого не подсиживал. Рахель нередко приходила к мысли, что причина этого, наверно, не только в различии сфер исследовательской деятельности.

Сара Амир разглаживала свое цветное платье. Ее умные карие глаза устремились на Ципи, затем на Яэль. Не отводя глаз от Яэль, она сказала:

— Идо нет.

— Что значит нет? — Руки Ципи задрожали. Все смотрели на Яэль. Ее бледное лицо стало прозрачным, ресницы затрепетали.

«Она не очень-то сильна духом», — припомнила Рахель замечание Диты. Присутствующие замерли, когда Сара Амир прямо заявила:

— Он погиб. Несчастный случай во время подводного плавания.

Адина раскрыла было рот, чтобы сказать свою дежурную фразу, добавив что-то ранее неизвестное, однако сдержалась под уничтожающим взглядом Ароновича. Он с несвойственной ему мягкостью взял Яэль под локоть и подвел к раскрытому окну, из которого, впрочем, из-за хамсина не было ни малейшего дуновения. Яэль оперлась на его плечо, он погладил ее по руке. Адина тут же побежала за водой. Никто не позаботился о Ципи, которая выронила свои бумаги и разразилась громкими и горькими рыданиями. Яэль молча застыла у окна. Адина протянула ей стакан с водой, а затем, обращаясь к Ципи, произнесла торжественную речь на тему похорон. Завершив выступление, Адина спросила, не видела ли Ципи завкафедрой, на что Ципи, всхлипывая, ответила, что тоже его ищет:

— Я прошла мимо его кабинета, его там нет, и кабинет заперт.

Яэль резким движением сбросила с себя руку Ароновича и неожиданно звучным — как колокол — голосом сказала:

— Но возле его кабинета очень нехороший запах.

Тирош как-то в присутствии Рахель заметил:

— Жаль, что Яэль не училась пению. Если закрыть глаза, можно подумать, будто она не говорит, а исполняет арию из «Женитьбы Фигаро».

Услышав фразу, произнесенную Яэль, Рахель подумала, что не зря все же у Яэль репутация психопатки.

Снова воцарилось молчание, Тувье угрожающе взглянул на Яэль и сказал:

— Что ты такое говоришь?

Глаза Тувье забегали. Все собравшиеся, вдруг показалось Рахели, стали похожи на больших ястребов, готовых броситься на неведомую добычу, и лишь Яэль, одетая в черное, выглядела как одинокая птица-жертва. Она повторила:

— Не знаю, такой запах, будто кошка издохла.

Первой пришла в себя, как обычно, Сара. Она встала, взяла свой стул, поставила его у окна между стеной и столом Адины и усадила на него Яэль. Затем решительным жестом открыла ящик стола Адины. Секретарша и рта открыть не успела в знак протеста, а Сара уже достала связку ключей. Все знали, где они находятся, но никто не осмеливался к ним прикоснуться. Сара быстро выбрала нужный ключ и спросила у Адины, ясно и четко:

— Этот?

Адина кивнула и обратилась к Абраму Калицкому, чей маленький смешной силуэт как раз возник в двери. И без того всегда смущенный, выражением лица похожий на оторванного от жизни ешиботника, Абрам еще больше смутился, когда увидел, что творится в секретарской. Адина велела ему немедленно войти и закрыть дверь, потому что сквозняк и все простудятся. Никакого сквозняка не было. Хамсин свирепствовал уже неделю, однако замечанию Адины никто даже не улыбнулся. После чего Адина произнесла:

— Не знаю, я звонила ему со вчерашнего вечера отовсюду. А сейчас уже час дня, и от него ни ответа, ни привета. Но я не могу зайти в его кабинет без разрешения, он очень этого не любит, вы же знаете, потом вся ответственность будет на мне. Я звонила во все университеты и издательства, нигде его нет, так что не знаю.

— Ладно, — сказала Сара, — теперь ответственность уже не на вас. Необходимо найти Тироша, дать объявление в газету, позаботиться о Рут Додай, может, в кабинете у Тироша есть какая-то записка. Надо же что-то делать, невозможно так сидеть сложа руки. Тувье, ты идешь со мной? — нетерпеливо спросила Сара.

Тувье будто проснулся и испуганно посмотрел на Сару.

— Не надо на меня так смотреть, — резко ответила Сара. — Вы знаете его кабинет лучше меня, и Адина пусть тоже пойдет, ответственность я беру на себя. Адина, ведь у нас чрезвычайное положение.

Тувье смотрел вокруг затуманенным взглядом. Рахель вспомнила, как он любил Идо, и вдруг пожалела его. Может, Идо заменял ему сына, ведь своего у него не было. Тувье и выглядел как человек, утративший сына и еще не способный поверить в это. Порыв его энергии иссяк, при взгляде на него Рахели хотелось плакать — он, такой беспомощный, отсутствующий, вдруг сдвинулся с места, из угла, где стоял, опершись о стену, и покорно поплелся за Сарой и Адиной, даже не закрыв за собой дверь, — в таком он был состоянии.

Шуламит Целермайер склонила голову набок, вздохнула, и ее выпученные глаза зло блеснули. Рахель всегда побаивалась этого ее взгляда.

— Наверно, где-то заперся и занимается делами, — сказала Шуламит своим грубым голосом. Дита осуждающе взглянула на нее, и д-р Целермайер замолкла, взгляд ее смягчился. В комнате слышалось лишь ее тяжелое дыхание. Из кармана широкой юбки она вытащила пачку сигарет «Ройял». Рахели их запах казался отвратительным.

Она вновь оглядела присутствующих, и взгляд ее остановился на профессоре Калицком, который все еще растерянно стоял в дверях. Рахель заметила, какие маленькие у него ноги. Он был в сандалиях, пальцы ног в толстых носках шевелились. Девушка вспомнила разговоры о его педантичности в составлении библиографий, вспомнила студента, который кричал, что Калицкий снизил ему на два балла оценку за курсовую из-за недочетов в библиографии и только это помешало ему продолжить занятия на второй ступени, поскольку студент оказался совершенно бессильным перед педантизмом Калицкого. Сейчас, впервые за все время работы, Рахель почувствовала к нему симпатию. Он выглядел таким жалким и растерянным, беспомощным и потрясенным, с этим своим детским вопросом:

— А где профессор Тирош?

Рахель покачала головой: «не знаю». Калицкий взглянул на Ципи, сидевшую по-турецки на полу в углу комнаты. Она непрерывно всхлипывала, шмыгая носом. Затем Калицкий перевел взгляд на Яэль, которая неподвижно сидела там, где ее усадили — у окна, как статуя мадонны. За ней стоял Аронович, в ответ на удивленный взгляд Калицкого он стал объяснять ему, что произошло. В это время все услышали крик.

Поскольку никто никогда раньше не слышал крика этого человека, стало ясно, что кричит Адина. Она стояла у двери кабинета Тироша, что был неподалеку от ее кабинета — сразу за поворотом коридора, на противоположной его стороне, обращенной в сторону Старого города, и непрерывно орала. Рахель бросилась туда, но Аронович догнал ее, оттолкнул и подхватил Адину, бормочущую:

— Ой, мне нехорошо, ой, как мне нехорошо!

Ее стошнило прямо на платье Диты Фукс, стоявшей между ней и Рахелью, и она даже не извинилась. Аронович оттащил ее обратно в секретарскую. Рахель замерла, не понимая, что происходит, затем решилась войти в кабинет Тироша. И увидела все прежде, чем Сара Амир схватила ее и грубо вытолкнула наружу. У двери Рахель заметила Калицкого, с любопытством заглядывающего в кабинет Тироша. Увидев, что там, он позеленел; в это время из кабинета вылетел Тувье. Двери соседних кабинетов начали открываться, оттуда выбегали люди с искаженными лицами. Они забросали Сару вопросами, на которые та не отвечала.

Сквозь заволокшую все пелену Рахель чувствовала лишь хватку Сары Амир, затем до нее донесся гул голосов, заполняющих коридор.

Рахель пришла в себя в секретарской, где Тувье орал: «„Скорая“, полиция, быстро!» — и только тогда жуткий запах достиг ее.

Еще некоторое время лица людей в комнате казались ей размытыми, затем пелена стала рассеиваться, Рахель увидела Ароновича, с плотно сжатым ртом и перепуганным взглядом. Он подавал Адине, распростертой в кресле, стакан воды. Глаза Адины были закрыты, вода капала на полную шею, оттуда на грудь, на запачканную трикотажную блузку.

Лицо Шуламит искривилось после того, что рассказала ей Дита, она хрипло задышала, и ее выпученные глаза стали еще более пугающими, чем обычно.

В маленькой комнате секретарши, да и в коридоре теперь страшно было находиться. Рахели захотелось убежать оттуда.

Калицкий все так же стоял у двери, а по коридору распространялся жуткий запах, от которого потом месяцами невозможно будет избавиться, он стал чуть ли не материальным, приклеивался к телу. Дита, опираясь о стену, с посеревшим лицом, все повторяла:

— Что же это? Что же это может быть? Я не верю!

Она начала истерично кричать, чтобы ей дали выйти, Сара удерживала ее и бормотала что-то, и в ее голосе звучал явный страх. Лишь Яэль продолжала сидеть молча, подобно мадонне, которую Рахель когда-то видела в альбоме средневековой живописи. Дита подошла к окну, сделала глубокий вдох. Тувье продолжал кричать в трубку, как показалось Рахели, на иностранном языке. И тут вдруг перед ее внутренним взором явственно всплыла страшная картина, увиденная в большом красивом кабинете Тироша. Это воспоминание заставило Рахель опуститься на пол рядом с Ципи.

За дверью скопилось множество людей, желающих знать, что происходит, им никто не отвечал, а сквозь всю эту суматоху прокладывал себе путь высокий полный человек, снизу показавшийся Рахели просто великаном. Голос его весело гремел:

— Адиночка! Что все здесь делают?

Адина подняла голову, открыла глаза, посмотрела на него и принялась рыдать. Рахель поняла, что это и есть Арье Клейн.

Тувье посмотрел на него удивленно, телефонную трубку он все еще держал в руках.

— Вы здесь? Но ведь вы писали, что вернетесь послезавтра.

— Ладно, если вам не нравится, что я приехал раньше, я могу вернуться обратно.

Тут Арье понял, что произошло нечто экстраординарное. Радостное выражение его лица улетучилось, и он испуганно спросил:

— Что случилось?

Все глядели друг на друга и молчали. Люди, стоящие у двери, застыли в напряженном ожидании. Наконец, Калицкий тоненьким гнусавым голосом, как всегда с одышкой объявил:

— Идо Додай погиб вчера во время подводного плавания, Шауль Тирош только что найден мертвым в своем кабинете.

Несмотря на то что Калицкий стоял вплотную к Клейну, так что его голова была почти прижата к груди прибывшего, он громко выкрикивал это сообщение. Снаружи, за дверью слышались крики ужаса. Арье недоверчиво посмотрел по сторонам, бросился к столу Адины, нагнулся к ней, рывком поставил на ноги, встряхнул за плечи и сдавленным голосом произнес:

— Это правда? Скажи, это правда? Я хочу увидеть сам, — сказал он, взглянув на Ароновича. Тот кивнул и тихо произнес:

— Послушай, не нужно. Он выглядит так….

Его голос пресекся.

Клейн разинул рот, губы его задрожали, он собрался было настаивать, но тут прибыли работники службы безопасности университета, а за ними двое полицейских в форме и двое в зеленых халатах. Ответственный за безопасность здания гуманитарных факультетов, которого Рахель хорошо знала, спросил:

— Где это, Адина? В его кабинете?

Тувье ответил вместо нее и пошел за ними, слегка отстранив Клейна, прокладывая себе дорогу сквозь толпу людей, скопившихся у дверей секретарской. Он проигнорировал требование работников службы безопасности «всем освободить проход, не мешать, вернуться в свои комнаты». Послышалось хлопанье дверей по всему коридору; Арье Клейн, выглядевший задумчивым и нерешительным, глянув на Ароновича, сказал:

— И все-таки я пойду туда.

В дверях секретариата он нос к носу столкнулся с высоким симпатичным мужчиной. Рахель, совершенно не к месту, обратила внимание на его темные внимательные глаза. Властным спокойным глуховатым голосом он сказал:

— Извините, кто заявлял о несчастье? Мы из полиции.

— Пойдемте, я вам покажу, — сказал Клейн и несколько секунд подождал прибывшего, который внимательно рассматривал окружающих. Его взгляд остановился на Яэль, которая по-прежнему не двигалась. Дух ее словно витал где-то в другом месте.

Глава 5

Да, Шауль Тирош пришел бы в ужас, если бы мог себе представить, как будет выглядеть, подумал Михаэль Охайон. Выглаженный носовой платок, который капитан прижимал к ноздрям, не спасал от трупного запаха.

Даже вообразить было невозможно, что общего между этим разбухшим трупом с расплывшимися чертами лица, запекшейся кровью под носом и за ушами, в окровавленной белой рубашке — и тем образом, что врезался в память Михаэля в бытность его студентом факультета общей истории, когда он слушал курс ивритской поэзии со времен Просвещения до наших дней.

Этот человек на кафедре, высокий, элегантный, буквально завораживал слушателей. Опущенные руки, исходящий от него тонкий аромат, свободно льющаяся речь — без заглядывания в конспекты. Лекции Тироша проходили в самом большом зале здания Майзер в старом комплексе университета в Гиват Рам.

В углу комнаты, где был обнаружен труп, валялась увядшая побуревшая гвоздика — гротескный свидетель завершенности эстетического образа ученого, от которого остался дурно пахнущий труп, представший сейчас привычному, но тем не менее не защищенному от шока взору работника полиции.

«В этом черепе был когда-то язык, он умел петь»[2] — вспомнил Михаэль, и ему вдруг показалось, что он вслух произнес слова принца Гамлета.

Арье Клейн — его толстые губы дрожали — нарушил молчание: издал хриплый звук и вышел из комнаты.

Капитан Охайон дал знак Эли Бехеру, тот вышел и, вернувшись, сообщил, что все уже покинули помещение. Михаэль успел осторожно приоткрыть окно рукой, обернутой носовым платком, отнятым от лица, задержав при этом дыхание.

По этой стороне коридора — большие, хорошие кабинеты, принадлежавшие видным профессорам, думал Михаэль, выглянув в коридор, чтобы глотнуть свежего горячего воздуха. Из окна открывался прекрасный вид на мечеть «Золотой купол» и Старый город, расстилавшиеся внизу. Капитан Охайон вернулся в кабинет, глянул на труп, вздрогнул и снова посмотрел на Старый город.

— Придется вытащить труп в подвал, к автостоянке, — сказал Эли Бехер. Он стоял у входа в кабинет, держа дверь приоткрытой.

— Здесь лифты поблизости, — сухо заметил Михаэль.

Эли, гнусавивший из-за насморка, осторожно приблизился к трупу, находившемуся между батареей отопления и большим столом, и заглянул через плечо патологоанатома.

— Не трогать! — предупредил Михаэль, не поворачивая головы, с интонацией человека, который знает, что говорит нечто общеизвестное.

Прошли долгие минуты, прежде чем молодой патологоанатом, лицо которого стало зеленым под стать халату, сказал шепотом:

— Кто-то здесь сильно бушевал.

Михаэль с этим врачом был не знаком, но из-за того, что тот, по молодости лет и отсутствию опыта, не смог сразу сформулировать заключение в профессиональных терминах, почувствовал к нему некоторую жалость и симпатию. Лишь затем патологоанатом заметил, что череп трупа проломлен в нескольких местах, и спросил, не использовался ли для удушения галстук.

— Впрочем, это не было причиной смерти, я могу еще до экспертизы почти с уверенностью сказать. Видите, — обратился он к Эли, и тот послушно взглянул на шею жертвы, набухшую вокруг плотного узла галстука.

Врач чуть не упал, поворачивая шею трупа.

Вглядываясь в его лицо, Михаэль заметил морщинки в углах глаз и подумал, что тот не так уж и молод. Он спросил, когда примерно наступила смерть.

— Нужна экспертиза, но по грубой оценке, минимум часов сорок восемь тому назад.

Врач указал на костюм, который выглядел тесным на раздутом трупе.

— Его избивали перед смертью?

— Видимо, да. Я бы сказал, что его били по лицу, возможно, кулаком, возможно, стулом.

Врач вытер рукой в резиновой перчатке капли пота со лба. В его глазах все еще был ужас. Михаэль хотел расспросить о деталях, но тут дверь кабинета открылась.

Работники передвижной криминалистической лаборатории вошли в кабинет словно бы с заготовленной улыбкой. Михаэль знал, что выражение их лиц — не более чем самозащита. Когда-то он сам не способен был «сделать лицо игрока в покер», как называла это Циля. Хорошо получалось это у Пнины из экспертного отдела. В комнату протиснулся фотограф Цвика, присвистнул и зажал нос.

К концу съемок и замеров в кабинете уже находились все специалисты-«функционеры», как называл их Бехер, — начальник полиции округа, пресс-секретарь, офицер следственного отдела. Все пришли сюда, рассматривали труп, героически преодолевая запах в комнате, — лишь для того, чтобы «отметиться».

— Такого у нас еще не было. Убийство в университете. Может, это теракт, что вы скажете, Охайон? — спросил Арье Леви, начальник полиции Иерусалимского округа.

Михаэль, прочистив горло, ответил, что возможно. Он с нетерпением ждал выноса тела. Исчезнет ли когда-нибудь из кабинета трупный запах, думал он.

Отсюда открывался такой прекрасный вид. Охайон понимал, что его собственное воспоминание об этом запахе тоже не скоро исчезнет, ведь он знал покойного и не раз завидовал его спокойной и уверенной манере чтения лекций, элегантности и утонченности.

Сотрудники передвижной криминалистической лаборатории снимали отпечатки пальцев. Михаэль следил за их работой, не слишком прислушиваясь к разговорам, видел сосредоточенное лицо Эли Бехера, слушал бормотание патологоанатома, который уложил свои инструменты в саквояж и ушел. Затем, пренебрегая неписаными правилами, по которым он должен был оставаться на месте происшествия, пока там находятся работники экспертизы, Михаэль вышел из комнаты и прислонился к стене коридора, ожидая, пока все закончится. Он надеялся, что вне кабинета можно будет отдышаться. Однако в узком извилистом коридоре притока воздуха не было. Он пошел вдоль него до места, где коридор разветвлялся на три части, образуя площадку, окруженную стенами, и уселся на скамью, на краю которой сидел, опустив голову на руки, Арье Клейн.

Арье поднял голову и увидел полицейского. У профессора Клейна были серые широко поставленные глаза, в которых застыл страх. Михаэль зажег сигарету и предложил пачку соседу. Клейн заколебался, пожал плечами, взял сигарету и наклонился к полицейскому, чтобы прикурить. Несколько минут они курили молча.

Здесь не было дверей — только почтовые ящики, щиты объявлений, две скамейки. Михаэль вдруг почувствовал, что от него словно бы отделилась часть его «я», которая со стороны наблюдает за ним и Клейном. По лицам обоих было видно, что они еще не выставили защитных барьеров против страха, овладевшего ими сильнее любых других чувств. Арье Клейн обернулся к Михаэлю, тот взглянул в глаза и на губы соседа и услышал голос профессора — специалиста по средневековой поэзии — голос, в свое время гремевший в здании Майзер в старом комплексе университета в Гиват Раме. Но теперь профессор говорил шепотом:

— Нельзя предвидеть, что может случиться.

И, будто отвечая на немой вопрос собеседника:

— Я мог бы предположить, что буду чувствовать боль, тоску, шок, наконец, но прежде всего я ощущаю страх. Совсем как маленький ребенок — как будто этот труп живет своей жизнью и может на меня наброситься. Загадка!

Михаэль вытянул ноги. Он слушал молча. Но Клейн понимал, что его слушают внимательно.

— В моем представлении он был ни на кого не похож. Даже не кто-то особенный, а что-то особенное. Вот откуда этот страх, я полагаю.

Арье потушил сигарету о пепельницу на высокой стойке — жестяном барабане. Михаэль продолжал слушать.

— Непостижимо! Я видел его, был близко знаком с ним, а теперь это — дурно пахнущий труп, и ни гвоздики, ни костюмы уже не помогут. У него даже детей не было. Мне не удается ощутить печаль. Только страх. Своя рубашка ближе к телу, и больше всего человек боится смерти. Я имею в виду не конец жизни, а реальную встречу с покойником.

Михаэль не мог собраться с духом, чтобы использовать момент для сбора «первичной информации», как это называлось на их жаргоне. Он предпочел не нарушать потока интимных и наивных излияний этого большого человека, которого он знал и как одного из основателей поселений на Земле Израиля.

— Я полагаю, — Клейн встал, — что у человека, работающего в полиции и часто сталкивающегося с такими случаями, есть способы защиты от подобного рода страха.

— Вы ошибаетесь, — Михаэль тоже встал, — во всяком случае, не в первые минуты.

Они были одного роста, их глаза снова встретились. Михаэль кивнул, потушил сигарету и вернулся в кабинет, где находился труп.

Он наблюдал, как эксперты замеряли, записывали, фотографировали и прочесывали каждый сантиметр. Начальник полиции округа поспешил выйти, за ним — все его люди. В комнату внесли носилки, эксперты сложили свои инструменты и все содержимое кабинета в большие мешки, труп вынесли, а полицейские вереницей направились к главному администратору корпуса гуманитарных факультетов. Они двигались по крутым узким лестницам, которые, казалось, никуда не вели, но тем не менее вели на другие этажи, в другие корпуса. Капитан Охайон невольно улыбнулся при мысли, что это место пригодно для козней международных шпионов.

Он снова вспомнил старый университетский комплекс в Гиват Раме — сидение на скамейках в солнечные дни, мини-юбки, ноги Ниры — его бывшей жены, которые ему так хотелось погладить, когда они склонялись над конспектами, лежа на покрытой травой лужайке, которая некоторым образом причастна к появлению Юваля. Он не раз с грустью вспоминал первые годы учебы в университете и газоны Гиват Рамы, и как все студенты исторического факультета сдавали экзамен по книге Ле Монта. Как способствовали, думал он, эти экзамены по истории Средних веков возникновению многих семейных пар! Просто удивительно, что здесь, в этом новом кампусе на горе Скопус, среди этих зданий из камня и мрамора, не пропускающих солнечных лучей, до сих пор создаются семьи!

У них даже кафетерия приличного как не было, так и нет, думал он, пьют кофе в тесных закутках…

Михаэль прислушался к шагам, гремящим в коридоре. Они принадлежали пресс-секретарю окружной полиции Гилю. На нем, несмотря на жару, была плотная форма цвета хаки, на плечах красовались погоны старшего лейтенанта.

Офицер безопасности университета метался между полицейскими, пока не выбрал того, к кому решил обратиться. У входа в кабинет главного администратора в синем корпусе начальник полиции округа мощной своей рукой больно схватил Михаэля за руку и жестко сказал:

— Охайон, это необычный случай, я хочу создать ОСГ — особую следственную группу.

Михаэль сдержался, чтобы не ответить, что такая группа уже фактически существует, и вдруг почувствовал, как усталость разливается по всему телу, несмотря на отдых в Эйлате.

Это была знакомая ему усталость — реакция на безвыходность ситуации, на отсутствие «ниточки» в следствии. Ее обычно сменял другой приступ — страха, который нападал на него с каждым новым расследованием. Первая волна была связана с жутким обличьем смерти. Вторая — с ощущением, что все предыдущие его успехи не имеют никакого значения, будто их и не было вовсе. В начале каждого нового дела он был уверен, что на этот раз раскрыть загадку не удастся. И тогда наступала вот такая усталость, и внутренний голос напоминал ему о тщетности жизни, о смерти, о том, что он будет кем-то наказан и на этом все еще не кончится. Впрочем, все это перекрыло одно, обращенное к начальнику слово:

— Я слушаю!

Полковник Арье Леви, начальник Иерусалимского округа полиции, сказал:

— Я думаю, ты возглавишь ОСГ. Подбирай ее состав. Нам придется иметь дело с руководством университета, с журналистами и со всем миром. Необходимо быстро разгадать тайну убийства.

Охайон с готовностью кивнул. Текст был хорошо знаком. Все случаи — необычные, все убийства нужно быстро раскрыть. Не всегда, правда, начальник полиции округа ставил его во главе особой следственной группы. Кто-то стукнул дверью. Пресс-секретарь полиции, у которого на этот раз была задача весьма деликатная — о чем предупредил его начальник полиции округа, — увидел, что вошел президент университета.

Арье Леви относился к нему так, словно тот был все еще послом Израиля в ООН. Как он умудряется выглядеть таким свежим в эту жару, удивлялся Михаэль, глядя на сверкающую белизной рубашку президента и его синий галстук. Сам он чувствовал себя потным в джинсах и голубой рубашке, которую он выгладил сегодня утром, а вид у нее уже был такой, будто ее вынули из грязного белья. Комната наполнилась запахом дорогого лосьона после бритья, и Михаэль вдыхал его, стараясь заглушить вонь. Лицо Мерома — президента университета было бледным, в его светлых глазах отразилось смятение.

«Как бы он реагировал на вид трупа?» — подумал Михаэль. Он почувствовал себя неловко, наблюдая, как Арье Леви важно представился, назвав свое имя и звание. Михаэль ждал, что у начальника вот-вот появятся признаки агрессивности. Отношение Арье Леви к людям с высшим образованием было одной из причин его частых придирок к Михаэлю. Он приготовился уже услышать любимую фразу Леви «Здесь вам не университет», которую его начальник произносил обычно, распекая подчиненных, даже еще когда был начинающим инспектором, но здесь как раз был университет, и Михаэль в смущении услышал:

— Возглавлять нашу следственную группу будет капитан Охайон, он когда-то блистал у вас в университете. Чему вы учились, Охайон, истории?

Президент посмотрел на Михаэля со смешанным выражением опаски и вежливости, поправил галстук и кивнул Леви, который не прекращал говорить.

Офицер следственного отдела Авидан, представившись, стал выдвигать возможные версии проникновения убийцы в университет. Долго обсуждались система охраны университета, время закрытия ворот. Обнаружилось, что любой человек может оставаться до конца недели в своей комнате и никто об этом знать не будет. Пресс-секретарь заявил, что подробности выяснятся, когда будет установлен час смерти.

— И тогда, — заявил следователь, — можно будет поговорить с офицерами охраны университета.

Президент взглянул на полицейских и сдержанно спросил о других предположениях.

— Есть, разумеется, и другие, — сказал Леви голосом, преисполненным важности, — например, сексуальные мотивы или личный конфликт.

Президент смотрел на собеседников с опаской, и Михаэль понял, что он им не доверяет. И тогда, вспомнив недавнее происшествие, он произнес свои первые слова, после чего в комнате воцарилась тишина.

— Вчера я вернулся из Эйлата, где стал свидетелем несчастного случая под водой.

Все молча посмотрели на Михаэля, Арье собрался было перебить, но Михаэль опередил его, обратившись к президенту:

— Идо Додай. Вам знакомо это имя?

Президент отрицательно покачал головой. Арье Леви раскрыл рот.

Пресс-секретарь, офицер следственного отдела и Эли Бехер с нетерпением ждали продолжения разговора.

— Я так понял, что он тоже с кафедры литературы, — продолжал Михаэль, — и не могу не задать вопрос: а не связаны ли эти два происшествия? Двое с одного факультета, в одно и то же время.

— Я об этом пока что не слышал, — с дипломатичной осторожностью сказал президент университета, — но можно, разумеется, уточнить.

Он нерешительно глянул на Леви и, когда тот кивнул, склонился над телефоном и коротко поговорил со своей секретаршей. Она подтвердила информацию. Сказала, что похороны состоятся лишь завтра, потому что нужно ждать результатов экспертизы.

— Я об этом, разумеется, ничего не знал, — словно бы извиняясь сказал президент, — но ведь это совершенно разные вещи — случай под водой в Эйлате и насильственная смерть здесь.

Арье тоже с интересом взглянул на Михаэля.

— Надо проверить, нет ли тут связи, — сказал Михаэль с сомнением, — сколько человек работает у вас на кафедре литературы?

Президент извиняющимся тоном ответил, что определенно не знает, разумеется, уточнит эти данные в администрации, но по его мнению — примерно двадцать человек. Включая ассистентов.

Президент снова озабоченно глянул на Михаэля и нерешительно добавил:

— Несмотря на трагическое, жуткое происшествие, я не понимаю, зачем нужно искать связь между этими двумя событиями, ведь одно произошло здесь, в университете, а другое — в Эйлате.

Никто не ответил этому костлявому человеку, теребившему свой галстук. Он единственный в этой комнате был в галстуке. На его белой рубашке отчетливо проступили следы пота. Арье Леви пригладил свои короткие кудрявые волосы, вытер лоб и сказал успокаивающе:

— Может, и нет никакой связи, но проверить нужно. Одно и то же время — конец недели. На той же кафедре. Все-таки.

В комнату заглянула Пнина из экспертного отдела. Ее обычной жизнерадостности как не бывало, румяные щеки побледнели:

— Мы уезжаем. Закончили.

Она посмотрела на Арье Леви. Он кивнул. Даже ей это далось нелегко.

«Значит, я не один здесь такой ранимый. Сомнительное утешение», — подумал Михаэль, когда дверь за ней закрылась.

— Мы будем вам помогать, — сказал президент, явно пытаясь установить контакт. Он улыбнулся, как бы рассчитывая на благодарность. — Вы получите любую помощь.

Снаружи послышались голоса. Присутствующие в растерянности посмотрели друг на друга. Арье Леви кивнул пресс-секретарю Гилю:

— Ну выйди к ним, скажи что-нибудь. Скажи, что идет проверка систем безопасности. Нельзя провоцировать панику. Представь им ясную картину, но при этом со знаком вопроса — это надо сделать еще до того, как начнут орать политики. Правые скажут, что гора Скопус должна быть надежным местом, что нельзя принимать арабов в университет, а левые — что университет не нужно было переводить сюда. Скандал в любом случае обеспечен.

— Так быстро прибыли журналисты?

— Разве это быстро? — Арье Леви глянул на часы. — Уже пять. Вообще-то они приходят вместе с нами, но мы дали информацию лишь полчаса тому назад, искали по рации нашего офицера связи; журналисты тут как тут, значит, офицер связи тоже скоро будет. Они сидят на нашей частоте, и нет никакой возможности что-либо скрыть.

Мером подозрительно смотрел на Гиля. Молодое лицо полицейского, его длинные светлые усы, смеющиеся глаза вызвали, по-видимому, недоверие старого дипломата. Гиль это понял и с ехидной улыбочкой смерил взглядом президента — от сверкающих черных туфель до холодных глаз.

— Так что, выйти к ним сейчас? — спросил он у начальника округа.

— Да, и пусть они все убираются. Завтра, скажи им, будет больше подробностей, — нетерпеливо проговорил Арье, и тут в комнату вломился Дани Белилати.

«Живот у него растет с каждым днем», — подумал Михаэль.

Дани обернулся и изрыгнул по адресу толпящихся у. дверей журналистов поток сочных проклятий.

— Это наш офицер связи старший лейтенант Белилати, — объяснил Арье Леви Мерому, теребившему свой галстук.

Арье сердито глянул на Дани, который поспешно запихивал в брюки свою трикотажную рубашку. Дани, вытирая красное лицо, стал путано объяснять, что он только что вернулся с рабочей встречи. Оглядев окружающих, он постепенно стал успокаиваться.

«Явно трупа еще не видел», — подумал Михаэль.

— Так что случилось? — спросил Белилати.

— Что случилось? — Арье Леви вкратце описал ситуацию.

— Тирош — это какой-то поэт? — спросил Белилати, взглянув на Михаэля, сидевшего позади начальника округа, и держа в руке незажженную сигарету.

Президент университета посмотрел на офицера связи с тем же выражением, с каким смотрел на Гиля, который вышел сейчас к группе журналистов.

Разве может такой человек, как Белилати, думал Михаэль, с этой его лысиной, красным лицом, с пузом, торчащим из грязных штанов, — разве может он вызывать доверие у человека, который выглядит как Мером?

— Вы полагаете, будто убийство произошло в конце недели, но офицер безопасности знает, что в субботу все здания университета заперты. Чтобы войти сюда, нужно специально звонить и просить офицера открыть здание, а потом звонить снова, чтобы выйти. — Белилати словно молитву прочел, после чего посмотрел на офицера безопасности.

Охайон, которому собственный голос показался хриплым, спокойно ответил, что это действительно так, но убийство-то произошло утром в пятницу, когда все открыто и каждый может спокойно зайти и выйти.

Дани Белилати почесал лоб:

— Ладно, говорить не о чем, пока не установят время смерти, но прежде всего нужно отработать версии, связанные с системой безопасности. Кому-нибудь известно о политической активности Тироша?

Михаэль читал стихи Тироша, опубликованные в пятничных литературных приложениях. Они не произвели на него большого впечатления, поэтому он ответил:

— По всей вероятности, он — салонный левый.

— Ну да, он же из университета, — грубо ответил Белилати, — а значит, должен быть немного левым, да?

И взглянул на президента. Михаэль старался не улыбаться. Он-то знал, что Белилати говорит серьезно, тогда как все остальные полагали, что Белилати иронизирует.

Президент довольно сухо ответил, что в университете есть люди с разными политическими взглядами.

— На факультете литературы? Поэт? Да чтобы в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году был кто-то не левый? Ну-ну.

Белилати склонил потную голову и насмешливо глянул на президента.

На лбу президента проступили капли пота. Он спросил, нужен ли он еще, и обратился к Арье Леви:

— С кем мне держать связь?

Леви, с видом очень занятого человека, ответил:

— Мы обратимся к вам, когда будет известно что-то новое. Нужную информацию вы сможете получить у капитана Охайона, который теперь будет заниматься этим делом. Его всегда можно найти через диспетчерскую. Но нужно набраться терпения, — заявил он президенту поучительным тоном.

Михаэль знал, как Леви в эти минуты возвышается в собственных глазах. Поведение и внешность президента: его лощеные манеры, галстук, способность не потеть даже в условиях стресса — все это вызывало у Михаэля неосознанное отторжение, так же как его ни к чему не обязывающие, но отточенные фразы и его хорошо скрытый посыл:

«Я-то могу отличить главное от ерунды, я знаю, какое вино нужно пить с каким блюдом».

Теперь президент был в растерянности — теперь он зависел от Леви, и Леви доставляло это удовольствие.

Михаэль должен был признаться себе, что люди, подобные президенту, вызывают у него раздражение и даже зависть. «Они родились с серебряной ложкой во рту[3], из которой потом делают себе заколки для галстука», — думал он.

Так он объяснял это Майе — совершенно серьезно, когда встретил ее в доме израильского атташе по культуре, работавшего в Чикаго (как раз тогда этот атташе был проездом в Израиле — по дороге в Австралию).

От такого человека, как президент, прошедшего школу МИДа, можно было ожидать чего угодно.

Арье Леви пошел проводить президента. Начальник полиции округа уверенно шикнул на корреспондентов, которые все еще толпились в коридоре. Увидев выходящих из кабинета Леви и президента, они оставили в покое пресс-секретаря полиции и метнулись к ним.

«Впрочем, — думал Михаэль, — иначе как с холодной вежливостью и почти открытым презрением не отреагируешь на развязные манеры начальника полиции округа».

Началось обсуждение: кого включить в следственную группу, помимо Охайона и Эли Бехера?

— Циля все еще на сохранении беременности? — спросил Авидан.

— Она уже две недели не на больничном, — ответил Эли, — но не захочет мотаться по ночам и все такое. Впрочем, в качестве координатора группы она, разумеется, подойдет.

Эли вопросительно взглянул на Михаэля.

— Если она согласится, то может быть координатором, — ответил Михаэль, — но ее одной все равно недостаточно.

Леви вернулся в комнату и закрыл за собой дверь. Его лицо приняло обычное строгое выражение, а маленькие глазки, всегда напоминавшие Михаэлю бисеринки, вдруг потухли.

— Ну хорошо, теперь вы знаете, с кем вам придется работать. Итак, группа сформирована еще до того, как начальник главного управления полиции на меня набросится, не говоря уже о всяком другом начальстве и обо всем мире. Белилати! Ты присоединяешься к особой группе, и я думаю, что, если мы действительно хотим разгадать эту загадку, нужны еще двое к вам троим.

— Циля может быть здесь полезна. Она два года училась в университете до того, как пришла в полицию, и кое-кого здесь знает, — сказал Михаэль.

Леви покосился на него:

— А кто еще?

— Сейчас не знаю, разве что вернуть Рафи после расследования того случая с Яффскими воротами.

— Ты консерватор, Охайон. Тебе нравится работать с одними и теми же людьми, да?

Михаэль не ответил, но подумал об Амнуэле Шорере, прежнем начальнике следственного отдела, который «вырастил» его и научил всему, что он теперь знал. Михаэлю очень бы хотелось, чтобы Амнуэль вернулся и снова стал его начальником, тогда бы не пришлось брать на себя почти все полномочия по разгадке этого дела, в котором пока даже ниточки не видно.

Но штат особой группы был уже укомплектован, без обсуждения с Цилей, и Эли выглядел удрученно.

У нее чуть выкидыша не было, вспомнил Михаэль, случись такое, она ожесточила бы всех нас.

И все же он решил настаивать на своем — просто не было сил обучать нового человека всем тем мелочам, которые знала Циля. На третьем месяце беременности вполне можно сидеть в конторе координатором.

Хотя хамсин продолжался и время было позднее, пришлось все же возвращаться в маленькую секретарскую комнату, где все еще сидели сотрудники факультета литературы.

Несмотря на их протесты, о которых уже отрапортовал поставленный у входа сержант, работникам факультета пока не было позволено покинуть здание. Тот же сержант решительно преградил доступ четырем журналистам, ожидавшим у дверей. Журналисты тут же набросились на направлявшихся в комнату полицейских. Троих из них Михаэль знал. Четвертой была симпатичная молодая женщина, криминальный репортер с телевидения, она строила глазки Михаэлю, одновременно давая команду стоявшему за ней оператору навести на него объектив. От резкого света Михаэль замигал.

Он потребовал от журналистов уйти отсюда. Они перешли в узкий коридор, привычно при этом протестуя и твердя насчет «права общества знать».

— Пусть общество наберется терпения, прежде всего надо, чтобы было, что знать, — парировал Михаэль.

— Старший лейтенант Охайон! — обратился к Михаэлю опытный журналист, представитель самой популярной газеты страны, и Бехер поспешил поправить его:

— Капитан. Послушайте, надо уже привыкнуть. Капитан Охайон. Ясно?

Оба полицейских без стука вошли в секретарскую.

Несмотря на открытое окно, воздух в комнате был спертый, тем более что она не просто была набита людьми, но людьми испуганными. Ощущался здесь и сладкий аромат духов, и запах гниения, который чудился Охайону повсюду с тех пор, как он побывал в кабинете, где был найден труп.

Михаэль молча оглядел присутствующих и в считанные секунды просчитал ситуацию во всех подробностях. Иногда в таких случаях он чувствовал себя оператором, выполняющим указания хорошего режиссера. Напротив двери, у окна, в той же позе сидела Яэль, за ней стоял Арье Клейн, его толстые губы тряслись. Адина Липкин сидела за столом и нервно вытирала лицо бумажной салфеткой, которую вытащила, по-видимому, из открытого ящика стола слева. Он знал здесь лишь Арье Клейна, профессора, специалиста по средневековой поэзии, и Шуламит Целермайер, специалиста по фольклору. Ее он помнил тоже по своей учебе в университете. Она сидела за столом Рахель, раздвинув тяжелые ноги и натянув на колени темную юбку. Шуламит тут же начала протестовать, топая ногами в ортопедических босоножках. Она не скрывала своего гнева по поводу того, что им не дают выйти отсюда.

«Если их сейчас не выслушать, грянет скандал», — подумал Михаэль.

— Это неслыханное безобразие! — громким голосом, с одышкой заговорила Шуламит. — Держать людей целый день без воды и без воздуха, не дать им возможности связаться с семьями, а ведь уже пять часов!

Михаэль прервал ее вопросом: кто видел Тироша последним?

Она замолчала. Атмосфера шока и усталости сменилась атмосферой наэлектризованности, слова Шуламит зарядили присутствующих новой энергией.

На вопрос Михаэля никто не ответил. Все смотрели друг на друга. Наконец Адина сказала:

— Из-за трагедии с Додаем я искала его уже на исходе субботы и не могла нигде найти.

Она смяла бумажную салфетку и принялась рыдать.

В субботу Тироша никто не видел. Присутствующие подтвердили это кивками, а Калицкий сказал: «Нет, не видели».

«Белилати и Рафи уже направляются к дому Тироша», — подумал Михаэль.

Теперь ему придется задавать вопросы личного характера.

Еще до того, как атмосфера немного разрядилась, он спросил: кто видел Тироша в пятницу?

Адина заявила, что в пятницу было заседание с участием всех преподавателей кафедры. Заседания проводятся в среднем раз в три недели, по пятницам.

— Было ли что-то особенное на последнем заседании?

— Не знаю, — ответила Адина, — я не присутствовала, и у меня еще не было времени ознакомиться с протоколом. Секретарь вообще не участвует в заседаниях кафедры.

Михаэль вспомнил рассказы Цили про учебу в университете и факультетскую секретаршу и чуть не улыбнулся. На лице Адины отразилось огорчение по поводу того, что она не могла полностью контролировать ситуацию на всех фронтах и смирилась с этим.

— Но я его видела, разумеется, и до заседания, и после. Только профессор Клейн не видел его — он вернулся из годичного отпуска лишь вчера. — Адина снова зарыдала, перемежая всхлипывания обрывками фраз: — Что же это такое? Все умрут один за другим? Здесь кто-то крутится… какой-то… мне страшно здесь…

— Ничего общего, Адина, ничего общего нет между этими двумя случаями, — резко заявила Сара Амир, но Аронович подмигнул и многозначительно посмотрел на Адину:

— В самом деле? Кто-то здесь что-то замышляет?

Михаэль быстро оглядел присутствующих, чтобы по возможности видеть их реакцию.

— Кто видел его после заседания?

Снова ответила Адина:

— Доктор Шай обедал с ним после заседания.

— Она меня имеет в виду, — сообщил Тувье со своего места у стены.

Михаэль вызвал Шая в коридор и обратил внимание на синие взбухшие прожилки на его лице.

— В котором часу это было?

Сержант у входа шуршал бумагами, записывая.

— Примерно в двенадцать тридцать. Заседание закончилось в одиннадцать, ну и пока вышли. Мы здесь обедали, в Майерсдорфе, он сказал что-то насчет поездки в Тель-Авив, но ничего определенного.

— До которого часа вы там были?

— До двенадцати тридцати.

— А потом? Вы его видели?

— Нет. Я поднялся с ним на минуту в его кабинет, чтобы кое-что взять, и оставил его там.

Михаэль взглянул на Шая, чей безжизненный голос все еще продолжал звучать в его сознании.

— В котором часу вы расстались?

— Примерно в двенадцать тридцать, может, в час, — сказал Тувье тем же вялым голосом.

Михаэль вызвал Эли Бехера из комнаты и что-то прошептал ему на ухо.

— Кто видел Тироша или говорил с ним после часа в пятницу? — спросил Бехер.

Тувье стоял у двери, Михаэль прошел мимо него, зашел в комнату и быстро оглядел присутствующих. Все молча смотрели друг на друга, никто не отвечал. Шуламит Целермайер громко вздохнула:

— Может, теперь моя очередь?

Она действительно выглядела напуганной и, как бы пытаясь объяснить это, сказала:

— Это больше, чем мы можем вынести, — два случая сразу.

— У него была машина? — Михаэль заметил изменения в атмосфере комнаты, как будто присутствующие узнали новую подробность, о которой сами еще не успели подумать.

— Да, — ответил Тувье, и все взгляды обратились на него, — я полагаю, он приехал сюда на своей машине, вы найдете ее на университетской стоянке внизу, не узнать ее невозможно, это «альфета-семьдесят девять». Таких всего две в стране.

Дита Фукс начала рыдать. Михаэль заметил ее бледность, набухшие веки.

— Может, дадите нам уйти? — спросила она, всхлипывая. — Этот полицейский, что стоит там, не выпускает нас отсюда, а я думаю, что там с детьми, и просто хочу домой!

Это детски-наивное заявление прозвучало явно истерически.

Эли открыл дверь и что-то сказал полицейскому у входа. Михаэль заметил, что полицейский поспешил в направлении синего корпуса.

— Что Тирош намеревался делать в Тель-Авиве? — снова обратился Михаэль к Тувье.

— Я точно не знаю, — растерянно ответил тот.

«Он сам выглядит как труп», — подумал Михаэль.

— Надо думать, что-то связанное с женщинами, — сказал Кальман Аронович, привстав со своего места. Злоба в нем на какое-то мгновение вытеснила страх. Михаэль спросил о семейном положении Тироша.

— Убежденный холостяк, — ответила Шуламит Целермайер, — ни одного родственника у него в стране нет.

И тут последовал неотвратимый вопрос, задавая который Михаэль всегда чувствовал себя сыщиком из телефильмов:

— Кто, по вашему предположению, мог быть заинтересован в его смерти?

Наступила напряженная тишина. Михаэль внимательно наблюдал за присутствующими. На их лицах было выражение нерешительности, колебания, отчаяния, а на некоторых — желание скрыть свое мнение. Но за всем этим Михаэль увидел, словно за полосой тумана, страх. Он глянул прямо в глаза Адине Липкин. В них был ужас и явное желание что-то скрыть.

— Кто? — спрашивали его глаза у секретарши. Она сделала отрицательный жест рукой:

— Понятия не имею.

И обратила к окружающим взгляд, молящий о помощи.

— Кто-то из вас что-нибудь знает о его политических взглядах? — спросил Эли Бехер.

Напряженность несколько упала, когда Тувье ответил:

— Я думаю, все знают о его политических взглядах, он был активистом «Шалом Ахшав»[4] и писал политические стихи.

Михаэль спросил, был ли он лидером движения, угрожали ли ему.

— Да хватит уже! Многие желали бы его смерти, — выдохнула Шуламит Целермайер и поднялась во весь свой рост. — Не понимаю, почему мы все молчим как в рот воды набрали. Есть студенты, над которыми он издевался; женщины, с которыми он имел связь и порвал ее; их мужья; поэты и литераторы, которых он унижал, да и просто множество людей, которые были бы рады его смерти. Мы просто здесь с ума сходим, а ведь нет никакой связи между этими двумя смертями — его и Идо! Просто случайное совпадение. Просто совпадение, понимаете?

Все молчали.

Тувье смотрел на Шуламит с ужасом, открывая и закрывая рот и опираясь своим худым телом о стену. Арье Клейн смотрел удивленно: не сошла ли она с ума? Дрожащим басом он произнес:

— И все-таки, Шуламит, вероятно, нам нужно держать себя в руках: ты ведь видишь, ситуация достаточно драматична. Не надо сгущать краски. Может, и есть люди, которым казалось, что они были бы рады его смерти, может, есть и такие, что действительно обрадуются, но я не могу себе представить, что кто-то мог убить его собственными руками. Согласитесь, это огромная разница — желать смерти и самому убить. И вообще, — обратился он к Михаэлю, — это не мы сделали, никто из нас его не убивал, так дайте нам уйти отсюда и попросите нашей помощи цивилизованным образом.

Эли Бехер укоризненно взглянул на Михаэля.

— Ты нарушаешь все законы, — заметил он, — почему ты допрашиваешь свидетелей, когда они вместе? Почему бы тебе не расспросить их потом, по одному, как положено?

Михаэль взглянул на часы и быстро прикинул в уме программу на этот день.

— Ладно, — устало сказал он, — оставьте свои телефоны, адреса и все данные; к вам обратятся в ближайшие дни. Еще сегодня вечером, самое позднее, завтра утром мы позвоним вам и назначим каждому время допроса.

— Допроса? — послышался нежный голос Яэль. Михаэль, привыкший видеть ее неподвижно, как статуя, сидящей в своем кресле, на мгновение замер с рукой на ручке двери.

— Допрос, расследование, дача показаний — назовите это как угодно, — сказал он, не отрывая взгляда от Яэль.

— Что это значит? Где это будет? — Ее тихий голос тревожной сиреной отозвался в сознании Охайона. Он ответил весьма жестко:

— У нас в полиции, на Русском подворье. Мы вам сообщим, где именно.

Сержант, все это время стоявший у двери, зашел в комнату и передал отчет офицера безопасности: никакой машины «альфета» на стоянке университета не найдено. Михаэль уже собрался было уходить, но тут Яэль рухнула на пол, как тряпичная кукла.

— Когда она придет в себя, — строго сказал Михаэль сержанту, — собери у всех данные. И помоги ей, — он указал на Адину, склонившуюся над Яэль. Адина бормотала, что причина понятна — Яэль ничего не пила и не ела с утра. Наконец девушка пришла в себя, открыла синие свои глаза.

Михаэль тут же вышел из комнаты, нажал кнопку лифта. Выезжая на своем «форде-эскорт» с подземной стоянки университета на главное шоссе, он глубоко вздохнул и сказал:

— Выбрались из Аида.

— Что ты сказал? — спросил Эли Бехер.

— Ничего, у меня ассоциации с древнегреческой мифологией. Как-никак литературный факультет. Мы словно выбрались из преисподней. Надо первым делом в Эйлат позвонить — проверить, связаны ли два эти случая. Давай подумаем, кого мы там знаем.

— Погоди, ты не думаешь, что стоит пригласить кого-то из них на допрос уже сегодня? Того, кто видел его последним, к примеру.

— Сейчас шесть тридцать, а я еще хочу кого-то застать в Эйлате. Какой смысл начинать допросы сегодня, когда нет ответа от патологоанатома, не поговорили с экспертами, нет отчета о его доме? С другой стороны…

Михаэль спросил по рации, закончены ли поиски в Эйлате. Лишь через несколько минут диспетчер ответил:

— Нет, не закончены.

— Ладно, — вздохнул Эли, — подождем отчета экспертов и патологоанатома. Ты всегда медлишь поначалу. И мне каждый раз тяжело к этому привыкнуть. Я знаю, знаю. Надо сперва вникнуть во все подробности, познакомиться с людьми — таковы твои правила. Я надеюсь, что патологоанатом «вдохновит» нас, не хотелось бы застревать на первом этапе. Ну так поговорить с Цилей?

— Почему бы офицеру отдела кадров не поговорить с ней?

— Если ты ее боишься, так я себе спокойно буду спать, но я думал, ты знаешь, чем можно ее соблазнить.

Михаэль молча улыбнулся. Лишь через пять лет совместной работы Эли открыто намекнул на интимные отношения, связавшие его с Цилей.

Было уже семь вечера, когда Михаэль поставил машину в районе Емин Моше, рядом с «рено-4» Белилати и машиной экспертного отдела. Они вышли. Эли глянул в бумажку с адресом:

— Посмотрим, где это.

Михаэль огляделся и сказал:

— Знаешь стихи Амихая о Емин Моше?

Эли отрицательно качнул головой.

— Они начинаются строкой: «В Емин Моше рука любимой была в моей руке». Что скажешь?

Эли посмотрел на него долгим взглядом, помолчал, затем ответил:

— «В Керем Авраам сад моей жены был в моем кармане».

Михаэль громко рассмеялся.

— И хамсин кончился, — сказал Эли, спускаясь по широкой лестнице в глубь застройки.

Глава 6

Хамсин кончился, растворился, как утренний туман. Внезапные порывы ветра принесли с собой запахи цветов.

Михаэль нерешительно спускался по широкой лестнице в глубь шикарного романтического района, где жили деятели искусств и другие уважаемые люди. Он остановился у Центра музыки, откуда Эли Бехер — он шел впереди — уже махал ему, нарушив тишину возгласом: «Это здесь!»

Михаэль смотрел на окружающие дома, ухоженные садики, на вывески «Художественная галерея», и ему стало интересно, как же выглядит дом Тироша.

В дом вели темные железные ворота. Никакого садика при доме не было. Лишь несколько кустов роз и три скульптуры выделялись на белом щебне.

— Даже садика у него нет, — громко сказал Михаэль. Эли не ответил. Он открыл калитку с табличкой из армянской керамики на английском, иврите и арабском: «Тирош». Скрипнула тяжелая темно-коричневая деревянная дверь, которая открывалась в большой сводчатый зал. Сводчатые окна выходили на долину Гай бен Геном.

Последние лучи заходящего солнца освещали комнату золотым и багровым светом, создавая волшебную, почти сказочную атмосферу. Вдоль стен стояли полки с множеством книг — единственным, что излучало здесь тепло и человечность. На узкой белой полке располагались стереосистема и собрание дисков и кассет. Михаэль заметил толстые пакеты — все оперы Вагнера и Рихарда Штрауса. На нижней полке стояли «Стабат Матер» Дворжака, «Военный реквием» Бриттена, а также месса, о которой Михаэль никогда не слышал и с трудом разглядел название, оттиснутое золотыми витыми буквами: «Глаголическая месса» Яначека. Камерной музыки не было. Михаэль глянул на кассеты, отметил изумительный порядок — на каждой кассете было отпечатано имя композитора, название произведения, исполнители. Телевизора не было.

В комнате висели лишь две картины. При виде одной из них Михаэля бросило в дрожь. Поразительное совпадение, игра случая! Меж двух окон висел пейзаж бурного темного моря. Михаэлю сразу, еще до того как он глянул на подпись, стало ясно, что автор картины — А. Померанц, отец Узи.

Эта картина в доме Тироша, ее связь с Узи, возникшим в жизни Михаэля спустя двадцать лет, мистическая связь этой картины со смертью Додая, домом Тироша — все это потрясло Михаэля и пробудило в нем страх. Лишь впоследствии он понял, что причиной этого страха было осознание того, что над ним властвует Случай и что за всеми такого рода случайностями стоят некие мистические законы. Но сейчас, стоя перед картиной, он ощущал лишь страх, желание от него избавиться и острое стремление понять мир, в котором очутился.

Вторая картина была поменьше — рисунок углем обнаженной женщины. Подписи он не обнаружил. Все остальное в комнате было сугубо функциональным, ни ваз, ни статуэток, вообще никаких украшений. Только два светлых жестких кресла, прямоугольный диван и кофейный столик — пластиковая доска в блестящей никелированной оправе, — на котором стояла широкая пепельница синего хевронского стекла и лежал американский литературный еженедельник «Нью-Йоркер». Михаэль рассеянно пролистал его. Он все еще был под впечатлением присутствия здесь той картины.

Белилати и двое из экспертного отдела зашли сюда из другой комнаты. В доме было две спальни и маленькая кухня — все это в дополнение к тому, что Белилати назвал салоном. Одна из спален служила рабочим кабинетом, где все потом и собрались. Михаэль пожалел о том, что Белилати зажег свет, — все очарование дома сразу пропало. Большая люстра, свисающая с потолка, подчеркнула белизну и холодность стен.

— Пошли со мной, я тебе что-то покажу, — нетерпеливо сказал Белилати. Михаэль послушно последовал за ним в кабинет. Там стоял большой комод. Пять глубоких ящиков, выдвинутых до отказа, были заполнены разными бумагами. Белилати указал Михаэлю на письменный стол, в котором было еще четыре ящика, перегруженных бумагами. Здесь же лежала куча картонных папок, на каждой из них — наклейка с надписью, аккуратнейшим почерком: «Просвещение», «Бялик, критика», «Структурализм, статьи» и так далее. На столе лежала большая записная книжка, рядом — простые шариковые ручки. Михаэль склонился над бумагами, вынул первый лист, поднес к свету: «Поэзия — первая часть».

— Да, — промолвил Белилати, — писал он здорово. Кстати, мы не нашли оригиналов — только то, что здесь осталось. Я не знаю, что это должно означать.

Михаэль осмотрелся по сторонам. Он заметил кучу книг на углу стола, но не нашел никаких намеков на то, что ему было нужно.

— Поразмыслим об этом после, — сказал Белилати и снова глянул на папки. — Эти я снял со стенной полки, есть еще папки, набитые вырезками из газет, миллион книг, сейфа в доме нет, и в спальне тоже множество книг и записочек. И насколько я тебя знаю, — прибавил Белилати с упреком в голосе, — тебе понадобится года два, чтобы спокойно во всем этом разобраться.

— Письма? Дневник? — прервал Михаэль.

— Пройдемте сюда, с вашего позволения. — Белилати провел Михаэля в спальню.

Михаэль внимательно осмотрел широкую низкую кровать, книжные полки по ее сторонам, сводчатое окно, выходящее на долину Гай бен Геном, наполненную мягким светом, бутылку вина на темно-коричневом комоде, два стакана, медные подсвечники с огарком свечи, мягкий белый ковер. Книга стихов неизвестного ему автора — Анатолия Фарбера — лежала раскрытой у кровати. Белилати распахнул настежь платяной шкаф. Темные костюмы, серые костюмы, белые рубашки висели там десятками. Под костюмами стояли три пары темных мягких туфель.

«Как жалко выглядит весь этот гардероб без самого артиста», — подумал Михаэль.

Эли Бехер нетерпеливо топтался возле него и наконец прервал его размышления вопросом:

— Ну, с чего ты хочешь начать?

Белилати указал на запертую тумбочку у кровати. Михаэль уселся на кровать, положив руку на китайский шелковый халат, брошенный на подушку.

— Есть ключ? — спросил он, отряхнув пепел сигареты в небольшую пустую пепельницу на тумбочке.

— Может, и есть, но я не нашел, а в кабинете самая личная вещь, которую я обнаружил, — это отчет банка. Могу тебе сказать, что Тирош был в полном порядке — у него есть вклады в разных местах, авторские отчисления от книг; собственный бухгалтер, ведущий его дела, компенсация из Германии, деньги, полученные по наследству, — в общем, совсем неплохо. На каждую вещь — отдельная папка. Ничего «грязного» по части денег я не обнаружил. Копии завещания или чего-то в этом роде — тоже.

— Ладно, тогда открывай, — устало сказал Михаэль, — жаль времени, кстати, можно позвонить отсюда в диспетчерскую, спросить, есть ли связь с Эйлатом. Может, уже прибыл отчет патологоанатома по делу Додая. Попроси, чтобы позвонили в Абу Кабир[5] и в Институт морской медицины в Хайфе, туда послали плавательное оборудование Додая.

— Где телефон? — спросил Бехер Шауля из экспертного отдела. Шауль провел его на кухню, телефон висел на стене.

Небольшой отверткой, вынутой из кармана, Белилати открыл тумбочку у кровати Тироша, вынул оттуда три заполненных ящика и положил их на пол у кровати.

Михаэль выпрямился:

— Хочу кофе, просто умираю.

Белилати удержался от замечаний, расстелил на кровати шелковый халат с изображением зеленого дракона и вытряхнул на него содержимое одного из ящиков; когда он протянул руку к пепельнице, послышался звон стекла. Упала и разбилась бутылка рислинга, стоявшая на тумбочке.

Комната наполнилась кисловатым запахом вина. Белилати глянул на осколки:

— Хорошо, что мы успели взять с нее отпечатки пальцев, и со стаканов тоже. Со всех вещей в доме уже взяли отпечатки пальцев.

Только сейчас Михаэль заметил здесь следы пыли. Белилати вышел на кухню за тряпкой — «вытереть это все, чтоб не смердело».

Михаэль снова вспомнил навязчивый трупный запах и, чтобы изгнать его из памяти, глубоко затянулся дешевой сигаретой «Ноблесс».

В одном ящике лежали альбомы со старыми фотографиями, переплетенные шнурком. В первом альбоме — пожелтевшие фото с европейскими пейзажами. На первой странице было написано почерком с завитушками одно слово: «Щасны». Михаэль увидел фото молодой женщины, держащей за руку мальчика в матросском костюмчике. Женщина серьезно глядела в камеру. Под фото была надпись: «Прага, 1935» — мужским почерком, синими чернилами. Михаэль медленно перелистал альбом. Ребенок рос от снимка к снимку. В следующем альбоме он уже был юношей. Матросский костюмчик сменился костюмом с галстуком. Юноша стоял в свободной позе, с опущенными вдоль корпуса руками и серьезным взглядом, лишенным блеска, который Михаэль помнил по лекциям об истории ивритской поэзии — от эпохи Просвещения до наших дней. На другом снимке Тирош стоял позади той самой женщины, уже постаревшей, она сидела в тяжелом кресле, волосы были собраны в пучок на затылке. Юноша глядел в камеру. Под фото была надпись: «Вена, 1957» — авторучкой, женским круглым почерком.

Тут содержится целая история жизни, подумал Михаэль, и даже материал для исследования истории европейского еврейства и скитаний евреев по разным странам.

Белилати вернулся с тряпкой и вытер пятно от вина, убрал осколки. Михаэль осторожно положил альбомы в ящик и вытряхнул на халат содержимое следующего ящика.

Три черные записные книжки в кожаных переплетах легли на изображение огня, извергающегося из пасти дракона.

Теперь все это обладает исторической ценностью, подумал Михаэль и вспомнил пишущую машинку на письменном столе в кабинете. Все стихи Тироша были и этих книжках — записанные чернилами, удлиненными буквами, с огласовками. Михаэль перелистал книжки и нашел стихи, которые он знал на память.

— Какой будет праздник у исследователей, когда все это закончится! Здесь есть разные варианты одних и тех же стихов, они сделают из этого кучу статей! — сказал он вслух.

— Что это? — нетерпеливо спросил Белилати.

— Стихи, — ответил Михаэль и продекламировал: — «До какого убожества можно опуститься, Горацио! Что мешает вообразить судьбу Александрова праха шаг за шагом, вплоть до последнего, когда он идет на затычку бочки?»[6]

Дани Белилати глянул на Михаэля с удивлением, затем улыбнулся и похлопал его по колену:

— Охайон, дорогой, у нас в полиции не обмирают от Гамлета. Понимаешь, нам свойственна активность, а не колебания.

— Ты знаешь это? — спросил Михаэль и почувствовал себя глупо, когда Белилати ответил с добродушной улыбкой:

— Слушай, не будь таким снобом, я тоже учил «Гамлета» в школе, да еще по-английски, заучивал на память часами, просто я не сразу понял, о чем ты говоришь. Но стоит мне только услышать «Горацио», и я сразу знаю, что это «Гамлет». Мой брат учил на память «Юлия Цезаря», а сестра — «Макбета», так что с Шекспиром у меня все в порядке. Но это не значит, что я думаю о Гамлете в рабочее время. Отрицательный он тип. Нездоровый. Ну, теперь можно вернуться к делам? Это важные стихи? Относятся к нашему делу?

— Здесь все относится к нашему делу.

Белилати вытряхнул на кровать содержимое третьего ящика.

Записочки, отдельные рифмованные строки, фото самого Тироша, Тирош в обществе женщин; Тирош в большой компании; статьи о его творчестве, аккуратно вырезанные из газет; копия большой статьи о церемонии вручения Тирошу премии Президента страны; старые меню парижских ресторанов и ресторанов Италии, старые планы, официальные приглашения, письма и ежедневники.

— Этого я и ожидал, — сказал Белилати. Оба стали молча перебирать бумаги. — Просто не верится! — сказал Белилати. — Смотри, сколько женщин! И каждая — с именем и адресом! Ну что ты краснеешь?

Михаэль протянул ему письмо, которое рассматривал.

Белилати стал внимательно изучать его и без слов протянул руку за продолжением.

В письме какая-то женщина просила Тироша о встрече, подробно обосновывая необходимость этого. Письмо было подписано инициалами.

Белилати присвистнул:

— Ну, это надо будет забрать. Судя по этому письму, у нашего поэта была неплохая техника, а?

И снова перед внутренним взором Михаэля предстал труп с разбитым лицом. Продолжая спокойно работать с письмами, он, как всегда, когда ему приходилось копаться в интимных подробностях жизни подследственных, чувствовал смущение и любопытство.

— Дани, Цвика! — позвал Белилати из-за двери. — Идите паковать вещи!

— Есть уже несколько пакетов, мы поставили их у входа, а здесь наберется еще один. Нам потребуется целый штат, чтобы во всем этом разобраться, — проворчал Шауль, что было ему несвойственно.

— В чем дело, Шауль? Случилось что-нибудь? — спросил Михаэль.

— Ничего, только жена меня убьет. Сегодня годовщина нашей свадьбы, и я обещал быть ровно в шесть. Мы решили пойти в ресторан, а у меня не было сил даже позвонить ей. Уже почти девять. Можешь себе представить, как часто мы ходим в хороший ресторан при моей зарплате?

Они перешли на кухню.

— Хорошо, — сказал Михаэль, гася сигарету в мойке. Он осторожно положил окурок в ящик для мусора под мойкой. Содержимое ящика уже было погружено в пакеты.

— Что хорошего, а? — У Шауля пожелтело лицо. — Смотри, сколько у нас материала.

— Этот материал может подождать до утра. Сколько лет вы женаты?

— Десять, — ответил примирительно Шауль.

— Десять? Так вам положена гостиница в конце недели в Эйлате. Это дело серьезное, тебе не отделаться просто походом в ресторан.

— Да? — ответил со злостью Шауль. — А кто нам покроет долг в банке? А кто с детьми останется?

Белилати вздохнул:

— Да ладно, все так живут, разве нет? Что ты думаешь, мы каждую неделю ездим в Эйлат? Что у каждого из нас есть приятель — заведующий клубом подводного плавания?

Он похлопал Михаэля потной рукой по плечу.

— Где Эли? — спросил Михаэль.

— Вернулся в контору. Из диспетчерской передали, что прибыл отчет патологоанатома из Эйлата, так он пошел искать связь, — сказал Цвика. Дверь маленького холодильника, на которую он опирался, вдруг открылась. Дани, стоявший напротив, заглянул туда.

— Скажи, а это ты видел?

Он вытащил стеклянную банку с красными гвоздиками, воткнутыми в оранжевый держатель.

Белилати глянул на них и разразился смехом:

— Этот человек режиссировал себя до самого конца, а? Охайон, иди, процитируй «Гамлета», сейчас это как раз кстати.

— Французские сыры, колбаса, вино, — сказал Шауль, — в этом доме все импортное.

— Шауль, — устало проговорил Михаэль, — позвони домой, прежде чем уйдешь, тебе не стоит окончательно портить себе вечер. И иди уже, ты же хотел идти.

Михаэль терпеть не мог такие ситуации. Его тоже раздражали признаки сибаритства, что попадались в этой квартире на каждом шагу, — эти костюмы, дорогие духи из Италии, обнаруженные в шкафчике в ванной, французские сыры. Однако и неприкрытая зависть к стилю жизни Тироша, которую Дани Белилати довольно откровенно выразил в шутливой форме, тоже его раздражала. Понятия «уважение к покойному», «вторжение в частную жизнь» были для него не пустым звуком. Его коробили открытое презрение к покойному и агрессивность по отношению к нему со стороны Дани. Ему хотелось сейчас чего-нибудь такого, что стерло бы воспоминания об утонченности и сибаритстве хозяина квартиры, к примеру, спокойного, сытного ужина.

«Изнеженность, понимаешь, это другая сторона негативного» — вспомнил он строку стихов Натана Заха. Еще он чувствовал, что наконец начинает входить в «суть вещей», хотя перед ним еще длинный путь. Думая над этим, он слышал голос Шауля, который пытался по телефону утихомирить жену.

Эту «суть вещей» Михаэля постоянно с улыбкой припоминали во всех следственных группах, где он работал. Это был его личный, исключительный стиль расследования. Он обязан был (так он полагал) войти в мир подследственного, почувствовать тонкие струны души убитого.

Литературные ассоциации стали у него возникать с тех пор, как он увидел труп. Это было частью некоего иррационального, неконтролируемого процесса, попытка войти в мир людей с кафедры литературы. Он постепенно проникал, как ему казалось, во внутренний мир Тироша. Следователь отчетливо ощущал его одиночество, опустошенность, нечто искусственное, деланное. Он понимал, что не только он один это чувствует. Но Дани Белилати и Эли Бехер были настроены против Тироша, открыто демонстрировали свое пренебрежение его миром. Михаэль повиновался своим ощущениям, позволял им овладеть его сознанием. Он хотел, чтобы жизненные импульсы Тироша передались ему.

— Ну, пошли? — Дани оборвал поток его мыслей.

— Нет еще. Здесь есть сарай?

— За домом. Но там все как обычно — немного инструментов, ящики, бумаги, бутылки с вином и какая-то мебель, — сказал Цвика. — Я и там сфотографировал.

— Ладно, тогда можно запирать и уходить.

Михаэль вздохнул. У двери он остановился и сказал Белилати:

— Вообще-то давай все-таки возьмем тот последний ящик из тумбочки в спальне.

— Ты сказал, что там только стихи, — ответил Белилати.

— Все-таки дай мне пустой мешок, — сказал Михаэль Цвике и вернулся в спальню.

Взяв записные книжки со стихами и фотоальбомы, он снова бросил взгляд на кровать. Шелкового халата уже не было. Люди из лаборатории упаковали и его. Михаэль еще раз огляделся и захватил с собой книгу стихов Анатолия Фарбера, лежавшую на кровати.

«Надо будет просмотреть ее, — подумал он устало, — ведь это последняя книга, которую читал Тирош перед смертью».

Михаэль присоединился к коллегам и осторожно поставил еще один мешок в машину отдела уголовного розыска. Машины «форд-эскорт» на стоянке не было. Михаэль на мгновение растерялся, но вспомнил, что Эли Бехер уехал в контору. Он сел в «рено» Белилати — справа от него. Рация засигналила.

— Где ты? — спросил диспетчер, услышав голос Михаэля. — Тебя ищут.

— Хорошо, ответил Охайон, уменьшив звук в приборе. Он зажег «сигарету на дорожку», снова усилил звук и сказал, что будет в диспетчерской через несколько минут.

Они подъехали к зданию полицейского управления на Русском подворье.

— Сейчас вернусь, — сказал Белилати и исчез.

Эли Бехер в диспетчерской говорил по телефону:

— Так найдите мне Арье Леви, что за разговоры? Нельзя копию получить?

— Идиоты, я тебе говорю! — обратился он к Михаэлю. — Совсем спятили, не хотят дать мне копию отчета патологоанатома. С ними напрямую невозможно работать!

— Кто не хочет давать?

— Да эти, из Эйлата. И патологоанатом из Абу Кабира тоже выкамаривается. — Эли закончил фразу сочными ругательствами.

Пятеро полицейских сидели у пульта, отвечали на телефонные звонки, но слышали каждое слово их разговора.

— Погодите, — сказал Михаэль, — прежде чем вы найдете начальника округа, дайте-ка мне еще раз Абу Кабир. Кто там дежурный патологоанатом?

Эли Бехер назвал имя.

— Я поднимусь наверх, в контору, пошли со мной, — сказал Михаэль.

Эли Бехер, как всегда, успокоился, но лишь после того, как Михаэль положил трубку и тихо сказал:

— Я говорил с Гиршем, они нам передадут отчет завтра утром. Но сейчас он перезвонит нам и сообщит главное.

Михаэль молча курил, Эли Бехер вышел, вернулся с двумя чашками кофе, и тут зазвонил телефон. Михаэль внимательно слушал собеседника, то и дело поддакивая, быстро записывал отдельные фразы. В конце разговора Михаэль поблагодарил патологоанатома Гирша, с которым работал уже восемь лет, поинтересовался, как дела у сына в армии и у дочери в университете, передал горячий привет жене и положил трубку.

— Ну? — спросил Эли. — Есть связь между двумя происшествиями? Есть что-нибудь?

— И не просто связь! — Михаэль большими глотками допил кофе.

Перед его взором снова встал морской пейзаж в доме Тироша и тело Додая, распростертое на песке.

— Идо Додай умер от отравления окисью углерода. Чтоб ты знал — это ядовитый газ, тот, что выходит из выхлопных труб автомобилей. Многие самоубийства в Америке происходят в закрытых гаражах, когда включают двигатель. Вот это оно и есть, — сказал Михаэль.

— Но что значит отравлен? — спросил Эли Бехер, страшно удивленный. — Сам или с чьей-то помощью?

— Этот газ организм не выделяет, если ты это имеешь и виду. Гирш объяснил, — Михаэль стал говорить медленно и терпеливо, как бы объясняя и себе тоже, — кислород связывается с красными кровяными шариками, в них есть гемоглобин, в нем — атом железа, с ним и связывается кислород, которым мы дышим. Когда в крови CO — угарный газ, гемоглобин в легких не может связывать кислород и переносить его по всему организму. Этот газ, СО, соединяется с железом даже лучше, чем кислород, и человек, который им дышит, быстро задыхается. Теряет сознание и ничего при этом не чувствует.

Михаэль остановился и глянул в зеленые помаргивающие глаза Эли, который был весь внимание.

— Вот почему лицо Додая было совершенно розовым, а все внутренние органы разорваны от погружения на глубину. «А я не знал, что он нырял на глубину тридцать метров, я в этом не понимаю», — подумал Михаэль.

— Губы покойного Идо были совершенно синими, они называют это, — Михаэль склонился над своими записями, — цианоз. Смертельную концентрацию угарного газа нашли путем анатомического анализа, — продолжал Михаэль, — теперь я понимаю, о чем говорили там, на берегу, возле машины «скорой».

Эли глянул на него широко раскрытыми глазами:

— Но как к нему попал этот газ?

— Я точно не знаю, но кто-то, по-видимому, выпустил из баллона часть сжатого воздуха и впустил туда угарный газ. Два баллона послали на анализ в Институт морской медицины. Я думал, ты у них все выяснишь.

— От них не было ответа, наверно, они уже ушли домой. Но я не понимаю — скажи, выходит, каждый может впустить угарный газ в баллон с кислородом? Как это сделать?

— Ну, это как раз не проблема. А вот чтобы до этого додуматься, надо быть гением.

Михаэль отряхнул пепел сигареты в кофейную гущу:

— У каждого баллона для подводного плавания есть вентиль, — объяснял Михаэль, — и у баллона с угарным газом есть вентиль. Так что можно их свинтить. Кто-то соединил вентиль баллона со сжатым воздухом с емкостью типа «Сода Стрим», в которой находился ядовитый газ, и впустил ядовитый газ в баллон с воздухом. Вот и все.

— А разве Додай не мог почувствовать? — задумчиво спросил Эли Бехер. — У этого газа есть запах?

— Нет, — Михаэль глянул на складку у Эли на переносице, — нет никакого запаха. Просто человек задыхается и умирает, ничего не чувствуя.

— Так что, — с ужасом спросил Эли, — мы имеем дело с химиком?

— Для этого не надо быть химиком, достаточно творческого мышления. Достать угарный газ может каждый, такие баллоны есть в любой химической компании, в каждой приличной лаборатории. С этим нет никаких проблем. Нужно только позаботиться, чтобы баллон не был слишком тяжелым или слишком легким, чтобы по весу не отличался от баллона со сжатым воздухом.

— И он умер в субботу?

— В двенадцать десять, в субботу, — согласился Михаэль.

— Так мы сейчас ищем двух убийц? — с отчаянием в голосе спросил Эли.

— Или одного, который убил двоих. И не только мы. Случай с Додаем относится к Эйлату, там тоже ищут.

Дани Белилати влетел в комнату, тяжело дыша. Он обычно говорил много и путано, так что не всегда можно было понять, о чем речь:

— Почему вы не даете кофе? Что вы сидите здесь, будто на вас гора упала? Что стряслось?

Михаэль вкратце рассказал.

— История начинает усложняться, — вздохнул Белилати.

— Ничего, — успокоил его Михаэль, — а теперь объявляется перерыв на обед, прежде чем перейдем к списку допрашиваемых завтра. Или знаете что, давайте сходим к Меиру в ресторан, прямо с этим списком, и там пройдемся по нему, а по дороге, может, и Цилю прихватим, если не возражаете.

Эли глянул на часы, пробормотал, что уже одиннадцать, но все же набрал номер и что-то прошептал в трубку.

— Я прихвачу ее по дороге, — сказал он, положив трубку.

После того как они вышли из комнаты, Михаэль позвонил домой. Телефон звонил долго, никто не брал трубку.

«Майя не пришла», — подумал он со смешанным чувством печали и облегчения. Юваль был у матери, готовился ко дню рождения ее отца, которому завтра исполнялось семьдесят. Михаэль вспомнил, как Юзек — бывший тесть — говорил: «Этот ваш развод убьет нас».

Михаэль поспешил присоединиться к Эли Бехеру и Дани Белилати. Они замолчали, когда он подсел к ним в машину, и не произнесли ни слова, пока не прибыли в ресторан Меира.

Ресторан находился в центре рынка Бен-Иегуда, в «проклятом доме». За долгие годы совместной работы Циля приучила их к этому ресторану как к единственному месту отдыха — они заходили туда после обнаружения трупов, после напряженной работы, ожидания анатомических анализов.

Трое парней, выполнявших обязанности официанта, повара и кассира, принимали Цилю как родную сестру. К Михаэлю они относились с особым почтением. Однажды он поинтересовался, что она сказала им о нем.

— Я сказала, что ты из отдела расследований мошенничеств, работаешь с теми, кто уклоняется от уплаты подоходного налога, — подмигнула ему Циля.

С тех пор Михаэль смущался, сидя здесь, особенно когда ему выписывали счет. Обычно он в это время рассматривал стену напротив кассы, портреты Бабы Сали[7] и рава Шараби, который, по слухам, проклял это здание. Портрет рава над кассой призван был нейтрализовать проклятие, нависшее над рестораном.

Никто не знал, кто из троих парней, иногда носивших кипу, а иногда нет, — Меир.

Все трое радостно приветствовали Цилю, однако смешались, увидев высокого мужчину за ней.

— Как идет бизнес? — спросил Белилати.

— Слава Богу.

— Три порции чипсов, — заказала Циля. Небритый парень, записывавший заказ, улыбнулся ей довольной улыбкой, когда она объяснила, что хамсин кончился и аппетит вернулся.

Они расположились во внутренней комнате. Михаэль глянул наружу. В большом окне был виден двор соседнего дома — темный и запущенный. Проклятие рава Шараби привело к опустошению всего дома, и ресторан был единственным источником света в окружающем темном царстве духов. Михаэль впервые обратил внимание на зеленый стебель плюща, который карабкался по стене ресторана, и удивился тому, что стебель такой зеленый, несмотря на постоянный сумрак в комнате. Он вспомнил многочисленные попытки Ниры вырастить такой плющ в их студенческой квартирке, однако другие растения подавляли его рост, и он пожелтел и засох. Циля проследила за его взглядом и будто прочла его мысли:

— Этот плющ — пластиковый.

— А это ты видел? — Она с улыбкой протянула руку к стене из темно-красного кирпича справа от них и легко поддела пальцем уголок «кирпича». Обнажилась серая стена. — Это просто покрытие, понял?

Михаэль чувствовал себя будто на экзамене. Он поднял глаза к потолочной балке, затем — к карикатурам на Переса и Шамира, изображенных в одежде исполнительниц танца живота. Картинка висела на стене напротив, рядом с большим бычьим рогом.

Циля засмеялась:

— Ты здесь бывал миллион раз. Посмотрим, насколько точно ты сможешь припомнить подробности здешнего интерьера. Ладно, но ведь ты здесь отдыхаешь, да?

Михаэль стал протестовать, заявив, что помнит плакат с Шамиром и Пересом, но Циля не уступала:

— Я утверждаю, что ты, когда не на работе, не видишь ничего. К примеру, ты видел большую картину у входа в ресторан?

Михаэль неуверенно кивнул, она склонила голову набок и спросила с вызовом:

— Можешь описать ее?

Михаэль хотел было обернуться, но она запретила.

— Там какие-то бедуины, может, это сюжет из Библии?

— А теперь обернись и посмотри, — засмеялась Циля.

Михаэль встал, прошел в первую комнату и впервые с интересом принялся рассматривать большую картину, выполненную яркими красками. Там были изображены пальма, палатка — в ней сидели на корточках люди, похожие на пастухов, возле палатки — костер.

Михаэль медленно вернулся к столу, уселся и перечислил Циле, к ее удовлетворению, все подробности картины, добавив:

— Там еще есть растение, но оно не из пластика.

— Это фотус, — сказала Циля, — он непритязателен, живет в любом месте и в любых условиях.

Тут подошел небритый парень, протер влажной тряпкой стол из несгораемой пластмассы и спросил, нести ли салаты. Все кивнули. Белилати первым набросился на турецкий салат[8] и на марокканский морковный. Циля выжала лимон на салат из мелко порезанных овощей и произнесла речь об искусстве приготовления салатов.

— Видите, они не посыпают их пряностями и заранее не поливают лимонным соком, — объясняла она Белилати. Он кивнул, протянул руку к питам и подтвердил кивком головы, что они подогреты. Затем стал объяснять, насколько полезна свекла для пищеварения, и переложил салат из мисочки себе в тарелку. Пока принесли второе, Белилати уже успел расправиться с питами и салатами. Эли в это время рассказывал Циле о подробностях расследования. Михаэль отпил пива и разглядывал коллег с удовольствием и с непонятной ему самому грустью.

Циля и Эли работали вместе несколько лет, и процесс их сближения проходил у всех на глазах — медленный, запутанный и полный неожиданных поворотов. Эли было уже за тридцать, когда он женился на этой упрямой девице, которая боролась за него с редким упорством. Михаэль заметил, что на определенном этапе она сделала вид, что отступилась от Эли. Михаэль удивлялся — неужели Эли все-таки сломается, ведь он столько раз говорил, что не собирается связывать себя ни с одной женщиной, независимо от того, что он к ней испытывает, и своей свободы не уступит. И вот теперь с какой нежностью глядит Эли на свою жену, объясняя ей последние подробности расследования.

Михаэль, глядя на них, вдруг ощутил себя старым. Они не вовлекали его в беседу. Он в таких случаях никогда не вмешивался, а лишь наблюдал за ними, словно за детьми, читающими сказку, конец которой ему хорошо известен.

Михаэль был рад, когда они поженились, хотя предрекал им нелегкую семейную жизнь. Эли был замкнутым, а Циля — жизнерадостной и активной. Впрочем, в ее всегда широко раскрытых, светлых и ясных глазах таились обычно стеснительность и робость.

Михаэль несколько недель ее не видел и теперь внимательно наблюдал за ней. Ее лицо было бледнее обычного, тень страха мелькала на нем. Он знал, что она очень хочет ребенка. Циля многие годы носила короткую стрижку, но в последние месяцы ее волнистые темно-рыжие волосы достигли плеч, что придавало ей весьма женственный вид. Беременность ее не была заметна, лишь груди округлились и набухли, выпирая из круглого выреза платья.

Михаэль видел изменения, которые произошли в ней, легкое платье, открывавшее худые плечи и руки она стала носить его вместо джинсов, — и пришел к выводу, что она стала более привлекательной и в то же время в ней появилось что-то детское. Он похвалил ее новую прическу.

— Да, я знала, что тебе понравится, — вздохнула она, — но сейчас, я думаю, мне можно дать все мои тридцать два. — Она поставила худую ногу на кресло, стоявшее перед ней.

— Для женщины тридцать два года — это вообще начало жизни, — улыбнулся ей Михаэль. — Что может быть соблазнительней тридцатидвухлетней женщины? Только тридцатитрехлетняя!

— Да ладно тебе, Михаэль, знаю я твои штучки. Ты не можешь пройти мимо женщины, не сказав ей что-нибудь приятное. Поверь мне, даже не заговорив, ты способен отбить у любой всех кавалеров, и прекрати улыбаться.

Михаэль расплылся в улыбке, затем стал серьезным. До замужества Циля вела себя с ним скованно. Но с тех пор как она вышла замуж, между ними словно исчезла какая-то преграда. Иногда Михаэль побаивался ее острого язычка.

«Да, тридцать два года!» — подумал Михаэль, когда подали второе.

Аппетит пропал. Он рассматривал шампуры — шашлык из отборной говядины, поджаренный как раз в меру, острые пряные кебабы и, наконец, мулежес, как это называли Циля и официант, не желающие открывать секрет происхождения этого мяса. Михаэль соскучился по простому хлебу, творогу и луку — тому, что пробуждало в нем аппетит еще в детстве, когда он читал о жизни бедных крестьян. Все же он взял немного салата.

Белилати заметил, что в мясе чувствуется привкус арака — анисовой водки, которой его поливали до жарки. Михаэль стал жевать мягкое мясо, макая кусочки в салат из тхины[9].

И снова он припомнил последнюю фразу Цили. Тридцать два года — жестокий возраст. В это время появляется подлинное знание того, чего же ты стоишь на самом деле. Он подумал о Майе, о том, что предпочел бы сейчас быть с ней. Циля ела без обычного аппетита — так, поклевала чуть-чуть. Белилати не издал ни звука, полностью отдавшись поглощению пищи, а затем похлопал себя по животу и произнес хвалебную оду в ее адрес.

— Ну ладно, — сказала Циля, когда подали кофе, — так я в деле или как?

— Ты в деле, — ответил Михаэль, игнорируя озабоченный взгляд Эли, — но только при условии, если будешь делать то, что тебе говорят, а не проявлять собственную инициативу, когда тебя об этом не просят. Я хочу быть «крестным отцом». На этот раз не вздумай жаловаться, что ты всего-навсего координатор, потому что мы принимаем в соображение твое здоровье.

Михаэль искоса глянул на Эли, затем протянул Циле список работников кафедры литературы. По их показаниям, объяснил он, будет составлена картина образа жизни Тироша…

— Возможно, — добавил он нерешительно, — и Додая тоже. Я чувствую, что есть связь между этими двумя случаями. Будто вся картина передо мной, но я ее не вижу.

— Еще слишком рано, чтобы увидеть всю картину, — сказал Белилати и рыгнул.

Наконец установили порядок работы. Белилати будет заниматься своим делом — сбором материала.

— И не исчезай надолго, — предупредила Циля, — завтра в конце дня ты с нами свяжешься.

Было решено, кого завтра допрашивать первым. Михаэль и Эли разделили между собой сотрудников, подлежащих допросу.

— Так заседание только послезавтра? — спросила Циля.

В час ночи, когда ресторан уже собирались закрывать, Михаэль решил, что они должны будут встретиться завтра, пусть даже поздно вечером, чтобы обсудить полученную за день информацию. Он подвез Цилю и Эли — у них была маленькая квартирка в районе Нахлаот — и поехал домой, в район Гиват Мордехай.

Войдя к себе, Михаэль почувствовал запах пыли. Он распахнул окна настежь и вдохнул воздух, кажущийся прохладным после недели хамсина. Ему осталось лишь четыре часа сна, и он вспомнил Тувье Шая, с которым должен был встретиться утром. Глаза следователя слипались. В постели еще витал слабый запах Майи, однако перед ним вдруг встал образ Адины Липкин, факультетской секретарши, и произнесенные ею слова, которые совершенно не соответствовали ее образу.

— Тридцати двух лет жизни умному человеку достаточно, чтобы понять, что же он собой представляет, — услышал он перед тем как заснуть.

Глава 7

Рахель разглядывала смуглого мужчину, сидевшего напротив нее. Он вел себя беспокойно, вертел в руках ручку, пачку сигарет, трогал свои гладко выбритые щеки. Рахель набралась смелости и на мгновение заглянула прямо в темные глубокие глаза, устремленные на нее. Затем снова перевела взгляд на освещенную комнату — старый деревянный стол, два стула, железный шкаф, окно, выходящее на задний двор Русского подворья, — и снова заглянула в темно-карие глаза.

У нее было чувство, что ее предпочли всем остальным — выбрали первой для дачи показаний. Он вызвал ее, этот высокий мужчина, у которого в темной шевелюре сквозило серебро. Она была первой из всех и не знала почему.

Адина Липкин побледнела и чуть было не стала протестовать, когда следователь вызвал Рахель, однако высокий мужчина сделал вид, что не замечает ее гнева. Доктор Шай не двигался с места, выражение его лица не менялось. Когда Рахель прибыла утром в следственный отдел, как ей назначила женщина по телефону, Тувье и Адина уже сидели на шатких деревянных стульях в коридоре. Как в очереди в поликлинике, подумала Рахель, или как в очереди за получением результатов анализа, от которого зависит жизнь. Тувье выглядел больным, смирившимся с самой печальной участью.

Рахель взглянула на часы, но так, что мужчина, сидевший напротив нее, этого не заметил. Она находилась здесь, в кабинете, всего минуту, не говоря ни слова, но вдруг ее атаковал приступ страха, что ее обвинят, что она будет как Йозеф К.[10]. Она чувствовала себя так неуверенно, как будто ей было чего опасаться. Высокий мужчина, сидящий напротив нее за столом, протянул ей пачку сигарет, Рахель отрицательно качнула головой. Она все сильней ощущала сухость в горле, руки дрожали.

Наконец он заговорил. Голос его был мягким, тихим. Он расспрашивал о функциях секретаря литературного факультета, о ее занятиях помимо работы, о семейном положении.

Она стала отвечать из желания угодить ему. Украдкой вновь бросила взгляд на часы — прошло всего лишь пять минут, и он уже все о ней знал. О ее учебе в университете, о квартире, что она снимала на улице Бней Брит, о соседке по квартире, о ее приятеле, о желании ее родителей увидеть ее замужем и счастливой, «пока они еще живы». Он улыбнулся при этих ее словах, как это сделали бы и родители.

Интересно, женат ли он? Кольца у него не было, но Рахель знала, что далеко не все женатые мужчины носят обручальное кольцо.

Она не заметила, как они перешли на разговор о Тироше и о факультете. Ему как-то удалось связать эти темы — да так, что через несколько секунд она уже подробно рассказывала ему об Адине. У нее было ощущение, что он слушает внимательно и что его действительно интересует и то, какие у нее трудности в работе, и ее собственное мнение о работниках кафедры. Он не спрашивал о ее отношениях с Тирошем, однако попросил, чтобы она описала его таким, каким видела.

Рахель была очарована взглядом этих карих глаз, и мягкий голос этого человека заставил ее быть искренней:

— Тирош был очень обаятелен. Я никогда раньше не встречала таких людей. Когда я еще училась в школе, мне нравились его стихи, и уже первая встреча с ним очень меня взволновала. Меня восхитили его внешний вид, то, что он во всем разбирался, то, как к нему все относились. Но я не хотела бы быть с ним в близких отношениях.

Он явно соглашался с ней, чувствовал то же, что она, поэтому Рахель не колеблясь ответила, когда после ее последней фразы он спросил: «Почему?»

Она не сомневалась — ему это действительно интересно: почему она, Рахель Лурия, не хотела бы сблизиться с Тирошем, поэтому она не задумываясь сказала правду:

— Я его боялась.

С той же интонацией заинтересованности он спросил: «Почему?» — и она в смущении ответила:

— В нем было что-то неискреннее, или скорее, ненастоящее, но это лишь мое ощущение. Я бы не стала ему доверять. Порой он делал вид, будто я ему нравлюсь, но я никогда не была бы уверена в том, что нужна ему как личность.

Полицейский наклонился к ней так, что она видела его темные ресницы, и просительно и вместе с тем настойчиво сказал:

— Можете привести пример? Опишите ситуацию, которая касалась вас.

— Однажды я оказалась с ним наедине в секретарской. В его кабинете была течь в трубе отопления, там делали ремонт, и он работал у нас, там была только я одна, Адина отсутствовала, у нее была небольшая операция, хотя обычно она все время там, я была одна, и мне довелось с ним поговорить. Он общался со мной, будто был во мне заинтересован, чтобы говорить о себе. У меня, конечно же, было чувство, будто происходит что-то необычное. Он, уважаемый профессор, знаменитый поэт, разговаривает со мной, обычной студенткой, как будто я взрослая женщина.

Она прервала свой монолог, но этот человек не спускал с нее глаз и ожидал продолжения.

— И вместе с тем у меня было ощущение, что я — в кино, как будто я все это уже видела. Он стоял у окна, смотрел на улицу и говорил — как будто с самим собой, о себе. Говорил, что он, в его-то возрасте, часто спрашивает себя, есть ли у него настоящие друзья; говорил об одиночестве, процитировал стихи Натана. Заха «Нехорошо быть человеку одному, но он все равно один» и спросил меня, думала ли я когда-нибудь о смысле этих стихов? С этого момента он начал ко мне «подкатываться». Говорил о настоящих друзьях, а я думала: с какой стати ты все это мне говоришь, чего ты от меня хочешь? У меня было ощущение, что, если я дам себя увлечь в эту беседу, случится что-то страшное, что он, как бы это сказать, втянет меня. Это было очень притягательно, я чуть ли не подошла к нему, чтобы его пожалеть, но что-то меня остановило. Я понимала, что не нужна ему сама по себе, ведь он обо мне ничего не знает (она говорила это извиняющимся тоном), но меня напугало, что его обаяние и сила затягивают меня как в омут, что я отдам ему себя всю и ничего не получу взамен. Ну, не знаю, как еще объяснить.

— Вы это замечательно объясняете, — сказал собеседник серьезным ободряющим тоном.

Рахель покраснела — она не хотела показывать, насколько важна для нее его похвала.

— Это его заявление об одиночестве прозвучало для меня странно на фоне всего, что о нем рассказывали.

— А что рассказывали? — спросил он, разминая сигарету, распространяющую острый запах, в жестяной пепельнице, стоящей на краю стола. Он что-то записывал на лежащем перед ним листе.

— Ну, разное говорили, — смущенно сказала Рахель, — слухи.

— Например? — спросил он очень мягко.

— Да всякое. — Она снова почувствовала спазмы в горле, и ее ноги в открытых босоножках начали потеть. Но полицейский не отставал, глядя прямо на нее:

— Доверьтесь мне, мне нужно это знать.

— Говорили о нем и о разных женщинах, и о поэтах, и о разных людях.

— Вы действительно думали, что он одинок, когда он вам об этом говорил?

— И да и нет. В основном я думала, что это — как строка из романа или эпизод из фильма. Я не люблю такого рода признаний. И эта поза у окна, будто он выбрал точку, откуда его профиль выглядит наиболее выигрышно. Но было в этом и нечто убедительное, я ему верила, и это меня пугало. Тогда я так в это не вникала, только сейчас пытаюсь сформулировать.

— А кто, по-вашему, был самым близким ему человеком?

Рахель снова ощутила, что у нее здесь главная и очень важная роль. Ее просили поделиться итогами ее длительных наблюдений и умозаключений.

— Самыми близкими полагали его отношения с доктором Шаем, — сказала она нерешительно.

— Но? — Он терпеливо ждал.

— Мне было отвратительно его самоуничижение перед Тирошем, Шай просто обожал его. И эта история с его женой…

— С его женой?

Рахель смотрела на его загорелые руки, белую рубашку, ей казалось, что она знает, как пахнет его кожа — чистотой; она почувствовала, что краснеет.

— Жена доктора Шая — Рухама, я ее почти не знаю, видела всего несколько раз, иногда по телефону с ней говорила, но все-таки…

Она подыскивала слова и в конце концов смущенно произнесла:

— Все об этом говорили, было ясно, что они вместе. Этот странный «треугольник» обсуждали на кафедре все, включая студентов. Разумеется, кроме Адины, которая никогда об этом не говорила.

— Вместе? — спросил он. — Вы имеете в виду Рухаму Шай и профессора Тироша? Они жили вместе?

— Не совсем так — они как будто втроем жили. Все об этом знали, и доктор Шай, по-моему, знал, так, во всяком случае, многие думали. И это продолжалось годами, но в последнее время, — Рахель взглянула на собеседника, как бы решая, стоит ли продолжать, он кивнул — «я вас, мол, внимательно слушаю», — в последнее время будто что-то изменилось.

Он молчал.

— Она искала его, а он исчезал или просил сказать, что его нет, и другим людям тоже, то есть не то чтобы он именно ей просил это сказать, но я чувствовала, что между ними теперь не то, что было раньше, как будто он уклонялся от встреч с ней.

Рахель чувствовала, что уже не может остановиться. Она месяцами наблюдала за этими тремя, слышала разговоры о них с первых дней своей учебы в университете и почти ни с кем об этом не говорила, все впечатления оставались в ней, и теперь появился импульс с кем-то поделиться — взглянуть на это со стороны. Она говорила и сама себе не верила. Зачем она все это ему рассказывает? Разве что из желания понравиться, приблизиться к нему? Она хотела, чтоб он притронулся к ней, чтобы улыбнулся ей, его улыбка побуждала ее говорить еще и еще.

«А может, это ему действительно нужно, — подумала она, — может, ему интересны результаты моих длительных ежедневных наблюдений за людьми; может, он оценил мою способность вникать во все детали?..»

— Почему вы думаете, что доктор Шай знал об этом?

— Во-первых, все полагали, что он знает, и он так преклонялся перед Тирошем. И он, то есть Тувье Шай, не дурак и не слепой, и все видели, и он был у нас в комнате не раз, когда его жена разыскивала Тироша по телефону. Они этого не скрывали. И в этом было что-то пугающее. Я не понимала, почему он, ну, доктор Шай, оставался с ней, то есть почему он с ней не развелся.

Зазвонил телефон, собеседник поднял трубку.

Когда он начал говорить, выражение его лица изменилось. Та мягкость, с какой он говорил с ней, исчезла, он слушал напряженно и быстро записывал что-то на лежавшем перед ним листе. Все это время он не сводил с нее глаз, и она осмелилась тоже взглянуть ему прямо в глаза.

— С двух до шести? — сказал он в трубку совершенно другим, жестким голосом. — Ладно, я перезвоню попозже.

Он положил трубку и зажег сигарету.

Затем стал спрашивать ее об Идо Додае.

— Он был симпатичный парень, — отвечала Рахель, — даже Адина его любила. Но он себя слишком серьезно воспринимал в профессиональном смысле, будто считал, что всегда все делает правильно и никогда не ошибается. И все же все его ценили и любили.

— АТирош?

— Додая? Я думаю, что и он его ценил, относился к нему тепло и в то же время с некоторым презрением, с насмешкой. Ну, не с насмешкой, но немного подшучивал над его серьезностью, над тем, что Идо все дважды проверял. Но Тирош и хвалил Додая.

— Тирош тоже занимался подводным плаванием?

— Что? Нырял в море? — Рахель почувствовала, что собеседник знает что-то такое, что ей неведомо. — Нет, с чего бы это? Он всегда посмеивался над теми, кто занимается спортом, уверял, что жизнь слишком коротка, чтобы «мучиться» этим. Только лыжи, говорил он как-то, в Швейцарии, в горах, не на Хермоне. Но я не могу себе представить его на лыжах, вы бы видели его костюмы, он вообще не был спортивным, несмотря на то что загорелый. Говорил, правда, что любит море, но я не верю, что он мог плавать под водой. Это был «пунктик» Идо.

Она не осмелилась спросить, зачем ему знать все это, ей казалось, что речь идет о чем-то, что не имеет отношения к делу.

— А кроме того, что изменилось его отношение к госпоже Шай, вы не заметили в нем никаких странностей? С ним не случалось ничего особенного в последнее время? Он не казался вам напряженным? Не таким, как обычно?

Рахель колебалась, прежде чем ответить. Она вспомнила бледность Тироша, выражение усталости на его лице после заседания кафедры в пятницу. Тогда она впервые отметила следы возраста — глубокие морщины на щеках, походку, не столь легкую, как обычно.

— Говорите все подряд, — сказал ее собеседник, — все, что приходит в голову.

Рахель рассказала о своих наблюдениях и подвела итог:

— В среду вечером был факультетский семинар, и после этого все вели себя так, будто случилась какая-то трагедия, но я не поняла, что же там стряслось. Я не была на том семинаре, но слышала от Ципи, аспирантки, что Идо подверг критике Тироша, что был большой скандал. Но это все внутренние факультетские проблемы. Хотя им кажется, что одно их слово может перевернуть все представление о литературе, более того — представление о мире.

Рахель сама была поражена тем, какую горечь и агрессивность она вложила в свои признания.

— А Идо? В нем были заметны изменения?

— С тех пор как он вернулся из США — он был там месяц, на стипендии, — он стал другим человеком.

Рахель заметила, что процитировала фразу Тувье Шая, которую слышала в коридоре.

— Как бы вы описали эти изменения?

Он с нетерпением ждал ответа.

— Точно не знаю, но он будто был чем-то недоволен, будто колебался, сердился на кого-то, избегал встреч с Тирошем. Но это, возможно, связано с тем, что он услышал, когда приехал.

— Что?

— Не знаю, правда ли это, но мне несколько человек говорили, да я и сама их видела в здании Майерсдорф, в ресторане гостиницы, днем — жену Идо Рут и Тироша. Я не знаю, может, профессор Тирош так ведет себя с каждой женщиной, но мне показалось, что между ними было нечто большее, чем просто дружеская беседа, у него было такое особое выражение лица, ну как тогда, когда он стоял у окна в секретарской, а потом я услышала кое-что от доктора Ароновича, — Рахель сделала паузу, — это он не мне говорил, а кому-то другому, в очереди в кассу в Майерсдорфе, они меня не видели, — она глянула в потолок, словно стараясь припомнить противную интонацию Ароновича: «Вы гляньте, наш великий поэт снова готовится растоптать очередную женщину. Какие же они все наивные!»

— Вы думаете, он начал за ней ухаживать? За женой Идо Додая? И Идо это знал?

Рахель кивнула:

— Идо — это не доктор Шай, который смирился с этим.

— Почему вы так думаете? — Рахель была горда тем, что он выделил «вы». — Почему вы думаете, что Шай с этим смирился?

— Не знаю, — Рахель стала говорить осторожнее, старательно подбирая слова. — Я об этом много думала. Доктор Шай — человек открытый, порядочный, и можно вроде бы относиться к нему с симпатией, но мне кажется, он настолько обожал профессора Тироша, что не мог сопротивляться и этому. Мне не раз доводилось слышать, что перед подлинным гением он устоять не может. Когда он вернулся из Европы в начале года, то рассказывал о Флоренции, о статуе Давида. Он говорил с Идо у нас в секретарской, и я не слышала, чтоб кто-нибудь так говорил о произведениях искусства. Как о женщине, что-то в этом роде, — сказала она, подумав, и прикусила губу.

— А он увлекался подводным плаванием?

— Кто? Доктор Шай? Нет, с чего вдруг? Вы его видели? — Она удержалась, чтобы не спросить, почему он так интересуется подводным плаванием, — ведь было ясно, что ответа она не получит.

— А кто-то на факультете этим увлекался?

Рахель посмотрела на собеседника с недоумением и отрицательно качнула головой. Затем послушно стала отвечать на вопрос, что она делала с последней пятницы.

Она рассказала, что закончила работу в полдень, затем ей надо было убрать квартиру, пойти за покупками — она ожидала родителей, которые должны были приехать ее навестить из Хедеры и приехали в четыре часа.

— Так вы из Хедеры? — спросил он, записывая. Она кивнула и поняла, что эти вопросы относятся к ее алиби. Она набралась смелости и спросила, действительно ли он проверяет ее алиби.

Он улыбнулся так, что глаза превратились в щелки, подчеркнувшие его широкие скулы:

— Это не обязательно так называть, но в общем, да, — и тут же, без передышки, спросил: кто, по ее мнению, убил Тироша?

Рахель снова покачала головой. Она всю ночь об этом думала — не могла заснуть, вспоминая вид трупа и запах, — но она понятия не имеет. Никто из тех, кого она знает, не кажется ей убийцей.

— А на семинаре, — она уже чувствовала, что он собирается заканчивать, — кто-нибудь ведет протокол?

— Нет, это достаточно массовое мероприятие. Иногда уже после семинара печатают выступления его участников, но это был, по-видимому, исключительный семинар. Я слышала, что его снимали для ТВ и радио, Ципи мне рассказала об этом на следующий день.

Рахель почувствовала, как что-то переменилось в собеседнике, как будто опустился занавес и в комнате установилась другая атмосфера.

— Для телевидения? — Его глаза сверкнули. — Это всегда так? Что факультетский семинар снимают для ТВ?

— Нет, с чего вдруг, ведь их проводят каждый месяц. Это из-за профессора Тироша, о нем говорили, что он любит СМИ.

— Кто, к примеру, говорил?

— Скорее всего, Аронович. Он над ним издевался, над Тирошем, при каждом удобном случае, но за его спиной.

— У него были для этого какие-то особые причины, у Ароновича?

— Я не знаю. Может, просто болезненная зависть. Впрочем, над его стихами он никогда не смеялся. Рядом с Тирошем Аронович выглядел отталкивающе, он и так не очень-то привлекателен, но рядом с профессором Тирошем это было особенно заметно.

Рахель вдруг почувствовала жуткую усталость, у нее больше не было сил говорить.

Он, будто почувствовав это, встал и сказал, что, возможно, она еще понадобится, но сейчас свободна. Он мельком взглянул на нее, но она уже его не интересовала, он думал о чем-то другом.

Молодая женщина с большими голубыми глазами энергично отворила дверь:

— Слушай, Михаэль… — тут она заметила Рахель и осеклась.

«Михаэль, — подумала Рахель, — да, так его зовут».

Она почувствовала, что между этой женщиной и Михаэлем — какие-то свои, близкие отношения, равенство. Сердце защемило, когда она распахнула дверь, сказав «большое спасибо».

Выйдя из кабинета, Рахель заметила паническое выражение на лице Адины, сидевшей в углу. Адина привстала, чтобы что-то сказать, но Рахель поспешила уйти. У нее уже не было сил посвящать Адину в то, что происходило в кабинете.

Она пробежала коридор, спустилась по лестнице вниз, на первый этаж, оттуда — на задний двор Русского подворья, затем — на улицу Яффо. Весь путь она бежала.

Ее обжигало солнце, яркий свет заставлял ее то и дело мигать и протирать глаза. У витрины книжного магазина «Ярден» она остановилась и стала рассматривать последнюю книгу профессора Арье Клейна «Музыкальные тайны средневековой поэзии».

У нее дрожали колени, когда на площади Сиона она ждала зеленый свет на переходе. У продавца газет на противоположной стороне улицы ей бросился в глаза заголовок вечерней газеты, извещающий об убийстве. На газетной полосе резко выделялось фото Шауля Тироша. Она купила газету, направилась на пешеходную улицу Бен-Иегуда, в кафе «Элано», села. Официантка нетерпеливо ждала, пока Рахель заказывала кока-колу с лимоном и кофе.

Она пыталась читать статью, которая занимала две полосы. В ней было и описание трупа, и история жизни Шауля Тироша, а также некоторые сведения о начальнике следственной группы, капитане М. Охайоне, который приобрел известность благодаря расследованию убийства Авы Нейдорф два года назад. В газете ничего не было сказано ни о личной жизни, ни о возрасте следователя.

Рахель посмотрела на мужчину, который завтракал за столиком слева от нее, затем на пожилую пару за соседним столом — они пили кофе и говорили без умолку. Глянула на висящие напротив большие часы. Было одиннадцать. Она вспомнила, что в девять начался экзамен по статистике и что он заканчивается через полчаса. Сначала испугалась, затем утешила себя — ничего, это всего лишь второй семестр, — но спокойствие не приходило. Ее руки, держащие стеклянную чашку, дрожали так, что ей пришлось поставить чашку на стол. Человек, который завтракал, расплатился и ушел, официантка собрала посуду и положила рядом с Рахель газету «Ха Арец». На первой странице сбоку было фото Тироша и этого человека, который ее допрашивал, — капитана Михаэля Охайона, с вытянутой вперед рукой, он будто протягивал что-то.

Рахель допила кофе и принялась рассматривать фото.

Глава 8

— Что ты с ней сделал? Такая хорошая девочка, — сказала Циля, усевшись напротив Михаэля.

— Не такая уж она и девочка. Она в полном порядке, — рассеянно ответил Михаэль, непрерывно набирая номер.

Было все время занято.

— И симпатичная, да? — игриво спросила Циля; такой тон она позволяла себе, лишь когда они были одни. Иногда Михаэль отвечал ей в том же духе, но сейчас игнорировал ее заигрывания. Продолжая набирать номер, он спросил:

— Что нового? Что происходит?

Циля со вздохом доложила, что все уже приглашены на допрос, оперативная информация собрана, ничего исключительного о сотрудниках кафедры не обнаружено.

— Что это значит — ничего исключительного не обнаружено? — сердито спросил Михаэль. Его раздражение росло по мере того, как телефон продолжал издавать короткие гудки.

— Они нарушали правила движения, Идо Додай участвовал в неразрешенной демонстрации, Аронович как-то подал жалобу на шум из квартиры снизу. Ты меня слушаешь?

Он кивнул, продолжая набирать номер.

— В среду на прошлой неделе у них состоялся факультетский семинар, — сказал Михаэль, — там было ТВ. Есть фильм, я бы хотел его посмотреть, еще сегодня.

Циля встала со стула, стоящего напротив Михаэля. Он, продолжая набирать номер, достал из ящика стола бумагу и изгрызенную ручку и стал что-то записывать. На секунду их руки соприкоснулись, он вдохнул ее запах — запах кисловатых и нежных духов. Циля тут же убрала свою руку.

— И найди мне жену Тувье Шая, пригласи ее на допрос, и жену Додая тоже.

— Я тебе еще вчера объяснила, — Циля снова села, — что, если ты начнешь искать всех женщин, с которыми имел дело Тирош, ты всю жизнь на это потратишь.

Тут телефон наконец ответил. Михаэль говорил с доктором Гиршем из патологоанатомического института, барабаня пальцами по столу. Циля вышла и вернулась с двумя чашками кофе; к тому времени бумага перед Михаэлем была уже густо исписана. Он отпил кофе, сделал гримасу и продолжал говорить. Циля не сразу поняла, что он говорит уже с кем-то другим:

— В чем дело? Неужели сложно найти такую редкую машину? Еще что! Как вы найдете ее на стоянке? Кто будет сообщать о краже машины, если он умер? «Альфета» GTV 79, белая. Ищите по всему району университета, гора Скопус, я что, должен учить вас работать?!

Он бросил трубку.

— Она ждет снаружи — секретарь факультета, как ее там, и, по-моему, ее сейчас кондрашка хватит. Что сказал Гирш? — Циля поняла, что надо немедленно прекратить заигрывания.

— Отчет будет готов только послезавтра — пока не придет разрешение на анатомическое исследование, он не имеет права его представлять. Так как семьи у Тироша нет, могут быть затруднения. Но Эли был с Гиршем на вскрытии. — Михаэль бросил взгляд на свои записи. Он знал, какую гримасу состроит сейчас Циля из-за того, что он предпочел послать на вскрытие Эли, хотя должен был идти сам. Что ж, когда Эли возглавит особую следственную группу, он тоже сможет посылать кого-нибудь вместо себя.

Михаэль снова глянул в свои записи:

— Причина смерти — два перелома основания черепа, очевидно от удара о батарею отопления. Это патологоанатом уже сказал на месте происшествия — на радиаторе были следы. Гирш говорит, что его били еще до того, как он упал на батарею, потеряв сознание от ударов. Были еще переломы ребер и внутренние кровоизлияния.

— Я не знала, что его били.

Михаэль вспомнил, что она не видела трупа Тироша.

— Его лицо выглядело так, будто его избивали чем-то тяжелым, что находится обычно в кабинете лектора университета, — например, весами для бумаги, или тяжелой пепельницей, или какой-нибудь безделушкой, стоявшей на столе. Эксперты говорят, что следы есть только на батарее. В комнате не найдено вещей со следами крови. А может, убийца принес орудие убийства с собой, но теперь мне кажется, что оно не было заранее обдуманным, поэтому логичней предположить, что убийца схватил что-то, что было в комнате.

— Какие отпечатки пальцев там были? Кто-нибудь отказался давать отпечатки?

— Нет, все согласились, с этим проблем не было. Вчера это сделали и уже сравнили с отпечатками пальцев лиц, имеющих законный доступ в кабинет.

— Ты думаешь, — спросила Циля задумчиво, сложив руки на животе жестом, характерным для беременных, хотя живот ее был еще совершенно плоским, — что женщин можно не подозревать?

Михаэль глянул на нее и устало ответил:

— Не знаю, у человека иногда появляются сатанинские силы, особенно в состоянии аффекта.

Он откинулся назад, вытянул ноги, зажег сигарету. Ему захотелось положить голову на стол и отдаться ласковым рукам Цили. Сейчас в ней было что-то особенно мягкое.

Михаэль встал.

— Скажи Рафи, что время смерти уточнено — между двумя и шестью в пятницу. Я полагаю, что убийство произошло ближе к двум, а не к шести — никто не согласовывал с дежурным офицером охраны университета время прихода или ухода после закрытия университетских ворот.

Циля прекратила записывать и вопросительно глянула на Михаэля.

— Тот, кто хочет остаться в университете ночью в будние дни, — объяснил Михаэль, — или после четырех в пятницу, должен заранее согласовать это с офицером охраны. Процесс простой, но он фиксируется. Надо всего лишь позвонить им по номеру 88-30-00. И еще — скажи, пожалуйста, начальнику полиции округа, что я прошу встречи с ним еще сегодня. И пригласи всех на завтра на семь утра.

— А когда ты хочешь получить кассету телесъемки?

Михаэль на минуту задумался.

— Сегодня вечером, — и немного погодя добавил: — Там же мы и решим, как действовать завтра.

Циля встала; она двигалась тяжелее обычного. Когда она подошла к двери, он сказал:

— Попроси, пожалуйста, зайти секретаршу, — и включил магнитофон на запись. Ему хотелось заглушить мучительный осадок, оставшийся после встречи с Рахель.

Адина Липкин надела «приличное платье», понял Михаэль и подавил улыбку. Она, видимо, полагала, что подобные платья надевают в особых случаях, таких, к примеру, как контакты с властями. Последние, судя по всему, не так уж часто нуждались в ее услугах. Платье было из плотной темной ткани, как минимум на размер меньше, чем нужно, и подчеркивало живот и толстые руки. Лицо у нее было красное, голова наклонена вперед. Она уселась на предложенный стул, тяжело дыша, вцепилась в черную сумочку, лежащую у нее на коленях, и подозрительно глянула на сигарету, которую Михаэль собирался зажечь. Он отложил сигарету.

Когда он спросил ее о событиях пятницы, она уставилась на него круглыми навыкате глазами с выражением школьницы на экзамене, к которому готовилась целый год.

— Вы имеете в виду, после заседания кафедры?

Михаэль сказал, что его интересует все, что происходило в тот день.

— A-а, — протянула Адина таким тоном, будто поняла экзаменационный вопрос, и резко кивнула, при этом ни одна кудряшка не сдвинулась с места. — Если память мне не изменяет, а я не могу быть точно уверенной в этом, нам иногда кажется, что мы помним, а это не так; во всяком случае, я точно помню, что пришла к себе в кабинет в семь утра, потому что у меня было много дел, ведь мы накануне окончания учебного года, и студенты очень нервничают перед сессией, и спешат сдать работы; я часто спрашиваю себя — почему они все откладывают на последний день? Но это уже другой вопрос, — она улыбнулась, растянув лицевые мышцы, но улыбка вышла невеселая, скрывающая страх. Адина хотела удовлетворить экзаменатора и выяснить, попала ли она в цель. Михаэль сохранял хладнокровие и все же поймал себя на том, что кивает Адине в ответ на ее улыбку. — В тот день я была в кабинете с семи утра, было несколько звонков, потому что я стараюсь использовать незагруженные часы, чтобы успеть все сделать до начала приема, в любом случае пятница — короткий день, и даже если сказать, что нет приемных часов, все равно студенты приходят что-то выяснить, и, хотя я не склонна принимать их в неприемные часы, иногда бывают особые случаи, когда необходимо, в любом случае это определяет ритм работы.

Было несколько телефонных звонков. Мне кажется, я позвонила доктору Шаю — выяснить что-то насчет студента, который подал с опозданием курсовую работу, а потом доктору Шуламит Целермайер — ее проще застать утром, — потому что у меня был вопрос к ней, потом я позвонила профессору Тирошу: возникла проблема с финансированием, а только он уполномочен этим заниматься.

Адина остановилась, чтобы перевести дух, но тут же она вспомнила одно обстоятельство и принялась описывать, что она делала после того, как поговорила по телефону. Михаэль чувствовал себя как ученик чародея, которому удалось задействовать волшебные самодвижущиеся веники, и он не знает, как их остановить[11].

Поток нарастал, лицо Адины выразило удовлетворение хорошим ответом на экзамене. Михаэль стал уставать, он чувствовал себя совершенно бессильным перед этим потоком слов, но знал — если ее остановить, она потеряет нить. Время от времени он, к ее удовольствию, что-то записывал на лежащей перед ним бумаге. В ходе беседы он полностью утратил способность отделять главное от ерунды и лишь минут через двадцать сумел взять себя в руки и сосредоточиться. А ее уже несло дальше. В пятницу вечером она пекла, потому что «в субботу должны были прийти дети, несмотря на то что у внука немножко поднялась температура и дочка колебалась, к тому же ее муж чувствовал себя не очень хорошо и весь день провел, сдавая анализы», и так далее — высоким дребезжащим голосом. Когда она принялась описывать визит дочери, Михаэль успел вставить волшебную фразу, которая прекратила ее словесный поток: «Минутку, извините».

Она замолчала и озабоченно, хотя и вполне доброжелательно посмотрела на него. Тогда он спросил о ее отношениях с работниками кафедры.

Ее оценка преподавателей сводилась к тому, как они выполняют свои административные функции, как заполняют бланки экзаменационных ведомостей, как проставляют отметки. Михаэль быстро понял, что доктор Шай, к примеру, всегда серьезно относился к курсовым работам и быстро выставлял оценки, причем его оценки были всегда оправданны.

— Ладно, я не знаю, не разбираюсь в их работе, но он все делал как положено, студент сдает мне курсовую, я передаю ее, и никаких осложнений. А в прошлом не раз случалось, что студент утверждал, будто сдал работу, а преподаватель ее потерял, зачем мне эта головная боль?

Она разгладила складки на платье. Все вопросы, касающиеся личности преподавателей, их чувств, их отношений друг с другом вызывали в ней страх, запутывали, сбивали.

— Я не хочу заниматься сплетнями, — сказала она презрительным тоном, когда он спросил ее об отношениях Тироша с женой Тувье Шая. — Доктор Шай делает свою работу как положено, у него всегда все в полном порядке. Во всяком случае, насколько мне известно, — поспешила она добавить.

— Что же касается Тироша, — заявила она после получаса беседы, — то он не всегда справлялся со своими обязанностями.

Михаэль понял, что Тироша она побаивалась, но относилась с почтением, хотя тот не всегда вовремя выставлял оценки, а иногда студенты жаловались, что он не делает никаких письменных замечаний, а то и вообще не читает их работ.

— Но это уже не мое дело, в этом я не разбираюсь, этого я не понимаю, — поспешила она добавить.

То есть это, мол, не по правилам — требовать от нее информацию не по теме экзамена.

— Идо Додай, — тут ее лицо приняло торжественно-праздничное выражение, — он был таким симпатичным, всем интересовался. Есть люди, их немного, которые ценят твою старательность, и Идо был как раз из таких. Он всегда меня благодарил, ценил мой ответственный подход к делу.

Тут Михаэль позволил ей всплакнуть, шумно высморкаться в бумажную салфетку, которую она достала из черной сумочки.

Адина Липкин воплощала весь комплекс представлений Михаэля о типичной секретарше. То ли она всегда была такой, то ли со временем грани между ее личностью и функциями совершенно стерлись. Он оторвал взгляд от бумаги и снова с интересом стал разглядывать сидевшую перед ним женщину.

Михаэль почти сразу понял: единственный, кого она обожала, — это профессор Арье Клейн. Она трижды повторила: «Это человек!» — и каждый раз с новой интонацией.

— Вы ни от кого не услышите о нем худого слова. А какая у него жена! Какие дочки! Я приведу вам пример, — сказала она «на закуску», — вы же знаете, как много могут сказать о человеке разные мелочи (Михаэль кивнул), — он никогда не возвращался из-за границы без маленького подарке мне, это мелочь, но ведь он обо мне думал, это так трогает. В нынешнем году он отсутствовал, и было очень тяжело.

Ее ответы стали более конкретными, когда он спросил о заседаниях кафедры. Она никогда в них не участвовала, но все протоколы хранятся у нее. Разумеется, она даст их ему, если он получит соответствующее разрешение. Нет, протоколов она никогда не читала, она их только хранит. Как правило, протоколы ведут рядовые преподаватели или аспиранты. Нет, она не посещает факультетские семинары, она так тяжело работает, что у нее на это времени нет, к вечеру она совершенно выдыхается.

— Тяжело оставлять мужа одного вечером, хотя есть и такие женщины, которым не тяжело, — она сделала паузу, дабы он смог понять, о каких именно женщинах идет речь, — но мне нравится быть дома вечерами.

В попытке приобщить его к своему миру она добавила:

— Бывают дни очень напряженные. Например, все сдают свои работы в последний день и хотят, чтобы их немедленно перепечатали, напряжение создают студенты, разные посторонние, — она глянула на него со скрытым укором, — извините, я не вас имела в виду, многие не могут понять, почему я так скрупулезно все записываю, они не видят моих сложностей, я не могу говорить по телефону, когда кто-то находится в кабинете, во время приемных часов, и некоторые из-за этого сердятся, — сказала она наивным тоном, уверенная в том, что он разделяет ее проблемы.

Михаэль вдруг поймал себя на том, что его мысли о ней начинают приобретать некую агрессивность. После двух часов беседы он вконец вымотался, стал нетерпеливым, раздраженным. Даже чувство юмора уже не помогало.

Адина не заметила никаких изменений в поведении Тироша в последние дни и даже после того заседания кафедры в пятницу, он только выглядел усталым.

— Но ведь был хамсин, он и меня вымотал.

В конце беседы он спросил ее о вещах, которые были в кабинете Тироша.

Она глянула на него с удивлением:

— Вы имеете в виду мебель? Книги?

— У вас ведь феноменальная память, — сказал Михаэль с «правильной» улыбкой, — мне казалось, что вы можете описать мне все вещи, что находились в кабинете, — так, как вы их помните. Что, например, было на его письменном столе?

Прошло несколько секунд, прежде чем она в замешательстве ответила:

— Но я туда никогда не заходила в его отсутствие.

— Но вы были там в его присутствии, мы ведь знаем, как это бывает — иногда легче зайти к человеку, чем позвонить.

Она кивнула.

— Минутку, я должна припомнить. — Ее лоб покрылся морщинами от умственных усилий, затем она посмотрела на него ясным взглядом: — Вот, думаю, у меня перед глазами появилась картина.

Михаэль знал, что с этой минуты надо позволить ей говорить безостановочно и не перебивать. Никто лучше нее не сможет дать точное описание кабинета Тироша.

Она описала книги, даже полку со стихами (хотя, наверно, не знала, какие книги там стоят), «стандартную мебель», как она ее назвала. Михаэль лихорадочно записывал. В конце концов она добралась до «других вещей»: мексиканский ковер (дочь привезла нечто похожее из Мексики, но она лично ковров не любит, если кого-то ее мнение интересует, эти ковры только пыль собирают, и в нашем климате они не нужны, особенно летом, зимой — другое дело, особенно в Иерусалиме), потом — что-то индийское, металлическое, очень тяжелое, она как-то раз взяла это в руки, оно стояло на углу (разумеется, дело вкуса, но она не понимает, зачем нужно такие вещи держать в кабинете, это все-таки общественное место; все, правда, говорят, что у профессора Тироша хороший вкус, но лично она полагает, что эта статуэтка там не к месту. Она не говорит, что эта вещь некрасивая или не ценная, но она там не к месту, если он понимает, о чем она говорит).

Михаэль кивнул. Она описала место, где находился огнетушитель, даже телефон не забыла. Она «прочесала», что называется, все.

— Если вспомню что-нибудь еще, буду рада помочь. Я надеюсь, что была вам полезна. Раньше мне никогда не приходилось бывать в полиции.

Михаэль сказал что-то вроде того, что да, она очень помогла, и встал. Больше он не смог ничего произнести. Он проводил ее до двери и галантно попрощался, что заставило ее покраснеть и смущенно улыбнуться.

Закрыв за ней дверь, он схватил сигарету, выключил магнитофон и позвонил в отдел угрозыска. Прошло несколько минут, прежде чем Пнина уверенно ответила, что никакой индийской статуэтки в кабинете Тироша не найдено.

Как только он положил трубку, в кабинет ворвался Рафи Альфандери. Михаэль глянул на него с удивлением: по его расчетам, Рафи должен был сейчас заканчивать допрос. Так оно и было.

— Пойди сам послушай, — упорно твердил Рафи. Светлые его волосы свесились на лоб, дыхание было тяжелым, как после бега. — С Калицким, Ароновичем все было нормально, пока я не дошел до нее. Пойди послушай.

В узком коридоре сидел Тувье Шай, безжизненным взглядом уставившись в одну точку. Михаэль проигнорировал его и прошел за Альфандери в комнату, где сидела Яэль Эйзенштейн — в черном трикотажном костюме, подчеркивающем ее бледность. Маленький кабинет казался тесным, хотя в нем стояли лишь три стула и стол. Яэль сидела, закинув ногу на ногу, белые тонкие лодыжки, черные легкие сандалии. Большие синие глаза спокойно смотрели на Михаэля.

Ее красота его поразила. Несколько секунд он глядел на ее белую кожу — казалось, она никогда не знала израильского солнца. Контуры ее губ и носа подчеркивали благородство удлиненного лица, шея была как на портретах Модильяни. Как с такой говорить?

— Требует адвоката, — заявил Рафи.

— Почему? — Михаэль не отрывал от нее глаз.

— Так, это мое право, — ответила она глуховатым голосом; спокойный тон противоречил смыслу ее слов. Она глубоко вдохнула дым сигареты, которую держала в руке. На ее нежных пальцах были желтые пятна от никотина. Михаэль глянул на Рафи, и тот поспешил выйти из комнаты.

— Знаете, вы — поразительная личность, — начал Михаэль Охайон, зажигая сигарету и усевшись на место Рафи.

— Что вы имеете в виду? — Ее глаза сверкнули, она зажгла новую сигарету от предыдущей.

— То вы падаете в обморок и все о вас заботятся, а то — требуете адвоката. Вы совершили что-то плохое и поэтому вам нужен адвокат?

— Никто не имеет права задавать мне такие вопросы. Ответа не будет. Это мое личное дело.

И вновь его поразил контраст между ее нежной благородной красотой и ее упрямством. Он разгневался.

— Госпожа, — сказал он, снизив голос почти до шепота, — так он говорил, когда сильно сердился, — может, вы думаете, что мы в кино, но здесь идет расследование убийства, а не французский фильм, так, может, вы соизволите все же сойти с небес на землю? Вы хотите адвоката? Психиатра? Нет проблем.

— Психиатра? — Она выпрямила ноги. — При чем здесь психиатр?

Михаэль рискнул ответить быстро и находчиво, глядя ей в глаза. Он понял, что попал в точку:

— Мы живем не в Средние века, и вы пока не обвиняетесь в убийстве, даже если вас допрашивают. Я согласен, пожалуйста, звоните вашему адвокату, если он у вас есть, но я думаю, что это излишне. Во всяком случае, сейчас.

— Это не связано с допросом. — Она разрыдалась. Михаэль облегченно вздохнул. Слезы были для него понятной реакцией, знакомой, чем-то человечным. Сквозь рыдания она проговорила: — Этот парень, что был здесь до вас, он так грубо со мной обошелся, спросил, почему я упала в обморок, как будто это непонятно, мол, у меня, наверно, был роман с профессором Тирошем.

— А был? — спросил Михаэль наугад.

— Не совсем. Было что-то несколько лет тому назад.

— Что значит «что-то»? — Он глянул ей прямо в глаза.

— Я читала его стихи еще в юности, мне они нравились, и я написала ему письмо и встретилась с ним. А когда была в армии, я однажды сбежала оттуда к нему. И была у него дома несколько дней.

— Пока вас не освободили от армии? — Михаэль руководствовался своей прославленной интуицией.

Однажды один из его друзей, в то время студент-историк, рассказал ему, что был влюблен в девушку, которая сбежала из армии к Шаулю Тирошу. Теперь он связал две части этой истории, и в нем пробудился тот же страх, что обуял его в доме Тироша. Эта девушка, однако, — теперь он вспомнил, как тот студент описывал ее красоту, — не знала о его источнике информации. Багровые пятна выступили на ее щеках, когда она спросила:

— Откуда вы знаете? У вас все записано? Так зачем же вы спрашиваете? — и снова зарыдала.

— Я не думал, что для вас имеет значение тот факт, что эта информация еще кому-нибудь известна. Я не думал, что вы имели отношение к армии или что вы так болезненно относитесь к мнению людей о вас.

— Никак я не отношусь к мнению людей. Но зато у меня особое отношение к моей личной жизни, и я не хочу, — ее нежный голос зазвучал во всю силу, — чтобы каждый полицейский в этом жутком месте знал про меня все.

Михаэль припомнил всю ту историю:

— Потом у вас еще была госпитализация?

Ее синие глаза глядели на него с опаской. Пятна со щек исчезли, она кивнула:

— Нет, только одна.

«Вот и надейся на компьютеры», — подумал Михаэль.

— Сколько времени вы провели в больнице?

— Две недели. На обследовании. Но это был единственный способ освободиться от армии. Я не хотела там оставаться. Я не могла выносить весь этот ужас.

Она вздрогнула, прикурила очередную сигарету от золотой зажигалки, которую извлекла из маленькой серой кожаной сумочки, висящей у нее на плече.

Михаэль снова залюбовался ею. Красота ее, какая-то нездешняя, так не вязалась с этим местом. Михаэль вспомнил дом Тироша, который каким-то образом был связан с ней, с ее красотой, с ее нежными тонкими лодыжками, со всем ее обликом. Он посмотрел на ее большую округлую грудь, тонкий стан и подумал о «Черной мадонне». Он не мог оторвать от нее взгляда, но ее красота не пробуждала в нем никаких телесных желаний, просто хотелось смотреть на нее, и все.

— И кто сейчас ваш лечащий врач? — спросил он и тут же пожалел об этом.

Занавес снова опустился, лицо ее застыло, затем стало спокойным — таким, каким было, когда он вошел. Она не дала себе труда ответить.

«Я поспешил, — подумал он, — надо было с этим подождать».

Она снова заговорила своим глуховатым голосом, подчеркивая каждое слово:

— Это не ваше дело. Это секретная информация. Врач не стал бы ни с кем из вас разговаривать. Вам известно о врачебной тайне?

— Вы были на заседании факультета в пятницу? — спросил он и почувствовал, что ветер из парусов ушел.

— Была.

— Видели профессора Тироша?

— Да. Он был на заседании.

— Он выглядел как обычно?

— Что вы имеете в виду?

Тем же глуховатым голосом она стала читать длинную серьезную лекцию о том, что у человека не бывает обычного вида, каждый день он выглядит иначе.

Михаэль смотрел на нее, пока она говорила, на ее красные губы без косметики, и снова спрашивал себя, почему же его совершенно не влечет к ней?

«В ней нет простого человеческого тепла», — подумал он и спросил:

— Когда вы видели Тироша в последний раз?

— На заседании, на заседании в пятницу, — ответила она нервно.

— А потом?

— Что потом? — переспросила она.

Михаэль молчал.

— Что вы имеете в виду? — спросила она с растущим беспокойством.

— Может, вы все-таки видели его после заседания? Были в его кабинете? Слышали его разговоры?

— В пятницу после заседания я взяла такси и поехала к родителям.

— Где они живут?

Она не отвечала. Он повторил вопрос. Ответа не было.

Был уже час дня. Михаэль, не сказав ни слова, вышел из кабинета. Рафи Альфандери был в соседней комнате.

— Не уделяй ей целый день, — сказал Михаэль, вкратце рассказав содержание беседы, — постарайся выжать из нее, где живут ее родители, когда за ней приехало такси, что она делала в субботу. Напомни ей о детекторе лжи, о темах, которые там будут. Я считаю, пусть приходит с адвокатом.

У двери Михаэль столкнулся с Дани Белилати.

— Я тебя ищу, пошли со мной, — сказал Белилати. Он потел и задыхался. Михаэль бросил взгляд на Тувье Шая, который продолжал сидеть в коридоре с совершенно безучастным видом.

Они зашли в комнату. Дани сказал:

— У меня к тебе несколько дел. Первое — обнаружили машину Тироша. На стоянке больницы Хадасса на горе Скопус, рядом с университетом. Я полагаю, что убийца перегнал машину, чтобы ее не нашли. Ключи остались в машине, таким образом, одна проблема разрешилась, а то в следственном отделе все время говорят, что нет ключей. Второе, — Белилати засунул рубашку в брюки и стер пот с лица, — профессор Арье Клейн прибыл в Израиль без семьи, в четверг после обеда, а не в субботу, а семья действительно приехала на исходе субботы. Третье: там есть одна — Яэль Эйзенштейн, психически неуравновешенная, ее поэтому освободили от армии — у нее тогда была связь с Тирошем.

Белилати победно глянул на Михаэля, явно ожидая возгласов удивления.

— Ну, ну, — Михаэль улыбнулся, — есть подробности?

Белилати обещал принести копии документов от психиатров «в течение нескольких часов». Михаэль не спрашивал, как офицер службы информации достал закрытые документы. За много лет работы с Белилати он знал, что тот привык «слегка» обходить закон, и предпочитал закрывать на это глаза.

— Я бы хотел знать, — сказал он, — проходит ли она сейчас лечение и у кого.

Белилати глянул обиженно:

— Ну что ты? Разве я когда-нибудь предоставлял тебе половину работы? До конца дня получишь полную картину.

Михаэль знал, что его слова для Белилати как красная тряпка для быка, — но ведь прошло несколько лет с тех пор, как ее освободили от армии.

— А точнее, четырнадцать с половиной.

Белилати взял пустую чашку из-под кофе, стоявшую на столе, и наклонил ее так, что гуща оказалась на стенке чашки.

— Кто-то не размешал тебе сахар.

Он улыбнулся и вышел из комнаты.

Зазвонил черный, внутренний телефон. Это был начальник полиции округа. Даже в минуты расслабления Арье Леви не позволял себе нарушить шаткий баланс официального обращения:

— Охайон, зайди ко мне.

В трубке раздались гудки.

Михаэль сделал гримасу, зажег сигарету и сразу же отправился к начальнику.

Тувье Шай сидел все там же.

— Еще немного — и я займусь вами, — сказал Михаэль. Лицо Тувье было совершенно бесцветным, взгляд лишен всякой реакции.

Михаэль взбежал по лестнице на второй этаж. Секретарша — «Гила начальника», как ее все называли, сидела в комнатке перед большим кабинетом Арье Леви.

— Он тебя ждет, — сказала она и тут же добавила: — Когда мы с тобой попьем кофе?

Она проложила копирку между двумя листами бумаги.

— Как дела? — бросил Михаэль и потушил сигарету в стоящей на столе пепельнице.

— Не спрашивай. Все утро звонили из Эйлата. Так как насчет кофе? — Она стала разглядывать свои длинные ногти, покрытые блестящим перламутровым лаком.

Он всегда удивлялся — как с такими ногтями можно выполнять работу, значительная часть которой связана с печатанием?

— Как только у меня выпадет свободная минутка, — ответил Михаэль. — У тебя все в порядке? Дети?

Она кивнула.

«Надо уделить ей немного внимания», — подумал Михаэль и на мгновение стал противен сам себе, особенно после того, как она доверчиво улыбнулась ему в ответ и сказала с глубоким вздохом:

— Все нормально. Слава Богу.

За большим столом сидел Арье Леви и барабанил пальцами по лежащему перед ним большому листу бумаги. Обычно на столе никаких документов не было — стопка бумаг лежала на углу стола.

— Садитесь, Охайон.

Михаэль попытался определить, в каком настроении начальство.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: кто-то сильно его рассердил. Михаэль терпеливо переждал поток ругательств, между которыми прозвучала следующая информация:

— Институты морской и судебной медицины подтвердили коллегам в Эйлате, что Додай действительно был убит. В Эйлате создана особая следственная группа, усиленная следователями из района Негева.

Основной причиной гнева начальства было решение о создании еще одной особой группы — из числа сотрудников всеизраильского отдела расследования особо тяжких преступлений.

— Короче, — Леви изрыгнул последние ругательства, — они просят, чтобы вы опросили свидетелей, дали свои выводы, а делом Додая будут заниматься они.

Михаэль Охайон слишком хорошо знал порядок, чтобы выходить из себя. Он удивился лишь быстроте развития событий.

— Какое звание у начальника управления полиции в Эйлате?

— Подполковник, — презрительно бросил Леви. — Есть у них еще один техник-криминалист, но нет лаборатории, поэтому они просили помощи в управлении еще в ту субботу. Когда первый же врач в «Йосефталь» сказал им, что смерть вызвана не естественными причинами, и высказал предположение, что Додай отравлен окисью углерода, они обратились в Институт морской медицины, послали туда баллоны и все его плавательное снаряжение.

Михаэль помолчал.

— Но ведь им почти сразу же стало ясно, что все ниточки идут отсюда, из Иерусалима, можно было предположить, что они обратятся к офицеру следственного отдела Южного округа и в конце концов все перейдет к нам.

— Да! — Леви повысил голос до крика, стукнул кулаком по столу. — Вот! Вот это меня и бесит! Потеряли столько времени, хотя ясно, что все расследование этого дела должно концентрироваться у нас. Мы им оказали такую помощь, а они воспользовались нашим доверием!

Он вытянул свои небольшие ладони, покрытые волосками на тыльной стороне, и взглянул на обручальное кольцо на толстом пальце. Михаэль припомнил истории, которые рассказывали о Леви, — о том, как он зарабатывал на жизнь, будучи подростком, как с трудом закончил учебу. Он старше меня, размышлял Михаэль, на пятнадцать лет, то есть ему пятьдесят пять, и его уже не будут повышать в должности.

— Мне не надо напоминать тебе имя офицера следственного отдела Южного округа. Короче, я хочу, чтобы ты задействовал свои связи и оказал давление на своего друга, подполковника Амнуэля Шорера, чтобы он в качестве офицера следственного отдела Южного округа поговорил с их людьми.

Как только Михаэль услышал подчеркнутое «ты», он уже знал все дальнейшее.

— И еще хочу тебе заметить, — продолжал Леви, — ты, конечно, популярная личность в СМИ, но я не предполагал, что через пять минут после твоего назначения руководителем следственной группы ты побежишь на ТВ и расскажешь им «чего-нибудь умного».

Михаэль зажег сигарету, чтобы выиграть время, и лишь потом спросил, о чем, собственно, речь.

— А ты спроси, и тебе скажут. Твое большое фото на весь экран, со всей твоей биографией в «Новостях» в полночь! «Капитан Михаэль Охайон, начальник особой следственной группы, который, как вы помните, успешно раскрыл то убийство и это…» Охайон, ты же не один работаешь!

— Я за ними не бегаю, — рассерженно ответил Михаэль, но шефа это уже не интересовало.

— Если ты хочешь получить кредит доверия, то пусть они передадут дело из Южного округа исключительно в наше распоряжение! Не хватало мне раскланиваться там перед твоим бывшим боссом Шорером, который вдруг заделался таким важным, что его секретарша уже трижды заявила моей Гиле, что его нет на месте! Что я должен об этом думать? Что все время, пока он был здесь, под моим началом…

Он резко оборвал речь, когда вошла Гила с двумя бутылками апельсинового сока. Выходя, она улыбнулась Михаэлю.

Соломинка треснула, и Михаэль стал пить прямо из бутылки, глядя на плющ за окном — покрытый пылью, но упорно ползущий по стене дома.

— Ладно, я поговорю с Шорером еще сегодня, но я уверен, что одного вашего слова хватило бы. Я знаю, что он вас очень ценит, — сказал Михаэль, опорожнив бутылку. Леви остановил на нем долгий подозрительный взгляд, затем смягчился и влажным от выпитого сока голосом сказал:

— Все-таки это твой случай, и ты должен заботиться о том, чтобы быть на виду (Михаэль кивнул), — а что хотела твоя девушка, как ее, которая только что заходила?

— Циля? Я просил ее организовать мне встречу с вами еще сегодня. Азария пролежит в больнице несколько недель, и я не представляю, кто будет координировать действия всей группы. Не то что я хотел бы находиться вне всего, но надо же быть реалистами, — проговорил Михаэль с тревогой, подняв глаза на начальника, который что-то чертил ручкой на бумаге. Леви рассеянно сказал:

— Ладно, я поговорю с Гиорой, чтобы он передал тебе информацию, но ты должен оставаться в центре событий, понял?

Он протер тонкие усы и лоб тыльной стороной ладони.

Лишь когда Михаэль вышел из комнаты, улыбнулся Гиле, погладил ее по щеке, он вспомнил, что не услышал той фразы, которой Леви обычно заканчивал беседу: «Здесь вам не университет!» Михаэль забеспокоился. Это было и хорошо, и плохо.

У двери его кабинета все еще сидел Тувье Шай, подперев голову руками, с локтями на коленях. Михаэль снова вышел из кабинета — назначить встречу с подполковником Амнуэлем Шорером, его предшественником в должности, а затем пригласил Тувье зайти в кабинет.

Ему пришлось подойти к Тувье, тронуть его за плечо — только тогда тот вышел из оцепенения и в панике вскочил с места. Лишь на мгновение в глазах Тувье блеснули искры жизни, и снова вернулось выражение глубокого безразличия.

Глава 9

Тувье Шай сидел напротив Михаэля и отвечал на все вопросы по-деловому, точно и быстро. Монотонным голосом он описал события последних часов пятницы, которые провел с Тирошем. Вначале он сосредоточился на описании обеда. Шауль Тирош ел овощной суп и шницель с картошкой, сообщил Тувье Шай, мигая, а сам он только пил бульон. Аппетита не было. Хамсин, объяснил он. После обеда, сказал Шай, они с Тирошем вернулись обратно в его кабинет. Он вошел внутрь (это тоже был ответ на вопрос) — нужно было кое-что взять.

— Что?

Тувье не протестовал, спросил лишь: «А зачем это нужно?» — однако ответ был по существу:

— Экзаменационный бланк, который подготовил Тирош для студентов.

Шауль просил передать его Адине в воскресенье для перепечатки.

На вопрос, готов ли он пройти проверку на детекторе лжи, Тувье ответил:

— Почему бы и нет?

Несмотря на прямые, конкретные, деловые ответы, Михаэль по ходу допроса становился все более напряженным. У него было такое чувство, будто перед ним тень, Тувье отсутствует, до него не достучишься. Допрашиваемый сидел все в той же позе — расслабленный, ладони на столе, — ни разу не взглянув на Михаэля. Он смотрел в небольшое окно за плечом следователя, словно оттуда до него доносились какие-то другие голоса, словно параллельно где-то происходила другая беседа. На вопросы типа: «Говорят, вы с Тирошем были в очень близких отношениях», он отделывался ни к чему не обязывающим кивком.

— Но если так, то убийство Тироша должно было сильно на вас повлиять, верно?

Тувье не прореагировал на это никак — не моргнул, с места не сдвинулся, только так же механически кивнул.

На вопрос о подводном плавании Тувье устало улыбнулся, отрицательно качнув головой: нет, он этим никогда не занимался.

Битый час Михаэль старался как-то оживить собеседника, втянуть его в беседу и наконец решил воздействовать шоком.

— Вы знаете, — он зажег сигарету, осознав, что и его собственный голос стал безжизненным, — смерть Додая была вызвана вовсе не трагической случайностью.

Плечи Шая слегка вздрогнули, как от озноба, Михаэль продолжил погромче:

— Его убили!

Дыхание Тувье Шая было единственным звуком в кабинете в ответ на брошенную Михаэлем «бомбу». Тувье Шай не издал ни звука.

— Это было вам известно? — Михаэль все больше нервничал, и это заставило его сжать челюсти. Тувье покачал головой: нет.

— Так что же вы почувствовали, когда я вам это сказал?

Тувье Шай ничего не ответил.

— Вам неинтересно, как это произошло?

Тувье Шай нагнул голову.

— Может, вы просто знаете, как был убит Идо Додай? — Гнев Михаэля нарастал, он едва удержался, чтобы не схватить Тувье за плечи и встряхнуть.

И вот тогда Тувье поднял голову и впервые взглянул в глаза следователю. За толстыми линзами очков Михаэль увидел слезы, которые не могли заслонить ужасное выражение глаз. Тувье как будто увидел в глазах Михаэля всю картину гибели Идо Додая — и как тот задыхался, и его тело, распростертое на песке. Тувье вздохнул, но ничего не сказал. Тонким слабым пальцем он протер глаза.

Лишь после того, как Михаэль прослушал запись этого допроса, до него дошло, что молчание длилось всего минуту; однако тогда, в кабинете, ему показалось, что длилось оно целую вечность. Молчание ни к чему не привело. Тувье Шай не желал его нарушить.

— Вообще-то не обязательно уметь плавать под водой, чтобы впустить угарный газ в баллон со сжатым воздухом. Вы в химии разбираетесь?

Тувье отрицательно покачал головой. Он начал говорить хриплым и слабым голосом:

— Вы не понимаете, я очень любил Идо.

— Любили? А как вы думаете, кто его не любил?

Снова отрицательный жест:

— Я не знаю, кто его убил.

Влага из глаз Тувье исчезла, и он снова стал смотреть куда-то за плечо следователя.

— Что же произошло там у вас на факультетском семинаре?

Тувье Шай выпрямился, его глаза на мгновение вспыхнули и снова погасли:

— Это был семинар на тему «Хорошая и плохая поэзия». Докладчиками были Тирош, Идо Додай и я.

— И что же там происходило? Было что-то особенное?

— Что значит особенное? Факультетский семинар, вам объяснить, что это такое? — В его голосе появились признаки жизни.

Михаэль сделал жест, как бы говоря: «Давай, объясняй», хотя у него было искушение сказать: «Не надо, я знаю университет, я защищал там диплом, который, кстати, удостоился награды».

Михаэлю не раз приходилось удерживать себя от того, что он называл «нарциссическими удовольствиями». Иногда он сознательно раскрывался перед подследственным с целью произвести на него впечатление, иногда — для того, чтобы пробудить доверие и уважение к себе у тех подследственных, что пребывали в плену своих предрассудков насчет полиции. На этот раз ему оказалось нелегко удержаться — он чувствовал, что люди из университета относятся к нему с некоторым пренебрежением. Ему было ясно, что даже упоминание о его университетском прошлом не произведет на Тувье впечатления.

— Факультетский семинар, — стал энергично объяснять Тувье, — это форум, на котором занимаются теоретическими вопросами. Кто-то может представить статью перед публикацией, или главу из кандидатской диссертации, или исследовательскую работу на звание магистра. Мы проводим семинары примерно раз в месяц.

Михаэль вообразил, как Тувье стоит перед студентами, как может пробудить у них интерес и даже говорить с энтузиазмом.

— Я так понял, что на последнем семинаре было что-то необычное — на том, что прошел в прошлую среду: телевидение, СМИ…

Лишь после того, как Михаэль просмотрел фильм, отснятый на семинаре, он впервые почувствовал к Тувье уважение, смешанное с жалостью, но сейчас, во время первой встречи, он совершенно не понимал подследственного.

— Да, СМИ, — задумчиво повторил Тувье Шай, — это из-за Шауля; СМИ, как вы их называете, его очень любили.

Он снова ушел в себя, уставившись на носки своих туфель.

Глубокое безразличие, в которое он был погружен, стало непроницаемой броней. Михаэль все больше злился, ощущая собственное бессилие. У него появилось желание причинить боль собеседнику, пробив эту броню. Он мог объяснить это рационально, но понял, что первичным было именно желание причинить боль, а затем уже появились рациональные объяснения. Что-то в поведении подследственного сбивало его с толку, но он не понимал, что именно. Может, думал он впоследствии, отсутствие в Тувье страха, когда он услышал о насильственной смерти Идо Додая. Ведь эта весть была для Шая явно неожиданной, тем не менее она не пробудила в нем ни страха, ни гнева. Как будто главное он знал, а подробности его не интересовали.

— Но вот Тироша, — услышал Михаэль свой собственный голос — резкий, жесткий, высокий, — Тироша вы не так уж сильно любили.

Тувье отреагировал не сразу, снова поднял глаза на следователя, и в них мелькнула какая-то тень.

«Он немного заинтригован», — подумал Михаэль, ожидая, что подследственный попросит разъяснения, но этого не последовало.

— Так, может, вы убили Шауля Тироша? — Михаэль глянул на тонкие руки Шая, узкие плечи, дряблое, расслабленное тело.

— Вам, разумеется, вольно так предполагать, — устало сказал Тувье Шай, — но я в точности изложил вам факты.

Следующий вопрос: «А какие у вас были побуждения его убить?» — Михаэль не задал, сам не зная почему.

Работники экспертного отдела, которые потом слушали запись допроса и видели его протокол — Тувье Шай подписал его не читая, — заметили, каждый в отдельности, что Михаэль весьма деликатно обошелся с подследственным — в нужный момент не задал вопроса о побудительных мотивах убийства.

— Ладно, это твой метод — выглядеть вначале мягким. Почему бы и нет? — сказал Эли Бехер осуждающим тоном. — В конце концов, мне это кажется большим издевательством над подследственным, чем мой способ — начинать сразу с побудительных стимулов к преступлению.

Итак, Михаэль Охайон этого вопроса не задал. Вместо этого он спросил:

— Кто видел вас, когда вы уходили из университета?

Тувье Шай пожал плечами и равнодушно произнес:

— Не знаю.

Снова наступило томительное молчание. Михаэль нарушил его вопросом:

— Может, вы расскажете, что обычно стояло на столе Тироша в кабинете на горе Скопус?

Не удивившись такому отклонению от темы, Тувье начал перечислять:

— Маленькая персидская пепельница, большой конторский ежедневник, семинарские работы в правом углу, индийская статуэтка.

— Какая именно?

— Статуэтка бога Шивы, довольно старинная, величиной с ладонь, из бронзы и меди.

Михаэль осторожно глянул на допрашиваемого — никаких изменений в выражении лица он не приметил, да и в голосе тоже.

— И что вы делали потом? — Следователь снова заметил, что Тувье не пытается уклониться от вопроса, не спросил: «После чего?», чтобы выиграть время.

— Пошел в кино.

— Куда? — Михаэль стал что-то чертить на лежащем перед ним листе.

— В Синематеку, — ответил Тувье, как будто это было само собой разумеющимся.

— Какой фильм вы смотрели?

— «Конькобежец». — Глаза Тувье на минуту вспыхнули и снова погасли.

— С кем вы были в кино? — Михаэль с силой прижал шариковую ручку к бумаге.

— Один.

— Почему?

Тувье непонимающе взглянул на следователя.

— Почему вы пошли один? — повторил Михаэль.

— Я всегда хожу один в кино по пятницам — я вообще часто хожу один в кино. Мне так нравится.

— Вы в первый раз смотрели этот фильм?

— Нет, — он покачал головой, — в третий, — и снова взгляд его блеснул и погас.

— Я так понял, вам нравится этот фильм? — спросил Михаэль как бы между прочим. Тувье кивнул. — А кто сидел рядом с вами?

Тувье пожал плечами:

— Не знаю.

— Вы там никого не встретили из знакомых? Кто-нибудь вас там видел?

— Я не обратил внимания, не знаю, — сказал Тувье, поразмыслив.

— Может, у вас билет остался?

— Нет, — уверенно произнес Тувье.

— Откуда вы знаете?

— Потому что он мне мешал и в конце фильма я его выбросил.

— Может, вас помнит билетер? Кассир?

— Во-первых, кассирша и билетерша — молодые девушки, во-вторых — не знаю. Не думаю.

— Но ведь вы часто туда ходите?

— Да, но это для меня не массовое мероприятие. — Он снова опустил глаза.

— Ну хорошо, мы это проверим, — предупредил Михаэль. Тувье пожал плечами. — Когда кончился фильм?

— Примерно в четыре тридцать. Точней не помню. В программке написано, сколько длится фильм, можно проверить.

— Ладно, проверим. А что вы делали после кино?

— Болтался, — он снова смотрел за плечо следователя, в окно.

— Где? — нетерпеливо спросил Михаэль. Тувье не давал никакой информации без наводящих вопросов. Вместе с тем у Михаэля не было ощущения, что он что-то утаивает, лишь тревожное чувство, что Тувье где-то не здесь.

— Я пошел домой пешком, через Яффские ворота Старого города, до Рамат Эшколь[12].

— А что с машиной? Есть у вас машина?

— Есть. «Субару». Я ее оставил утром дома, на стоянке.

— Вы всегда ходите пешком?

— Не всегда, но иногда по пятницам я хожу пешком.

Михаэль ожидал дополнительных разъяснений, но их не последовало.

— Я хочу понять. Вы шли пешком с горы Скопус в Синематеку[13] и потом — из Синематеки домой?

Тувье Шай кивнул.

— Нет, — ответил он на следующий вопрос в том же духе, без всякого раздражения, — я никого из знакомых не встретил. А может, не заметил. Когда я пришел домой — точно не помню. Вечером. Уже было темно. — Он снова наклонил голову, глядя в пространство между столом и своими ногами. Михаэль видел лишь его светлые ресницы, красноватые, будто воспаленные веки, жиденькие бесцветные волосы. — Жена была дома, но она спала.

— Раз мы уже дошли до вашей жены, — Михаэль зажег сигарету, — как вы относились к ее особым отношениям с Тирошем?

Михаэль надеялся, что огонек сигареты «поддаст огня» «горячему» вопросу. По сути допрос лишь начался. С этого момента он мог получить любое, даже самое драматическое развитие.

К удивлению Михаэля, Тувье Шай не стал протестовать. Выражение «особые отношения» его не удивило, он не потребовал дополнительных разъяснений. Он молча поднял глаза на следователя. В его взгляде было презрение к роду человеческому в целом и к следователю в частности. Тонкие губы на мгновение искривились.

— Как вы относились к тому, что у вашей жены был роман с Тирошем? — повторил вопрос Михаэль.

Тувье смотрел на него и кивал. Его взгляд был полон отчаяния и презрения. Михаэлю было неясно, относится ли это презрение к нему самому или к сути вопроса.

— Так как вы к этому относились? — Михаэль ждал ответа.

Поскольку ответа не последовало, Михаэль тихо сказал:

— Вы ведь знаете, что это распространенный мотив убийства.

Тувье молчал.

— Доктор Шай, я предлагаю вам ответить, если вы не хотите остаться здесь под арестом. Я вам говорю, что у вас был повод для убийства Тироша и была для этого возможность. У вас нет свидетелей, вы говорите, что были в кино, шатались по улицам, никого не встречали. Так что пришло время говорить серьезно. Или вы действительно хотите, чтобы вас арестовали по подозрению в убийстве?

— Я понял, — кивнул Тувье Шай.

Михаэль Охайон ждал.

— Сколько времени продолжался роман вашей жены с Тирошем?

— Несколько лет. Я бы предпочел не употреблять слово «роман».

— С каких пор вам стало об этом известно? — Михаэль проигнорировал замечание, вызвавшее в нем новую волну гнева. Он не понимал, в чем причина этого гнева, но отчетливо сознавал, что совершенно не понимает сидящего перед ним человека.

— Я думаю, с самого начала, а два года назад я убедился в этом собственными глазами.

— И что же вы при этом чувствовали?

— У меня были, разумеется, смешанные чувства, но это никак не связано со смертью Тироша.

— С кем вы об этом говорили?

— Ни с кем.

— И с женой тоже?

— И с ней тоже.

— А с Тирошем?

— Нет. Я ни с кем об этом не говорил. Это мое личное дело.

— Согласитесь, — Михаэль удивился своему сдержанному тону, — ведь можно полагать, что при таком раскладе у вас был мотив для убийства?

Тувье кивнул.

— Доктор Шай, — Михаэль был в отчаянии и чувствовал себя как волхв, который заклинает покойника восстать из гроба, — вы любите свою жену?

Тувье кивнул — не то подтвердил вопрос, не то просто в знак того, что понял его.

— Это очень сложные вещи, — вдруг сказал он, — гораздо сложнее, чем то, с чем вы сталкиваетесь каждый день. Мы — люди необычные, это очевидно.

Михаэль посмотрел на него с удивлением. Меньше всего он ожидал подробного ответа Тувье на этот свой вопрос.

— Я не надеюсь, что вы меня поймете, — продолжал допрашиваемый, — я с женой на эту тему никогда не говорил, и Шауль со мной об этом тоже избегал говорить. Но если бы я был следователем полиции, я бы спросил себя: «С чего это вдруг он стал бы убивать его после стольких лет такого рода отношений?»

На этот раз замолчал Михаэль. Он глядел на собеседника и думал: если бы эта история попала в прессу, Тувье был бы представлен как нелюдимый, жалкий человек, смирившийся с безысходностью ситуации. Однако за его отчаянием Михаэль ощущал силу.

Надо выходить из этого раунда, подумал он, здесь другие правила, надо рассмотреть ситуацию с его точки зрения. Если он смирился с тем, что у его жены был роман с Тирошем, то что бы он НЕ смог принять? Что бы могло подвигнуть его на убийство?

— Доктор Шай, вы, наверно, знали, что у Тироша была интимная связь и с женой Идо Додая.

Тувье даже не старался скрыть гнев, блеснувший в его глазах:

— Не знал. Но зачем вы мне это говорите?

— Если любовная связь Тироша с вашей женой, — Михаэль подчеркивал каждое слово, — не возбудила в вас ненависти к нему, так, может, тот факт, что он оставил ее, толкнул вас на убийство?

— Кто сказал, что он ее оставил? У Шауля могло быть несколько связей одновременно.

— И все-таки это вас раздражает, — Михаэль глянул Тувье в глаза и с удовлетворением отметил, что презрительное выражение из них напрочь исчезло.

— Да, — Тувье как бы удивлялся собственной реакции, — но вовсе не по той причине, на которую вы намекаете.

— А на что я намекаю, как по-вашему? — Михаэль подался вперед и оперся о стол.

— Вы полагаете, что я до такой степени был солидарен с Рухамой, что мог бы убить Тироша из-за того, что он, как вы сказали, ее оставил. Интересная версия. Даже глубокая, я бы сказал. Но неверная.

Его глаза снова поблекли, лицо приняло безразличное выражение, он опять опустил голову.

— Так чего же вы сердитесь?

Тувье пожал плечами:

— Не могу определенно сказать. Я был с Шаулем очень близок.

Михаэль заметил, что Тувье никак иначе не называл свои отношения с Тирошем.

— Но? — спросил Михаэль.

— Без всяких «но». Шауль Тирош был вне добра и зла, если применять ницшеанский термин. Вы вряд ли поймете, о чем я говорю.

— Доктор Шай, вы готовы пройти проверку на детекторе лжи еще сегодня?

Тувье Шай кивнул. Как видно, это его не напугало.

Михаэль попросил его подождать в соседней комнате и выключил запись.

Было уже почти четыре, когда он отвел Тувье к Эли Бехеру с просьбой подготовить подследственного к проверке на ДЛ — детекторе лжи.

— Если мы дадим ему двадцать четыре часа на то, чтобы созреть, то сможем проверить его завтра после обеда, я надеюсь, — сказал Михаэль. Он попытался преодолеть ощущение бессилия, которое обычно не было ему свойственно в подобных ситуациях. Он чувствовал, что Тувье Шай говорит ему правду, и вместе с тем у него было ощущение, что он сам не понимает как следует эту правду.

Было что-то успокаивающее в том, что Тувье пройдет проверку на ДЛ. Он ведь спросил Шая — готов ли он проверяться сегодня же, хотя прекрасно знал, что проверка на ДЛ требует дополнительной работы и времени. Вопросы для ДЛ готовятся заранее.

— У Цили есть сандвич для тебя, ты с голоду не умираешь? — спросил Эли Бехер, проведя рукой по своим темным кудрям. Михаэль подтвердил, что действительно голоден, и вдруг вспомнил, что снова не успел оплатить счет за электричество.

«Дело кончится тем, что у меня отключат свет», — подумал он.

Эли Бехер участливо пощелкал языком и поднял трубку зазвонившего внутреннего телефона:

— Да, он у меня. А кто его просит?

Он глянул на Михаэля, послушал и положил трубку:

— Они по твоей просьбе привезли Рухаму Шай, жену доктора Шая. Циля говорит, что она ждет в комнате заседаний.

Михаэль глянул на часы — 4.01, и в его сознании, как в ускоренной съемке, пронеслись: счет за электричество, Юваль, ожидающий его дома, Майя, которая не звонит и не приходит уже несколько дней.

«Внешняя жизнь» — говорила Циля, когда подходило к концу очередное расследование. Мир за пределами здания полиции пробуждал в нем жгучую тоску, будто у него с этим миром — далеким, недосягаемым — не было никаких связей. С утра он довольно близко познакомился с четырьмя ранее неведомыми ему людьми, узнал об их мировоззрении, о стиле их жизни. И теперь ему предстоит знакомство с еще одним «ребром» этого сложного многоугольника.

Он был рад, что назначил встречу с Шорером в городском кафе. До встречи есть еще два часа.

— Я начну с ней работать, — сказал он.

— Циля просила передать, что организовала тебе на десять часов просмотр заказанного тобою фильма. Ты хочешь, чтобы все присутствовали?

Михаэль кивнул:

— Если у тебя еще есть силы после вскрытия трупа.

Некое чувство вины вкралось в его голос. Эли Бехер вроде бы прямо не отреагировал. Он начал подробно описывать процесс вскрытия. Все подтверждало то, что передал Гирш по телефону и было уточнено при анализе содержимого желудка. Отравления не было — вся еда в желудке оказалось чистой. Это был ответ на вопрос, тревоживший Михаэля.

— Так забрать тебя к десяти? — спросил Эли.

— Нет, я сам доберусь.

Чувство отчаяния, возникшее у Михаэля во время допроса Тувье, не проходило так же, как чувство глубокой усталости и безразличия. Он вернулся в свой кабинет и попросил Цилю по внутреннему телефону пригласить Рухаму Шай, не понимая при этом, откуда у него возьмутся силы еще на один допрос.

Глава 10

— Вот и все, что, как мне кажется, нам известно на данную минуту, — сказал Михаэль Амнуэлю Шореру. Тот сломал очередную спичку и кинул ее в пепельницу, переполненную окурками и обгорелыми спичками.

Они сидели в садике кафе Дома-музея Анны Тихо. Вокруг было полно народу. Столики стояли в помещении на первом этаже, однако большинство посетителей предпочитало сидеть снаружи, в саду, вдыхая вечерний воздух, остывающий после сухого жаркого дня. Над круглой площадкой сада распростерлось темное небо без звезд. Михаэль видел со своего места мощные дубы и тополя, которые выглядели черными и угрожающими.

С соседнего стола доносились взрывы женского смеха — две немолодые женщины перешептывались и время от времени визгливо хохотали, что заставляло Михаэля нервничать еще больше. Он напоминал усталого ребенка, который не хочет признаваться себе в том, что устал, поэтому то, что над ним хлопочут, пробуждает в нем злость и гнев.

Амнуэль Шорер допил пиво, вытер губы:

— Когда Тирош распрощался с Рухамой Шай?

— В четверг утром. Ее отпечатки пальцев найдены в его кабинете на столе. Ему даже не хватило терпения повременить с этой встречей, назначив ее в другом месте.

— Может, он боялся сцен с ее стороны?

— Если бы ты ее видел, то понял бы, что она не способна устраивать сцены.

— А как с этими баллонами, — спросил Амнуэль Шорер, — ты еще не выяснил, где можно достать угарный газ?

— Выяснил. В любой химической лаборатории, в лаборатории физики университета. Можно даже заказать на дом у агентов по торговле химикалиями.

— А нигде не было в последнее время взломов?

Пока молодая официантка ставила на стол кофе, Михаэль вспомнил маленькое кафе возле Русского подворья, где они с Шорером сиживали десятки раз… Амнуэль обыкновенно пощипывал свои пышные усы — два года назад он сбрил их. Говорил Шорер рублеными фразами, смысл которых порой доходил до Михаэля лишь потом, после беседы.

Размешивая сахар в кофе, Михаэль сказал, что ничего не знает о случаях взлома. Хотя, заметил он, нельзя сказать, что там существуют надежные средства защиты; я говорил с одним химиком — ответственным за лабораторию. Он сказал, что ключи от нее есть у всех, кому не лень, так что просто нет необходимости во взломе.

Михаэль говорил рассеянно, ибо все еще был погружен в состоявшийся недавно разговор с Рухамой Шай.

Она вытянула из него последние силы. Рухама не была напугана, однако у нее была шоковая реакция на происшедшее, и потому она долго не могла сосредоточиться на вопросах. Лишь после того, как ему пришлось настойчиво напомнить ей, насколько шатко положение ее мужа, из нее полился словесный поток, но ответы ее были чисто механическими, лаконичными, напоминавшими ответы Тувье. Из них он выяснил, что ее связь с Тирошем в самом деле прекратилась.

— По чьей инициативе?

Она опустила глаза: «По его». На вопрос почему, она упомянула Рут Додай. Она сказала, что спала с утра четверга до второй половины дня воскресенья. Она утверждала, что не знала, дома ли Тувье. Несмотря на шоковое состояние, ее почти не поразило известие об убийстве Тироша, и в этом была своя логика. Она реагировала на это известие с некоторым непониманием — и сейчас упорно настаивала на том, что ничего об этом не знала. Он напомнил ей о детекторе лжи, она пожала плечами:

— Мне скрывать нечего.

Так же, как и в случае с Тувье, Михаэлю казалось, что она словно бы отсутствовала. Он несколько раз задавал себе вопрос: что такой человек, как Тирош, мог в ней найти? Ее зеленовато-карие глаза ничего не выражали. Он рассматривал ее худые руки, тонкую шею, отвисшую нижнюю губу — прямо как у плачущего клоуна; гладкую, но очень тонкую, почти прозрачную кожу. Он представлял себе, как она однажды состарится, ее кожа лопнет в один момент и под ней обнажится другая — изборожденная морщинами. Он вспомнил, как говорил Шореру: «Путь мужчины к сердцу женщины меня поражает».

Мысль о поездке на телевидение для просмотра фильма нервировала его, и он надеялся, что эта взвинченность поможет перебороть усталость.

— Ты слишком много кофе пьешь, — выговаривал Шорер, — и куришь слишком много. В твоем возрасте это уже не шутка, нужно беречь организм. Почему бы тебе не бросить курить? Посмотри на меня, даже если ты мне предложишь сигарету, я не возьму. Не получу удовольствия. Вот уже четыре года я не притрагиваюсь к куреву.

Михаэль улыбнулся ему. Его всегда трогала любовная забота Шорера о его здоровье.

— Да, я поправился с тех пор, как бросил курить, — с вызовом произнес Шорер, коснувшись своего живота, — но я это уберу.

Он сунул в рот обгорелую спичку и замолчал. Затем вынул и учительским жестом ткнул ею в сторону Михаэля:

— Это ведь не так просто — выпустить из баллона сжатый воздух и наполнить его угарным газом, чтобы у баллона остался тот же вес. Речь идет о двух баллонах. Я готов участвовать в этом — выяснить, у кого был доступ в химлабораторию или кто сделал заказ в химической компании. Затем надо подумать о мотивах убийства. Это не так просто.

— Я уже думал об этом и начал поиски, но пока не вижу, у кого была связь с химлабораторией, впрочем, этим сейчас занимается половина следственной группы. Я знаю одно: Тирош был дома у Додаев и дважды заходил в кладовку. Один раз — когда Идо был за границей и второй — когда он вернулся, у них была проблема с электричеством, сказала его жена, и он там что-то чинил в кладовке, а там были баллоны и все подводное снаряжение.

— Надо учитывать, — сказал Шорер, помолчав, — что операцию с баллонами можно было проделать заранее, и это никак не связано со временем и с алиби.

— Это мог сделать и Тирош, — сказал вдруг Михаэль.

Шорер глянул на Михаэля, улыбнулся и сказал укоризненно:

— У тебя что, есть информация, которую ты от меня утаил? Ну скажи, зачем Тирошу убивать своего лучшего ученика? Так ты мне говорил, во всяком случае.

— Не знаю, я просто так сказал, — рассеянно ответил Михаэль.

— Ты не просто так сказал. Раньше ты говорил про кладовку, что он там был, — запротестовал Шорер, глянув на пустую пивную бутылку.

— Я не знаю, — колебался Михаэль, — но он единственный, о ком мы знаем, что он был в кладовке, — кроме тех, кто живет в этом доме. Кроме того…

Михаэль замолк.

— Кроме того? — не отставал Шорер.

— Не важно, с этим можно подождать.

Шорер вернул беседу в прежнее русло, спросил о родственниках Тироша и о женщинах, которые у него были:

— Ты не можешь знать, был ли он женат в прошлом. Надо спросить того, кто его знал со времени его прибытия в Израиль. Так, как ты его описываешь, похоже, что он мог жениться молодым, лет в двадцать, а затем сбежать от жены. Может, и ребенок у него есть, возможно, внебрачный.

Шорер стал что-то чертить на бумажной салфетке обгорелой спичкой, которую вынул из переполненной пепельницы. Михаэль напомнил об Арье Клейне, заметил, что и Аронович знал Тироша с давних пор, но никакой душевной близости между ними не было.

— Я так понимаю, — сказал Михаэль, — что Тирош особенно ценил Клейна, уважал его и даже побаивался. Было время, когда он часто бывал у него в гостях. Но с Клейном я еще не беседовал.

Шорер критически взглянул на него:

— Как не беседовал? Ты ведь говорил, что он прибыл в Израиль еще в четверг, а не в субботу, как ожидали на кафедре.

— Из того, что он сообщил на кафедру, что прибудет в субботу, ничего не извлечешь, — улыбнулся Михаэль, глянув на часы, показывавшие девять. Они сидели здесь уже три часа. — Если бы ты видел, как на него все набросились, когда он появился, ты бы понял, почему ему понадобилось скрывать дату своего приезда. Ты пойдешь со мной смотреть фильм?

— Теперь мы можем снова поговорить о Тироше — в связи с баллонами, — сказал Шорер, когда они вышли из здания телецентра. На улице было уже темно, лишь несколько машин проехали мимо, мигая желтыми огнями. Михаэль остановил машину у дома Шорера. Они сидели молча.

— Тирош был в доме у Додаев две недели тому назад, когда Идо Додай вернулся из США. Идо не было. В доме случилось короткое замыкание, и Тирош спустился в кладовку, чтобы принести запасную пробку. Жена Идо спустилась с ним, они были там недолго. Мы сделали серьезный обыск, но ничего не нашли, — объяснил Михаэль.

— А что вы надеялись там найти? — спросил Шорер, держась за ручку машины. — Гвоздику?

— Да нет, я и не надеялся обнаружить что-то серьезное, какие-то явные улики. Теперь, если там даже окажутся отпечатки его пальцев, это нам ничего не даст.

— Так надо узнать, доставал ли он баллоны с угарным газом, — Шорер вышел из машины, — ясно, что между ними что-то произошло.

— Не помню, говорил ли я тебе, что в доме Тироша найдены отпечатки пальцев Додая — на бутылке.

— Не говорил, — с нажимом сказал Шорер, возвращаясь в машину, — какая еще бутылка?

— Бутылка шоколадного ликера.

— Шоколадного ликера? — с отвращением повторил Шорер.

— Да, это единственное, что Додай вообще пил, так сказала его жена; вина, крепких напитков он не употреблял. Во всем доме Тироша отпечатки пальцев Додая найдены только на этой бутылке.

— Ну? — нетерпеливо произнес Шорер.

— Рухама Шай сказала, что Тирош к этому ликеру не притрагивался, он держал его только для гостей. Поэтому я думаю, Додай вернулся из США за пятнадцать дней до своей гибели и за это время (или до своего отъезда) он побывал у Тироша.

— Почему же ты мне этого раньше не сказал? Когда он там был?

— Это установить невозможно, — сказал Михаэль глуховато, — жена Додая не знала, куда он ходил по вечерам. Он уходил, возвращался, так что установить невозможно. До его отъезда в США все было нормально, тогда она еще знала, куда он ходит. Она говорит, что у него не было обыкновения захаживать к Тирошу, так что это была встреча необычная.

— То есть, — сказал Шорер решительно, держась за ручку дверцы машины, — это означает, что они встречались до семинара, но после того, как Додай вернулся из Америки, и что между ними произошло какое-то столкновение.

Михаэль молчал. Шорер продолжал:

— Ты видел лицо Тироша в фильме? У него был удивленный взгляд, он как будто был в шоке от слов Идо.

— Да, меня это впечатлило, — сказал Михаэль, — его лицо выражало скорее страх, чем удивление, как будто он не ожидал, что случится на этом семинаре…

— Ладно, — нетерпеливо сказал Шорер, — надо выяснить, занимался ли Тирош баллонами. — Он открыл дверцу машины, вышел, нагнулся к окну и с улыбкой сказал: — Мы в жизни делали и более сложные вещи. Спокойной ночи!

И постучал по пыльной крыше машины.

В час ночи Михаэль Охайон затормозил на стоянке у своего дома и медленно вышел из машины. В его сознании все еще звучали обрывки беседы. Он вспомнил книгу Анатолия Фарбера в серой обложке, которая лежала у его кровати, и задался вопросом: что же заставило Идо Додая поставить под удар свою научную карьеру, когда он решил подвергнуть критике политические стихи Тироша? Вспомнил он и семинар.

Михаэль закрыл машину. Ему предстояло на несколько часов погрузиться в мир поэзии.

Снаружи не было видно, есть ли свет в квартире. На улицу выходило только окно кухни, остальные окна дома, стоящего на гребне горы, смотрели на пересохшее русло. Так же, впрочем, как и в других домах во многих районах Иерусалима, особенность его квартиры заключалась в том, что к ней нужно было спуститься на один этаж. Утром квартиру заливал яркий свет.

Это была его третья квартира со времени развода. Он жил здесь уже четыре года и старался относиться к ней как к постоянному жилью. Разведясь с Нирой, он понял, что, возможно, у него больше никогда не будет своего дома, и с тех пор старался к каждому своему жилью относиться как к постоянному. У меня нет вазонов, вдруг подумал он, увидев в парадном кактус, за которым ухаживал кто-то из домкома. Квартира его содержалась в порядке, что-то всегда было в холодильнике. Мебель, которую он постепенно покупал, делала квартиру уютной и для Юваля.

В ней были три небольшие комнаты, балкон, выходящий на зеленый газон. В гостиной стояли коричневый диван и два старых кресла, которые он приобрел по случаю, — они не подходили по цвету к дивану и были слишком громоздкими для маленькой комнаты. Однако он находил их удобными и надеялся, что когда-нибудь сможет поменять обивку.

Возле голубого кресла стоял торшер, на полу лежал большой ковер, который он получил от матери после развода. На тумбе в углу стояли стереосистема и телевизор, на этажерке у кресла — книги, которые он особенно любил: все произведения Джона Ле Карре — на иврите и на английском, «Избранные стихи» Натана Альтермана, «Разные стихи» Натана Заха, «Стихи на каждый день» Авидана, «Стихи для сыновей» Тироша, «Мадам Бовари» Флобера на французском, два тома Флоренского о царской России, рассказы Чехова и повести Гоголя, отдельные тома «Человеческой комедии» Бальзака на французском, «Шум и ярость» Фолкнера; номера журнала «Зманим»[14], в одном из которых была опубликована его статья о гильдиях в эпоху Ренессанса. Под телефоном лежали счета за воду и электричество.

В голубом кресле, с поджатыми под себя ногами сидела Майя, ее коленки выглядывали из-под светлой хлопковой юбки. В комнате горел лишь торшер, и в его свете поблескивали ее рыжеватые с проседью волосы. Она глянула на Михаэля и ничего не сказала.

По установившейся в комнате тишине — она даже радио не включила — Михаэль понял: случилось что-то серьезное.

Ее тело полностью расслаблялось лишь во сне. В остальное время она была чрезвычайно активна. Она выстукивала пальцами ритм музыки — музыку она слушала постоянно — и когда готовила еду, и даже если забегала на минутку. Обычно она говорила не умолкая, при этом что-то стряпала, и слушала музыку одновременно. Когда она ждала его здесь, в квартире, он заставал ее либо на кухне, либо на диване, погруженной в книгу — брови насуплены, руки беспрерывно теребят покрывало. Порой, когда она уставала, то устраивалась в голубом кресле, глядя в телевизор, с книгой на коленях. Никогда он не видел ее в такой позе, как сейчас — в кресле, с поджатыми под себя ногами, глядящей в окно. Такое выражение лица он видел у нее лишь несколько раз за все годы знакомства с ней, оно появлялось и исчезало, она предпочитала ничего не объяснять. Теперь она словно застыла. Отчаяние и одновременно отрешенность читались в ее лице, как у человека, настигнутого несчастьем, которое он не может предотвратить. Это заставило его промолчать.

Он уселся в другое кресло, с цветной обивкой, положил ключи на журнальный столик. Приблизиться к ней он не решился. Зажег сигарету. Семь лет они были вместе, и все же бывали минуты, когда он не решался подойти к ней. Михаэль ждал. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он спросил: что случилось? Только услышав холодок в ее голосе и увидев, как дрожат ее руки, он понял, насколько испуган.

Майя глядела на него потухшим взором, беззвучно шевелила губами, прежде чем ей удалось дрожащим голосом выговорить, что они должны на некоторое время расстаться.

Такое она предлагала впервые. Раньше он всегда был инициатором расставания — не мог вынести ее двойной жизни, того, что часы, проведенные ими вместе, были ворованными.

Еще в начале их отношений она запретила ему говорить о ее муже, обсуждать причины, из-за которых она не может быть с ним, Михаэлем, постоянно. Она упоминала лишь свою дочь Дану, которой было три года, когда они встретились. Он, разумеется, знал, где она живет, и даже узнавал голос мужа, когда звонил ей, а тот брал трубку. В тот вечер, когда они познакомились, он нашел ее адрес и телефон в телефонной книге: «Вольф, Майя и доктор Генри, нейрохирург». Он представил себе ее шикарную квартиру на улице Хативоним, ее мужа — возможно, седого, возможно, старше ее, без сомнения, представительного. В первый год их связи Михаэль даже гордился тем, что она уходила из своей шикарной квартиры, от мужа-врача — к нему. Он даже представлял себе звуки фортепиано в их квартире. Через год он рассказал ей об этом, подтрунивая над собой. Она рассмеялась, но не стала разубеждать его. Он никогда не рассказывал ей о том, что порой стоял на ее улице, поджидая ее, но лишь однажды ему удалось увидеть мужа, с которым она вышла под руку. Муж был небольшого роста, худощавый, шел медленно. Михаэль поехал за ним в больницу Шаарей Цедек, где тот работал, зашел в отделение неврологии и пытался найти его по табличке с именем, которую носят врачи, но это ему не удалось.

Михаэль не смог бы сказать, когда, в какой момент Майя превратилась из соучастника мимолетного приятного приключения в необходимого ему человека, к которому он привязался всей душой. Он часто вспоминал длинные ночи, проведенные в одиночестве, — после того как безуспешно пытался найти ей замену. Иногда ему казалось, что уже с первой их встречи — случайной и странной — Майя стала женщиной его жизни. Теперь, перебирая в памяти их многолетние отношения, он припоминал все подробности.

Когда они познакомились, он не мог предвидеть, как будут развиваться события. Однако на вопрос, а если была бы возможность предвидеть, стал бы он что-то менять? — Михаэль не колеблясь ответил бы: нет, пусть бы все повторилось как было.

Он холодно спросил, не хочет ли она кофе. Она отрицательно покачала головой.

Она ничего не хотела. Лишь полного внимания.

— Очень все непросто, — сказала она, теребя подол юбки, — дело в моем муже.

Михаэль был в шоке. Майя никогда не говорила «мой муж», даже имени его не упоминала. Ему тоже обычно удавалось отталкивать от себя мысли о нем. Однако он всегда чувствовал, что за ее радостью от встречи с ним таится глубокая грусть. В этой опытной и уверенной в себе женщине скрывалась маленькая испуганная девочка. Наверно, в каждой уверенной в себе женщине таится испуганная девочка.

Но было в Майе и нечто другое. За ее детской наивностью, неуверенностью, чувствовал он, скрывается что-то пугающее. Что это было, он точно не знал, однако отчетливо чувствовал, что в ней таится некая трагическая сила. И вот теперь эта сила реализовалась в словах.

— Рассеянный склероз, — сказала Майя отчужденным тоном, — до сих пор процесс шел очень медленно, но он уже год в инвалидной коляске, а теперь, по-видимому, уже с постели не встанет.

Сигарета в руках Михаэля осталась незажженной. Он смотрел на нее с недоверием.

— Не может быть, чтобы ты не знал — мы ведь живем в Иерусалиме. Я была уверена, что ты знаешь, но притворяешься, что пребываешь в неведении, — чтобы не осложнять себе жизнь. Ведь ты же, в конце концов, известный сыщик. Ну а он врач, и мы в таком районе живем — да по тысяче других причин ты мог об этом узнать.

— А когда мы познакомились?..

— Уже десять лет, — кивнула она, — процесс шел очень медленно. Ему сорок семь сейчас.

Значит, Майя младше его на десять лет, подумал он и устыдился.

— Я бы не оставила его, даже если бы он не был так болен. Я бы просто не позволила себе, чтобы наши отношения зашли так далеко.

Михаэль ненавидел слово «отношения». И разве можно контролировать глубину своей любви? Он старался сохранить непроницаемое выражение лица, сдерживался, чтобы ничего не сказать.

— Не спрашивай меня — почему, но я не собираюсь отдавать его в больницу. Я намерена сама за ним ухаживать дома, насколько это будет возможно. Я не знаю, как справиться с этими переходами от той жизни к этой, не говоря уже о чувстве вины.

Никогда раньше Михаэль не был так ошеломлен, как в этот момент. Перед его мысленным взором пронеслись, словно в фильме, все события, начиная с их первой встречи.

Однажды ночью он ехал из Тель-Авива в Иерусалим и после поворота на Гееномскую долину увидел стоящую машину и склоненный над ней женский силуэт. Он остановился. Был час ночи. Михаэль Охайон, начинающий инспектор отдела расследований тяжелых преступлений, молодой и уже разведенный, любитель приключений, открытый каждой женской улыбке, подошел к этой женщине — она улыбалась, опершись на капот машины. Даже в слабом свете фар он различил золотистый блеск в ее глазах, полные щеки. Затем заметил округлые колени, широкое обручальное кольцо. Оказалось, что у нее кончилось горючее. Он подумал, не перелить ли ей бензин из своей машины, однако мысль о том, что придется всосать бензин, вызвала в нем тошноту. Автозаправка в такое время была уже закрыта. Он предложил подвезти ее домой, в Иерусалим, а ее машину оставить здесь.

— Я очень привязана к моему «пежо», он у меня вожак, — она похлопала по корпусу машины, как будто это была благородная скаковая лошадь, — и я надеюсь, что он простоит здесь до утра.

— Он тоже надеется, — вежливо ответил Михаэль, открывая перед ней дверь своей машины.

Он до сих пор помнит осенний воздух, который становился все более прохладным по мере приближения к Иерусалиму, полную луну — она сказала, что луна пробуждает в человеке низменные инстинкты и к ней нельзя оставаться равнодушным. На шоссе царила кромешная тьма.

Михаэль влюбился в Майю, абсолютно не отдавая себе в этом отчета. Как только она закрыла за собой дверь машины, салон наполнился запахом меда и лимона, тем самым запахом, что он искал годами, с восемнадцати лет, и с этого момента он понял, что назад пути нет.

На ней была широкая синяя юбка, белая блузка с широкими рукавами. У нее было круглое лицо с множеством веснушек, грубоватый голос, темно-каштановые прямые волосы доходили до плеч. По дороге от Гееномской долины до Кастеля она рассказала ему, что работает редактором-стилистом в издательстве, возвращалась с концерта, еще о звуках скрипки Шломо Минца («такой молодой и такой бес иногда»). Он всю дорогу улыбался сам себе. Когда они проезжали деревню Абу Гош, ему захотелось понять, где же источник этого запаха — ее волосы, духи или сама кожа. У школы слепых в Кирьят Моше, у мигающего светофора, он наклонился и вдохнул ее запах. Он остановил машину в Кирьят Моше. Она вдруг прекратила болтать, и лицо ее стало серьезным, однако в свете уличных фонарей он увидел, что ее карие глаза по-прежнему сверкают золотистым огнем. Когда он ее целовал, то заметил, что глаз она не закрывает. Ему захотелось спросить — но он не осмелился, — пользуется ли она духами. Он проводил ее домой. Она потом часто с улыбкой напоминала ему, как он просил разрешения потрогать ее волосы, а потом спрашивал, можно ли ее поцеловать.

— Я думала, что только в кино задают такие вопросы и что все должно происходить спонтанно, — сказала она в тот же вечер. Она не раз возвращалась к этой теме спонтанности, и это стало камнем преткновения в их отношениях. — Почему ты должен меня спрашивать? Если ты после семи лет наших отношений все еще не знаешь — можно или нет, так что же мы делаем вместе? Спрашивать свою женщину — можно ли ее поцеловать? Это вовсе не вежливость, это обижает. Твой вопрос означает, что между нами нет должной интимности.

Тогда он вернулся домой радостный — как никогда в жизни и, как в песне, не знал даже ее имени. Он, разумеется, не спросил о возможной встрече, тем не менее он знал, что бессмысленных случайностей не бывает. Он был уверен, что встретит ее снова, но не думал, что это произойдет так быстро.

Через три недели его пригласили на домашний концерт Тали Шац — дочери руководителя его дипломной работы в университете. Была уже осень.

В окна гостиной в новом доме в районе Рамот стучал дождь. В этом доме, как выяснилось, жил бывший атташе по культуре израильского посольства в Чикаго. Шац говорил, что хозяин квартиры — его внучатый племянник. Тали играла на скрипке, а ее новоиспеченный супруг — на фортепиано. Они исполняли Крейцерову сонату, которую Михаэль любил.

Когда открылась дверь и Михаэль услышал ее голос, он возблагодарил Бога, что она пришла одна. Майя не взяла зонт и насквозь промокла. После нее остались влажные пятна на светлом ковре, покрывавшем от стены до стены весь пол богато обставленной гостиной. Хозяйка дома, убеждавшая ее, что никакого вреда ковру не будет, следила за ней с некоторой тревогой. Теперь он мог рассмотреть ее при свете дня. На ней было простое черное платье с круглым вырезом и длинными рукавами. Нельзя было назвать ее красивой в общепринятом смысле, но она словно лучилась и в ее движениях было что-то успокаивающее и в то же время вызывающее. Лицо ее осветилось приветливой улыбкой при виде хозяина дома, который вышел ей навстречу потирая руки, чем напомнил Михаэлю мужа Анны Сергеевны из «Дамы с собачкой» Чехова.

«Она меня не узнала», — подумал Михаэль. Он предстал перед ней у большого сверкающего полировкой стола в углу комнаты. На столе были пирожные, и хозяйка несколько раз с маслянистой улыбкой повторила, что это пирожные «шарлотт», печь которые она научилась ввиду предстоящей поездки за рубеж. Сервиз был фирмы «Розенталь», как сообщила хозяйка Майе со скрытым укором, когда та уронила чашку с горячим кофе на ковер. Чашка не разбилась. Хозяйка поспешила вытереть пятно, сопровождая это действие длинной лекцией о том, как трудно достать части этого сервиза, и не замечая того, что Майя неотрывно смотрит на Михаэля, насупив брови, — пытается припомнить, где же она его видела. Вдруг она вроде бы вспомнила или поняла, как ей нужно реагировать, улыбнулась, и в ее глазах появилась та самая золотая молния. Михаэль отхлебнул кофе и почувствовал, как у него дрожат руки.

«Пока что, — говорил он себе, — ничего особенного не происходит. Я всегда дрожу и волнуюсь, когда встречаю женщину, которую хочу».

Это была та самая «радость покорения», которая пробуждалась в нем десятки раз.

С концерта они сбежали перед тем, как подали вино, сразу же после его окончания. Он привел ее в свою квартиру — тогда он жил в районе Ромема, еще раньше прояснив то, что она называла «обстоятельствами жизни». Она прямо спросила — почему он не приглашает ее к себе. Она знает наверняка, сказала Майя, что он ее хочет.

— Ты замужем? — спросил он, глядя на золотой блеск кольца. Она подтвердила, но от объяснений уклонилась.

В тот же вечер она заявила, что ее семейная жизнь не имеет никакого отношения к происходящему, и Михаэль не стал ее расспрашивать.

— Тебе это должно быть удобно и ничем не грозит, — сказала она, и смех, сопровождавший эти слова, смягчил агрессивность тона.

Она ушла от него поздно ночью, о следующей встрече они не договорились, но ее лицо осветилось радостной улыбкой, многообещающей и полной уверенности. Когда она на следующий день позвонила, он даже не знал, откуда она взяла его телефон.

Майя сидела в голубом кресле, поджав ноги. Она не изменила позы, Михаэль смотрел на ее округлые колени, хотел прикоснуться к ней, но не осмеливался. Он думал о словах Цили в ресторане Меира — о том, что он умеет раскрывать тайны только «на месте происшествия», что в реальной жизни он достаточно наивен и такого рода способности у него отсутствуют.

— Тебе нечего сказать? Вообще? — спросила она.

В жестком тоне ее голоса Михаэль услышал слезы и сказал, что он не знает, какими словами можно выразить сложный комплекс оглушивших его чувств.

— Я удивляюсь, — медленно проговорил он, — неужели разрыв между нами тебе поможет? И я спрашиваю себя — чем могу сам тебе помочь. Но главное, о чем я думаю, — что ты в течение всех этих семи лет скрывала это от меня. Я полагал, что мы близки, а теперь выясняется, что у тебя есть такая страшная тайна…

Михаэль замолчал и подумал, насколько же наивным было его представление о ее гармоничной «светской жизни», о ее почтенном серьезном муже, — но ничего не сказал.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

После долгого молчания он ответил:

— Если между нами есть «отношения», как ты это называешь, так неужели я ничего не могу для тебя сделать, кроме как разорвать эти отношения?

— Но ведь это лишь на время! — сказала она в отчаянии.

Михаэль подумал: рассеянный склероз может длиться и двадцать лет, но опять промолчал.

Он глядел на ее открытые колени, на нежную кисть руки на подлокотнике кресла, и вдруг его переполнили жалость и обида, и он не захотел скрыть это.

— Ты кричишь, — сказала Майя полувопросительно и со страхом, — почему ты на меня кричишь?

— Западня! — кричал он. — Ну что я могу сказать в ответ на твое обвинение? Разумеется, устанавливаешь законы ты, так было всегда, но до сих пор это не было для меня так болезненно. Ты всегда упрекала меня в том, что я не действую спонтанно. Кто дал тебе право утверждать, что ты меня любишь, если столько лет ты от меня такое скрывала?! Ты что думала, я младенец? Что я не смогу с этим «справиться»? Ты ведь употребляешь это слово. Но что я могу сказать, ведь я — не муж, я — лишь любовник, я-то думал, что мы с тобой еще и друзья, а теперь, в одночасье, ты сваливаешь на меня то, что годами таила. Получается, что все это время ты со мной в прятки играла.

Майя несколько раз открывала рот, чтобы что-то сказать. Она натянула на колени широкую юбку и воспользовалась, наконец, секундой молчания:

— Но ведь ты же опытный сыщик, если бы ты хотел узнать, ты бы узнал. Ведь за все это время ты не осмелился ничего спросить о моей жизни. Ты же сам утверждал, что в жизни нет случайностей. Как же ты мог этого не знать?

Она захлебывалась рыданиями так, что не могла говорить, из ее глаз текли крупные слезы. Она как ребенок стирала их тыльной стороной ладони, и этот жест разрывал его сердце.

Несмотря на нарастающую волну гнева, он встал, подошел к ней, поднял ее, рыдающую, с кресла, крепко обнял, слизнул ее слезы.

— Не усложняй мне жизнь, Михаэль, пожалуйста, дай мне уйти, и я вернусь, вот увидишь.

Он уже ничего не говорил, внутри него кипели гнев и жалость, любовь и ненависть — острые и противоречивые чувства.

Заснуть он не мог. Каждый раз, когда он закрывал глаза, на него обрушивался приступ гнева, а затем — невыносимой жалости. Заметив, что уже три часа ночи, он отказался от дальнейших попыток заснуть и вернулся в голубое кресло.

«Чем ты занимался весь этот месяц?» — спросила Майя как-то раз, после его очередной попытки расстаться с ней.

«Утопал в работе», — ответил он (он даже помнил, во что она тогда была одета).

Михаэль потянул за шнур торшера и стал листать книгу Анатолия Фарбера — ту самую, что нашел у постели Тироша, глядел на черные буквы, на короткие колонки шрифта. Он вспомнил лицо Идо Додая в фильме, а затем — на эйлатском песке, подумал о замечании Шорера в кафе.

Михаэль понимал, что ключ к происшедшему — в поведении Идо на семинаре, в той скрытой борьбе, которая отразилась в фильме. Он взглянул на предисловие к книге, написанное Тирошем, — поэт Тирош открывал читателям и публиковал стихи поэта Фарбера. Он вспоминал также шоковую реакцию Рут Додай и Рухамы Шай, его собственную реакцию на вид трупа Тироша. Похожее чувство охватило его и сейчас.

— Ты просто в шоке, — громко сказал он сам себе.

Эхо его голоса, прокатившееся по комнате, пробудило в нем страх. Снова на него накатила бессильная злоба на Майю, затем снова захлестнула волна жалости к ней, и к себе, и даже к ее мужу. Он попытался стряхнуть все это с себя, встал с кресла и ощутил тяжесть в теле.

Небо начало светлеть. Он зашел на кухню, поставил чайник на огонь, стал под душ, медленно побрился, вглядываясь в свое лицо, ставшее для него вдруг чужим и жестким, с маленькими морщинками у глаз. Чайник засвистел, и он в который раз подумал, что надо купить электрический — этот его раздражает. Он оставил чайник кипеть, медленно вытер лицо полотенцем, жестким, как наждак. Он вспомнил голос Майи: «В Иерусалиме невозможно стирать без умягчителя воды — вода очень жесткая». Он попытался остановить поток слез, когда готовил себе крепкий кофе, и обнаружил, что его рука дрожит, когда размешивал сахар.

Часы на стене кухни — их купил ему Юваль во время поездки с дедом в Швейцарию — показывали пять, зачирикали воробьи, защебетали ласточки, в соседней квартире послышался плач младенца. Он выпил кофе стоя, залпом, напиток ожег ему рот, что он воспринял как должное, во всяком случае, это было четкое и острое физическое ощущение. Он вымыл белую кружку, поставил ее в кухонный шкаф над мойкой и вышел из дому.

Глава 11

— Все уже у начальника, — сказала Циля с озабоченным видом, — он требует подробностей о фильме, который мы позавчера смотрели, говорит, что уже четвертый день следствия, и попросил всех зайти к нему. Я сказала ему, что ты уже идешь, но он в плохом настроении и затребовал дело.

Они стояли у двери кабинета Михаэля, и напряженность в ее голосе заставила его поспешить в кабинет начальника полиции округа. Маленькая приемная была пуста, пишущая машинка накрыта чехлом.

— Удачи, — сказала Циля вполголоса.

Снова утреннее совещание, снова все присутствующие сосредоточенно листали свои распечатки дела, во всех подробностях подготовленные Цилей: отчет патологонатомической лаборатории, фотографии, замечания экспертов, список вопросов, подготовленных для детектора лжи, сами допросы, объяснительные допрашиваемых.

Рафи Альфандери долго рассматривал в своей распечатке фотографии трупа Тироша и индийской статуэтки, найденной в его машине.

— Что это за штуковина? — спросил он, отхлебнув кофе из бумажного стаканчика.

— Это статуя бога Шивы, — сказал Михаэль, — эксперты утверждают, что на ней нет отпечатков пальцев.

Однако кто-то перенес ее из кабинета в машину, как будто намекая, что это — орудие убийства. Странно. А если ты внимательно читал отчет анатомической экспертизы, то заметил, что на лице убитого найдены следы металла, по-видимому, его действительно били. В машине нет отпечатков пальцев, однако в кабинете их полно. Все проверено. Они в основном принадлежат Тувье, но есть и отпечатки Яэль Эйзенштейн, хотя она утверждает, что в тот день там не была. Может, была днем раньше. Есть еще отпечатки Рухамы Шай и уборщика — мы с этим парнем вчера разговаривали.

— Ты имеешь в виду того араба, которого мы вчера допрашивали? — спросил Белилати с подозрением.

Михаэль кивнул:

— Я бы хотел, чтобы мы поговорили о Клейне.

— Эта штука выглядит несколько порнографически для рабочего стола, а? — заметил Белилати, подняв глаза от фото статуэтки и глянув на Цилю. Она не отреагировала на провокационный блеск в его глазах.

— Ну при чем тут порнография, это же что-то из литературы, — сказал Михаэль, кривя губы.

Арье Леви, начальник полиции округа, оторвал глаза от дела, в которое был погружен, снял очки, однако его строгий взгляд растворился в пространстве кабинета. Он вновь надел очки и со вздохом вернулся к бумагам. Сколько уже раз я бывал с этими людьми в подобных обстоятельствах, думал Михаэль, однако сегодня не ощущаю обычного удовольствия от тесного общения с ними, когда по знакомым жестам можно было предсказать их реакцию на происходящее. В это утро все его нервировало. Может, из-за отсутствия Шорера, который в таких случаях служил как бы буфером между ним и Арье Леви. Хотя он знал, что сегодня и присутствие Шорера не избавило бы его от тоски одиночества. Даже Белилати передалось настроение Михаэля, и он пробормотал:

— Ведь еще только восемь утра, Охайон.

Циля махала как веером своим экземпляром отчета.

Несмотря на утренний час, в кабинете было уже душновато. Окна выходили на главные ворота. Запыленный плющ, покрывавший наружную стену, лез в окно, но это создавало лишь видимость тени.

Гиль, пресс-секретарь, спросил хрипло:

— Можно ли передать снимки журналистам?

— Еще нет, — ответил Михаэль тоном, не допускающим возражений.

Белилати вздохнул.

Рафи начал отчитываться по допросу Арье Клейна. Начальник бросил папку с делом на стол, но ничего не сказал, лишь посмотрел вокруг. Его взгляд упал на Михаэля, и лицо покрылось желтизной. Он снял очки и стал покусывать дужки.

Рафи Альфандери продолжал:

— Клейн вернулся в Израиль в четверг вечером, но никого об этом не известил. Он взял машину в аэропорту и поехал в Рош Пину, где у него живет престарелая мать. В Иерусалим он вернулся лишь на исходе субботы, когда сюда прибыли его жена и дочери. Все это мы проверили. Так что я думаю, он вне подозрений.

— Как вы проверили? — спросил Арье Леви.

— Ну, спрашивали у его матери. Она из второй алии[15], у нее такое честное лицо, вряд ли она врет. Во всяком случае, это то, что она сказала.

Альфандери отбросил со лба несуществующую прядь волос, опустил глаза, почувствовав неловкость:

— Интересно, что в США Клейн встречался с Идо Додаем. Это есть пока только в записи на магнитофоне. Один раз — когда Додай прибыл в США, а второй — перед его возвращением. Клейн мне сказал, что Додай был в плохом настроении перед отъездом в Израиль.

Белилати глянул на Рафи Альфандери с улыбкой:

— Это самая длинная речь из тех, что я услышал от тебя за последний год.

Михаэль не обратил внимания на эти слова.

С тех пор как Рафи начал работать в его группе, он выказывал ему, начальнику группы, безграничное доверие и преданность и сейчас обращался только к нему. Говоря, он смущался, что придавало ему вид наивный и юный.

— Он сказал, Клейн, что у Додая был серьезный кризис, связанный с его кандидатской работой, однако в чем дело, он мне открыть не захотел. Об этом он хотел говорить только с вами, — сказал он Михаэлю.

Леви осторожно положил очки для чтения на папку.

— Вам что здесь, кафетерий? Каждый заказывает, кого хочет?

Белилати пытался протестовать, Михаэль прервал его и спросил, приглашен ли и Клейн сегодня на детектор лжи.

Циля энергично кивнула:

— Да, в четыре. Он спрашивал, будешь ли ты (она тоже обращалась к Михаэлю), и я не знала, что ему ответить.

— Не уверен, смогу ли я, — ответил Михаэль, — но ты позвони ему, передай, что я постараюсь быть.

Арье Леви положил ладони на стол и поднял брови, как бы говоря: «У меня больше нет сил выслушивать ваши глупости». Заметив выражение его лица, Михаэль понял, что назревает скандал, однако решил проигнорировать это.

«Сейчас не время заседать группе, — сказал он себе, — ты выглядишь таким же напыщенным, как Арье Леви, и столь же „симпатичным“».

Белилати спросил:

— А то, что Тирош был женат, я уже вам говорил? — и победно оглядел присутствующих, однако, наткнувшись на порицающий взгляд Михаэля, продолжил серьезным тоном: — В тысяча девятьсот семьдесят первом году профессор Тирош уехал на год преподавать в Канаду. Очевидно, ему там было очень одиноко, ибо через месяц к нему приехала госпожа Яэль Эйзенштейн, которой тогда было восемнадцать с половиной, хочу вам напомнить, — он саркастически улыбнулся, — а ему — сорок один, и там они поженились, однако это был гражданский брак, без раввина. Он развелся с ней ровно через полгода.

Начальник полиции округа посмотрел на обоих — вначале на Белилати, затем на Михаэля, взглядом давая понять: «Даже ты не будешь мною командовать» — и снова уткнулся в бумаги.

— Позвони в отдел экспертизы и скажи им, что надо добавить вопросы для детектора лжи, — обратился Михаэль к Циле.

— Но что это нам даст? — вмешался Эли Бехер (это были первые его слова за сегодняшнее утро). — Что даст тот факт, что он был женат на ней тыщу лет тому назад? Ведь столько воды утекло, с чего вдруг сейчас поднимать это?

— В его кабинете найдены ее отпечатки пальцев, араб же убирал в четверг, в пятницу он не работает. Кто сказал, что с разводом прекращаются любые отношения? Всякое бывает, — говорил Белилати, — главное, что между ними была близость, и никто об этом не знал, с ней надо об этом поговорить.

— Но я проверял такси после того, как Рафи ее допрашивал, она действительно уехала из университета на такси в пятницу в двенадцать тридцать.

— Кроме того, у нее нет водительских прав, — с вызовом произнес Эли Бехер.

— Откуда ты знаешь? — парировал Белилати.

Все замолчали. Арье Леви вполне любезно произнес:

— Ну хорошо, если есть детали, о которых мы не знали, могут всплыть и новые подробности, например канадские права. Кроме того, ведь можно было уехать на такси и вернуться.

Эли Бехер открыл рот, чтобы что-то сказать, но Арье Леви остановил его движением руки:

— Я полагаю, вы все проверили, подробности не так важны, и все же проверьте все снова в свете того, что сегодня услышали. Я могу напомнить случай с Диной Сильвер, которая утверждала, что стрелять не умеет, а потом выяснилось, что она получила за границей первый приз по стрельбе. Некоторые полагают — о том, что произошло за границей, здесь узнать невозможно. Нет сомнения, нужно все перепроверить. Вы тут слишком разнежились. Расследование затянулось! — Он повысил голос, доверительные интонации исчезли. — Я не понимаю, почему нельзя арестовать Тувье Шая и его жену, по-моему, они действовали сообща. Есть такие случаи, связанные с одинокими богатыми людьми. Что ты тянешь, не понимаю, — он насмешливо глянул на Михаэля, — картина, по-моему, ясная. Тирош был богатым, и эта парочка, Шай, втерлась к нему в доверие с помощью жены — ради денег. Тирош портил им все дело.

Михаэль заметил, что смерть Тироша не давала супругам Шай права на его имущество, к тому же эта версия никак не объясняет гибели Додая.

Увидев вспышку гнева в глазах начальника, Михаэль понял, что за этим последует.

— Здесь вам не университет, как некоторые думают! — закричал Арье и стукнул кулаком по столу.

Все на мгновение затаили дыхание, никто не посмел улыбнуться.

— Я не обязываю тебя арестовать Шая немедленно только потому, что у тебя нет доказательств, ведь любой судья увидел бы мотив преступления в том, что Тирош жил с его женой, а ответы этого самого Шая неубедительны.

— Я хотел с ним поговорить сегодня еще раз, — сказал Михаэль.

— Где ты его найдешь, он же преподает все утро, у меня записано, — заметила Циля.

— Можно добраться и до горы Скопус, — возразил Белилати, — ну так он не будет преподавать, если понадобится, в чем дело, что важнее? Лучше, чтобы его арестовали? Тогда он вообще ничего преподавать не будет.

— А что с химиками? — заинтересованно спросил начальник полиции округа, как будто не было вспышки гнева.

— Со слов жены Додая я понял, — сказал Михаэль, — что баллоны и все водолазное снаряжение были в кладовке у них в доме, внизу. Там простой замок, но, как здесь написано, кладовка часто вообще открыта, и любой мог проникнуть к баллонам. Я так понял, что у Додая не было связей с химлабораторией и в газах он ничего не смыслил. Я не думаю, что мы должны выполнять их работу, касающуюся Додая, — пусть они себе там в Негеве голову ломают, — но мы решили, что существует связь между этими двумя случаями, хотя баллонами пока не занимались.

— Аронович, — сказал Эли Бехер.

— Что с ним? — спросил Михаэль.

— Он хотел стать руководителем кафедры, но Тирош был против, и ради него специально собрали заседание кафедры. При этом Аронович предупредил, что должен быть дома в час дня. Все время об этом говорил. Я спросил его почему, в чем, собственно, дело, но он отмолчался. Потом сказал, что у него жена больна. Так я поехал к ним домой, в Кирьят Ювель, на улицу Рабиновича — там, где эти виллы, и поговорил с соседями. У Ароновича жена и двое взрослых детей. С сыном все в порядке — изучает медицину и все такое, а дочь — психически больная и много лет находится в больнице «Эзрат Нашим», а по выходным он ее забирает домой. Может, учитывая его внешний вид, я думал, у него дома будет все такое жалкое… — Бехер замолчал, посмотрел в сторону. — Ладно, это к делу не относится, — сказал он нерешительно.

— Давай, давай, — подбодрил его Белилати.

— Нет, просто дом у него красивый, с садиком, за которым только жена его ухаживает, а сама она такая хрупкая, нельзя сказать, что красавица, — ей уже за пятьдесят, благородная такая…

— Ну? — сказал Белилати. — Так в чем же дело?

— Как-то странно, — сказал Бехер, игнорируя Белилати, — он обращался только к Михаэлю, — я не успел ничего сказать, но это изменило мою точку зрения. Он тоже не дурак.

— Никто не говорит, что он дурак, вопрос в том, надо ли его подозревать, — сказал Арье Леви.

— Он и вправду поехал за дочкой в конце недели, забрал ее домой. Это мы проверили. Но то, что он в самом деле ненавидел Тироша, — это факт!

— Мог ли он быть до того в кабинете Тироша или нет? — нетерпеливо спросил Арье Леви.

— Не знаю. В больнице сказали, что он был там примерно в час и что он всегда приходит в это время. Машины у него нет. Он сказал, что ехал двумя автобусами, потому что не признает такси. Я не думаю, что он мог успеть.

— А ты его спрашивал, что было написано на той бумаге, которую мы нашли в кабинете Тироша? — спросил у Эли Михаэль.

Тот кивнул.

— Ну? — вмешался Белилати.

Эли не обратил на него внимания:

— Он сказал, что это нужно читать с ударением на первом слоге, а не на втором. Я его спросил, что он имеет в виду. Так он… — Эли покраснел и протянул руку за стаканчиком кофе. — Он сказал: «Молодой человек, немножко образования вам бы не помешало. Идите и посмотрите, что изменил Агнон в книге „Поэзия“». Ну так я правда этого не знаю.

В кабинете наступила напряженная тишина. Арье Леви барабанил пальцами по столу.

— Так в чем же все-таки дело? — выкрикнул он в сторону Михаэля. — Может, образованные знают?

— Эта книга Агнона вышла после его смерти, — вполголоса сказал Михаэль, — она не закончена, насколько мне известно, там нет последней части.

— Ты спрашивал его, что он имел в виду? — спросил Леви Бехера.

— Он сказал что-то про гниение и проказу. Я вообще наполовину не понимал его иврита, не знал, что ему сказать, — смутился Бехер.

— Там есть что-то про проказу? Гниение? Ты с этим знаком? — спросил Леви Михаэля с нарастающей агрессивностью.

— Не помню, но у него есть один рассказ про проказу, — ответил Михаэль, подумав.

Арье Леви покраснел от злости.

— Я не об этом спрашиваю, — сказал он грозно, — и лекции мне здесь сейчас не нужны!

— Ну, я не помню. Там пятьсот страниц, — запротестовал Михаэль, глядя на носки своих сандалий.

— Так какое это имеет отношение к делу? — спросил Арье Леви. — Вряд ли тут есть какая-то связь с нашим делом.

— Может, он как раз писал статью об этом? — предположил Михаэль.

— И никаких черновиков не осталось? Ничего? — засомневался Белилати. — Так бывает? Что же это получается — человек что-то пишет, у него не получается, он выбрасывает бумаги в корзину и никаких черновиков не остается? — спросил он Михаэля. Тот кивнул утвердительно.

— Словом, образованные не поняли, о чем там речь. Хорошо, что я не потерял даром несколько лет в университете, — сказал Леви с явным удовольствием.

Бехер смущенно оглядел присутствующих. Михаэль глянул на него и нервно произнес:

— Ну, что ты еще хотел сказать?

— Гляньте на снимок кладовки Тироша, — нерешительно произнес Бехер.

— Ну? — подгонял его Михаэль.

— Он не очень четкий, но мне кажется, что за всем барахлом там есть что-то похожее на газовый баллон. Я думаю, надо это проверить.

— Вы что, в кладовке не искали? — спросил Арье с угрозой.

Михаэль пожал плечами:

— Искали, но, может, не слишком тщательно.

— Так проверьте сегодня же! Я вам не мешаю, — процедил начальник.

Михаэль кивнул.

— Прежде всего проверьте — может, это обычный газовый баллон, — сказал Белилати.

Эли Бехер злобно посмотрел на него и прошептал:

— А ты мне не указывай.

Однако Михаэль сказал примирительно:

— Проверь еще сегодня утром, пожалуйста.

— Ну что я им всем пока могу сообщить? — спросил пресс-секретарь в растерянности, стирая пот со лба под светлой шевелюрой.

Арье Леви нетерпеливо ответил: «Пусть подождут» — и стал слушать Михаэля, который ставил задачи на сегодняшний день.

— Они ждут внизу, им уже надоело, там есть и иностранные корреспонденты, Тирош-то был фигурой международного масштаба. Вы ведь видели заголовки газет в последние дни? — не отставал пресс-секретарь.

— Конечно, видели, — сказал Белилати, хотя его никто не спрашивал. — «Смертоносная поэзия» — это произвело на меня большое впечатление.

— Пусть пишут о его личности и биографии, — сказал Михаэль, — пока что книги Тироша расходятся, как горячие пирожки, только я не знаю, кто деньги получит.

— Меня больше беспокоит статья о серии убийств на литературном факультете, — сказал Бехер. — Как они могут публиковать такую ерунду? Калицкий просит охрану, Шуламит Целермайер сказала, что она не спит по ночам от страха. Это не смешно — вы не считаете, что там и вправду нужно кого-то охранять? Они невольно думают — кто следующий?

Наступило молчание, которое нарушил, как обычно, Белилати.

— Некоторые люди не верят, что умрут, — сказал он задумчиво. — Объясните, почему богатый человек, который жил один, не оставил завещания?

— Вы проверили? — спросил Леви.

Эли Бехер назвал имя адвоката Тироша.

— Может, он оставил его у кого-то? — спросил начальник полиции округа.

— Я проверил, — ответил Бехер, — среди его бумаг не было завещания.

— И никого из близких у него нет? — недоверчиво спросил Леви.

— Старая тетка в Цюрихе, — сказал Михаэль, и снова наступила тишина.

— Так кого вы сейчас намерены искать? — спросил Леви, и Михаэль осторожно ответил:

— Мы ищем того, кто уехал из университета на горе Скопус между двумя и шестью часами, со статуэткой размером с ладонь, на машине GTV Тироша. В сумку Тувье эта статуэтка не помещается, он говорит, что в то утро у него вообще никакой сумки не было. Разумеется, статуэтку можно было положить в полиэтиленовый пакет. Охранник у входа на автостоянку не помнит, чтобы такая машина выезжала, но было жарко, он сидел в будке и, поднимая шлагбаум, не очень-то присматривался. Короче — тут у нас пока не получается, а в деле, я смотрю, есть много подозреваемых, многие были заинтересованы в его смерти. Чего стоит хотя бы эта драма в кафе, — добавил он горько.

— Какое кафе? — спросила Циля, которая в то утро была молчаливей, чем обычно.

— Я вам разве не рассказывал? — спросил Михаэль.

На него посмотрели с недоумением.

— У Тироша в последние годы был такой обычай — он в определенный день приезжал в тель-авивское кафе «Ровель» — кажется, так, у меня записано, ты же это печатала.

— Нет, я не все сама печатала, — запротестовала Циля.

— Ну так что там было? — нетерпеливо спросил Арье Леви.

— Каждый понедельник с четырех до шести он сидел там, и начинающие поэты приходили к нему с рукописями, и он их читал. Он там был в центре внимания, с чашкой кофе, с рукописями, очередь к нему была, и он решал — кому жить, а кому умереть.

— Что это значит? — удивился Леви.

— Он был редактором очень престижного литературного журнала, и там, в кафе, он решал — кого печатать, а кого нет в своем ежеквартальнике «Кивуним» («Направления»).

— Там собиралось очень много народу, и не было никакой дискриминации — он унижал всех в равной степени, никого не щадил, — жестко сказал Белилати. — У меня есть список, и мы проверяем, в основном это женщины, молодые, есть, правда, и несколько парней, но таких, у которых не хватило бы сил даже поднять эту статуэтку.

— Я не понимаю, — произнес в пространство начальник полиции округа, — почему они все это сносили? Я бы над собой такого не позволил…

— Это другой мир, со своими законами, мир поэтов, для них он был критиком с мировым именем, — сказал Михаэль, глядя в глаза Арье Леви и ожидая, что тот будет возражать, но Леви молчал.

— У них иначе все воспринимается, — ядовито заметил Белилати, — там думают, что мы здесь безграмотные или что-то вроде того.

— Это важно, — заметил Михаэль, — это существенно для нас, потому что существенно для них. Я бы начал разбираться в алмазах, если бы произошло убийство в этой среде, нужно войти в этот мир и…

— Я не собираюсь копаться в литературных журналах! — Арье Леви стукнул кулаком по столу. — Выбрось это из головы!

— Дело в том, что публикация в таком издании привлекает внимание аудитории, приносит уважение, дает определенный статус и все такое, что имеет значение и в других кругах, а Тирош все решал, — объяснил Михаэль глуховатым голосом.

— Ладно, мы тебя поняли, а теперь я спрашиваю, — сказал Леви, когда все встали, и положил свою толстую руку на затылок, — вы отработали вопросы безопасности? Политические мотивы?

— Отработали, — подтвердил Белилати. Леви глянул на него с сомнением.

Когда все уже собирались выходить, он напомнил Михаэлю, что еще до наступления вечера будут готовы результаты допросов на детекторе лжи.

— Где ты будешь в течение дня? — озабоченно спросила Циля Михаэля, когда они вышли из кабинета.

— Вначале — на горе Скопус, снова у Тувье Шая, может, всплывет что-то новое, — он задумался и вытер лицо, — оттуда я тебе позвоню, когда закончу.

— Возьмешь кого-нибудь с собой, чтобы сидел в машине и записывал разговор?

— Пошли, Альфандери, — позвал Михаэль из конца коридора, — поедешь со мной.

Альфандери водил машину, в которой была установка записи и прослушивания.

— Почему они не ставят здесь кондиционер? — недовольно спросил Альфандери, когда они сели в раскаленную машину. — Им не жалко оборудования?

Михаэля тоже это злило, но он ничего не ответил. В тысячный раз он смотрел на могучую входную арку Русского подворья и восхищался русским дворцом, обрамлявшим площадь. Внутреннее его пространство пересекали тонкие стены, образующие служебные помещения. Солнце освещало русскую церковь. Было тихо. По воскресеньям оттуда раздавалось пение православных монахов — иногда он слышал мелодию, проходя мимо или проезжая в машине. Это пение всегда его волновало.

Порой он слушал службу вместе с другими, у киоска, и с удивлением отмечал, как пропадает выражение отрешенности на лицах выходящих со службы людей и они возвращаются к своим делам. Он смотрел на зеленую крышу церкви, сияющую на солнце, на приют для православных паломников, построенный великим князем Сергеем из дома Романовых, окинул взглядом всю площадь, весь район Русского подворья, каменные величественные дворцы, с большим трудом приспособленные под бюрократические нужды израильских учреждений, — теперь здесь помещались Общество охраны природы и отдел Министерства сельского хозяйства. И снова, в который уж раз удивился людям, которым их обыденная жизнь кажется чем-то само собой разумеющимся.

Он нашел в бардачке солнечные очки и стал смотреть на дорогу.

Михаэль и Тувье Шай стояли в коридоре у секретарской. Тувье держал в руке тонкую брошюру и картонную папку. Он вытер лоб и нетерпеливо произнес:

— Это последнее занятие в году, и я не могу его отменить.

— Даже после того, что случилось? Ведь вы отменяете лекции по гораздо более тривиальным причинам, посмотрите на доску, — Михаэль показал на приколотые к доске объявления: «По семейным обстоятельствам», — или вообще без указания причины.

— Не говорите «вы отменяете», — зло сказал Тувье, мы ведь не все одинаковы, я никогда не отменяю лекцию просто так. Студентов не предупредили. Почему я должен ими пренебречь?

— Потому что у вас убиты два преподавателя.

Тувье в раздражении остановился, и лицо его приняло прежнее непроницаемое выражение, будто его окатили холодной водой.

— Всему материалу, что я давал в течение года, сегодня нужно подвести итог. Ради этой заключительной лекции я работал весь год. Так подождите полтора часа, вот и все. Вы можете пока с другими поговорить, к чему такая срочность? Только вчера я у вас целый день просидел.

— Вы последний, кто видел Тироша живым, — напомнил Михаэль и, подумав, добавил: — И вы были с ним особенно близки — это мне все говорят.

Шай взмахнул рукой:

— Вы не можете заставить меня отменить мое последнее семинарское занятие. Вчера я уже отменил из-за вас занятие по поэзии.

— А почему вы думаете, что к вам сегодня придут студенты? Они ведь тоже напуганы.

— Мне уже звонили, и я сказал, что занятие состоится. Мы решили ничего не отменять — ни лекций, ни экзаменов. Это ведь конец года.

Михаэль несколько секунд молчал, затем сказал:

— Но я буду ждать вас в аудитории, если не возражаете.

— Как вам будет угодно. Только я не знаю, что вам делать на моем семинаре, вы же ничего не поймете. Я вам объясняю — на нем будет подытожен материал, который мы проходили в течение года. Кроме того, мы будем разбирать очень сложный текст. Не знаю… Как хотите.

Михаэль молча пошел за ним. Они спустились на один этаж по узкой лестнице, прошли по широкому коридору. Дверей не было видно. Лабиринт коридоров. Тувье открыл дверь в освещенную аудиторию, где уже ждали студенты. Прозвенел звонок. Студенты смотрели на Михаэля с любопытством и, как ему показалось, с некоторой опаской.

Пятнадцать женщин, подсчитал Михаэль, большинство молодые, двое — в головных платках, одна — в сдвинутом набок швисе[16]. Было и двое парней, один мужчина постарше, выглядевший очень усталым, он подпирал рукой подбородок. Они сидели за прямоугольными столами, составленными буквой П. Перед ними — раскрытые тетради и книги ТАНАХа[17].

Михаэль сел рядом с пожилым, во втором ряду — не у стола, а в кресло с подставкой для письма. На подставке лежала закрытая тетрадь, Михаэль прочел заголовок: «Основы лирической поэзии». Тувье занял свое место у стола преподавателя. Человек, сидевший рядом с Михаэлем, встряхнулся, раскрыл свою тетрадь, стал листать ТАНАХ. Михаэль заметил в его тетради заголовок «Самсоновы волосы»[18], под ним были следующие строки:

Самсоновы волосы никогда не были мне понятны:

их огромная сила, аскетизм охраняемой тайны,

запрет (да не осудят его) проговориться случайно,

вечное опасенье лишиться кос,

паника всякий раз,

когда Далила проводит рукою по глади волос.

Я хорошо понимаю, однако, волосы Авессалома.

Понятно, что он красив, как солнце полного дня,

как месяц багровый мести.

Запах, что от него исходит, слаще сладости женских духов,

Ахитофель, холодный и злой, принуждён отводить глаза,

Когда он видит перед собою причину любви Давида.

Эти чудные волосы, лучшие в царстве, явно могут

всяческий бунт оправдать, а потом — и дуб.

— Начнем занятие, — сказал Тувье Шай. Он прочел стихи вслух. Все молчали. Слышен был лишь голос преподавателя. Михаэль смотрел на читающего Тувье. Голос его теперь не был монотонным. Ему нравятся эти стихи, понял Михаэль, и еще он понял, что Тувье любит свою работу.

Тувье Шай закончил чтение и обратился к глядящим на него студентам. То, что он сразу взял быка за рога, заставило слушателей забыть о текущих делах и войти в учебный материал.

— Что же здесь держит композицию, если она здесь вообще есть? Какова ее основа, на что она опирается?

Одна рука нерешительно поднялась, и молодой человек в очках начал говорить, прежде чем получил разрешение.

— Здесь есть два обращения к библейским сюжетам, две аллюзии, — сказал он взволнованным голосом.

— Книга Судей, главы тринадцатая-сорок седьмая, и вторая книга Самуила, главы тринадцатая-девятнадцатая, — без колебаний определила женщина в чепце-швисе.

Тувье Шай кивнул и голосом, в котором слышалось напряжение, спросил:

— Так что мы с этим станем делать? У нас уже были стихи с аллюзиями, но здесь два танахических текста в одном стихотворении, как мы с этим будем справляться? Мы уже увидели здесь аллюзии, а что дальше?

— Нужно вникнуть в текст, к которому есть отсылки, — сказала одна из двух женщин постарше, глянув в свои бумаги.

— Напомните мне, — сказал Шай, и его лицо на мгновение приобрело прежнее, опустошенное, безжизненное выражение. — Кто возьмет это на себя? — Он погрузился в лежащие перед ним конспекты. Михаэль глянул на часы. Прошло лишь десять минут занятий. Михаэль посмотрел на лежащие перед ним стихи, они вызвали в нем интерес и даже понравились, но он не знал почему. Он не слишком понял эти стихи, но ему всегда нравилась история о Давиде и бунте Авессалома. И слова плача: «Авессалом, сын мой, сын мой, сын мой Авессалом, о, если б я умер вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой» нередко звучали в нем, когда он вел машину, в минуты непонятной грусти, задолго до того, как он стал отцом.

Как сквозь завесу слышал Михаэль голос женщины с непонятным восточноевропейским акцентом, читающей главы ТАНАХа о рождении Самсона и его жизни. Затем она сняла очки и спросила:

— А сейчас — комментарии?

Шай кивнул, и Михаэль ощутил напряженность лектора, его волнение, нарастающее по мере того, как женщина читала комментарии. Она читала медленно, и кулаки Тувье сжимались все сильнее.

— Вот и все, что касается Самсона, — сказала она тоном, каким рассказывают детям сказки.

— О чем, собственно, здесь идет речь, в этом рассказе о Самсоне? — спросил лектор. — Вы когда-нибудь думали об этом?

Все молчали. Михаэль окинул взглядом студентов. Некоторые смотрели на дверь, другие ерзали. Шай не ждал ответа.

— Вы когда-нибудь задумывались о противоречиях в его образе? О том, что он был тайно посвящен Господу, о судье, о его тайне? Я хочу вам напомнить, — он повысил голос и стал барабанить пальцами по столу, — что Самсон не рассказал родителям о своей победе над львом, нигде этим не хвастался.

Тувье глянул на студентов, затем в окно, откуда должен был открываться вид на дальние горизонты, но в действительности была видна лишь стена соседнего корпуса.

— Думали ли вы о том, что он дважды был предан женщинами — женой и Далилой — и что противоречие в его образе достигло своего пика? А когда? Где пик противоречия в его образе?

— В его гибели, — тихо констатировала одна из двух женщин в платке. Она взглянула вначале на свои ноги, затем ее светлый взгляд устремился к Тувье, который невольно ей улыбнулся и подтвердил сказанное:

— Да. В его гибели образ его получает почти мифическую окраску. Подумайте об этом — слепой великан, вокруг — насмехающиеся филистимляне, и он просит последнего снисхождения перед смертью. Представьте себе эту картину, в ней действительно трагическое величие.

Он смотрел на студентов, дабы удостовериться, что они поняли. Михаэль не отрывал от лектора глаз, однако перехватить его взгляд не сумел: Шай его просто не замечал.

— Я хочу напомнить, что в ТАНАХе Самсон, с одной стороны, подобен Геркулесу, а с другой — несколько смешон.

Михаэль смотрел на студентов, которые лихорадочно записывали. Его сосед не отрывал руки от подбородка, глядел на лектора и ничего не записывал.

— Я прошу помнить, что ТАНАХ описывает волосы Самсона метонимически, как часть целого, как символ его связи с Богом, придающий ему сверхъестественную силу. В сознании читателей эти волосы представляются и самой силой. Связь Самсона с Богом, наряду с его слабостью по женской части, выражающейся в глупости или наивности, и порождает противоречие. Дважды, — Тувье загнул два пальца, — он был предан любимыми женщинами. Это не только глупость, но и самоуверенность — Самсон не думает о том, что его сверхъестественная сила может быть у него отнята. ТАНАХ описывает человека, который отождествляет данную ему божественную силу со своей личностью и забывает, в чем же источник этой силы.

И Шай снова посмотрел на слушателей.

— Для Самсона, — продолжал Тувье глуховатым голосом, — утрата волос означала утрату связи с Богом, утрату своего посвящения, а следовательно, и утрату сверхъестественных, надчеловеческих сил.

Тувье гордо оглядел присутствующих; то не был взгляд победителя — человека, который только что разгадал нелегкую загадку. Он излучал свет.

— Я не вижу связи, — послышался протестующий голос молодой женщины, Михаэль видел лишь ее широкую спину, которая нетерпеливо ерзала. Свет в глазах Тувье Шая на мгновение погас.

— Терпение, — сказал он, не улыбаясь, — мы наблюдаем здесь нечто многомерное и не уйдем отсюда, пока не поймем связи. Это займет время.

— А можно узнать, чьи это стихи? — спросила женщина в зеленом платке. Лицо Тувье снова стало живым, и он сказал с задором:

— Еще нет, только в конце, чтобы не было предвзятости, но я уверен, что часть из вас уже догадалась.

Он стал говорить о бунте Авессалома. Пожилой человек рядом с Михаэлем суетливо рылся в своих бумагах, вынутых из портфеля, стоявшего на полу, между его ног.

Эхо неясных воспоминаний захлестнуло Михаэля. Он с содроганием слушал о «плане Ахитофеля»: «…и поставили для Авессалома палатку на кровле, и вошел Авессалом к наложницам отца своего перед глазами всего Израиля». Михаэль искоса глянул в открытую тетрадь, лежащую вблизи от него, и увидел слова: «Ахитофель холодный и злой». И тут вдруг ранее непонятные стихи наполнились для него ужасным смыслом.

В голосе Тувье послышалось нечто угрожающее, когда он произнес:

— У вас теперь есть почти все необходимые данные, нужно только увидеть картину целиком. — Он серьезно посмотрел на слушателей.

Они ждали, ручки в их руках замерли. И снова мелькнул свет в глазах молодого студента, к которому время от времени обращался взгляд Тувье, когда он не смотрел на стену или в текст.

— Авессалом, — говорил Тувье, — убил Амнона за изнасилование Фамари. Он давно планировал это убийство, и это не просто действие человека во гневе. Два года он носил это в себе и в конце концов отомстил за свою сестру Фамарь, и лишь тогда выяснилось, насколько велик был его гнев. Но разве не ясно, что он сделал то, что должен был сделать его отец, царь Давид? — Тувье посмотрел на текст и прошептал: — Три года! Три года сидел любимый сын Давида в Суре, а затем Йоав инициировал его возвращение в Иерусалим, Йоав, а не Давид! И между ними — между Давидом и Авессаломом — было весьма холодное примирение, это видно из постоянного повторения слова «царь» в описании их примирения — весьма холодное примирение.

Михаэль дотронулся до небольшого прибора в кармане рубашки. Что, интересно, подумает обо всем этом Альфандери, ведущий запись в машине? Затем вспомнил монотонный голос Тувье Шая на допросе. Теперь этот человек был полон жизни, его переполняли чувства. О чем он говорит! Ведь к этому занятию он готовился заранее, задолго до убийства. Мог ли он разбить лицо человеку в приступе гнева? Неужели Шай действительно игнорирует его присутствие здесь? И это — бесхарактерный человек? Неужели он не понимает, что в нем сейчас раскрылось? Какой потенциал?

Лишь теперь светлые глаза Тувье Шая встретили взгляд Михаэля, как будто Шай прочел его мысли. В этом взгляде не было никакого страха. Невозможно было ошибиться. В глазах Тувье была лишь радость, волнение от разгадки, от возможности высказаться.

— Конец Авессалома трагичен и одновременно ироничен. Волосы, которые он так любил, и стали причиной его смерти. А теперь перейдем непосредственно к стихам.

И тут началась длинная дискуссия, посвященная термину, написанному Тувье на доске. «Цвигма», — написал он на иврите и латыни и пустился в долгие объяснения по поводу того, каким образом структура стихов влияет на их смысл.

Михаэль уже не понимал, о чем речь. Он был сбит с толку, появившийся было интерес к этим стихам пропал. Вдруг выяснилось, что здесь говорят на другом, непонятном ему языке. Тувье Шай говорил взволнованно, студенты энергично записывали.

Напротив Михаэля сидела студентка лет двадцати. Суровое лицо, нос покрыт веснушками, сверкающие темные глаза. Резким движением головы она откинула прядь, спадавшую на лоб, и прочувствованно произнесла:

— Я не знаю, как для других, но для меня это просто разрушает стихи — все эти рассуждения о синтаксисе и структуре.

Тувье не улыбнулся.

— Во-первых, я не закончил, — сказал он совершенно серьезно, — во-вторых, Тамар (он впервые назвал кого-то по имени), мы говорим об этом весь год, в-третьих — ничто для вас не разрушает стихи, в том числе и синтаксический анализ. Но, может, в конце мы и выслушаем ваше мнение.

Кто-то вздохнул, кто-то по-доброму улыбнулся.

В комнате стояла напряженная тишина — все внимательно слушали. Тувье Шай указал на брошюру, глубоко вздохнул.

«А что же ты говоришь здесь о себе?» — думал Михаэль, и снова его взгляд встретился с немигающим взглядом лектора.

В глазах Тувье появилось победное выражение. Этот взгляд был похож на взгляд Белилати, когда он раскрывал какую-то деталь в расследовании, — торжество разгадки тайны. Раньше Михаэль не думал, что подобное чувство может возникнуть и у Тувье Шая.

Даже девушка с веснушками смотрела на лектора очень сосредоточенно, пытаясь понять его слова.

— В стихах имеется скрытый смысл, — продолжал лектор, — это — повествование о сильном влиянии красоты. И в ТАНАХе, и в стихах подчеркивается, что красота Авессалома — это его имманентная черта, и она как бы объясняет страшное преступление — угрозу убийства отца — и как бы оправдывает непонятное поведение Давида. Красота обладает особой силой воздействия. Средний человек ограничен в противостоянии силе красоты. Его тянет к ней, и это его стремление порой приводит к переоценке красоты. Человек стремится к отождествлению с красотой, полагая, что часть этой красоты перейдет и на него самого.

Тувье Шай задумался, наклонил голову и монотонно продолжил:

— Другими словами, автор стихов видит в красоте Авессалома ужасающую силу и идет за ней. Это — Сверхчеловеческая Красота. С большой буквы, с большой, — крикнул он словно бы в отчаянии, обращаясь к студентам, чьи головы склонились над конспектами, — и поэтому ей невозможно сопротивляться. Бунт проявляется здесь как сила плоти. Как будто сам этот бунт противоречит человеческой природе. Перед красотой такого рода моральные ценности не могут устоять. Она вызывает взрыв первобытных сил, таящихся в человеке. Бунт против отца-царя представлен в стихах как неотвратимое следствие красоты Авессалома. Сублимация его красоты — за пределами человеческих ценностей. Человеком начинают овладевать нечеловеческие силы.

Он поднял голову, оглядывая аудиторию. Студенты перестали писать. Михаэль преисполнился глубоким уважением к автору стихов — Натану Заху — и к Тувье. Что-то в нем перевернулось, когда он слушал его интерпретацию. Он понимал, что Тувье раскрыл перед ним и нечто принципиальное, касающееся его самого, но пока не понимал, как все это связать воедино.

— Автор раскрывается через констатацию своего понимания и непонимания. Его не удивляет контраст между чудесной силой Самсона и его слабостью. Превалирование божественной силы над человеческой не волнует его. Он поражен разрушительной и всесокрушающей силой красоты, но его не поражает распространение божественной силы на человека. У силы Самсона, по мысли поэта, нет инерции разрушения, поэтому она и не производит на него впечатления.

Разрушительная сила, которая привлекает автора, — это сила, которой невозможно противостоять, обращенная к первобытным инстинктам людей; в обычной жизни они руководствуются принципами морали, но в этом случае не могут устоять и идут навстречу своей гибели. Эта гибель, — тут Шай глянул прямо в глаза Михаэлю, — это не только гибель Авессалома. Мы помним Ахитофеля, который покончил с собой, помним боль утраты, причитания и оплакивание

Давидом любимого сына — это самые сильные чувства, переданные в ТАНАХе. Чтобы положить конец этому оплакиванию, Йоав вынужден был сказать Давиду, что, судя по всему, тот предпочел бы гибель всех своих подданных, лишь бы его сын Авессалом остался жив.

В комнате наступила тишина.

— Спасибо за внимание, — сказал Тувье. Он сел в кресло, и на лице его вновь появилось прежнее мертвое выражение.

Какая разрушительная и всесокрушающая сила красоты двигала самим Тувье, подумал Михаэль; ему вдруг стали понятны отношения его жены с Тирошем, и эти отношения показались ему сейчас оправданными.

Картина начала проясняться. Михаэль почувствовал, что посещение семинара дало ему очень много для понимания внутреннего мира Тувье.

«Странно, — думал Михаэль, — какая связь между всем этим? Царь Давид, Ахитофель, автор стихов и даже я сам. Теперь мне понятна роль Тироша в жизни Тувье. Надо еще проверить, мог ли он убить источник своего отождествления с красотой. У меня такое чувство, что не мог. Но пойди объясни это Арье Леви. Даже Шореру я не могу этого объяснить. А может, и могу».

Михаэль вышел из аудитории прежде, чем Шай успел подойти к нему. Михаэль отказался от допроса. Он быстрыми шагами направился к телефону, который еще раньше заметил в углу коридора.

Глава 12

Когда Михаэль в конце концов дозвонился до Цили, она не сказала ему ничего нового. Эли Бехер еще не вернулся из дома Тироша, работник, обслуживающий детектор лжи, заканчивал допрос Яэль Эйзенштейн.

— Арье Клейн все время тебя ищет, — сказала Циля Михаэлю, — он звонит каждый час и умоляет дать ему возможность с тобой поговорить. Он просто в отчаянии. Я с трудом удержалась, чтобы не сказать ему, где ты находишься.

Михаэль обещал позвонить ему.

— Он будет дома до трех тридцати, а потом пойдет на допрос на детекторе лжи, — напомнила Циля.

Михаэль стоял возле здания факультета гуманитарных наук университета. У соседнего телефона-автомата стояла девушка и что-то шептала в трубку. Он разглядывал ее шелковые брюки и трикотажную блузку, она перехватила его взгляд и отвернулась.

«Что же он хотел мне сказать? — думал Михаэль, набирая номер. По номеру телефона он определил, что Клейн живет в Рехавии[19]. — Да, — подумал Михаэль, — его мать живет в Рош-Пине[20], она ветеран сионистского движения, разумеется, он должен жить только в Рехавии».

Телефон был занят. Михаэль вспомнил, что у Клейна три дочери. Когда же телефон освободится? Он посмотрел на часы. Через четверть часа, в час ноль пять, Арье Клейн взял трубку.

— Это вы, Охайон? — спросил Клейн со вздохом облегчения. — Я вас искал вчера и сегодня, нам очень нужно поговорить.

Михаэль обратил внимание на безукоризненный иврит уроженца Рош-Пины — Клейн старался говорить ясно и четко. Он вспомнил доброжелательность Клейма-лектора и их встречу в университете после обнаружения трупа Тироша; вспомнил страх, какой охватил тогда Клейна при виде смерти, умные глаза этого крупного человека. Эти воспоминания помогли Михаэлю избавиться от раздражения, возникшего у него при мысли о Рош-Пине, Рехавии и гладком иврите Клейна. Михаэль согласился посетить Клейна в его доме на улице Альхаризи, главным образом из-за детского любопытства ученика, который так и не освободился от почтительного отношения к учителю. Разумеется, была и необходимость познакомиться с этим человеком поближе, однако Михаэль знал: это не та причина, которой он сможет объяснить свой визит в экспертном отделе.

— Едем обратно, — сказал он Альфандери, — я возьму свою машину со стоянки, а ты отдай сегодняшний материал Циле, пусть сразу же его напечатает. И пригласи Тувье Шая на понедельник — на детектор лжи. Я не сказал ему о том, что его показания на допросе были неубедительны.

Альфандери молчал, но по его сжатым губам Михаэль понял, что у того есть критические замечания.

— Ты думаешь, что его уже пора арестовать, — констатировал Михаэль.

Альфандери не ответил. Он внимательно смотрел на шоссе, будто вел машину в темноте.

— Тувье никуда не убежит, — утешил его Михаэль.

Только когда они поставили «стейшн» на стоянку, Альфандери сказал:

— Я знаю, что он не убежит, — и нерешительно добавил: — Я полагаю, ты знаешь, что делаешь.

Михаэль улыбнулся ему, однако улыбка не скрыла его смущения.

— Скажи Циле, что я у Клейна, — сказал он и направился к своей машине.

Михаэль быстро нашел дом и тропинку, ведущую ко входу через задний двор. Нажав на кнопку звонка, он почувствовал, что дыхание его участилось. Он был напряжен и без конца ощупывал магнитофон в кармане рубашки. Утренняя усталость прошла. Ему показалось, что он слышит звуки музыки, однако он не был в этом уверен, пока не распахнулась дверь. Лишь тогда он ясно услышал звуки струнных и фортепиано. В камерной музыке Михаэль не очень разбирался. Когда ему было шестнадцать, Баки Померанц — мать Узи — сказала ему, что для понимания такой музыки требуется определенная зрелость. Лишь однажды она поставила ему квинтет Шуберта.

Музыка, которая звучала в доме Клейна, не была ему знакома. Он подумал, что это не запись, и как бы в подтверждение этого музыка прекратилась и раздались звонкие детские голоса. Арье Клейн провел Михаэля в свой кабинет рядом со входом.

— Дети играют, — произнес он извиняющимся тоном с плохо скрываемой гордостью, затворив дверь кабинета. — Вообще-то входная дверь у нас всегда открыта, то и дело кто-то из домашних заходит и выходит, и, по правде говоря, я даже рад этому.

Для того чтобы закрыть дверь кабинета, Клейну пришлось переместить стопку книг в другой угол комнаты. Он тяжело плюхнулся в кресло, стоявшее за большим письменным столом, заваленным бумагами, раскрытыми книгами, брошюрами, распечатками, кружками с кофе.

Комната была полна книг. Они были повсюду — в шкафах вдоль всех стен, на плиточном полу, лежали стопками — даже у потрепанного кресла, в котором сидел Михаэль, с шумом прихлебывая горячий кофе, приготовленный хозяином. За спиной Клейна было большое окно, открытое в садик.

В комнате царил запах влажной земли и цветов, смешанный с запахом овощного супа. По сравнению с палящей жарой на улице в комнате была приятная прохлада. Это типично для комнат с высокими потолками в старых домах Рехавии.

На широком лице хозяина гость заметил признаки смущения, мягкости и даже ранимости, что противоречило высокому статусу профессора. Клейн был плотного телосложения; Михаэль смотрел на его мощные руки, поседевшие волосы, свисающие на высокий лоб, большие ладони с длинными тонкими пальцами.

— Мы детей уже не стали в школу посылать — не стоит в середине июня, — начал оправдываться профессор, когда снова раздались звуки скрипки.

— Это — первая скрипка в нашем семейном камерном квартете, — с любовью сказал Клейн, выпроводив из кабинета младшую, восьмилетнюю дочь, белокожую блондинку — она перед тем настойчиво постучала в дверь кабинета, вошла, тихо, но решительно что-то сказала отцу и вышла, помахав маленькой скрипочкой. — Жена играет на виолончели, старшая дочь — на фортепиано. А вот средняя не проявляет никакого интереса к классической музыке и настаивает на своем праве слушать «поп». Однако, — удовлетворенно подвел он итог, — у нас в доме все-таки есть квартет.

Михаэль колебался — с одной стороны, ему нужно было получить от хозяина определенные сведения, с другой — ему просто хотелось поближе с ним познакомиться. Он вспомнил лекции Клейна. Михаэль не собирался посещать курс ивритской средневековой поэзии, но ему рекомендовали послушать лекции Клейна в дополнение к его занятиям по истории мусульманских завоеваний в Средние века, и так он оказался на вводной лекции Клейна. Вскоре Михаэль обнаружил, что тема занятий не так уж существенна, главное — личность лектора. Благодаря Клейну — тогда рядовому преподавателю кафедры литературы — Михаэль стал понимать, что в текстах Шломо Ибн Гвироля и Иегуды Галеви, казавшихся ему безжизненными и претенциозными, бурлит жизнь. Позже он участвовал в семинаре, который вел Клейн.

Михаэль оглядывался, пораженный беспорядком, царившим в комнате. Кругом были разбросаны пустые кофейные чашки, бумаги, на одной из книжных полок даже валялось детское платье, на полу лежал незаконченный пазл. Михаэль глубоко вдохнул ароматный запах овощного супа, проникавший сквозь закрытую дверь. Он увидел фото орнамента на письменном столе, фруктовые деревья в саду за спиной хозяина, вспомнил клумбы с цветами у входа в дом. Михаэля переполняли смешанные чувства зависти и недоверия: «Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой». В живом беспорядке комнаты со всеми ее книгами было какое-то несоответствие. «Кармина Романа» — с трудом прочел гость буквы на переплете книги — верхней в стопке, лежащей у кресла. Книга была раскрыта и лежала переплетом кверху. Из-под нее виднелась другая книга — толстая, коричневая, с заголовком кириллицей. Все здесь свидетельствовало о высоком интеллектуальном уровне хозяина и пробуждало в Михаэле помимо его воли чувство глубокого почтения к профессору. Михаэль смотрел на хозяина и думал — вот человек Ренессанса сегодня. Человек духовной жизни, подлинный интеллектуал и в то же время хороший семьянин, садовник, хозяин дома.

Арье предложил Михаэлю тарелку овощного супа собственного приготовления — так же просто, как предложил кофе, а воду подал даже без просьбы гостя.

Да, этот человек — полная противоположность Тирошу, подумал Михаэль.

Теперь нужно выяснить, почему Клейн занимается именно Средневековьем и как проявлялась сфера его интересов в столкновении с его покойным коллегой. В ушах Михаэля звенел музыкальный, богатый интонациями голос Тироша. У Клейна голос был ясный, сильный, полный энергии, Михаэль помнил его еще по лекциям в большом лекционном зале здания Майзер в университете в Гиват Раме.

Клейн закашлялся, повернулся к Михаэлю, сидя за письменным столом.

— М-м-м, я вас искал последние дни — мне надо вам кое-что сообщить, — сказал он с извиняющейся улыбкой, — я вас помню по своему семинару.

Михаэль смотрел на толстые губы Клейна, которые дрогнули, прежде чем он начал говорить.

— Я не уверен, м-м-м, что люди, с которыми я беседовал, серьезно отнеслись к моим словам. Возможно, они слишком молоды, чтобы понять все сложности университетской жизни. — Он снова прокашлялся и, не скрывая, что ему неудобно об этом говорить, добавил: — У меня, к сожалению, есть предрассудки по отношению к полиции, и мне их трудно преодолеть.

Михаэль покраснел, но промолчал.

Снаружи послышались громкие женские голоса, звон разбитого стекла. Арье склонил голову, прислушиваясь, и с виноватой улыбкой шумно отхлебнул кофе из чашки с разбитой ручкой.

— Я хотел вам рассказать, что Идо Додай навещал меня в Нью-Йорке и даже жил в нашем доме в Форт-Скейлерс, на окраине города. Это большой старый дом моего дяди, который тогда гостил в Израиле. Идо был у нас дважды — неделю в начале своего визита в США и три дня перед отъездом на родину.

— А сколько он там пробыл, месяц?

Клейн кивнул.

— Он ездил в связи со своей диссертацией? Только на месяц?

Клейн вкратце объяснил, что существует особая стипендия для исследователей от Института современного иудаизма — эту стипендию для Идо выбил Тирош.

— Первую неделю в Америке Идо провел в библиотеках, встречался со специалистами по проблемам национальных меньшинств в США, в основном евреев, разумеется. Встречался он и с отказниками, он был очень взволнован, — говорил Клейн, — как бывает, когда мы находимся в преддверии открытия новых источников информации в наших исследованиях. В последнюю неделю пребывания в США Идо поехал на юг, в Северную Каролину, чтобы встретиться с одним юристом, активистом отказнического движения и сопротивления советскому режиму. У этого адвоката был богатый материал о людях, которые Идо интересовали, в основном о Фарбере — не знаю, знакомы ли вы с его стихами.

Михаэль сохранял непроницаемый вид.

— Анатолий Фарбер был открытием Тироша. Тирош открывал и других поэтов, множество, в Израиле, но любил он открывать неизвестных зарубежных поэтов, переводил их с немецкого и чешского, как, например, Хербеля.

Клейн вопросительно взглянул на Михаэля, дабы удостовериться, не напрасны ли его усилия. Михаэль покачал головой — он никогда не слышал о Хербеле.

— Анатолий Фарбер был самым большим открытием Тироша, открытием с большой буквы, — Клейн подался вперед, — я лично полагаю и всегда полагал, что это — часть мифа, который Тирош настойчиво создавал вокруг своего имени. На мой взгляд, в стихах Фарбера не хватает… м-м-м-м… оригинальности, которую им приписывал Тирош. По сути дела, стихи весьма средние, и если в них есть какая-то ценность, то это проистекает из исторических связей, но этого нельзя было сказать Тирошу без опасения нарваться на долгую лекцию по истории иврита.

Полные губы профессора Клейна сложились в подобие улыбки, но он снова стал серьезным, вернувшись к событиям прошлого. Профессор встал с кресла:

— Тот адвокат еще по телефону сказал Идо, что в его доме живет человек, который знал Фарбера по тюрьме и даже знает, как прятались стихи. Этот человек говорил на иврите и даже был знаком с некоторыми стихами, и это было большим сюрпризом для Идо. Тирош же говорил, что он нашел эти стихи в Вене, но это совершенно особая история. Еще он говорил, что никто из сидевших в лагере вместе с Фарбером не знал иврита. Короче, Идо был очень взволнован, я видел блеск в его глазах.

Арье вздохнул и отпил кофе.

— Как он попал к тому адвокату?

— Случайно, через одну библиотекаршу, работавшую в библиотеке Еврейского теологического семинара, где он занимался первую неделю. Подробностей я не помню, но Идо сказал по телефону, что он — аспирант из Иерусалима, и адвокат его пригласил.

Клейн изогнул брови, взглянул на большой фотопортрет, висевший на стене, между двумя книжными шкафами. Это был портрет мужчины с широким лицом, совершенно лысого, в костюме. Его лицо показалось Михаэлю знакомым, но откуда — он не знал.

— Идо поехал в Вашингтон и позвонил мне оттуда как-то раз, затем поехал в Северную Каролину, в университетский город Чепел-Хилл. Вы были в США?

— Нет, только в Европе. Можно закурить?

— Конечно! — Клейн протянул руку назад и среди кипы бумаг нащупал простую круглую стеклянную пепельницу. Было ясно, что он знает место каждой вещи в доме. — Все сказанное выше — это вступление к главной проблеме. Я вспоминаю состояние Идо, когда он вернулся оттуда. Нужно было знать его, чтобы понять, насколько он изменился.

Клейн на мгновение замолчал, будто перед его глазами всплыл образ Идо Додая.

— Вы можете спросить: почему, несмотря на то что Идо не был моим аспирантом, между нами были столь близкие отношения? Разумеется, он бывал на моих занятиях, участвовал в моих семинарах. Однако наши отношения выходили за пределы этого. Вы бы удивились его серьезности в исследовательской работе, его прямоте и интеллектуальности. Он был парнем умным и честным, в нем отсутствовали легкомыслие, присущее молодым людям его возраста, игривость, он не был подвержен депрессиям, колебаниям настроения. Это странно, но можно сказать, что он был человеком простой душевной организации, но при этом достаточно чувствительным. Офра, моя жена, очень его любила, он не раз бывал у нас. Шауль был этим недоволен. Он при мне над ним подтрунивал, а в его отсутствие — над тем, что он называл моим семейным к нему отношением. Я действительно приглашал к себе таких людей, как Идо или Яэль Эйзенштейн, знакомил их с женой и детьми, они ели за нашим столом, а Тирош говорил, что это — «рудимент местечковости», жизни в Рош-Пине, повадки еврейской мамы. Я десятки раз пытался убедить Тироша, что Рош-Пина — это израильское поселение, а не еврейское местечко, но он это игнорировал. Естественно, когда Идо написал мне, что он собирается приехать в США, и просил моей помощи в поисках жилья, я предложил ему жить у нас. Мы жили в просторном доме с отдельным флигелем для гостей и в тот год принимали их множество. Наш деревянный дом находился на территории Военно-морской академии, мой дядя преподавал там астрономию. Евреи — странный народ. — Арье стал заламывать пальцы, откинулся со вздохом на спинку кресла и посмотрел в сад.

Стояла тишина, характерная для послеобеденного времени в Рехавии, слышны были лишь щебет птиц и звуки музыки. Клейн повернулся спиной к окну. Михаэля удивляло, почему он не переходит к делу.

И тут же, как бы отвечая на это, Клейн сказал:

— Мне нужно представить вам общий фон, на котором происходили события, экспозицию, чтобы объяснить, насколько странным стало поведение Идо, когда он вернулся из Северной Каролины. В первый день после возвращения он мне ничего не сказал. Он прибыл поздно, около одиннадцати, я это помню, потому что волновался — как-никак чужая страна, с его не очень хорошим английским… не под машину ли он попал? Я беспокоился и ждал его. Как только он вернулся, я спросил: что случилось?

Он был очень бледен, круги под глазами. Я даже подумал, что он подвергся нападению, однако одежда его была цела и следов побоев не было. Он сказал лишь, что очень устал, и я хорошо помню его странный потухший взгляд. Но я это объяснение принял — устал так устал. Ведь может быть такое?

Арье вопросительно указал на пачку сигарет на столе, Михаэль поспешил протянуть руку — «пожалуйста», зажег спичку.

— Я уже пять лет не курю, — смущенно проговорил Клейн. — Итак, на следующий день он не спустился к завтраку, — Клейн ускорил темп речи, — я поехал на работу, так и не увидев его. Разумеется, я думал, что он еще спит. Офра и дети были за городом и с ним тоже не встретились. Когда я вернулся с работы, он был дома, сидел в темной гостиной. Не знаю, смогу ли я правильно объяснить, — он вздохнул и выпустил клубы дыма, — понимаете, у Идо не было романтических увлечений, не было в нем никакого экстремизма, я ведь знал его с начала его учебы в университете, он всегда был вежливым и любезным. Даже когда у него родилась дочь, он не утратил душевного равновесия, был очень сдержанным всегда, я рядом с ним чувствовал себя шумным, в нем было нечто сдерживающее и успокаивающее. И вот он сидит в темноте… Я зажег свет, спросил, почему он в темноте сидит, и он извинился — сказал, что не заметил этого. Вид у него был усталый и измученный. Я сел напротив него, спросил: что случилось? Несколько раз спросил. И вдруг он мне говорит: «Вы хорошо знаете Тироша?»

Я ответил то, что всем известно, — что мы одного возраста, что встретились с ним в первый год нашего пребывания в Иерусалиме и с тех пор между нами установились близкие отношения. Но Идо не слушал, а вновь и вновь спрашивал меня, действительно ли я хорошо его знаю, подчеркивая «хорошо». Я пытался ответить с иронией, но он этого не принял, сердился. В нем появилось что-то пугающее, серьезное, как в романах Гессе. Я спросил его, что он делал в Вашингтоне, о встрече с адвокатом, о том человеке, связанном с книгой Фарбера, но он отвечал очень коротко, что для него не характерно.

«Ладно, ладно», — повторял он, и снова — хорошо ли я знаю Тироша? Я спросил: а можно ли знать человека, каков он «на самом деле», он снова этого не воспринял и настойчиво повторял свой вопрос. В конце концов я сказал — и это соответствует истине, — что я знаю его так, как такой человек, как я, может знать такого человека, как он, что для меня он — символ нигилизма и я всю жизнь хотел быть его полной противоположностью. Это одна из причин, по которой я выбрал для своих занятий средневековую поэзию.

Клейн снова глянул на портрет человека в костюме. Михаэль смотрел на Клейна недоумевающе.

— Это фото профессора Шермана. Вы его знали?

Михаэль кивнул неопределенно, и Клейн продолжил:

— Я остановил свой выбор на средневековой поэзии, разбираюсь я и в современной. Меня привлекает чистый классицизм. Я не могу выносить пустопорожнюю болтовню изучающих современную поэзию, бесконечные споры, жуткое невежество. В конечном счете сколько раз в жизни нам попадаются такие студенты, как Идо? Я выложил ему все начистоту, мне казалось, что он в тяжелом положении. Много говорил о разнице между мной и Тирошем. Сказал, что могу ручаться: я знаю Тироша довольно близко, знаком с его достоинствами и недостатками.

Идо печально взглянул на меня: «Нет, вы его вообще не знаете, вам только кажется».

Я склонялся к тому, чтобы согласиться с ним, еще и потому, что умирал с голоду. Я видел, что он не собирается выходить из дому, чтобы где-нибудь поесть, и предложил перейти на кухню. Там я готовил салат, а он стоял позади меня и спрашивал, считаю ли я Тироша хорошим поэтом. Я глянул на него — подумал, он умом тронулся — и сказал, что поэзия Тироша — это единственное, что оправдывает его существование, именно поэзия позволяет ему вести такой образ жизни, какой он ведет. Я полагаю, сказал я, что это — великая поэзия и что Идо это знает. Идо рассмеялся, это было очень нехарактерно для него, он вообще мало смеялся, и это был какой-то другой смех, демонический, и я снова спросил его насчет его встреч. Точно помню типичную для него интонацию: «Когда-нибудь расскажу», — ответил он и добавил, что попытается улететь пораньше. Я настойчиво, но без особого успеха попытался его накормить, поговорить о чем-нибудь другом, но он не слушал. — Клейн смял окурок. — Я не знаю, где был Идо в ту ночь, где-то между Нью-Йорком и Северной Каролиной, но ясно, что его постиг тяжелый кризис, что-то ужасное случилось, но я не знаю что. В те дни, что оставались у него до отлета домой, он исчезал из нашего дома рано утром и возвращался поздно вечером. Когда я его отвозил в аэропорт, он сказал: «Прежде всего я поговорю с Тирошем». Это были последние слова, которые я от него услышал.

— А с адвокатом вы говорили?

— Нет, я его не знаю. Может, надо было… теперь я так думаю…

Он растерянно глянул на Михаэля.

— Но ведь у вас есть адрес и телефон адвоката? — напряженно спросил Михаэль.

Клейн энергично кивнул и в растерянности посмотрел по сторонам:

— Да, у меня есть, надо поискать. Сейчас?

— Это может подождать немного.

Михаэль спросил, а действительно ли Клейн хорошо знал Тироша, и почувствовал, что собеседник напрягся и стал нервничать.

— Я уже сказал, — ответил он, — вы не первый, кто меня об этом спрашивает, и, по правде говоря, теперь я думаю об этом постоянно. До последнего времени я полагал, что хорошо его знаю, то есть знал. Я знал его с тех пор, как он прибыл в Израиль. Мы вместе учились, еще в «Терра Санта». Он захаживал к нам как минимум раз в неделю, вплоть до последних лет.

— А что случилось в последние годы?

Губы Клейна искривились.

— Трудно сказать определенно, — медленно проговорил он, — но я думаю, мы с ним стали вести разный образ жизни. Тирош все более обособлялся, становился высокомерным, я шел своим путем, он — своим. С годами у меня накапливалась злость на него. Когда я руководил кафедрой, студенты жаловались на несправедливые оценки, на то, что он не выполняет своих обязательств. Были между нами принципиальные споры на заседаниях кафедры — это, разумеется, не нарушило наших личных отношений, однако, как известно, тяжело сидеть за одним обеденным столом с человеком, который час тому назад грубо и дерзко говорил нечто такое, что противоречило его собственному кредо, а теперь яростно это защищал. Лишь в немногих вещах мы соглашались, и я полагаю, что если бы вы знали нас обоих, то удивлялись бы тому, что нас связывает, а не тому, что разделяет. Надо понять: между нами не происходило ничего драматического, никакой войны, не было разрыва, лишь постепенное расхождение. Он стал навещать нас все реже, а когда приходил, долго и угрюмо молчал.

Клейн на несколько секунд остановился, как будто представил себе какую-то картину.

— Офра, моя жена, утверждала, что в нем вызывает презрение наш «буржуазный» образ жизни, но я склоняюсь к другому. Я не сомневаюсь, что с тех пор, как он перестал писать, его жизнь становилась все более пустой. О Шауле можно много разного порассказать, но все согласятся: уж в поэзии-то он разбирался. И никто меня не убедит в том, что он сам мог считать хорошими свои последние, политические стихи. Он-то наверняка знал им цену. И если он уже не мог писать, то каково было оправдание его жизни? Той жизни, которую он вел, — одинокой, в погоне за наслаждениями, с эмоциональным голодом. Что мы могли ему предложить, видя, что он стал бесплодным?

Последнюю фразу он произнес почти шепотом.

— Может, он просто других друзей нашел? — спросил Михаэль. — К примеру, семейство Шай?

Арье покраснел. Опустил глаза:

— Не знаю, может быть.

В его глазах Михаэль прочел понимание, печаль и презрение. Михаэль не знал, к чему это отнести — к Тирошу, или к его отношениям с Рухамой, или к себе самому и к своим вопросам.

Раздался резкий телефонный звонок, Клейн проворно сдвинул стопку книг, добрался до телефона, снял трубку и протянул ее Михаэлю.

— Ты свободен? — спрашивал Бехер.

— Слушаю.

Бехер сказал, что газовый баллон в кладовке Тироша оказался обычным баллоном с кухонным газом.

Михаэль посмотрел на Клейна, их взгляды на мгновение пересеклись, и Клейн перевел взгляд на стену, как бы давая понять, что он не слушает.

— Хорошо. Что там сейчас делается? — спросил Михаэль.

— Мы копаемся в бумагах, которые взяли в университете на горе Скопус, — я и Альфандери. Где Белилати, я не знаю. Циля тоже с нами, работает с бумагами. Мы пригласили Шая на детектор лжи, он ничего не ответил. Ты сюда вернешься?

— Не знаю. Но я позвоню. Сейчас примерно два тридцать? Я позвоню, скажем, в пять.

Клейн выглядел усталым от того запала, с каким говорил об Идо. Он улыбнулся, когда Михаэль спросил о поэтах, которых третировал Тирош:

— Вы хотите знать, как он работал с начинающими?

— Допустим. Как это происходило? Он получал рукописи?

— Десятками. Он вечно жаловался на графоманов, но, разумеется, получал удовольствие от всего этого. Иногда он мне кое-что показывал. Прозу он всегда передавал Дите Фукс, а сам в последние годы читал лишь поэзию.

— А что это за замечание о последней части «Поэзии» Агнона?

— «Поэзии» Агнона? — Клейн удивленно скривил губы. — Нет, я не знаю, я вроде бы никогда не занимался Агноном.

Михаэль спросил о том, как посылались рукописи, как они возвращались.

— Те, кто посылал, оставляли свои телефоны, адреса, или кто-то из их знакомых лично передавал рукописи Тирошу. В отличие от семинарских работ, на рукописи Шауль реагировал мгновенно. Он всю жизнь занимался открытием молодых талантливых поэтов, никогда не скрывал желания быть мэтром, поэтическим арбитром, желания определять ход вещей.

Михаэль напомнил, что Тирош имел обыкновение бывать в кафе «Ровель». Клейн улыбнулся и скептически произнес:

— Жалость, снисхождение не были ему знакомы, особенно в том, что касалось искусства. В этом он бывал порой даже жесток. С другой стороны, я ему это прощал — я полагаю, что тот, кто занимается искусством, рискует, обращаясь к широкой аудитории и подвергая свое творчество общественному обсуждению. В этой области соперников у него не было, критиком он был первоклассным.

Снова зазвонил телефон, Клейн поднял трубку:

— Постарайся успокоиться, я тебе позвоню, когда освобожусь… Это звонила Яэль Эйзенштейн, — сказал он, положив трубку, — как вы знаете, она у меня пишет диссертацию. Яэль снова была на допросе, и испытание на детекторе лжи сильно повлияло на нее. Она очень ранима.

— Да? — Михаэль отметил неприязнь в тоне своего голоса. Удивительно, подумал он, какое отеческое чувство испытывает Клейн к своим ученикам, а производит ли впечатление внешность Яэль на этого крупного человека, сидящего напротив него и играющего ножом для резки бумаг?

— Вы знаете, что она была замужем за Тирошем? — спросил Михаэль.

Клейн слегка покраснел:

— Было и прошло. — Он осторожно положил нож на угол стола.

— Все ли знали об этой связи?

— Нет, — Клейн вытер лицо своей большой ладонью, — не думаю, что все знали, Шауль об этом никогда не говорил, и Яэль тоже предпочитала… м-м-м… не вспоминать об этом.

Михаэль молчал, Клейн беспокойно оглядывался, однако, не имея выбора, в конце концов взглянул в глаза полицейскому.

Примерно пятнадцать лет тому назад (точно год Клейн не помнил), когда он выходил после занятий из аудитории в здании Майзель университета в Гиват Раме, у парапета стояла девушка во всем черном. Он даже помнит, где именно она стояла, Клейн облизнул губы. Она хотела с ним поговорить. Раньше он ее не встречал. Клейн пригласил ее в аудиторию — было в ней что-то отчаянное, что заставляло обратить на нее внимание. Она рассказала ему о своей встрече с Шаулем.

— Когда она назвала свое имя, — улыбнулся Клейн, — я сразу подумал, что речь идет об очередной жертве: девушки в него влюблялись пачками. Она выглядела моложе их всех, и ранимей тоже, вообще — иначе выглядела.

«Он подразумевает — красивей всех», — подумал Михаэль.

Клейн продолжал рассказывать о том периоде, когда девушки, влюбленные в Тироша, приходили рыдать ему в жилетку.

Губы рассказчика на мгновение сжались. Михаэль подумал, может, это зависть, но ничего не сказал и терпеливо продолжал выслушивать рассказ об «особенной девушке», на которой Тирош женился во время своего годичного пребывания в Канаде, после того, как она забеременела от него. Арье говорил о том, как Тирош уговорил ее избавиться от беременности, оставить его и вернуться на родину. Она вернулась — униженная и одинокая.

— Он ко всему этому относился как к игре, — говорил Клейн с удивлением, — он пригласил ее в Канаду, а потом пожалел об этом, просто пожалел. — Он недоуменно пожал плечами.

— Почему все же Яэль тогда захотела поговорить именно с вами? — спросил Михаэль.

— После того как она пришла в себя после аборта, она села в самолет и вернулась в Израиль, просто сбежала. По-видимому, у нее была потребность в помощи со стороны кого-то, кто близко знал Тироша. Я поддерживал ее всем, чем мог, часами с ней разговаривал, даже написал о ней Шаулю. У нее было впечатление, — сказал он, как будто извиняясь, — что я имею на него влияние, что Шауль меня уважает.

Шауль говорил со мной на эту тему, он не возражал против развода. Но с тех пор между нами возникла стена. И с тех пор он стал по-особому относиться к Яэль, как бы чувствуя за собой вину.

Михаэль попросил разъяснений.

— Она была не единственной забеременевшей от него, — продолжал Клейн, — было еще два случая, но она была такой молоденькой и такой испуганной, хрупкой, — он повторил это несколько раз.

— Почему же она хранила все это в секрете?

Клейн пожал плечами:

— Тирош не любил признавать за собой вину, а у Яэль был тяжелый кризис, она сделала аборт, это на нее повлияло, несмотря на то что впоследствии она вела себя так, как будто обо всем забыла.

Снова воцарилась тишина. Клейн нарушил ее, философски заметив, что есть люди, которые не могут выносить неприятных сторон действительности. Такие, как Яэль, мучаются при виде мусорного ящика.

— Посуда в мойке, кровь, выделения, запах пота в автобусе, мясники, облупившаяся стена — все это для них невыносимо, — говорил он возбужденно, — но это неверно было бы назвать изнеженностью. Если бы видели ее реакцию, вы бы поняли. Иногда я спрашиваю себя: как она вообще может жить? Есть такие люди, — повторил он убежденно, — но есть и такие, что живут ради Красоты, как Тувье Шай; это совсем другое.

Михаэль напрягся и попросил разъяснить эту мысль.

— Несколько лет тому назад, — продолжал Клейн, — я был с Тувье на научном конгрессе в Риме и пошел с ним в Капитолий. Я рассматривал статуи римских императоров и хотел сказать Тувье что-то насчет лица Марка Аврелия, но Тувье рядом со мной не оказалось. Я огляделся вокруг и заметил его стоящим возле «Умирающего галла».

Михаэль кивнул. Он помнил эту статую, ее мраморную гладкость, мышцы рук человека, пытающегося удержаться, чтобы не рухнуть наземь.

— Я не осмелился подойти к Тувье, я стоял и смотрел на него со стороны, на его лицо. Он был полностью погружен в созерцание, я никогда не видел у него таких живых глаз, полных экспрессии, такого выражения, какое было у него тогда, когда он стоял один, тайком поглаживая мрамор. В тот момент я многое понял.

— Что, например? — грубовато спросил Михаэль, украдкой взглянул на часы, а затем на собеседника.

— Его отношение к Тирошу, счастье быть рядом с ним. Тувье не поражала красота реальной действительности, горного пейзажа или заката на море. Он искал совершенства лишь в искусстве. Во время обеда, после посещения музея он говорил лишь об этом, о полноте и целостности искусства. Он не обращал внимания на еду, пил вино как воду. Он говорил о произведениях искусства как мужчина, который пытается оживить воспоминания, связанные с любимой женщиной.

Клейн остановился, как бы почувствовав, что увлекся, и посмотрел на Михаэля насмешливо-печальным взглядом.

— Вы намекали на семейные дела Тувье, — продолжал он нерешительно, — лишь немногие смогут это попять. Может, теперь вы иначе истолкуете тот факт, что Тувье стушевывался перед Тирошем-поэтом, готов был отдать ему все, даже жизнь, если бы тот только захотел, а о жене и говорить нечего. Это было для Тувье несущественно.

— Я хотел спросить вас еще об Идо Додае. — Михаэль как бы не слышал предыдущей тирады.

Клейн смотрел на него молча.

— Идо Додай ставил вам кассеты, на которые он записывал свои беседы с людьми?

— Нет, — осторожно ответил Клейн, — он говорил, что только собирается записывать.

— И он не давал вам слушать никаких кассет или копий? — Михаэль внимательно смотрел на профессора.

Клейн несколько раз покачал головой — «нет».

— Мы ведь нашли эти кассеты, но кассеты с записью беседы с адвокатом из Северной Каролины там не было, ничего такого.

— Может, он эту беседу не записал?

— Если уж он все записывал, то почему бы ему и это не записать?

Михаэль внимательно глядел на Клейна, тот выглядел смущенным, сбитым с толку.

— Не имею понятия. Вы хотите, чтобы я поискал сейчас номер телефона адвоката? Тут такой балаган, что это может продолжаться часами.

— Не обязательно сейчас, — Михаэль на минуту задумался, — когда найдете, позвоните мне. Если меня не будет, оставьте номер Циле.

«Есть в нем нечто подлинное, несмотря на высокий штиль речи. Но почему у меня такое чувство, будто и он что-то скрывает?» — думал Михаэль, заводя машину и глядя на Клейна в окно. Тут ему пришло в голову, что все то время, пока он был у Клейна, он о Майе не вспоминал, и внезапно ощутил боль одиночества. Еще раз глянул на колышущиеся в окне набивные шторы и положил руки на раскаленный руль.

Глава 13

В кабинетах Русского подворья царила удушающая жара — здесь было ничуть не легче, чем на улице. Михаэль зашел в кабинет. Эли Бехер копался в бумагах, которые вытаскивал из полиэтиленового мешка.

— Есть новости? — спросил Михаэль и, не дожидаясь ответа, отпил из бутылки с соком, которую протянул ему Эли. — У меня есть для тебя нечто новенькое.

Он поставил бутылку. Эли взглянул на него с интересом.

— Помнишь коробку с кассетами? Там было место еще для одной?

Эли кивнул.

— У Идо была встреча, которую, как мы думали, он не записывал или записывал, но кассеты нет.

— Тебе Клейн рассказал об этом?

— Ну да, он знает о встрече, на которую поехал Додай — это заняло у него восемь часов в один конец. Вернулся он оттуда вконец разбитый, и у меня нет ни малейшего понятия о том, что же там случилось.

— И Клейн не знает, что там происходило?

— Нет, ему только известно, что Додай встречался там с адвокатом и с одним русским евреем.

— Ладно, — вздохнул Бехер, — так мне оставить бумаги и еще раз пойти поискать?

Михаэль кивнул.

— Но ведь мы все оттуда забрали, — сказал Бехер в растерянности.

— Попроси Альфандери, чтобы он туда пошел. И я еще раз хочу поговорить с Рут Додай, привези ее сюда.

— Если мы сумеем застать ее дома, — сказал Бехер с сомнением.

— Она будет дома. В такую жару она никуда не пойдет с младенцем, — заверил его Михаэль.

Битый час Михаэль внимательно просматривал расшифровки кассет, найденных в доме Идо Додая. Он не стал снова прослушивать их, лишь пробегал глазами названия мест, даты, сложные имена незнакомых людей. Только когда зашла Циля, он заметил, как много времени это у него заняло.

— Она здесь, — сказала Циля.

— Ты можешь подождать Белилати в зале заседаний? Я управлюсь с госпожой Додай сам.

Михаэль протянул Циле распечатки кассет. Эли Бехер провел Рут в кабинет, чуть ли не силой усадил ее в кресло напротив Михаэля и вышел из комнаты.

Беседа с Рут не дала ничего. В шесть часов вечера Михаэль оказался без дела. Эли еще не вернулся из университета на горе Скопус, Тувье снова пригласили на детектор лжи. Телефон не звонил. Оператор детектора лжи может позвонить Циле, подумал Михаэль и, покинув кабинет, спустился к машине.

Воздух стал прохладнее. Михаэль медленно продвигался вперед. Он пересек шоссе, ведущее к улице Яффо, лишь после того, как машины позади стали сигналить.

Он подъехал к университету Гиват Рама и запарковал машину на почти пустой стоянке перед кампусом. Медленными шагами миновал арку, вошел внутрь и увидел ухоженный газон. Раньше, пока гуманитарные факультеты не перевели в новые здания на горе Скопус, здесь, прохаживаясь по тропинкам, можно было встретить много знакомых.

Теперь же все здания факультетов естественных паук превратили в лаборатории, и по тропинкам туда-сюда энергичной и уверенной походкой ходили студенты-естественники.

«Откуда эта уверенность здесь, в мире, из которого ушла всякая жизнь?» — думал Михаэль.

У здания, которое когда-то называлось Лаутерман, ом остановился перед новой табличкой: теперь оно звалось Берман. Он увидел кучу поломанных стульев в вестибюле, но внутрь не вошел. В прошлое свое посещение он заметил, что аудитории превратились в конторские помещения. «И что было плохого в этом кампусе? — думал он. — Для чего нужно было сооружать эту уродину на горе Скопус и превращать здание Лаутерман в прибежище привидений? Какое поколение воспитывают там, среди этих камней?» — думал он, направляясь к Национальной библиотеке.

Когда он зашел в библиотеку, его сразу поразил запах: знакомый запах книг, переплетов, деревянных полок. Он увидел каталожные шкафы, красные бланки заказов книг для общего читального зала и голубые — для зала иудаики и востоковедения. Было и новое — на полукруглом черном барьере стояли компьютеры, а за ними сидели пожилые женщины, терпеливо и вежливо отвечающие на вопросы посетителей. Михаэль вытащил каталожный ящик, на котором было написано «Ти — Тр», и стал выписывать заказы на нужные ему книги. Заказал он и книгу Тувье Шая «Комментарии к творчеству Тироша», бросил все бланки в щель ящика с черной надписью «Заказы» и спросил: сколько времени ждать получения книг? Студент за стойкой сказал: «Не меньше часа». Михаэль вздохнул — увы, ничего не изменилось с тех пор, как он учился здесь. Он направился к лестнице, ведущей в читальные залы, затем вернулся в зал каталогов и стал лихорадочно рыться в карточках с описаниями книг Агнона. Он заказал два первых издания романа «Поэзия» и снова поднялся наверх.

В самом здании библиотеки не чувствовалось атмосферы привидений, царившей в кампусе. На первом этаже уже не было того, старого, кафетерия, и снова у Михаэля защемило сердце. В читальном зале иудаики он листал экземпляры журнала «Литература», «Восклицательный знак», «Весы», размышлял о попытках израильтян приобщиться к общемировому литературному процессу и дивился недоступным его пониманию названиям статей: «Семиотические связи и последовательности», «Художественные функции комплексной речи» и т. д. Порой посреди занятий его вдруг настигала волна убийственного гнева на Майю, на ее мужа и на весь мир, но он не пенял себе за это. Ничего, думал он, злость поможет накопить нужную энергию для расследования всех этих «случайностей», с которыми он постоянно сталкивается во время следствия. Он должен полностью сосредоточиться, обрести свою лучшую форму, чтобы проникнуть в дебри науки, о которой у него нет никакого представления — почти никакого, ибо обычный читатель вроде него в этих вопросах не разбирается.

Долгие часы просидел Михаэль Охайон в читальном зале, перелистывая статьи и заметки, а когда поднял взгляд, увидел профессора Нехаму Лейбович, которая в его представлении была одним из последних исполинов старого мира. Она направлялась к стойке выдачи книг, голова ее клонилась набок, но неизменный берет сидел на ней, как всегда, прочно. Она говорила сотруднице шепотом, но он услышал ее голос:

— Я не имела в виду свою, это не моя книга, это, по-видимому, моего брата.

Когда она вернулась на свое место, ее лицо светилось доброй улыбкой. Михаэль глубоко вздохнул и погрузился в книги, критические статьи и комментарии поэзии Тироша, статьи Тироша о других поэтах — в основном никому не известных.

Он внимательно читал «Страницу горькой полыни», как назвал Тирош свою колонку критики современной литературы в ежеквартальнике «Направления», и с большим усердием старался вникнуть в эстетические принципы этого человека, который превозносил до небес никому тогда еще не известных поэтов, творчество которых сегодня уже было знакомо Михаэлю. Заметил он и убийственный яд, которым были смазаны стрелы критики Тироша, направленные против поэтов, имен которых Михаэль никогда не слышал.

Не все стихи, которые хвалил Тирош, говорили что-то сердцу Михаэля. Часть из них казалась ему бессмыслицей, однако он понял, что Тирош действительно обладал способностью выявлять таланты, и эта способность почему-то насторожила Михаэля.

На листе бумаги, взятом у библиотекаря, он записал имена поэтов и писателей, которых Тирош подвергал безжалостной ядовитой критике. В первом же журнале «Литература» он нашел две статьи Тироша, имеющие отношение к известным ему произведениям Черняховского. Первые абзацы были посвящены анализу его поэзии, а дальше очень ясно и четко Тирош опровергал общепринятые представления о поэзии Черняховского и предлагал свою, новую трактовку его текстов, Которая, к удивлению Михаэля, возбудила в нем интерес. Затем он открыл том «Поэзии» Агнона в первом издании. Последней части там, разумеется, не было. Он перелистал незаконченный роман, отложил его в сторону и взял пятое издание — дополнительный экземпляр, заказанный по студенческой привычке на случай, если других экземпляров в хранилище не окажется. Он механически заглянул в книгу, не ожидая найти там ничего нового. Однако, перелистав се, вдруг увидел: «Последняя часть». Он читал, и в его ушах звучали слова Ароновича. С интересом прочитал он и примечания Эмуны Ярон к новому изданию:

«Одновременно с романом „Поэзия“ мой отец написал рассказ „До конца“. После выхода романа в свет Рафи Вейзер из архива Агнона обнаружил лист рукописи, где было сказано: «„До конца“ — к „Поэзии“». То есть автор изъял „До конца“ из романа и сделал из него отдельный рассказ. В рассказе ученый талмудист Адиэль попадает в лепрозорий, откуда уже не выходит. До конца…»

Михаэль был потрясен. Описание того, как ученый попал в лепрозорий, пробудило в нем ужас. Он думал о случайности, благодаря которой он обнаружил эту часть, и удивился, почему не продолжил разговор об этом с Клейном. Михаэль чувствовал, что должен понять нечто важное из прочитанного. Больше всего его сбивало с толку ощущение, что в последней части скрыто что-то страшное, почти пугающее. Агнон не оставил связующего звена между рассказом и романом. Михаэль знал, каким будет конец романа, но не мог объяснить, откуда он узнал это.

«Не понимаю, — думал он, перейдя в газетный зал, — каким образом это связано с Тирошем?»

Он отметил страницы для копирования.

В газетном зале Михаэль нашел литературное приложение, на страницах которого велась из месяца в месяц ожесточенная полемика между Тирошем и Ароновичем. Началом этой войны был академический спор о последней книге Амихая, там содержались открытые резкие нападки Ароновича на стиль комментирования Тироша и даже полное отмежевание от его поэзии, наряду, как ни странно, с ее положительной общей оценкой.

«Таким образом, — писал Аронович, — нет нужды в дополнительных аргументах для доказательства недостатков поэзии Тироша, важность которой, разумеется, не подлежит сомнению. Эти недостатки подрывают основы его творчества, и оно шатко „стоит на курьих ножках“, а если пользоваться образным языком самого Тироша — „на тающих снежных опорах“. В текстах Тироша нет органичной связи между отдельными частями произведения, нет пропорционального соответствия между его структурой и планом. Все это превращает поэзию Шауля Тироша в некий конгломерат, набор случайных, ни к чему не обязывающих подробностей, собранных из разных сфер жизни».

Михаэль увидел разницу между стилем письма Ароновича и тем талмудическим, начетническим стилем, который был свойствен его речи, и улыбнулся. Михаэль не мог не получить удовольствия от ответных статей Тироша. Снова он обратил внимание на его ядовитую холодную иронию и сарказм, прочел замечания, критикующие научные работы Ароновича за их тривиальность, и это тоже отметил для ксерокопирования.

Затем он перешел в научный зал, где его встретила приятная в обхождении женщина-библиотекарь с каштановыми волосами — она помнила его еще со студенческих лет. Библиотекарь любезно передала ему стопку заказанных книг — пришли все, и у него оказалось, таким образом, три экземпляра «Стихов для сыновей» Тироша и два — книги Тувье Шая «Комментарии к стихам Тироша». Он стал листать книги, обращая особое внимание на предисловия.

Тувье Шай перечислял заслуги Тироша, его особый вклад в ивритскую поэзию.

«Целое поколение поэтов, — писал Шай, — полагало себя принадлежащим к традиции, которую представлял Тирош». Затем Михаэль увидел посвящение: «Шаулю, если он сочтет это приемлемым».

Михаэль вдруг вспомнил о книге, которую Томас Стернз Эллиот послал Эзре Паунду с посвящением: «Эзре Паунду, если он того захочет». Вспомнил он и вопрос Майи, блеск в ее глазах, когда она спросила: «Ты не думаешь, что это замечательное посвящение?» Он так не думал. Он полагал, что Тувье своим посвящением унизил свое достоинство перед Тирошем. Это унижение пробуждало в Михаэле гнев и брезгливость к Тувье.

Он вышел из читального зала, уселся у окна с гигантским витражом Ардона, зажег сигарету, вытянул ноги и стряхнул пепел в единственную пепельницу, что была в вестибюле, игнорируя настырный взгляд незнакомого ему профессора, который, пройдя мимо, демонстративно указал на табличку «Не курить!».

Странный сладковатый запах сигареты донесся до него с другого ряда стульев. Он обернулся и увидел Шуламит Целермайер. Во рту у нее была сигарета, в руках она держала стопку специальных журналов. На соседнем стуле лежала кипа бумаг. Он видел ее в профиль. Полные ноги раздвинуты, голубая юбка не скрывает их, седые кудряшки спадают на плечи. Она громко вздохнула, бросила свои журналы на кресло и обернулась. Их взгляды встретились, лицо Шуламит выразило недоумение, она как будто припоминала, где его видела, и со своего места спросила: «Это вы, полицейский?» Он кивнул, встал и пересел поближе к ней и ее бумагам.

— Почему вы здесь? — спросила она и, не дожидаясь ответа, сказала: — Я уже была на детекторе лжи. Странная штука эта «машина правды», этакая разновидность оксюморона.

Михаэль попытался вспомнить, что такое оксюморон, и она, как будто прочитав его мысли, объяснила:

— Сочетание противоречивых по смыслу признаков. Как может машина определять правду? Мне сказали, что она фиксирует физиологические реакции — давление, пульс, потоотделение и другие, чтобы определить психологическое состояние человека. Но какая тут связь с правдой?

Прежде чем Михаэль успел ответить, она продолжила:

— Я поняла, что вы — ведущий следователь?

Он кивнул и зажег еще одну сигарету, запах которой забил сладковатый запах сигареты д-ра Целермайер.

— Здесь есть моя статья, — сказала она, теребя свои деревянные бусы, — я нашла в ней пять опечаток, вот такая корректура, — зло заметила она, обнажив свои выступающие вперед крупные зубы, и протянула ему американский ежемесячник со своей статьей «Мотивы смерти в талмудической литературе».

Михаэль глянул на статью, вернул ей журнал и спросил, сколько времени она преподает в университете.

— Давно, почти столько, сколько вам лет. Но если вы хотите поднять больной вопрос — почему я не профессор, — сказала она, не глядя на него, — вам надо было спросить об этом господина Тироша и ухитриться остаться после этого целым и невредимым. Вам надо было спросить его, почему он ни разу не рекомендовал меня от кафедры, несмотря на все мои публикации.

— Почему же Тирош был против вашего продвижения?

— О, — ее зубы снова обнажились, — он относился ко мне как к некоему курьезу, а к моему предмету — народному творчеству — как к никому не нужным бабушкиным сказкам. Раз в год он ставил вопрос на заседании кафедры, чтобы сократить мне часы преподавания — на час или два, утверждая, что мои занятия недостаточно научны. Однако ему ни разу не удалось собрать большинство голосов. По-моему, это было из желания досадить мне лично. Он любил смотреть на меня, когда я сержусь. До сих пор я слышу его голос: «Шуламит, вы прекрасны во гневе», — затем он процитировал Альтермана: «Ибо ты прекрасней, хозяйка кабачка, чем стадо слонов и тога на чреслах твоих. Кто их обнимет?» — дальше он не цитировал. Я не знаю, знаком ли вам «Вечер в кабачке старых песен в честь его хозяйки»? — спросила она.

Михаэль смотрел на ее клыки, обнажившиеся за губами, — она действительно была прекрасна во гневе.

— И все же, — она посмотрела ему в глаза, — не я его убила, несмотря на то что нельзя сказать, что я любила его, как вы уже, наверно, поняли. Впрочем, должна вам заметить, что я всегда его ценила.

— А кто, по-вашему, его убил?

Она сдвинула ноги, зажгла сигарету и ответила своим грубоватым голосом:

— Меня больше интересует, кто убил Идо. Несмотря на то что я любительница детективов, у меня нет никаких мыслей по этому поводу.

Она вытянула верхнюю губу и замолчала.

Михаэль глянул на нее:

— И даже в связи с последним факультетским семинаром?

Он удостоился уважительного взгляда Шуламит, что его обрадовало. Ему нравилась эта мужеподобная крупная женщина, в которой при этом было что-то девственное.

— На последнем семинаре, — сказала она, подумав, — Идо критиковал стихи Тироша, этого до него никто не делал. Несмотря на то что и я, к примеру, полагаю, — она понизила голос, — что политические стихи Тироша не стоило публиковать. Отсюда вы можете понять, что Идо был подлинным интеллигентом и сильным человеком.

— А его атака на Фарбера?

Шуламит поправила складки на юбке, вытянула ноги:

— Это не совсем атака. Вопрос стоял так: что именно Тирош открыл — имеют ли эти стихи самостоятельную ценность? Когда Тирош был еще сравнительно молодым репатриантом, студентом университета, боролся с ивритом и не публиковал стихов, он поехал навестить свою мать в Вену. Он рассказывал мне не раз, как встретил там эмигранта из России, который дал ему записанные на листочках стихи Фарбера, и Тирош внимательно их прочел. Вы должны понять, что стихи, написанные и спрятанные в лагере, потребовали перед публикацией большой дополнительной работы. Я-то знаю, как нужно потрудиться над такими стихами. Стихи-то были средние, даже примитивные, но Тироша поразило то, что они были написаны молодым человеком в советском лагере, в пятидесятых годах, на иврите. Это произвело на него огромное впечатление. Его не интересовала подлинная художественная ценность этих стихов, в данном случае он отступил от своих эстетических принципов. Как-то раз я принесла ему стихи одного моего студента, слепого; стихи были незрелые, и он вернул их с вежливым презрением. В этом случае привходящие обстоятельства не помогли — ведь это был не его студент. Идо говорил то, что как бы само собой разумелось: исторические обстоятельства отменяют общепринятые поэтические критерии, и тогда возникают новые вопросы. Но кто мог убить Идо? Тирош не умер сам, и Фарбер тоже.

Она улыбнулась, словно это была шутка, а затем посерьезнела.

— Тувье, — нерешительно сказала она, — был способен убедить Идо в его ошибке, он сердился, но Тувье не способен и мухи обидеть, и, разумеется, он бы ни за что не додумался насчет баллонов и прочего.

Парень, что допрашивал меня вчера и позавчера, спросил, имею ли я понятие о подводном плавании, — она хрипло засмеялась. — А Тувье Шай — это трагедия другого рода. — Ее лицо вновь стало серьезным. — Не сделайте ошибки, он человек сложный, высоких моральных качеств. Не прислушивайтесь к дешевым сплетням, — осуждающе произнесла Шуламит и погрузилась в размышления. Затем встряхнулась и встала со своего места с глубоким вздохом. — Надо возвращаться к работе.

Она с поразительной резвостью собрала свои бумаги и две старые книги, что были погребены под ними, бросила сигарету в черный цилиндр, служивший пепельницей, и, не говоря ни слова, направилась в зал иудаики.

Михаэль вернулся к стихам Тироша.

«Я работаю, как старательный ученик, переписывающий строчку за строчкой, — подумал он, — работаю с тщательностью, которая вообще-то мне не свойственна».

То, что в его собственной библиотеке имелись все книги Тироша, сейчас было несущественно. Входя в зал иудаики, он сознавал, что вступает в храм литературы. Сознавал, что ему нужно войти в мир людей, среди которых он вел следствие, что оттуда придет решение загадки убийства. Правда, по мере того, как он продвигался в чтении, Михаэль понимал и то, что нисколько не приблизился к разгадке тайны, и тем не менее получал удовольствие от пребывания здесь.

«Загадка кроется в „Поэзии“ Агнона, но Тирош прозой почти не занимался. Почему он написал про „Последнюю часть“? Хотел писать об этом статью? Во всяком случае, я теперь знаю, что существует последняя часть. И знаю, о чем она. Но это все, что мне известно».

Внутренний голос, робкий и слабый, говорил ему, что он понял и что-то еще. При чтении последней части в нем возникло некое ощущение, что загадка, которую он так стремится разгадать, связана каким-то таинственным образом с семинаром, который провел Тувье Шай сегодня утром, а также с желанием ученого отправиться в лепрозорий в последней части романа Агнона.

Какая же связь может быть между убийствами на кафедре и романом Агнона? — напряженно думал он и не находил ответа.

От книги Тувье он снова перешел к поэзии. И снова у него появилось острое чувство, что именно здесь — начало нити, ведущей к разгадке. Он не мог поделиться этим чувством с работниками экспертного отдела, они этой связи не увидят. Михаэль сам тоже не мог определить эту связь, однако с тех пор как посмотрел фильм, снятый на семинаре, он проник, как ему казалось, во внутренний мир Тироша, в дыхание и внутреннюю жизнь его стихов, в рассекающую, подобно лезвию бритвы, силу анализа. Постепенно в следователе назревал некий переворот.

«Не обольщайся напрасно, — одергивал он себя, читая, — пока что нет ничего нового».

Время от времени его взгляд блуждал по залу, и разные, не контролируемые сознанием картины виделись ему. Он представлял себе лицо Рут Додай на похоронах мужа, ее же лицо на допросе, рыдания, когда она призналась, что с пятницы ждала звонка Тироша и даже пригласила девушку — побыть с ребенком, а потом отослала ее домой, когда Тирош не позвонил до десяти вечера. Затем она стала сама звонить ему домой каждый час — никто не отвечал.

— Это началось незадолго до отъезда Идо, — говорила она, рыдая, — я, собственно, ни разу не была с ним.

Михаэль вспомнил холодный голос Эли Бехера:

— Вы хотите сказать, что не были с ним в интимной связи?

Она взглянула на него обиженно, ее полные щеки покраснели, и она утвердительно кивнула, когда Михаэль повторил вопрос Эли.

— Все началось, когда я попросила у него помочь мне с кандидатской, мой руководитель, в сущности, ничего мне не давал. Моя работа посвящена эстетике. Тирош давно уже предлагал помочь, но мне было неудобно, и я его побаивалась. Он был у нас однажды, Идо не было дома, он сидел в кресле, откинувшись назад. — Она продемонстрировала его позу — как он закинул руки за голову, провел рукой по волосам, глянул на нее измученным взглядом. Затем она описала свою растерянность и страх перед Тирошем, рассказала, как дрожали ее руки, когда она готовила ему кофе, а он намекал, что отношения с женщинами выжали его, — она понимала, что он говорит о Рухаме. Затем он стал что-то цитировать об одиночестве.

В ушах Михаэля эхом отозвался умоляющий голос Рут.

Понимает ли он, спросила она, насколько льстило ей то, что Тирош выбрал именно ее, решил, что именно она та, «кто спасет его от одиночества».

— Глупо и бессмысленно спрашивать меня, не убила ли я мужа, — говорила Рут, — мы недавно поженились и были добрыми друзьями, пока он не уехал в Америку. Эта поездка испортила все, и тут Шауль появился на нашем горизонте. Перед тем Идо был в полном порядке, да и я тоже. Я никогда не витала в облаках. Однако не могла даже представить себе, когда звонила ему в пятницу, что могло бы произойти между нами, он просто действовал на меня магнетически, — говорила она все тем же умоляющим тоном, — я даже почувствовала облегчение, когда не застала его в ту пятницу, пять дней тому назад. Только пять дней. — Она зарыдала.

Михаэль, сидя в читальном зале, вспоминал, как Рут снова и снова спрашивали о том, что случилось с Идо в Америке, настойчивый вопрос Эли об этом.

— Не знаю, — отвечала она, — правда, не знаю.

Михаэль вспомнил и о куче кассет, которые он прослушал вместе с Эли, — семь кассет с записями бесед с отказниками, евреями — противниками советского режима, поэтами и другими творческими людьми, жившими в США.

Он вслушивался в голоса людей, читавших стихи для записи на магнитофон Идо. Михаэль представлял себе картину — молодой, внимательный парень, умное лицо которого он видел в фильме, затем вспомнил то же лицо на морском берегу в Эйлате — раздутое и мертвое.

Все кассеты были подписаны: место, дата, имя говорящего, время записи, — однако все это ничего не проясняло.

— Сколько кассет у него было? — спросил Эли у Рут, держа в руках две коробки.

— Не знаю, не считала, — слабым голосом ответила она.

— Здесь помещается восемь кассет, а мы нашли только семь, — настаивал Эли Бехер. Михаэль слушал допрос из соседней комнаты.

— Не знаю, — твердила Рут, — не знаю.

Михаэль снова подумал о том, что время, потраченное на поиски, пока никак не оправдалось.

Он со вздохом вернулся к стихам Тироша.

Когда библиотеку уже собирались закрывать, Михаэль почувствовал голод и вспомнил, что сегодня даже кофе не пил. Новый кафетерий вблизи библиотеки был закрыт, и Михаэль направился к своей машине на стоянку.

Стало свежее, но машина все еще была горячей. Он услышал голос по рации еще до того, как сунул ключ в замок. Диспетчер сказал, что Циля просила позвонить. Он вернулся в кампус, к телефону-автомату.

Голос Цили звучал испуганно:

— Я не смогла тебя найти, — жаловалась она, — ты вдруг исчез, а я здесь одна со всеми бумагами и кассетами, все ушли.

— Сейчас приеду, — сказал Михаэль успокаивающим тоном, глядя во тьму за стеклянной дверью. Он вернулся к машине, думая о газовых баллонах, об отравлении угарным газом, о том, что, возможно, Тирош убил Идо Додая.

Но почему? Штатный профессор, известный поэт, интеллигент, эстет не убивает просто так своего лучшего ученика только из-за того, что тот подверг критике его стихи на факультетском семинаре. Выступление Идо на семинаре никак не угрожало его статусу и должности. Идо действительно был способным исследователем, но ведь и Тирош тоже, мягко говоря, человек в литературе не последний. Было ли между ними столкновение, стычка? Или кто-то другой зарядил баллон смертоносным газом? И если Тирош заряжал баллон для отравления Идо, то кто же убил самого Тироша?

И откуда у этого гуманитария, поэта и так далее необходимые знания по химии? И где он достал угарный газ?

С этими мыслями Михаэль прибыл к стоянке на Русском подворье. Поставил машину, бросил взгляд на здание, на квадраты освещенных окон и размеренным шагом поднялся к себе в кабинет. В свете неоновых ламп Циля склонилась над бумагами, которые вытаскивала из того же полиэтиленового мешка, с которым работал Эли Бехер. Она посмотрела на него усталым и измученным взглядом.

— Иди отдыхать, иди домой, — сказал Михаэль мягко, — ни к чему тебе гробить себя.

Она с усилием приподнялась из кресла и посмотрела на него нерешительно.

— Иди же!

Она улыбнулась и вышла из кабинета.

В три часа ночи раздался звонок черного телефона, сорвавший его с места. Эли Бехер, задыхаясь, взволнованно проговорил:

— Я не мог дождаться, пока мы с Альфандери поднимемся к тебе, мы тут такое нашли!

— Что?! Что нашли?!

— Приходи, посмотришь! Мы внизу, возле зала заседаний, мы нашли сейф!

— Где? Какой сейф? Ты можешь говорить нормально, по-человечески?

— Сейф Тироша! Здесь есть бумаги, у него в банке есть сейф.

— Где бумаги?

— Мы здесь, спускайся, увидишь. В какой-то папке со стихами, это среди того, что мы нашли у него в кабинете, не дома.

Михаэль бегом спустился на два этажа. И хотя он знал, что не один здесь, что в комнатах работают люди, отзвук его собственных шагов отозвался в нем чувством глубокого одиночества.

Эли был радостно возбужден, но взглянул на Михаэля как бы извиняясь:

— Я не поднялся к тебе — мы в самом разгаре работы, я тебе сразу позвонил, как только увидел…

— Где это было?

— Здесь, в бумагах, — сказал Альфандери своим мягким голосом и протянул Михаэлю картонную папку. Михаэль полистал бумаги и улыбнулся:

— Молодцы.

— Банк Леуми, — сказал Альфандери.

— Который час? — спросил Бехер.

— Три с чем-то, — Михаэль задумался, — два часа понадобится, чтобы получить ордер на вскрытие сейфа. Где Белилати?

— Зачем? Кто его спрашивает? — Белилати широко и победно улыбался, опершись на подоконник.

Михаэль протянул ему бумаги, касающиеся сейфа. Белилати присвистнул.

— Принести ордер? — спросил он с серьезным видом, что бывало с ним крайне редко.

Михаэль пожал плечами.

— Через час я вернусь. Кто сегодня дежурный судья?

Никто не знал.

— Ладно, не важно. Кто там у них отвечает за сейфы? Будем будить его сейчас или подождем до утра?

— Подождем, — решил Михаэль.

Глава 14

В шесть утра, после нескольких часов, проведенных с Белилати, который неотвязно напевал песенку «Где же собака зарыта?», Михаэль Охайон, уже переодевшись во все чистое, стоял в своей квартире у зеркала и осторожно водил бритвой по щекам.

Когда он вытирал щеки полотенцем, к нему пришло решение.

— Ты знаешь, который час?! — сонным голосом попрекнул его Авигдор — начальник отдела уголовного розыска. — Ты что, не можешь подождать до начала рабочего времени?

— Нет, это не обязательно должен быть большой баллон, — ответил он на вопрос Михаэля, — достаточно лабораторного маленького, двухсотграммового баллончика, как для газированной воды, но… Да, я такими пользовался, когда изучал химию в университете. Тогда меня еще не будили в шесть утра. Охайон, сколько лет я начальник отдела уголовного розыска? Не год и не два! Почему ты мне не доверяешь? Я тебе уже тыщу раз говорил, что это идиотская идея. Все же так просто! Можно зайти в гараж, герметически закрыть его, включить двигатель, и вот тебе угарный газ. По моему скромному мнению, так ты ничего не найдешь… Да, в этом что-то есть, — голос Авигдора впервые дрогнул, — но человек, который это сделал, должен разбираться в химии, ведь, если набрать газ в гараже, будет запах, это надо понимать. Ты правильно говоришь — когда газ добывают в лаборатории, запаха нет. Вы должны искать не любителя подводного плавания, а химика. Идея с агентствами химреактивов — это абсурд, угарный газ есть в любой лаборатории…

— Но я искал в лабораториях, в университете, в больницах, — устало возразил Михаэль, — я хочу проверить все заказы за последний месяц. Сколько нужно таких баллончиков?

— Пять, шесть, это не важно, но поверь мне…

— Я подошлю тебе человека, дашь ему список мест, пусть ищет. Что мы теряем?

Михаэль поблагодарил Авигдора и положил трубку. Затем посмотрел на часы и в нетерпении стал ждать, пока стрелки подойдут к шести тридцати, после чего позвонил Амнуэлю Шореру.

— Где встречаемся? — спросил Шорер бодрым голосом.

— В кафе «Атара», возле банка.

В семь тридцать они уже сидели в «Атаре», у большого окна, выходящего в переулок. Официантка принесла им завтрак — жирную яичницу, две булочки, маленький кубик масла, розетку с вареньем, лимонный сок. Она говорила по-венгерски с пожилой женщиной, сидевшей за столиком в центре зала.

— Я тебя разбудил? — спросил Михаэль.

— Ерунда. Когда ты получил ордер на вскрытие сейфа?

— В четыре тридцать.

— Тогда не стоило устраивать суматоху, можно было дать людям поспать.

— Я так и сделал.

— Ну и что еще происходит?

Михаэль привел некоторые фрагменты из беседы с Клейном, рассказал, как обнаружили наличие сейфа. Хотел было рассказать о «Поэзии» Агнона, однако ощущение страха, которое вызывала в нем эта тема, остановило его. Он не знал, как сказать об этом. В конце концов он резюмировал: «Исходя из этого я полагаю, что есть новое, иное направление поисков».

— А если он заказывал баллоны за границей? — спросил Шорер. — Ведь агентства по поставке химикатов есть во всем мире. Ты же не думаешь, что он хранил в сейфе пустые газовые баллоны или проспекты химических фирм?

В кафе зашли двое мужчин и уселись у бара. Михаэль посмотрел на их темные костюмы, узкие галстуки и поправил воротник своей рубашки.

— Давай немного подумаем, — мягко сказал Шорер, отпив из чашечки кофе с молоком, принесенный официанткой, — каким образом профессор литературы мог достать газовый баллон? Как бы ты доставал?

Михаэль осторожно поставил чашечку на блюдце.

— Я тебе уже говорил — мы проверили все лаборатории и нигде не обнаружили, что чего-то не хватает. Существует лишь один законный путь: заказать в агентстве по поставке химикатов — по телефону или почтой. В этом случае надо забрать заказ, кто-то должен заплатать, агент должен знать, кто платит, куда послать.

— Вот именно, — согласился Шорер, сломав обгорелую спичку, брошенную Михаэлем в пепельницу, — в том-то и проблема. Но скажи, зачем тому, кто так тщательно готовил убийство, оставлять следы, если он может достать этот не такой уж редкий газ другими путями? Даже если речь идет о маленьких баллончиках, ведь и их нужно купить, подписаться на посылке, я знаю?

— У меня есть идея, — настаивал Михаэль, — после того, как я увижу содержимое сейфа и все проверю, ты со мной согласишься.

Шорер показал официантке свою пустую чашку, она крикнула в кухонное окошко: «Еще один „перевернутый“ кофе»[21] и тут же принесла новую чашечку.

— Проблема с Тирошем, — продолжил Шорер, — в том, что он жил совершенно один. Понимаю, ты ожидаешь вскрытия сейфа, но я настроен достаточно пессимистично в этом отношении.

— Пока что, — признался Михаэль, — мы и в самом деле не нашли ни номера телефона химагентства, ни проспектов, ни книг по химии. И все же я убежден, я чувствую: это верный путь. В любом случае, намереваюсь попробовать.

Он снова глянул на большие часы, показывавшие восемь. Амнуэль Шорер попросил счет, бросил угрожающий взгляд на Михаэля, протянувшего было руку к своему бумажнику, и расплатился с официанткой. Она покопалась в кожаном кошельке, висевшем на талии, отсчитала сдачу. Шорер оставил монеты на столе.

Двое мужчин в костюмах расплатились за выпитый ими кофе эспрессо, и Михаэль увидел, как они спускаются по улице Бен-Иегуда в направлении площади Сиона. На пешеходной улице людей было немного, магазины еще не открылись. Дойдя до площади Сиона, Михаэль и Шорер увидели Эли Бехера, стоявшего у банка Леуми, который на повышенных тонах говорил с двумя мужчинами, что были только что в кафе. Тот, кто пониже, как выяснилось, был директором отделения банка. У дверей стояли еще две женщины и мужчина, ожидающие открытия банка.

Когда банк наконец открылся, Михаэль зашел внутрь, за ним — Эли Бехер и Шорер. Он стоял в стороне, пока директор внимательно изучал подписанный ордер, после чего провел их к комнате сейфов, по дороге читая лекцию о порядке охраны.

Шорер старался не привлекать к себе внимания, стоя за спиной Михаэля — тот вместе с Бехером нагнулся, чтобы рассмотреть содержимое сейфа. Директор сосчитал находившиеся в сейфе деньги и тщательно записал каждый предмет, прежде чем сложить все в конверт. Лишь после того, как Эли Бехер послушно подписал положенный перед ним акт изъятия, можно было собрать вещи, вынутые из сейфа, в закрытые пластиковые мешки. Директор взял себе один из двух экземпляров документа, второй Эли передал Михаэлю, третий будет отправлен в суд. Михаэль снова глянул в черное пространство сейфа, и они медленно вышли, один за другим, через заднюю дверь банка. Михаэль не отрывал глаз от спины Эли, державшего оба мешка.

В своем кабинете в Русском подворье Михаэль взял в руки картонную папку, которую принесла Циля, — ее вернул экспертный отдел. Затем он бросил взгляд на Шорера, на Эли, на мешки. Движения его были медленными, как всегда, когда он волновался.

В бумажный коричневый конверт Эли сложил все самые важные документы Тироша: там были купчая на дом в Емин-Моше, удостоверение докторской степени, диплом премии Президента страны в области поэзии, медицинские документы, пожелтевшие письма, удостоверения на иностранных языках.

— Чешский, — сказал Шорер и нахмурил брови, припоминая слова забытого языка.

Михаэля вдруг осенило. Просмотрев список внутренних телефонов, он, испытывая некоторую неловкость, попросил к телефону Горовица из бухгалтерии. Тот немедленно явился, с румянцем смущения на лице.

— Именно теперь, — сказал он с доброй улыбкой, — когда я ухожу на пенсию, понадобилось знание моего родного языка.

Он прочел аттестат об окончании средней школы на имя Павла Щасны, документы Елены Радовенски — матери Тироша.

Рассматривая одну из бумаг, Горовиц объявил:

— А тут по-немецки.

Это была зачетная ведомость второго курса медицинского факультета в Вене.

— Вот, смотрите. — Шорер склонился над документом, чтобы прочесть список оценок.

Подняв взгляд, он встретил улыбку Михаэля.

— Ничего лучшего и желать нельзя! Здесь есть все, разве только самих баллонов нет. И химия тоже, — сказал Михаэль, сидя в кресле с устало-расслабленным видом.

В коричневом бумажном конверте — и в белых тоже — была иностранная валюта: швейцарские франки, доллары, фунты и даже иорданские динары. Из третьего конверта Михаэль вынул жемчужное ожерелье, серебряный замок которого был украшен бриллиантами, и к нему в пандан серьги. Он поглядел на эти вещи, затем подозвал Эли Бехера и победно воскликнул:

— Вот оно!

Завещание, подписанное нотариусом, было в отдельном конверте. Михаэль дважды прочел краткий и емкий документ, протянул его Шореру, затем позвонил по черному телефону и пригласил Цилю.

Она несколько минут вникала в суть документа и, покраснев, вернула его Михаэлю.

— Выхода нет, — Эли Бехер провел рукой по волосам, — пусть она приходит с адвокатом, если хочет, — и с обидой добавил: — Я с самого начала говорил, что она мне не нравится.

Михаэль кивнул Циле.

— Надо выяснить, где она сейчас, и доставить ее сюда. Ты готова?

Циля энергично кивнула, открыла дверь и столкнулась с Мени Эзрой.

— Ты куда? — спросил он нервно и оглянулся.

Она глянула через его плечо и приветливо улыбнулась худощавому усатому парню, что стоял у двери. Он был в полицейской форме, с нашивками сержанта.

— Позвольте представиться: Илан Муаллем, — сказал он Михаэлю, протянув бумагу.

— Илан из полиции Офакима, — объяснил Мени, — это нам прислали подкрепление из Южного округа.

— Хорошо, что Белилати нету, а то он бы его сожрал. — Эли Бехер взял сержанта за руку. — Пошли, старик, организуем тебе кофе и поесть. — И увел его из комнаты.

Михаэль вкратце объяснил Мени, как проверить тех, кто заказывал угарный газ за последний месяц, и попросил все тщательно записывать.

— С этим Муаллемом?

— Думаю, по телефону говорить и он сможет, — холодно произнес Михаэль.

Образ исполнительного парня в выглаженной полицейской форме вдруг пробудил в нем жалость.

Когда все вышли из кабинета, Михаэль раскрыл картонную папку, которую прислали из лаборатории экспертного отдела, и пролистал тонкие листы с напечатанным текстом. Он зажег сигарету и стал вникать в отчет экспертов, который положила ему на стол Циля. В отчете говорилось, на какой машинке печатались стихи, что напечатаны они на рисовой бумаге (читал Михаэль четкий почерк Пнины), говорилось о характере некоторых букв на пишущей машинке, о дефекте буквы «л», о чернилах, которыми ставили в тексте огласовки. Отмечалось, что на бумаге найдены отпечатки пальцев Тироша и другие, «размытые и не поддающиеся идентификации».

Поднялся с ветром \ опустился \

Оттуда в тьму \ скользя \ и замолчал.

Михаэль читал стихи, ища возможность установить личность писавшего. Он чувствовал, что сбит с толку. Не может быть, думал он, чтобы пишущий эти строки не понимал их глупости и бессмысленности. Он испытал удовлетворение, обнаружив примечания, написанные почерком Тироша, который он уже научился различать за последнюю неделю. «Метафоричность закрытая», — писал Тирош рядом со строкой «не знаю, заперла ли дверь, когда ушла». Михаэль знал, что следует различать автора и лирическое «я», которое выступает в поэзии, но все же решил, что эти стихи принадлежат женщине. Он переворачивал тонкие листы, видя многочисленные замечания Тироша, знаки вопроса. На одной из страниц Тирош написал красными чернилами в кавычках: «Не так и не об этом следует писать». Кого цитировал профессор-поэт? По характеру примечаний Михаэль сделал вывод, что Тирош знал поэтессу, которую критиковал.

Белилати ворвался в комнату, как обычно, шумно дыша:

— Жаль, что Шорер уже ушел. У меня есть нечто интересное для него, и для тебя тоже.

— Случайностей не бывает, — заявил Михаэль, положив картонную папку на угол стола, — если Тирош положил в сейф папку со стихами, в этом должен быть какой-то смысл.

— Я не говорю, что это с небес упало, — пожал плечами Белилати, — однако не так просто найти того, кто писал эти стихи, ведь Тирош мог просто сунуть что-то не на место, он же не знал, что его вот-вот убьют. Но я тебе найду. Нет проблем.

Михаэль заметил, что Белилати за последние дни поправился, его живот выдавался больше, чем обычно, и был виден через расходящиеся полы рубашки.

— Так что ты хотел сказать? — спросил Михаэль.

Белилати довольно улыбнулся.

— Который час? — Он взглянул на часы. — Только десять тридцать, но я скажу тебе откровенно — у меня есть связи, я работаю с этим не первый день, только что разузнал кое-что интересное, а уж когда ты поставил мне запись этого твоего профессора, я окончательно убедился. Хорошо, что удалось выйти на нужного человека. Повезло.

— Так о чем речь? — напряженно спросил Михаэль, «погруженный» в окись углерода.

С победной улыбкой Белилати объявил:

— Я нашел гинеколога этой фарфоровой, как ее, Эйзенштейн.

— Ну и что там у нее за дела с гинекологом? — спросил Михаэль как запрограммированный.

Белилати начал свое обычное:

— Спроси меня, и я тебе отвечу.

По мере рассказа он становился все более серьезным. Он назвал имя гинеколога, намекнул на то, как долго на него выходил:

— Я не утруждал себя бюрократическими процедурами насчет врачебной тайны.

Он рассыпался в комплиментах секретарше гинеколога:

— Частная клиника гинеколога — как раз напротив дома моей родственницы, младшей сестры моей жены, ну, Амалии, я тебя с ней как-то знакомил, может, ты забыл.

Михаэль вспомнил ужин в субботу в доме Белилати: полная женщина со смущенной улыбкой, офицер уголовного розыска в патриархальной позе во главе стола, горящие свечи в углу, чистенькие дети; «ешь, ешь, никто так не делает суп-кубе[22], как моя жена»; помнил он и жару в комнате, тяжелую пищу, сестру жены Белилати — Амалию, молодую и застенчивую, ее волосы, убранные в хвостик сзади, карие глаза, светлую улыбку. Помнил даже ее застенчивый голос:

— Дани столько о вас рассказывал.

Белилати напрасно надеялся выдать ее за Михаэля.

— Не уверен, смогу ли я этим воспользоваться без судебного решения о снятии врачебной тайны, — сказал Михаэль, когда Белилати закончил.

Белилати покраснел и запротестовал:

— Разве я тебе когда-нибудь приносил неверную информацию?

— Не в этом дело, — примирительно ответил Михаэль, — она требовала адвоката еще на первой встрече, еще до того, как мы что-то узнали. Ты себе представляешь, как она отреагирует, если мы заговорим об этом на допросе?

— Но ведь работники на детекторе лжи сказали, что ее ответы вызывают сомнение в их правдивости. И ее, и Тувье Шая, и Арье Клейна. Совсем не обязательно дожидаться судебного постановления, — упрашивал Белилати.

— Кто сказал, что ответы Клейна вызывают сомнение? — Михаэль сорвался с места.

— Ладно, успокойся, работник детектора лжи сказал. Но это не страшно, надо будет его еще раз пригласить. Есть путаница в его ответах на вопросы — когда прибыл, где в точности был и тому подобное.

— Какая путаница? — спросил Михаэль подозрительно. — Нет никакой путаницы! Он прибыл в четверг во второй половине дня!

— Ладно, я не знаю, может, мы его готовили к ответам не так, как нужно, пригласим еще раз. Чего так волноваться? Он ведь не единственный, кого нужно пригласить еще раз, — Белилати улыбнулся всепонимающей улыбкой, — я знаю, что это твой человек и все такое.

Михаэль Охайон кивнул и нерешительно взглянул на Белилати.

— И все-таки, — медленно произнес Белилати, — вернемся к срочным делам. Это не твои проблемы, а секретарши гинеколога или его самого, но не наши. Пока дело дойдет до суда, у тебя будут приемлемые доказательства.

Михаэль вздохнул:

— Ты знаешь, Дани, что я высоко ценю твою работу, — он краем глаза глянул на смягчившееся лицо офицера угрозыска, — но закон меня ограничивает. Я не говорю, что не воспользуюсь твоей информацией, но не знаю, что может случиться. На сегодняшний день ясно, что у нее есть как минимум один мотив для убийства, если не больше, но я не думаю, что закон нас в данном случае прикроет.

— Так я это скопирую и тебе верну? Да? — Белилати встал и взял картонную папку. Михаэль кивнул.

Белый телефон зазвонил раньше, чем Белилати закрыл за собой дверь.

Циля тяжело дышала.

— Она не хочет приходить, — говорила Циля в отчаянии, — она говорит, что ее только силой затащат в «это место». Я не знаю, что делать. Я уже все фокусы перепробовала, описала, как за ней приедет полицейская машина, но она все равно не желает сюда являться.

— Ты где?

— В университете на горе Скопус, она в своей комнате, работает. Я не знаю, что делать, вызвать сюда машину и забрать ее силой? Ты хочешь ее арестовать?

— Нет, — уверенно сказал Михаэль, — я пока не хочу никого арестовывать. Посмотри, там ли Клейн.

— Он там. Я видела его возле секретариата. Поговорить с ним?

— Нет, я сам ему позвоню. Жди там.

— Университет, — занудным голосом сказала телефонистка.

— Пожалуйста, секретариат литературного факультета.

— Алло, — испуганно ответила Адина Липкин.

Михаэль попросил профессора Клейна.

— Кто просит?

— Из полиции. — Михаэль услышал твердые нотки в своем голосе.

— Он был здесь только что и вышел. Я могу пойти его поискать, если это срочно, потому что здесь люди. А нельзя оставить ему сообщение?

— Нельзя, — решительно ответил Михаэль.

— Ладно, но придется подождать.

Прошло несколько минут, прежде чем Михаэль услышал знакомый голос.

— Алло! — энергично ответил Клейн. — Кто говорит?

Михаэль говорил не прерываясь, слыша дыхание собеседника; тот несколько раз произнес «да» и один раз «понял».

Михаэль долго глядел на часы. Стрелки двигались медленно, пепельница наполнялась окурками. Он вытянул ноги, поглядывал на кольца дыма и видел в них лицо Яэль Эйзенштейн. Он не мог думать ни о чем, пока не составил план допроса. Белилати зашел, вернул папку, глянул на Михаэля и вышел, не сказав ни слова.

В любую минуту, думал Михаэль, откроется дверь и появится эта молодая женщина, хрупкая, как ландыш, и ему придется не обращать внимания на ее хрупкость и красоту.

Он сосредоточился, пытаясь представить себе картину убийства. Кто-то снова и снова бьет Тироша по лицу; тот падает назад. Данные патологоанатомов о росте убийцы допускали слишком большой разброс. Изнурительная и долгая работа экспертов ничего не дала. Убийство в результате вспышки гнева, не обдуманное заранее. Такое убийство, объяснял он другим, не может совершиться из-за наследства, которое кто-то ожидает получить. Он представил похожую на мадонну Яэль Эйзенштейн, хрупкую фигурку, сжимающую в руках статуэтку индийского бога Шивы — бога плодородия и разрушения, и возникшая перед ним картина стала проясняться. Он видел белую руку, искаженное гневом лицо, сверкающие злобой глаза, пытался почувствовать то, что она могла чувствовать в тот момент, — и остановил поток своей фантазии.

Человек может пойти на поводу у своих эмоций, распалиться и ненавидеть в себе этот накал страстей. Возможно, подумал он, это Яэль.

Но не из-за наследства. Из-за чего-то другого, чего я не знаю. Когда открылась дверь, он понял, что будет играть в азартную игру.

Вошла Циля, и он поспешил спрятать черную картонную папку, которую вернул Белилати, в ящик стола.

— Она здесь. — Циля вытерла лоб. — Ну и жарища на улице! Она ждет с Клейном, он спрашивает, можно ли ему зайти с ней, я обещала спросить тебя. Что сказать?

— Скажи, что я хочу говорить только с ней, а потом, может, и с ним.

Михаэль Охайон включил магнитофон, как только на пороге появилась хрупкая фигурка в черном трикотажном костюме, но не в том, что был на ней в прошлый раз, этот был менее плотной вязки. Руки ее выглядели особенно худыми, на шее была нитка белоснежного жемчуга. Михаэль чувствовал себя виноватым из-за того, что должно было здесь сейчас произойти…

Он старался сохранить непроницаемое выражение. Когда она закурила, он поставил перед ней пепельницу.

— Вы хотели со мной поговорить, — холодно произнесла она.

— Я хотел бы, — вздохнул Михаэль, — чтобы вы снова рассказали мне, что делали в день убийства Шауля Тироша.

— Я уже говорила, — сказала она рассерженно, — я уже как минимум три раза рассказывала.

— Я знаю, но, к сожалению, каждый раз появляются новые вопросы. Мы не заинтересованы в том, чтобы напрасно беспокоить людей. Я бы хотел установить, в котором часу вы прибыли в университет в ту пятницу, менее недели тому назад.

Она склонила голову набок и усмехнулась. Он смотрел прямо на нее. Она не вызывала в нем никакой злости, только жалость.

— Как ты догадался ее об этом спросить? — удивился Шорер, когда спустя годы слушал запись допроса. — Объясни, как ты догадался уже тогда?

Михаэль быстро и сбивчиво начал объяснять:

— Я чувствую человека, вхожу в его внутренний мир, стараюсь думать, как он, слушать, как он говорит, — факты фактами, но я стремлюсь найти главное в нем самом.

— Можно сдохнуть от этого, — запротестовал Шорер, — нельзя вести расследование, отождествляя себя с подследственным, ведь это значит, что, когда расследуешь убийство, нужно проявлять агрессивность.

— Иначе я не могу, — оправдывался Михаэль, — только отождествляя себя с человеком, я знаю, куда повернуть. Такое сближение с людьми болезненно, во всяком случае, для меня, ведь цель сближения — заставить человека страдать, но лишь так я могу узнать то, что мне нужно.

И снова он спрашивал ее, с надоедливым упрямством: что она делала в пятницу?

Она отвечала подробно, снова вспоминая, как прибыла вовремя на заседание кафедры, потом была в библиотеке, поехала «домой», как она называла дом родителей.

— А когда вы видели Тироша в последний раз?

Она помотала головой, как Юваль, когда был младенцем и отказывался от еды.

— Попросту говоря, — сказала она глуховатым тоном, — это не ваше дело.

Она зажгла сигарету дрожащей рукой. Ее пальцы без колец были в желтых никотиновых пятнах.

— Ваши отпечатки пальцев обнаружены в его кабинете.

— Ну и что? Я была у него как-то. Я это уже слышала.

— А в пятницу вы у него были?

— Я уже говорила. — Она глядела прямо ему в глаза.

Михаэль вертел в руках коробок спичек и пытался смотреть на нее дружелюбно и доверительно.

— Я бы хотел, чтобы вы мне больше доверяли.

— Почему же? Вы что, просите меня об одолжении? — холодно произнесла она.

Михаэль натянул на себя улыбку долготерпения и многоопытности.

— Я сожалею, — он старался придать мягкость своему голосу, — о ваших ужасных страданиях, о тех унижениях, которым подверг вас Шауль Тирош.

— Что вы имеете в виду? — По ее белой коже разлился нежный румянец.

— Вы хотите, чтобы я напомнил вам?

Она молчала.

— Я имею в виду ваше замужество, развод, аборт и…

— Кто вам сказал? — Она покраснела, голос стал сдавленным. — Арье Клейн?

Михаэль нервно улыбнулся:

— Клейну не понадобилось мне этого рассказывать, мы и без него знали.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

По слезам, выступившим на ее глазах, когда она наклонила голову, он понял, что попал в точку.

— С тех пор прошло много лет, но такие унижения нелегко забыть, правда?

Молчание.

— Я понимаю ваши страдания, — Михаэль подчеркивал каждое слово, — ведь вы узнали, что у вас не будет детей.

Она подняла голову.

— Что вы можете об этом знать? — спросила она с угрозой. Губы ее сжались.

— Я пытаюсь себе представить, что вы тогда чувствовали. Боль, страдания, унижение. Вы — не единственная, кого Тирош унижал, если вам от этого станет легче.

Она не реагировала — глядела на него молча.

Он прочел в ее глазах страх и гнев. Она безотрывно смотрела на него.

— Могу вообразить себе этот разговор. Он вас унижал, как обычно, в своем стиле — сдержанно и утонченно, может, вы рассказали ему о лечении у гинеколога, и он реагировал с присущим ему цинизмом. Что он вам сказал? Что вы вообще не должны быть матерью, это не для вас? Что такое он вам сказал, после чего вы ударили его так, что он умер?

Она встала и побежала к двери, Михаэль настиг ее, когда она уже схватилась за ручку. Он с силой оторвал ее руку от двери, палец за пальцем, сжал, протащил назад к креслу и усадил.

Я не ошибся, подумал он и позволил себе на мгновение предаться радости победы…

Она сидела обмякшая, будто утратив всю свою волю, напуганная и обессиленная. Он чувствовал, что и его силы на пределе.

— Так что же он вам сказал? Отсюда бежать нет смысла, вы же знаете. Что он вам сказал, когда вы были у него в кабинете? Что он вам сказал такого, что заставило вас ударить его статуэткой и бить снова и снова?

Он задумался, можно ли ей говорить о снисхождении, если она будет содействовать расследованию, несмотря на убийство с заранее обдуманным намерением, и решил пока воздержаться.

— Это было ужасно, правда? Оставить его там, видеть, как он упал… — Он говорил так убедительно, будто при этом присутствовал.

Она посмотрела на него, потом отвела взгляд, отрицательно качнула головой, вынула из маленькой кожаной сумочки, висевшей на подлокотнике кресла, крохотный вышитый платочек и бесшумно высморкалась. Он уже много лет не видел, чтобы женщина сморкалась в кружевной платочек, как девочка из хорошей семьи.

Он собрался было повторить свой вопрос, но тут она глуховато произнесла, что не била Тироша.

— Но вы были в его кабинете.

— Да, но только в четверг.

— И вы с ним ссорились.

Она кивнула.

— По поводу чего?

— Это мое личное дело.

— Более личное, чем то, что вы не можете рожать?

Да. Так она это видит. Во всяком случае, Шаулю она об этом не говорила.

«Что же может быть более личного для нее, чем лечение у гинеколога?» — думал Михаэль. Он чувствовал, что ему нужно срочно это отгадать, как будто его жизнь от этого зависела. Он думал о ней, о ее работе на кафедре, о ее отшельническом образе жизни, о том, что она избегает ездить в автобусе, что довольствуется кефиром и фруктами, о ее однообразном гардеробе, не меняющемся в соответствии с модой, об информации Белилати о ее гинекологе, о лечении у психиатра четыре раза в неделю — так сказал Белилати, такси туда и обратно, ее одиночество, это одиночество…

Теряю ритм, думал он, надо ее почувствовать, проникнуть в ее образ мыслей. И не надо мерить своей меркой — важно, что является личным для нее, а не для меня.

Он быстрым движением вынул из ящика черную картонную папку.

— Я так понимаю, что для вас самое большое оскорбление было связано с этим, — и он протянул ей папку со стихами.

Она вцепилась в папку, не говоря ни слова.

— Выходит, из-за его критики ваших стихов вы набросились на него? Это унижение заставило вас потерять голову?

Она рыдала, не говоря ни слова. Это его растрогало. Однако она должна ответить, думал он.

Она не набрасывалась на него, повторила Яэль. Она была у него в кабинете в четверг утром. Снаружи, у дверей Тироша ожидала Рухама Шай, он может ее спросить, как она выглядела, когда вышла из кабинета. Она оставила стихи у него — не могла его больше видеть ни минуты. Чувствовала себя как замороженная. Она никогда не реагировала насилием на оскорбление, отмежевывалась от таких оскорблений, старалась не обращать внимания. Тирош никогда не обижал ее так, как тогда, когда вернул ей стихи. Он сидел за столом и старался быть вежливым, сдержанным, и даже в этом она видела для себя обиду и оскорбление. Она никому не показывала своих стихов, говорила Яэль сквозь рыдания, даже Клейну. Вообще-то она начала писать стихи лишь год тому назад, и у нее не было другого способа узнать, чего они стоят. Тирош старался вести себя обходительно, как обычно, был остроумен, но в конце сказал нетерпеливо: «У тебя нет будущего. Ты не должна писать, для этого нужны врожденные способности, их у тебя нет». Она могла бы ударить его, если бы хватило сил, но ее первым импульсом было броситься в окно с шестого этажа.

Михаэль не отводил от нее глаз. Он вслушивался в каждое ее слово и представлял себе эту сцену. Он несколько раз спрашивал себя — верит ли он ей. И уже не мог ответить. Она выглядела совершенно выжатой.

— У меня еще два вопроса.

В ее глазах снова мелькнул испуг.

— Пытался ли Тирош снова за вами ухаживать?

Да. Но она его отвергла. Он на нее сердился, но недолго.

— И второй вопрос. Как вы можете объяснить эти строки: «И не будет в тебе той малости, какую невозможно мне отдать»? Что? Объясните, что это? О чем это? — Ее длинные брови изогнулись, она смотрела на него в недоумении.

— Я не понимаю, — сказала она.

Она уже не говорит: «Что вы имеете в виду?» — думал Михаэль, теперь она искренна. Что ж, все как будто уже известно. А может, она все же неискренна, может, меня подводит интуиция?

— Знаете ли вы о завещании, которое оставил Шауль Тирош? — не без колебаний спросил он.

Она пожала плечами.

— Завещание? Какое завещание? — спросила она без страха, лишь с удивлением.

— Он когда-нибудь говорил с вами об этом?

Она ответила, что деньги, собственность ее не интересуют.

— И все-таки — такси, анализы, лечение, еда — на что вы живете? — Он вспомнил о постоянной сумме, поступавшей каждый месяц на ее счет в банке. Эта информация тоже была заслугой Белилати — он преподнес ее на заседании следственной группы.

Она работает, и ее ежемесячно поддерживают родители.

— Но, — осторожно сказал он, — насколько мне помнится, ваш отец обанкротился в тысяча девятьсот семьдесят шестом году и после последнего инфаркта не работает.

Она молчала. Он ждал. Прошло несколько минут, прежде чем он сказал:

— Вы ведь говорили вещи и более серьезные, так что можете рассказать и об этом, тем более что деньги вас не интересуют.

Он не мог скрыть нетерпения в своем голосе.

Она смущенно глотнула и растерянно сообщила, что квартира записана на нее, что отец успел перевести «до кризиса» деньги в США, «большую сумму, я не знаю точно, сколько, но я живу на проценты. Отец, правда, говорит, что опасаться нечего, но я не могу спокойно жить, зная, что нарушаю закон».

Михаэль выложил перед ней копию завещания. Она смотрела на нее вначале с недоверием, затем стала читать. Дрожащей рукой взяла документ, поднесла к глазам. Затем положила бумагу на стол, порылась в своей сумочке, вынула из нее футляр для очков, из него — очки в черной квадратной оправе, надела их и продолжила чтение. Потом отложила бумагу, но очков не сняла, и они придали ей более взрослый вид, более интеллигентный, сосредоточенный. Невозможно было не увидеть гнева в ее глазах. Ее губы снова сжались, придав лицу знакомое Михаэлю выражение.

— Вы об этом ничего не знали? — Михаэль вложил документ в коричневый конверт, не отрывая от нее взгляда.

Она кивнула.

— Но вы меня все же не удивили, — сказала она.

От слез ее очки затуманились.

— Почему вы плачете?

Она тряхнула головой:

— Вам не понять. И никто не поймет.

Михаэль вздохнул:

— Так объясните, может, я все же пойму.

— Он не захотел оставить мне даже ненависти. Он должен был сделать нечто, что выглядело бы благородно в его глазах, это так характерно для него. Он думал, разумеется, не обо мне, а лишь о себе. Несмотря на все эти слова, несмотря на его бесконечное благоговение передо мною. Кто мне поверит?

Наступило долгое молчание.

— Боюсь, — Михаэль подался вперед, — нам снова понадобится детектор лжи, может, на этот раз будут другие вопросы, мы будем точно знать, что спрашивать. Вы не должны бояться — разумеется, если говорили правду.

Она не боится. Она готова, лишь бы ей поверили.

— Мы вас известим, когда явиться. Вы должны знать — на этот раз вопросы будут болезненными: женитьба, развод, беременность, стихи, завещание. Никто не заинтересован в том, чтобы вас унижать, мы расследуем убийство, два убийства.

Она кивнула и с надеждой спросила:

— Это все? Закончили?

— На сегодня закончили.

Его руки и ноги дрожали так, будто он таскал тяжести.

Она протянула руку к картонной папке.

— Я полагаю, это пока останется здесь, — сказал он извиняющимся тоном.

— Только никому не показывайте, — сказала она со страхом.

Он направился к двери, она нерешительно последовала за ним. Несколько раз оглянулась на папку со стихами.

У двери стоял Клейн, у него был такой вид, будто он отдал свою дочь на милость врача-садиста. Он глянул на нее, на ее слезы.

— Я бы хотел поговорить с вами, — обратился Михаэль к Клейну, — если вы можете еще немного подождать.

Клейн взглянул на Яэль, как бы желая узнать, не возражает ли она.

— Мы можем ее отвезти, если в этом проблема, — сказал Михаэль.

— Я сама доеду. — Яэль сняла очки и сунула их в серую сумку, висящую на плече. Ее глаза снова превратились в тихие озера, взгляд был затуманенным.

Клейн озабоченно взглянул на нее:

— Я тебя провожу.

Михаэль Охайон вернулся в кабинет, включил магнитофон. Он был вымотан до предела, все тело болело. Но эта боль не была приятной, как после физической нагрузки.

Он с отчаянием оглядел пустую комнату. Настанет ли минута, когда он сможет лечь в постель и не слышать больше ни звука?! Было всего два часа дня.

Глава 15

— Насколько я помню, — сказал Клейн, снимая стопки книг и бумаг с письменного стола, — я записал его телефон в книжечку, которую брал с собой в США. Не адрес, только телефон. Но бог его знает, где она, — бормотал он.

Клейн рассеянно осматривал каждый клочок бумаги, извлекаемый из глубоких ящиков, то улыбался, то удивленно вздымал брови.

— Вообще-то, — говорил он Михаэлю, — я знаю, куда что кладу, но у меня не было времени отсортировать бумаги с тех пор, как я вернулся. Кругом такой балаган, а ведь жена с детьми вернулась лишь в субботу вечером, я помню, что видел ее, эту книжку, я точно знаю, что положил ее здесь, в комнате, но не помню где.

Было три часа, Михаэль сидел и курил, а Клейн неторопливо искал телефон адвоката, с которым Идо встречался в США. В доме царила тишина. Михаэль прислушивался, но не слышал ни женских голосов, ни звуков музыки.

— Я удивляюсь, как это она не показала мне стихи, я думал, что у нас с ней близкие отношения, — Клейн поднял голову от ящиков, — может, из-за того, что она знала: я ее пощажу, буду критиковать осторожно.

Он снова стал рыться в ящиках.

Михаэль смотрел на крупную фигуру профессора, на растущую кучу бумаг на столе и вспоминал первую реакцию Клейна на стихи, час тому назад, в его кабинете на Русском подворье — после того, как Клейн проводил Яэль к такси. Его широкое лицо раскраснелось от жары, когда профессор вчитывался в стихи в черной картонной папке.

Большие руки профессора осторожно листали страницы. Он бросил папку на серую металлическую поверхность стола и скривился.

Михаэль молча курил, наблюдая за неторопливыми поисками записной книжки. И в мыслях снова вернулся к разговору с Клейном, начатому час тому назад в кабинете на Русском подворье.

— Это вам знакомо? — спросил он тогда, показывая стихи Клейну.

Клейн снова пролистал, отрицательно качнул головой:

— Нет, а почему я должен быть с этим знаком?

— Я думал, она вам их показывала.

— Кто?

— Яэль Эйзенштейн, это ее стихи.

Клейн взглянул на следователя с недоверием, затем снова погрузился в текст. Когда он снова поднял голову, Михаэль прочел в его глазах обиду и смущение.

— Вы уверены, что это ее?

— Можете сами спросить.

Клейн вытер лицо ладонью, отхлебнул из пластмассовой чашечки, принесенной Михаэлем, и глянул на него с грустью.

— Я думал, что она способная, — заметил полицейский.

— Очень, очень способная, — энергично подтвердил Клейн, — серьезная, основательная, с хорошим вкусом и развитой интуицией, очень умная.

— Так как же тогда это объяснить? — засомневался Михаэль.

Клейн поставил чашку, несколько капель воды пролилось на стол.

— Какая здесь связь? Она способна к исследовательской работе, но не к творчеству. Это разные области.

— Понимаю. Но я не это имел в виду.

— А что? — устало спросил профессор.

— Я имел в виду вкус — как это может быть, что она сама не понимала, насколько плохи эти стихи?

Клейн кивнул и улыбнулся:

— Тут дело совсем не в способностях. Человек нечасто может дать оценку своему творчеству, лишь ретроспективно, и то лишь иногда. Есть, разумеется, исключения, но вообще, когда пишут, особенно впервые, оценить самому невозможно. Художник погружен в глубины своей души и так далее. Необходима определенная дистанция, чтобы оценить собственное творчество. Однако, — он снова вытер лоб, — отсюда не стоит делать далеко идущих выводов. Она очень способный исследователь, и стихи этого не преуменьшают, — он отпил глоток воды, — просто у нее, как и у всех исследователей, есть тяга к собственному творчеству.

Его голос постепенно стихал, но тут он вдруг снова заговорил с энтузиазмом:

— Я убежден, что есть глубокий смысл в исследованиях в области искусства вообще и в области литературы в частности, но во всяком хорошем исследователе таится неудовлетворенный творец, то есть каждый хороший исследователь мечтает о собственном «настоящем» творчестве.

Михаэль подавил в себе желание спросить: а сам Клейн не грешит ли творчеством?

— Есть критики, которые пытаются создавать собственные произведения, особенно в молодости, но тут существует обратная закономерность — чем более тонко они понимают чужое творчество, чем глубже они погружаются в критику, тем тяжелее им создавать собственные произведения.

Михаэль смотрел на профессора молча.

— Это меня больше всего удивляло в Шауле. Он обладал, с одной стороны, способностью глубокого понимания литературы, прекрасно умел отличать хорошее от плохого а с другой стороны — создавал великую поэзию. Что еще человеку нужно? — Профессор направил взгляд в окно, за спину Михаэля.

— Так что же вас в нем так удивляло?

Клейн молчал, вертя в руках пластмассовую желтую чашку. Несколько раз он порывался что-то сказать, наконец медленно произнес:

— Я был знаком с Шаулем Тирошем более тридцати лет. Целый год мы, будучи еще студентами, жили в одной квартире. В отдельные периоды мы были очень близки, — он наклонил голову, глядя на свои руки, — вы должны знать, что все это я говорю потому, что тепло к нему относился. В нем было необыкновенное обаяние, в Шауле, то обаяние, которое присутствует в людях, которые смотрят на мир как в большое зеркало — для непрерывного подтверждения смысла собственного существования. Поэтому они так стараются поразить окружающих. В то же время была в нем и высокая степень самосознания. Он мог позволить себе не относиться к собственной персоне слишком серьезно. Несмотря на его демонстративное поведение, театральные манеры, несмотря на его решительный нигилизм, у него была редкая способность к самоиронии.

Когда мы были молоды и оставались с ним наедине, он говорил, обращаясь к самому себе: «Мы знаем тебя, дружок Шауль, ты будешь петь под окном серенады, чтобы любоваться собой, поющим серенады под окном».

И не надо забывать, насколько он был интересен и образован, каким утонченным вкусом обладал. Но я хотел сказать не об этом. О чем мы говорили? — Он сделал паузу, задумался. — Да, мы говорили о редком сочетании, когда критик высокой квалификации, с редким пониманием литературы, в то же время является большим поэтом. Во всяком случае, я так полагаю. Нельзя сбрасывать со счетов и его нигилизм.

— Нигилизм, — повторил Михаэль.

— Его отношение к женщинам, например.

Клейн замолчал.

Михаэль ждал.

— Принято считать, что Шауль любил женщин. Но это не так. Я никогда не понимал его… м-м-м-м… усилий в этом направлении, но я уверен, что женщин он не любил. Хотя и женоненавистником его не назовешь.

Я бы сказал, что он был в постоянном поиске новых раздражителей, испытывал постоянный голод по признанию собственной значимости. Порою его настигал страх — он сомневался в собственном существовании. Самая большая загадка здесь — его творчество. Я не понимаю, как, при его опустошенности, отрицании всего, он мог создавать великие произведения.

— Вы когда-нибудь видели его завещание? — спросил Михаэль.

— Нет. Но Яэль мне сейчас рассказала.

— И что вы об этом думаете?

— Да, я был поражен, разумеется, но ненадолго. Если подумать, ничего удивительного в этом нет. Мне трудно поверить, что Шауль мог испытывать подлинное чувство вины по отношению к Яэль. Но он иногда совершал поразительные жесты великодушия, так что это даже сбивало с толку. Когда у меня родилась первая дочь, он купил нам обстановку для детской комнаты. Или взять сборник стихов Натанэля Ярона, который он издал за свой счет. Я никогда не понимал, зачем он это сделал.

Он посмотрел на Михаэля, осознавая, куда завел разговор, и сказал с осторожностью:

— Я бы не стал делать из всего этого других выводов, если бы вы меня спросили.

— Я спрашиваю.

Клейн энергично покачал головой из стороны в сторону:

— Она даже в воображении не может кого-то убить. Если бы вы побыли рядом с ней несколько часов, вы бы сами поняли.

— И даже если принять во внимание эти ужасные стихи? То, что он ее так унижал?

— Она может причинить вред лишь самой себе, что неоднократно и пыталась сделать.

— Профессор Клейн, — медленно проговорил Охайон, — вы всегда столь близки с вашими студентками?

Клейн не побледнел, не смутился нисколько, он добродушно улыбнулся и посмотрел на полицейского тепло и почти с сожалением:

— М-м-м-м, я бы и здесь не стал делать скоропалительных выводов. Я полагаю, что в тех немногих случаях, когда мы непосредственно соприкасаемся с жизнью других людей, нужно принимать такие контакты с благодарностью. Что еще есть у человека, кроме контактов с другими людьми? Я имею в виду подлинные контакты — общение, любовь и понимание ближнего и удовлетворение от этого. — Он снова вытер лоб. — Я не собираюсь вас убеждать в том, насколько чисты мои отношения с Яэль. Я дорожу тем, что она есть в моей жизни, но об этом сейчас не буду распространяться. И разумеется, я не мог бы совершить убийство ради нее. Можно лишь сказать, что я не объективен, но и вы ведь тоже, позвольте вам заметить.

— А кто, по вашему мнению, мог бы совершить убийство ради нее?

Лицо Клейна искривилось, он стал говорить об одиночестве Яэль, о ее закрытости.

— И вообще, — сказал он нетерпеливо, — у меня нет ни малейшего понятия, кто мог убить Шауля. Так же как и Идо. Ни малейшего понятия.

«А так ли? — подумал Михаэль. — Действительно ни малейшего? Или ты даже предположить опасаешься?»

Они перешли к обсуждению случившегося с Идо. Клейн знал, что Тирош изучал медицину, но не придавал этому большого значения.

— Да, насчет вашего допроса на детекторе лжи, — сказал Михаэль как бы между прочим, хотя замечание Белилати, сославшегося на оператора детектора, не давало Михаэлю покоя весь день. — Вы знаете, что ваши ответы на вопросы не доказывают их правдивости?

Клейн кивнул:

— Да, оператор мне об этом сказал.

Михаэль глянул профессору в глаза, но не заметил испуга или напряжения.

— Не знаю, как это объяснить, — смущенно сказал Клейн, — но разумеется, я согласен пройти допрос вторично, нет проблем.

Михаэль внимательно наблюдал за его лицом, за «языком тела». Оно говорило, что ничего особенного не произошло. Можно подождать до завтра, до вторичного допроса.

Михаэль снова спросил — как же насчет телефона адвоката, профессор посмотрел на него с недоумением.

— Ой, извините, забыл, совсем забыл, — сказал он смущенно. — Это действительно так срочно? — Он подчеркнул «срочно».

— Но ведь вы же сами сказали, что Идо приехал от него в шоке, — Михаэль встал с места, — и, когда он вернулся в Израиль, его поведение изменилось. Ясно, что там случилось что-то связанное с его гибелью. К тому же нет кассеты с записью его разговора с адвокатом.

— Кассеты? — растерянно спросил Клейн. — Ах да, эта кассета.

— Вы сказали, что Идо записывал все свои беседы. Мы нашли семь кассет. На каждой помечена дата, место беседы и кто в ней участвовал. Мы прослушали все. Там нет записи о встрече Идо с адвокатом из Северной Каролины и с приятелем Фарбера.

Клейн открыл рот, чтобы что-то сказать, но Михаэль продолжал:

— И не только это. У Идо имелось две коробки для кассет, по четыре в каждой, в коробке они, видимо, лучше сохраняются или что-то в этом роде, так вот — в одной из них только три кассеты. Четвертой нет.

Клейн молчал, задумавшись.

— И еще я хотел вас спросить — известно ли вам что-то о встрече Шауля с Идо?

— В каком смысле? — удивился Клейн и спохватился, будто проснувшись: — Да, конечно, они встречались, вы имеете в виду какую-то конкретную встречу?

— Я имею в виду визит Идо домой к Тирошу. Он ведь вам сказал еще в Америке, что прежде всего должен встретиться с Тирошем. Вам известно, состоялась ли эта встреча?

Клейн покачал головой:

— Меня же здесь не было, надо других спросить.

Никто не признался в том, что знает о встрече Идо с Тирошем, думал Михаэль, направляясь в машине к Клейну в Рехавию, — впрочем, может, Клейну кто-то рассказал об этом. И вот теперь профессор отсылал его к «другим».

— Не понимаю, — говорил Клейн в отчаянии, — куда я мог сунуть записную книжку? Такая маленькая, в красном переплете, я же не отправлял ее с багажом. Офра за этим следила. Книжка была в одном из моих чемоданов. Я разгружал его здесь, в комнате. Там были все бумаги, которые я не хотел отсылать багажом. Я помню, что положил ее где-то здесь, в комнате.

Михаэль проследил за его взглядом, осмотрел разбросанные повсюду книги, полки, старую пишущую машинку у стола, заправленную в нее бумагу. Следователь начал беспокоиться.

Имени адвоката Клейн не помнил.

Внезапно его осенило: да ведь Рут Додай знает!

Михаэль объяснил, что она ничего не знает об этой встрече, рассказал о ее рыданиях, когда спросил ее, как она может объяснить изменения в поведении Идо? Она полагала, что все это — из-за ее отношений с Тирошем, и предпочла на эту тему не говорить.

— А в бумагах Идо?

— Я там ничего не нашел, никакого намека, — ответил Михаэль, склонившись над стопкой книг. — Нет выхода, надо искать, — взмолился он.

— Может, между книг, на полке? — с надеждой сказал Клейн.

Михаэль стал оглядывать полки с книгами.

— Вы можете мне помочь. — Клейн предложил начать с полок, что у письменного стола. Битый час они оба рылись среди пыльных полок, но никакой записной книжки не нашли.

Клейн предложил объявить «перерыв на кофе», и они перешли в большую выбеленную кухню. Клейн протянул руку за окно, к ветке большого лимонного дерева, сорвал лимон, выжал его и, шумно вдыхая, понюхал свои руки, затем сорвал еще несколько лимонов и открыл ящик кухонного гарнитура:

— Для этих лимонов нужен специальный нож.

Он стал рассказывать, как он готовит лимонад. Затем снова заглянул в ящик и вдруг разразился громким облегчающим и расслабляющим смехом, размахивая маленькой красной книжечкой:

— Вот видите?! Кто бы мог подумать? Здесь все мои американские связи.

Михаэль тщательно переписал номер телефона на бумажку, которую дал ему Клейн, и положил ее в карман рубашки.

— Теперь мы заслужили этот напиток. — Он поставил перед Михаэлем, сидевшим за кухонным столом, стакан, в котором плавали дольки лимона и листики мяты.

Михаэль сам не смог бы объяснить себе, почему он спросил:

— Как вы сразу определили, что стихи плохие?

— А разве вы сами не увидели этого сразу? — Клейн отрезал толстый ломоть темного хлеба.

— Да, но что должно быть в стихах, чтобы они были хорошими? — настаивал Михаэль.

Ему хотелось услышать голос Учителя тех давних времен. Он хотел расслабиться, забыть на время, что он полицейский, обязанный постоянно выслушивать свидетелей, фиксировать малейшие изменения голоса подследственного, он хотел просто отдохнуть.

— Я мог бы рассказать вам о критериях, но при других обстоятельствах, — Клейн уверенно разбил три яйца в белую мисочку, — ведь вас не это сейчас интересует.

— Да, — признался Михаэль, — я не собирался об этом говорить, но раз уж зашла речь… я всегда хотел уяснить: что же такое хорошие стихи?

— Вы хотите лекцию о поэзии? Сейчас? — Клейн взглянул на следователя, положил маргарин на сковороду. Лица его Михаэль не видел. Клейн вылил яичную смесь на сковороду, посыпал желтым сыром, уменьшил огонь. — Можете намазать? — Не ожидая ответа, Клейн поставил перед Михаэлем хлеб, масло, нож и начал резать овощи. — А что, если бы я вас спросил — определяет ли человек исторические события или история определяет образ жизни человека? Вот вопрос, который меня занимает. Я готов кое-что рассказать, но вы можете назвать это банальностью. Это тема для длинного семинара. Великие философы-эстетики занимались этим. — Клейн почистил луковицу и вытер глаза.

Михаэль кивнул.

— Разумеется, — продолжал Клейн, — что многое зависит от определенного субъективного взгляда, но все же нельзя сказать, что каждый читатель волен трактовать стихи по-своему, — существуют все же универсальные критерии.

Тон его стал назидательным, даже авторитарным. Мелко нарезая зеленый огурец, он продолжал:

— Эти критерии зависят от культурных связей. Читатель и поэт должны находиться в более или менее одной и той же культурной и политической среде.

Михаэль снова кивнул, но Клейн стоял у него за спиной и этого не видел.

— Стихи Яэль, которые вы читали, плохи потому, что в них не хватает нескольких важных моментов.

Профессор повернулся к Михаэлю, перевернул содержимое сковороды, поставил перед гостем большую тарелку, положил туда половину яичницы и сел рядом с ним за большой деревянный стол, видавший лучшие времена. На столе стояла миска салата — кольца лука и греческие маслины украшали кубики помидоров и ломтики огурцов. Клейн откусил хлеб и продолжил:

— Прежде всего, понимание хороших стихов предполагает почти исследовательский процесс — то, что люди науки называют отождествлением с автором. То есть хорошие стихи позволяют читателю проникнуть в их скрытый смысл, разгадать его, и это понимание углубляется по мере погружения в текст. Этот процесс возможен, если в стихах есть несколько основных моментов — которые, кстати, существуют и в прозе, в любом произведении искусства.

Первое — это символизация, когда в одно понятие или картину «погружают» или «вкладывают» другое понятие или картину. Хотите кофе? — Профессор обмакнул хлеб в соус от салата, наполнил водой электрический чайник, стоящий на кухонном столе. — Понимаете, когда Альтерман говорит «пара твоих сережек умерла в ящике», читатель видит в этом нечто другое — умерла радость жизни, женственность, которая была и исчезла, заморозилась. Здесь идет речь об одиночестве, об ожидании годами в доме, который воспринимается как тюрьма… Здесь говорится о десятках различных вещей!

Профессор Клейн взглянул на собеседника, будто увидел его впервые.

— И есть еще один аспект. Конденсация. Настоящее произведение искусства универсально. Лея Гольдберг говорила, что поэзия — это «плотное выражение» — он посыпал яичницу молотым перцем, — и эти две вещи — символизация и конденсация — связаны, — он нарезал соленый сыр кубиками и откусил от одного из них, — выражение типа «смерть приходит к деревянной лошадке Михаэля» у Натана Заха подразумевает очеловечивание смерти, наполнено ассоциациями детства, связанными с деревянной лошадкой.

Клейн глубоко вздохнул.

— Третья основа всякого хорошего произведения искусства — метафора, перенос чувств из одной сферы в другую. Таким образом художник создает обобщение. Замечательный пример стихов, основанных на обобщении, есть у Ибн Гвироля в стихах «Вижу солнце». Вы их знаете?

Михаэль поспешил проглотить помидор и кивнул. На лице Клейна появилось выражение удовольствия, когда Михаэль начал цитировать эти стихи.

— Понимаете, — сказал Клейн, — описание заката — как будто мир осиротел от потери солнца — вот метафора! Она придает переживаниям повествователя новые, колоссальные измерения!

Он с удовольствием съел кусок яичницы, положил в тарелку несколько ложек салата. Наклонился вперед:

— Все эти вещи связаны друг с другом. В каждой хорошей метафоре вы каким-то образом найдете все эти три аспекта, но нужно, чтобы они были еще к тому же сбалансированы.

Он встал, чтобы приготовить кофе.

Маленькая кофемолка жутко гудела, и профессор продолжил говорить лишь после того, как выключил ее.

— Нужно также, чтобы метафора или символ были оригинальными, это заставит читателя увидеть знакомое в новом, ином свете, — он встряхнул маленький медный кофейник, — а ведь темы, интересующие художника, всегда одни и те же, считанные. Вы когда-нибудь спрашивали себя, вокруг чего вращаются темы произведений искусства? Любовь, секс, смерть, смысл жизни, борьба человека с судьбой, с обществом, отношения с природой, с Богом. Что еще?

Он налил в кофейник воду, маленькой кофейной ложечкой осторожно положил туда кофе и сахар, размешал, поставил на огонь и снова встал спиной к Михаэлю, продолжая помешивать.

— Величие искусства кроется в темах, общих для всех, но поданных или раскрытых с иной точки зрения. Если художник создает символы, слишком далекие от темы, если метафоры слишком открыты, все эти процессы не происходят.

То же самое, если символы и метафоры слишком банальны. Я говорю о банальности метафоры, но подразумеваю и аналогии, и рифму, синтаксис, грамматическую структуру, порядок строк — все, что создает стихи. Способности стихотворца — это умение достичь тончайшего, редкостного баланса между всеми этими факторами — между оригинальным и знакомым, скрытым и явным, между символом и объектом, который этот символ обозначает.

Профессор быстрым движением снял кофейник с огня, поставил его на кухонный стол, уверенной рукой разлил кофе в маленькие чашечки белого фарфора с золотым ободком.

— Метафоры, которые использует Яэль, до удивления банальны, как заметил Шауль, они не оставляют места для воображения, для ассоциаций. И не только потому, что они истертые, но и в силу того, что в них нет диалога между конкретным и обобщенным.

Клейн допил кофе одним глотком, вытер губы.

— В стихах Яэль нет ничего из того, что я перечислил. И к сожалению, по-видимому, не будет.

В пять вечера Михаэль Охайон вышел от Клейна, который проводил его до машины, напевая знакомую мелодию. Лишь у перекрестка Терра Санта Михаэль вспомнил, что это ария из моцартовской «Волшебной флейты» — оперы, которую Майя особенно любила.

Было все еще жарко, улицы были полны людей, которые не гонялись за убийцами.

— Твой сын просил передать, что он в здании Общества охраны природы и что если ты вернешься вовремя, то найдешь его там. Это возле банка «Тфахот», знаешь? — спросил Аврам из диспетчерской.

Михаэль знал, но как понимать «вовремя»? До которого часа Юваль там будет?

— До шести, он сказал. Он только что вышел отсюда, — объяснил Аврам.

Михаэль поставил машину у банка «Тфахот» и вошел в большой двор, в котором находился еще один дворец, построенный великим князем Сергеем. Случайный прохожий, не знающий Иерусалима, и не представляет себе, что скрывается за этими большими домами, думал Михаэль.

Большая арка в стене на главной улице открывала вход в иной мир. Удивленный посетитель оказывался перед великолепным зданием, в которое можно было войти. Туда словно бы зазывали привидения.

Михаэль сидел на большой ветке дерева у входа во дворец, ожидая, пока Юваль закончит свои дела в вагончике Общества охраны природы, стоявшем во дворе. Затем он стал прогуливаться вокруг, вздымая ногами сухую пыль. Один флигель здания был отдан Министерству сельского хозяйства, но Михаэль направился к другому, заброшенному флигелю с окнами, забитыми досками и покрытыми паутиной. Несмотря на полумрак, царящий внутри, он разглядел орнамент, покрывавший потолок большой комнаты. Была там и старая ванная комната, в которой остались следы армянской керамической плитки. Ванна стояла на четырех ножках, будто железный тигр на низких лапах.

Подошвы сандалий Михаэля шаркали по большим плиткам пола. Он зашел в одну из комнат, где на полу были разбросаны бумаги, поднял пожелтевший листок с русскими буквами. Михаэль не раз сожалел о том, что не изучал в университете русский, однако необходимое ему тогда изучение латыни, занятия историей Средних веков не оставляли на это времени. Он бросил лист в общую кучу.

Около шести Михаэль вышел из дворца. Было еще светло, но свет стал мягче, бледнее. У входа в вагончик Общества охраны природы стоял Юваль, оглядываясь вокруг. Михаэль подошел к нему.

— Я не знал, смогу ли тебя застать, мне нужны деньги на экскурсию, о которой я тебе рассказывал, в Иудейские горы, — сказал Юваль.

— И это все? — Михаэль положил руки на плечи сына, которые, казалось, раздавались вширь с каждым днем.

Они вернулись в управление Общества охраны природы. Там парень в шортах рассказывал о редком виде птиц, который он обнаружил во время последней экскурсии. Михаэль подумал об Узи Римоне. Он подписал чек и протянул его одной из двух девиц в джинсах. Она сладко улыбнулась и отдала Ювалю квитанцию. Юваль сложил ее и сунул в задний карман штанов. Выражение облегчения появилось на его озабоченном лице.

Михаэль загрустил. Несколько дней он не видел сына.

— Пошли посидим в моей машине на стоянке, — предложил он.

Напротив банка «Тфахот», у задних ворот Русского подворья, стоял полицейский в форме. Он послушно открыл ворота, ведущие к запыленному «форду-эскорт» Михаэля.

— Смотри, какая тут машина! — воскликнул Юваль.

Он мягким движением положил руку на крыло белой шикарной машины:

— Глянь-ка — даже сиденья стильные.

Михаэль склонился над машиной:

— «Альфета GTV». Таких всего две во всей стране.

— Чья она? — с воодушевлением спросил Юваль.

— Того, кто ею уже не воспользуется, — вздохнул Михаэль и нажал на ручку дверцы. Машина оказалась не заперта. Юваль посмотрел на отца умоляющим взглядом и открыл другую дверцу. Михаэль сел рядом, зажег сигарету. Юваль изучал приборную доску; он нажал на кнопку выдвижного ящика, заглянул внутрь и разочарованно сказал:

— Ничего нет.

Михаэль улыбнулся. Ребенок давно сходил с ума по машинам. Еще малышом он вырезал картинки автомобилей из журналов, находившихся в доме деда и бабушки. Пела, бывшая теща Михаэля, постоянно читала немецкую и английскую прессу. В доме всегда были последние номера журналов «Тайм», «Ньюсуик», а также «Бурда» и другие журналы мод, сложенные в плетеную цветную корзинку у рояля. Юваль держался за полу халата Пелы и спрашивал: «Ну, уже можно вырезать, бабушка, уже можно?»

Юваль нажал на кнопку радио. Послышались звуки сонаты для фортепиано.

Михаэль выбросил в окно окурок.

— Они не проверили магнитофон, — сказал он Ювалю, недоуменно смотревшему на отца. На кассете не было слышно никаких звуков, только перемотка ленты. Михаэль нажал на кнопку, лента пошла вперед, потом назад. Звука не было. — Останься здесь на минутку, ничего не трогай. — Михаэль бросился к своей машине, включил рацию, затем, задыхаясь, вернулся в «альфету».

Юваль ничего не сказал, но выражение радостного возбуждения исчезло с его лица, и оно стало серьезным, озабоченным.

— Чья это машина, папа?

Но тут у машины появился Эли Бехер, вынул из кармана тонкую перчатку и сказал Ювалю: «Извини».

Мальчик освободил место для Эли, и тот рукой в перчатке вынул кассету и осторожно уложил ее в полиэтиленовый мешок.

— Ты можешь пойти со мной, если хочешь, — сказал Михаэль сыну, — мы едем в главное управление полиции.

— Надолго? — с подозрением спросил Юваль.

— Нет, — обещал Михаэль, — а потом чем-нибудь займемся.

— Но у меня времени нет, я тут одной девушке обещал кое в чем помочь.

Михаэль взглянул в серьезное лицо сына, заметил щетину на его щеках и улыбнулся. Он подумал: в чем можно помогать девушке, ведь только что начались школьные каникулы, — но ничего не сказал.

— Мы очень скоро закончим, — торжественно пообещал отец. Эли взял Юваля под руку и повел его к «форду».

— Я по случайности еще здесь, — сказал Шауль из лаборатории угрозыска, осторожно сдувая пыль с кассеты. Он вышел с нею из комнаты и вернулся через несколько долгих минут. — На кассете нет никаких отпечатков пальцев. Как будто к ней вообще никто не притрагивался. Что ты на это скажешь?

— Удивительно, как аккуратно с нее сняли наклейку, не оставив и следа, — сказал Михаэль, — кто-то хорошенько над этим поработал. С первого взгляда ясно, что эта кассета — родная сестра тех, что привез Идо из Америки.

— Ты думаешь, это — та, недостающая? — спросил Шауль.

— Вероятно. Давай попытаемся прослушать ее, у тебя есть магнитофон?

— Пожалуйста. — Шауль достал магнитофон из ящика стола.

— Папа, эта кассета на целый час, а мне надо быть на месте в восемь.

— Юваль, я не собираюсь слушать все, это займет лишь несколько минут, вот увидишь, — взмолился Михаэль, заметив обиженный вид сына. Тому уже много раз доводилось видеть такое.

Первая сторона кассеты была совершенно пуста. Эли нажал на кнопку перемотки. Вторая сторона тоже была пуста, слышен был лишь звук перематываемой ленты. Юваль снова собрался было протестовать, Михаэль положил руку ему на плечо: «Еще чуть-чуть». И тут в тишине раздался хриплый старческий голос с сильным русским акцентом: «С рассветом растворились звезды одна за одной», и снова — тишина. Уже и Юваль неотрывно глядел на магнитофон.

Михаэль переставил кассету, нажал на кнопку, голос послышался снова, затем последовал краткий возглас другим голосом.

— Это что за фраза? — спросил Эли.

— Строка из стихов Тироша, — ответил Михаэль, прислушиваясь к пустой кассете.

— Все — сказал он, — кассета пуста.

Шауль рассматривал кассету:

— Это TDK, у нас такие есть, но их делают в Японии.

— Все делают за границей, даже убийства расследуют, — мечтательно произнес Михаэль.

— О чем это ты? — Эли озабоченно, как на сумасшедшего, посмотрел на Михаэля.

— Я говорю, что на этой кассете была запись беседы Идо Додая со стариком из России, сделанная в США. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предположить: это и есть недостающая кассета, часть встречи Идо в Северной Каролине, и кто-то ее стер. Зачем?

Снова воцарилась тишина. Эли наклонил голову. Михаэль с гневом сказал:

— Я думал, что если вы нашли машину убитого, то как минимум все в ней проверили.

Эли не реагировал.

— Так что мы сейчас делаем? — спросил Шауль назидательным тоном.

— Это вопрос, — ответил Михаэль, — пошли, Юваль, уже четверть восьмого, а завтра — большой день.

Телефон зазвонил, когда они уже выходили. Михаэль не собирался останавливаться, но Шауль поднял трубку.

— Минутку, он здесь, я его случайно застал. Это тебя, — сказал он Михаэлю, положив трубку на стол.

До Михаэля дошел тяжелый вздох отчаявшегося Юваля, но, услышав слова, которые выпалили в трубку, он перестал воспринимать все вокруг.

— Ладно, сейчас буду, — сказал Михаэль, вытирая ладони о брюки.

Эли тревожно взглянул на шефа.

— Что случилось? — спросил Шауль. — Ты чего так побледнел?

Михаэль не ответил.

— Пошли, я тебя подброшу, — сказал он Ювалю, мне надо возвращаться на работу.

Мальчик явно обозлился, но пытался сохранить достоинство, не показывать своего разочарования, однако по его искривленным губам отец понял, что подумал сын: «Вот так всегда!» Впрочем, теперь он уже мало что замечал, потрясенный услышанным.

«Сколько раз я тебе говорил, — вспомнил Михаэль голос Шорера, — надо поосторожней быть с твоей хваленой интуицией!»

По дороге к Русскому подворью он уже представлял себе смешки Арье Леви, его хриплый голос, молнии в его маленьких глазках.

— Снова облом у тебя? Я же тебе говорил, что здесь не университет. Говорил или нет?

Глава 16

Эли Бехер внимательно слушал отчет Белилати. Михаэль неподвижно сидел за столом. Лицо его было непроницаемо.

— Альфандери за ним пошел, — сказал Белилати, — сейчас они вернутся. Мне кажется, ты не в лучшей форме.

Михаэль проигнорировал это замечание:

— Расскажи мне еще раз. Сначала. Медленно.

— А почему бы тебе не записать меня? — спросил Белилати, улыбаясь, но Михаэль махнул рукой, и улыбка с лица Белилати исчезла.

— С чего начнем? — спросил Белилати, глядя в потолок, и снова начал рассказывать размеренным тоном, изредка поглядывая на Эли, будто прося подтверждения своим словам. — Ты знаешь, что мы все проверяли, — сказал Белилати. — Альфандери разговаривал с матерью Арье Клейна, для этого он в понедельник поехал к ней специально в Рош-Пину. Она сказала, что это не телефонный разговор, вот он и поехал к ней. Ты знаешь, она ветеран сионистского движения, ей около восьмидесяти.

У Клейна есть еще брат в Цфате и сестра в Садей Ешуа, он — средний сын.

Так вот — его мать сказала Рафи, что он приехал к ней в четверг вечером и уехал от нее на исходе субботы прямо в аэропорт, встречать семью. Рафи расспросил у нее все, что нужно, ведь он ей доверял. На такую женщину можно положиться. Он сказал, что и я бы ей поверил. Такой большой дом у них, с участком, длинный забор.

И все-таки Рафи не успокоился. Их соседа в то время дома не было. Арье Леви сразу спросил: говорили ли с соседями? Ну вот, на следующее утро я тоже поехал туда, у меня были еще свои дела в Тверии. На этот раз сосед был дома. Тоже в возрасте, с трудом слышит, ничего уже не понимает, но у него как раз гостил сын, ему лет пятьдесят. И что же он сказал?

Что в четверг, когда Клейн должен был быть там, часов в одиннадцать вечера, его мать постучала к ним — Сара ее зовут. Этот сын там не живет, он как раз приехал в гости к отцу. И вот она просит его — не может ли он починить у нее в доме пробки? У нее замыкание случилось, электричества нет, и она боится, что в холодильнике все испортится. Так я подумал: с чего бы это она звала его чинить пробки, если ее сын был дома?

Нет, говорит сосед, его не было, иначе она бы не пришла. Она тогда была одна в доме. Я для него историю выдумал — зачем, мол, все это спрашиваю, мы так дружески с ним поговорили. У него даже понятия не было, что он для меня открыл.

И вот, когда он закончил чинить пробки, Сара, мать Арье Клейна, стала его уговаривать остаться, не ехать на ночь глядя. И он остался. Я его случайно там застал — он привозил внуков к бабушке. Так он сказал. Я спросил его — а когда же Клейн прибыл? Не знаю, говорит. А в пятницу утром этот сосед уехал оттуда домой.

Белилати глубоко вздохнул и глянул на Михаэля, который сидел молча в напряжении.

— Ну, — сказал Эли. Это было первое, что он сказал, сидя здесь.

— Ну так вот, мы с Рафи снова отправились к ней и велели ей ехать с нами. Она спросила: зачем? Я сказал ей, что она дала ложные показания. Спросил: почему сосед чинил ей пробки, если, как она утверждает, ее сын был дома? Однако она ничего не ответила. Не стала другого рассказа сочинять. Она стояла там, как будто ее фотографируют для памятника. Сказать больше нечего, говорит, и ни в какую полицию она не поедет, пусть ее силой тащат. Ну не тащить же ее! Я говорю, нужно сначала самого Клейна допросить, держать его здесь, чтобы он ничего ни с кем не смог согласовать, а потом уже будем решать, что делать.

— Это значит, что он вообще не был в Рош-Пине?

— Это значит, что в четверг вечером его там не было. А рейс его прибыл в два часа дня, так я думаю — надо его спросить, где он был все это время. Если вы не возражаете.

Дверь отворилась, и в проеме показалась голова Альфандери.

— Он здесь. Когда он тебе нужен?

— Пусть подождет, — ответил Михаэль.

— Пусть созреет немного, — ехидно сказал Белилати.

Рафи вышел.

— Когда вы оттуда вернулись? — спросил Эли.

— Только что, за пять минут до того, как вас поймали в экспертном отделе. У нас даже времени поесть не было. Это — немалый кусок дороги, от Рош-Пины. У Рафи три часа заняло. А когда я тебе звонил, он уже был в доме Клейна, чтобы птичка не улетела.

Ну, так что ты скажешь? Вот это тип — все по нему просто помирают, такой великий человек. Правильно босс говорит — всегда надо с соседями беседовать.

Белилати смолк, глядя на Михаэля, который по-прежнему молчал и не двигался.

— Я с голоду умираю, пойдем перекусим на углу и боссу принесем, а, Охайон? — умолял Рафи.

Михаэль молчал. Затем сделал неопределенный жест, Рафи истолковал его как согласие и нерешительно спросил:

— Что тебе принести?

— Ничего, спасибо. Я не голоден, — сказал Михаэль. Вкус лука от обеда с Клейном стоял у него в горле. Когда они ушли, он набрал телефон Шорера. Ответа не было. Дома у него тоже не отвечали. Михаэль положил трубку и подумал, что за него его работу никто не сделает. Он попытался избавиться от нахлынувшего ощущения душевной сумятицы. Он почувствовал себя преданным. Никто не виноват. Никто его нарочно не сбивал. Только он сам во всем виноват. Арье Клейн предал его. Арье Леви был прав. Михаэля очаровал дом Клейна, его семья. А он-то думал, что профессор Клейн — человек Ренессанса. Может, у него еще найдется простое объяснение? Тогда зачем ему было врать? Что ему понадобилось скрывать? — думал Михаэль, набирая номер телефона соседней комнаты. Он велел Белилати впустить Арье Клейна.

Клейн стоял на пороге. Он был в той же рубашке, что и несколько часов тому назад, — полосатой, с коротким рукавом, подчеркивающей мощные мышцы рук. Рядом с ним Рафи казался еще ниже, чем был на самом деле. Он вышел из комнаты взволнованный. Михаэль знал, что Рафи сидит рядом, за стенкой, и внимательно слушает каждое слово допроса.

Михаэль почувствовал, что лицо его стало непроницаемым, взгляд — жестким, лишенным эмоций. Клейн, впервые с того времени, как они с Михаэлем встретились в университете после убийства Тироша, казался напряженным. Он был бледен. Профессор сел в ответ на безмолвное приглашение следователя. И снова Михаэль почувствовал вкус того самого лука и греческих маслин — вкус, вызывавший тошноту. Михаэль попытался отрешиться от внезапно навалившегося на него страха, подавить мысль о том, что сейчас ему придется разрушить теплые отношения, установившиеся с профессором. Да, в отношениях с Клейном он действительно позволил себе зайти слишком далеко за профессиональные рамки. Эти мысли не оставляли его. Он надеялся, что их сменит чувство досады и злости на Клейна, обманувшего его, но этого не произошло. Следователь попытался расслабить мышцы ног под столом, но не смог даже выпрямить их. В комнате стояла удушливая атмосфера. Он взглянул назад, на открытое окно, снова на Клейна; тот сидел молча.

Наконец Клейн не выдержал, прокашлялся и спросил своим густым басом:

— В чем дело?

Михаэль посмотрел на его толстые губы, которые сейчас были сухими от волнения, и тихо спросил:

— Когда вы вернулись из Америки?

— Я уже говорил. В четверг после обеда. Ведь это очень просто проверить, — сказал он наивно.

Кисти рук допрашиваемого были сжаты в кулаки. Руки он скрестил на груди, на лбу появились капельки пота.

«Внимательно наблюдайте за телом, — учил Михаэль курсантов полицейской школы, — следите за языком тела».

А тело Клейна не говорило, а пело. Каждое движение выдавало его страх. Спокойный интеллигентный голос входил в противоречие с тем, что выражало тело.

Михаэль знал, что Клейн сейчас лжет или, если употребить более щадящий термин, скрывает информацию, однако следователь все еще не мог избавиться от закрепившегося в нем почтения ученика к учителю.

«Кто-то другой должен был его допрашивать, не я, — подумал Михаэль, — я слишком заинтересованное лицо. Но при этом я хочу, чтобы с ним обращались поделикатнее, с уважением, а этого лучше меня никто не сделает. Нет, я не могу отдать его Белилати или кому-нибудь другому».

— Скажите еще раз, пожалуйста, почему вы летели отдельно от семьи?

— А что случилось? — Клейн облизнул сухие губы. — Что вдруг стряслось?

— Отвечайте на вопрос. Почему вы летели отдельно?

— Из-за выпускного вечера моей средней дочери, Даны. Я уже говорил. Я ей обещал прибыть пораньше. И на субботний рейс не было мест. Офра и я вместе никогда не летаем, у нас есть определенные опасения на этот счет.

— Она летела в Израиль со всеми дочерьми?

— Да, я уже говорил, — нетерпеливо сказал Клейн.

— Ладно, оставим это. Вы сказали, что в аэропорту вас ждала арендованная машина?

Клейн кивнул. Руки его все так же были скрещены на груди, будто он хотел спрятать сжатые кулаки.

— Я договорился о машине еще в Америке.

— А почему ваши родственники вас не забрали? Ведь они вас почти год не видели — брат, сестра, мать, — почему они не приехали вас встречать?

Клейн положил руки на колени, верхняя часть его тела осталась напряженной.

Михаэль ждал.

— Сложные семейные проблемы. Мы договорились, что они все приедут в субботу к моей матери. Так было удобней для всех, я не хотел никого утруждать.

— Вы уверены, что причина именно в этом?

— А какая другая причина приходит вам в голову?

— Получить свободу передвижения, например.

«Пусть лжет, — думал следователь, — может, я тогда начну на него сердиться». В то же время ему хотелось, чтобы Клейн перестал лгать, чтобы он вновь стал таким, каким был несколько часов тому назад.

Но Клейн молчал.

— Когда вы прибыли в Рош-Пину, к матери? — Этот вопрос пугал и самого следователя.

Клейн снова скрестил руки на груди:

— Я уже говорил.

Губы его сжались в тонкую нить.

Михаэль ждал, но Клейн молчал.

— Нам известно, что в четверг вечером вас там не было.

Михаэлю было трудно вынести мысль, что Клейн лжет.

— Так когда вы туда прибыли?

Прошла целая вечность, пока Клейн произнес:

— Это не имеет значения.

Снова наступило длительное молчание. Михаэль взглянул Клейну в глаза, тот облокотился на стол, подперев голову руками.

— Вы можете объяснить, почему это не имеет значения?

— Потому что это не относится к делу. — Клейн глянул следователю в глаза. — Вам придется мне поверить, что это не относится к делу.

— Профессор Клейн, — Михаэль почувствовал, как в нем наконец вскипает гнев, — вы мне должны дать немного больше информации, чтобы я мог вам доверять. Когда вы прибыли в Рош-Пину и почему это не важно?

— Потому что это не относится к делу. Я прибыл туда в пятницу вечером. Повторяю — это не относится к делу, почему бы вам мне не поверить?

Потом, когда Михаэль прослушивал кассету допроса, он уловил гневные нотки в собственном голосе и устыдился этого. Лишь тогда он понял, насколько был задет ложью Клейна.

— Профессор Клейн, — следователь подчеркивал каждое слово, — я расследую убийство. Два случая убийства. Один из убитых был вам близок, другого вы знали много лет. Прошу вас!

Клейн смахнул капельки пота со лба. Глаза его были широко раскрыты. В них отражались серьезность и печаль.

— Жаль, что вы мне не верите.

— Это не вопрос веры! Не говоря уже о том, что вы солгали как минимум один раз. Это вопрос фактов. Ваша мать лгала нам. Зачем вы ее заставили лгать? То, что вы говорите, не имеет никакого смысла, если за этим не стоят факты. При чем здесь доверие? Уважение, теплое отношение — все это ерунда, если нет фактов. Это вы мне не доверяете, если уж говорить о доверии.

Клейн будто задумался над этими словами и после паузы сказал:

— Вы правы. Но когда я все расскажу вам, вы увидите, что это никак не связано с преступлением.

Михаэль молчал и больше не давил на подследственного.

— Это должно остаться между нами, — сказал Клейн после паузы, — понимаете? Должно. Вы мне обещаете?

Михаэль кивнул. Детская доверчивость Клейна удивила его. Он подумал об Альфандери, сидевшем в соседней комнате. Белилати и Бехер, по-видимому, тоже там. Завтра на стол начальнику лягут распечатки допроса.

— Я обещаю, — сказал он. Он не хотел повторять сказанное Клейном — «если выяснится, что нет связи с преступлением».

— Дело в том, что здесь замешаны другие люди, — заявил Клейн, будто прочел мысли следователя, — речь идет не только обо мне.

Михаэль снова кивнул, но ничего не сказал. Его мучил вопрос: в чем же тайна, которую так оберегает Клейн?

— Я встречался с одной женщиной, с которой должен был встретиться, — Клейн сжал губы и добавил почти шепотом: — И поэтому я просил мать солгать. Даже ей я не сказал правды.

«И этот туда же, — подумал Михаэль разочарованно, — старый черт».

Руки Клейна снова скрестились на груди.

— Она замужем? — спросил следователь.

— Почему вы так думаете? — брови Клейна удивленно приподнялись. — Нет, она не замужем.

— Так почему такие секреты? Из-за вас?

Клейн не отвечал. Он сильно побледнел. Теперь у него было почти такое же лицо, как тогда в университете, после убийства, целую вечность тому назад. Как хотелось Михаэлю вернуть то чувство взаимопонимания, равенства, что возникло между ними несколько часов назад.

— Ну да, в конечном счете — из-за меня, хотя тут замешаны и другие люди.

— До которого часу вы у нее были? — спросил Михаэль с осторожностью.

— До дня пятницы. Я выехал из Иерусалима в два тридцать.

Михаэль зажег сигарету.

— И вы утверждаете, что поехали к ней из аэропорта и пробыли у нее до следующего дня?

Михаэль смотрел на обгоревшую спичку, брошенную в пепельницу, полную окурков.

— Все вам нужно знать.

— Вы были там все время? — настаивал следователь.

— Раз уж дошло до этого, я понимаю, что нет смысла дальше что-либо скрывать. Да, все время, кроме тех двух часов, когда я встречался с Тирошем в пятницу вечером.

«Не могу поверить, — думал Михаэль, — как же я мог так опростоволоситься!»

— Где была эта встреча?

— В ресторане.

Клейн отвечал тихо, тело его немного расслабилось. Он положил руки на стол, сплел пальцы.

— Это не связано со всей историей, я уже вам говорил, что нет никакой связи…

— Доктор Клейн!!! — В голосе следователя послышались металлические ноты.

И снова наступила тишина.

Затем Клейн начал говорить — он не выглядел сломленным, скорее, просто убедился в том, что дальше что-либо скрывать бесполезно. Теперь ему уже не нужно было задавать наводящих вопросов.

— Давайте мне все подробности — адрес, телефон.

Следователь медленно записал адрес и имя женщины. Ему показалось, что в коридоре скрипнула дверь. За ней уже поехали, хотя было за полночь.

— Как он мог скрывать такую историю двенадцать лет! — удивлялся Белилати, остановив запись. — Да еще в Иерусалиме, где все всех знают. Клянусь — если б мне дали еще один день, я сам бы до этого дошел. Сколько ребенку? Пять? Нет, я этого не понимаю. Как такой человек мог на это пойти? Трое дочерей у него! И у нее от него ребенок? А ты думал — он святой! А у него любовница с ребенком!

Белилати допил кофе, тряхнул головой, вздохнул и вдруг заинтригованно спросил:

— Погодите, Малька Ардити — это Мели? Мели из ресторана? Тьфу ты Господи!

— А что? — нетерпеливо спросил Михаэль. — Ты ее знаешь?

— Да что ты говоришь? Вот же сукин сын!

— Кто? — Михаэль с интересом взглянул на Белилати. — Ну, так в чем дело?

— Помнишь, мы с тобой ходили в ресторан, когда закончили то дело, ну там, возле бара в Нахалат Шива?

Михаэль кивнул.

— И было закрыто. Так мы пошли в другое место. Помнишь? Нет? Не важно. Если это та самая Мели, так просто сдохнуть можно, это такая крутая баба, ну, ты ее увидишь. А как она готовит! Слушай, как она готовит! — Белилати облизнулся. — Она делает такую фаршированную морковь, пальчики оближешь! И кабачки, и все приправы! А мясо! Что она делает с мясом! Какая баранина! И это — любовница Клейна?! Сдохнуть можно! А может, это и не она, — сказал Белилати с надеждой и продолжил слушать запись.

Клейна оставили в комнате заседаний, с ним сидел Мени. Белилати снова прослушивал запись. Они ждали Эли Бехера, который поехал за женщиной.

— Прежде всего, — сказал Михаэль, сидя напротив нее в кабинете, — я прошу изложить все подробности.

Улыбка Мели Ардити освещала всю комнату. Она громко, искренне рассмеялась, от ее раскатистого смеха затряслись ее круглые плечи, которые Белилати определял как «есть за что подержаться». Она подтянула рукав платья, спадающий на плечо.

«Такая рыжуля», — вспомнил Михаэль слова Белилати, разглядывая ее темно-каштановые крупные кудри, которые она, смеясь, собирала в узел.

Она принадлежала к редкому типу рыжих женщин, у которых нет веснушек. Ее кожа была гладкой и загорелой, а плечи — «мусс мокко», по определению Белилати.

«Вот же сукин сын — и как он мог ее захомутать?» — удивлялся Белилати.

— Я уже не сержусь, все прошло. Так вот как вы работаете — выдергиваете человека из постели посреди ночи? Что значит «все подробности»? Скажи, что тебе нужно, голубчик.

Михаэль был потрясен. Он пытался игнорировать ее брызжущую сексуальность, которую никак нельзя было назвать дешевой. Она глядела на него насмешливым взглядом, подперев рукой полную щеку.

Михаэль подумал — встреть он ее при других обстоятельствах, слопал бы ее с превеликим удовольствием. В самой буйной своей фантазии он не мог бы представить себе, что она верна Клейну, ждет его, плачет по ночам, когда его нет, растит ребенка от него — словом, ведет жизнь «другой женщины» женатого мужчины.

— Когда он у вас появился?

— Сейчас скажу.

Она подняла голову к потолку, вспоминая. Михаэль разглядывал ее шею, слишком тонкую для ее большой головы. У нее был золотистый оттенок кожи, под цвет волос.

Михаэль следил за движениями ее рук, сложенных на груди.

— В четверг, голубчик, примерно в четыре.

— А когда он от вас ушел?

— Ты так симпатично говоришь — «ушел». В пятницу, мы пошли забирать ребенка к приятелю. В два тридцать он высадил его у дома и поехал к матери.

— А между четвергом и пятницей он от вас не выходил?

— Голубчик… — Она снова залилась смехом, который звучал совершенно дико и неуместно в здании полицейского управления.

«Эта женщина совсем из другого мира», — подумал Михаэль, стараясь сохранить каменное лицо.

— Ну что ты такой серьезный? Не надо воспринимать все так всерьез.

Тут она сама стала серьезной, как бы решив «покончить с этим делом», и ее веселые, живые глаза посмотрели на следователя сосредоточенно.

— Он был все эти сутки в поле моего зрения. Ты можешь успокоиться, мы с ним не договаривались. Он с кем-то встречался, но это было в ресторане. Я открыла ему ресторан, и они сидели там, я не хотела впускать этого человека в дом. У меня квартира наверху, а ресторан внизу. Ты знаешь, где это?

— А кто был этот человек? — спросил Михаэль, протягивая ей пачку сигарет.

Она наклонилась прикурить, рассеянно посмотрела на следователя:

— Это ты его спроси, голубчик, мы с ним не говорили. И тогда не говорили, и сейчас не будем. Арье велел мне сказать только, где он был, но не с кем.

Чуть раньше Михаэль был потрясен, увидев, как в зале заседаний эта полная рыжая женщина глядела на Клейна полными обожания глазами.

— Скажи ему, где я был, — сказал ей Клейн в присутствии Михаэля, и она впервые улыбнулась интимной улыбкой, полной понимания, тогда как всю дорогу сердилась — об этом Эли уже успел доложить.

Она без колебаний подписала протокол допроса, и ее отвезли домой.

Клейн остался в зале заседаний.

— Я ее знаю, — сказал Мени Эзра, — она живет рядом с сестрой моей тещи, у нее — небольшой ресторанчик фаршированных блюд в Нахалат Шива, получила в наследство от родителей, это та еще женщина, делает все, что ей в голову взбредет. Подает тебе счет — независимо от заказанного — какой захочет. И ресторан она открывает, когда захочет. Я у нее ел как-то. Ну что тебе сказать — готовить она умеет. И где он ее нашел? А ребенок этот?

— Нет, я хочу все же понять! — Белилати никак не мог успокоиться.

— Чудеса, да и только, — отреагировал Охайон, которого тоже занимал этот вопрос.

— Так вернуть Клейна домой? — спросил Мени, глядя на часы. — Сейчас Эли с ним говорит. Уже три часа ночи. Он тебе нужен еще?

— Да, — сказал Михаэль, — верните его сюда. Мне нужен материал для завтрашнего заседания.

За пределами здания царила тишина. Михаэль стоял у окна и смотрел в ночную мглу. В здании горел свет во всех комнатах, слышался стук пишущей машинки. Воздух был влажным, до сих пор стояла духота. Клейн зашел в кабинет, и Мени молча закрыл за ним дверь.

— Ну, теперь вы все знаете, — сказал он подавленно.

— Госпожа не захотела говорить о человеке, с которым вы встречались, пока не получит от вас разрешения. Она была с вами? Слышала ваш разговор?

— Мели слышит то, что хочет слышать, и знает то, что хочет знать. Что в ней хорошо — она дает каждому возможность жить своей жизнью. А взамен просит лишь одного — чтобы ей тоже давали жить, как она хочет. Я не знаю, что она слышала. Она была на кухне. Между кухней и залом ресторана есть окно. Мне кажется, оно было закрыто, но, если напрячься, можно услышать, о чем говорят в зале.

— Она завтра должна пройти проверку на детекторе лжи. Вы можете велеть ей, чтобы она рассказала о вашей встрече с Тирошем?

— Я могу попросить. «Велеть ей» — это не совсем то.

— Давайте вернемся к этой встрече. Чья была инициатива?

— Его.

— Я хочу понять. Вы возвращаетесь из-за границы, где пробыли почти год. Едете повидать… своего сына и его мать и тут же назначаете встречу с Тирошем?

«И он еще утверждает, что во всем этом нет никакой связи с убийством», — рассерженно думал Михаэль.

— Я объясню. Но мне нужно ваше обещание, что рассказанное мною не выйдет за стены этого здания. То, что это не может остаться между нами, я уже понял.

— Вот если бы вы мне с самого начала все рассказали, по своей доброй воле… — горько заметил следователь.

— Вы должны и меня понять в этой истории, — взмолился Клейн, — все это не совсем так, как вам кажется.

Снова наступило молчание.

Михаэль хотел узнать, даже вне всякой связи с расследованием, каким образом попал Клейн в непростую ситуацию двойной жизни, — ему нужно было это знать. Еще ему хотелось оставить собеседнику возможность с честью выйти из нелегкого запутанного положения. Следователь пбнимал, что обязан вести диалог, соблюдая дистанцию.

— Моя связь с Мели, — сказал Клейн, — прочна и глубока, и, разумеется, я люблю ее и ребенка. Это не просто мимолетное приключение, порхание, как говорят.

— Сколько лет ребенку? — холодно спросил Михаэль.

— Пять, — Клейн вздохнул и посмотрел в сторону, — и моя семья этого не поймет.

Михаэль пристально взглянул на Клейна, и тот заерзал на своем стуле.

— Вы должны иметь в виду, что эта история может натворить много бед. Мою жену это сломает. Она решит, что вся наша жизнь с ней была ложью, поскольку не в состоянии будет понять, что можно вести две отдельные жизни, при этом без всякого ущерба для каждой из них. Не надо все рассматривать в одной плоскости, — говорил Клейн в отчаянии.

Михаэль подавил в себе желание подробно расспросить Клейна о «двух отдельных жизнях». Он теперь не знал, как относиться к профессору, не мог избавиться от чувства разочарования. Сейчас в нем преобладала подозрительность — после того, как Клейн сам подорвал его доверие к нему. Михаэль вспомнил, как пытался игнорировать данные детектора лжи после допроса Клейна, и почувствовал себя обманутым. Да, он действительно не знал Клейна, профессор вовсе не был похож на тот образ, который он создал в своем воображении. Что говорил Клейн насчет цельной личности? Господи, это было так давно, хотя и всего несколько часов тому назад! Кажется, он говорил, что совершенных людей нет, что лишь искусство совершенно. Стоп, подумал Михаэль, я обязан придерживаться фактов, а не предаваться философским рассуждениям.

— Так что же там случилось у вас с Тирошем? — спросил следователь, отбросив посторонние мысли.

— Это достаточно просто. Но мне все же тяжело после раскрытия всей этой истории. Понимаете, — он подался к Михаэлю, — я храню в тайне мои отношения с Мели много лет, и никто об этом не знал. Даже ребенок не знает, что я — его отец, — профессор беспокойно оглянулся, — я никогда ни с кем о ней не говорил, очень немногие знают о наших отношениях, и совсем никто — о характере этих отношений. Моя жена ни разу с ней не встречалась. Я иногда приглашаю кое-кого в ее ресторан. Там я с ней и познакомился. Первый раз меня привел туда Тирош. И он обо всем узнал.

— Каким образом? Когда?

— Этого я не знаю, могу только сказать, что с Мели он не говорил, узнал не от нее. И, по-видимому, случилось это еще до моего отъезда. Он, должно быть, провел весьма серьезную работу, ведь у нас с Мели нет постоянного расписания,

— Так как же он узнал?

Клейн этот вопрос проигнорировал, будто не понял.

— Перед самым моим возвращением в Израиль я получил от него письмо. К его чести надо сказать, что письмо он послал в университет, а не домой. В письме содержались прозрачные намеки на то, что он знает о наших отношениях с Мели.

Он всегда искал во мне теневые стороны — «подводные течения», как он это называл. Ведь его раздражал мой образ жизни: он представлялся ему не таким, каким был в действительности.

— Письмо у вас? — Ответ на этот вопрос следователь знал заранее.

— Конечно, нет, прочтя, я тут же разорвал его.

«Да, — подумал Михаэль, — я поступил бы так же».

— Но вы ведь помните содержание письма?

— Конечно. — Клейн вытер лоб. — Было очень разумно с его стороны пригласить меня на встречу один на один, как только я прилечу, «в свете информации, проливающей новый свет на мою личность». Так он говорил. Я, разумеется, был зол на него.

Шауль не из тех людей, которые хранят чужие тайны. Я надеялся лишь на то, что этой истории никто не поверит.

— Так что же он хотел от вас?

— Вот и я спросил его о том же. Прочтя письмо, я подумал, что речь идет лишь о зависти, о том, что он хотел таким образом «наказать меня за мой буржуазный образ жизни», но, когда мы встретились, я понял, что есть и еще что-то.

— Расскажите, пожалуйста, еще раз, сначала.

Следователь поймал себя на том, что эту фразу он уже говорил сегодня, но кому — не помнил.

— Так что же он сказал вам на этой встрече?

На лице Клейна вдруг явственно проступила усталость. Михаэль заметил морщины, на которые раньше не обращал внимания. Лицо профессора казалось желтым, возможно, впрочем, от неонового освещения.

Следователь вспомнил спокойный, уверенный голос профессора, каким тот говорил совсем недавно с женой по телефону.

— Теперь я вижу, как он ухитрялся разрушать все вокруг себя, — задумчиво проговорил Клейн, — ему всегда это удавалось. Я так и не понял, чего он от меня хотел. Ходил вокруг да около — он был большим специалистом в такого рода беседах. Завел разговор об Идо Додае. Несколько раз спрашивал меня, говорил ли со мной Идо после своего возвращения из США. Я сказал ему, что у Идо случился какой-то кризис, но в чем дело, я не знаю. Тирош неоднократно возвращался к этой теме. Спрашивал, не оставлял ли мне Идо каких-нибудь документов, записок. «Почему бы тебе у него самого не узнать?» — спросил я. Он не ответил и продолжал интересоваться, не оставлял ли мне Идо чего-либо на хранение, не видел ли я кассету?..

— То есть вы знали, что я имел в виду, когда спрашивал вас днем о кассете, — резко перебил следователь.

Клейн опустил глаза:

— Ну, не то чтобы знал, но и нельзя сказать, что не знал. Тогда, дома, когда мы с вами говорили, я немного испугался. Поймите — во время того разговора с Тирошем я был очень напряжен…

Он замолчал.

— Напряжен, — повторил следователь самым нейтральным тоном, на какой был способен.

— Я очень боялся, что вся эта история раскроется. Только об этом и думал, ни о чем другом думать в те минуты был не способен. И он сказал мне тогда — это я хорошо запомнил: «Если ты будешь хранить мою тайну, я буду хранить твою». Несмотря на то что я был очень встревожен, я спросил его, что он имеет в виду. Он сказал: «Возможно, узнаешь со временем. Если Идо будет с тобой говорить, извести меня об этом».

— То есть вы не сильно горевали, увидев Тироша мертвым.

— Понимаете, — сказал Клейн нерешительно, — может, вы мне и не поверите, но это не совсем так. Сказать по правде, я не так уж сильно опасался. Я был уверен, что настанет день, когда я смогу со всем этим справиться.

Он посмотрел на следователя, не говоря ни слова. Затем прокашлялся:

— А может, я этого и хотел, не знаю. Человек — очень сложная штука.

— И вы продолжаете настаивать на том, что не вы его убили? — вдруг выпалил Михаэль.

Клейн снова скрестил руки на груди и произнес медленно и серьезно, подчеркивая каждое слово:

— Конечно, нет. Ведь я видел его в четверг, а в пятницу он был еще жив. Кроме того, я не верю, что вы полагаете, будто у меня была достаточно серьезная причина для убийства.

— Если я не ошибаюсь, вы только что сказали, что раскрытие этой истории разрушило бы вашу жизнь, — Михаэль подавил злость в голосе, — значит, вы утверждаете, что не видели его после той встречи в ресторане. Мы должны будем проверить, когда вы приехали в Рош-Пину в пятницу.

— Но я уже говорил… впрочем, теперь уже нельзя надеяться, что вы мне будете доверять. Но подумайте — я бы не смог там управиться, в университете… невозможно пройти туда так, чтобы тебя никто не видел. Нога моя туда не ступала до воскресенья.

— Вы уверены, что Идо не оставлял вам кассету? — спросил вдруг следователь после краткой паузы.

Клейн энергично кивнул:

— Конечно, уверен. Это не та вещь, которую я должен был бы скрывать. Я не знаю, что у них там было с Тирошем и какая опасность грозила Идо вследствие этого.

— Все же мне хотелось бы прояснить этот вопрос, — сказал Михаэль, будто речь шла о научной проблеме. — Вы боялись, что Тирош будет вас шантажировать? Что он использует в своих целях информацию о вашей двойной жизни?

— Нет, не боялся, — уверенно сказал Клейн. — Если бы вы знали Шауля, вы бы поняли.

Следователь ждал дальнейших объяснений, хотя Клейн, видимо, полагал, что он уже все объяснил.

— Понимаете, Шауль, как бы это сказать, выглядел словно бы заранее униженным, что-то его сильно заботило. Даже если бы он нуждался в моей помощи, он не сказал бы мне. Он всегда выглядел заранее униженным, несмотря на весь свой внешний лоск. Думаю, он не собирался разглашать информацию, которую получил обо мне, здесь не шла речь о шантаже или о чем-то в этом роде. Дело в другом — он хотел одержать надо мной моральную победу, убедиться в том, что и у меня, мол, есть пятно в биографии. Таким образом он чувствовал свое превосходство надо мной, не знаю, поймете ли вы, знали ли вы таких людей.

Когда Михаэль проводил Клейна в зал заседаний, уже светлело. Профессора начали готовить к повторному испытанию на детекторе лжи.

Затем Михаэль вернулся в свой кабинет и стал слушать запись допроса. Заседание должно было начаться в восемь утра, и Циля готовила материалы. Усталость его была уже запредельной, а ведь предстояло еще заседание и, разумеется, нагоняй от начальства. У следователя до сих пор не было четкого представления, кто из допрашиваемых врал, а кто говорил правду. Из-за этого он снова начал злиться на себя.

«Идиот, — возмущался он чуть ли не вслух, — фантазировал о цельности человека, и вот как все повернулось».

Он опустил голову на руки, протер глаза и продолжал размышлять.

«Ну и что из того, что уважаемый профессор вел двойную жизнь? Ну и что из того, что он оказался не столь уж цельным человеком? И что происходит с Майей?»

Он никак не мог избавиться от чувства горькой досады в связи с обнаружившейся двойной жизнью Клейна и при этом не понимал, почему это так его задевает. Интуитивно он чувствовал, что вся эта история не имеет отношения к убийству или имеет лишь косвенное. Это была его личная обида на то, что даже такой человек, как Клейн, оказался далеко не идеален. Ну почему никто не может вести простую, обычную жизнь? Ни он сам, ни другие.

В комнату вошла Циля с подносом, на котором были кофе и свежие булочки. Под мышкой она держала картонную папку.

Глава 17

— Ну так скажи им, что на кассете есть их отпечатки пальцев, мы уже это проходили. Посмотришь, что они скажут, как будут реагировать. Мне что, надо учить тебя, как подловить кого-то? — нетерпеливо сказал Арье Леви. — Клейна отсюда не выпускать, во всяком случае, до того, как он пройдет детектор. Каждый день новые данные, с ума сойти можно!

Начальник полиции округа отпил кофе, все молча ждали. Михаэль все еще был в напряжении из-за ожидаемых вопросов по делу Клейна. К его удивлению, никто не поднял его на смех. Но ведь никто не знает о его обеде с Клейном, о его желании сблизиться с профессором. Никто его не поймет, думал Михаэль. Несколько ночей без сна сделали его весьма ранимым. Он остро почувствовал это на заседании, всплыла даже тоска по Майе.

— Я хотел бы, чтобы мы собрались еще раз сегодня, перед тем как ты улетишь, а ты уже можешь идти за деньгами, все остальное сделают в отделе кадров, — сказал Арье Михаэлю. — А ты что скажешь? — обратился он к Авидану, офицеру следственной группы.

В девять тридцать утра перед Михаэлем сидела Рухама Шай. Она мигала и с подозрением смотрела на магнитофон.

— Я никогда этого не слышала, — повторяла она, — никогда.

— Но на кассете есть ваши отпечатки пальцев, — настаивал Михаэль.

— Не знаю, — она стала заламывать руки, — у меня нет объяснений этому. Я в последний раз видела Шауля в четверг утром, в его университетском кабинете, и в машине с ним не была. Я не знаю, как это объяснить.

Михаэль вынул кассету из магнитофона и положил на стол перед ней.

В ее глазах блеснула искра.

— Я не уверена, — сказала она испуганно, — но, может, я ее уже видела, не помню где. У Шауля в кабинете или у него дома? Я не помню. Или у Тувье? Нет, не знаю. Я не уверена, что это та самая кассета, но мне кажется, что я видела похожую и на ней ничего не было написано — может, у Тувье, когда он доставал ключи из своей папки?

Она говорила искренне. Михаэль внимательно смотрел на нее: вряд ли она сознавала, какое у нее сейчас выражение лица.

Он подумал: каким образом кассета могла попасть к Тувье? — и вдруг его озарило.

— Вы знаете, когда ваш муж встречался с Идо перед его гибелью? — спросил он.

Рухама Шай молча рассматривала свои руки, затем сказала:

— Они встречались и в университете, они каждый день встречались.

— Что значит «и в университете»?

— После семинара, в среду вечером, Идо пришел к нам домой. Он хотел поговорить с Тувье, но я не знаю, о чем они говорили, потому что пошла спать.

Она говорила быстро, будто не хотела взвешивать — навредят ли ей ее слова или, напротив, помогут. Михаэль снова вглядывался в ее детское лицо, губы, искривленные жалобной гримасой, мешки под глазами. Он знал, что она почти все время спит. Все ее страхи, ужас последней недели — все это вылилось в беспрерывный сон.

— С работы — домой, спать: никаких покупок, никакой готовки, никаких людей, ничего! Она ведет себя как очень больной человек, — рапортовал Альфандери от имени наблюдателей, — уже больше недели так. Если бы в доме не были слышны звуки шагов, можно было подумать, что там никого нет. Она вообще не разговаривает с мужем, а по телефону они говорят только о работе, и только друг с другом, ей никто не звонит, — говорил Альфандери, когда они слушали запись допроса.

Михаэль подумал, что так ведут себя люди, утратившие смысл жизни.

Не раз он припоминал то, что сказала Рухама на одном из допросов:

— Когда-то, до того как я познакомилась с Тирошем, я вообще не знала, что в жизни можно что-то терять. А теперь я знаю, что терять мне больше нечего.

Ее лицо было красноречивым подтверждением этих слов.

Когда она вышла из кабинета, Михаэль заглянул в свой дневник. Воскресенье, 29 июня.

Тувье Шай просил отложить встречу на час. У него приемные часы, вежливо извинился он перед Цилей. Теперь в кабинет должна была войти Рут Додай, и у Михаэля было ясное ощущение того, что за этим последует. Целую неделю общаясь с людьми из литературного мира, он, как ему казалось, уже хорошо представлял себе их образ жизни, природу их страхов и опасений.

Даже нервное движение, с каким Рут глянула на часы, войдя в кабинет, он мог предвидеть. Она спешила домой, чтобы отпустить няньку, и, судя по всему, не слишком соблюдала шиву[23].

Михаэль вглядывался в ее круглое лицо, видел голубое трикотажное платье, открывающее полные плечи[24], круглые очки, через которые смотрели карие, грустные и умные глаза, и вспоминал ту субботу, когда он появился у нее вместе с Узи Римоном. Выражение ее лица почти не изменилось с тех пор, как она получила известие о гибели мужа. В ее глазах была грусть, но не было никаких следов бессонницы.

— Эта пышечка оказалась очень черствой, — сказал о Рут Белилати.

На заседании следственной группы он рапортовал о данных наружного наблюдения:

— У нее постоянно находится девушка, что сидит с ребенком, думаю, она переехала туда жить, это подруга Рут по службе в армии. И родители ее прибыли из-за границы, так что в квартире все время есть люди. Она ни на минуту не остается одна.

Рут смотрела на кассету, не дотрагиваясь до нее. Она сказала, что не знает, откуда эта кассета, ей кажется, что она ничем не отличается от других. Идо хранил их у себя, она к ним никакого отношения не имела. Она понятия не имеет, как попали туда отпечатки ее пальцев.

Ей не знаком голос, цитировавший стихи Тироша.

— Я уже говорила вам, — объясняла она устало, — тысячу раз вам говорила, что Идо не рассказывал мне о том, что он делал в Америке. Он вернулся оттуда совершенно безумным.

Она не знала, в котором часу Идо вернулся домой после факультетского семинара. Поздно. Она проснулась, когда он включил свет в спальне.

— Я перестала его расспрашивать, поскольку на все вопросы он отвечал неохотно, нервничал, и я чувствовала себя виноватой. — Она разрыдалась. — Я так рада была, что он поехал в Эйлат заниматься подводным плаванием, что у него будет возможность отдохнуть, успокоиться после всего этого, и, кроме того, — она сняла очки, — был еще Шауль.

Она смущенно замолчала. Михаэль понимал: не станет же она говорить о том, как с удовольствием готовила себе свободный вечер без мужа, чтобы завести роман.

— Я хотела, чтобы Идо не было дома, потому что его тяжело было выносить. И теперь я чувствую себя такой виноватой!

Она опустила голову на сплетенные над столом кисти рук и снова расплакалась. Глядя на ее руки, шею, на волосы, перехваченные толстой резинкой, на нежную и белую, как у младенца, кожу, Михаэль подумал, что она в ближайшие годы найдет утешителя, не будет долго в одиночестве. Он не находил в себе жалости к ней.

— Насчет этих баллонов — Тирош на этот раз не спускался в кладовку?

— Я уже говорила, вы во второй раз спрашиваете. Откуда мне знать, кладовка внизу. Мне он ничего об этом не говорил. Вы что, думаете, он мог наполнить их газом? Вы думаете, он так был во мне заинтересован, что готов был избавиться от моего мужа? Это настолько нелепо, — она вытерла глаза, — и, кроме того, — сказала она с внезапным просветлением, — ведь он же умер раньше, чем Идо, так как же он мог бы…

Вдруг она замолчала. Затем нерешительно произнесла:

— Вы хотите сказать, что он зашел в кладовку и наполнил баллоны до того?.. Зачем? Зачем ему было это делать? Объясните.

Михаэль собирался сказать, что допросили всех соседей и никто ничего не заметил. Но тут раздался звонок черного, внутреннего телефона.

— У нас тут есть интересный список. Прежде чем Шай зайдет к тебе в кабинет, я тебе хочу кое-что показать, — сказал Рафи Альфандери, — тут есть нечто очень странное.

— Я уже закончил, — сказал Михаэль, — ты можешь зайти.

Рут, не дожидаясь разрешения следователя, скомкала влажную бумажную салфетку, бросила ее в мусорную корзинку под столом и тяжело, нерешительно поднялась.

Михаэль проводил ее до двери и выглянул наружу. Тувье Шай сидел в коридоре, как и раньше, взгляд его был безжизненным. В конце коридора появился Рафи Альфандери с двумя стаканами кофе и картонной папкой под мышкой. Он поспешно зашел в кабинет.

Михаэль запер за ним дверь и заглянул в тонкую папку.

— Как я уже говорил на утреннем заседании, мы работали вместе с этим типом, Муаллемом.

— Так что же странного вы нашли? — Михаэль просматривал длинный список в коричневой папке.

— Посмотри, может, ты это поймешь, потому что я уже с ума схожу. — Альфандери отхлебнул кофе.

Михаэль послушно провел пальцем по алфавитному списку заказчиков баллонов с угарным газом за последний месяц. Альфандери обозначил красным все заказы из Иерусалима. Там было несколько агентов, все из Тель-Авива, были и фирмы — из Хайфы и окрестностей. В Иерусалиме, выяснил Михаэль, частная медицинская лаборатория заказала несколько больших баллонов, был заказ из больницы «Шеарей Цедек», и вот: «Проф. А. Клейн, Еврейский университет, Иерусалим».

Было записано имя агента, что послал два маленьких баллона угарного газа. Заказ был сделан за две недели до гибели Идо. Клейн был тогда в Нью-Йорке.

— Как за это платили? — Михаэль обхватил рукой стаканчик с кофе.

— Я не только позвонил, но и поехал к агенту, утром я уже был в Тель-Авиве, без Муаллема, — Альфандери привычным жестом отбросил назад светлую прядь волос, — и агент сказал, что заказ был заранее оплачен наличными, посланными ему в конверте. Служащая точно это помнит, потому что большинство оплачивает чеками, а тут нужно было выслать квитанцию об оплате. Это был белый конверт, и в нем — купюры, вложенные меж белых листов бумаги.

— И куда это послали?

— В университет, Иерусалим, литературный факультет, профессору Клейну. Я уже выяснил, это была маленькая посылка, но не настолько, чтобы поместиться в его почтовом ящике, и, как всегда в таких случаях, ему положили в ящик извещение, что ему пришла посылка на почтовое отделение в университет. И кто-то забрал ее. Но Клейн же был за границей, так я пошел к служащей почты и проверил по дате. Действительно — ему пришла посылка и кто-то ее забрал, но кто, я не знаю, так как ни одна собака не разберет подпись, что-то на иностранном.

— Ты не говорил с почтовой служащей?

— Пытался. Служащая не помнит, там записан номер удостоверения личности, но она призналась, что не всегда требует предъявлять удостоверения, там же все свои, из университета. Записанный номер не соответствует номерам удостоверений ни одного из подозреваемых. Теперь она будет построже.

Михаэль стал барабанить пальцами по столу.

— Если Клейн был за границей, так кто же знал, что ему должна прибыть посылка? — громко спросил он. — Кто вынул извещение из его ящика? Кто там вообще вынимает почту?

— Не знаю. Я пытался выяснить, но секретарши не было, и никто не мог мне ответить.

— А девушка, что помогает секретарше? — в нетерпении спросил Михаэль.

— А, эта? Она в отпуске, у нее экзамены, где-то занимается, может, дома. Хочешь ее найти?

— Откуда ты знаешь, что она в отпуске?

— Там, у секретарской, была эта, крупная, — Целермайер, она нервничала.

— Из-за чего?

Михаэль услышал подробный рассказ о том, как разгневалась Шуламит Целермайер в связи с тем, что секретарша «нашла время пойти к зубному врачу, когда у Рахель отпуск». Альфандери это показалось смешным.

— Та еще дама, — сказал он.

Михаэль набрал домашний номер Клейна. Ответа не было. Не отвечал телефон и в его кабинете в университете.

— Ладно, — Альфандери оперся на спинку стула, — все равно он был за границей. Конечно, можно уехать и вернуться, — раздумчиво сказал он, — но мне это кажется слишком сложным — приехать из США за две недели до того, как он должен был вернуться, и снова отправиться туда, такое путешествие туда и обратно — это слишком сложно.

— Мы проверили номер рейса, — сказал Михаэль, — он действительно прибыл сюда в четверг после обеда. Но теперь нужно выяснить, выезжал ли он из Нью-Йорка на пару дней две-три недели тому назад.

Рафи Альфандери вопросительно глянул на Михаэля. В глазах Михаэля появилась решимость.

— Вопрос в том, кто вынимал почту из его ящика весь год. И у меня есть мысль насчет этого.

— Но госпожа Липкин у зубного врача.

— Лечение зубов не может длиться вечно, — ответил Михаэль, — она вернется. Попроси Цилю беспрерывно звонить туда. И найди мне эту помощницу, пусть она придет в секретарскую, сюда не надо. С ее появлением мы уже кое-что поймем. А теперь я займусь Тувье Шаем.

Альфандери собрал пустые стаканы из-под кофе, глянул на бумагу, которую Михаэль тщательно сложил и положил в карман рубашки, и направился к двери.

— Молодец, Рафи, — сказал Михаэль. Тот махнул рукой — не стоит, мол, похвал.

Михаэль понимал, что благодарность его запоздалая и слишком скупая.

Впрочем, времени для такого рода размышлений у него не было — напротив снова сидел Тувье Шай. И снова Михаэль ощутил, что Тувье совершенно не чувствует страха, что приход сюда ничего для него не значит и что мыслями он не здесь.

У Тувье не было никаких претензий по поводу очередного вызова на допрос, словно это уже стало для него привычным.

Михаэль указал на кассету. Тувье посмотрел на нее и ничего не сказал. Выражение его лица нисколько не изменилось. Однако, когда раздался хриплый голос с кассеты, подследственный содрогнулся, хотя тут же его лицо приняло прежнее, безучастное выражение.

— Вам это знакомо, — констатировал следователь.

Тувье пожал плечами:

— Я знаю все стихи Тироша. Слово в слово.

— Я имел в виду не это. — Михаэль ждал.

Сидевший напротив не нарушил молчания.

— Я имел в виду голос: он вам знаком, вы уже это слышали.

Тувье не отвечал.

— Дело в том, что на кассете обнаружены ваши отпечатки пальцев.

Брови Тувье приподнялись, однако он не вымолвил ни слова.

— Итак, вы не отрицаете, что касались этой кассеты?

— Вы поняли неправильно. Откуда я знаю, касался или нет? Кто я против ваших отпечатков?

— Ваша жена утверждает, что видела эту кассету в вашей папке в четверг утром. — Михаэль будто не слышал его протеста.

Тувье пожал плечами.

— Кроме того, она сказала, что вы встречались с Идо Додай после факультетского семинара у вас дома. Там он объяснил вам причины своего странного поведения на семинаре.

Тувье молчал.

— Это очень благородное решение — молчать. Ведь откровенная ложь вызывает чувство стыда. Но вы не можете выбрать такое решение, доктор Шай. Ваше алиби весьма шаткое.

— Если бы я убил его, то позаботился бы о более надежном алиби.

Михаэль не отреагировал на сарказм. Он зажег сигарету и глянул в лицо, которое узнавал все больше и больше.

— Так о чем вы говорили с Идо вечером, после семинара?

— О личных делах. — Губы Шая изогнулись, придав лицу выражение детского упрямства, что выглядело скорее гротескно. На мгновение Михаэль увидел в нем упрямого состарившегося ребенка.

— Вам придется, к сожалению, изложить это подробнее. — Сарказм Тувье передался и следователю.

— Почему? Это не связано с убийством, — запротестовал Шай, — и, пожалуйста, не надо мне говорить, что только вы определяете, имеет ли наш разговор с Идо отношение к убийству.

Михаэль кивнул, глядя в неопределенного цвета глаза.

— Он советовался со мной относительно продолжения своей учебы, — сказал наконец Тувье, при этом слова произносились как бы помимо его желания.

Всякая попытка Михаэля выяснить подробности наталкивалась на глухую стену. Тувье отказывался говорить на эту тему и лишь повторял:

— Идо не объяснил мне, почему у него случился кризис, он только сказал, что кризис был.

Михаэль снова воспроизвел запись хриплого голоса с русским акцентом, повторил про отпечатки пальцев, но ничего нового Тувье не сказал. Он никогда раньше этого голоса не слышал. Он не помнит, что дотрагивался до этой кассеты. Больше из него нельзя было выжать ни слова. Ни об этом человеке, ни о стихах.

Михаэль вернулся к вопросу об алиби.

— Я вам уже десять раз говорил, что я делал в это время. Я не понимаю, ведь и у Шуламит Целермайер нет свидетелей, и у Рут Додай, и у других. Живые люди не способны помнить, что они делали именно в эту минуту и кто их в это время видел. Они не ищут свидетелей своей ежеминутной жизни.

— Откуда вы знаете о госпоже Целермайер? — Тут Михаэль впервые увидел выражение замешательства на лице подследственного.

Тувье пожал плечами, и это вывело Михаэля из себя.

— Просто так сказал. Я случайно присутствовал, когда в секретарской обсуждали вопрос об алиби и Шуламит сказала, что ее отец спал. Кто подтвердит, что она была дома? Шуламит отнеслась к этому с юмором, а Дита Фукс — нет. Бедный Калицкий был в замешательстве, Аронович — тоже, он пытался припомнить, когда закончил свои покупки. Короче, — со злостью сказал Тувье, — вы посеяли такой страх, что люди лихорадочно вспоминают, чем они занимались в это время, чтобы доказать свою непричастность.

Зазвонил черный телефон, Михаэль выслушал Цилю и сказал:

— Передай ей, пожалуйста, что я сейчас выезжаю.

Он встал и обратился к Тувье:

— Я бы хотел, чтобы вы сейчас пошли со мной, а потом мы пройдем по вашему обычному, как вы утверждаете, пятничному маршруту после Синематеки.

Тувье встал и с удивительной покорностью последовал за Михаэлем.

— Начнем с университета, с кабинета Тироша. Мне еще нужно сказать пару слов госпоже Липкин, — сказал Михаэль, заводя «форд».

Было уже больше двух часов дня. Михаэль знал, что Адина будет ждать его, даже если он придет после окончания ее рабочего времени, но, несмотря на это, как оказалось, превысил скорость в районе Вади Джоз.

Она действительно ждала, подперев голову руками. Она ничего не сказала о лечении у дантиста, лицо ее излучало долготерпение и бесконечное желание помочь.

— Ключи от почтового ящика профессора Клейна? — переспросила она в замешательстве, убирая руку. — Не понимаю — ведь он же приехал.

— А кто вынимал почту, когда профессора не было?

— Это другое дело, — сказала Адина Липкин, — я вынимала почту из его ящика ежедневно. В час дня, когда я варила кофе и еще не пришла в себя после приемных часов, я вынимала его почту и разбирала ее — разумеется, вскрывала лишь официальные конверты. Письма я посылала ему раз в две недели. У нас был с ним такой уговор.

Она посмотрела на него вопросительно, будто спрашивала: «На этом все? Закончили?»

Но Михаэль не отставал:

— Только вы вынимали почту? Никто другой не открывал его ящик?

— Если кто-то другой, то ему нужно было получить ключ у меня.

— А если вас не было?

— Такого не бывает. Даже с температурой я прихожу на работу, здесь же нельзя ничего оставить, — сказала Адина Липкин, удивляясь столь странному предположению, и снова ухватилась рукой за щеку. — Несколько раз я отсутствовала, потому что мой зубной врач принимает только по утрам. В таких случаях я вынимала почту на следующий день.

— Где вы храните ключи?

— Здесь, в верхнем ящике стола, потому что…

— То есть любой может зайти и взять их?

Михаэль видел, как она колебалась между необходимостью что-то ответить и сильным желанием прекратить на этом беседу.

В конце концов она кивнула. Все знают, где ключи.

— А Рахель? — терпеливо допытывался следователь.

— Рахель знает существующий порядок, — ответила Адина послушно, будто дрессированная, — она сама не открывает почтовые ящики.

И тут, точно в нужное время, открылась дверь и Альфандери сказал:

— Она здесь.

Михаэль выглянул наружу и увидел маленькую фигурку в летнем цветастом платье, плетеных сандалиях, с пачкой бумаг под мышкой. У девушки были большие влажные глаза. Он вышел к ней в узкий коридор. Тувье Шай остался в секретарской, Рафи Альфандери тоже зашел туда и закрыл за собой дверь. Другой конец коридора был виден, но Михаэль заглянул еще и за угол. Там никого не было. Рахель оперлась о стену. Она была бледна.

— Я хочу у вас кое-что спросить, — шепотом сказал Михаэль.

Она напряженно ожидала.

— Это насчет ключа от почтового ящика профессора Клейна, — шепнул Михаэль и посмотрел по сторонам. В коридоре по-прежнему никого не было.

Она быстрым движением положила пачку бумаг на плиточный пол и снова оперлась на стену.

— Что насчет ключа? — спросила она тоже шепотом.

Девушка подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и ему пришлось наклониться, чтобы перехватить ее взгляд.

— Вы в последнее время вынимали его почту?

Она несколько секунд молчала, затем кивнула:

— Да, конечно, несколько раз, когда Адины не было, я вынимала почту, — она оглянулась по сторонам с опаской, — несмотря на то что Адина не просила меня об этом.

— Попытайтесь вспомнить, не приходило ли на его имя извещение о посылке.

Она снова помолчала, затем сказала:

— Я не помню, действительно не помню — когда я вынимала почту, я все клала на стол Адины, даже не смотрела, что там.

Михаэль подумал о скамье за углом на площадке и улыбнулся сам себе:

— Пойдемте сядем.

Она подняла свои бумаги, послушно направилась к скамейке и сразу села, будто силы ее оставили. Он присел рядом.

— Подумайте хорошенько, попытайтесь сосредоточиться. Был ли кто-то еще, кому вы давали ключ?

Она посмотрела на него с удивлением, затем покраснела и сказала звонким голосом:

— Это как раз не так уж и трудно вспомнить. Примерно две недели назад, я могу точно проверить когда, профессор Тирош просил у меня ключи дважды, два дня подряд, у него была общая статья с профессором Клейном, и он хотел убедиться, что она пришла. Он зашел в приемные часы, и мне неудобно было заставлять его ждать, он же завкафедрой… был.

— А эту статью вы видели? То есть он нашел то, что искал?

Рахель пожала плечами:

— Не знаю. Он мне ничего не сказал. Вернул ключи, но я не думаю, что он там что-то нашел.

— Он сразу же вернул ключи? — Михаэль почувствовал, что ему становится трудно дышать.

— Нет, я забыла попросить его вернуть ключи, была такая неразбериха, и он вернул их лишь на следующий день. Я помню, потому что я ему звонила, боялась — Адина заметит, что ключей нет, — смущенно сказала девушка, — это непорядок, но не могла же я, помощник секретаря, делать замечания профессору, верно?

— Когда это случилось?

— Я день точно не помню, но Адина тогда была два дня подряд у зубного, ей делали мост. Дату установить несложно.

Рахель посмотрела на следователя. Они сидели очень близко друг к другу. От нее шел сладковатый запах.

«Такая молоденькая, — подумал Михаэль, — такое наивное у нее лицо, такие томные глаза, такой сладкий запах…»

Он со вздохом встал со скамьи, она осталась сидеть.

Они подъехали к Синематеке, Михаэль поставил машину на стоянку. И снова Тувье повторил, что вышел отсюда примерно в четыре тридцать. Они стали спускаться по тропе, ведущей к Яффским воротам Старого города.

— И сколько времени это обычно у вас занимает?

— По-разному.

Михаэль остановился, посмотрел на Тувье с подозрением.

— Иногда час, иногда — два. Это зависит от того, останавливаюсь ли я по дороге.

— Есть постоянные места, где вы останавливаетесь?

— Есть несколько, — медленно ответил Тувье. — Вы хотите увидеть, где я был в пятницу?

Они шли молча, лишь иногда обмениваясь отдельными фразами.

— Вы знали, что Тирош занимался «Поэзией»? — Михаэль подчеркнул последнее слово.

— Какой «Поэзией»? Агнона? — Тувье остановился, недоверчиво глядя на собеседника.

— Так мы оба это понимаем.

— Это мне не известно, — сказал Тувье.

— Тогда как вы объяснили бы то, что мы нашли ее у него на письменном столе.

Тувье не ответил. Он внимательно поглядел на собеседника и пошел дальше. Лишь через несколько минут он вдруг произнес:

— Все-таки он никогда ничего не писал об Агноне. И кто вам сказал, что он имел в виду «Поэзию» Агнона?

— Аронович. — Михаэль взглянул на профиль собеседника. Тот замедлил шаг, будто собираясь остановиться, затем пошел быстрее.

— Ну, Аронович иногда такое скажет! — пробормотал Тувье. — Может, он и прав, но я об этом ничего не знаю.

— А если допустить, что Аронович был прав, что он имел в виду, по-вашему?

— Не знаю, — нерешительно сказал Тувье, и Михаэль заметил украдкой брошенный на него быстрый взгляд, — я сам этого не понимаю. Но это не значит, что Аронович не прав.

Они стояли уже вблизи главного шоссе на Рамат Эшколь.

— Вы, кажется, готовите вечер, посвященный тридцати дням со дня смерти обоих?

Тувье кивнул.

— Вы будете организатором?

— Нет, по-видимому, Клейн.

— Но вы ведь выступите?

Тувье пожал плечами.

— Очевидно. Наряду с другими, — сказал Тувье, не глядя на Михаэля.

В четыре тридцать, после часа быстрой ходьбы, они стояли на Гиват Тахмошет. Здесь Тувье остановился. Они обошли школу Рене Касен и вышли на холм. Тувье указал на один из склонов:

— Здесь я долго сидел.

— Сколько? — Михаэль зажег сигарету.

— Точно не знаю. Может, пока не стемнело.

— Мы вышли в три тридцать из Синематеки и пришли сюда в четыре тридцать, час ходьбы. А вы тогда вышли примерно в четыре тридцать? Дошли сюда, допустим, в пять тридцать. А теперь лето. Темнеет поздно. Вы хотите сказать, что сидели здесь четыре-пять часов? — спросил Михаэль с демонстративным недоверием.

Тувье Шай кивнул.

— И что же вы делали все это время? — спросил Михаэль с любопытством, как будто это был вопрос по учебному материалу.

— Думал. Мне надо было побыть одному.

— Почему? — допытывался Михаэль.

Тувье Шай молчал.

— И о чем же вы думали?

Тувье посмотрел на полицейского со злостью, как будто вопрос касался чего-то личного, о чем нельзя было спрашивать. Он, видно, погрузился в свои мысли, улыбнулся им.

— Посмотрите, как красив город отсюда, — сказал от бесцветным голосом, — вы стоите здесь, на холме, и видите, как улицы успокаиваются, бледнеют, стихает шум. Это красиво.

Михаэль Охайон смотрел на собеседника молча. «Тувье не склонен восторгаться природой, пейзажами», — вспомнил Михаэль слова Клейна.

— Куда вы хотите пойти теперь? — спросил Михаэль.

— Обратно в университет.

Плечи Тувье были опущены, всем своим видом он как бы хотел сказать: «Это единственное, что у меня есть в жизни».

— Итак, картина вырисовывается такая, — подвел итоги Михаэль на заседании следственной группы, пока Арье Леви недовольным жестом приглаживал ладонью волосы и вытирал пот. — Надо еще, правда, выяснить кое-какие подробности, в частности у специалистов-графологов, поскольку на почте не помнят, кто расписывался в получении посылки. Однако главный вывод, к которому я пришел, такой: Тирош убил Идо Додая. Мотивы убийства Тироша и Додая связаны, свидетельство этого — здесь, — он указал на пустую кассету, — история с заказом баллонов это проясняет. Не хватает лишь мотивов убийства, однако и тут есть направление поисков, хотя пока не совсем ясное.

— Что тут неясного, — презрительно бросил Леви, — ты же сам сказал, что у Додая был какой-то конфликт с Тирошем.

— Да, но в чем он состоял? — задался вопросом Бели-лати.

— Как вы это себе представляете? — спросил Эли Бехер. — Тирош зашел в кладовку и манипулировал там баллонами? А если бы его не убили, как бы он выкрутился? Мы ведь на него все равно бы вышли, о чем он думал? Где все его хитроумие?

— Есть вещи, которые невозможно объяснить. По-видимому, он считал свой замысел хитроумным. Так думает каждый убийца.

— Нет, — настаивал Бехер, — я имею в виду нечто другое: если бы он заказывал баллоны прямо по почте и получал их на почте, но не в университете, на вымышленное имя, скажем, тогда у него, пожалуй, было бы меньше шансов попасться. Зачем ему нужна была вся эта история с почтовым ящиком в университете — вот чего я не понимаю. Он как будто прилагал усилия к тому, чтобы его обнаружили.

Все на несколько минут замолкли.

— Похоже, что он хотел свалить все на Клейна, — заметил Авидан, нарушив тишину, и взглянул на Арье Леви.

Арье вздохнул и посмотрел на Михаэля, который, подумав, сказал:

— Я не знаю, как бы он выкручивался, если бы остался жив, но мы звонили в университет в Нью-Йорк; Клейн преподавал там до последней минуты, он не отсутствовал на работе. Во всяком случае, можно утверждать, что Додая убил не он.

— И все-таки. Может, у него был сообщник, может, они с Тирошем вместе… — начал было Белилати, но никто на его слова не отреагировал.

— А нет шансов найти пустые баллоны, а? — спросила Циля.

— Через три недели? Ну ты и хватила! — Альфандери покачал головой. Михаэль взглянул на него. — Можно было бы проверить все мусорные ящики в университете и городскую свалку, но шансов нет, — продолжал Альфандери, — мы искали повсюду — у него дома, в кладовке, в университете, где только не искали. Ничего нет.

— Может, они действовали совместно? — Белилати снова засмеялся. — Может, у Додая был конфликт с ними обоими?

— Ладно, хватит спекуляций, — сурово обрезал Леви, — после возвращения Охайона мы, может, будем знать больше. Есть много нераскрытых вопросов. Мы еще не знаем, кто убил Тироша, этого нам начальник следственной группы не объяснил. Но каждый работает в своем ритме.

— Надо еще расспросить работников Синематеки, проверить его алиби, этого Тувье Шая, — сказал Эли Бехер, — я снова хочу поговорить с киномехаником. Авось получу у него информацию. Этот киномеханик всю неделю на военных сборах, я не застал его. Я вообще не знаком с типами, которые ходят в Синематеку. Да еще в пятницу после обеда.

— Сильно культурные туда ходят, это место для левых, — пробормотал Арье Леви.

— Ладно, нельзя же дать объявление в газете, что мы хотим поговорить с теми, кто там был. — Циля поощрительно взглянула на Эли.

Михаэль с сомнением произнес:

— Из слов Клейна следует, что стихи как-то связаны с этим делом.

— Стихи! — Арье Леви привстал. — Может, ты действительно поедешь немного проветриться? — обратился он к Михаэлю. — Что за стихи?

Никто не ответил, но на лице Белилати обозначилось редкое для него выражение задумчивости и сосредоточенности.

Когда Михаэль зашел в свой кабинет после заседания, там уже сидел Эли Бехер. Он протянул Михаэлю толстый конверт и папку из зеленого пластика:

— Рейс — в восемь утра, и еще десять часов разницы во времени в твою пользу. Ты прибываешь утром и экономишь целый день. Вот билет. Твой паспорт в порядке, и в аэропорту тебя будет ждать Шац. Не забудь паспорт, — он вынул бумаги из коричневого конверта, — здесь и деньги, и мне велели тебе напомнить, чтобы ты брал квитанции на все расходы, и не забудь сделать подтверждение обратного рейса, точно через неделю. Чего ты смеешься?

— Может, из-за жары и усталости. Ты со мной разговариваешь, как мама-квочка. Ты быстро стал похож на свою жену.

Эли смущенно запротестовал:

— Я был два года в Нью-Йорке, а ты там вообще ни разу не был. И поверь, я испытал шок, приземлившись в аэропорту Кеннеди. Но я не хотел…

— Нет, это даже симпатично, — успокоил его Михаэль, — но я еще, как видно, не до конца усвоил, что завтра вылетаю, и Юваль как раз на этой экскурсии. Если сможешь — он завтра возвращается, так если тебе не трудно, скажи ему о моей командировке, а я позвоню оттуда.

— Нет проблем, я о нем позабочусь. Еще что-нибудь?

— Не оставляй в покое людей, пока меня не будет, не отставай от Клейна. Скрупулезно веди заседания группы, и пусть Циля ежедневно ведет дневник расследования, чтобы я мог все это увидеть по возвращении. Если что — звони. Пусть Циля позаботится о том, чтобы Рахель из секретарской факультета подписала протокол допроса. И все-таки порасспроси Клейна, не заказывал ли он газовые баллоны, может, он что-то об этом знает. Надо его немного потормошить.

— Нет проблем. — Эли с тщательностью отличника, так знакомой Михаэлю, записал все сказанное детским почерком, который всегда умилял Михаэля.

— Тебе надо поспать чуток перед полетом. Уже десять, а в шесть ты должен быть в аэропорту, у тебя не много времени осталось. А если ты будешь ждать ответа насчет подписи на почте, ты поспать не успеешь, — заметил Эли смущенно и заморгал.

Михаэль не спал в эту ночь. Графолог объяснил ему, почему возможно, что неясная подпись принадлежит Тирошу. Говоря о начертании букв, на котором он основывал свой вывод, он добавил:

— Не думаю, что это Клейн расписался. Почерк подделать нельзя, да к тому же он левша, у него очень характерный почерк. Пока я не могу поклясться на суде, но вполне вероятно, что это подпись Тироша.

Эли Бехер довез Михаэля домой и, несмотря на его протесты, твердо заявил, что отвезет его завтра утром в аэропорт.

В два часа ночи, собрав чемоданы, Михаэль понял, что заснуть не сможет. И выложил на кухонный стол копии протоколов заседаний кафедры литературы за последний год.

В пять тридцать утра Эли Бехер нашел Михаэля уже побритым и готовым. Глаза у него были красные. После чтения протоколов он стал представлять себе характер отношений между работниками кафедры. Вникая в них, чего раньше не делал, он задумчиво подводил итоги для Бехера по дороге в аэропорт. Бехер слушал молча.

— Очень интересные протоколы. Особенно когда уже знаешь этих людей, знаешь, о чем речь, можешь представить себе ситуацию и что движет поступками каждого. Много интересного можно узнать. Например, читаешь о принципиальном споре — нужно ли экзаменовать учащихся в конце года по предмету «Общие понятия» или можно ограничиться упражнениями, которые они сдают в течение года. Я прочел весь протокол по этому вопросу. И можно сделать вывод, к примеру, о доминантной роли Тироша, о том, что он регулярно обижает коллег. Или о напряженных отношениях между Целермайер и Дитой Фукс. Дита говорит что-нибудь, а Целермайер всегда ей противоречит. А после них всегда выступает Калицкий, неизменно защищая позицию Фукс, что кажется смешным. Очень странные вещи.

Эли внимательно вел машину. Михаэль видел его профиль, классической формы нос, длинные ресницы — всего этого он раньше не замечал.

— Понимаешь, — сказал Михаэль, когда они вышли из машины и уже стояли у стеклянных дверей аэропорта, — Тувье Шай голосовал за каждое предложение Тироша, весь год, даже когда они были провокативными. Но на последнем заседании он не сказал ни слова — во всяком случае, в протоколе ничего не записано, — ни слова, и при голосовании по вопросу изменения структуры кафедры он записан как воздержавшийся.

Эли Бехер не реагировал.

— Ты не понимаешь, — Михаэль взял коллегу под руку, — я хочу сказать, что Тувье вел себя так, будто весь мир для него завязан на Тироше. Он выступал на всех заседаниях как минимум по разу, и всегда в поддержку Тироша. А в последнем протоколе он упомянут в числе присутствующих, но не записано, чтобы он хоть что-то говорил. А это было еще до убийств. Ципора Лев Ари вела протоколы, я проверил другие ее записи, и, несмотря на то что выглядят они достаточно неряшливо, ее записи кажутся мне полными и достоверными.

В зеленых глазах Эли Бехера мелькнули искры заинтересованности.

— Может, у него голова болела на последнем заседании?

Михаэль замолчал. У него появилось чувство, будто они с Эли в последнее время поменялись обязанностями, будто Эли занял его должность, а он стал его подчиненным.

Эли заметил озабоченный взгляд коллеги и стал извиняться:

— Я просто поражен, что ты совершенно не уделяешь внимания предстоящей поездке. Человек впервые в жизни летит в Нью-Йорк и об этом не говорит ни слова!

— Что мне до Нью-Йорка! Ведь дело-то не раскрыто, у меня есть время гулять по Нью-Йорку?

— И все-таки! Все-таки!

На табло было указано изменение времени: рейс отправлялся на пятнадцать минут раньше. В зале было душно и влажно, несмотря на кондиционеры.

Тут Михаэль впервые огляделся и увидел типичные для аэропорта картины: три девушки в сопровождении родителей, то и дело проверяющие свои паспорта; семья религиозных ортодоксов со множеством детей — дети держались за полы черного лапсердака отца, его возбужденное лицо было скрыто широкой шляпой. Рядом с ним стояла усталая женщина с выпирающим животом и младенцем на руках. Они не спускали глаз с чемоданов — привычная картинка из жизни евреев религиозного квартала Меа Шеарим. Были и другие картины: студенты с тяжелыми рюкзаками, очередь на досмотр багажа, нервные разговоры окружающих, крики грузчиков и тишина на втором этаже, запах свежесваренного кофе — Эли с Михаэлем пили его в углу большого зала. Они молча наблюдали за пассажирами, проходившими контроль безопасности и несшими знакомые пакеты из магазинов беспошлинной торговли. По громкоговорителю все время передавали объявления о посадках и взлетах самолетов.

— Я вообще-то, как и много лет назад, люблю аэропорты, — признался Михаэль, — их запах, шум и ощущение, что ты уже в другой стране. У каждого аэропорта — свой запах, как и у каждой страны.

— Я завидую, что ты отсюда уезжаешь хоть ненадолго, а главное — что в Нью-Йорк. Ужас как хотел бы побыть сейчас недельку в Нью-Йорке.

— Даже если пришлось бы работать?

— Да. Меня бы это не волновало. Знаешь, сколько лет пройдет, прежде чем я смогу себе позволить поехать на месяц за границу?

— Отец Ниры, мой бывший тесть, всегда говорил: «Лошадь может пересечь океан, но все равно останется лошадью», — старая польская пословица.

Эли улыбнулся:

— Ты всегда утверждаешь, что все люди в принципе похожи друг на друга, но поговорим после Нью-Йорка, ладно?

Глава 18

Михаэль проснулся, лишь когда самолет прибыл в аэропорт Кеннеди и пилот объявил на иврите и английском, что они будут кружить над аэропортом, пока не получат разрешения на посадку. Из-за густого тумана ничего не было видно. Михаэль коснулся лица, ощутил на нем щетину, но увидел длинную очередь в туалет и решил, что бриться уже поздно.

Он вызвал в памяти образ Шаца, его одутловатое лицо, серые холодные глаза. Шац был начальником следственного отдела в первые годы службы Михаэля в полиции. Его амбициозность и стремление к наживе стали притчей во языцех. Даже Белилати, вспоминал Михаэль, жаловался на грубость Шаца по отношению к коллегам.

«Идущий по трупам», — называл его Шорер. В конце последнего заседания следственной группы Белилати сказал Михаэлю:

— Не передавай Шацу от меня привет. Не покупай у него ничего — не стоит. Он занимается какими-то махинациями с электротоварами. Тот, кто встречается с ним в Нью-Йорке, приобретает замашки повесы. И не ходи с ним по ночным клубам, — сказал он с ехидной усмешкой, — он тебя испортит.

Мысли о Шаце вытеснили сон о Майе. Подробностей сна он не помнил, однако мучительное чувство не покидало его еще долго после приземления.

В самолете, перед тем как заснуть, он бросил взгляд на свою соседку. У нее были светлые волосы, она пахла духами «L’air du Temps» от Нины Риччи — ими часто душилась Циля. Соседка совсем не походила на Майю.

Он вспоминал свою жизнь сразу после развода. Тогда каждая командировка воспринималась им как романтическое приключение, во время которой ни к чему не обязывающие связи с женщинами были в порядке вещей. Со времени последней встречи с Майей он не мог думать о ней без горького чувства. Когда-то мысль о ней беспокоила его, как головная боль, тяжелая, непрекращающаяся. Ночью, когда она была с ним в постели, он отпускал свои мысли в свободный полет. В ту пору он очень любил рассматривать ее фотографии и воспроизводил в памяти каждое свое прикосновение к ней, ее голос и запах кожи, ее смех. Он снова и снова припоминал ее фразы — то, что его смешило или расстраивало, слова любви. Она никогда не проводила с ним отпуск, никогда не была с ним за границей. Вообще, подумал он, ощутив на себе заинтересованный взгляд соседки по креслу, они с Майей никогда не проводили вместе больше суток подряд. Лишь несколько ночей они не расставались до утра. Обычно она говорила: «Мне нужно бежать домой» уже через несколько часов после встречи.

Поездка открывает упущенные возможности, думал он. Но утешения в этой мысли не находил. Чувство утраты не оставляло его.

В аэропорту Михаэля не избавили от обычных процедур. Его бумаги проверяли, будто он был нелегальным эмигрантом, разве что в чемоданах не копались.

— У этих сволочей американцев, — говорил Шац, встретив Михаэля в аэропорту, — никакие штучки не проходят. Даже если я, к примеру, лично знаю всех сотрудников аэропорта, это не поможет. Даже я не могу провести тебя без проверки. — Шац потел в своем кремовом костюме «сафари», выводя Михаэля из аэропорта. Михаэль не реагировал — он устал и пребывал в неком подобии шока.

Они сели в большую машину.

— Старый «понтиак», — сказал Шац, открывая Михаэлю дверцу.

Когда они тронулись, Шац завел речь о преимуществах его замечательной должности:

— Здесь есть единственный представитель израильской полиции, и этот представитель — я. Работа тяжелая, дружочек, непросто было заполучить такую должность, это не каждому бы удалось, какой город!

В его монологе поразительно сплетались английские, ивритские и арабские выражения, при этом он то и дело куда-то указывал, называл какие-то имена, давал оценки. Чем дальше они удалялись от аэропорта, тем потрясение гостя было сильнее.

— Девяносто четыре процента влажности и девяносто градусов по Фаренгейту[25] — тяжелый день, — доложил Шац, проверив, закрыты ли окна машины, — но можешь мне поверить, дружок, это не так тяжело, как в Тель-Авиве. Здесь везде кондиционеры, ну везде! Глянь-ка на эту машину, это что-то особенное, а?

У Михаэля голова шла кругом. Жаркий и влажный воздух, что обрушился на него при выходе из аэропорта, широкое многорядное шоссе; эхо, идущее откуда-то снизу (от подземки, объяснил Шац), серо-зеленый свет, небоскребы, знакомые по фильмам и фотографиям, огромные машины, что проезжали мимо. Он смотрел на лимузины, десятки лимузинов, мчащихся по шоссе. А ведь там, за занавесками, сидят люди, думал он.

Михаэль зауважал Шаца за его способность лавировать между сотнями желтых такси, которые обгоняли все, что попадалось им по дороге.

Они ехали целый час, и Михаэль потерял ориентацию. Шац сказал:

— Отсюда приличный кусок дороги до Ла-Гардия, но мы прибудем вовремя. Оттуда отправляется твой рейс на Каролину, а обратно ты прилетаешь в аэропорт Кеннеди.

Михаэль смотрел на профиль коллеги. Черты его лица можно было бы назвать приятными, если бы оно не было таким полным. Однако хитрое выражение и струйки пота — несмотря на кондиционер в машине — делали его отталкивающим.

— Не понимаю — почему бы тебе не остановиться на денек в Нью-Йорке, сходили бы в клуб. Ты знаешь, какие тут злачные места? — сказал Шац заговорщицким тоном, глянув на попутчика, который смотрел в окно. — Ну ладно, не можешь, так не можешь. Но поверь — я никому бы не рассказал, если бы ты задержался здесь, а?

— Не сомневаюсь, — сказал Михаэль, продолжая смотреть в окно.

— А когда же ты собираешься делать все свои покупки? Только не покупай ничего в аэропорту, в этих магазинах беспошлинной торговли — одни воры, поверь мне. В Лексингтоне такие магазины, что глаза разбегаются, — все что душе угодно там есть. Я тебе могу что-нибудь купить, если хочешь, чтоб ты не морочил себе голову, ну, что скажешь?

Михаэль пробормотал: поговорим, мол, когда вернусь.

— Ты в таком напряжении, а? Слушай, этот твой адвокат тебя ждет, но второй, русский, он в тяжелом состоянии, и этот адвокат все время с ним там, в больнице. Тебе будет непросто с ним поговорить.

Михаэль смотрел в окно и думал о предстоящей встрече, о преобладающих серо-зеленых тонах пейзажа в фильме «Конькобежец», о бесконечном моросящем дожде, что наводил на него тоску, по мере того как выяснялось, насколько жесток и отчужден мир, воссозданный на экране.

— Но как ты будешь справляться с разницей во времени? Ты ведь должен чувствовать себя бодрым во время беседы. Судя по газетам, вы не слишком продвинулись в расследовании.

— Это тяжелое дело, — сказал Михаэль без обиды.

— Но ты звезда, а? Там, у вас, ты — очередная звезда. Будь осторожней, у вас звезды падают очень часто. А вот мне никто ничего сделать не может.

— Расскажи мне об этом адвокате. Что ты о нем знаешь?

— У меня здесь связи, конечно, я тебе могу кое-что о нем рассказать. Но я думал, ты хочешь подождать, пока мы до аэропорта доберемся, у тебя будет время до рейса. — Шац украдкой бросил взгляд на собеседника и начал монотонно: — Ну что тебе сказать? Макс Левенталь, шестьдесят один год, еврей, родился в России, родители его переехали в Америку, когда он был ребенком. Закончил юридический в Гарварде и, несмотря на это, живет в какой-то дыре. Чепел-Хилл, такой университетский городишко в Северной Каролине, дыра, настоящая дыра. Но он преподает там в юридическом колледже, и еще он активист АКЛУ[26], слышал о таком?

Михаэль сказал, что у него нет об этом ни малейшего понятия.

— Это их движение в защиту прав человека — Американский союз борьбы за гражданские свободы. Этот твой адвокат просто помешан на правах человека. Ты удивишься — он мог бы стать богатым и преуспевающим адвокатом в любом другом месте, но он сидит там, на Юге. Впрочем, он и там в полном порядке, поверь мне.

Шац заметил непонимающий взгляд Михаэля и объяснил:

— У него большой дом в Чепел-Хилл, и еще летний дом на острове в океане — чего у него только нет. И каждый год он ездит кататься на лыжах в Швейцарию. Много жертвует в еврейский фонд, он там активист. Они здесь ведут дела, и всегда он был активистом, много ездил в СССР. При всем том в автобусе он садится на заднее сиденье — это на Юге-то, где сзади сидят только негры. У нас в Израиле такие типы тоже есть, — сказал Шац с нескрываемым презрением и потянул носом.

— А как этот русский к нему попал?

— Точно не знаю, у него были какие-то дела в СССР, у этого Левенталя, он о них книгу написал, о советских евреях. И тайно привозил оттуда всякие рукописи, он тебе расскажет. Этого русского зовут… — Шац пытался припомнить, вытащил из внутреннего кармана костюма бумажку, заглянул в нее, не отрываясь от руля, — Борис Зингер. Он был в лагере еще с одним, какой-то поэт, ну, которым интересовался этот твой, из университета, молодой — Идо Додай. Левенталь вывез Зингера после тридцати пяти лет лагерей или тюрем, у меня все записано.

Шац говорил таким тоном, будто его слова подвергались сомнению.

— Стой, сейчас я должен сосредоточиться перед въездом в Ла-Гардию.

Оба молчали, пока Шац парковал машину на огромной стоянке. Затем они поспешили в здание аэропорта, Шац проверил расписание и с удовлетворением заявил, вытирая лицо использованной бумажной салфеткой, вынутой из кармана:

— У тебя есть еще более получаса. Пошли, возьму тебе что-нибудь выпить.

Когда они после долгого перехода уселись в баре на соседних стульях, Михаэль настоял на том, чтобы взять кофе с пивом, и пил это, глядя на Шаца, потягивающего виски. Шац удивлялся: зачем, интересно, Михаэль взял такую смесь? Для того чтобы удивить его или действительно привык к такому странному сочетанию? Шац прокашлялся:

— Этот русский, Зингер, — полная развалина, — у него что-то с сердцем, и Левенталь будет очень волноваться при встрече с тобой. Только когда я объяснил ему, в чем дело, рассказал о вашем расследовании, он согласился свести тебя с этим Зингером, но потребовал, чтобы встречи были короткими, — установил расписание. Я договорился, что он тебя будет там ждать. Это приличный кусок дороги — от аэропорта до города. Слушай, если уж мы заговорили об этом, что это за история с кассетой? Верно ли, что у тебя были свидетельства, которые стерли?

— Как до тебя дошли эти слухи? — с невольным раздражением спросил Михаэль.

— Я слышал, что у вас было много обломов в этом деле, у тебя была целая кассета, и от нее осталась только одна фраза в конце. Так почему все не стерли? Это меня удивляет, если уж стирают, так все.

Было ясно, что он ждет ответа, и Михаэлю волей-неволей пришлось рассказывать. Потом он обвинял в этом погоду и шоковое состояние, в каком находился.

— Это не были свидетельства в точном смысле слова, а нечто, что могло дать новый импульс расследованию. Эту кассету кто-то стер в спешке, находясь в месте, где не должен был находиться. Или он спешил, или что-то ему помешало — это было в машине…

— Стер в машине? — с сомнением произнес Шац. — Как это? Ведь магнитофоны в машинах только для воспроизведения, с их помощью нельзя записывать, и стирать тоже.

Михаэль улыбнулся:

— Видел бы ты эту машину. «Альфета GTV», там стереосистема, как в танцзале. Запись и все такое.

— Вот оно что, — проговорил Шац медленно, переваривая информацию, — а у кого в Израиле есть такая машина?

— У Шауля Тироша была, — ответил Михаэль, хотя ему очень не понравилось любопытство этого любителя сплетен.

— Я слышал, что этот Тирош оставил явные следы использования баллонов. — Лицо Шаца приобрело хитрое выражение, он заморгал и стал грызть кубик льда.

— Скажи, — произнес Михаэль со злостью, — как ты так быстро обо всем узнаешь? Кто тебе все это рассказал?

— Это гораздо проще, чем ты думаешь. У меня есть брат, ты его знаешь.

— Откуда?

— Погоди. Мы с ним не похожи, но мы все-таки братья.

Михаэль почувствовал, как кровь прилила к его лицу:

— Меир Шац с истфака — это твой брат? — спросил он с недоверием.

— Вот именно. Что поделаешь! — засмеялся Шац, широко раскрывая рот. — Мы с ним очень близки, мы потеряли родителей в раннем возрасте, и он был мне как отец. Ну что, ты в шоке? — с нескрываемым удовольствием спросил он и добавил: — Вот почему я тебе доверяю, мой брат о тебе кое-что рассказал. А ты не удивляйся — он у нас в семье интеллигент. Но и у меня есть свое назначение. Я занимаюсь практическими вещами.

— Но это не объясняет, каким образом ты так быстро все узнаешь.

— А у брата есть приятель. Ты и его знаешь — Клейн. Арье Клейн. И он ему кое-что рассказал. Я с братом по телефону почти через день разговариваю, такая вот работа, я схватил Бога за бороду. — Он взял еще виски и продолжил: — И все же есть несколько непонятных мне вещей. Получается, что человек наполнял баллоны для подводного плавания угарным газом и не пытался этого скрыть, что он открыто себя закладывал! Заказать баллоны на имя Клейна? Неразборчивая подпись? Это что такое?

— Да, — вздохнул Михаэль, — но ведь он не мог предвидеть, что мы будем искать в агентствах по продаже химикалий. Но какие у него были варианты? Взламывать лабораторию? Это еще большая опасность.

Шац взглянул на свой стакан, встряхнул кубики льда. В его голосе появились новые интонации, более серьезные. Он будто утратил желание поражать собеседника.

— Я думаю о другом, — медленно проговорил он.

— Например? — Михаэль глянул на часы.

— Я думаю, что здесь проявилась «усталость материала», Тирош хотел, чтобы его раскрыли.

Михаэль молчал. Он посмотрел на Шаца по-новому и понял, что опять ошибся в своих суждениях. После долгой паузы он спросил:

— Ты всерьез думаешь, будто он хотел, чтобы его раскрыли?

— Честно говоря, предполагаю. Хотя на заседании следственной группы я, пожалуй, промолчал бы.

— Это очень интересно, но никак не согласуется с его образом. А что тебя заставило так думать? — спросил Михаэль с любопытством.

— Сказать по правде, — Шац подался к нему, Михаэль смотрел на его потные руки с ухоженными ногтями, — завещание очень странное, а? Будто бы человек улаживает дела, перед тем как уйти. А? — И, не дожидаясь ответа и почти не переводя дыхания, добавил: — Я тебя еще хочу спросить: а в котором часу Додай прибыл в Эйлат?

— Ну вот еще, — запротестовал Михаэль, — ты что, думаешь, мы совсем дураки? У меня есть заверенный документ, что он прибыл в четыре. Уехал с заседания кафедры в одиннадцать тридцать на своей машине. Заведующий клубом подводного плавания говорил с ним в четыре пятнадцать. Даже если бы он летел — а мы выяснили, что этого не было, — не думаю, что он успел бы покончить с Тирошем и быть там в четыре.

— Жаль, у меня была теория.

Михаэль взглянул на собеседника и снова вспомнил, каков был имидж Шаца в полиции и какое впечатление создалось у него самого еще совсем недавно. Он почувствовал себя виноватым и устыдился того, что с первых же минут пытался отмежеваться от коллеги. Теперь он хотел каким-то образом выразить ему свою признательность, но Шац взглянул в зеркало напротив и сказал прежним тоном:

— Слушай, приятель, твой рейс уже совсем скоро, давай-ка поторопимся.

Он взглянул на счет, привычным жестом оставил на стойке несколько монет и повел Михаэля к выходу на посадку.

— Надеюсь, ты не будешь в шоке, услышав, как они там на Юге разговаривают. Не знаю, как у тебя с английским, дружок, но даже я понимаю их с трудом, хотя сижу здесь уже три года. — Он рассмеялся. — Позвони мне оттуда, если захочешь, если тебе что-нибудь будет нужно. Может, ты еще передумаешь и мы гульнем с тобой, когда вернешься.

Глава 19

— Их было трое парней, разумеется, евреев. Один из этих троих уехал в Палестину с родителями в середине тридцатых. Он тогда был младенцем. Его мать сильно тосковала по России и, убедившись, что в Палестине невозможно осуществить идеалы, к которым она стремилась, вместе с мальчиком вернулась в СССР. Это было после войны, до создания нового сионистского государства. Решила вернуться — и все тут. Толи русская армия-победительница ее манила, то ли Сталин — один Бог знает, что тянуло ее обратно. Теперь мы стали умнее, и нам трудно понять, что так влекло ее туда. (Смех.) Ее сыну исполнилось тогда четырнадцать, это были считанные случаи, когда евреи из Палестины возвращались, каждый такой случай — отдельная история. Почти все они раскаялись. Ну вот, она взяла сына с собой, и они несколько лет жили в Москве. И когда ему исполнилось восемнадцать, он с двумя сверстниками решил перейти границу, чтобы попасть в Израиль. Это было незаконное дело, как вы знаете. (Глубокий вздох.) Среди этих троих был и Анатолий Фарбер, который так вас интересует, он — главный герой нашего рассказа. Тогда в России уже не существовало никакого еврейского образования. Это частично объясняет стремление Фарбера попасть в Израиль, но никак не объясняет того влияния, какое он оказывал на Бориса. Наш друг Борис — это и есть мой герой, он пробыл почти тридцать пять лет в советских тюрьмах и лагерях, заработал там диабет, болезнь почек и бог знает что еще.

Это чудо, что он вообще выжил.

Они прибыли в Батуми, намереваясь переправиться в Турцию. Там их и схватили — третий их предал. По фамилии Духин. Когда Борис был уже у меня дома и по ночам трясся в лихорадке, он все вспоминал Духина. Он даже не пытался найти его, освободившись. Иди пойми его.

Семь лет они сидели вместе, ваш Анатолий и мой Борис, — три года во внутренней тюрьме на Лубянке, два года — в лагере в Мордовии и еще два — в лагере на Магадане. Там надо было быть послушными и работать в поте лица. Я не буду сейчас рассказывать о всех страданиях, которые они перенесли. Может, вы читали Солженицына, «Один день Ивана Денисовича», «Архипелаг ГУЛАГ». Там говорится о Магадане. Но подробности вам сейчас не важны. Там, в Магадане, Анатолий умер. От чего? От воспаления легких. Это немудрено — ведь в лагерях был голод, тяжелая работа, издевательское лечение. Уже существовали антибиотики. Но там их не было. Я многие годы боролся не только за то, чтобы людям давали возможность выехать, но и чтоб давали возможность выжить. Нельзя сказать, что Анатолий Фарбер был настоящим диссидентом. Он просто хотел вернуться в Израиль. Диссидентом он стал уже в лагере. Ведь им дали сначала пять лет, а потом добавили еще пять — вот в эти годы Фарбер и умер. Статья 58/10. Очень распространенная статья — антисоветская агитация. Власти сами решали, что значит «антисоветская агитация». Вот такая история. А Борис мой продолжал мытарствовать по лагерям и тюрьмам. И в конце концов я сумел его вытащить оттуда. Не спрашивайте, как мне это удалось, но я привез его сюда, к себе, и сейчас он на лечении, под постоянным врачебным наблюдением. Он, разумеется, хотел в Израиль, но в его состоянии — сомневаюсь, что он бы доехал. Английский у него ломаный, так мы разговариваем на идише и немного по-русски. А с парнем, который был здесь полгода тому назад — вы сказали, что он погиб при подводном плавании, — он всю ночь проговорил на иврите.

Михаэль сидел в своем гостиничном номере, переводя монолог адвоката с кассеты. Затем прекратил записывать и стал слушать голос, раскрывающий причины гибели Идо.

Американский адвокат Макс Левенталь рассказывал потрясающую историю, которая послужила причиной убийства Идо и Тироша. Несколько раз в записи повторилось слово «девестейтинг», Михаэль нашел его в словаре — «убийственный, разрушительный».

Михаэль сидел за столом в просторной, окрашенной в белый и коричневый цвета комнате гостиницы «Керолайна Инн», рядом с кампусом и больницей. Его отвезли в этот дом в Чепел-Хилл после того, как он взял подписи под свидетельскими показаниями Макса Левенталя и больного Бориса Зингера в присутствии двух полицейских, которых для такого случая пригласил Левенталь. Адвокату Левенталю не нужно было долго объяснять, насколько Михаэлю важны свидетельские показания Бориса. Правда, Макс выразил сомнение, признает ли суд показания Бориса, тем более что полицейские не понимали ни слова из того, что он говорил. Левенталя они еще кое-как понимали — отдельные слова на английском, однако библейский иврит Зингера понять не могли.

Запись кончилась.

Михаэль Охайон выглянул в окно, выходящее на улицу. Город был тих и спокоен. В Нью-Йорке, жаловался Шац, даже на двенадцатом этаже слышен шум машин, а сюда доносился стрекот кузнечиков. В комнате работал кондиционер. Михаэль распахнул окно и вдохнул влажный тяжелый воздух, напоенный сладковатым ароматом магнолий. За окном, казалось, простирался бескрайний лес, среди которого то здесь, то там были разбросаны отдельные строения и были проложены узкие дорожки.

Заснуть Михаэль не мог. Он решил, что, вернувшись, обратится к врачу по поводу бессонницы. Он снова и снова прослушивал записи, сделанные в течение дня.

В больнице Левенталь опять напомнил ему, что разрешит войти в палату, где лежал Зингер, с условием, что Михаэль не станет расспрашивать Зингера о лагерях, будет обращаться с больным осторожно и отвечать на его вопросы насколько возможно уклончиво.

— Пребывание Бориса в больнице оплачивает еврейская община соседнего города Шарлотт, — объяснил Левенталь, — это дает возможность содержать больного в отдельной палате и обеспечивать ему необходимые процедуры. Больной совсем плох, у него тяжелейшие заболевания, хотя ему всего пятьдесят пять, — сказал Левенталь со вздохом. — Выглядит полной развалиной, хотя сейчас он значительно лучше, чем был, когда его сюда доставили. Положение Бориса весьма плачевное, и любое волнение ему опасно.

Бориса забрали в больницу после беседы с Идо. Ведь в процессе беседы ему пришлось возвращаться к тем страшным событиям, о которых даже сам адвокат не решался его расспрашивать.

Михаэль перевернул кассету, продолжая слушать живой голос Левенталя. При этом Михаэль воспроизводил в памяти длинное узкое лицо адвоката, его тонкие губы.

Капризный рот, подумал он, увидев адвоката впервые.

Михаэль преисполнился почтения к наивности американцев. Только наивный человек мог вести такую активную деятельность. Левенталь рассказывал о своих акциях безо всякого зазнайства, но и без лишней скромности, он говорил по делу, называл факты, объясняя, откуда получена информация. По итогам своей деятельности он написал книгу. В основном его интересовали евреи России, он говорил о них с неизменным энтузиазмом. Он был полон бьющей через край энергии молодости.

У нас, думал Михаэль, такой энтузиазм сохранился разве что у людей из Гуш Эмуним[27] да у нескольких троцкистов-авангардистов.

Пленка закончилась, и Михаэль стал слушать с начала запись беседы с Борисом Зингером.

На пленке был слышен скрип кровати больного, рядом с ним сидел адвокат — как сын у постели отца. Левенталь обратился к Борису на беглом идише с вкраплениями американо-английских слов.

— Вус?[28] — услышал Михаэль единственное слово, которое он знал на идише, от сморщенного человека, лежащего в большой кровати.

На столе у кровати были цветы, сладости, газета на идише, Библия на иврите, телевизор.

— Я скажу ему, что вы — литературовед и что планируется переиздание стихов Фарбера. Он обрадуется. Ни слова об убийстве и суде, — с этими словами Левенталь наконец разрешил полицейскому войти в палату Бориса.

Человек, лежащий на кровати, в самом деле выглядел полной развалиной, как и говорил адвокат. Но глаза! Это были глаза пророка, какие Михаэль представлял себе в детстве, — глубокие карие глаза, исполненные волнения.

Левенталь взбил больному подушки, тот приподнялся и оперся на них. Густые седые волосы спадали на иссохшее морщинистое лицо болезненно-розового цвета. Его улыбка была наивной и полной жизни.

Слушая голос этого человека, записанный на кассету, Михаэль снова подумал то же, что в больнице: он не будет останавливаться в Нью-Йорке на обратном пути и поспешит домой.

— Анатолий, — сказал Борис голосом, полным страсти и мольбы, и начал цитировать из «Молитвы на Черной площади», только он почему-то сказал «на Красной». И тут Михаэль вдруг со всей ясностью ощутил, что случилось с Идо Додаем в тот вечер, когда он вернулся в дом Клейна из Северной Каролины. Его потрясло, что Тирош изменил слова, которые могли выдать источник этих стихов. Борис Зингер говорил иногда на идише, и тогда адвокат переводил без дополнительных просьб, но большей частью — на беглом иврите.

Собственный глуховатый голос показался Михаэлю в записи чужим. Он задал первый вопрос — об иврите.

— Анатолий, — объяснил Борис, — владел ивритом в совершенстве и обучал меня. Он подолгу занимался со мной в лагере; я должен был заучить стихи Анатолия на память, чтобы остаться хранителем его стихов, если, не приведи Господь, Анатолия не станет. Начальству о нашем знании иврита не было известно — там, в тюрьме, таких вещей не раскрывают.

«А в здравом ли уме этот человек, отдает ли он отчет в своих словах?» — спросил себя Михаэль.

— Так как это происходило? — слушал он свой голос на кассете. — Анатолий записывал свои стихи или сразу запоминал их?

— По-всякому бывало. Писали порой на обрывках газет. Ладно, нет смысла рассказывать, как пишут на каторге. По-разному.

Магнитофон на какое-то мгновение замолк, затем голос Бориса стал глуше.

— В некоторых лагерях, — говорил он, — можно было достать бумагу, проблема была в том, куда прятать. Один парень в нашем лагере знал наизусть стихи Пушкина, он переписывал их днем и ночью. Однако нельзя полагаться на записанное, надо было заучивать на память.

— А где прятали записанное? — Иврит коренного израильтянина странно звучал рядом с идишем с американским акцентом, на котором время от времени вставлял фразы Левенталь, и с ивритом Бориса Зингера, отличавшимся сильным русским акцентом.

— По-разному, — повторил Зингер, со страхом глядя на Михаэля.

Михаэль настаивал, умолял. Он придвинул свой стул поближе к кровати и снова повторил заученную ложь: в Институте современного иудаизма хотят знать все, и им нужно фото Бориса. Постепенно Борис избавился от опасений и стал рассказывать:

— Существовали разные места для припрятывания написанного. В ножках металлических кроватей — там не искали. В местах лесоповала прятали, в щелях барака. Но это не так уж важно, — хриплый голос стал сильнее, — не важно…

Борис знал на память все стихи Анатолия Фарбера — слово в слово. Борис был его секретарем, памятью. Больной рассмеялся, затем закашлялся.

Когда они выходили на работу или вечером, после работы, пытаясь как-то согреться, хотя это было почти невозможно, Анатолий начинал читать свои стихи, а Борис повторял за ним.

— В тех условиях, — говорил Борис, и Михаэль представил себе испуганное лицо больного, который и вспоминал, и одновременно желал избавиться от этих воспоминаний, — в тех страшных условиях у нас была потребность в этом.

— В чем? — Михаэль со смущением слушал свой вопрос, записанный на пленке, вопрос, казавшийся теперь столь глупым, — ведь ответ был и так понятен. Он вспомнил прощающую улыбку Бориса.

— Что он сказал? — спросил Макс Левенталь Бориса по-английски. Борис перевел вопрос, и адвокат объяснил: — Была потребность в том, что выше повседневности, забот о выживании, выше холода и голода, ежедневных личных досмотров, выше боли.

Там, в лагере, были одинокие люди, но Анатолий и Борис словно стали братьями. Больше, чем братьями. Словно обладая одной душой, они дополняли друг друга. Анатолий сочинял, Борис запоминал.

Тогда это было лишь начало пути, потом уже десятки людей заучивали рукописи на память, чтобы судьба их не зависела от одного человека. Но тогда… Борис снова засмеялся, и смех его походил на рыдание.

Михаэль, почти наизусть запомнивший рассказ Бориса, позже упрекал себя за сентиментальность.

— Может, это и правда, что, когда пушки говорят, музы молчат, — сказал вдруг Макс Левенталь, — но когда все потеряно, когда множество людей набито в одном бараке или одной камере, когда лезут друг другу в душу, когда в темноте выходят на работу и в темноте возвращаются, когда день за днем, год за годом живут под непрерывным надзором, когда думают только о куске хлеба, ощущают лишь холод и усталость, то единственное спасение — уход от реальности. Обретя заботу о сохранении стихов Анатолия, Борис обрел и цель жизни — нужно было жить, чтобы помнить его стихи. Четыреста тридцать семь стихотворений. А потом Анатолий умер…

— Воспаление легких, — слушал Михаэль в записи голос адвоката, — но об этом Борис тебе рассказывать не станет.

С кассеты донеслись звуки рыданий, бормотание по-русски и на идише: «Красивая душа… большое сердце…»

Михаэль остановил запись и вернулся в окружающий мир.

За окном была уже сплошная тьма. В сознании Михаэля отзывались впечатления и голоса сегодняшнего дня. К его удивлению, он прекрасно понимал язык двух полицейских, ожидавших в коридоре больницы, хотя говорили они с южным акцентом.

Вспомнил Михаэль и картину, увиденную из окна гостиницы. Напротив был интернат для девочек, и там на большом балконе в соломенных креслах сидели за круглым столом десять девушек в длинных темных юбках и белых перчатках и пили чай из тонких чашек. Михаэль и Левенталь наблюдали за ними. Когда девушки брали в руки чашки, десять мизинцев отставлялись в сторону.

— Они живут в прошлом веке, — сухо сказал Левенталь.

Адвокат переехал сюда из Бостона, о чем он говорил с гордостью. А причина, по которой он избрал Юг, была связана с его деятельностью в движении за гражданские права.

— Именно чтобы бороться с такими глупостями, — он указал на девушек, — я здесь.

Тихим приятным ветерком повеяло в гостиничном номере, но воздух был все еще влажным. У Михаэля защемило сердце, когда он увидел луну над верхушками магнолий. Весь день он чувствовал себя так, будто его помимо воли втащили в некий чуждый мир.

Он вернулся к записям.

— Что вы делали после смерти Анатолия?

Михаэль снова услышал слабый глуховатый голос Бориса, становившийся громче по ходу беседы:

— Бесконечно повторял его стихи.

Борис осознавал, что остался единственным хранителем наследия Фарбера. Он знал ценность этих стихов. Смыслом и целью его жизни стало, чтобы эти стихи узнали в большом мире. Когда он получил дополнительный срок и его перевели в лагерь под Москвой, он подружился там с одним из работников лагеря — неграмотным санитаром. Целых пять лет он дружил с ним, обучал его, давал советы по любовным вопросам, даже подкупал — делясь тем немногим, что получал сам или удавалось украсть.

— Он был простой крестьянин, — объяснял Борис с сильным русским акцентом, — но выбора не было. Потребовались годы, чтобы в тех местах сблизиться с человеком. Там людям не доверяли. Все подозревали друг друга. Я боялся, что тоже скоро умру. И я «взял душу в руки», как любил говорить Анатолий, и отдал стихи этому крестьянину. В СССР на воле не было тогда цензуры внутренней почты. Я дал санитару адрес одного человека в Москве, которого знал еще с воли. Кто-то в лагере говорил, что этот человек живет на прежнем месте. И я решил попытать счастья. Надеялся, что он в Москве сможет передать стихи кому-то, кто уедет за границу.

— Все стихи сразу? — услышал Михаэль свой голос в записи.

— Нет. Было десять посылок, исписанных мелким почерком.

И снова послышалось бормотание на идише, кашель Бориса. Левенталь попытался прекратить беседу: что-то можно дополнить за пределами больницы, сказал он, надо дать больному отдохнуть.

— Но может, основное все же можно узнать сейчас? — смущенно спросил Михаэль.

Адвокат в нетерпении сказал, что он сам и получил от этого еврея в Москве посылки со стихами в 1957 году, во время «оттепели», в ходе своего первого визита в СССР. Из Москвы он направился в Вену, и там — его глаза сверкнули — встретил молодого талантливого человека, он впоследствии стал известным в Израиле поэтом.

Адвокат показал ему стихи. Они встречались на конференции по правам человека. Оба были тогда представителями студентов на каком-то антикоммунистическом конгрессе. Что было на этом конгрессе, Левенталь уже не помнил, ведь он прибыл туда прямо из Москвы и русские впечатления поглотили все остальное.

— Шауль Тирош, — с гордостью сказал Левенталь, — вот кому я передал эти стихи.

Они сидели тогда в венском кафе, Левенталь помнил даже вкус струделя, но название кафе забыл. Тирош проявил интерес к стихам «с московского фестиваля». Левенталь жаждал поделиться своими русскими впечатлениями и показал Тирошу стихи. Тирош очень разволновался и сразу же предложил адвокату поехать с ним в Израиль. Тирош рассказал, что он работает на кафедре литературы в Еврейском университете, что у него есть связи в литературном мире. Он держал бумаги так бережно, с такой любовью, что Левенталю стало ясно — стихи попали в надежные руки. Тирош перевел ему несколько строк — там же, в кафе, и даже он, Левенталь, ничего не понимающий в стихах, проникся мощью этой поэзии. Он понял — на этого человека можно положиться.

И Тирош действительно издал стихи в большой книге с комментариями. Однако Левенталь иврита не знал и не мог получить полного удовлетворения от дела рук своих.

Тут Михаэль прервал адвоката и спросил, не показывал ли он Борису книгу, которую послал ему Тирош.

Адвокат смешался, затем признался, что не знает, как это объяснить, но книга потерялась несколько лет тому назад. И почти шепотом добавил, что показал эту книгу кому-то, кто знал иврит, но на этого человека стихи почему-то особенного впечатления не произвели.

— Он как-то слабо реагировал, — смущенно сказал адвокат. И, помолчав, добавил, что Додай пообещал прислать ему новую книгу.

Тут Михаэль вынул из портфеля книгу, что привез с собой, и без слов подал ее Борису. Борис взял книгу с видимым удовольствием, волнуясь, открыл ее и начал листать.

В записи был слышен лишь шорох перелистываемых страниц.

Михаэль хорошо запомнил выражение замешательства и смущения на лице больного, когда тот не нашел в книге знакомых стихов — тех слов, которые хранил всю жизнь и твердил всю жизнь, как утреннюю молитву. Он несколько раз повторил: «Это не то», затем произнес:

— Этот парень, Додай, сказал, что все нормально.

Какой выдержкой должен был обладать Идо, чтобы не раскрыть истину ни Борису, ни Левенталю, подумал Михаэль.

…Из магнитофона лился поток стихотворных цитат. Михаэль вновь был поражен их странным сходством со стихами Тироша.

— Это все действительно стихи Фарбера? — резко прервал он Зингера.

Больной взорвался.

— Как вы можете?! — прохрипел он. Затем последовали стоны боли и слезы.

Левенталь сжал губы. Лицо его приобрело жесткое выражение. Он вцепился в руку Михаэля и потащил его в коридор. Когда они остались наедине, адвокат потребовал объяснить ему последний эпизод встречи с больным. «Идет ли речь о плагиате?» — спросил он.

Михаэль кивнул.

Пленка закончилась.

Михаэль и Левенталь сидели в ресторане шикарной гостиницы.

— В середине шестидесятых годов, — говорил Левенталь, — из СССР начали поступать рукописи. До того это происходило спорадически, небольшими порциями. Рукописи шли по хорошо проверенным каналам. Надо было гарантировать безопасность людей в СССР и быть уверенными, что это не ловушка.

Левенталь подцепил вилкой несколько картофелин, отправил их в рот и, не прожевав, продолжал говорить:

— Эта история не такая уж фантастическая. В пятьдесят седьмом я еще ничего не знал. Знай я тогда то, что знаю сегодня, я бы не вывозил контрабандой рукописи Фарбера. Только идиот или сумасшедший мог сделать то, что я сделал.

Он посмотрел на собеседника, вздрогнул и продолжил, как будто читал лекцию комиссии историков:

— Сегодня есть разные пути вывоза рукописей; по известным причинам я не могу говорить о них подробно. Один из таких путей, — он вытер усы белой полотняной салфеткой, — это моя связь в Италии с активистами итальянской католической организации антисоветской направленности с центром в Милане. Был, к примеру, один библиотекарь в Болонье, — мечтательно сказал адвокат, — который мог возить почту в СССР и обратно.

Левенталь получал почту на свой домашний адрес в США и должен был сообщать точную дату получения.

— Кому?

— Библиотекарю в Болонье. Я должен был также сообщать, в каком состоянии пришла рукопись, затем ее показывали людям, знающим русский, и лишь тогда решали — можно ли пользоваться данной связью. С момента установления этой связи стало приходить много рукописей.

— Вы не поверите, — засмеялся Левенталь, — рукописи посылались дипломатической почтой Ватикана. У Ватикана были представители в Москве, и они осуществляли связь. Есть и другие каналы. Например, журналисты. Они использовали дипломатическую почту своих стран, иногда даже без ведома представителей посольств. Была такая договоренность с человеком в США, который доставлял мне почту. Иногда это были журналисты, иногда — сотрудники ЦРУ. Или кто-то из русского отдела госдепартамента.

— Есть и другие способы, — продолжал Левенталь энергично, расправившись с остатками курицы, — через людей, которые ездят в СССР. К примеру, я познакомился с одной женщиной — биологом из Швеции, Перлой Линдеборг. Она была в России несколько раз, а затем посылала мне материалы из Стокгольма. Я называю ее имя, так как она уже умерла. И был еще врач из Австрии, что посылал мне материалы из Вены. Можно посылать и через Гонконг, но…

Левенталь вдруг замолчал. Он с грустью взглянул на Михаэля и сказал, что теперь ему, Левенталю, можно доверять. Несколько евреев из СССР доверили ему привезенные рукописи.

— Вы знаете, что организация YMCA в Париже публикует избранные рукописи противников советского режима? — спросил он и добавил, что во Франкфурте есть антисоветское издательство, которое публикует рукописи из СССР, а гонорары кладет на счет автора в швейцарском банке, и он может получить деньги, когда освободится и попадет на Запад. В семьдесят втором году Левенталь поехал во Франкфурт и отдал этим людям деньги. Порой авторские гонорары неизвестными Левенталю путями посылали в Советский Союз и передавали авторам. — И вот после всего этого мне уже стали доверять.

Когда он приехал в СССР в 1973 году, там уже знали, что на него можно положиться. Даже Андрей Сахаров звонил ему и просил о встрече.

— Зачем я все это рассказываю? Чтобы вы поняли, какая сложная разветвленная система существует сейчас и какой она была несовершенной в пятьдесят седьмом году. Я был неосторожен, действовал напролом. Это было мое первое посещение СССР, как я мог знать все, что нужно было знать? Если б я перевозил рукопись Фарбера десять — пятнадцать лет тому назад, такого бы не случилось. Но тогда… Вы не поверите, если я расскажу, как я тогда действовал. Взяв эти маленькие бумажки, записанные мелким почерком, я чувствовал себя крупным шпионом. В ночь перед отъездом я вспорол брюки у пояса, — тут последовала демонстрация: Левенталь вынул тонкий кожаный ремень, указал на подкладку брюк, — запихнул туда бумаги, — он показал, как это делается, на скатерти, — затем зашил снова. И это все, что я мог тогда сделать. Полночи я провел за шитьем. Смешно. Мне отчаянно хотелось, чтобы у меня получилось.

— Но почему, — слушал Михаэль в записи свой ученический английский, — почему они решили довериться вам еще тогда?

Левенталь изучал русский в университете на первой ступени. Ему очень хотелось попасть в СССР. В пятьдесят седьмом году проходил фестиваль молодежи и студентов. Он тогда впервые побывал в Москве. Это было не лучшее время для посещения американцами России. Но все-таки. (Смех.) Это был фестиваль мира и дружбы.

Левенталь снова засмеялся нервным смехом на высоких тонах, полагая, вероятно, что звучит он иронически.

На фестиваль съехались студенты со всего мира. В парке Горького к нему подошел один еврей.

— Надо понять, — говорил он с энтузиазмом, — я тогда был совсем зеленым и жутко рисковал, был полон разного рода страхов. Надо было опасаться ловушки и в то же время быть осторожным, чтобы не попасться на удочку.

Левенталь не так уж сильно стремился сотрясать основы советского строя, его интересовали аспекты защиты прав человека, в первую очередь еврейская проблема. Его родители эмигрировали в США из СССР, у него там были родственники.

Тот еврей, что подошел к Левенталю в парке, рассказал ему о стихах Фарбера, о том, что Фарбер умер в тюрьме, а стихи его хранит Борис Зингер и он пока что жив. Этот еврей работал в издательстве, опубликовавшем позже «Один день Ивана Денисовича». Он был знаком с двоюродным братом Левенталя. Но все это Левенталь узнал потом. А тогда этот человек подошел к Левенталю в парке Горького и сказал: встреча завтра, в пять часов, в парке «Сокольники».

Левенталь возбуждался по мере того, как вспоминал те давние дни.

На следующий день он получил пакет русских газет, а внутри был конверт со множеством стихов, написанных мелким почерком. Он помнит даже голос человека, который ему это передал, — сдавленный, напряженный, помнит его бледное лицо, затравленный взгляд. Этот человек все время озирался. Он говорил на ломаном английском.

Так Левенталь впервые услышал о Фарбере и Зингере. По сути дела, это стало поворотным пунктом в его жизни; с того момента и возникла его глубокая заинтересованность в жизни евреев Советского Союза. В частности, с тех пор он стал следить за судьбой Бориса и предпринимать акции ради его освобождения. Но Бориса кидали из тюрьмы в тюрьму, из лагеря в лагерь. И все же Левенталю удалось его освободить.

— Правда, спустя почти тридцать лет, — сказал он с горечью.

В восемьдесят пятом еще нелегко было вытащить кого-то из лагеря, и все же ему это удалось. Бориса Зингера спасли в последний момент, да и плачевное состояние здоровья заключенного способствовало освобождению.

Михаэль вспомнил подозрительный взгляд собеседника, когда он спросил его, почему стихи не передали представителю израильской делегации, что была на фестивале.

— За ними же все время следили, — ответил Левенталь нетерпеливо, — это было очень опасно.

Из Москвы Левенталь вылетел в Вену, и там — Левенталь опустил глаза — он встретился с Тирошем.

— Кто бы мог подумать, — сказал он со злостью, — что такой человек, как Тирош…

Теперь, он, конечно же, немедленно информирует о полученных рукописях тех, кто их выслал, но тогда…

— Ну как я мог знать? Я ведь тоже был тогда довольно молод, а Тирош выглядел так по-европейски, импозантно, производил впечатление человека, которому можно доверять. Я очень обрадовался, когда книга вышла, как я мог знать, что это не та книга?

Михаэль не стал его утешать.

Перед тем как расстаться, Левенталь сказал, что переведет все показания Бориса на английский и даст ему подписать этот документ — если Борис останется в живых после всего. Левенталь выразил надежду, что удастся уберечь Бориса от новых травм, нельзя, чтобы он узнал о самых болезненных моментах этой истории. «Но как представитель закона, — Левенталь улыбнулся, — я обязан помогать вам и сотрудничать с вами».

— Я признаю свою вину и ответственность за те события, — сказал Левенталь, — но кто мог предположить такое…

— Чьи же стихи Тирош вставил в «книгу Фарбера»? — спросил Левенталь.

Михаэль пожал плечами и медленно, на ломаном английском ответил фразой, которую прочел в какой-то книге:

— Моя интуиция в данном случае равна вашей.

Левенталь замолчал.

Последние слова Левенталя, когда они прощались в три часа ночи в гостинице Северной Каролины, врезались в память Михаэля.

— Нет судьбы более жалкой, чем судьба посредственного художника, — сказал Левенталь философски умиротворенным тоном.

Михаэль закрыл окно. Если он сумеет заснуть, у него есть еще пять часов отдыха до возвращения в больницу.

Глава 20

Белилати и Альфандери говорили одновременно.

— Скажи ему, что в машине найдены его отпечатки, — агрессивным тоном сказал Белилати.

— Я все-таки не думаю, что это из-за стихов, — сказал Альфандери, смущенно озираясь. Циля, тяжело ступая, обходила присутствующих, раздавая им распечатки документов.

— Как будем действовать дальше? — повторил свой вопрос Эли Бехер.

— Что сейчас можно сделать?

Арье Леви снова просмотрел кипу лежащих перед ним бумаг и потер ладони о край стола. Его громкий голос прервал все разговоры:

— Может, послушаем нашего руководителя следственной группы? Может, у тебя есть предложения, а, Охайон?

А в голове руководителя следственной группы царил туман.

В нем все еще отзывались голоса с кассеты, и он все еще не чувствовал себя прочно стоящим на земле. Михаэль пытался отгородиться от голосов, что звучали сейчас в кабинете, но они проникали сквозь плотную завесу тумана. Он промолчал.

— Ты можешь объяснить нам до завтра, что тебе еще нужно, или у тебя нет материала? — продолжал Леви раздраженно. — С моей точки зрения, все это не дает нового импульса расследованию. Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе, как все это будет выглядеть на суде? С этой твоей историей никого даже арестовать нельзя больше чем на сорок восемь часов. Или ты забыл, где мы живем?

Михаэль молчал.

— Так что же ты собираешься делать?! — рычал Арье Леви. — Ты можешь что-то сказать или все эти твои заумные разговоры о поэзии с университетской профессурой недоступны нашему пониманию?

— Я в нерешительности, — ответил в конце концов Михаэль, — он не из тех, кто сломается, если сказать ему об отпечатках пальцев или о чем-то в этом роде.

Все замолкли. Даже начальник полиции округа не решился нарушить наступившую тишину. Прошло несколько минут, пока Белилати, который не мог выносить долгого молчания, спросил размеренным тоном:

— Так что же может его сломать?

— Что-то другое, — медленно ответил Михаэль. Он почувствовал, что смятение в его мыслях передалось и коллегам. Напряжение среди них росло, тон разговора становился все более резким.

Эли Бехер с отчаянием произнес:

— Послушай, я с ним был чистых сорок часов за последний месяц. Он в полной отключке. Я такого в жизни не видел. Ты же сам это знаешь, слушал записи допросов. До него невозможно достучаться. Ты говоришь, говоришь, а он словно бы вообще отсутствует.

— Есть способ его расколоть, — сказал Михаэль, — и я намереваюсь это сделать. Но не просите у меня объяснений заранее, дайте мне шанс.

— И все-таки скажи, — запротестовал начальник полиции округа, — ты будешь говорить с ним о его жене, да? Или о чем-то другом?

Белилати энергично кивнул, воздел голову к потолку:

— И все-таки, что ни говори, быть не может, чтобы вся эта история не произвела на него впечатления. Со всеми твоими теориями, Михаэль, не может быть, чтобы человек…

— Ладно, приведи его, посмотрим, — сказал Михаэль, игнорируя критические взгляды присутствующих.

Арье Леви выразил всеобщее недоумение:

— Я не знаю, какие доказательства ты хочешь от него получить, но мне нужно, чтоб он полностью сломался! Никаких нежностей! Думай о суде, а не об университетских премудростях!

Начальник вышел из кабинета.

Михаэль взглянул на Шауля, который готовил магнитофон для записи.

— Нельзя ничего пропустить, — сказал Белилати. Он почувствовал, как весь следственный отдел превратился в одно большое ухо.

Михаэль включил запись. В комнате раздался дрожащий, нервный, хриплый голос Бориса Зингера. Тувье скрестил руки на груди, однако было видно, что он дрожит всем телом. Он слушал запись и все больше бледнел. Когда послышались стоны больного и его вопрос: «Да как же вы можете?!», отозвавшийся эхом по всему зданию полиции, Михаэль откинулся назад, взглянул в лицо Тувье Шая и понял, что так он ничего не добьется.

— Вот видите, — сказал следователь после долгого молчания, — я теперь знаю всю историю.

— Какую? — Тувье сжал губы.

— Как только у меня появились доказательства, я стал думать о мотивах убийства. После беседы с Зингером я спросил себя: «Кто более всего задет этой историей с плагиатом, ложью Шауля Тироша? Кто мог быть задет этим до такой степени, что вспышка гнева привела его к убийству?» Вы, подумал я, вы принесли свою жизнь в жертву Тирошу, и не только свою, но и жизнь вашей жены. Вы как личность перестали существовать на его фоне.

Михаэль собрал лежавшие на столе бумаги в аккуратную стопку. Он ждал реакции, но Тувье продолжал молчать.

— Я знаю, что Идо Додай говорил с вами и дал вам прослушать кассету своей беседы с Зингером. И я представляю себе, что вы чувствовали после беседы с Идо. Когда выяснилось, что Идо убит, вы знали, кто это сделал. Вы хорошо знали, что Идо говорил с Тирошем, что между ними возникла ссора, но это стало вам известно лишь вечером, после семинара. Эта история сломала Идо, но не вас. Только вы и Идо знали о плагиате. И это — отправная точка, объясняющая оба убийства. Плагиат. В разговоре с Идо Тирош все отрицал, утверждая, что любой сумасшедший может сказать такое. Идо обратился к вам, чтобы вы помогли ему с доказательствами. Ведь не каждый день обнаруживается, что лауреат премии Президента страны — вор и фальсификатор.

Михаэль осторожно взглянул на стопку бумаг. Тувье смотрел на следователя молча.

— Несколько лет тому назад я познакомился с одной девушкой, которая изучала философию, — сказал Михаэль.

Тувье взглянул на следователя.

— Эта девушка, — Михаэль подчеркивал каждое слово, — изучала Канта, она очень любила Канта. Ничего не скажешь, он был великий человек, а?

Тувье взглянул на следователя с удивлением и слабо кивнул.

— Философия Канта тут ни при чем, — Михаэль посмотрел по сторонам, — я говорю это в связи с вашим делом.

— Я понимаю, — сказал Тувье с оттенком недоверия.

— Эта девушка однажды постучалась ко мне и с рыданиями объявила, что Кант-то был прав, вещи в самом деле существуют сами по себе, они по сути своей непознаваемы. Вам понятна такая реакция?

Ошибиться было невозможно: на лице Тувье появилось новое выражение, смесь смущения и растерянности, он заерзал.

— Так до меня дошло, — осторожно продолжал Михаэль, пытаясь сохранить дружеский тон, лишенный драматизма, — что есть люди, которые принимают близко к сердцу философские идеи. Настолько, что эти идеи определяют все их поведение, их жизнь.

Тувье молчал, однако Михаэль не сомневался, что он внимательно слушает каждое слово.

— Вам это близко, — сказал Михаэль, — но я тогда подумал, — может, она просто помешалась или…

— Нет, она не помешалась, — уверенно заявил Тувье. Его тон был даже более уверенным, чем когда он выступал на семинаре. Михаэль видел это на видеозаписи.

— И я себя спрашиваю — Михаэль почувствовал сухость во рту, — может, вы тоже помешались…

Бледные щеки Тувье залились румянцем, губы задрожали.

— Понимаете, — Михаэль подался к нему, — я пытаюсь разобраться в чувствах человека, который отдал себя, всю свою жизнь, даже свою жену другому человеку и остался у разбитого корыта. Я думаю, что от этого можно сойти с ума. Утратить контроль над своими действиями.

— Глупости, — гневно отрезал Тувье, — вы говорите глупости.

— После моей беседы с Борисом Зингером, — продолжал Михаэль, будто не слыша его последней фразы, — я понял, что от всего этого можно и вправду свихнуться. Я имею в виду тех, кто всерьез воспринимает свои собственные принципы.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Голос Тувье дрожал.

— Думали ли вы, что чувствовал Борис? Он посвятил свою жизнь Анатолию, отдал ему все. Никто лучше вас не может его понять. Хотя его, в отличие от вас, предал не тот человек, которого он любил, а другой, незнакомый. И я уверен, что вы обладаете достаточными моральными амбициями, чтобы согласиться со мной — это зло нужно было по крайней мере исправить.

Тувье поднял голову. Он глухо и с презрением сказал:

— Давайте оставим мораль тем, кому больше нечем гордиться.

— Но ваше алиби бездоказательно, — Михаэль взглянул в глаза допрашиваемого, — и детектор лжи — вы знаете, его трудно обмануть. Он работает с пятью параметрами одновременно. Человек не способен все это скрыть. Если удастся «обойти его» на потовыделении, пульсе, то все равно повышается давление. Этого вы не знали. На каждом испытании на детекторе лжи ложь выходит наружу. Но я не стал вас арестовывать, пока мне не стало известно все. Вы убили Шауля Тироша потому, что он оставил вас в дураках, сделал явным тот факт, что вся ваша жизнь была посвящена лживому кумиру.

Лицо Тувье резко изменилось. Исчезло мертвое, безучастное выражение, и появилось выражение силы и мощи, каких Михаэль никогда раньше у него не видел. Тувье с гневом произнес:

— А кто вы такой вообще? Вы ничего не понимаете! Вы не знаете, о чем говорите. Моя жизнь не так уж важна, да и ваша тоже. И жизнь Тироша была не так уж важна, если бы я не верил, что он — великий жрец искусства. Впрочем, я и не надеюсь, что вы поймете. Те, кто занимаются разгоном демонстраций и наложением штрафов на водителей, не способны понять такое.

Не впервые в это утро вспомнил Михаэль Достоевского — Порфирия и Раскольникова.

«Разве я похож на Порфирия? — думал он, беседуя с Тувье, — ведь единственное, что меня сейчас заботит, — получить доказательства для суда, хотя… мною движет и простое любопытство. Нельзя сказать, что я не испытываю к нему симпатии, есть в нем что-то вызывающее уважение.

Нет, мне нельзя видеть в этом нечто выходящее за рамки следствия, — осадил себя следователь, — я должен создать такие условия, чтобы ему самому захотелось рассказать обо всем. Дать ему понять, что я действительно не понимаю его мотивов, чтобы он захотел заставить меня понять, ведь все равно я их узнаю. Он, кажется мне, настолько сжился с этой ситуацией, что не попытается отвести от себя обвинение».

— Я не буду останавливаться на такой чепухе, как моя и ваша личная жизнь, — говорил Тувье. — Это не значит, что я сам побежал бы в тюрьму — что мне там делать? Но мои побудительные мотивы — это не мотивы Зингера. Конечно, я его понимаю. Но он, в отличие от меня, подвержен воздействию общепринятой морали, морали тех, кто поклоняется разным глупым вещам. Я не поклонник морали дураков. Плевал я на все ваши выводы, меня не интересовал Шауль Тирош как личность. Я не ревновал свою жену, и я не стал бы убивать его из-за того, что он ее бросил. Вы думаете, что главным для меня был он, или я, или моя жена, или то, что я слепо преклонялся перед ним, или перед кем-нибудь другим, или перед какой-то теорией. Я не ставлю себя в центр мироздания. Я не чувствую себя виновным. Думаете, я психопат? Нет. Убей я его из личной мести, я бы чувствовал себя более виновным. Я не испытываю угрызений совести. Я уверен, что поступил правильно, хотя никто не поймет, о чем я говорю. Но к этому я привык. И мне не мешает осознание того, что все эти годы я был его тенью. Вы полагаете, я не знал, что думают люди? Но есть нечто превыше этого. И правильно то, что вам там сказали: благодаря искусству человек и вправду может возвыситься над суетой обыденности. Проще говоря, я отдал всего себя единственной настоящей истине. Но вам не понять моих моральных принципов, ибо вы — представитель полиции, слепой робот закона.

— Дайте мне шанс, — тихо сказал Михаэль.

Тувье посмотрел на следователя с сомнением, но желание выговориться было уже сильнее его.

— Знаете, почему у животных нет морали? — порывисто спросил он. — На самом деле это не совсем так — в определенном смысле у них есть мораль. В их морали есть высшая ценность — инстинкт сохранения вида. Спросите любого генетика — он объяснит вам. У человека тоже есть инстинкт сохранения вида — рода человеческого. У большинства это выражается в рождении детей, в заботе о потомстве. Но есть другие, их немного, они способны посвятить себя настоящим ценностям. Единственное, что важно для меня и для сохранения рода человеческого, — искусство. И не важно, был Тирош хорошим человеком или плохим. Любил я его или нет — это совершенно не важно и не имеет никакого отношения к делу. Вы думаете, Ницше был наивным? Он проповедовал величие человечества. И даже Ницше согласился бы с тем, что Тирош — гений, а для гения нужно создать особые условия. Но когда выяснилось, что он — не гений, а посредственный сочинитель, я обязан был восстановить правильный ход вещей. Ради всего мира, ради будущих поколений. Я должен был уничтожить того, кто нарушил, оболгал святыню.

Михаэль не верил своим ушам. Он незаметно для Тувье проверил, работает ли магнитофон, и спокойно произнес:

— Это давняя дилемма — искусство и мораль.

— Да, — согласился Тувье и вытер губы.

— А теперь возвратимся к банальному вопросу: имеет ли право гений нарушать законы общепринятой морали — то есть лгать, изготовлять фальшивки и так далее? — спросил Михаэль.

— Если бы Тирош был настоящим творцом, то отдать ему свою жену — это мелочь. Да и себя самого принести ему в жертву — тоже пустяк. В существовании мира нет никакого смысла без великого искусства. Это единственное, что движет человечеством, продвигает его к истине, поэтому страдания отдельной личности не имеют никакого значения. Я убил Тироша, потому что он предал искусство. Я всю свою жизнь отдал служению самому великому — искусству, это было оправданием моего существования. И не только вы этого не поймете, но никто не поймет, — сказал он с тем же бесконечным презрением.

— Но ведь стихи существуют сами по себе. Так какая разница, с вашей точки зрения, кто их создатель, кто подорвал веру? Вы же должны были стихам поклоняться, а не их автору?

На лице Тувье отразилось заметное нетерпение:

— Вы менее умны, чем я думал, — он сделал пренебрежительный жест и посмотрел в окно за плечом следователя.

Михаэль ждал.

— Я хотел ему помочь, — сказал Тувье как бы про себя, — я пришел к нему для того, чтобы он сделал то, что — я верил — он может сделать. Не потому, что он мой друг, а потому, что я верил: он — настоящий художник. Но когда выяснилось, что он не художник, не творец и что он жил за счет искусства, созданного другим, — он потерял право на существование. Он извлекал личные выгоды из высшей ценности — искусства, ничего не давая взамен. Вы ничего не понимаете! Он поставил на передний план себя, а не искусство.

— Но ведь вы это сделали в приступе гнева, а не с заранее обдуманным намерением его уничтожить. Как вы можете говорить о служении искусству, о крестовом походе ради искусства, если вас обуяла спонтанная вспышка гнева?

На мгновение показалось, что Тувье в замешательстве. Он испытующе посмотрел на Михаэля, и в его глазах, как бы помимо его воли, промелькнуло нечто похожее на уважение к собеседнику.

— Я потом пожалел об этом. Это единственное, о чем я жалел. Понимаете, у меня нет никаких угрызений совести или чувства вины. Я утратил смысл жизни, вот и все, но виновным я себя не чувствую.

— Но может, все-таки в этом были замешаны и личные мотивы? — медленно спросил следователь, в глубине души надеясь, что это не так и что побудительные мотивы Тувье в самом деле окажутся высокими. Этот вопрос снова вызвал у Тувье вспышку гнева.

— Глупости! — взвизгнул он. — Никаких личных мотивов! Я потребовал от него, чтобы он публично во всем признался, но он полагал эту идею абсурдной. Он меня поднял на смех. Вот причина того, что я утратил всякую осторожность и взорвался. Если бы он признался в содеянном перед всем миром, вернул бы призы и все прочее, может, у меня и не было бы необходимости его убивать. В любом случае — я об этом не сожалею. Разумеется, я должен буду заплатить за это, что меня, признаться, уже не очень волнует. Главное, чтобы наконец поняли: есть люди, побудительные мотивы которых отличаются от обычных. Это не рядовые люди, они действуют не из ревности, не из страсти к наживе и прочих такого рода вещей.

Почти с любовью в голосе Михаэль сказал:

— Так расскажите, что же случилось.

Тувье посмотрел на следователя с подозрением. Михаэль осторожно, не меняя выражения лица, сказал:

— Мы говорим о том, от чего зависит вся ваша дальнейшая жизнь. Пожизненное заключение за убийство с заранее обдуманным намерением или же определенный срок за убийство, совершенное в состоянии аффекта. Мне это представляется принципиальным. А вам?

Тувье вытер лицо. В комнате было очень жарко. Он оглянулся и продолжил монотонно, голосом, хорошо знакомым Михаэлю по следствию:

— С тех пор как Идо пришел ко мне после семинара, все рассказал и дал прослушать кассету, я думал о предстоящем столкновении с Тирошем. Я, как и все, видел, что Идо вернулся из Америки в жутком состоянии. Но не знал почему. Я был в совершенном шоке после семинара, не понимал, что же там произошло. А потом пришел он и все объяснил.

— Что же он сказал? — спросил Михаэль с деланным равнодушием.

— Он сказал, что был у Тироша дома через несколько дней после своего возвращения, что рассказал Тирошу о своей встрече с Борисом Зингером и обо всем, что за этим последовало.

Тувье замолчал.

— И как же реагировал Тирош?

— Идо говорил, что Тирош отреагировал «трагическим молчанием», но, как я теперь понимаю, он просто обдумывал дальнейшие шаги, — горько сказал Тувье.

— А почему Тирош не убил его на месте?

Тувье заморгал:

— Вы имеете в виду — тогда? Когда Идо был у него дома?

Михаэль кивнул:

— Почему Тирош дал Идо уйти с такой информацией и ждал почти месяц — до этого погружения? Такое кажется вам логичным?

— Вы не знаете Идо. Шауль попросил Идо дать ему время и пообещать никому не говорить об этом, пока он, Тирош не решит «эту проблему». Идо пообещал. Каждый, кто знал Идо, не сомневался, что ему можно доверять. Обещания свои он выполнял железно.

— То есть, — задумчиво произнес Михаэль, — Тирош ждал возможности, по-вашему? Он знал о том, что Идо занимается подводным плаванием?

— Люди, близкие к Идо, знали, что он собирается в Эйлат в конце учебного года, закончить курс подводного плавания. Даже мне это было известно.

— А зачем Идо все это рассказал вам?

— Не знаю, — сказал Тувье сломленным голосом, — я действительно не знаю. Выходит, он не сдержал своего обещания.

— Так что же было, когда Идо пришел к вам?

Прошло несколько долгих минут, прежде чем Тувье снова заговорил:

— Идо пришел ко мне. Понятно, что сначала я ему не поверил. Не хотел верить. Мною владели другие чувства. Но это было недолго. Пока он не поставил кассету. Идо попросил Бориса Зингера прочесть несколько стихов Фарбера для записи на магнитофон. И Зингер начал читать все стихи Шауля. В конце концов я поверил. У меня не было выбора. В основном меня убедили изменения, которые сделал Тирош: Борис произносил слова, имена, которые Тирош изменил в соответствии со здешними реалиями. Березы Фарбера он изменил на сосны, медведи превратились в шакалов.

Идо справедливо заявил, что я имею больше всего прав и оснований на то, чтобы предстать перед Тирошем и вывести его на чистую воду, обнародовать истину.

«Ты это сделаешь», — сказал Идо в тот вечер. Он повторял это, пока его слова не врезались мне в память. Они отзывались во мне эхом и на следующий день, и потом. Я слышу их даже сейчас. Когда я думаю об Идо, я вспоминаю его сдавленный голос, когда он мне это говорил. Я пообещал ему, что правда выйдет на свет Божий. Идо просил это сделать «ради Фарбера», но у меня были более глубокие побуждения.

«Я это сделаю ради Правды, ради Искусства», — сказал я Идо.

Потом я долгие часы не выходил из дому. Снова и снова перечитывал введение Тироша к стихам Фарбера. И вдруг я понял, что Тирош всю жизнь насмехался над людьми. Меня потрясло: как он мог глумиться над такими вещами — совершать фальсификации, врать, вводить людей в заблуждение? Я действительно полагаю, что убийство — это ерунда в сравнении со всем, что он совершил. Да. Я не раскаиваюсь нисколько.

В тишине, что установилась в комнате, можно было слышать шаги, доносящиеся из коридора. Зазвонил телефон, Михаэль не взял трубку.

Молчание продолжалось. Тувье выглядел погруженным в себя, будто забыл, где он находится. Михаэль сказал:

— И тогда вы пошли к нему в кабинет, после обеда.

— Да. — Тувье как бы представил себе эту картину и вздохнул. — Это было тяжело — на заседании кафедры увидеть его таким, каков он на самом деле, с его манерностью и капризами, при этом знать, что всему этому нет никакого оправдания, и сдерживаться — это было тяжело. Но он был настолько погружен в свои дела, что не обратил внимания на мое молчание. За обедом он говорил об Идо — «кризис», «нервный стресс». Я навсегда запомню, как он говорил мне, уподобившись старому сплетнику: «У него даже бред был, но я не хочу вникать в подробности». Ему и в голову не приходило, что я уже все знаю.

«Нужно постепенно, — говорил он, — вывести Идо из всех дел — может, работа над диссертацией его сломала».

Я сидел молча, не реагировал. Это были самые тяжелые часы. Я хотел оказаться с ним в кабинете один на один. За истекшие сутки — с того времени, как Идо рассказал мне всю историю, я выстроил сценарий нашего столкновения. Все было спланировано. Я не сомневался — я смогу заставить его принять правильное решение. По своей наивности я думал, что он почувствует даже облегчение от возможности раскрыться перед людьми. Мне почему-то в голову не приходило, что у него хватит наглости отказать мне. Чванство. Мы все больны чванством.

Тувье снова надолго замолчал, на его лице появилось мечтательное выражение.

— И тогда вы поставили ему кассету.

— Не сразу. Мы сидели у него в кабинете. Он сказал, что ему нужно идти, и передал мне материал для Адины. Он вел себя так, будто был уверен, что я и дальше буду ему служить. И я сказал ему: «Вы уверены, что я и дальше буду оказывать вам мелкие услуги?»

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Тогда я спросил его, может ли большой художник быть свободным от моральных норм, и он надел свою ироническую маску, стал подтрунивать надо мной. Раньше мне это не мешало, но тогда, в ту минуту это вывело меня из себя. Я потребовал, чтобы он отвечал серьезно. Он посмотрел на меня как на больного, с которым нужно вести себя осторожно, и сказал: «Ты спрашиваешь, должен ли художник подчиняться законам морали?» — и прибавил, что мы много об этом говорили раньше и что сейчас у него нет на это времени.

Тувье снова замолчал, затем обратился к Михаэлю:

— А что вы думаете о соотношении искусства и морали?

Михаэль задумался. Он хотел было улыбнуться и превратить вопрос в шутку или хотя бы промолчать, но Тувье смотрел на него с надеждой, и следователь понял, что избежать дискуссии не удастся, если он хочет добиться полного признания. Ведь главным для него было подписанное признание.

— Из всех дискуссий, когда-либо возникавших на допросах, — заметил потом Амнуэль Шорер, — эта была самая безумная, менее всего ожидаемая при полицейском расследовании. Но выхода не было, — примирительно добавил он.

Итак, Михаэль должен был ответить на вопрос с полной серьезностью — Тувье экзаменовал его.

«Вначале, — рассказывал Михаэль впоследствии Шореру, — я собирался ответить ему встречным вопросом: „А что думаете вы по этому поводу?“ Но потом понял, что первое же мое неверное слово приведет к тому, что он больше ничего мне не скажет. У меня не было выбора», — извинялся он потом перед Шорером, который слушал кассету с записью допроса и, к удовольствию Михаэля, не насмехался над услышанным.

— Я не думаю, что можно разграничить художника и его творчество, — сказал Михаэль Тувье с серьезным видом.

— То есть? — спросил Тувье, будто на занятиях в университете.

— То есть я не согласен с тем, что вы говорили о Ницше, якобы гению требуются особые условия. Не знаю, смогу ли я точно сформулировать, ведь это не такие вещи, над которыми я думаю ежедневно, как вы.

Михаэль замолк и попытался сосредоточиться. Он испытывал замешательство. Ведь его ответ должен был быть серьезным, глубоким, обоснованным.

— Для меня искусство — это не такое уж… нет, не могу сказать, что для меня оно несущественно. И все же искусство не так много значит для меня, как для вас. Я полагаю, что любовь к ближнему — вот основная движущая сила конструктивных действий человека.

Наступила тишина. Тувье ожидал продолжения.

«Действительно ли я так думаю? С чего вдруг я так думаю?» — задался вопросом Михаэль и продолжил:

— Я полагаю, что для большого художника важнее самому любить, чем чтобы его любили. Я вообще так думаю о людях, не только о художниках. Писатель, причиняющий боль другим людям, не может рассчитывать на сострадание людей, необходимое ему для создания живых образов.

Михаэль процитировал фразу из лекции курса введения в литературу XX века: «Даже Кафка, представлявший человеческую жизнь как абсурд, выдумал свой мир, целый мир» — и продолжил:

— Я не знаю ни одного произведения искусства из тех, что мне нравятся, в котором не было бы, пусть в скрытом виде, любви и сострадания к людям. — Он умолк и попытался собраться с мыслями. — Я полагаю, что в любом великом произведении искусства всегда есть жизнеутверждающая идея.

На лице Тувье появилась тень иронической улыбки. Его брови поднялись, но он ничего не сказал. Михаэль заметил все это, но продолжал тем же серьезным тоном:

— Даже если абсурд порой представляется автору аксиомой, он показывает через этот абсурд унижение человека — для того лишь, чтобы мы увидели в этом зеркале себя и смогли бы жить иначе в этом абсурдном мире. И здесь тоже требуется определенный уровень морали. Может быть, еще более высокий. Бывает, что человек вынужден жить в болоте. Тот, кто лишен морали, не осознает, что это болото. Если он — законченный циник, он не сможет представить свой мир и свои страдания так, чтобы это потрясло остальных.

Тувье Шай смотрел на следователя молча. Глаза его сверкали.

(Потом, в разговоре с Шорером, Михаэль назвал этот взгляд опасным.)

— Вот что я думаю на самом деле. Вне связи с Ницше. — Михаэль ждал, что собеседник начнет бурно возражать.

Но Тувье не двигался. Он тихо сказал:

— Это очень наивная точка зрения. Я с ней категорически не согласен. Не думаю, что вы поняли Ницше. И других произведений вы не поняли. Но все же неплохо для полицейского.

Было на этом допросе нечто такое, о чем Михаэль никому не рассказал. Даже Шореру.

Многие дни спустя он, вспоминая Тувье и его слова, снова и снова задавал себе один и тот же вопрос: «Кто из нас был прав?» — и не находил ответа.

Одно он знал точно еще во время следствия: то, что говорил Тувье, — это не безумие.

Хотя Михаэль искренне изложил перед Тувье свою точку зрения, он знал, что в истории существуют факты, подтверждающие точку зрения Шая. И после того допроса у него не выкристаллизовалось определенного мнения по этой проблеме.

— Я знаю, что вы со мной не согласны, — сказал он Тувье, — и что из нас двоих вы — специалист по эстетике.

— Это проблема не только этики и эстетики. Это еще и ответ на вопрос: что я готов сделать ради того, что наиболее важно для меня, и что вы готовы для этого сделать? Вы здесь работаете, — Тувье обвел рукой пространство комнаты, — живете, погруженные в мелочи жизни, и думаете, что вы что-то меняете в этом мире. Я же готов отказаться от своей жизни и обратить ее в прах и пепел ради самого главного.

— И тем не менее вы не смогли сдержаться. — Михаэль пытался вернуться к сцене убийства.

— Не то чтобы не мог сдержаться, — Тувье настолько быстро выдал себя, что Михаэль понял, насколько велико желание подследственного выговориться, желание, пробившее стену его безразличия и отрешенности. — Если бы Шауль был готов раскрыться и понести наказание ради Истины, если бы он понял, о чем я говорю, я бы оставил его в покое. Но он меня высмеял. Я все ему объяснил, но он меня поднял на смех. Впрочем, когда я поставил ему кассету, которую принес Идо, он прекратил смеяться. У него в кабинете был портативный магнитофон, иногда он записывал лекции. Я дал ему послушать, как Борис Зингер читает его стихи, и он уже не смеялся, но у него было такое выражение — хитрое и осторожное, как бывало, когда он ухаживал за женщинами. И он сказал: «Тувье, ты всегда был психом. Не все это знают, но я-то знаю. Это все не настолько существенно, чтобы сломать меня. Я-то думал, что ты меня любишь».

Так он сказал. И тогда до меня дошло, что и он ничего не понимает, что он думает, будто я люблю его лично, вне связи с его творчеством. Тогда я ему сказал: «Меня ничто не остановит перед тем, чтобы раскрыть твою ложь. Но я хочу, чтобы ты признался: великое искусство — это больше, чем мы оба, и Истина превыше нас обоих. Я хочу, чтобы ты это сделал сам. Сам открылся. Я ведь не любил тебя как личность. Ты как личность не так уж существенен для меня».

И тогда он посмотрел на меня очень серьезно и сказал: «Я не собираюсь ни в чем признаваться. Кассета останется здесь. И ты тоже ничего не раскроешь. Забудь об этом, и все».

И тогда я схватил ту статуэтку — прежде чем он успел что-либо сообразить. Он стоял у окна и смотрел на улицу — эту позу он очень любил. Он обернулся ко мне, я нанес ему удар, и бил, и бил, ибо он не понимал разницы между главным и ерундой и собирался уничтожить кассету, чтобы только не раскрылся его обман…

— Но ведь вы сами это потом сделали — стерли кассету, чтобы вас не раскрыли. Истина так и не вышла на свет, — устало произнес следователь.

— И это — причина того, что я с вами здесь разговариваю. Я буду сидеть в тюрьме ради того, чтобы правда вышла наружу. — Тувье начала бить дрожь.

— И после того, как вы его убили, вы пошли в кино? — спросил Михаэль без удивления.

Тувье описал, как он безо всякого страха вышел из здания. Пятен крови на его одежде не было. Он положил статуэтку в полиэтиленовый пакет, вынул кассету. Его охватил некий паралич чувств, объяснил он: «Если бы там занялся пожар, я бы не двинулся с места». Он не прятался, и никто его не заметил. Когда он вышел из кабинета Тироша, было уже больше половины второго. Он отогнал машину Тироша на стоянку больницы. Затем еще раз прослушал кассету и стер ее. Тут он обратил внимание, что уже поздно и он опаздывает в кино. Стер отпечатки пальцев тряпкой, которую нашел в машине. Тряпку выбросил.

— Но вы же могли вернуться домой?

— Я об этом не подумал, — удивился Тувье. — Я даже не знаю, почему меня потянуло на этот фильм — «Конькобежец».

Тувье Шай снова замолчал.

Формулировка признания заняла несколько часов. Тувье упрямился, хотел самостоятельно сформулировать мотивы преступления.

Тувье поехал с полицейскими в кабинет Тироша на горе Скопус и воспроизвел весь ход событий, к вящему удовольствию Амнуэля Шорера, который вошел туда, услышав последние слова Тувье.

Циля строго взглянула на Белилати, когда тот предложил «отметить это дело в каком-нибудь стильном месте». Она знала, в каком состоянии находится сейчас Михаэль.

— Поговоришь с ним через несколько дней, — сказала она, глядя на Михаэля, — а сейчас оставь его в покое. Сделай мне одолжение.

Вечером Михаэль сидел с Шорером в кафе «Нава». Шорер без конца размешивал сахар в чае. Михаэль уставился в свою чашку с кофе.

— О чем ты сейчас думаешь? — Шорер улыбнулся.

Михаэль не ответил. Он взял чашечку в руки, продолжая смотреть в нее.

— Кстати, забыл спросить, — сказал Шорер. — Так что это была за бумага у него на столе? Ты дошел до этого? Помнишь, ты говорил насчет последней части романа?

Михаэль кивнул, но продолжал молчать. Он ни с кем в следственном отделе не делился историей героев последней части романа «Поэзия». Он устал и был подавлен.

Как всегда, никакого ощущения победы у него не было. Было лишь нервное состояние и желание свернуться, уткнуться в женщину и спать, спать годами.

Шорер отхлебнул чай:

— Я уже давно хочу тебе сказать, что в качестве человека, который верит, что нужно любить все человечество, или в качестве того, кто убежден, что важнее любить, чем быть любимым, — в этом качестве ты весьма сомнителен.

В его словах не было оттенка осуждения.

Примечания

1

Подобное поведение секретарши объясняется тем, что она является штатной сотрудницей госучреждения и, согласно израильским законам, уволить ее с работы практически невозможно, чем она и пользуется. Если бы подобное поведение позволила себе, к примеру, Рахель, не имеющая статуса постоянной сотрудницы, она была бы уволена тут же. — Здесь и далее прим. перев.

2

У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

3

Идиома, соответствующая русскому выражению «родился в рубашке».

4

«Мир сейчас» — движение израильских левых за мир любой ценой.

5

Институт судебной медицины.

6

«Гамлет». Акт V, сцена 1. Перев. Б. Пастернака.

7

Популярный среди восточных евреев «святой праведник».

8

Салат из печеных баклажан.

9

Популярное арабское народное кушанье — паста из бобов нут.

10

Герой романа Франца Кафки «Процесс».

11

Сюжет из «Сказок 1001 ночи».

12

Расстояние около 6 км.

13

Еще 5 км.

14

Журнал общей истории, издательство Тель-Авивского университета.

15

Поток репатриантов в Израиль в 1917–1924 гг., в основном из России.

16

Головной убор замужней религиозной еврейки.

17

Ивритский оригинал Библии. ТАНАХ — аббревиатура ивритских слов Тора, Невиим, Ктувим — Тора, Пророки, Писания.

18

Перевод с иврита Яакова Лаха опубликован в «Иерусалимском журнале», 2002, № 12.

19

Престижный район в центре Иерусалима.

20

Одно из первых сионистских поселений в Земле Израиля, букв. «краеугольный камень».

21

Кофе, в котором молока больше, чем воды.

22

Острый марокканский суп со зразами.

23

Еврейский траурный обычай, который предписывает родственникам умершего в течение недели после его смерти не выходить из дому без крайней надобности.

24

То есть Рут не носила траур по мужу.

25

32 градуса по Цельсию.

26

American Civil Liberties Union.

27

Национально-патриотическое движение еврейских поселенцев в Иудее, Самарии и Газе.

28

Что?

Content

Батья Гур
Убийство на кафедре литературы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания