КОНСТАНТИН ГУРЬЕВ

СПАСТИ ИЛИ УНИЧТОЖИТЬ

1941 год, июль, Белоруссия

Шел четвертый день войны, и никто ничего не знал и не понимал…

Грузовики, вышедшие из небольшого белорусского городка, уже несколько раз попадали на глаза авиации. Наверное, для пилотов это было развлечением, потому что, постреляв на лету, они не разворачивались, не заходили для новой стрельбы, а просто летели дальше.

Правда, так было только вчера, а сегодня с утра уже сбрасывали бомбы. То ли вчерашние куда-то спешили, то ли сегодняшним уже приказали охотиться за отдельными наземными целями.

Едва эта мысль пробежала в голове Маштакова, как он испугался. Он подумал, что именно те машины, в которых ехали они, и есть те самые «наземные цели», и приказал водителю ехать быстрее, не останавливаясь, а сам вжался в сиденье и уперся руками в крышу, чтобы меньше кидало из стороны в сторону.

Но надолго терпения Маштакова не хватило, и он снова приказал водителю остановиться. Выскочил из кабины, посмотрел назад, но ни немецких машин, ни танков, идущих следом, не увидел. Ничего и никого. С одной стороны, надо бы радоваться, а с другой — и хорошего ничего нет, и помощи не будет. Значит, немец прет и прет…

Из другого грузовика глядел Коровин, и взгляд его был какой-то опустошенный. Наверное, тоже понимал, что дело плохо.

Коровину хорошо: он понимает, что все плохо, и может этого не скрывать, а вот у Маштакова такого права нет, потому что он назначен старшим и должен всем внушать уверенность, будто все идет по плану. И снова, наверное в сотый раз, вздыбилось все в душе Маштакова, и он в сотый же раз сам себя спрашивал: на кой черт было выходить из сортира именно в тот момент, когда капитан Чеглаков пробегал по коридору? Да и Чеглаков, если честно, мог бы кого-то другого выбрать, а не хватать первого попавшегося.

Но это просто, чтобы мозги отвлечь. Маштаков понимал, что искать ответ нет никакого смысла, потому что все уже случилось и теперь надо мечтать только об одном. Он вспомнил присказку руководителя шахматной секции в доме пионеров — «угроза страшнее исполнения» — и подумал, что это истинная правда.

Пусть хоть как закончится, но закончится скорее.

Откуда-то сзади послышался нарастающий самолетный гул, и Маштаков закричал:

— К лесу прижимайся, к лесу!

— Чё орешь? — огрызнулся шофер и сказал, будто про себя, но громко, так, чтобы было слышно: — Заткнулся бы…

А потом пояснил:

— Видишь, какие там рвы? Перевернуться хочешь? Так переворачивайся, но один, без меня.

И глянул на Маштакова со злой ухмылкой:

— Обдристался?

Маштаков понял, что шоферу тоже страшно. Как Коровину, как Маштакову, как всем им. А еще он понял, что сейчас нет уже никаких званий и должностей, и этот водитель с наколкой на внешней стороне кисти правой руки сейчас гораздо главнее и Маштакова, и капитана госбезопасности товарища Чеглакова, и вообще главнее почти всех, потому что от него зависит их спасение. И Маштаков сразу расхотел кричать, запрещать разговаривать с ним таким тоном, он ощутил, как внутри у него все замерло, похолодело, и слова не сказал.

Самолеты пролетели просто так, дав всего пару коротких очередей, но облегчения не было. Потому что вдалеке снова слышался приближающийся гул, и Маштаков сразу понял, что теперь самолеты снижаются. А еще он понял, что снижаются они именно к ним. И страх, беспокойство, неуверенность прошли…

И он снова стал самим собой — Маштаковым Петром Григорьевичем, сержантом госбезопасности, выполняющим задание по эвакуации особо важного груза государственного значения.

Так спокойно он и встретил разрывы бомб, сброшенных на них…

1941 год, июнь, Москва

Телефонограмма (принята 30 июня 1941 года)

«Докладывает капитан госбезопасности Чеглаков.

Прошу сообщить товарищу наркому госбезопасности, что во исполнение его распоряжения номер… от… караваны были сформированы в следующем составе:

14 июня — 3 машины,

21 июня — 3 машины,

25 июня — 4 машины.

После этого формирование и отправка собранных материалов были невозможны вследствие вступления в город немецко-фашистских войск.

…В условиях, когда эвакуация документов и материальных ценностей была невозможна, мной было принято решение об устройстве пожара в здании НКВД, где могли остаться некоторые документы.

…Необходимо отметить, что по окончании пожара мной лично было проведено обследование горевшего здания. Осмотр проводился ночью в условиях нахождения в городе фашистских войск, что, возможно, сказалось на полноте осмотра, однако имею все основания утверждать, что документы уничтожены».

Пометка на документе (сделана вручную): По утверждению лица, представившегося особо уполномоченным по сбору и отправке документов и материальных ценностей, имеющих особо важное значение, капитаном госбезопасности Чеглаковым Р.Д., он звонил с почтового отделения населенного пункта, в котором шел бой с гитлеровскими войсками. Разговор шел с помехами и был прекращен без пояснений причин со стороны капитана Чеглакова.

Идентификация голоса капитана Чеглакова проводилась в условиях плохой слышимости и не может считаться подтвержденной.

Принято 30 июня 1941 г. в 03:17 по Москве.

1941 год, июль, Москва

Народному комиссару государственной безопасности СССР товарищу Меркулову Всеволоду Николаевичу о том, что никаких сведений о движении или местонахождении отправленных грузовиков, было сообщено только первого июля, ближе к вечеру.

Задержка была связана с тем, что, во-первых, надеялись получить хоть какие-то новые известия, во-вторых, конечно, боялись докладывать об исчезновении спецколонны с важным грузом. Война войной, а пропажа есть пропажа, и за это по головке не погладят. В общем, ждали до последнего, надеялись…

Бесполезно…

Оказалось, впрочем, что боялись напрасно. Реакция товарища Меркулова была совсем не такой, как предполагалось. Выслушал молча, уточнил, сколько времени прошло, была ли хоть какая-то информация, после того как капитан Чеглаков доложил об отправке спецколонны. Попросил подготовить справку по грузу, по срокам, по лицам, отправленным для его транспортировки, в общем, подробно, но в пределах обычного, без каких-либо дополнительных данных.

И, когда остался в кабинете один, вел себя точно так же спокойно. Будто ничего не случилось. Из кресла поднялся, стал ходить по кабинету, потом постоял немного у окна, снова походил, сел.

Народному комиссару внутренних дел товарищу Берии Лаврентию Павловичу позвонил только на следующий день ближе к полудню и предложил вместе пообедать. Берия предложил обедать у него. Меркулов согласился. Понимал, что у Берии теперь в сутках не двадцать четыре часа, а, пожалуй, все сорок восемь.

Обед, конечно, и не обед вовсе, а скорее производственное совещание, проходящее за обеденным столом и перемежаемое сменой блюд. Притом совещание неспешное, позволяющее хоть немного отдохнуть от вереницы событий и неожиданностей.

Берия слушал, не перебивая, а Всеволод Николаевич говорил кратко и по существу. Перед тем как излагать то одну, то другую позицию, подавал краткую «объективку» в двух-трех предложениях и дополнял изложенное в ней своими словами. Берия слушал внимательно, изредка задавая вопросы. При этом он одновременно водил карандашом по бумаге и делал какие-то пометки.

Выяснилось, однако, что спокойствие это было искусственным. Едва Меркулов закончил, Берия спросил почти нетерпеливо:

— Что же было отправлено в этих грузовиках?

Меркулов поморщился:

— Точных данных нет. До двадцать второго числа не передавали перечень, потому что шел интенсивный сбор всего, предназначенного к отправке в центр, и грузы формировали по мере поступления на пункт комплектования.

Он помолчал и продолжил с интонациями человека, который поясняет, надеясь на понимание:

— Мы были уверены, что успеем собрать и отправить все, что хотели. Я отдал распоряжение в некоторых случаях не задерживать процесс из-за регистрационных формальностей. Ну, а сейчас уже больше недели нет никаких известий оттуда, поэтому…

— Вообще никаких? Ни от кого? — спросил Берия спокойным тоном, которого опасались все, кто с ним работал, зная, что ничего хорошего это не сулит.

— Территория, где находилось управление, давно уже занята немецко-фашистскими войсками, и есть все основания полагать, что там все разгромлено. Нет никакой информации о том, кто уцелел, что из имущества и документации было спасено и где сейчас все это находится, — отчитался Меркулов, понимая, что ничего определенного и хорошего он не сказал.

— Это я и так знаю, — кивнул Берия. — Вы говорите, что этот капитан…

— Чеглаков, — подсказал Меркулов. — Капитан Чеглаков.

— Да! Этот капитан Чеглаков докладывал, что он отдал приказ о поджоге здании и проверил потом его состояние после пожара?

Меркулов поморщился:

— У нас нет даже уверенности в том, что звонок этот был от Чеглакова, не говоря уже о том, что…

Берия кивнул и не сказал ни слова. И по его молчанию Меркулов понял, что мысли текли к необходимости докладывать все Сталину, поёжился — хорошего мало — и постарался помочь.

— Вот, — положил Меркулов на стол очередной листок, — перечень поручений, отданных к исполнению в четырех управлениях, которые находятся в тех районах. Поручения были одни и те же, поэтому есть все основания предполагать, что все руководители так или иначе координировали свои шаги, особенно после начала боевых действий.

Берия взял в руки листок пробежал по нему взглядом, спросил:

— Ну, а каковы могут быть объемы материалов по всем перечисленным позициям?

— Поскольку нет никакой информации о степени исполнения поручений, невозможно дать даже самый приблизительный ответ, — признался Меркулов.

— Да, зачем он, этот ваш «приблизительный ответ»? — в голосе Берии прорвалось недовольство.

Меркулов не ответил, и Берия тоже молчал, уперевшись взглядом в лист бумаги. Потом поднялся, сделал несколько шагов от стола, а вернувшись, сказал уже иным тоном, решительным:

— Указания отдавались по вашей линии?

— Нет! — невольно поднялся Меркулов. — Тут такая закавыка получается, что отдавались они еще по линии НКВД, но после февральского разделения исполнение их в основном было возложено на НКГБ.

Берия недовольно мотнул головой.

Полгода назад, 3 февраля 1941 года, из народного комиссариата внутренних дел был выделен народный комиссариат государственной безопасности, которому и передали часть задач, прежде лежавших на НКВД. Оспаривать мудрость государственного решения, конечно, никому не приходило в голову, но на работу обоих ведомств это повлияло, и, как сейчас видел Берия, не всегда в лучшую сторону.

Докладывать об этом товарищу Сталину необходимо, понимал Берия, но сделать это надо так, чтобы последствия были хотя бы предсказуемыми, без ненужных оргвыводов, без снятий с постов. Идет война, и любое перемещение, особенно в этой сфере, создаст много проблем, и проблем долгосрочных. А дело надо делать, вопросы надо решать.

Но идти к вождю с таким обоснованием глупо. Просто глупо. Он это и слушать не станет. Значит, надо искать какое-то решение, которое покажет, что ошибки и недочеты стали следствием не довоенной неразберихи, а вызваны исключительно вероломным фашистским нападением.

Сзади кашлянул Меркулов:

— Товарищ Берия! Есть смысл ориентировать возникающие в тылу у немцев партизанские отряды на поиск информации об отправленных грузовиках. Это на самое первое время. Параллельно начать формирование спецгрупп, которые будут позднее заброшены в районы вероятного пребывания этих же грузовиков. Конечно, гарантий мало, но надежда остается.

— Надежда остается, — повторил Берия. — Надежда остается. Ну, хорошо. Сколько машин было загружено? Какие материалы и в каком объеме там находились? Кто персонально сопровождал транспорт? Каково было хотя бы самое общее направление движения? В конце концов, Всеволод Николаевич, мы должны иметь хотя бы самое общее представление о том, куда будем отправлять людей и для поисков чего именно.

Берия следил, как меняется лицо Меркулова, и понимал, что тот все переносит на разговор со Сталиным, и сам пытался представить реакцию вождя, когда ему будет доложено обо всем.

— Полагаю, Лаврентий Павлович, — заговорил Меркулов, — что товарищ Сталин уже знает по докладам военных, что там творится!

Берия молчал. Он прекрасно помнил первые часы и дни после того, как стало известно о гитлеровском вторжении. Сталин, Молотов, Берия, все они сидели, лишенные какой-либо информации. Ни находившийся в кабинете Сталина нарком обороны Тимошенко, ни генерал Жуков, недавно назначенный начальником Генштаба, ничего определенного сказать не могли, а их непрерывные и совершенно бесполезные звонки «по делам службы» только усиливали напряжение.

Первые часы и даже дни после нападения фашистской Германии показали полное отсутствие какой-либо координации и согласованности действий воинских соединений и подразделений. Между ними в эти дни то и дело рвалась обыкновенная телефонная связь, а использование нарочных в условиях, когда все перемешались и перемещались совершенно беспорядочно, а порой и бесцельно, было бессмысленным, поскольку нарочные порой просто не имели возможности отыскать адресата. Как следствие — штабы армий не знали, где находятся их дивизии и полки, не знали, как далеко продвинулись немцы и где именно.

Ну, значит, и сообщение о том, что потерялось несколько грузовиков, будет воспринято в общем потоке сообщений о неразберихе и — будем откровенны — панике.

Это уже кое-что серьезное, не просто рассуждения, а предложение к действиям.

— Это верно, — поощрил Берия Меркулова после минутных размышлений. — Давайте сделаем так: все-таки формально все шло по вашему наркомату, поэтому докладываете вы, а я вас поддержу.

Увидев тень сомнения, промелькнувшего на лице Меркулова, сказал жестче:

— Сказав «А», будет проще произносить остальные буквы, а задержку доклада сегодня еще можно объяснить тактическими соображениями, а завтра — нет.

Взял коротенькую паузу и добил:

— Вы должны понимать, как важно будет, кто и как об этом сообщит. Если Тимошенко хоть что-то узнает, он постарается свалить на вас все свои промахи и ошибки. А разбираться будет трудно. И, если придется разбираться — пойми меня правильно, Всеволод Николаевич, — мне придется быть к тебе слегка необъективным. И ты понимаешь причины.

Меркулов кивнул.

Как люди, уже давно работавшие вместе, они, конечно, хорошо знали сильные и слабые стороны друг друга, знали о большинстве промахов и ошибок, которые неизбежны в любой работе, и, следовательно, находили этим ошибкам и объяснения, и оправдания. Ну, а в такой обстановке ни о каком «понимании» речи быть не могло. Обоим было бы несладко.

— Я запишусь на прием к товарищу Сталину сразу, как вернусь к себе, — сказал Меркулов.

— Конечно, — кивнул Берия.

Позвони Меркулов сейчас из его кабинета, найдутся люди, которые подскажут товарищу Сталину, что звонок был после встречи с Берией. А если еще прибавить пару мелких деталей, то ход мыслей вождя можно направить в нужном направлении.

Нужном кому?

Тем, кто не прекращает интриговать даже в самые тяжелые часы.

Явившись к назначенному часу, Меркулов не удивился, увидев в кабинете Сталина Берию.

— Вы не возражаете, товарищ Меркулов, если Лаврентий Павлович будет участвовать в нашей беседе? — спросил Сталин и замер в позе ожидания, будто и не предполагал, какой ответ услышит, а потом удовлетворенно кивнул головой. — Пожалуйста, докладывайте. Какая у нас обстановка?

Меркулов докладывал обстоятельно, четко определив приоритеты и расставив акценты. Берия отметил про себя, что Меркулов ни разу не помянул панику и дезорганизацию, которые охватили в это время военных, хотя об этом они совсем недавно говорили, но потом увидел, как успешна стратегия наркома госбезопасности. Он выстроил доклад таким образом, что промахи, совершенные его сотрудниками, связаны и с неточностями распоряжений, шедших из наркомата, и с растерянностью, охватившей местные органы госбезопасности в условиях войны, а, точнее, вероломной агрессии.

Сталин, конечно, сразу же поправил Меркулова, сказав, что не знал о том, что в органах государственной безопасности работают такие маши-растеряши, но потом добавил, что еще больше его удивляет растерянность военных, которые имеют достаточно большой опыт ведения боевых действий в самых разных условиях — от монгольских степей до финских снегов.

Меркулов промолчал.

На вопрос Сталина, «какие меры предусматриваете», отвечать начал, одновременно выбирая из папки очередной листок:

— Первое, товарищ Сталин, это подготовка специальных групп, которые будут ориентированы исключительно на работу по обследованию лесных массивов на предполагаемых путях движения грузовиков. Второе — мы уже подготовили несколько агентов для заброски в тыл немцев, чтобы там начать розыск лиц, имевших отношение к формированию грузов. Группы в принципе готовы, а одна уже отправлена для выполнения заданий. Третье…

— Вы уверены, что сейчас эти люди смогут выполнять столь важную и точную работу? — перебил Сталин. — Немцы сейчас наверняка уделяют особое внимание полицейским мероприятиям, формированию отрядов изменников и предателей, которые готовы мстить советской власти, хватая и уничтожая не только честных людей, которых они знают лично, но и незнакомцев, которые особенно бросаются в глаза.

— Мы учитываем это, товарищ Сталин, — кивнул Меркулов. — По имеющейся информации, немцы пока еще не смогли взять обстановку под контроль и прекратить массовые передвижения населения, вызванные войной. Кроме того, люди, которых мы отправляем туда, подготовлены к такого рода возможностям и, в конце концов, товарищ Сталин…

Меркулов развел руками.

— Идет война, товарищ Сталин, и у меня нет никаких возможностей избежать жертв.

Сталин кивнул и повернулся к Берии:

— Сейчас езжайте и еще раз проверьте все наши возможности в этом смысле и продумайте, все ли учтено и подключено к делу.

Берия поднялся:

— Видимо, мы еще более тщательно продумаем, как тут можно использовать формирующиеся отряды населения оккупированных территорий.

Сталин повернулся к Меркулову:

— Ваше мнение, товарищ Меркулов?

Меркулов ответил после крохотной паузы:

— Боюсь, что эти отряды сейчас вряд ли могут принести пользу, поскольку мы всячески маскировали наши мероприятия. С другой же стороны, привлечение гражданского населения может породить слухи, которые активизируют деятельность контрразведывательных подразделений немцев.

— Фашистов! — автоматически уточнил Сталин.

Потом усмехнулся:

— Теперь можно спокойно возражать недавнему начальнику?

Меркулов до февраля сорок первого года был первым заместителем Берии в НКВД и начальником главного управления госбезопасности в составе комиссариата. Именно это вождь и имел в виду, товарищески пошутив.

А Берия, когда уже вышли из кабинета, сказал:

— Надо посмотреть, как задействованы местные возможности.

— Партизаны?

— Партизаны, партизаны…

1941 год, август, Белоруссия

Петя Миронов никогда не хотел быть начальником, потому что не любил ни командовать, ни наказывать. В сельской школе близ города Острына, что в Белоруссии, он преподавал математику и физику, и каждый раз, когда школьники отвечали неправильно, Петр Кириллович ругал в первую очередь не их, а себя. Если ученик не знает, значит, он, учитель, рассказывал плохо, неинтересно, упустил что-то! Оставлял ребят после уроков и рассказывал заново, добиваясь понимания, и радовался каждому успеху порой сильнее, чем сам школьник.

Скажи ему кто-то еще весной, как круто изменится его судьба, Миронов только рассмеялся бы: так не бывает. Может, и не бывает, а стало!

Только по прошествии нескольких недель, примерно в начале августа сорок первого года, учитель физики Петр Кириллович Миронов стал понимать, что война началась для него как-то незаметно, почти буднично.

То есть, конечно, ужас он пережил, как все в их селе.

И ужас пережил, и понял, что сейчас Красная армия их не спасет, не вылетят из-за пригорка кавалеристы, не застрочат пулеметы, не налетят истребители с красными звездами на крыльях, и не отступят фашистские орды. И не выдержали нервы у молодого учителя, когда кто-то крикнул, что надо бежать в лес, чтобы фашисты всех не постреляли сразу.

И бежал, как все, держа за руку Ванду Шилей, к которой уже в начале осени собирался слать сватов. Держал ее за руку, понимая, что только так может он сейчас ее защитить, только убегая, только пряча, только надеясь, что не найдут.

С собой несли только самое необходимое: какую-никакую одежонку да что-нибудь поесть. Кое-кто, правда, вел под уздцы лошадей, тащивших телеги, на которые успели накидать то, что попалось под руку из домашнего скарба, да снедь кое-какую. Все, что не вошло на телеги, отнесли за окраину, в рощицу, где обычно крутили первую любовь все деревенские парни и девчата, и попрятали, как смогли.

Унести не могли, а оставлять немцам не хотели.

По всему селу собирали оружие, какое только было, понимая, что немцы могут показаться в любой момент, а защитить себя они теперь могут только сами.

Немцев, правда, они видели издали, когда колонна грузовиков на большой скорости продвигалась на восток, и было до тех немцев метров триста, так что те их, вполне возможно, просто не заметили. Да что тут гадать: уходить надо, решил Миронов, и предложил резко повернуть на север, в сторону Литвы.

Он и сам не ожидал, что это предложение приведет к такому скандалу!

Казалось, в людях прорвалась какая-то даже не вторая, а третья, четвертая их сущность, в самых глубинах человеческих сокрытая! Сначала по одному, а потом все вместе, перебивая друг друга, стали спрашивать, когда будет привал. Кричали, ругались сквозь слезы, поминая или надумывая обиды многолетней давности, требовали, чтобы им дали воды и пищи. А у кого-то просто ноги уже стерлись от долгой ходьбы, да мало ли что…

Потом утихли, один за другим ослабевая от всего, что случилось, уселись, где придется, и замерли, будто ожидая конца жизни.

Миронов старался не смотреть по сторонам, опасаясь вызвать новый взрыв упреков по любому поводу, когда к нему подошел дед Рыгор, местный философ и «полный политический нигилист», как называл его секретарь районной парторганизации товарищ Голубев Матвей Матвеевич.

Откашлявшись, дед Рыгор сказал громко, чтобы все вокруг слышали:

— Ты, товарищ учитель, правильно кумекаешь: поворот делать надо, дорогу менять, чтобы не поймали нас, как зайцев. И вот что я спросить у тебя хочу: может, нам, действительно, как ты говоришь, к литовцам идти, если ты там хорошее место знаешь?

— Какое место? — удивился Миронов.

— Дак ить, нас тут не двое — пара с тобой, а человек сто, не меньше. Значит, всем надо есть-пить-спать, а это много места требует, понимаешь?

— Понимаю, — начал соображать Миронов. — Понимаю, но места такого я не знаю.

— Вот, и я к тому, — начал набирать силу дед Рыгор. — К литовцам оно, может, и хорошо, однако, особого мира у нас с ними не было, а сейчас время такое… тревожное… Лучше не рисковать. Тем более что среди нас и бабы, и дети — народ слабый, нежный. Потому предлагаю я идти туда.

Дед протянул руку почти туда, где совсем недавно проехали грузовики с немецкими солдатами.

— К фашистам, что ли? — удивленно влез в разговор кто-то из женщин. — Да, ты, дед…

Дед, однако, слушать ее не стал, только выставил ладошку, дескать, помолчи, и сокрушенно мотнул головой:

— Вот, говорил же: бабы — народ избалованный. Ты молчи и слушай, пока умные люди…

— Это ты-то «умный людь»? — продолжила было женщина.

Но теперь ее перебил уже Миронов:

— Погодите! В самом деле, нам не спорить надо, а делать что-то, — пояснил он и повернулся к деду. — У вас, Рыгор — простите, не знаю, как по батюшке, — есть такое место?

— Да, я уж привык без «батюшки», — усмехнулся дед Рыгор. — А место такое есть, чего же… Идти, правда, далеко, но зато там такие леса, что целую армию можно сховать, а не только нашу компанию.

И, повертев головой по сторонам, высказал то, что было, наверное, на душе у каждого:

— Нам бы сейчас немцу на глаза не попасть, а там уж разберемся.

До леса, о котором говорил дед, дошли только к утру третьего дня. Шли всю ночь, днем двигались короткими бросками, осматриваясь по сторонам. На привалах сбивались маленькими группками человека по два-три, семьями. Да, и понятно: делиться куском хлеба никто не спешил. Самим бы, худо-бедно, перекусить.

По дороге постоянно встречали таких же людей, убегающих от беды и не понимающих, куда бегут. Попадались группы человек по двадцать-тридцать, попадались и одиночки.

Тогда же, по пути в «огромадный лес», обещанный Рыгором, встретили и врагов. Кто они были — шпионы, диверсанты или просто должны были создавать панику, — так и не узнали. Некогда было раздумывать.

Встретили их на обочине дороги, обходящей огромное поле неубранной пшеницы. Трое — мужчина, женщина и девочка лет четырех с небольшим. На ходу, не останавливаясь, поглотили их своей непрерывно двигающейся массой, увлекли за собой, по дороге стараясь хоть немного подкормить, да и вообще помочь чем возможно.

Историю выслушали обычную для тех времен: москвичи, отправились в гости к другу, который учительствовал где-то возле Бреста. Должны были приехать в воскресенье ближе к вечеру, да повезло: о начале войны узнали километрах в шестидесяти. Там и застряли — ни туда, ни обратно. Были под бомбежкой, мужчина пострадал, хотя вроде и не ранен. «Конфузия называется», — подсказал все тот же Рыгор. «Контузия», хотел поправить Миронов, но промолчал — показалось неуместным.

Говорила женщина, мужчина иногда вставлял фразы, чаще — только слова, и смотрел по сторонам с затаенной просьбой: не обращайте внимания, это все нервы. И люди, изможденные неизвестностью и ожиданием, понимали, слушали, кивая головами. Впечатление усиливало ее московское «аканье», происхождение которого в белорусской провинции почему-то вызывало сочувствие и доверие.

Миронов стоял неподалеку, стараясь не оказаться в центре внимания в такой неподходящий момент, слушал и думал, как много людей сейчас, летом, оказалось совсем, как эта семья, вдалеке от родного дома и неизвестно надолго ли.

Остановились ненадолго, разбежались в разные стороны — бабы налево, мужики направо.

Миронов стоял и как-то рассеянно думал о будущем. Думал и никак не мог себе его представить. Наверное, потому что не знал, куда же они идут и придут ли туда?

— Что-то тут не так, — раздалось вдруг тихо почти над самым его ухом.

Он повернул голову: рядом стоял Герасим Зарембо, сельский конюх, который говорил мало и редко.

— Что «не так»? — спросил Миронов.

Однако Зарембо уже входил в центр событий, стараясь никому не мешать, присел рядом с девочкой, протянул ей кусочек сахара.

Видимо, у конюха всегда сахар с собой, мысленно усмехнулся Миронов.

А Зарембо положил ладонь на голову девочке, неожиданно нежно погладил ее, посадил себе на колено и тем же тихим голосом спросил:

— А это кто?

— Це мамо, а це тэту, — на самом обыкновенном местном говоре ответила девочка, которая, если верить «родителям», всю свою жизнь провела в центре Москвы.

Потом только выяснилось, что ей обещали конфету и куклу с закрывающимися глазами, если она пойдет с добрыми «дядей и тетей».

Тех даже и допрашивать не стали. Еле-еле утихомирили разбушевавшихся агентов, которые кричали, что во всем надо разобраться, требовали доставить их в Минск. Отряд неожиданно и молниеносно разделился на три части. Одни требовали «не спешить и разобраться во всем», другие требовали «немедля арестовать», а третьи, которых было больше других, стояли, молча, поводя глазами то в одну, то в другую сторону.

Спор прекратил Герасим Зарембо. Он и двое пареньков подошли к продолжавшим бушевать мужчине и женщине, взяли их под руки. Молча. Мужчина упал, забился на земле, колотя ногами во все стороны. Женщина молчала. Потом, когда мужчину подняли с земли и понесли в лесок, пошла за ним. Сперва шагала медленно, потом ускорила шаг, обогнала всех.

Через несколько минут раздались выстрелы.

Было и страшно, и противно. Долго все шли молча, стараясь не глядеть друг на друга.

Ближе к ночи вошли в большой лес.

Миронов такого не видал никогда. Деревьев обычных, которых было много в каждом лесу, тут почти и не было. Все больше какие-то прежде невиданные, грузные, вроде искореженные, оседающие под тяжестью веток и листвы.

Только сейчас Миронов осознал, что животные встречаются тут чаще, чем в лесах, где ему приходилось бывать прежде, и ведут они себя спокойно, не убегая, увидев людей. Странные животные, странный лес, подумал Миронов, и, увидев приближающегося деда Рыгора, спросил:

— Это куда ты нас привел, в какое царство?

Тот довольно ухмыльнулся:

— Нравится? Тута прежде, понимаешь, все императоры да цари охотились. Место заповедное. В прежние-то времена даже одному-единственному сюда войти вряд получилось бы, а сегодня, вишь ты, таким табором вошли, и все ничего. Война, — развел он руками. — А место это называется Беловежская Пуща. Место тихое.

Разговаривая с Мироновым, дед присел, и Миронов расположился рядом. Дед Рыгор сноровисто скрутил «козью ножку», закурил, продолжил:

— Я так кумекаю, что след наш вряд ли кто заметит. Уж больно много тут и машин прошло, и танков, да и людей много прошло, так что следом больше, следом меньше — никто и не подумает нас искать.

— Это ты говоришь, чтобы я меньше боялся? — невесело усмехнулся Миронов.

— Боится, парень, любой человек, если он нормальный и на голову не больной, — спокойно пояснил дед. — Тут о другом дело. Тут проще схорониться так, чтобы никто не нашел, отсидеться, пока там все…

И замолчал.

— Пока не кончится? — спросил Миронов.

— Ну… да…

Отвечал дед Рыгор неохотно, и видно было, что он тоже не очень понимает, что будет дальше.

Да, он этого и не скрывал:

— Ты видел, сколько германцев тут, сколько машин у них, сколько пушек, сколько танков? Ты у нас столько видел хоть раз?

Миронов хотел возразить, сказать, что ни он, ни дед Рыгор на парадах не бывали, и не могут знать, сколько танков у советской власти, но понял, что такой ответ никому не нужен, даже ему самому. Потому что главный вопрос, если не врать себе, звучит так: сможет ли Красная армия остановить немцев и начать свое наступление?

И знал Петр Миронов, что ответа этого пока не знает никто, включая и товарища Сталина в Кремле, в самом сердце Родины.

Помолчали, потом дед Рыгор, докурив, поднялся и сказал:

— Вы тут располагайтесь, а я прогуляюсь трохи. Дружок у меня тут живет. Давно не виделись, — и, пройдя шагов двадцать, исчез в кустарнике, двинувшись в лес.

Вернулся дед, когда уже рассветало. Привел корову и лошадь, тащившую телегу, загруженную мешками с мукой и картошкой, и передал совет «дружка» — сидеть тихо:

— Немцев вроде нет, а днем лучше никуда не выглядывать.

Позднее дед собрал несколько человек, отбирая по признакам, ведомым ему одному. Из мешка, висевшего за спиной, он вытащил четверть, заполненную мутноватой жидкостью, внешний вид которой отозвался и тоской, и радостью в душе большинства мужиков, и большой шмат сала.

Радостью — потому что вот она, родная, а тоской — неведомо, когда сами ее выгоним из свеклы или, дай бог, из пшена. Правда, никто и слова не промолвил.

Кто-то быстренько организовал кружки, кто-то мигом напластал сало, лук и хлеб — выпили.

Дед Рыгор сразу же взялся за бутыль:

— Чтобы между первой и второй пуля не пролетела!

Однако после «второй» бутыль плотно заткнул туго свернутой бумажкой и отставил в сторону:

— Докладываю!

И бодро, правда, то и дело отвлекаясь на подробности, начал обрисовывать обстановку. Обстановка была — хуже некуда. Немцы, казалось, ушли далеко вперед, однако выяснилось, что это были передовые отряды, преследующие Красную армию и добивающие ее.

Вчера после обеда прибыл отряд во главе с лейтенантом, человек сорок. Расположились в селе. До хутора, где жил приятель Рыгора, они не дошли, но, судя по всему, скоро доберутся.

— Ну, пришли, и что? — задал вопрос кто-то из слушателей.

— Ну, как «что»? — дед Рыгор вздохнул. — Трех мальцов еврейчиков застрелили.

— Как «застрелили»? — автоматически удивился вопрошавший.

— А так — пулями. Баба моего товарища, как увидела это, домой побежала. Считай, не меньше версты пробежала, — сдавленным голосом выговорил Рыгор и замолчал.

По его разумению, само то, что баба пробежала версту, уже говорило о том ужасе, который охватил людей.

Потом таким же голосом продолжил:

— Говорят, еще много стреляли.

«Отчет» свой он закончил позже, но решение уже было ясно всем: выходить из лесу нельзя. Надо каждый миг быть готовым защищать свои жизни.

Так, в июне тысяча девятьсот сорок первого года возник партизанский отряд. Тогда, правда, они и названия такого не слыхали, и делать ничего не умели. Это уж потом жизнь научила.

Да и не жизнь — война…

Учились быстро, без шпаргалок, до всего доходили своим умом. Тут ведь были и браконьеры, и контрабандисты, и другие люди, не только землю пахавшие.

Учились быстро, потому что хороших вестей было мало, а в отряде, раз уж складывался он из жителей села, были и русские, и поляки, и белорусы, и евреи. Из тех, кому идти-то некуда. Главное — евреи, конечно. Все понимали, что их-то сразу стрелять будут, не раздумывая. Вот беда людям…

Первую операцию провели, узнав, что в селе неподалеку свирепствует староста — бывший баянист, желанный гость на всех днях рождения, свадьбах и других праздниках. Назначенный немцами, он сразу же стал выполнять указания ретиво и споро. Набрал полицаев, составил список родственников тех, кто был призван в Красную армию, тех, кто учился в крупных городах, тех, кто был заметен по школьным делам или помощи колхозу.

Все задания по сбору продуктов староста и его подручные выполняли так, что и самим еще оставалось, поэтому жили, не бедствуя. Да, и черт бы с ним, но проснулось в старосте сладострастие, стал он охотиться на девчонок лет пятнадцати. Откровенно звал в гости, грозил донести немцам, а на вопрос «о чем донесешь» ухмылялся:

— Посля узнаешь.

Все вроде просто грозил, но, когда первую девчонку изнасиловал, Миронов принял решение наказать гада. От казни отказался, пояснив:

— Мы через него, через наказание попробуем урезонить других, кто с немцами сотрудничает. Уберем одного — поставят другого, а селян могут и наказать. Так что выигрыш у нас будет куцый, ущербный. А накажем — дадим всем понять, что немцы тут невечно, а народ все помнит.

Старосту выкрали ночью, утащили за село на опушку леса. Все делали молча, и это действовало пуще всяких слов. Украденный, в рот которому запихали его же собственную портянку, мычал, извивался, старался вырваться.

Когда его оттащили далеко, когда стало понятно, что случайные люди его не услышат, Миронов велел:

— Раздевайте гада.

Раздетый догола староста был заново перевязан веревками. В темноте он и не знал, что сразу за ним находится муравейник.

Перевязывали его дед Рыгор и Герасим Зарембо, перевязывали умело и мудрено, так, что, когда старосту усадили задом в муравейник, а между колен воткнули косу, он мог только водить руками вверх-вниз, перерезая веревки.

Миронов наклонился к старосте, говорил тихо, почти на ухо:

— Ты, давай спеши: светать начнет, увидят тебя люди голого да с искусанным задом — уважать перестанут. Нам еще далеко идти, но имей в виду — если что, снова придем, но тогда уже косу тебе не между ног засунем, а в самый зад. А с косой в заднице долго не живут, я думаю.

А сам на всем пути возвращения в отряд удивлялся: ему ни на миг не было жалко старосту, посаженного в муравейник.

Петр Миронов стал командиром отряда будто случайно, а, с другой стороны, иначе и быть не могло: так хорошо умел он все увидеть, оценить и предвидеть. И обозы отбивали, и молодежь, согнанную для отправки в Германию, освобождали, и даже две колонны пленных отбили.

Правда, Миронов да и все остальные понимали, что живут и действуют они вслепую, как котята. И, как только немец главные дела сделает, так и на них навалится. И надо бы хоть какую помощь получить. Рацию бы, лекарства, бинты, а еще важнее оружие и взрывчатку, да как связаться, как сообщить, что сражаются тут с немцами простые люди!

Тревожное состояние длилось довольно долго, до тех пор пока в конце августа Евген Щербича, стоявший в дозоре, позвал его «трохи прогуляться».

Миронов возмутился: как посмел пост оставить, но Евген ухватил его за рукав и волок дальше.

Только отведя шагов на пятнадцать, сказал негромко:

— Так, Андрей там это… охраняет…

— Почему один? — спросил Миронов, и Щербич удивленно ответил:

— Так, не в отряд же их вести? Мало ли? Если, к слову сказать, шпионы, так, мы их тут прямо и того…

Все выяснилось, когда подошли к посту. Там в самом деле под прицелом дробовика, с которым стоял на посту напарник Щербича, сидели и мирно переговаривались трое. Один из них все тот же товарищ Голубев Матвей Матвеевич, двух других видел на разных совещаниях.

Голубев представился: представитель руководства партизанского движения, товарищи со мной. Для координации. Задачи стоят большие, разрозненными силами не решить, надо объединяться.

— О тебе мы, товарищ Миронов, слышали, — перешел Голубев к важному. — В Беловежской-то Пуще, кроме твоего отряда, и нет никого более, так что, сам понимаешь. Хотя, честно тебе скажу, до сего момента сомневался. По фамилии-то, конечно, ты один, а по сути, думаю, не может такого быть! Ты же учитель, а не офицер, в армии-то не служил, поди?

Миронову почему-то такая откровенность не понравилась, не содействовала она, не соответствовала обстановке.

Раньше промолчал бы, а теперь перебил:

— Точно, учитель. Так что, ты, товарищ Голубев, мне оценки не ставь, не нужно. Ты нам медикаменты дай, оружие, а главное — рацию.

Голубев удивленно смотрел на Миронова, спросил недоверчиво:

— Ты чего тут командуешь, Миронов?

Но Миронов и ухом не повел:

— Я тут командую потому, что меня народ поставил и слушает, а тебя мы давно не видели и знать не знаем, кто ты такой.

И говорил Миронов спокойно, без крика, будто рассуждая вслух, как делал это на уроке, помогая ученику решить трудную задачку.

Голубев не унимался:

— Ты тут из себя начальника не строй! Тоже мне — кочка на ровном месте! Тебе приказ дан, и ты его выполняй, ясно?

Миронову спор надоел:

— Ты, Голубев, зачем пришел? Мы с немцем боремся. Боремся, как умеем. А ты чего хочешь? Чтобы мы это прекратили? Это так ты товарища Сталина понял, а?

Голубев вскочил, кровь стремительно отлила от его лица, вмиг изменившегося до нездоровой желтизны.

Миронов как ни в чем не бывало продолжил:

— Нам тут листовка попалась с его речью, так что мы трохи грамотные и линию партии понимаем в меру своего разумения.

Голубев все так же, молча, повернулся к тем, кто пришел вместе с ним, до этой поры не проронившим ни слова. Наверное, ожидал поддержки, но не получил ее, хотя после короткой паузы один из сопровождавших все-таки поинтересовался:

— Значит, тебя, товарищ Миронов, приказ Москвы не касается, и выполнять его ты не намерен?

И говорил, будто не задает вопрос, а просто отмечает факт.

Миронов неспешно закончил свертывать цигарку, закурил, пыхнул пару раз, потом заговорил:

— Ты, товарищ незнаюкак, никакого приказа мне не передавал, а тебя мне и слушать не хочется. Какой ты мне начальник, сам посуди. А слова товарища Сталина всем нам хорошо известны, и вот за их выполнение я хоть перед кем отчитаюсь со своими товарищами.

Затянулся еще раз, нарочито, картинно выпустил дым и уточнил:

— Отчитаюсь перед кем надо, когда время придет.

Голубев вскочил, снова хотел закричать, но тут будто из-за кулис появился дед Рыгор, будничным тоном спросивший:

— А вы, товарищи, идите-ка перекусить с дороги.

Увидев его, Голубев будто обессилел: уж, если Рыгор тут командует, значит…

Впрочем, обедали гости с удовольствием, вставая из-за стола, поблагодарили за хлеб-соль, но на прощание Голубев сказал уже спокойным тоном, даже, пожалуй, веселым:

— Ты, Миронов, политически безграмотен все-таки. Хотя, с другой стороны, что с тебя взять… учитель… выше головы-то не прыгнешь…

И улыбнулся многообещающе.

1941 год, сентябрь, Белоруссия

Майор Оверат стоял возле высокого окна, выходящего в парк. Жухлая листва деревьев и серое небо, казалось, опускающееся все ниже, не улучшали настроения, однако сейчас майору они были безразличны. Он курил, стряхивая пепел в массивную пепельницу, стоящую на подоконнике, и со стороны могло показаться, что курение в данный момент — единственное занятие, достойное внимания майора, однако Оверат почти не обращал внимания на сигарету, уже давно выкурив свою норму — две трети крепчайшего «Каро».

Погасив сигарету, он вернулся к столу и вновь взял в руки лист бумаги, лежавший в самом центре, и начал читать.

Он делал это уже в третий раз, и вопросов возникало все больше, а ответов не было. Тем важнее было прочесть письмо заново.

«Господин майор! Выполняя возложенные на меня обязанности, я на протяжении двух месяцев изучаю обстановку в указанном Вами регионе и теперь хотел бы сообщить Вам о некоторых выводах, к которым пришел».

«Выводы, к которым я пришел»!!! Какая наглость! Этот мальчишка позволяет себе чересчур много! Оверат бросил письмо на стол и откинулся на спинку кресла, будто отдаляясь от стола, на который письмо снова легло.

Автор письма — лейтенант Людвиг Зайенгер — по возрасту недалеко ушел от тех самых отчаянных молодых лейтенантов, которые весело шли на передовую, но по своему положению…

Именно это заставляло Оверата задумываться над каждым словом письма, полученного сегодня утром.

В личном деле Зайенгера, которое Оверат просмотрел уже несколько раз, было не так уж много интересного, однако некоторая информация, которую майору сообщили его друзья в Берлине, заставляла его искать даже в привычных сухих фразах скрытый смысл, который предупреждал бы об опасностях.

А в том, что Зайенгер несет в себе опасность, Оверат не сомневался.

Ходили упорные слухи, будто капитан первого ранга Вильгельм Канарис, который возглавил в январе 1935 года абвер — военную разведку и контрразведку Германии, — в числе первых людей, составивших его рабочее окружение, пригласил капитана первого ранга Юлиуса Зайенгера — отца этого самого нахального лейтенанта.

Канарис, встав во главе абвера, поначалу стал исправлять положение, созданное его предшественником капитаном 2-го ранга Конрадом Патцигом.

По его мнению, гестапо и службы безопасности в целом составляли «мясники» и «торговцы», которые были основой гитлеровской партии. В беседах со своими сотрудниками он довольно часто отпускал иронические замечания в адрес фюрера, часто поминая его воинское звание ефрейтора. Как офицер флота, Патциг считал себя обязанным вступать в конфликт с нацистами по любому поводу, уверяя, что «политики» никогда не смогут понять офицеров — людей части, а тем более возродить военную мощь Германии. И, что было естественно, вскоре обнаружил негласную, но значительную поддержку и от флота, и от армии.

Армия и флот, и весь офицерский корпус в целом считали себя неотъемлемой частью германской армии, униженной условиями Версальского договора, а потому тоже не испытывали особенной любви к крепким парням в коричневой форме. Конфликты возникали постоянно и со временем стали стилем Патцига, однако вскоре выяснилось, что эти парни не только крепки, но и сплоченны.

Гитлер не стал разбираться в происходящем, поскольку уже давно определил свои симпатии и просто сменил руководителя военной разведки.

Главное управление имперской безопасности возглавил Рейнхард Гейдрих, которого сам Гитлер называл образцом арийца, а это награда повыше многих иных! Во главу абвера же был назначен капитан цур зее Вильгельм Канарис. Никто не мог сказать определенно, был ли в этом некий хитроумный план, но многие сразу отметили, что Гейдрих когда-то начинал службу на крейсере «Берлин», где старшим офицером был именно Канарис.

Два морских офицера предпочли, видимо, создать впечатление достигнутого мира и сотрудничества, и вскоре появился документ, разграничивший полномочия абвера и гестапо — тайной государственной полиции.

Однако в реальности Гейдрих не собирался делиться мощью секретной службы Третьего рейха, и борьба продолжалась.

В конце 1936 года в помещениях, где располагался абвер, были обнаружены подслушивающие приборы, которые, по заключению специалистов, были установлены людьми рейхсфюрера СС Гиммлера. Канарис, взяв под мышку папку с бумагами, подтверждающими это, позвонил Гейдриху и сообщил, что готовится идти к фюреру, который прямо скажет, нужен ли ему абвер и в чем он, абвер, виноват, если с ним так обращаются.

Гейдрих понял угрозу Канариса и пообещал наказать виновных, не вынося конфликт на суд общественности и государственного руководства. Понял и Канарис угрозу Гейдриха, и капитан первого ранга Юлиус Зайенгер, тот самый человек, который сумел раскрыть заговор и добраться до его подробностей, был отправлен в Америку с особым заданием. Вместе с ним, естественно, отбыла и его семья, включая и сына.

Вскоре о таком решении стало известно Гитлеру, и он, не желая ссориться с военными, пригласил и Гейдриха, и Канариса, заставил их признаться друг другу в искреннем желании сотрудничать на благо рейха и забыть все обиды.

Гейдрих пообещал, и Зайенгер-младший приехал в Германию. Впрочем, приехал ненадолго и лишь для того, чтобы встретиться с Канарисом, после чего отбыл в Америку. Вернувшись в начале 1941 года, он некоторое время провел в центральном аппарате абвера, а уже в марте оказался под командованием майора Оверата.

Понятно, думал Оверат, что у мальчишки высокие покровители, и быть спокойным, когда этот «малыш» крутится рядом, становилось невозможным, как невозможно было предугадать направление опасности.

Как сейчас, например. Ведь все, изложенное в письме, вполне можно было сообщить в личной беседе, а лейтенант настрочил целое письмо. Оверат находил этому только одно серьезное объяснение: Зайенгер хотел, чтобы об этом письме узнало как можно больше людей.

Теперь, когда он этого добился, письмо могло быть истолковано по-разному, и Оверат снова уставился в текст.

«Присутствуя на допросах русских командиров и комиссаров, я заметил, что, несмотря на плен они в большинстве своем категорически отказываются от вербовки, оставаясь уверенными в конечной победе большевиков. То сравнительно небольшое количество пленных, которые согласились стать агентами абвера, отличаются довольно невысокими моральными и боевыми качествами».

Оверат положил письмо на стол и откинулся в кресле.

И все-таки, этот Зайенгер, кто он? Провокатор или карьерист? В любом случае это хитрый сукин сын, втягивающий его, майора Оверата, в свою интригу, а в том, что интрига есть, Оверат не сомневался.

Мальчишке легко рассуждать, подумал Оверат, его в любом случае вытащит отец, придумав какую-нибудь отговорку о юношеском понимании патриотического долга, которое оказалось сильнее слов приказа. В конце концов, лейтенант Зайенгер ведь никакого приказа не нарушает, а если и было нарушение, то его санкционировал майор Оверат, непосредственный начальник юноши.

Оверат усмехнулся, живо представив картинку умиленной беседы в кабинете Канариса, и потянулся было к сигарете, но остановил себя и отошел за шкаф, где на небольшом столике было все для приготовления кофе.

Эта процедура всегда успокаивала Оверата, мысленно возвращая его в детство, домой, где мама утром готовила кофе для всей семьи, а маленький Арнольд, взобравшись на стул, вертел ручку кофейной мельницы, укрепленной на стенке кухни. Мельницу эту, как говорила мама, установил на этом месте еще его дедушка, бравый полковник фон Вишневски, служивший под началом великого Мольтке, и каждый раз, прикасаясь к ручке мельницы своей ладошкой, мальчик соприкасался с величием германской армии!

Сейчас, правда, у него в руках была другая мельница, да и представления о величии германской армии приобрели другую форму, но зато теперь приходило спокойствие, позволявшее на все смотреть отстраненно, будто издалека.

Когда комната наполнилась ароматом кофе, Оверат понял, что не сможет отказаться от сигареты, и, переплетая кофе с табачными затяжками, он в самом деле увидел в письме Зайенгера что-то другое. Что именно, он пока не мог сказать даже себе, но это новое ощущалось.

Теперь, понял он, следует немного прогуляться, чтобы мысли ощутили одиночество и сами пришли в необходимый порядок, не подчиняясь его, майора Оверата, настроению.

Он не удивился, когда это произошло, когда появились новое понимание и мысли о том, что и как следует делать.

Входя в кабинет, приказал вызвать лейтенанта Зайенгера как можно скорее.

Пришедшего через полчаса лейтенанта встретил стоя у окна, специально рассчитав так, чтобы не приглашать мальчишку сесть.

— Я вижу, лейтенант, что вы прекрасно подготовились к русской кампании, — спокойно и, пожалуй, приветливо начал Оверат.

Выждал паузу, наблюдая за несколько удивленным выражением лица Зайенгера, поправился:

— Или я неправильно вас понял, Зайенгер?

Удивление не покидало лица собеседника, он хотел о чем-то спросить, но майор и не думал останавливаться.

— Получив от вас это, — Оверат неопределенно мотнул головой куда-то в пространство, — я подумал, что вы решили пошутить в стиле Татьяны Лариной. Вы слышали о русском поэте и писателе Пушкине? В его поэме Татьяна Ларина, дочь дворянина, пишет любовное послание Евгению Онегину. Не слышали?

Оверат неторопливо вытащил сигарету.

— Жаль. Я-то уж обрадовался и вашему чувству юмора, и особенно вашим познаниям в области русской души.

Зайенгер, до этого стоявший напряженно, расслабился и слегка улыбнулся:

— Господин майор, я тяготею скорее к американской культуре, чем к славянской.

Оверат понимающе повел головой:

— Вы, кажется, довольно долго жили там, лейтенант. Насколько я знаю, преимущественный образ жизни американцев — игра. Это так?

Зайенгер уже совсем успокоился:

— У меня создалось впечатление, господин майор, что американцы весьма прагматичны и очень четко делят время на ту часть, которую у них забирает бизнес, и ту, которую они оставляют себе. И в этом смысле игра — способ отдыха. Американцы вполне могут отправиться на игру всей семьей, включая…

И тут Оверат почти закричал:

— Черт с ними, с этими американцами! Что за игры придумали вы, Зайенгер? Вы не хотите, надеюсь, назначить мне свидание?

Зайенгер стремительно покраснел:

— Господин майор…

Оверат шлепнул ладонью по столу, выпрямился и прошипел:

— Молчите, Зайенгер! Не смейте перебивать меня!

Подошел вплотную:

— Что вы о себе возомнили?

Зайенгер, дождавшись крохотной паузы, сказал с нарочито спокойным видом:

— Не составит большого труда, господин майор, выяснить, кто из нас прав, изложив суть дела в рапортах…

Он замолчал, ожидая, что Оверат начнет задавать вопросы, но тот снова вернулся к сигарете, закурил, потом подошел к окну.

Дождавшись, когда тишина начнет давить, майор прервал ее вопросом:

— Вы всерьез полагаете, что кто-то будет вас защищать, узнав, что вы осуждаете решение фюрера о стратегии восточной кампании?

Зайенгер немного смутился, но ответил все тем же ровным голосом:

— Достаточно будет сказать, что вы просто выдернули фразу из контекста, господин майор.

Снова нависла тишина, но длилась она недолго. Оверат решил, что если нельзя уничтожить этого мальчишку, то надо приоткрыть ему крохотную лазейку:

— Зайенгер, вы молоды и в принципе у вас хорошие перспективы, но есть вещи, которые не даются учебой в самых лучших университетах, а постигаются на своей шкуре в ежедневных трудах. В трудах, Зайенгер, а не в размышлениях.

Теперь майор вернулся к сигарете надолго и продолжил только после того, как затушил ее.

— О чем это я?.. Ах, да…

Он вернулся к столу:

— О ваших теоретических построениях. Зайенгер, все было бы именно так, как сказали вы, если бы не одна неточность. Только одна, но важная.

Майор Оверат неторопливо отправился к кофейному столику, насыпал зерна в мельницу и начал молоть.

— Все было бы хорошо, все было бы в вашу пользу, если бы вы обратились ко мне с рапортом, а не с письмом.

Он высыпал смолотый кофе в кофейник и снизошел до лейтенанта:

— Понимаете разницу?

И, увидев непроизвольное движение того «не понимаю», закончил партию так, как и планировал:

— Все, что я сейчас могу для вас сделать, это разрешение перенести все, что написано в письме в рапорт. Это все в данный момент. Ступайте.

И, когда Зайенгер потянулся к дверной ручке, выпустил последнюю стрелу:

— Ваши советчики иногда просто не вникают в суть происходящего.

Эту фразу он продумал несколько раз. Начни Зайенгер возражать, майор засомневался бы. Промолчи он безучастно — тоже. Но Зайенгер непроизвольно повернулся к нему с таким видом, будто хотел спросить, «откуда вы это знаете, господин майор», что все стало ясно.

Подтвердилось это через два часа, когда уже темнело, и Зайенгер пришел с рапортом. Отдав его, спросил разрешения идти, но был остановлен тихим, почти дружелюбным голосом Оверата:

— Полно вам, лейтенант, не считайте, что только вы всей душой болеете за победу германского оружия! Садитесь! Хотите кофе!

И, не дожидаясь ответа, попросил:

— Пока я готовлю кофе, повторите тезисно то, что хотели сказать. Бумагу вашу, — усмехнулся Оверат, — я прочел, но живую речь воспринимаю лучше.

Выслушал внимательно, потом еще несколько минут пытал вопросами, после чего сделал то, что было главным сегодня.

— Урок, который вам следует извлечь сегодня, мой дорогой лейтенант, таков: предлагая вышестоящему начальнику совместную игру, помните, что у него может не быть таких высоких покровителей и ваша восхитительная идея может показаться провокацией.

Майор слегка подался вперед, вгляделся в глаза Зайенгера:

— Понимаете меня? Понимаете. Теперь выкладывайте главное в той последовательности, которая была вам рекомендована.

Выслушав, встал, дождался, пока поднимется Зайенгер, подошел к нему вплотную и проговорил тихим голосом, глядя прямо в переносицу замершего лейтенанта:

— Запоминайте!

И, завершив энергичную, но весьма краткую речь, сказал, снова с усмешкой:

— Помните главное: человеку всегда кажется, что времени у него много, но лениться нам некогда. Леность — грех.

1941 год, октябрь, Москва

Совещание проводил Меркулов, но все ожидали, что в любой момент войдет Берия: уж больно важен вопрос.

Всеволод Николаевич сразу задал тон совещанию, осадив секретаря партячейки одного из управлений Филимонова, который начал с трескучих фраз о «тяжелейшем моменте» и «небывалой задаче»:

— Момент, каким бы трудным он ни был, требует дел, а не причитаний!

Обвел всех взглядом и продолжил:

— Прошу всех высказываться только по существу, без лирики и демагогии. Лопатин, начинайте!

Старший лейтенант Ломакин поднялся, провел пальцами под ремнем, поправляя гимнастерку, откашлялся. Докладывал спокойно и обстоятельно: подбор людей продолжается, случаются задержки по времени, но это совершенно естественно, поскольку военные дорожат каждым человеком, а посему стараются как можно скорее проверять сведения, сообщенные теми, кто вышел из окружения, и сразу же включают этих людей в состав формирующихся частей.

Филимонов перебил:

— По имеющимся у меня сведениям, вы, старлей, сообщили в целом о таком числе выявленных вами возможных членов спецгрупп, что их хватило бы на сотню групп, а вы по-прежнему не докладываете о выполнении задания, — Филимонов обвел всех взглядом. — Это, знаете ли, наводит на мысли…

Пауза наступила неприятная.

Прервал ее Меркулов:

— Вы, Филимонов, считаете, что группа Ломакина занимается саботажем? Я правильно вас понял?

Филимонов, довольный тем, что снова оказался в центре внимания, повернул лицо к Меркулову, бодро поднялся и начал:

— Я, Всеволод Николаевич, сказал о том, что затяжка времени группой старшего лейтенанта Ломакина в данный момент времени, в данных обстоятельствах мешает нашему общему делу.

Меркулов уже начал подниматься со своего стула, когда от двери раздался голос Берии:

— Ну, что же, товарищ Филимонов, возможно, руководство в самом деле упустило из-под контроля работу группы товарища Ломакина. К сожалению, промахи в работе могут быть у любого человека, следовательно, они могут появиться и у группы лиц. Вы совершенно правы.

Все знали, что с того момента, когда был создан Государственный Комитет Обороны, а произошло это тридцатого июня, Берия занимался вопросами работы наркомата внутренних дел только в отношении самых важных дел, непосредственно касавшихся ГКО.

Появление его на, казалось бы, рядовом совещании, которых в день бывало до десятка, могло означать только одно: вопрос отнесен к числу важнейших!

— В чем конкретно, товарищ Филимонов, вы видите промахи товарища Ломакина?

— Я считаю, товарищ Берия, что работать следует быстрее и результативнее, — проговорил Филимонов и замолчал.

Берия не спеша прошел от двери, где он продолжал стоять еще некоторое время, взял стул, стоявший у стены, поставил его рядом со стулом, на котором сидел Меркулов, уселся. Но не сразу. Еще немного поерзал, то ли устраиваясь удобнее, то ли намеренно обостряя ситуацию.

— Что вы молчите, товарищ Филимонов? — спросил он вдруг, будто опомнившись. — Мы ждем.

— Видите ли, товарищ Берия…

Филимонов развел руками.

— Дело в том, что, как я считаю, сейчас дорог каждый час, каждая минута, а группа товарища Ломакина топчется на месте.

— Товарищ Филимонов, я прошу вас говорить конструктивно, — в голосе Берии появились металлические звуки. — Какие ошибки видите вы?

— Товарищ Берия, задача, поставленная перед группой Ломакина, заключалась в том, чтобы отобрать сорок-пятьдесят человек для выполнения важного правительственного задания, а мы видим…

— Вы не видите, Филимонов! — вскочил Берия. — Вы пытаетесь делать вид, что заняты делом, а занимаетесь лишь демагогией!

Он подошел к двери кабинета, распахнул ее и спросил у секретаря:

— Что у вас записано? Когда я вошел в кабинет?

Выслушав ответ повторил:

— Четырнадцать тридцать семь?

Идя к столу, демонстративно посмотрел на часы:

— Сейчас четырнадцать сорок три, и вы, Филимонов, отняли время у всех присутствующих, включая члена Государственного Комитета Обороны!

Остановился, повернулся к замершему Филимонову и повторил:

— Вы отняли у нас шесть минут своей пустой болтовней, которая заставила нас отвлечься от главного!

Берия сел и сказал, обращаясь к Меркулову:

— Обязательно таких людей приглашать на совещания? У него важный участок?

Потом предложил:

— Всеволод Николаевич, продолжайте! Простите, что перебил.

Совещание закончилось через час с небольшим. Когда все вышли, Берия сказал Меркулову:

— Идея этого старлея… как его…

— Ломакин! Старший лейтенант Ломакин.

— Да! Идея хорошая. Мы и сами должны были понять, что люди, которые там воевали несколько недель назад, знают обстановку гораздо лучше. Так что лучше его не торопить, не пускать к нему всяких «филимоновых», которые хотят лозунгами жить. Согласен?

— Согласен-то я согласен, — кивнул Меркулов. — Но как бы нам не перегнуть палку в другую сторону.

— Как понимать?

Меркулов развел руками, будто призывая признать очевидное:

— Среди них могут оказаться люди, жаждущие как можно быстрее снять с души вину за поражения, за окружение, а это их подтолкнет к поступкам рискованным, авантюрным.

— И что? Не вполне понимаю мысль!

— Своим авантюризмом они могут поставить под удар своих товарищей и косвенно успех всего дела.

— Это все общие слова, а мы их недавно наслушались, — голос Берии стал жестче. — Идет война, жертвы, смерти, разрушения неизбежны, и мы не можем отвлекаться на общие рассуждения.

— Есть неизбежные жертвы, а есть просто поспешность, ничем не мотивированная. Поэтому я предлагаю продумать связь таких групп с партизанскими отрядами, действующими в районах возможного нахождения грузовиков.

Берия вскинул голову, внимательно посмотрел на Меркулова:

— Вот это идея! Она заслуживает внимания, и внимания самого серьезного! Партизаны, конечно, знают местность много лучше, чем любой военный или чекист, побывавший там, а, с другой стороны, человек, прошедший там с боями, дополнит это знание местности своими знаниями и, что еще важнее, переживаниями, эмоциями!

Берия поднялся, прошелся по кабинету молча, но было ясно, что он обдумывает сказанное хозяином кабинета.

— Подготовьте ваши предложения на страницу-полторы, я доложу в ГКО.

Меркулов заметил, что в последнее время (недели три-четыре) Берия почти говорил не «доложу товарищу Сталину», а «доложу в ГКО», и понимал — растет человек! А если он растет, то надо ему помогать, потом сторицей окупится!

К записке, которую Меркулов готовил сам, был приложен список семнадцати партизанских отрядов, действовавших в тех местах. Особым порядком он указал еще четыре, к созданию которых ни НКВД, ни наркомат обороны, ни Москва вообще не имели никакого отношения.

На вопрос Берии, который попросил лично доставить записку, Меркулов ответил откровенно, как коллеге и товарищу:

— Все, что проходит через Москву, может быть известно и противнику. А эти отряды — наш секрет.

Просмотрев все и задав вопросы, Берия Меркулова отпустил со словами «сообщу о принятом решении», но через несколько дней перезвонил, сообщил, когда надо быть в Кремле.

Сталин беседу начал с того, что вспомнил советско-польскую войну, но совершенно не упоминал ни свое участие в ней, как члена Реввоенсовета Западного фронта, ни Тухачевского, который командовал фронтом.

Сталин говорил о пространствах, о лесах, о равнинах. Говорил обстоятельно, со знанием дела, и заключил:

— Это правильно, что вы будете использовать местных жителей. Но надо иметь в виду ряд немаловажных обстоятельств.

Сталин закончил набивать трубку, стал ее раскуривать.

Потом поднялся, указав рукой, что Берия и Меркулов могут продолжать сидеть, и прошелся по кабинету.

Вернувшись к столу, остановился напротив них и продолжил:

— Эти люди резко и безжалостно выброшены из своей привычной жизни. Помимо всего прочего, в отличие от нас с вами, они лишены крова над головой, не говоря уже о самых простых бытовых вещах, таких, как питание, лечение или образование для их детей. У многих погибли родные люди, и это тоже делает обстановку неуверенной, тревожной. Люди хотят скорее вернуться к обычной жизни. Это надо учитывать, когда будете работать на местах.

— Понятно, товарищ Сталин, — отозвался Берия.

Сталин недовольно поморщился:

— Что вам понятно, товарищ Берия?

— Понятна необходимость учета всего комплекса обстоятельств, сопровождающих жизнь людей на… тех территориях.

— На оккупированных территориях! — повысил голос Сталин. — На оккупированных!

Прошел к своему столу, положил трубку в пепельницу, продолжил уже совершенно спокойно:

— Продумайте вариант, чтобы как можно меньше людей знало о прибытии наших групп. Среди тех, кого война выгнала в лес, могут быть и слабые люди, и просто предатели.

Когда на следующий день Меркулов доложил, что партизанские отряды будут использоваться только в смысле оказания помощи, но не близкого сотрудничества и тем более не для размещения, Сталин выслушал, сказал «хорошо» и положил телефонную трубку.

Потом снял ее и набрал номер по памяти.

Сказал, не здороваясь:

— Петр Петрович, ты меня поджидай в двадцать три ноль-ноль.

Поздно вечером, едва Петр Нефедов сел в машину и поздоровался, Сталин сказал ему:

— Придется Артема вызволять.

1941 год, октябрь, Лондон

В основе всякого политического успеха лежат всего несколько простых истин, которым упорно следует тот или иной человек. Мысли эти могут быть так же несложны, как рисунок ребенка, но это уже вторично. Главное в том, чтобы не отступаться от них ни на йоту, а если все же приходится это сделать, то следует сделать вид, что это именно тот случай, когда «исключение подтверждает правило». Только так утверждается исключительное право диктовать свою волю!

Британский премьер-министр Уинстон Черчилль был уверен, например, что к борьбе готов только тот, кто хорошо высыпается. Поэтому с момента своего вступления на этот высокий и весьма достойный пост он установил негласное правило, исполнявшееся неукоснительно: будить его раньше восьми часов утра можно было только в случае нападения Германии на Остров.

Таким образом, мистер Черчилль сразу дал всем понять, что в мире нет ничего более важного, чем Британская империя, веками отдающая свои силы единственному достойному делу — поддержанию мира и порядка во всей Вселенной!

Мысль эта показалась совершенно естественной многим, кто еще недавно видел в Черчилле уходящего с политической арены крикуна, который способен только злобно нападать на тех, кто хранит порядок, установленный после недавней мировой войны, победу в которой одержала Британия, бесспорно, Британия и только Британия!

И хотя беспредельная самоуверенность Черчилля продолжала быть его визитной карточкой, именно его призвали бог и король в трудный момент, и это нельзя было игнорировать.

Война — следует признать — не лучшим образом отражалась на британцах и в дворцах, и в хижинах, но всем импонировала откровенность премьера, который уже в первой своей речи в новом качестве заявил, что может обещать жителям Островов лишь «пот, кровь и слезы» как неизбежных спутников борьбы с Гитлером.

Итак, утром 22 июня 1941 года наступления восьми часов и ждал, то и дело поглядывая на циферблат часов, личный секретарь премьер-министра Джон Руперт Колвилл, которого мистер Черчилль называл Джоком.

Самого Колвилла разбудили в два часа ночи и сообщили, что немцы напали на русских, но ему и в голову не пришло беспокоить премьера. Джок счел достаточным позвонить военным, узнать, нет ли признаков того, что нападение на Остров начнется в ближайшие часы, и, получив отрицательный ответ и обещания тотчас поставить его в известность в случае появления таковых признаков, попросил приготовить ему чай.

Готовясь к тому, чтобы разбудить премьера и сообщить ему важную новость, Колвилл вспоминал о разговоре, состоявшемся накануне. Впрочем, вряд ли это можно было называть разговором. Это был простой обмен словами, который часто случался между ними, несколько фраз, сказанных скорее инстинктивно, в ответ на чужие слова, но сейчас значение их возрастало до масштабов истории.

Вчера после обеда, когда он помогал премьеру разбирать поступившие бумаги, Черчилль заметил, что немцы достаточно откровенно — в некотором смысле — копят войска на русской границе. Колвилл, уловив желание собеседника отвлечься легким разговором от утомительного занятия, поддержал беседу, высказав свое мнение в том смысле, что эти действия могут быть дьявольской германской хитростью, которая должна ослабить внимание англичан?

Черчилль несколько раз пыхнул сигарой, а потом буркнул:

— От этого ефрейтора можно ожидать всего: он лишен моральных основ и принципов.

Подумав, добавил:

— Как, впрочем, и коммунисты.

— Но нам придется выбирать, — отложил бумаги Колвилл, почувствовавший, что беседа, кажется, начинается. — Выбирать при том, что вы, Уинстон, никогда не были сторонником ни нацистов, ни коммунистов.

Черчилль положил сигару, уперся руками в бока, набычился и отчеканил:

— Симпатий ни к тем, ни к другим я не испытываю, вы правы, Джок. Но есть вещи, которые помогают нам жить в этом мире. В данный момент у меня лишь одна цель — уничтожить Гитлера, и это сильно упрощает мою жизнь. Если бы Гитлер вторгся в ад, я по меньшей мере благожелательно отозвался бы о сатане в палате общин.

Джок хотел спросить о том, как же изменилось отношение к коммунистам, но премьер уже окунулся в бумаги.

Не прошло и двенадцати часов, а Гитлер уже «вторгся в ад», и сейчас Колвилл остро ощутил себя причастным к истории, которая, конечно, помнит всех, к кому она прикасалась хоть мимолетно.

Ровно в восемь Джок отворил дверь и вошел.

Он еще шел к окну, ступая осторожно, чтобы не разбудить премьера, когда тот, не открывая глаз, спросил:

— Какое сегодня утро?

Колвилл несколько секунд стоял неподвижно, потом, удостоверившись, что премьер действительно проснулся, отправился открывать окна и начал говорить, что утро сегодня, пожалуй, скорее хорошее, но внезапно был остановлен новым вопросом:

— Что у нас случилось?

Колвилл не удивился. Его всегда поражало чутье Черчилля. Он приостановился и сказал:

— Сегодня утром Гитлер напал на Сталина. Я ждал восьми часов, чтобы доложить вам, сэр.

Черчилль уже сидел на кровати, опустив одну ногу на пол и готовясь опустить вторую, но, услышав главную новость, замер.

Потом усмехнулся:

— Джок, вы помните наш вчерашний разговор?

Колвилл хотел было сказать, что те несколько фраз, которые он слышал вчера, сейчас входят в историю, но не успел: Черчилль быстро пришел в себя и уже не отвлекался на сантименты.

— Немедленно пригласите ко мне всех, кто был на совещании вчера вечером.

Помолчал и добавил:

— Как можно скорее.

После этого откинул одеяло, надел брюки, прошелся по комнате. Сонливости и следа не осталось, он весь превратился в сгусток энергии, а мозг работал с бешеной скоростью, планируя сегодняшний день.

Совещание, конечно, весьма важно, но это для узкого круга лиц, которые к тому же будут лишены права рассказывать о нем в подробностях. Значит, оно останется неизвестным для большей части населения, а Черчилль прекрасно помнил, как мгновенно выросла популярность короля после того, как он выступил по радио с речью о вступлении страны в войну с Гитлером!

Значит, и ему, премьер-министру, надо обратиться к нации с речью!

Выросший в британском парламенте, Черчилль был уверен, что речь — самый важный и сильный инструмент политика. Речь позволяет открыто и прямо сказать о своих желаниях и возражениях, представив их желаниями и возражениями всей империи!

Сказать и приложить все силы, чтобы убедить!

Пожалуй, начать надо с того, что именно его, Черчилля, политика, именно его старания отвели от Британии главную угрозу!

Во всяком случае, надо дать всем понять это!

Обычно премьер-министром назначали лидера партии, победившей на выборах, но в мае прошлого, 1940 года получилось так, что Черчилль попал на этот пост лишь в силу сложившихся обстоятельств, не располагая поддержкой большинства в партии, и многие долго говорили о необходимости еще раз тщательно все взвесить.

Пусть молчат теперь ехидные критики, шепчущиеся по углам! Именно он, премьер-министр его величества Георга VI, отвел угрозу от империи! Именно его, Уинстона Черчилля, мудрая политика привела к тому, что сцепились в смертельной схватке два чудовища, которые сейчас будут вынуждены разбрасывать свои ресурсы.

Он ходил по комнате, громко произнося фразы из своего предстоящего выступления, внимательно вслушивался в них, оценивая точность слов и легкость конструкций. Иногда возвращался к произнесенной фразе, чтобы поправить ее, сделать еще более напористой, безапелляционной!

Он не собирался отступать!

Да-да, именно так: не принимать ни единого слова возражений!

И он вновь принимался за свою речь, занося на бумагу понравившиеся фразы, чтобы потом безжалостно вычеркивать и слова, и мысли.

Время от времени он отмечал мысли, которые не должны были войти в сегодняшнюю речь, но могли понадобиться в ближайшем будущем.

Внезапно он, как и Колвилл, вспомнил вчерашний разговор, и неожиданная мысль пронизала его!

Мысль настолько страшная, что он замер посреди комнаты.

Что, если все происходящее там, на другом конце Европы, — гигантский фарс, спектакль, разыгранный Сталиным и Гитлером?

Что, если это просто приготовленная ими ловушка?

Он — премьер его величества — будет жить в убеждении, что опасность вторжения на Острова отодвинулась далеко на восток, а эти коварные тираны, усыпившие его бдительность, уже готовы вторгнуться и уничтожить последний оплот цивилизации.

Ее истинный оплот!

Нельзя же, в самом деле, всерьез рассчитывать на американцев как на лидеров человечества!

Да, решил Черчилль, ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Ни в чем!

Надо приложить все силы, чтобы центром, где решаются судьбы мира, оставалась Европа!

Да, именно так!

Немного успокоился: что за глупость! Слишком далеко от реальности предположение о сговоре Сталина с Гитлером.

Значит, началась общеевропейская война, которая может отвлекать немцев от Англии! И, следовательно, надо сделать все, чтобы эту возможность делать реальностью, максимально наполненной действием!

Перебирая все возможности — даже самые мелкие, обеспечить безопасность Британии и удерживать русских в состоянии растущей неуверенности, отбирал все, что приходило на ум.

Надо немедленно сообщить Сталину о поддержке, которую он может получить от правительства его величества. Да, именно так! Нельзя допустить, чтобы немцы быстро закончили войну и вернулись на запад континента, к Ла-Маншу.

Черчилль прекрасно понимал — пусть и сугубо умозрительно, — что масштабы большевистской империи несопоставимы с расстояниями, например, в какой-нибудь Бельгии, которую можно за день пересечь на велосипеде. В России немцы застрянут, даже если будут продвигаться вперед достаточно быстро.

Это хорошо, отметил он автоматически. Это надо тоже занести себе в актив, когда придется выступать через некоторое время после германского нападения.

Черчилль с огорчением признал, что о реальной военной помощи русским сейчас и речи быть не может. Он понимал, конечно, что и впоследствии эта помощь будет носить только символический характер, но именно сейчас, в первые дни, а еще лучше часы, символические жесты будут наиболее заметны и чаще вспоминаемы!

Внезапно остановился на Польше!

Ну, а что…

Во-первых, можно будет вести разговоры о расширении подпольной борьбы на территории бывшей Польши.

Если такая борьба развернется, то руководить ею будут, естественно, отсюда, из Лондона, где находится польское правительство в изгнании. А это значит, что можно и нужно будет вести речь о той помощи, которую оказывает Британия, организовывая, координируя и снабжая необходимым подпольные группы вооруженного сопротивления.

Замечательно! Это просто замечательно!

Во-вторых, и это тоже весьма важно, Польша станет козырной картой в будущем, потому что теперь, обсуждая возможное сотрудничество и помощь, от Сталина можно будет требовать многое, прикрываясь интересами Польши.

Узнав в сентябре 1939 года о том, что русские вошли на территорию Польши, Черчилль не выказал удивления, понимая, что Сталин просто произвел мягкий упреждающий жест. Наступление немцев развивалось так успешно, что Гитлер вполне мог продвигаться все дальше и дальше в сторону России.

Черчилль помнил, как вокруг него и других участников Парижской мирной конференции, происходившей после окончания Первой мировой войны, кружили польские представители, назойливо жужжавшие о «необходимости возвратить исконно польские земли, захваченные русскими». Сперва Черчилль ощущал желание помочь возрождающейся Польше и попросил подготовить ему историческую справку о принадлежности оспариваемых территорий.

Прочитав, усмехнулся. На земли, которые требовала «вернуть» Польша, точно так же могли претендовать, например, Испания или Греция.

Он, будто между прочим, уронил фразу о Польше в беседе с корифеем европейской внешней политики сэром Джорджем Керзоном, к мнению которого прислушивались все участники Парижской мирной конференции, подводившей итоги только что закончившейся мировой войны.

Кёрзон внимательно выслушал Черчилля, потом усмехнулся и сказал:

— Уинстон, вы настолько безрассудны, что вызываете этим симпатию. Признаться, порой мне импонирует ваше нахальство, которое когда-нибудь сделает вас или великим политиком, или великим неудачником. Но это в будущем, а пока не лезьте туда, где вы ничего не понимаете. Я не менее вас не люблю этих буянов из России, но вмешиваться в их дела нельзя.

И, казалось, прочитав вопрос в глазах Черчилля, пояснил:

— У нас и у самих полчища таких же отчаянных голов, которые готовы строить баррикады, поверьте! Стоит нам выказать неодобрение русским, у нас тотчас возникнут проблемы, которые не пойдут нам во благо, поверьте. И если мы перегнем палку, сдерживая большевиков, ситуация станет слишком сложной. И учтите позицию американцев, которые спят и видят, как втыкают нож нам в нижние части, — ухмыльнулся Керзон. — Так что успокойтесь и готовьтесь к будущему, которое вы можете сделать великим. Не следует портить его горячностью.

Дождавшись, пока Черчилль дойдет до двери, окликнул:

— Не беспокойтесь, я уже приготовил предложение, которое должны будут принять и поляки, и русские. Поймите, Уинстон, вся история поляков показывает, что они никогда не отличались самостоятельностью, а водить их за руки сейчас просто не время. Есть заботы важнее этой.

Он и в самом деле предложил оставить большевикам земли по линии, которая была границей Российской империи до начала мировой войны.

Керзон был непоколебим, но поляки были этим недовольны, подзуживали французов и американцев, и даже отваживались встречаться с членами английской делегации.

Во время встречи с одним из таких «представителей», слушая речи об «историческом предназначении Польши», Черчилль не преминул повторить слова Керзона о том, что поляки не готовы к самостоятельности, понятно, не упоминая того.

Поляк, не обнаруживая никакого смущения, признался:

— Вам-то какая разница? Главное для вас, как мы понимаем, постоянно держать русских в узде! А сильная Польша, которую поддерживает Британия, сильная Польша, которая хочет все больше и больше от восточного соседа, — это и узда, и хлыст, мистер Черчилль.

Черчилль с интересом воззрился на «представителя»: он явно впал в роль «учителя», и этого нельзя было прощать.

— У хлыста, друг мой, никто не будет спрашивать, в какой сапог его засовывать: в левый или в правый!

С удовольствием посмотрел на вспыхнувшего поляка, но улыбку придержал: во всем должна быть мера.

А вот поляку чувство меры оказалось несвойственным.

Когда они увиделись после знаменитого «удара Пилсудского», остановившего наступление Советов на Варшаву, он сказал, не скрывая торжества:

— Пан Черчилль стал свидетелем удивительного события: хлыст стал самостоятельным и не нуждается в сапоге.

И позднее, когда Польша приютила у себя разнообразный сброд из бывшей Российской империи, Черчилль удивлялся: чему служит такая бессмысленная жадность!

Он и сейчас без всякого сочувствия и сожаления поглядывал на поляков, погрязших в грызне и скитавшихся по Лондону в поисках хоть каких-нибудь денег, и думал о том, что эти жалкие люди сделали свой выбор, бросив свою родину, сбежав из-под огня, презрев долг политика — или победить, или умереть!

Может быть, где-то в глубине души он и думал иначе, но менять своего отношения к полякам не собирался. Они были беглецами и обузой. Во всяком случае, до сегодняшнего дня!

Сегодня же можно было использовать их для давления на Сталина, ему нужен каждый солдат! Во всяком случае, его следует в этом убедить!

На следующий день премьер-министр польского эмигрантского правительства Владислав Сикорский выступил с обращением к полякам, которое многие в Британии расценили как предложение сотрудничества.

Через пару дней английский журналист, которого все считали вхожим в высокие кабинеты, во время ужина встретился с Сикорским.

Отведя генерала в сторону, он сказал, глядя на него с тонкой ухмылкой:

— Мистер Сикорский, не слишком ли сильно Польша стала любезничать с Москвой? Помнится, совсем недавно вы, лично вы, сражаясь с русскими, готовы были пролить кровь, — убрал ухмылку с лица и продолжил сухо, почти угрожающе: — И свою, и русскую.

Потом, вытягивая из кармана сигареты, продолжил:

— Роджер Бэкон однажды сказал…

Сикорский перебил:

— Прекратите демонстрировать свою начитанность! Политика — это не философия, не книжная мудрость. Политика — это действия, внушаемые каждым конкретным моментом. И никак иначе!

Через месяц там же в Лондоне состоялось подписание советско-польского договора, который возвел это сотрудничество в ранг политической реальности.

Премьер-министр Черчилль на этой церемонии не присутствовал. Был весьма занят.

И вообще следовало тщательно скрывать, как важна для Черчилля и, следовательно, для Британии польская карта.

1941 год, ноябрь, Белоруссия

После выволочки Зайенгер затих. Он и прежде, надо признать, не старался быть все время на виду у майора, а тут и вовсе появлялся только на время занятий, которые продолжал усердно проводить. Оверат решил, что пресек все поползновения лейтенанта и может более не думать о нем, тем более что появились такие заботы, которые были гораздо важнее ущемленного самолюбия наглого мальчишки.

Майор готовился к предстоящему совещанию у полковника Шройбера, на котором, по слухам, должен был присутствовать высокий чин из Берлина, специально для этого прибывающий сюда всего на несколько часов.

По должности своей Шройбер должен был заниматься организацией работы тыловых служб и некоторыми вопросами снабжения, но все знали, что обязанности его гораздо шире тех, о которых говорили открыто. Знали, что Шройбер не только постоянно отвечает на звонки из берлинских кабинетов, но и сам часто звонит туда и тон его не всегда тон, которым следовало бы говорить с руководством.

Формально предстоящее совещание было посвящено вопросам снабжения, но все уже знали, что речь пойдет о бандитах, которые, прячась в лесах, наносят комариные укусы вермахту, стараясь оттянуть момент великой победы! Однако, беседуя о предстоящем совещании с другими, с людьми, которые были лучше осведомлены, Оверат слышал так много пышных фраз, произносимых уверенным тоном, что сделал вывод: проблема этих самых «жалких бандитов из леса» выходит за рамки текущей повседневности и становится все более и более опасной.

Тем удивительнее было узнать, что на совещание к полковнику Шройберу был вызван не только Оверат, но и все тот самый лейтенант Зайенгер.

Совещание и на самом деле было весьма представительным, вел его личный представитель руководителя РСХА штандартенфюрер Борциг, сразу же подтвердивший подозрения Оверата, как, видимо, и многих других. Партизаны представляют собой серьезную угрозу, которую, как считают в Берлине, еще не все на местах оценили должным образом!

Борциг говорил без всяких бумаг, свободно оперируя цифрами, фактами и именами, которые были известны большинству собравшихся, но рисовал из них такую картину, которая произвела на всех самое серьезное впечатление. Стало ясно, что проблема успела затронуть все службы, какие только работали тут, в тылу, который уже можно было называть глубоким.

Теперь, когда собрались только люди, имеющие непосредственное отношение к обсуждаемым вопросам, каждый выступавший говорил не общими фразами, а оперировал примерами, цифрами, именами. Слушая выступающих, Оверат, и без того достаточно полно информированный об обстановке, видел ее все более объемно и понимал, что участие абвера в борьбе с партизанами неизбежно.

Ну, что же! Тем лучше! Если участие неизбежно, то надо проявить инициативу! Это всегда приветствуется!

Шройбер был категорическим противником курения, поэтому каждый час объявлял перерыв, во время которого вокруг гостя из Берлина возникал стихийный кружок, где каждый норовил обратить на себя внимание.

Именно во время очередного такого перерыва Оверат, увидев, что людей в окружении гостя из Берлина становится меньше, направился в его сторону и был удивлен, что тот и сам уже сделал несколько шагов в его сторону.

Приостановившись, Оверат начал было:

— Господин полковник, я хочу посоветоваться с вами…

Однако берлинский гость продолжал движение, глядя куда-то за спину Оверата, и радостно улыбался, раскрывая руки будто для объятий. Поворачиваясь за ним, майор неожиданно увидел, что навстречу с такой же улыбкой двигается Зайенгер.

Борциг остановился со словами:

— Люци! Неужели это ты!

Ответ Зайенгера поразил не только Оверата, но и всех, кто стоял рядом.

Юный лейтенант сделал шаг навстречу штандартенфюреру и сказал просто:

— Здравствуй, Клаус!

И тотчас пропал в его объятиях.

Когда объятия разомкнулись, штандартенфюрер, оглянувшись по сторонам и, видимо, осознав неловкость столь бурного проявления чувств, сказал негромко:

— Задержись после совещания, старый товарищ!

Потом с некоторым удивлением взял Зайенгера за правую руку и потянул ее к себе. Спросил уже иным, строгим тоном:

— Почему ты не нашил шеврон старого бойца?

Оверата поразил вопрос. Он знал, что «старыми бойцами», имевшими право носить этот знак отличия, считались члены НСДАП, вступившие в партию до января 1933 года, то есть до того времени, когда партия, ведомая Адольфом Гитлером, завоевала власть.

Сейчас на дворе сорок первый год, размышлял Оверат. После того как партия взяла власть в свои руки, прошло восемь лет. Зайенгеру не более двадцати пяти лет. Что же получается: он стал нацистом в семнадцать лет? И сделал что-то важное для победы партии? Это невероятно! Это не отмечено в его досье!

Оверат снова разнервничался, но не подходить же с вопросом к лейтенанту!

Однако он и не подозревал, что настоящее удивление только предстоит.

Видимо, желая смягчить публичный упрек, штандартенфюрер сказал вновь тем же радостным голосом:

— Тебя часто вспоминает наш товарищ из Браунау.

Слова про «товарища из Браунау» добили Оверата.

Он сразу же вспомнил, как четыре года назад принимал участие в операции по раскрытию заговора врагов против фюрера.

На след заговорщиков вышли, когда обиженная постоянной занятостью мужа-военного жена написала жалобное письмо, в котором, в частности, рассказала о том, что муж, скорее всего, пропадает у своей новой пассии, которая работает натурщицей. Сотруднице абвера, «случайно» познакомившейся с написавшей донос скучающей и ревнующей женой, та сообщила новую подробность: видимо, муж весьма ревнует подлую разлучницу. На вопрос о поводах к таким умозаключениям негодующая супруга ответила, что они с друзьями постоянно упоминают в своих беседах некоего «маляра из Браунау», который, видимо, тоже пользуется благосклонностью негодяйки!

Сотрудница, услышав эту леденящую душу подробность, почти сразу же стала прощаться, советуя обманутой супруге верить в то, что все скоро закончится. Уж она-то точно знала, что выражение «маляр из Браунау» носило саркастический характер и исходило из юношеского стремления фюрера германской нации Адольфа Гитлера стать художником.

После этого спрашивать Зайенгера хоть о чем-то Оверат не хотел, опасаясь ответа.

А еще он удивился, когда почти сразу после окончания совещания к машине подошел Зайенгер и стал открывать заднюю дверь.

— Кажется, штандартенфюрер просил вас остаться, лейтенант?

— Так точно, господин майор, но мы уже обо всем поговорили! — тоном младшего по званию отчитался Зайенгер, становясь для Оверата настоящей загадкой.

Правда, разгадка стала известна вскоре.

Уже следующим утром начальник караула доложил Оверату, что пропустил без его разрешения на территорию школы легковой автомобиль, в котором находятся два офицера, причем один из них предъявил особые полномочия, оспаривать которые у начальника караула не было никакой возможности.

Поскольку Оверат уже находился в кабинете, известие его не застало врасплох, не смутило. Он не удивился и позже, когда, выйдя из здания, увидел выходящих из автомобиля штандартенфюрера Борцига и сопровождавшего его штурмбаннфюрера Лиске из минского гестапо.

К сообщению Оверата о том, что он по утрам прогуливается по территории, контролируя активность и дисциплину, отнеслись с пониманием и мягко навязали свою компанию, отправившись вместе с ним.

— Господа, вы имеете право знать, почему я так обрадовался, увидев вчера своего старого товарища, — без предисловий начал Борциг. — Однако предупреждаю, что все сказанное останется между нами. Людвиг Зайенгер — наш Люци, как мы его звали тогда, — в движении с 1934 года и принимал самое активное участие в восстании тридцать четвертого года!

Теперь в представлениях Оверата все стало перемещаться на свои места, а Борциг продолжал.

— Люци тогда еще не было и семнадцати лет, и все мы звали его «малышом», — улыбка озарила лицо штандартенфюрера. — Он злился и доказывал делом, что он — настоящий боец.

Борциг достал сигареты, не спеша закурил, успокоился, продолжил:

— В общем, когда шуцбундовцы прижали нас, я был ранен, потерял сознание, и Люци вытащил меня. Вытащил, хотя сам был, как тростинка. Вытащил, хотя красные шныряли повсюду. Как он сделал это — не знаю. Но он это сделал, и я тому и свидетель, и свидетельство.

Когда он начал говорить, спокойствие вновь покинуло его. Он говорил рублеными фразами, стараясь контролировать свой голос и часто прерывая рассказ глубокими затяжками.

Потом снова замолчал и сказал уже с усмешкой:

— Если бы в тридцать восьмом он сразу отправился в армию, думаю, уже был бы подполковником, не меньше. Ну а если бы в СС, то мы с ним носили бы одни погоны, поверьте мне! Но он с отцом уехал за океан.

Он поискал глазами, куда бы бросить окурок, и видно было, что он размышляет, стоит ли сказать еще что-то, а потом сказал:

— Мы с фюрером знакомы с детства, оба родом из Браунау. Поэтому, когда он узнал, кто меня спас, он запомнил Люци. А вы знаете, что это значит. Но это, господа, никому и ни при каких обстоятельствах не повторяйте.

И тотчас перешел на официальный тон:

— Лиске, мы возвращаемся. Оверат, насколько я знаю, лейтенант Зайенгер хорошо выполняет свою работу. У него не бывает отставаний в работе с курсантами?

— Никак нет! — вытянулся майор.

— Вот и славно, — будто успокоился за своего боевого товарища Борциг. — Сегодня измените планы, чтобы у него было занято три дня в неделю. В пятницу, то есть завтра, сразу после занятий вы отправите его в распоряжение Лиске. Во вторник рано утром Люци начнет занятия. А в пятницу снова уедет. Если он обратится к вам с просьбой командировать в распоряжение Лиске несколько курсантов, считайте это моим приказом! Прощайте, майор!

Неспешно возвращаясь в свой кабинет и позднее, наслаждаясь кофе, Оверат складывал мозаику, хотя основные ее элементы были совершенно ему ясны.

Итак, Зайенгер вступил в движение не позднее тридцать четвертого года и принял самое активное участие в февральском восстании, которое было подавлено «красными».

Судя по рассказам Борцига, Зайенгер и после поражения продолжал борьбу, следовательно, он, как и все австрийские нацисты, считались «старыми бойцами», если вступили в партию до марта 1938 года, до радостного воссоединения двух неразрывных частей великой Германии!

О том, что Зайенгер лично известен фюреру, не хотелось даже думать.

1941 год, сентябрь, Белоруссия

Товарищ Голубев, который Петру Миронову так не понравился, вскоре появился, но уже не один, и спутника его Миронов видел много раз. Чаще на фотографиях в газете, но два раза видел живьем, правда, издалека.

Заместитель председателя Совнаркома Белорусии Василий Иванович Козлов сюда, на запад республики, в районы, освобожденные только осенью тридцать девятого года, приезжал часто, поэтому люди его знали и к мнению его прислушивались.

Поэтому, когда после быстрого вынужденного рукопожатия с Голубевым — уж, куда денешься! — радостно протянул руку новому гостю, поприветствовал:

— Здравствуйте, товарищ Козлов!

Гость не удивился, улыбнулся широко и искренне:

— А вот я вас, товарищ Миронов, в первый раз вижу! Давайте знакомиться.

И, повернувшись к Голубеву, попросил:

— Вы тут уже были, товарищ Голубев, так что отдохните с дороги, а мне надо местность оглядеть, так сказать, освоиться.

Повернулся, полностью переключаясь на Миронова:

— Конечно, если хозяин не против.

Поначалу гость задавал вопросы об окрестностях, о населенных пунктах, расположенных поблизости. Позже, когда отошли метров на пятьдесят, резко сменил тему:

— Ну, давай к делу, Петр Кириллович. Надо тебе знать, что я оставлен тут для организации партизанского движения, подчиняюсь непосредственно Москве. Не скажу, что прямо товарищу Сталину, но уровень высокий. Это я к тому, что знать мне хочется как можно больше, понимаешь?

Козлов говорил, как привык на совещаниях, где присутствовали люди знающие, глубоко изучившие те вопросы, которые обсуждались, поэтому не надо было тратить время на «ликбез», неизбежный, когда к делу привлекали неспециалистов.

Миронов, однако, удивил:

— Понимаю, Василий Иванович. Чем выше уровень, тем, конечно, шире картина, но тем выше риск аберрации.

Он повернулся к Козлову и наткнулся на вытянувшееся лицо.

— Вы извините, я иногда по-учительски выражаюсь, — поправился Миронов. — Аберрация — это явление искажения, возникающее непроизвольно, вследствие взаимодействия различных физических сред.

Козлов громко расхохотался, но тут же оборвал себя и оглянулся.

Досмеялся уже тихо:

— Это ты меня хорошо поучил, Петр Кириллыч, молодец.

Потом посерьезнел:

— Главное, ты суть понял моментально: чем больше мы будем пользоваться неверной информацией, тем меньше вероятность успеха. А иногда так получается, что некоторые товарищи стараются картину подправить, подрисовать, так сказать, и чем выше уровень товарищей, тем больше бывает… неточностей. Тебе это особенно важно понимать: ты из числа командиров образованных, умеющих и собирать информацию, и ставить задачу по ее поиску. А какого результата мне ждать от тех, кто, к сожалению, образованием не может похвастаться? Образования нет, а с врагом сражаться рвется! Кто мне позволит его остановить, отстранить? Вот и ищу людей, как говорится, перспективных, умеющих за деревьями видеть лес в целом. Аккумулировать, так сказать, разрозненную информацию и создавать на ее основе некоторую систему.

Посмотрел на Миронова, продолжил:

— Ты не думай, что я тебе льщу, ты не девка крепкогрудая. Немец далеко на восток ушел, Красная армия обратно не скоро придет, так что у нас с тобой дел впереди много, и должны мы собирать тех, в кого верим, кто не подведет.

Оглянулся по сторонам, осмотрел берег реки:

— У вас тут, говорят, рыбалка знатная? Ну давай, показывай!

Когда вышли за пределы лагеря партизанского отряда, Козлов стал закуривать и вертелся при этом, прикрываясь от ветра так, что Миронов невольно улыбнулся.

Козлов, увидев его улыбку, нахмурился:

— Привычка, Петя.

Помолчал, еще раз оглянулся, потом пояснил:

— На тебя бы посмотреть, как ты будешь от слежки уходить, — потом добавил: — Хотя, конечно, лучше бы без этого.

Прошли еще несколько метров, и Козлов сказал:

— Теперь ты оглянись, посмотри внимательно — нет ли кого?

И только получив ответ, что никого нет, заговорил:

— Дело тут серьезное, а мы тебя не знаем, товарищ Миронов. С одной стороны, это плохо — никто не даст подробную характеристику, с другой — хорошо, потому что о тебе никакой предатель почти ничего немцам рассказать не сможет.

Миронову показалось, что это «почти» было какое-то нарочитое, с намеком. Козлов после паузы глянул на Миронова и, кажется, был рад, что тот шагает молча.

— Получается так, что ты в настоящее время — одна из лучших кандидатур для очень серьезного дела, Петр Кириллович. Придется тебе немного передислоцироваться в целях улучшения материальной базы.

Миронов невольно поморщился, естественно, предварительно отвернувшись в сторону: что за страсть у партработников к мудреным речам! Говорил бы проще.

А Козлов, будто подслушав, сказал:

— В общем, давай, я тебе проще расскажу: решено твой отряд сделать базовым отрядом для операций особого назначения. Что за «особое назначение», сказать не могу — дело секретное, узнаешь в свое время. В настоящий момент, что это будет для тебя означать? Придется провести некоторые, так сказать, преобразования, что ли… В общем, отряд твой мы усилим, но не за счет каких-то новых бойцов, а просто освободив тебя от женщин и детей, от пожилых людей. Мы их переведем в другое место, в другие отряды, чтобы твой отряд стал мобильнее, понимаешь?

Но Миронов не понимал:

— Это как же — «переведете»? Это же семьи, это же родные люди! Как же они согласятся на такое? Я их уговаривать не буду!

Козлов резко остановился и развернулся так, что перегородил дорогу Миронову, и лицо его приняло неприятное выражение. И голос стал каким-то неприятным, требовательным, укоряющим:

— Ты, Миронов, эти школьные штуки брось! «Семья», «родные люди» — это там было, — Козлов махнул рукой за спину, в далекое уже довоенное прошлое.

Потом махнул рукой обратно и вниз, будто упираясь в землю:

— Перед тобой будет такое задание, что ты, возможно, через день да каждый день в боях будешь, а ты детей и стариков с собой брать хочешь!

Он снова достал папиросу, но сейчас уже прикурил спокойно, не оглядываясь по сторонам, и двинул дальше, не обращая внимания, идет ли Миронов за ним следом.

Потом, едва повернув голову, продолжил уже спокойным тоном:

— Война, Петр Кириллыч, дело, конечно, непривычное не только для тебя, но и для тех, кто постарше. Война-то сейчас новая, другая. Не всякий командир свой маневр понимает, не все могут брать на себя ответственность. Ты хоть и партизан, а не сам по себе, не артель собрал. Тут ведь есть люди, которые поначалу обстановку-то и не поняли. Некоторые просто под немцем оставаться не хотели, боялись. А теперь у них, понимаешь, психика меняется. По лесам-то ведь не пару-тройку дней хорониться придется. Всем уже ясно, что борьба предстоит долгая. И важно тебе понять, Петро, что в этой борьбе героизм-то понадобится особый, я бы сказал, повседневный героизм, героизм ожидания. Сидеть и знать, что в любой момент враг может нагрянуть, это, я тебе доложу, выматывает и бывалых мужиков, а уж детей и стариков тем более. Так что война, товарищ Миронов, — наша с тобой война — дело серьезное, тут самодеятельность не нужна. Много бед она принесла и еще много принесет, если не оберечься. Ты над этим подумай! Серьезно подумай! Как коммунист!

— Так, я ведь не коммунист, товарищ Козлов, — почти растерянно признался Миронов.

Козлов остановился и резко развернулся всем корпусом в сторону Миронова, и на лице у него отражались и недоумение, и досада.

— Вот так вот! — воскликнул он. — Вот тебе и недостатки того, что не готовили тебя заранее на такое дело! Ну хоть комсомолец?

И, не дожидаясь кивка, сказал как о решенном:

— Придем в лагерь, и, пока я с людьми буду говорить, объяснять ситуацию, пиши заявление о приеме в партию, рассмотрим.

Повернулся и пошел дальше.

Потом, повернув голову, сказал:

— Да ты не волнуйся! Ты делом доказал свою партийность, так что возражений не будет, я полагаю. И давай не отставай, шагай шире, иди рядом!

Поздно вечером, перед уходом, забирая заявление Миронова, отвел его в сторону:

— А задание будет тебе такое, что дня через два-три придет к тебе скоро товарищ один, скажет, что от Баранова Ивана Васильевича привет принес…

Услышав, как Козлов «переиначил» свое имя, Миронов не смог сдержать смех. Да тот и сам улыбался, а потом пояснил:

— Я, брат, коммунист без подпольного стажа, конспирации сейчас приходится учиться на ходу. Баранов — фамилия простая, и не всякий поймет, что я ему «родственник по животной части»!

И Козлов снова засмеялся.

— Так вот, ты этого товарища и тех, кого он приведет, должен будешь сопровождать по маршруту, который только он знает и тебе назовет.

Потом помолчал:

— И ты должен их безопасность обеспечивать всеми силами и способами, Петр.

Снова помолчал:

— Дело, надо полагать, опасное, поэтому не исключено, что… не вернутся они… Сам понимаешь — война. И это ты тоже должен иметь в виду. И то имей в виду, что, возможно, кто-то по их следам отправится в твою сторону, понимаешь? Я про то, что следом за ними могут пойти немцы. Они сейчас создают спецгруппы для борьбы с партизанами. Называются «каратели». Зверье туда понабрали всякое: тех, кто в плен сдался, кулаков, уголовников, ну и тому подобную злобную шваль! Но местность они хорошо знают, и в крайнем случае для скорости могут и на грузовиках перемещаться. Это ты тоже имей в виду и людям разъясняй. Мы, конечно, можем и приказать, но, сам понимаешь…

Козлов как-то неопределенно повел рукой в воздухе.

— В такое время с близкими разлучаться тяжелее: никто не знает, что будет через день, через два, а то и через пару часов. Так что всех, кто не может принимать активного участия в боевых действиях, надо переводить в безопасное место.

И снова замолчал ненадолго, потом сказал, стараясь говорить мягче:

— Не обижайся, что сказано тебе немного, а будет сказано еще меньше, но дело это важнейшее. О нем, чтобы ты знал…

Козлов запнулся.

Продолжил, понизив голос:

— Так тебе скажу, что, возможно, сам товарищ Сталин это задание дал.

Потом, после недолгого молчания, спросил:

— Мать-то с сестрой в селе остались?

Миронов не сразу понял, что речь идет о его маме и старшей сестре, потом кивнул:

— В селе.

— Ты вот что, Миронов, — Козлов задумался, потом продолжил: — Даю тебе полчаса — напиши-ка маме письмецо, но так хитро пиши, чтобы чужим непонятно было, что это от тебя, но чтобы она это сразу поняла, с первой буквы. С этим письмом верные люди пойдут в село и переправят ее туда же, куда твоих стариков и детей отправят.

И, увидев недоумение на лице Миронова, пояснил:

— Ты, в самом деле, думаешь, что немцам никто не скажет, чья она мама? Немцы, брат, шутить не будут, сам понимаешь. Так что место ей в лесу, так и напиши, чтобы и не вздумала возражать, я и так лучшими людьми рискую для этого случая.

Еще немного помолчал, будто взвешивая «за» и «против», потом все-таки сказал:

— Сестру-то, думаешь, не тронут, если муж ее полицай?

Миронова после этих слов будто кипятком окатило, а Козлов продолжил как ни в чем не бывало:

— Поначалу подумали, что это он по твоему заданию в полицаи пошел, а потом смотрим: гад он настоящий, кого хочешь продаст, если выгоду увидит. Смотри, Петя, может, и сестру с племяшами увести в лес?

О маме и сестре Миронов узнал совсем недавно: люди, посланные на разведку, сообщили, что встретили дальнего родственника, а уж от него и узнали новости о семье командира. Они и о сестрином муже полицае сказали как-то невнятно, вроде слышали, а вроде и не слышали.

Ну, а теперь все стало ясно. Дмитро, пришедший с Волыни сразу после Гражданской, долго жил бобылем, присматривался, а потом посватался к сестре Елене, Ёлочке. Жили вроде, как все, ребятишек родили, а вот, поди ж ты, как человек меняться может. Детишек жалко, Марека и Зосю.

Миронов зло сплюнул.

Козлов шагал, будто ничего не видел, не слышал.

Человек от него появился через три дня, и пароль произнес без смеха, без улыбки. Пожав руку, осмотрелся, предложил:

— Пойдем-ка, проверим твои дозоры.

Оставить свой заплечный мешок отказался, только взглядом мазнул как-то странно.

Отойдя метров на сорок, зайдя за кустарник, предварявший лес, заговорил:

— Зовут меня Левашов, Андрей Силыч. Формально прибыл сюда для важного дела, для помощи в организации партизанского движения. Ты об этом завтра перед строем объяви. Буду твоих орлов, да и в других отрядах тоже, взрывному делу, тактике боевых действия обучать, да много чему еще. Сам увидишь. Но есть дело, о котором никому, кроме тебя, знать не надо. Сейчас мы с тобой прогуляемся до моих товарищей, которые пока в лесу нас ждут.

Миронов перебил:

— Так давайте их в лагерь! Поедят, отдохнут с дороги! — он снова наткнулся на взгляд Левашова, который коротко кивнул:

— У тебя свои заботы, а о нас пока твои люди должны знать как можно меньше, — и продолжил: — Сейчас я тебя познакомлю со своим заместителем, Переверзевым. Имя-отчество у него …старорежимные… Аристарх Иович. Потому любит, видишь ли, когда к нему по фамилии обращаются, имей в виду. Мужик он серьезный, дело свое знает и останется у тебя. Я потому и сказал, дескать, буду и в других отрядах работу вести, что через день-другой уйду, а Переверзев тут останется с несколькими людьми за базой присматривать. Работать будете в тесном контакте, постепенно он тебе все расскажет. А мы, как дела сделаем, так и вернемся.

Люди, прибывшие с Левашовым, ждали в лесу, километрах в трех от базы отряда. Сколько их там было, Миронов не увидел, понимал, что есть люди, а видеть, почти не видел. Так, промелькнет силуэт среди деревьев и никакого шума. Сразу видно — люди обученные и дело свое знающие.

Когда начало темнеть, Миронов с Переверзевым отправились в отряд. По дороге почти не разговаривали, а как пришли, тот наскоро перекусил и спать лег, где указали, проронив за вечер не больше десятка слов.

Утром, когда Миронов поставил задачу на день и все разошлись, Переверзев присел рядом.

— Тебе Левашов все объяснил?

Дождавшись кивка в ответ, продолжил:

— Нужно приготовить место для размещения отряда человек в пятнадцать-двадцать.

— А что тут готовить-то? — удивился Миронов.

Переверзев посмотрел на него молча, не мигая. Так, будто не услышал ни слова.

— Место надо подготовить так, чтобы никто больше о нем не знал. Только вы и я. Это главное. Времени на подготовку — не больше двух суток. Послезавтра будем принимать самолет.

— Самолет? — не поверил себе Петр Миронович. — Какой самолет?

— Ну, не знаю. Какой пришлют, — впервые за весь разговор усмехнулся Переверзев.

Место для прибывающих нашли уже на следующий день, а потом и самолет приняли. Правда, самолет не садился, а только выбросил парашютистов да несколько тюков с необходимыми вещами.

Быстро собрав тюки, вновь прибывшие собрались вокруг Переверзева, которого, видимо, знали и подчинялись ему беспрекословно, и отправились «к себе», оставив Миронова одного.

На следующий день, как и договаривались, отправился на встречу с прибывшими. Встретился и был удивлен: народ необычный. Все в гражданском, в возрасте лет за тридцать, а выправка военная. И места эти знают, между прочим, не хуже Миронова, хотя он тут уже три месяца по лесам мотается.

Правда, лица у всех какие-то суровые. Да нет, скорее постные, вроде виноватые.

Переверзев на его вопрос ответил откровенно, отведя предварительно подальше в сторонку:

— Этот отряд, товарищ Миронов, собирали по крупицам, по человеку. Все они по этим лесам прошли в июне-июле, отступали, выходили из окружения. Так что каждую травинку в лицо знают, можно сказать. Все офицеры, но разжалованы. Сюда направлены по собственному желанию, чтобы искупить вину.

Вот оно как, присвистнул Миронов.

— А этот, седой? Ему ведь лет за сорок, поди?

Переверзев не сказал ни слова. И права у него такого не было, да и сам Переверзев оказался тут почти тем же самым образом.

Группа, удивившая Петра Миронова, была создана для выполнения самых секретных и первоочередных дел, которыми были заняты спецслужбы СССР после начала Великой Отечественной и осведомлены о ней были человек двадцать, не более. И это при том, что из этих двух десятков точно знали о составе и задании четыре человека. Остальные только исполняли их приказы и поручения, не зная подробностей.

Через три дня Переверзев снова повел его «на прогул».

В расположении спецотряда их уже ждали, чтобы начать совещание.

Говорили коротко и ясно, хотя многое, как понимал Миронов, ему не открывали. Видимо, не было нужды.

Да он и не думал обижаться: у каждого свое задание.

Напоследок попросили привести к ним тайком, ничего не говоря в отряде, пять человек, хорошо знающих местность.

— Оружие свое пусть оставят в отряде. Мы их тут снарядим, а у вас, я полагаю, каждая берданка на счету, — мимоходом сказал тот самый седой, которого Миронов выделил в первую встречу.

Сказано — сделано: своих людей Миронов сам проводил к «гостям», проводил отряд до опушки. Постоял, глядя вслед…

…Дней через пять разведчики, побывавшие в окрестных селах, принесли печальную весть: был бой.

Немцы подкрепление вызвали в какой-то особой форме вроде детских комбинезонов, только пятнистых.

Долгий бой был…

В отряд никто не вернулся.

Одно утешало: никаких вестей о пленных не было…

Значит, все в бою погибли. Без мучений…

1941 год, декабрь, Берлин

Размышляя в далекой Белоруссии о неожиданных переплетениях в судьбах штандартенфюрера Борцига и лейтенанта Зайенгера, майор Оверат и не подозревал о том, насколько высоко находятся истоки всего, что тут происходит и чем он так недоволен.

Он, как и большинство людей гораздо более высоких званий и должностей, не знал, что все началось несколько недель назад, в августе.

Во время одного из приемов начальника главного управления имперской безопасности Гейдриха легко подхватил под локоток министр пропаганды Йозеф Геббельс. Довольно легкомысленное звучание его должности никого не вводило в заблуждение: личное имя Геббельса было куда более значимо.

Человек, безусловно, приближенный к фюреру Третьего рейха, Геббельс был, пожалуй, единственным, кто мог оппонировать Гитлеру в вопросах пропаганды. Говоря о необходимости каких-то новых агитационных мероприятий и прославлении героев, идущих в бой с именем фюрера, Геббельс тонко воздействовал и на идеологию нацизма.

Только он смог уже в начале войны с Советами легко и изящно завести разговор о послевоенном будущем не в европейских, а в мировых масштабах.

Поначалу Гитлер перебил и велел больше сил отдавать уничтожению большевизма, но спустя некоторое время сам вернулся к этой теме.

— Для того чтобы англосаксы сами захотели вести разговор о послевоенном устройстве, следует дать им повод, — сказал он. — К концу октября мы выйдем на линию Архангельск — Астрахань и сможем поставить перед этим фактом и Сталина, и Европу! Ни у кого не будет сил отказаться от тех требований, которые выдвинем мы.

Он сделал несколько шагов по огромному кабинету и встал спиной к Геббельсу.

Министр пропаганды давно уже заметил, что фюрер часто прибегает к этому приему, заставляя собеседников превращаться в слух, жадно внимая каждому слову вождя, и приготовился к продолжению речи.

Но Гитлер молчал, и Геббельс понял, что слово предоставлено ему!

— Мой фюрер, — начал он, откашлявшись. — События не только последних недель, но и лет показывают, насколько велик дар провидения, который даровала вам судьба и который вы так восхитительно развиваете все это время! Я говорю об этом не для того, чтобы сделать вам комплимент! Как вождь великого народа, вы не нуждаетесь в похвалах, от кого бы они ни не исходили! Мне кажется уместным именно сейчас задуматься о том, как должен быть устроен мир после нашей победы. Понятно, что после этой победы никто не посмеет ставить нам условия, однако было бы лучше, если бы мы смогли уже сейчас начать поиски потенциальных сторонников, которых смогли бы привлечь для создания прочной системы мироустройства, которая обезопасит рейх и германский народ!

Гитлер перебил, поворачиваясь к нему лицом:

— Геббельс, человеку, отвечающему за то, чтобы наша идеология приобретала все новых сторонников, конечно, следует иногда говорить напористо, но туманно. — Видимо, он был в хорошем настроении, потому что едва заметно улыбнулся. — Но иногда мне хочется просто понимать все, что вы сказали.

Геббельс продолжил:

— Мне кажется, мой фюрер, что нам следовало бы продумать некую последовательность действия после того, как всем станет ясно, что мы победили большевизм и готовы плодами этой исторической победы поделиться со всеми!

Гитлер остановился прямо перед ним:

— Поясните свою мысль, Геббельс!

— Мой фюрер, возможно, полный разгром русских, который, как все мы видим, неминуем, заставит многих наших недругов пересмотреть свое понимание современности!

Он сделал паузу, продолжил:

— Возможно, и англичане поймут, что наша главная задача не в том, чтобы воевать, а в том, чтобы избавить мир от ужасов большевизма.

Фюрер порывисто отошел:

— Возможно, возможно… Возможно, вы правы, Геббельс, но пока все мое внимание должно быть сосредоточено на Восточном фронте и на победе!

Геббельс понял его:

— Мой фюрер, надеюсь, в ближайшие дни я смогу изложить свои предложения более предметно.

Именно после этого Геббельс и подошел к Гейдриху и, ссылаясь на разговор с фюрером, предложил обсудить вопрос подробно.

Он не очень хотел делить славу с начальником РСХА, но без него в этом деле было не обойтись.

Отношения этих людей, скрытно соперничавших в своем стремлении быть полезным Гитлеру, были достаточно сложны, поэтому Гейдрих не стал отказываться, понимая, что такой отказ позже можно будет трактовать как нежелание исполнять волю фюрера.

Решение пришло будто само собой, но Гейдрих прекрасно понимал, что такое возможно только при невероятной концентрации на решении задачи!

Обрадованный найденным решением, он сам позвонил Геббельсу и попросил назвать время. Однако министр пропаганды сразу же понял, в чем причина спешки, и не стал откладывать встречу.

Он слушал, не перебивая, хотя не мог скрыть своего возбуждения. Уже через пару минут он, извинившись перед Гейдрихом, начал расхаживать по кабинету. Видя, как сильно Геббельс хромает, начальник РСХА понял, что никакой наигранности в его поведении нет, и, удивительное дело, прямо на ходу стал придумывать все новые и новые обстоятельства.

Едва Гейдрих произнес «ну, вот, собственно, и все», Геббельс плюхнулся в кресло напротив и стал растирать ногу.

— Я только сейчас заметил, как много ходил, мой дорогой Рейнхард! — признался он. — Но все это совершенно не важно в сравнении с тем восхитительным планом, который изложили вы! Позвольте от всего сердца выразить и восхищение, и радость от предстоящего сотрудничества!

Он закурил.

— Честно говоря, если бы не интересы дела, не необходимость максимально быстрой подготовки к действиям, я бы заявил фюреру, что не имею права считать себя вашим партнером в этом деле, но…

Гейдрих принял правила игры.

— Боюсь, что я вынужден был бы вас дезавуировать, Йозеф, ибо моему аппарату не в силах подготовить некоторые решения. Например, мы не смогли бы найти самые короткие подходы для оповещения англичан. Без этого же, согласитесь, дело может затянуться.

Геббельс кивнул, поднялся и пересел за стол.

— Давайте наметим наши первые шаги. И совместные, и раздельные. — Он положил перед собой лист бумаги и взял авторучку. — Итак!

Завершив первоначальное распределение ролей, оговорились, что Геббельс при первом же удобном случае сообщит об этом фюреру, но когда придет время докладывать на представительном совещании, то делать это будет Гейдрих.

Это было разумно хотя бы потому, что на первом этапе почти вся работа приходилась на его ведомство. Одним из тех, на кого выпала основная тяжесть, был лейтенант Людвиг Зайенгер, которого в свое время наилучшим образом рекомендовал лично знакомый с ним по совместной борьбе с красными в Австрии заместитель Гейдриха Кальтенбруннер.

Даже несмотря на блестящие характеристики, Геббельс был весьма удивлен, когда уже через две недели ему позвонил Гейдрих:

— Партайгеноссе Геббельс! Я предлагаю встретиться по вопросу, который мы уже обсуждали. У меня есть хорошие предложения. Если хотите, я мог бы их вам отправить, чтобы вы их просмотрели до нашей встречи.

«Хорошие предложения» Геббельс не просмотрел, а скрупулезно изучил, прочитав несколько раз, делая пометки на листках. Закончив чтение, он попросил принести ему подробную справку об этом лейтенанте Зайенгере, удивляясь, что в столь юную голову пришли столь зрелые предложения.

Для себя Геббельс сформулировал их кратко следующим образом:

1. Одна из главных задач, стоящих сегодня перед победоносной Германией, — подготовка к послевоенному устройству таким образом, чтобы были максимально удовлетворены нужды рейха.

Геббельс слегка напрягся, прочитав это, и ощутил ревность: мальчик повторял его, Геббельса, мысли, притязая на лавры мудреца. Потом успокоил себя: прекрасно, что за нами идет молодежь, для которой истины национал-социализма непреложны и всегда будут звать их в великое будущее!

2. Одним из потенциальных союзников хотя бы в процессе выстраивания самых первых договоренностей могла бы стать Англия.

И снова Геббельс вынужден был оценить ум мальчика. Особенно впечатлила логика его рассуждений: Англия никогда не отличалась добрыми отношениями к русским, и нынешние заявления Черчилля свидетельствуют о двух вещах: во-первых, ему нужны любые союзники, чтобы переложить на них тяготы ведения войны, а во-вторых, Черчилль вполне способен впоследствии возложить на такого союзника и ответственность в случае победы великой Германии.

3. В настоящее время, продолжал Зайенгер, Лондон приютил польское «правительство в изгнании», намереваясь, конечно, использовать его в пропагандистских целях. Именно поэтому было бы целесообразно намекнуть Черчиллю на возможность каких-либо контактов, обозначая их поначалу как заботу о польских землях, судьбу которых якобы все равно придется каким-то образом решать после войны.

Геббельсу все больше и больше нравился этот головастый чертенок! Он зрил в суть вопроса и, понимая ее, делал далеко идущие выводы.

4. По сведениям, полученным от советских военнопленных, в течение двадцатых чисел июня, накануне и в первые дни после начала наступления вермахта, чекисты собирали и вывозили некие «секретные материалы». Не исключено, предполагал Зайенгер, что среди них могут находиться и материалы, так или иначе связанные с кампанией 1939 года, изъятые в польских архивах. Было бы целесообразно, писал лейтенант, провести поиск этих материалов.

Ссылаясь вновь на некие сведения, полученные от военнопленных и партизан, он утверждал, будто русские направили на интересующие Зайенгера территории несколько спецгрупп, которые, видимо, не завершили поиск. Во всяком случае, не получили всего, что хотели найти.

Отодвинув всякую ревность, как и положено истинному национал-социалисту, выше всего ценящему искренность между товарищами по партии, Геббельс при встрече с Гейдрихом высказывал комплименты и докладу, и его автору. Услышав же о том, что мальчик известен фюреру еще по Австрии и свершениям в ней, о том, что он заслуженно носит шеврон старого бойца, Геббельс признал, что лучшей кандидатуры для руководства всей операцией найти невозможно!

1941 год, декабрь, Москва

Хотя формально розыск исчезнувших в Белоруссии грузов был возложен на НКГБ, то есть на Меркулова, Берия тоже занимался этим, и, пожалуй, активнее, чем Меркулов. Это не было связано с тем, что более высокое положение Берии позволяло ему «держать на контроле» любую проблему.

Меркулов, хоть и был одним из наиболее приближенных сотрудников Берии, знал далеко не все, касающееся этой истории, начавшейся еще зимой тысяча девятьсот сорокового года.

В тот день Берии позвонил народный комиссар по иностранным делам Вячеслав Михайлович Молотов, человек, пользующийся в партии особым авторитетом. Товарищ Молотов был, пожалуй, единственным, кто мог прилюдно обращаться на «ты» к товарищу Сталину, и многие считали, что в этом залог его авторитета.

И лишь немногие знали, почему к мнению товарища Молотова так прислушиваются, особенно старые партийцы, люди с подпольным стажем, те, кто шел на борьбу, когда победа была еще очень далеко.

Основой особого уважения, с которым относились к Молотову в партии, было то, что у истоков главной газеты большевиков, газеты «Правда», стояли два человека: Ленин и Молотов!

И это поднимало Вячеслава Михайловича на особую высоту, которая в некотором смысле могла бы соперничать с высотой, на которой находился товарищ Сталин, если бы не одно важное обстоятельство: товарищ Молотов всегда подчеркивал, что на любом посту он делает одно и то же — выполняет волю партии. И не больше того!

Именно поэтому и Сталин, если возникала такая необходимость, поручал часть своих дел Молотову чаще, чем другим соратникам.

Так и в мае тридцать девятого года, решив, что работа наркомата иностранных дел не отвечает планам ВКП(б), именно Молотова он направил на смену прежнему наркому, старому большевику Максиму Максимовичу Литвинову, который все еще старался опираться на Британию, создавая общеевропейскую систему безопасности. Опирался, хотя было очевидно, что ведущие мировые державы — Англия и Франция — не желают и пальцем шевельнуть, чтобы остановить Гитлера!

Весной тридцать восьмого года они будто воды в рот набрали, когда Гитлер захватил Австрию, и Европа промолчала, удовлетворившись его заявлением о том, что «произошло воссоединение прежде расколотого германского народа!»

Осенью того же тридцать восьмого Англия и Франция, «объективно оценив слова господина Гитлера, восстанавливая историческую справедливость, прежде нарушенную», отдали ему Судетскую область — часть суверенной Чехословакии, заставив проживавших там чехов в кратчайшие сроки — два, три дня — покинуть свои дома, бросив там все, что нельзя было погрузить на телеги и увезти.

Весной тридцать девятого все те же Англия и Франция сонно прикрыли глаза, когда президент Чехословакии Эмиль Гаха был вызван (!!!) в Берлин, где от него потребовали просить великую Германию взять Чехию под свое покровительство.

Только Чехию!

И Гаха вынужден был согласиться…

А что прикажете делать, если просит сам господин Гитлер, которому боятся отказать и президент Франции, и премьер-министр Великобритании!

К кому взывать о справедливости!

Чехия исчезла с карт Европы, замененная германским протекторатом Богемии и Моравии, Словакия стала самостоятельным государством, а господин Гитлер, вдохновляемый непрерывными успехами, пер вперед, подобно локомотиву заводов Августа Борзига. Локомотив Борзига, к слову сказать, в 1935 году пролетел по путям со скоростью 200,4 км в час, установив мировой рекорд!

И господин Гитлер, как все видели, тоже стремился к мировым вершинам!

Парадоксальная вещь: империализм — время жесткого экономического противостояния, время, когда конкурентов выдавливают отовсюду, откуда только возможно, а деловые люди Англии, Франции да и Америки, кстати говоря, почему-то спокойно относились к экономическому росту гитлеровской Германии!

Вернемся, однако, к НКВД, Литвинову и ВКП(б).

Главная задача политического руководства заключалась в том, чтобы оттягивать катастрофу войны, и почти двадцать лет это удавалось, но во второй половине тридцатых стало ясно, что в одиночку Советский Союз войну не остановит, учитывая события, которые только что были упомянуты. Однако товарищ Литвинов настойчиво стремился к достижению договоренностей с Англией, доказывая, что только в таком союзе возможны внешнеполитические успехи СССР.

Любые аргументы, которые ему приводили, Максима Максимовича Литвинова не убеждали, и он продолжал все так же упорно следовать своей (!) линии.

Такое положение не могло сохраняться долго, поэтому и было принято решение о его отставке и утверждении в этой должности Молотова.

Вступление Молотова в должность наркома произошло в непростое время. Непростое даже в сравнении с тем, что было два-три года тому назад.

Несмотря на громогласные заявления о мире на века, слышавшиеся из Лондона, Парижа и других столиц, все понимали, что война неизбежна, тайком возносили благодарности Гитлеру, который взял на себя тяжесть первых шагов на пути к уничтожению советского коммунизма, вслух поругивали его и ждали, когда же все начнется.

Гитлер же проявлял себя неплохим стратегом и ждал. В глубине души он мстил тем, кто после мировой войны унизил его родину, обобрав ее до нитки и бросив ее без гроша в кармане. Однако немцы сумели пережить все трудности, воспряли духом и сейчас готовы не только вернуть отнятое, но и взять все то, что им нужно для свободного развития. Было понятно, что цель движения Гитлера — земли, принадлежащие сейчас русским, и этого все ждали. Но начать движение в ту сторону было бы чересчур просто, и вождь Третьего рейха ждал, что Франция, прильнувшая к границам Германии на западе, а еще лучше Англия со своими имперскими привычками дадут гарантии, что немцам не нанесут удар в спину.

Однако приученный быстро получать все то, что ему нужно, он уже начинал терять терпение в своем ожидании. Он начал действовать, и логика его поступков была проста: между Германией и Россией лежала Польша, кстати, тоже появившаяся на свет в 1918-м на немецких землях, следовательно, от нее эти земли надо потребовать точно так же, как требовали уже от Австрии и Чехии!

Гитлер потребовал, но впервые наткнулся на отказ. Отказы поначалу были и прежде, но тогда вместе с робкими отказами будущих жертв он слышал мирное сопение британского льва, желавшего только одного — умиротворенности, и не важно за чей счет!

Сейчас же и Англия, и Франция сопели недружелюбно, и это было непривычно. Гитлер не понимал, что обе «великие», вообще-то говоря, помогают ему. Если сейчас втянуть русских в войну на стороне Польши, то осуществятся многолетние чаяния, и столкновение нацистов и коммунистов станет реальностью.

И пусть воюют не на жизнь, а на смерть. Изможденного «победителя» уже нетрудно будет поставить в нужное положение.

В этой вязкой повседневности, когда англичане и французы всеми способами добивались от СССР прямо заявить о поддержке Польши, и проходило, по существу, крещение Молотова в новой должности. Длительные переговоры шли ни шатко ни валко, и план англичан и французов почти удался, но, как это уже часто бывало, вмешался Сталин.

Сталин задал себе простой вопрос: зачем переливать из пустого в порожнее с англичанами и французами, пугающими нападением Гитлера, если можно обо всем поговорить с самим Гитлером без посредников, и 23 августа 1939 года был подписан договор о ненападении между Германией и СССР.

Без всякого учета мнений Англии и Франции.

Нападение Гитлера на Польшу так или иначе было неизбежно. Русские же, после того как были обсуждены и приняты условия ненападения, спокойно заняли западные белорусские и украинские земли, отнятые поляками Пилсудского в 1921 году.

С этого, собственно, все и началось.

Советский Союз войну Польше не объявлял, и Рабоче-крестьянская красная армия по приказу правительства выступила на защиту простого населения областей проживания белорусов и украинцев, а не для ведения боевых действий.

Другое дело, что польские военнослужащие, полицейские и иные лица оказали вооруженное сопротивление, которое конечно же было подавлено. И свободу этих самых «лиц» пришлось ограничить, потому что оставлять их — вооруженных и обученных — на свободе означало подвергать постоянной и серьезной опасности не только армию, но и простое, мирное население, для защиты которого РККА сюда и пришла.

Все поляки, оказывавшие сопротивление, а также те, кто в свое время вел активную подрывную работу против СССР, были размещены в лагерях, где был обеспечен минимальный порядок во всех областях от питания до здравоохранения. Но, конечно, с ограниченной свободой передвижений.

Лагерь как-никак.

Вот по этому вопросу и состоялся разговор Молотова с Берией в середине января 1940 года, когда наркоминдел спросил о состоянии, в котором находятся пленные поляки, оказавшиеся в лагерях.

Берия, понимая, что ему задает вопросы человек номер два в Советском Союзе, отвечал подробно, но деталями беседу не перегружал. Да, товарищ Молотов, поляки находятся в лагерях, мы проводим тщательную проверку. Если люди ни в чем предосудительном не замечены, никаких обвинений не предъявляем, отпускаем на свободу. Конечно, обратно, под гитлеровцев, вряд ли кто едет, но мы и этому не препятствовали бы, потому что это их личное дело. Основная масса как-то устраивается тут. Особенно те, кто жил на территориях, ныне вошедших в состав СССР.

На следующий вопрос Молотова ответил так же просто: есть проблемы. Немцы одолели требованиями выявлять и передавать им военных, полицейских, жандармов, а особенно тех, кто служил в разведке. Мотивируют это необходимостью бороться с заговорами и диверсиями.

— И как? Выдаете? — поинтересовался Молотов.

— Нет! Не выдаем! — слегка повысил голос Берия и пояснил: — От этих людей немцы получат информацию, которая вполне может быть использована позднее.

Уточнять не стал, полагая, что такое Молотов и сам должен был бы понимать.

Молотов спокойным тоном задал следующий вопрос:

— Они запросы делают по конкретным фамилиям или «вообще»?

— И так, и этак, товарищ Молотов, — ответил Берия.

— И как мотивируете отказы? — не унимался Молотов.

— Если запрос по имени, то отвечаем, что в настоящее время в отношении именно этого лица ведется следствие. Если «вообще», просим четко определить круг вопросов, максимально их конкретизировать, — сказал Берия и хотел уже спросить о причинах такого интереса, но услышал в трубке легкий хохоток.

— Это хорошо, — пояснил Молотов. — В том смысле хорошо, товарищ Берия, что тут смыкаются две проблемы и решение обеих упрощается.

— Не совсем понимаю вас, товарищ Молотов, — признался Берия.

— Сейчас поясню. Во-первых, как вы знаете, в последние месяцы наши дипломаты часто сообщают о том, что к полякам, оказавшимся на нашей территории после присоединения, проявляют особый интерес. Дипломаты, с которыми приходится встречаться и обсуждать какие-либо вопросы, все чаще спрашивают об основаниях, по которым мы удерживаем этих людей насильно. Эти люди, поясняют они, не воевали против вас, вы не вели военных действий против Польши, следовательно, не могли брать их в плен. Таким образом, возникает проблема, требующая международно-правового решения, и во многих случаях давление носит характер широкого наступления на наших дипломатов, а это мешает им решать иные первоочередные задачи, которые перед ними ставит НКИД.

Молотов замолчал, кажется, закуривая. Потом продолжил:

— Теперь, так сказать, во-вторых. Германия уже несколько раз прозрачно намекала на то, что удержание на нашей территории польских военных специалистов, хорошо знающих приграничные территории, ныне принадлежащие Германии, могли бы быть использованы при разработке планов ведения военных действий на этих самых территориях. Кто и для чего может разрабатывать такие планы, немцы, конечно, не говорят, улыбаются при этом, будто обсуждают шутку, но сути дела это не меняет, понимаете, товарищ Берия?

— Да, товарищ Молотов, это верно. Однако мы будем категорически возражать против выдачи тех, кого выявили как врагов и преступников.

Молотов снова усмехнулся:

— Так вопрос никто не ставит и ставить не будет, товарищ Берия. Но я предлагаю обдумать вариант, когда мы сможем отдать часть этих людей, чтобы снять вопросы. Ну, хотя бы подавляющую их часть. Собственно, я потому и позвонил, что по нашему-то ведомству эти персоны никак не проходят, а только по вашему, да, может быть, по наркомату обороны. Вы, Лаврентий Павлович, обдумайте не спеша вот какую схему: вы, как нарком внутренних дел, в ведении которого все эти события, напрямую запрашиваете список тех, кто интересует немцев. При этом вы заранее предупреждаете, что из списков будут исключены те, кто уже выявлен как враг Советского Союза, обвиненный в преступлениях, те, кто уже осужден и отбывает срок, и те, с кого еще не сняты подозрения. Понимаете?

Берия помолчал. Молотов изложил в нескольких словах гениально простую схему: поставить такие условия, при которых отбор будет проводиться только нами и только по нашим правилам. И уж, конечно, ни одна фигура, которая могла бы деятельно помочь в разработке планов на советской границе, никуда отпущена не будет.

Потом сказал:

— Ну, собственно говоря, Вячеслав Михайлович, я и так знал, что ваш подпольный стаж гораздо больше моего.

Молотов коротко хохотнул.

Именно после этого разговора ведомство Берии и начало работу по подготовке передачи поляков немцам. Схема, предложенная Молотовым, была уточнена, и в первом своем запросе ограничений не имела. Просто, мол, на основании прежних обращений уточните, кого хотите получить? Немцы прислали список тысяч на сорок имен. Его месяц обрабатывали, а потом и ответили так, как предлагал товарищ Молотов, поделив всех на пять групп. Немцы, конечно, в амбиции: дескать, сами же предложили. А НКВД отвечает: так заключенных-то мы вам передать не можем, нет таких оснований. Подследственных передать также не можем, самим нужны.

Немцы снова в амбиции, а им еще раз вежливо: готовы задать подследственным и вопросы, которые вас интересуют.

А вдогонку уж и вовсе: в некоторых случаях готовы допустить ваших следователей до участия в допросах. Но! Исключительно, идя навстречу, и только в случае доказанной заинтересованности, а не то, чтобы поглазеть на него или, того хуже, в морду ему заехать.

Однако, как ни сильны бюрократические традиции в обеих странах, к середине весны сорокового года списки были согласованы. Берии и Меркулову удалось в почти двадцать пять тысяч человек, готовящихся к передаче, внедрить несколько десятков тех, кто понесет информацию ложную. Ложную, но очень хорошо составленную, продуманную так, что проверить ее толком-то почти невозможно.

А что это значит?

А это значит, что в планы немцев будут внесены шероховатости. Пусть крохотные, но помехи! Если хоть одну жизнь спасет такая шероховатость — уже хорошо!

Передачу осуществляли в начале апреля семью партиями, собранными из разных лагерей. Передавали по актам, по спискам, просмотрев все досконально!

Когда все закончилось, Берия вздохнул облегченно.

Рассвирепел он только тогда, когда выяснилось, что все документы по этим передачам так и лежали в Белоруссии, хотя, по отчетам, давно уже были в Москве.

Рассвирепел, потому что понимал, что может произойти, если факт передачи двадцати пяти тысяч человек полякам не будет подтвержден документально.

Потому и требовал, чтобы землю носом рыли!

1941 год, ноябрь, Лондон

Премьер-министр его величества Уильям Спенсер Черчилль устало плюхнулся в кресло, верный своему правилу «не надо стоять, если есть возможность сесть». Несколько раз пыхнул сигарой, наслаждаясь ароматом табачного дыма, развалился в кресле, отгоняя недовольство, вызванное тем, что нельзя применить вторую часть правила «не надо сидеть, если есть возможность лечь», а лечь было нельзя, ибо с минуты на минуту в кабинет войдет Энтони Иден, министр иностранных дел, настоящий денди и, как утверждали многие, любимчик премьера.

Насчет «любимчика», конечно, врали! Премьер никого не смог бы назвать любимчиком, если бы кто-то осмелился задать такой вопрос. Однако некоторое благоволение к Идену он испытывал. Ему нравилось наблюдать, как Иден, порой надеясь, что делает это незаметно, бросал взгляды на Черчилля, выискивая признаки одобрения.

Черчилль считал это вполне объяснимым. Во-первых, он старше Идена на двадцать с лишним лет, во-вторых, он гораздо опытнее, а в-третьих, он просто мудрее, несмотря на университетское образование Энтони.

Признавая, что Итон и Оксфорд, стоящие за плечами Идена, сами по себе создают репутацию их бывшему студенту, Черчилль не старался подчеркивать это. Впрочем, и Иден не напоминал об этом ничем, кроме своих энциклопедических познаний. Был еще, правда, обширный дипломатический опыт, но Черчилль считал, что этот опыт, во-первых, накоплен на нижних этажах дипломатического небоскреба, а во-вторых, связан с теми самыми личными знакомствами, вынесенными из тех же Итона и Оксфорда. Следовательно, был убежден Черчилль, этот круг достаточно узок и имеет слабую тенденцию к расширению, однако премьер никогда не демонстрировал свое отношение более, чем необходимо, чтобы держать Идена в напряженном состоянии, которое, как известно, повышает работоспособность.

Сейчас Иден нужен был для того, чтобы в беседе с ним еще раз проверить детали и отточить аргументы для споров с русскими. В том, что пора таких споров близится, Черчилль не сомневался.

На календаре был ноябрь сорок первого года, и господин Гитлер уже почти пять месяцев вел войну против большевиков, войну, которую намеревался окончить за несколько недель.

Поначалу казалось, что война и в самом деле закончится быстро. В первые дни войны Черчилль изучал информацию, которая шла со всех сторон, вглядывался в карту и, вспоминая и польскую кампанию тридцать девятого года, и то, с какой легкостью вермахт осуществил свои замыслы в мае сорокового, фактически раздавив французов и англичан, ощущал пустоту, в которую скоро все рухнет. Было очевидно, что Гитлер не станет загонять русских за Урал прямо сейчас. Он отгонит их на безопасное расстояние, оставит там небольшие гарнизоны, которые будут гарантировать русским беспокойную жизнь, и навалится всей силой на Британию, бедную Британию, которую уже некому будет защитить.

Честно говоря, но об этом никому не следует знать, еще сильнее стало ощущение пустоты и страха, когда лавина германского наступления стала останавливаться. Движение, конечно, все еще наблюдалось. Более того, наступление на Москву развивалось почти теми же темпами, однако Черчилль буквально кожей ощущал появление и нарастание проблем у германских войск.

Он гордился тем, что у него есть опыт войны, пропитанный ароматом пороха, а не запахом кабинетной пыли. Ведь он и принял участие в Англо-бурской войне в Южной Африке в 1899–1902 годов, и руководил войсками, готовя и проводя Дарданелльскую операцию в годы Первой мировой войны. Ну а то, что попал в плен к бурам и то, что операция провалилась — с кем не бывает?

Тем более что сейчас, находясь на посту премьер-министра, он имеет право на суждения, которые мало кто рискнет оспаривать.

И, как премьер-министр, он обязан смотреть вперед дальше других, понимая, что русские, если они смогут самостоятельно остановить Гитлера, будут весьма неуступчивы в любых переговорах.

Черчилль никогда не был сторонником большевиков. Более того, он никогда не скрывал своего крайнего недовольства этими людьми и их идеями. Однако сейчас эта страна, эти люди были единственными, от кого могла прийти настоящая помощь, и пренебрегать ими было нельзя, как бы ни было велико его отвращение к их идеям!

Черчилль, решив, что главное сделано — он сумел убедить себя самого — и можно получить награду, плеснул в стакан немного бренди. Глянул на часы — до обеда всего три четверти часа, — долил до половины стакана.

Ну что же, значит, немцы вскоре вовсе остановятся, но войну не прекратят, потому что это совершенно не в стиле Гитлера. А если немцы не прекратят войну на востоке с русскими, то они не смогут возобновить ее на западе, не станут преодолевать Пролив, готовя сухопутное сражение на Острове. Если все и дальше пойдет так, как идет сейчас, то немцам ни за что не выиграть войну, следовательно, Британия окажется победителем! Никто и никогда не сможет сказать, что это не заслуга Черчилля!

Он почти автоматически отхлебнул из стакана, снова полыхал сигарой.

Значит, и русские тоже расположатся на зимних квартирах, получат передышку и будут готовиться к возобновлению военных действий весной. Значит, им понадобится многое из того, в чем нуждается зимующая армия. Как бы ни была осторожна в своих докладах разведка, Черчилль только посмеивался над ее сообщениями о том, что русские смогли за несколько месяцев не просто эвакуировать свою промышленность на восток, но и восстановить производство, наращивая его темпы. Конечно, это поспешные выводы, основанные на непроверенных сведениях.

Не надо спешить и высказывать сомнения сейчас. Пройдет всего несколько дней, максимум — недель, и военные придут к нему с признанием своих ошибок. Вот тогда он и выдавит максимум возможного из их покаяний, а сейчас не следует класть принесенную ими информацию в основу решений, имеющих историческое значение!

Это тем более важно, что пришло время обратиться к тем, кто его поддерживает в деловых кругах, и убедить их в том, что с большевиками следует иметь дело, и начать готовиться к этому следует как можно скорее. Скоро всем станет ясно, что война затянулась и, следовательно, русским потребуется многое для ее продолжения. От оружия и снаряжения до мясных консервов и галет. И дать все это должна будет Британия — хранительница традиций и защитница демократии.

Давая это, калькулировал премьер-министр, промышленники смогут создать новые рабочие места — это важно всегда, а сейчас особенно, — и все будут понимать, что сделано все это благодаря ему — Уинстону Спенсеру Черчиллю!

Это тоже важно! Это особенно важно! Это политический капитал, который ляжет в надежный банк и будет лежать, наращивая проценты, до той поры, пока не придет пора устраивать послевоенный мир!

Черчилль уже давно успокоился и совершенно спокойно думал о тех ошибках, которые были допущены после Первой мировой войны. После войны, которая, уничтожив всех главных конкурентов — Россию, Германию и Австрию, дала Британии в руки настолько большие возможности, что их невозможно было упустить!

Но их упустили, и плоды ошибок двадцатилетней давности сегодня падают на землю метрополии германскими бомбами и ракетами.

Следом за рассуждениями о бомбардировках пришли мысли о Сталине.

Черчилль не мог понять, как удалось этому человеку — как говорят, не закончившему даже семинарию, — встать во главе такой страны!

Поддерживая время от времени беседы о большевистской тирании Сталина, Черчилль в глубине души прекрасно понимал, что русский лидер просто применяет самые общие теоретические представления о политической борьбе к реалиям своего государства.

В истории каждой великой страны, каждого великого народа есть страницы жестокие, беспощадные, а то и просто кровавые, и это — неизбежно!

Черчилль вспомнил, как несколько лет назад случайно оказался за столом с каким-то американцем, который постоянно подшучивал над британскими традициями, начиная с пятичасового чая и заканчивая часовыми возле Букингемского дворца.

— Мне всегда было интересно, кто мог бы опасаться этих увальней в дурацких медвежьих шапках? — нарочито громко спросил американец, глядя на Черчилля, до этого молчавшего.

Черчилль точно так же нарочито громко закряхтел, очищая горло, а потом ответил в мигом наступившей абсолютной тишине:

— Американцы должны ежедневно славить тех парламентских идиотов, которые в свое время совершили дурацкую ошибку и не послали этих самых шотландцев, чтобы разогнать шайку клятвопреступников в Новой Англии. Достаточно было одного взвода таких отличных стрелков, и мир дышал бы спокойно. А сегодня, напротив, мир не может чувствовать себя спокойно, пока потомки этих клятвопреступников, а то и просто преступников, кричат на весь мир о своем величии.

Американец побагровел и, приподнявшись, заговорил угрожающим тоном:

— Мистер Черчилль, вы плохо знакомы с историей, и…

Черчилль отчеканил, перебивая:

— Вы вовсе ни с чем не знакомы, мистер из-за океана, иначе не проявляли бы такого неуважения к хозяевам дома, куда вас пригласили.

Потом посмотрел на хозяйку дома: он знал, как, впрочем, и все остальные, что именно она властвует в семье, заставляя своего мужа совершать порой нелепые поступки.

— Впрочем, всем нам приходится отвечать за свои глупости, независимо гость ты или хозяин дома.

После обеда с удовольствием отметил, что с американцем почти никто не разговаривает.

Урок тебе, жалкий фигляр!

Вспомнив это, Черчилль усмехнулся, довольный собой, и вновь мысленно вернулся к Сталину.

Надо признать, что, заключив договор с Гитлером в 1939 году, Сталин утер нос многим, надеявшимся, что два диктатора не смогут договориться. Пусть договор был нарушен, но Сталин, безусловно, получил два бонуса в этой игре.

Во-первых, если Гитлер не выиграет войну и ему придется заключать мирный договор, то на руках у Сталина будет козырная карта: «Вы напали, вы нарушили — вам и нести потери!»

И мир, как бы он ни относился к Сталину, будет вынужден его поддержать хотя бы на словах, ибо отказ от правил — даже однократный — грозит серьезными последствиями.

Во-вторых, Сталин смог в 1939 году получить то, что русским было обещано еще в 1919-м, когда провел свою знаменитую линию лорд Керзон, и то, что было захвачено поляками вопреки решению, принятому теми, кто значил больше них, — Британией в первую очередь!

Спустя двадцать лет Сталин вернул Западную Белоруссию и Западную Украину!

«Что бы ни говорили о Керзоне, он был человеком глубочайшего ума», — подумал Черчилль. Керзон прекрасно понимал, что управлять этими «народами окраин» можно лишь при условии устранения крупных проблем между ними, оставляя мелкие. Мелкие проблемы можно решать годами, играя роль арбитра, который только сам знает правила игры, ибо он сам их и придумывает, и меняет, не всегда снисходя до пояснений!

Крупные же проблемы рано или поздно приводят к тому, что их начинают решать все более варварскими способами, и тогда арбитраж уже не нужен. Тогда все оказываются на грани войны.

Керзон это понимал, но что он мог! Ум в окружении бездарей теряет свое значение, и, когда лорд Керзон отошел от дел, эти близорукие тупицы пошли следом за болтунами-французами и решили, что надо усилить Польшу, которая станет бороться с большевизмом в знак благодарности за части Белоруссии и Украины, захваченные ею при их поддержке.

Да, конечно, поляки боролись с большевизмом, понимал Черчилль, но, положа руку на сердце, кто мог бы точно ответить: они сражались с большевиками, которые взяли власть в России, или с русскими, с которыми боролись веками?!

Черчилль усмехнулся: в оплату этой «борьбы» поляки требовали таких денег, такой поддержки, которая со временем стала проблемой даже для Франции. И — кто знает! — возможно, именно это оставило Польшу в одиночестве, когда ей понадобилась хоть чья-то поддержка.

Любая историческая ошибка, подумал Черчилль, нуждается в анализе и выводах. Он вспомнил слова Марка Твена: «Единственный урок, который мы извлекаем из истории, — это то, что мы из истории не извлекаем никаких уроков» и подумал, что остроумие порой бывает опаснее глупости, ибо глупость сама себя обнажает, а остроумие пользуется смехом как маскировкой.

Что же касается уроков, извлекаемых из истории, то каждый это делает по мере своего понимания и ощущаемых потребностей.

Вот и сейчас на смену мысли о том, как Сталин воспользовался ситуацией и получил половину Польши, пришла мысль о том, как это можно использовать в дальнейшем.

Понятно, что теперь русские ни клочка полученных земель не отдадут просто так. И если бы Черчилль был обыкновенным человеком, он бы задумался: стоит ли держать у себя всю эту вечно ноющую толпу под названием «польское правительство в изгнании»?

Однако ум великого политика работает иначе, нежели ум простых людей. Если заранее известно, что Сталин не будет на что-то соглашаться, значит, надо уже сейчас готовиться к борьбе за то, чтобы это отобрать. Отобрать, понимал Черчилль, не получится, зато удастся отвлечь его внимание и ухватить что-то гораздо более важное, чем судьба Польши.

Следовательно, стал он подходить к выводам, это самое «правительство в изгнании» надо выставлять таким образом, будто сам-то Черчилль только с ним и считает возможным обсуждать все, что касается послевоенного будущего. Сейчас русские заняты тем, что собирают тех поляков, которые попали к ним в сентябре тридцать девятого и в последующие недели, когда Красная армия входила на территорию Западной Белоруссии и Западной Украины.

Конечно, было бы замечательно, если бы можно было из числа этих поляков сформировать несколько батальонов и отправить их на фронт, но Сталин на это не пойдет.

За несколько недель интенсивного обмена посланиями с большевистским лидером Черчилль, может быть впервые в жизни, почувствовал, что перед ним противник, ни в чем ему не уступающий, умеющий вести диалог на равных, не представляющий, как можно принять условия, не несущие выгоды его Отечеству!

Иногда премьер-министру было досадно, что они со Сталиным всегда будут оставаться врагами, — такой человек даже возражениями способен был служить достижению общей цели!

И тем не менее все это следует решительно отбросить для того, чтобы из нынешнего трудного положения русских каждый раз при возможности что-то извлекать.

Что-нибудь важное для судеб империи!

В кабинет вошел секретарь Черчилля Джок Колвилл:

— Прибыл министр Иден, сэр!

Поздоровавшись и предложив гостю сесть, Черчилль спросил:

— Энтони, какой вам видится судьба Польши?

Интеллект Идена позволял ему строить мыслительные конструкции на пустом месте и из отсутствующих деталей, поэтому он ответил почти сразу, потратив на раздумья всего несколько секунд.

— Она видится мне связанной с исходом борьбы между Гитлером и Сталиным, но зависящей от наших действий на заключительном этапе. События тридцать девятого года вскоре потеряют свое значение, и речь пойдет о восстановлении Польши в том виде, в котором она существовала до германского нападения.

И замолчал, ожидая реакции Черчилля.

Тот после недолгой паузы спросил:

— Вы сознательно вычеркиваете из этой формулы русских?

Теперь паузу взял Иден, и она тоже была недолгой:

— Вы полагаете, что русские еще долго будут в состоянии хотя бы что-то защищать и отстаивать?

Черчилль получил свое — Иден, хотя и косвенно, признал, что довольно туманно представляет состояние дел на востоке, — и, улыбаясь, выстрелил:

— Иными словами, я ошибаюсь, полагая, что внешняя политика — это поле для игры моего министра иностранных дел?

Иден смешался:

— Уинстон, вы задали вопрос, и я ответил на него в пределах моих представлений. Если господин премьер-министр недоволен…

Получив свое, Черчилль мгновенно сменил маску. Теперь, казалось, он больше всего обеспокоен своей бестактностью:

— Энтони, было бы поспешно видеть в моем вопросе упрек, поверьте! Мой вопрос — это начало долгого разговора, который, возможно, даст новое направление нашей внешней политике и усилит наше влияние на все, что сегодня творится в мире!

Отхлебнул из стакана и спросил:

— Вы знакомы со Станиславом Круликовским?

Иден замешкался с ответом, и Черчилль поспешил на помощь:

— Я вас познакомлю в ближайшее время.

И, не давая успокоиться, снова поставил в тупик:

— Что вам приходилось слышать об организации «Прометей»? Ничего? Круликовский — ее главный идеолог!

Иден, уловив иронию в словах премьер-министра, взял паузу, достойную джентльмена, и лишь после этого спросил:

— Круликовский — это тот старик, который устроил истерику Сикорскому?

Черчилль поморщился и смог сказать только:

— Не следует путать скандал с выволочкой, которую устроили публично!

Сказал, понимая, что это просто слова.

Происшествие, упомянутое Иденом, случилось на следующий день после того, как Черчиллю удалось сыграть, как он был уверен, одну из лучших своих коротких партий в большой политике: ему удалось убедить польского премьер-министра Владислава Сикорского в необходимости подписания соглашения о восстановлении дипломатических отношений с Советами. Соглашение, против которого выступало практически все правительство Польши, вот уже почти два года находившееся в Лондоне.

При этом вот уже больше года — с мая сорокового — судьба этой кучки фигляров зависела от него, от Черчилля, от премьер-министра настоящего правительства, обладающего столь же реальной властью, в отличие от правительства эмигрантского.

Но если все это время Черчилль просто не замечал грызни поляков между собой по любому поводу, то сейчас, после того как началась война между Гитлером и Сталиным, интерес его к ним не просто возник, но и постоянно усиливался. То, что раньше называлось Польшей, сегодня стало полем самых настоящих сражений и, следовательно, могло ослабить или, напротив, усилить натиск на Британию, а это уже дело британского премьера!

Именно поэтому Черчилль путем довольно долгих интриг сумел убедить поляков в необходимости восстановления отношений с большевиками.

Что касается Сикорского и его заместителя и вечного оппонента Станислава Миколайчика, то с ними Черчилль разговаривал сам — правда, с каждым отдельно. И тому, и другому было сказано прямо: в данный момент Англия вынуждена сотрудничать с большевиками, поэтому ваше, господа поляки, нежелание вступить в это сотрудничество будет восприниматься как нейтралитет, неуместный в этих условиях. Выбор за вами!

Миколайчик промолчал и, видимо, каким-то образом воздействовал на других, а Сикорский принял решение единственно правильное в этом случае — согласился.

Ему это было необходимо еще и потому, что усиливало его авторитет среди тех поляков, которые вели борьбу там, в генерал-губернаторстве, на оккупированных территориях.

Поляки, не сумевшие или не захотевшие покинуть место военных действий, долгое время не могли объединиться: им мешал призрак Пилсудского!

Среди тех, кто желал сражаться с агрессором, были сторонники его политики и ее противники. Ненависть к Гитлеру влекла их друг к другу, несогласие с наследством Пилсудского отталкивало, а такое никогда не ведет к победе. Поэтому Сикорский уже в ноябре 1939 года своим приказом создал «Союз вооруженной борьбы», в который включил все военное подполье, подчинив его себе. Что касается подполья гражданского, которое и защищало идеи Пилсудского, то ему, по существу, оставили только споры о путях и методах борьбы.

Пусть спорят!

Именно эта — гражданская часть — и заявила устами Круликовского решительный протест Сикорскому.

Говорили, что генерал первые минуты не мог и слова сказать возмущенному Круликовскому и сосредоточенно передвигал предметы на своем столе.

Потом, однако, встал, сделал несколько шагов по кабинету, пройдя мимо старика, будто мимо пустого места, а потом сказал:

— Дух Пилсудского, как и он сам, всегда будет в нашей истории, пан Круликовский. Вы как часть нашей истории — тоже! Поэтому, будьте добры, принадлежите истории, не лезьте туда, где люди сражаются не словами, а оружием!

Внимательно посмотрев на Круликовского, с которым, видимо, уже много лет никто не разговаривал в таком тоне, заключил:

— Если отношения с Советами сохранят жизнь хотя бы одного поляка, я вознесу им молитву.

И, встав по стойке смирно, заключил:

— Прощайте, пан Станислав!

Пан Станислав откланялся и вышел, но, конечно, ничего не забыл.

И не простил.

1941 год, декабрь, Москва

С началом Великой Отечественной войны забот у Лаврентия Павловича Берии прибавлялось и прибавлялось. В перечне должностей, которые он занимал, появлялись все новые и новые строки, а времени в сутках не становилось больше. Впрочем, и сами сутки для него перестали делиться на «утро» и «вечер» и продолжались бесконечно, прерываясь паузами краткими и бессистемными, потому что доклады шли со всех концов страны. Однажды Берия подумал, что в прежние, мирные, годы он и представить себе не мог такую громадину, раскинувшуюся на тысячи километров во все стороны от Москвы!

Он прекрасно понимал, что сейчас, в эти дни, часы и минуты нет ничего важнее фронта, где бойцы отдают свои жизни, защищая Родину! Но иногда, слушая доклад из какого-то отдаленного уголка, думал, что защищают-то не какую-то отвлеченную «страну», а именно Родину, которая для каждого воплощена, скорее всего, не в камнях Кремля и булыжнике Красной площади, а связана, может быть, с небольшим домиком, где ждут своего сына, мужа, брата или отца миллионы советских людей!

И тогда каждый вопрос, может быть, и в самом деле второстепенный, приобретал для Берии особо важное значение!

Но даже сейчас, несмотря на такую занятость, он постоянно ждал известий о том, как решается «его вопрос» в Белоруссии.

Нет, он не спрашивал об этом секретаря или сотрудников, никуда не звонил, чтобы справиться о новостях оттуда. Он просто ждал, почти физически ощущая тяжесть этого ожидания и предпочитая находиться в состоянии готовности к худшему.

Забота эта стала для него складываться уже в сентябре 1939 года, через несколько дней после начала освободительного похода РККА, которая взяла под свою защиту мирное население Западной Белоруссии и Западной Украины.

Приехавший по окончании срочной командировки майор Каширин был первым, кто доложил об этом:

— Товарищ народный комиссар, немцы постоянно предпринимают попытки проникнуть на территории, находящиеся под нашим контролем.

Берия был доволен докладом, который только что выслушал, поэтому ответил спокойно и доброжелательно:

— Это мы проводим освободительный поход, товарищ Каширин, а немцы с поляками еще продолжают воевать! В пылу боев не всякий командир будет постоянно сверяться с компасом, а?

И улыбнулся, давая понять, что вообще-то он, народный комиссар внутренних дел, просит майора Каширина не быть крохобором.

Каширин тона не принял:

— Боев там нет, товарищ нарком, и проникновения свои немцы проводят скрытно, чаще ночами, и небольшими группами. Мне лично пришлось видеть две такие группы в движении. Никакой растерянности, никакой суеты, прекрасно понимают, где находятся, на требования наших скрытых постов, если встречаются с таковыми, не отвечают, скрываются. Командиры, которым об этом докладывают постоянно, находятся в затруднении.

Каширин говорил негромко — зачем кричать, если собеседник рядом, — но видно было, что внутри у него все кипит!

— Ну, и что вы мне посоветуете, товарищ майор, — попытался еще раз с улыбкой поставить майора на место нарком.

Вместо ответа Каширин достал из папки несколько листов бумаги, протянул Берии.

Перелистав их, Берия увидел три документа, исполненных на немецких, видимо официальных, бланках. Пробежал по диагонали:

— Что это? Откуда у вас?

Каширин, показывая на листы ладонью, ответил:

— Это запросы немцев, официальные запросы на уровне, так сказать, местного начальства. А содержание простое: дескать, на вашей территории скрываются поляки, совершившие нападение на немецкий пост или гарнизон, или лазарет. Они, мол, преступники, и мы будем их разыскивать на вашей территории.

Каширин усмехнулся:

— Последние предложения показательные. Мол, если хотите, можете оказывать содействие.

Берия промолчал, и майор, видимо, решивший, что нарком просто не понял, продолжил:

— То есть они будут искать на нашей территории независимо от нашего согласия, товарищ…

— Вы мне курсы сообразительности тут не открывайте, майор, — поднялся Берия со стула. — Есть еще что-то по вашему прямому заданию?

Каширин поднялся, расправил гимнастерку под ремнем. Посмотрел в глаза наркому, ответил нарочито четко и громко:

— Никак нет! Разрешите идти?

И, после кивка Берии, вышел.

Однако это было только началом, и продолжение не заставило себя ждать.

После этого, как по команде, за две недели на стол наркому легли еще полтора десятка рапортов, суть которых не менялась: немцы проникают на нашу территорию, будто никаких наших войск там нет.

Ну, а потом к рапортам стали добавляться запросы немецкой стороны. Поначалу это были запросы, так сказать, «местные», отправленные командованию тех подразделений РККА, которые располагались на западных, новых, границах после 17 сентября.

Командиры воинских частей от решения вопросов отстранялись, передавая германские послания руководителям территориальных подразделений НКВД, а те, естественно, пересылали в Москву.

Ну, а потом, с середины ноября, запросы шли уже непосредственно народному комиссару Берии. Правда, суть немного изменилась.

Теперь уже не уведомляли о внедрении на советскую территорию, а просили содействия в разыскании и пленении польских офицеров всех рангов и видов войск. И прилагаемые списки становились все объемнее — до пяти-шести десятков фамилий.

Поначалу Берия отвечал, что начата проверка, но в конце ноября позвонил народный комиссар иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. Оказывается, и к нему немцы постоянно обращаются с теми же просьбами.

Правда, была в его информации и существенная новизна: называя некоторые фамилии, немцы прямо указывали, где и когда был пленен тот или иной польский офицер или чиновник высокого ранга, и где он находился в момент составления запроса.

— То есть, товарищ Берия, немцы получают информацию почти из первых рук, — констатировал Молотов, глядя на собеседника в упор. — А может быть, и из самых первых.

Берии стало неуютно в этот момент, и он пальцем провел по воротнику гимнастерки, освобождая шею.

— Да вы так не волнуйтесь, — смягчился Молотов. — Возможно, кто-то из вашего аппарата просто оказывает услугу, так сказать, по старой памяти, но это надо расследовать быстро и тщательно.

Вернувшись в свой кабинет, Берия тотчас вызвал — одного за другим — трех своих ближайших сотрудников, дал срочные задания и назначил совещание на следующее утро.

Судя по тому, как тем утром выглядели все участники совещания, спать им не пришлось.

Зато самые первые мероприятия были намечены и в большинстве своем уже начаты.

Через три дня Берия позвонил Молотову:

— Наверное, будет лучше, если о запросах немцев товарищу Сталину доложите вы, Вячеслав Михайлович? Те обращения, которые приходили мне, подписаны разного рода чиновниками, но не руководителями, поэтому мне казалось неуместным беспокоить товарища Сталина с такими, в общем-то, пустяками.

Молотов ответил сразу, будто ждал этого все время:

— Согласен с вами, Лаврентий Павлович. Надеюсь, с вашей стороны все уже готово.

Позвонил Сталину Молотов, а начали с отчета Берии.

Сталин только первые минуты сидел и что-то записывал. Потом встал и начал расхаживать по кабинету.

После того как Берия замолчал, Сталин спросил:

— Ты закончил, Лаврентий?

— Да, товарищ Сталин, — вскочил тот.

Сталин повел рукой:

— Сиди-сиди. Ты когда получил первое известие о поведении немцев?

Выслушав ответ Берии, спросил:

— Почему так долго тянул с докладом?

Ответ был готов, и ответ простой. Но неприятный, в некотором смысле рискованный.

— Мы в наркомате, товарищ Сталин, исходили из ваших требований относиться осторожно к возможным конфликтам с немцами.

С одной стороны, Берия вроде прятался за слова Сталина, то есть, винил его в своем молчании, а с другой — вождь действительно несколько раз предупреждал: немцы с поляками воюют, значит, не всегда могут во всей полноте анализировать обстановку. Поэтому необходимо делать поправку именно на это обстоятельство.

Теперь надо было ждать ответ Сталина, который сам расставит приоритеты в этом вопросе!

Сталин, однако, удивил.

После небольшой паузы он спросил:

— О ком, собственно, хлопочут немцы? Что за люди?

И этим здорово помог Берии, который дал это задание одному из своих сотрудников именно на том самом совещании после встречи с Молотовым.

Но начал осторожно:

— Мы изучаем этот вопрос, товарищ Сталин, но при этом исходим из того, что у многих поляков могут быть фальшивые имена и фамилии, поддельные документы. Из семисот с лишним фамилий точно установлены данные по менее чем тремстам лицам. Из них, — Берия уже доставал из папки листы бумаги, — офицеры вооруженных сил составляют порядка тридцати процентов, хотя немцы почти обо всех пишут как о военнослужащих. Те же самые тридцать процентов — люди, связанные с иностранными делами.

Берия повернулся к Молотову, ожидая его реакции.

Не дождался — вопрос задал Сталин:

— Остальные — разведка?

— Скорее всего, товарищ Сталин. Мы перепроверяем.

Сталин одобрительно кивнул и посоветовал:

— Не затягивайте с этим.

Несмотря на такое замечание, Сталин, казалось, забыл о проблеме с польскими пленными, но Берия понимал: не спрашивает потому, что к нему, Сталину, с таким вопросом еще не обращались. Значит, у меня есть время, решил Берия.

И только через несколько дней понял, что ошибался!

Кто может сделать такой запрос самому товарищу Сталину? Только Гитлер!

Так?

Так!

А станет ли Гитлер делать такой запрос? Ведь Сталин сразу же ухватит его за язык: а зачем тебе эти польские офицеры? Ты их уже разгромил, что с ними еще делать?

И тогда Гитлеру придется говорить. Пусть хоть как выкручивается, а отвечать придется. И общими словами вождь германской империи не отделается — несолидно это будет выглядеть!

Итак, Гитлер не спросит об этом. А значит, что?

А значит, Сталин ждет его, Лаврентия Берии, доклада и предложений.

И, если не торопит, значит, ждет какого-то мощного хода! Хода со стратегическими задачами и решениями!

1941 год, декабрь, Берлин

Беседа продолжалась уже более часа, но Геббельс только сейчас заметил это. Второе, что он заметил, — он с удовольствием слушает этого мальчика Людвига Зайенгера, хотя еще совсем недавно он был наполнен недоверием к нему.

Впрочем, поправил себя имперский министр пропаганды, он испытывал естественное недоверие к незнакомому человеку, который вел себя достаточно непонятно и, пожалуй, скрытно, а это мало кому может понравиться.

Полтора часа назад, ожидая прибытия лейтенанта, которого он вызвал, Геббельс ощутил неприятное беспокойство и был удивлен этим!

Он — один из основателей движения, человек, близкий к фюреру, человек, слово которого наполняет немцев верой в победу и вдохновляет на бой, — волнуется перед встречей с каким-то мальчишкой!

Впрочем, почти сразу же усмехнулся и дал себе команду успокоиться. Сам себе пояснил: если не возьмешь себя в руки, то разговор не получится, а он должен получиться!

А успех разговора — это не капризы или самомнение Йозефа Геббельса, а настоятельная потребность времени!

Надо только поговорить с этим лейтенантом Зайенгером так, чтобы в интересе Геббельса он не видел ничего такого, что выходило бы за рамки обычного интереса высшего руководства к обычной работе, которую лейтенант, кажется, уже начал.

Да, именно с этого и надо начать.

И ни в коем случае не проявлять излишнего и торопливого любопытства, которое может вспугнуть лейтенанта, если он действует по чьей-то указке.

Надо просто узнать, кто надоумил мальчика и подтолкнул в этом направлении. Сам он до этого додуматься не смог, был убежден Геббельс.

Он узнал об этом новом направлении случайно и был поначалу шокирован тем, что кто-то мог открыть лейтенанту Зайенгеру высшие тайны рейха. Открыл, чтобы манипулировать человеком Гейдриха, сталкивая их — Геббельса и Гейдриха — лбами!

А кому интересно столкнуть их лбами?

Персонально — не важно. Важно, что этим могли заниматься только враги рейха. Ну а выявлять и обезвреживать врагов необходимо всегда, при первой же возможности! И намеки на личности этих людей, на их возможности можно получить только у мальчика, который скоро подойдет. Не каждый день лейтенантов приглашают высшие чины рейха и ветераны движения.

Впрочем, мальчик и сам ветеран и внес большой вклад в самую настоящую борьбу с выстрелами и кровью. Это Геббельсу рассказал Гейдрих, когда «случайно» возник разговор о лейтенанте.

Начал этот разговор Геббельс, ловко уйдя в сторону от темы, отражавшей страшные подозрения.

Четыре дня назад Гейдрих попросил о встрече. Непродолжительной, но крайне важной, и, получив согласие, приехал сам. Без дипломатии, согласившись только на чашку чая, перешел к сути:

— Мой дорогой Йозеф, я прошу вашей помощи, конечно, если только обратился по адресу. Дело в том, что в нашем управлении уже готовят справку о Польше, и я подумал, что, может быть, вы тоже захотите поручить кому-то из ваших доверенных сотрудников ознакомиться с ней и скорректировать в части ваших данных. Я обратился к вам напрямую, потому что так и быстрее, и меньше опасностей разглашения.

— Справку о Польше? — Геббельс заставил себя шутливо улыбнуться. — Мой дорогой Рейнхард, напомню вам, Польши нет уже два года.

Шеф главного управления имперской безопасности улыбнулся в ответ, но улыбка была мученической:

— Вполне возможно, что я не совсем точно передаю смысл, но, честно говоря, в рапорте, который мне прислал Зайенгер, все выглядит достаточно логично и последовательно.

— Зайенгер, — заставил себя наморщить лоб Геббельс. — Не тот ли это лейтенант, о котором мы не так давно говорили?

И, получив подтверждение, будто уточняя рамки интереса Зайенгера, попросил рассказать о нем чуть подробнее.

Гейдрих ответил не более чем десятком фраз, довольно хорошо выражавших главное, но от дальнейшего общения отказался, посетовав, что сегодня уже и так отнял у товарища по партии слишком много времени, и, улыбнувшись, предложил продолжить беседу позже, когда можно будет обсуждать ответ «сорванцу».

Ответ «сорванцу» Геббельс не собирался давать ни при каких условиях, а потому и попросил организовать ему встречу с лейтенантом возможно скорее.

Наблюдая, как лейтенант входит в огромный кабинет, рейс-министр пропаганды отметил наличие дисциплины, но слабое чинопочитание: идя по кабинету, отвечая на приветствие и усаживаясь в предложенное кресло, лейтенант довольно внимательно осмотрел кабинет, но больше внимания уделил виду из окон, который, кажется, понравился ему.

— Хотите оказаться в таком кабинете, лейтенант? — с улыбкой спросил Геббельс.

Зайенгер снова, уже более внимательно, оглядел кабинет.

— Не в ближайшие годы, господин рейсминистр, — ответил он просто, без ужимок.

— Есть важные планы?

Зайенгер посмотрел на Геббельса с каким-то неожиданным выражением лица:

— Важные планы нам указаны фюрером, и в этом все равны. Но у вас, например, есть большой и исполнительный аппарат, и это разумно. На вас, соратников фюрера, возложены самые важные задачи, выполнение которых будет только усиливать рейх! Для этого вам выделены большие кабинеты, и это — часть работы и образа рейха. Что касается меня, то я в самом начале пути и мне хотелось бы пройти его полностью самому.

— Без поддержки? — неожиданно для себя самого спросил Геббельс.

Зайенгер ответил после крохотной паузы:

— Любая поддержка чревата последствиями.

Снова помолчал.

— Прошу понять меня правильно: видимо, даже в нашем национал-социалистическом братстве возможны столкновения личных взглядов и традиций. Понимая, что этого невозможно избежать, я тем не менее хотел бы как можно меньше участвовать в таких дискуссиях, — он и говорил об этом, как о чем-то давно продуманном и решенном раз и навсегда.

И Геббельс вдруг подумал, что «мальчик», несмотря на возраст, не такой уж и мальчик. И слова, сказанные о Зайенгере шефом главного управления имперской безопасности, он воспринимал теперь иначе: возможно, перед ним в самом деле истинный национал-социалист, готовый сражаться за торжество идей на любом участке, куда бы его ни послали фюрер и партия!

Ну что же, подумал Геббельс, пора переходить к главному. Осторожно, не спеша, но — пора!

Комплименты Геббельса по поводу честного изложения взглядов «ветерана борьбы» принял легко, но без особенных эмоций: да, было, да, боролся, да, считаю, что заслужил право открыто высказывать свое мнение товарищам по партии, независимо от их высокого положения. В заключение так же легко подтвердил: за свои убеждения продолжу сражаться, пока мне не докажут иного!

Ну что же…

К сути!

Однако уже первые ответы Зайенгера удивили Геббельса: было непохоже, что мальчик повторяет чьи-то слова. Его суждения были не просто мотивированы, но казались основанными на каких-то данных, о которых в ведомстве Геббельса и не слыхали.

Вопрос, который, несомненно, озадачил Гедриха — вопрос о «Польше», — Зайенгер отвечал еще более уверенно, отчетливо выделяя основные точки, на которых строилась вся логика.

Польша — государство, которое было создано Англией и Францией на руинах Германии и России, то есть за счет стран, которые сейчас находятся в состоянии войны.

И войны серьезной, заметил он как бы между прочим.

К тому же, продолжил лейтенант, создано оно было победителями прежней войны, сделав особый упор на слово «победители». Сейчас из этих «победителей» уцелела только Англия, судьба которой предрешена, и англичане это прекрасно понимают.

Понимают, рейхсминистр, бестрепетно продолжал Зайенгер, но не обладают мужеством, чтобы признать это, и смелостью, чтобы прекратить бессмысленное сопротивление. И представьте, что в этой ситуации появится возможность — только возможность, не более — показать Англии, что из такого сложного положения еще можно найти выход, что война может остановиться, а то и вовсе прекратиться так же внезапно и решительно, как была начата!

Зайенгер говорил, не останавливаясь, уже больше десяти минут, прежде чем Геббельс осознал, что так долго он слушает только фюрера!

Он устыдился было этой мысли, но потом сам себя успокоил: я слушаю фюрера, ибо он велик. Что, если мальчик, сидящий передо мной, тоже начал движение к вершинам?

— В чем вы видите «выход», о котором сказали?

Зайенгер впервые замялся:

— Не могу сказать, что уже обдумал все обстоятельства, и просил бы…

— Нет, мой дорогой Людвиг, — я могу так вас называть? — нет, мой дорогой Людвиг. Вы не на приеме у одного из руководителей рейха! Вы в гостях у такого же старого бойца, как и вы, и мы обсуждаем пути скорейшего движения к нашей общей победе! Так что ваши «непродуманности» — след решения, которое мы ищем. Ищем вместе! Согласны?

И, опережая кивок лейтенанта, сообщил:

— Я весь — внимание!

И Зайенгер отнесся к этому совершенно естественно, без чинопочитания, но и без естественного нахальства мальчишки, допущенного в кабинет высших этажей.

— Сейчас в Лондоне находится несколько десятков поляков, которые успели убежать от нашего стремительного наступления в сентябре тридцать девятого. Вряд ли англичане всерьез ощущают ответственность за то, что наплевали на нужды поляков тогда, но предпочитают сохранять видимость этого.

— Смысл? — перебил Геббельс, которого беседа увлекала все больше.

Он уже видел перспективы того, о чем говорил Зайенгер, ждал только продолжения, надеясь на новые открытия, и не обманулся.

— Мы могли бы продумать целый ряд шагов, направленных на то, чтобы заинтересовать поляков в установлении контактов, — и, увидев непроизвольное движение Геббельса, жестом попросил не перебивать. — Если поляки хотя бы просто заинтересуются нашими предложениями, это тотчас станет известно и англичанам, и, что гораздо важнее, русским! И русских это насторожит, ибо ниоткуда, кроме Англии, они помощи не получают.

Геббельс автоматически кивнул. Он знал, что с августа в порт Архангельск идут англо-американские караваны, поставляющие русским то, чего им не хватает для ведения войны. Знал он и то, что проблемы Советов на руку многим английским, а еще больше американским предпринимателям, которые получают обширный рынок сбыта залежавшейся продукции.

Об этом же говорил и Зайенгер, снова поражая Геббельса глубиной и охватом своего анализа!

— Если русские узнают о том, что намечаются хотя бы самые первые, слабые контакты, они перепугаются, ибо поляки нужны Англии, а русским без нее о какой-либо помощи и думать сложно.

И снова Геббельс вынужден был согласиться: охрану караванов судов с грузами осуществлял именно флот его величества короля Англии.

Разумен мальчик! Весьма разумен!

Геббельс поднялся из кресла, предупредительно показав лейтенанту, что тот может сидеть, и отошел к окну.

Размышлял он недолго. Он уже решил для себя, что лейтенант Зайенгер — верный нацист и ни в какой интриге состоять не может. Во всяком случае, сейчас его пафос, безусловно, определен его идеями, а они направлены только на службу фюреру и рейху!

— Ну, хорошо! Что бы вы положили в основу наших обращений к полякам? — спросил он, почти не надеясь на ответ, ибо это уже была стратегия, и стратегия высшего уровня.

Зайенгера это не смутило, и он снова удивил:

— Сколь долгая стратегия вас интересует?

— У вас есть варианты? — улыбнулся Геббельс.

Зайенгер замолчал, и у Геббельса на миг мелькнуло, будто не Зайенгер пришел на консультацию к высокому руководителю, а он, Геббельс.

— Для начала я бы попробовал где-то на заднем плане, отдаленно, может быть, в виде некоего эссе известного литератора, обиженного партией, выдвинуть мысль о том, что отношения Германии и Польши имеют давнюю историю и претерпели за века много изменений, в основе которых всегда лежала необходимость признания реальностей.

Он сделал паузу, выжидательно глядя на Геббельса — продолжать ли? — и продолжил.

Рейхсминистр пропаганды слушал, не перебивая, убеждаясь, что он встретился с человеком, который вполне способен стать тем мостом в будущее, которое начинает строить партия. Он вспомнил, как почти два года назад, в разгар словесной перепалки с Польшей по поводу «данцигского коридора», он пригласил ученых-историков, пытаясь понять, в каком направлении следует развивать натиск, чтобы получить максимальный эффект.

Тогда его огорчило открытое разделение ученых мужей, которые превратили все в ожесточенный спор. При этом мало кто из них приводил аргументы из прошлого, то и дело взывая к «очевидностям». Геббельс не смог выдержать более получаса, после чего распрощался с гостями.

Зайенгер же доказывал свою правоту спокойно, опираясь на знания и разумные доводы, и ко времени окончания беседы Геббельс был уверен в том, что проект лейтенанта надежен и самостоятелен. Во всяком случае, ни разу за это время не складывалось впечатления, будто он повторяет чьи-то мысли.

Следовательно, сказал себе рейхсминистр пропаганды, отказывать в доверии такому истинному патриоту неразумно!

Жестом попросил лейтенанта помолчать, он подошел к телефону:

— Дорогой Гейдрих, — произнес он в трубку. — Мы сейчас беседуем с вашим лейтенантом, и я прошу вас принять его как можно скорее, чтобы…

Видимо, начальник РСХА перебил, потому что Геббельс несколько секунд молчал, а потом кивнул:

— Конечно! Так я ему и скажу!

Провожая Зайенгера, у двери протянул руку и сказал:

— Вас ждет Гейдрих. Вы можете отвечать на все его вопросы о нашей беседе совершенно откровенно! Мы делаем одно важное дело!

И вскинул руку в нацистском приветствии.

В приемной Гейдриха Зайенгер не ждал ни секунды. Едва он открыл дверь, секретарь поднялся — не суетливо, но с видимым уважением — и сказал:

— Вас ждут, лейтенант!

Гейдрих в самом деле ждал его и по большей части задавал вопросы, внимательно выслушивая ответы Зайенгера. Правда, время от времени он перебивал его, но каждый раз лейтенант поражался умению собеседника мгновенно выделять детали, которые, как он сразу же объяснял, несли в себе опасность в будущем.

Правда, беседа не слишком затянулась. Начальник РСХА поднялся и, протягивая руку на прощание, сказал:

— Ваш план интересен, и всем нам будет приятно видеть, как вы его реализуете, но должен вам сообщить не совсем приятное: есть основания полагать, что русские уже проводят свою операцию в том же самом направлении.

Зайенгер отреагировал мгновенно:

— Могу я узнать подробности?

— Да, конечно. Сейчас вас проводят к штурмбаннфюреру Гётце, который ознакомит вас с подробностями. Информация пришла от нашего русского резидента, и Гётце ее досконально проверяет. В общем, вам нужно исходить из того, что русские создали некую сверхсекретную группу из заключенных своего ГУЛАГа.

Глянув на Зайенгера, уточнил:

— Сейчас вы об этом узнаете всё.

1942 год, январь, Москва

Получая информацию о том, что поиски «белорусских караванов» не принесли результатов, Берия постоянно ждал вызова к Сталину и разноса за то, что провалил такое важное дело.

Впрочем, «разнос» для Берии был наименее опасным последствием. Между прочим, и трибунал, и все, что за ним могло бы последовать, тоже мало беспокоило.

Воистину же пугало то, что он не смог выполнить возложенную на него задачу, понимая всю ее важность!

Важность задачи понимает, но решить ее никак не может — вот что угнетало Лаврентия Берию, а не примитивный страх наказания!

Паузу, которую, как он был уверен, держит Сталин, он воспринимал как своеобразное обидное снисхождение: дескать, понимаю, что не можешь, но уж, так и быть, попытайся еще раз.

Правда, где-то в глубине души Берия осознавал, что причины такой отсрочки более весомые, соответствующие каким-то неведомым ему особым обстоятельствам.

Очередной вызов он воспринял совершенно спокойно, тем более что никаких указаний о данных, которые непременно нужно взять с собой, он от Поскребышева — секретаря Сталина — не услышал.

Входя в кабинет, увидел, что Сталин в кабинете не один, поздоровался «в воздух».

Сталин кивнул в его сторону и сказал собеседнику с усмешкой:

— Вот, Петя, знакомься, это он нашего Артемку «усадил».

Мужчина — на вид ровесник Сталина — поднялся со словами:

— Не нашего, а твоего!

И, протянув руку, представился:

— Нефедов. Петр Петрович Нефедов.

Берия сразу вспомнил легенду, слышанную уже несколько раз: Петр Нефедов — человек, решавший важнейшие из деликатных и деликатнейшие из важных дел, возникавших у страны.

Для Нефедова было совершенно не важно, где возникла проблема, где находятся точки ее решения. Всюду в нужный момент оказывались люди, умеющие делать свое дело так, чтобы оно — это дело — сразу и навсегда переходило в разряд «воспоминаний».

Правда, особенной радости сегодняшняя встреча Берии не доставляла.

Услышав слова Сталина про Артемку, он сразу расставил по местам все обстоятельства странного дела, которым пришлось заняться в первые же недели своего пребывания в должности наркома внутренних дел.

Среди дел, которые надо было приводить в порядок, среди дел, которыми постоянно интересовались и Сталин, и политбюро в целом, были дела агентов Коммунистического интернационала.

Разные люди оказывались в рядах этой организации, созданной в 1919 году самим Лениным для подготовки и проведения пролетарской революции по всему свету! Авторитет Ленина витал над Коминтерном и позднее, уже после того, как он ушел из жизни, поэтому, наверное, и придавалось этой организации такое значение и тратились огромные средства на ее постоянную работу.

Деньги, предназначенные для создания организаций пролетариата, перевозили по всему миру именно агенты Коминтерна, и, как всегда бывает, не все из них были кристально честны. Часто они исчезали вместе с деньгами, наплевав на пламя мировой революции и на своих собратьев по классу!

Артем Кольчугин был в числе тех, кто время от времени получал задание разыскать очередного изменника, решившего, что революция не пострадает, если хотя бы один человек станет жить лучше на деньги Коммунистического интернационала. Именно такого человека — Григория Липкина — Кольчугин разыскал и потребовал вернуть деньги, полученные в Москве.

Липкин же каким-то хитрым образом сумел улизнуть и вернуться в Москву раньше, чем Кольчугин, который сразу же после этого был отправлен в Испанию, охваченную гражданской войной!

Память услужливо подсказывала Берии все новые и новые факты. Он вспомнил, что Липкин тогда, в тридцать девятом, каким-то образом отвел от себя все подозрения, доказал свою преданность делу Октября и был восстановлен на службе в НКВД. Берия вспомнил, что по рапорту Липкина начали «работать» по Кольчугину и именно этот интерес стал причиной последующих событий.

Артем тогда, возвращаясь из Испании, где закончилась гражданская война, возвращаясь без документов, пробираясь по странам, где его могли в любой момент арестовать и судить, он ухитрился получить бесценную информацию о том, что переговоры, навязанные Сталину Англией и Францией, ведутся только для того, чтобы столкнуть его лоб в лоб с Германией, которая уже была готова к нападению на Польшу, и нападение это было делом нескольких дней!

Поддайся Сталин на предложения, и ему пришлось бы вторгаться в Польшу вопреки воле ее законного правительства и вступать в боевые столкновения с Германией Адольфа Гитлера. Именно поэтому Артем Кольчугин, узнав о подготовленной провокации, рвался в Москву, чтобы рассказать обо всем Сталину.

Восстанавливая в памяти события тех дней, Берия лучше стал понимать и странное поведение народного комиссара иностранных дел Молотова, который потребовал привести к нему в кабинет на Кузнецком Мосту этого самого Кольчугина.

В этот момент он и вспомнил, что вместе с Молотовым в кабинете его тогда ожидал Нефедов!

И то обстоятельство, что Кольчугин потом таинственным образом исчез будто прямо из автомобиля, который привез товарища Молотова в Кремль к товарищу Сталину, становилось более понятным и уместным во всей совокупности происходившего.

Вспомнил он и радость, охватившую его, когда через пару дней ему доложили, что враг трудового народа Кольчугин найден-таки, арестован и доставлен на допрос к товарищу Ершову!

Вспомнил Берия и то, что в феврале сорок первого Ершов был и сам арестован по подозрению в связях с венгерской разведкой, а Липкин еще раньше скрылся в неизвестном направлении, во время служебной командировки в Закавказье. Скорее всего, ушел через Персию.

Вон какие переплетения, однако!

— Так, с Липкиным-то чем закончилось? — будто подслушав мысли Берии, спросил Нефедов и сразу же сам себя перебил: — Ладно, давайте о делах.

Сказал он это таким тоном, будто все происходило в его, Нефедова, кабинете.

И Сталин только кивнул, разрешая:

— Уточняй!

А Нефедов уже спрашивал и делал это так, будто в разрешении товарища Сталина и не нуждался вовсе:

— Скажите, Лаврентий Павлович, установлено ли точно, где именно находились материалы по событиям марта сорокового года?

Берия сразу же оценил мастерство Нефедова в части постановки вопроса: ничего лишнего, никаких лазеек, все просто до предела, и вилять тут некуда.

Потому и ответил так же точно:

— Не в полной мере.

Дополнительных вопросов выжидать не стал — все ведь уже ясно, стал уточнять:

— Мы хотели провести передачу всех, кого решено было отдать, максимально быстро, потому что такова была установка политбюро, но провести скрытно передачу такого количества людей было невозможно. Перед нами на стадии подготовки процедуры встал выбор: либо подвозить людей к определенному месту группами с точно установленной численностью, либо точно такие же группы с фиксированной численностью доставить одновременно в разные точки.

Берия едва успел произнести последнее слово, как Нефедов спросил вновь:

— С чем была связана такая альтернатива сама по себе? Почему нельзя было растянуть по времени?

И Берия отвечал точно так же быстро:

— Были основания предполагать — и впоследствии это подтвердилось, — что немцы постараются организовать свое нелегальное наблюдение за этим процессом. Проводя передачу пленных в одном месте, мы как бы облегчали им это.

— Смысл? — коротко выстрелил вопросом Нефедов.

Берия откашлялся, глянув на Сталина, и ему показалось, что вождь движением век показал: отвечай, Лаврентий.

Берия тоже кивнул и продолжил:

— Мы — не все, правда, но многие — полагали, что Германия не остановится на границах сентября тридцать девятого и, следовательно, не остановит свою секретную деятельность против СССР.

— И?

— И сочли необходимым сделать эту передачу поляков немцам максимально скрытной.

— Ага, — кивнул Нефедов, будто признавая, что все было сделано правильно. — Что же в реальности?

— В реальности, как вы знаете, всегда бывают какие-нибудь занозы и шероховатости, — пожал плечами Берия. — В данном случае получилось, что документы нескольких человек оказались не в тех папках, в которых следовало.

— Случайность?

— Иного не выявлено, — упрямо мотнул головой Берия.

— Было проведено расследование?

— Нет, — опять напористо ответил Берия.

И продолжил:

— Сейчас поясню: отбор людей, которых мы готовы были выдать гитлеровцам, проводился особо тщательно.

Он снова посмотрел на Сталина, и тот снова движением век дал разрешение.

— Во-первых, мы не могли отдать всех, кого они требовали…

— Требовали? — удивился Нефедов.

— Трэбовали, трэбовали, — заговорил наконец и хозяин кабинета. — Как друзья у друзей трэбовали.

Нефедов кивнул в его сторону и развернулся так, чтобы сидеть лицом к обоим, и спросил будто обоих сразу:

— Артем у нас как враг народа сидит?

Сталин промолчал, Берия кивнул.

Нефедов помолчал несколько секунд, потом обратился к Сталину:

— Ты мне дашь минут пять покурить спокойно?

Увидев кивок, пересел на самый дальний конец длинного стола, закурил.

Сталин поднялся, взял со своего стола пепельницу, подошел к курящему Нефедову, поставил пепельницу и отошел.

В кабинете повисла тишина.

Прервал ее, как и обещал, минут через пять, Нефедов:

— Лаврентий Павлович, как мне ознакомиться с контингентом лагеря, где сидит Артем?

Берия ответил так, будто каждый день кто-то проверял зэков:

— Как вам будет удобнее это сделать, Петр Петрович? Вы, наверное, не хотите привлекать лишнее внимание?

Нефедов кивнул:

— Удобнее было бы, если бы вы включили в дело кого-то из проверенных людей, не задающих вопросы без надобности.

Берия кивнул:

— Такие люди есть!

Нефедов обратился к Сталину:

— Понимаю, что все это надо было сделать еще «вчера», но какой реальный срок ты поставишь сейчас?

Сталин поднялся и стал расхаживать по кабинету:

— Надо иметь в виду следующее…

Он помолчал:

— Тебе, Петр, приходится принимать дело не в лучшем его состоянии, но иного выхода у нас нет.

Он помялся, будто не хотел говорить того, что придется, но продолжил с досадой:

— Мы не можем быть уверены, что все сведения, касающиеся этого дела, остаются только в НКВД. Сам понимаешь, «враги народа» и «агенты иностранных разведок» существуют не только в «письмах сознательных граждан», но и в реальности. И любая информация о том, где находятся эти документы в настоящее время, будет означать, что мы их потеряем и, следовательно, на нас взвалят вину за все, что с ними сделают!

Помолчал и сказал почти зло:

— Черчилль и так все время намекает, что будущее Польши будет решать так называемое правительство в изгнании, а фактически он, и ставит в зависимость от нашей готовности признать эти все свои действия.

Снова замолчал. Пересек кабинет, вернувшись, признался:

— Сейчас его влияние на Рузвельта велико, а без их помощи нам будет туго.

Усмехнулся, видимо, снимая хоть часть напряжения:

— Нам людей кормить нечем, а они хоть тушенку шлют…

Потом посерьезнел:

— Мы не знаем, каковы были планы немцев относительно тех поляков, которых мы им передали по их запросам в сороковом. Возможно, что от них немцы хотели получить информацию, а потом…

Он выразительно возвел глаза к потолку.

— Возможно, что этих людей используют для каких-то дел в настоящее время… В общем, надо понимать, что, каковы бы ни были их судьбы, что бы с ними не случилось в плену, мы сможем доказать, что не имеем к этому никакого отношения, лишь предъявив те самые документы, о которых сейчас ничего не знаем.

Сталин несколько секунд смотрел на Нефедова не мигая, потом кивнул, будто выслушав вопрос, и продолжил:

— Весной сорокового мы не могли знать, когда именно Гитлер решит напасть на СССР, и в наших интересах было давать ему как можно меньше поводов выражать свою обиду.

Видно было, что ему с трудом удается отделить эмоции от дела, но Сталин продолжил деловым тоном:

— Учить тебя, а особенно Артема, я не стану, но прошу учитывать приоритеты. Максимальный результат — документы найдены и доставлены сюда, в Москву. Второй вариант: документы доставлены в такое место, откуда немцам их никак не взять.

Он замолчал, отошел к столу, начал набивать трубку.

Потом, так и не закурив, развел руками:

— Крайний вариант — уничтожение документов.

Еще немного помолчал, потом пояснил:

— Тогда у нас хотя бы будет возможность делать вид, будто все документы у нас.

Отошел к столу, закончил набивать трубку, раскурил и закончил совещание:

— У меня к вам все, а вы контактируйте в рабочем порядке.

1942 год, январь, Лондон

Черчиллю было неприятно признаваться даже себе самому, но русские удивляли его все больше! Он изучал все, что только можно было узнать о состоянии дел на фронте, постоянно обсуждал обстановку с людьми, чьим знаниям и мнению он доверял, но все так же, как в первые дни войны, не мог понять, что там происходит в далекой стране, которой руководят люди, ненавистные ему!

Премьер-министр его величества по-прежнему ненавидел большевизм и большевиков, но был вынужден признать, что в прежние времена относился к ним легкомысленно, считая их слабости очевидными, а поражение неизбежным.

Вся пропаганда, которой были переполнены газеты — не только германские, к слову сказать, — принимала как факт, что русские люди сразу же начнут хватать и казнить большевиков и евреев, навязавших им свою кровавую диктатуру.

Черчилль вспомнил разговор, который состоялся через несколько дней после его назначения первым лордом адмиралтейства, в сентябре тридцать девятого года. Его собеседником совершенно случайно стал тесть гостя дома, куда Черчилль был приглашен. Тесть оказался русским эмигрантом, хотя сам он и сделал замечание Черчиллю: «У вас, с вашим имперским мышлением, принято всех без разбора именовать “русскими", однако я — азербайджанец, и никоим образом не отношусь не только к “русским”, но и к славянам вообще».

Черчилль тогда рассердился, но разговор продолжил, отделавшись ничего не значащей фразой: ему интересно было понять, что произойдет сейчас, когда русские ввели свои войска в Польшу, и он в течение нескольких минут выслушивал рассуждения своего собеседника о том, что именно сейчас-то и произойдет самый настоящий взрыв.

— Жидомасоны, уничтожившие Российскую империю, в некотором смысле были достаточно сообразительны и осторожны, чтобы сидеть тихо и не высовываться! В таких условиях народам России не с чем было сравнивать свою безрадостную жизнь, и они жили спокойно и безропотно. Сейчас же, так или иначе соприкоснувшись с достижениями мировой культуры, люди прозреют, они не только перестанут защищать большевиков, но и обрушат на них свою ненависть!

Черчилль, надо признать, ценил умное слово и видел в нем серьезный аргумент, поэтому сказанное запомнил. Когда Гитлер напал на Россию, когда пришли вести о тысячах пленных, о том, что солдаты выдают комиссаров и командиров, Черчилль решил, что сбываются слова его давнего собеседника, и сейчас реакция продолжится до Кремля, и сметет Сталина, однако этого не произошло. Более того, гибель тысяч не пугала новые тысячи, шедшие на смену павшим. И в этом был глубочайший парадокс, недоступный пониманию премьер-министра.

После недолгих размышлений Черчилль отодвинул загадку таинственной русской души в глубины памяти, чтобы освободить свой мозг для решения практических задач!

Практическая же задача в данный момент сводилась к тому, чтобы постоянно напоминать Сталину о том, что его захват Польши Британия по-прежнему не признаёт, но готова вернуться к этой теме, пригласив к столу и польское правительство в изгнании.

При мысли о том, что рано или поздно придется встретиться с русским вождем лицом к лицу, Черчиллю становилось неуютно. Даже в письмах, которыми они обменивались начиная с июля, Сталин был неуступчив и доказателен. За каждой буквой его послания видна была напряженная работа мысли, тщательно проработавшей все возможности развития и избравшей оптимальную.

Вот поэтому Черчилль и решил переходить от романтических представлений о честном сотрудничестве к выстраиванию отношений с русскими на ближайшее время. Важное место в этом продолжала играть Польша, но поведение поляков, перебравшихся в Лондон, его огорчало все больше. Грызня, о которой ему не докладывали только ленивые, парализовала всю деятельность этого самого «правительства», а генерал Сикорский, нагрев свое кресло, стал, видимо, ощущать себя почти таким же властителем, как и премьер-министр его величества!

Нет! Черчилль представлял себе все это иначе. Существенно иначе!

Именно это и предстояло обсудить с тем, кого ждал сегодня премьер-министр к обеду.

Человек этот хорошо знал и Россию, и Польшу. Он был лет на десять старше Черчилля и значительную часть своей жизни прожил в Российской империи, будучи чистокровным поляком.

Правда, жил он далеко от своих родных мест, откуда после восстания 1863 года был выслан его отец. Вместе с ним поехала его шестнадцатилетняя невеста, с которой он обвенчался в далеком и невероятно снежном городе. Там, в Сибири, и родился их первенец, который с юных лет много слышал о своей великой, но угнетаемой родине, и полюбил ее задолго до того, как увидел.

Юный Стась долгие годы был единственным собеседником отца, поскольку после него матушка рожала только девочек. Отец радовался каждой новой дочери, но мужские разговоры с девочками считал неуместными. Да, им и двоим было интересно говорить о своей родине и ее великом будущем.

Каждый вечер отец собирал детей и рассказывал о просторах родины и о том, какой великой станет она, сбросив оковы рабства. Матушка сидела в кресле и что-нибудь вышивала.

А потом, когда маменька уводила девочек в их комнату, отец и сын читали романы Генрика Сенкевича. Время от времени отец прерывал чтение и отвечал на вопросы сына.

Стась не получил никакого образования, однако благодаря заботам отца сносно владел несколькими европейскими языками, хорошо знал историю европейских стран и разбирался в искусстве на уровне европейского интеллигента.

В Европе, в Берлине, он оказался только в тридцать лет, и ему в этом повезло. Спустя несколько дней после этого началась война России с Японией. Стась не захотел возвращаться в Россию, а средств у него, по существу, и не было, кроме небольшой суммы, долгое время откладываемой для поездки, может быть, единственной на всю жизнь.

Пришлось искать знакомств в кругах поляков, живущих в Париже. К нему относились в лучшем случае настороженно, а то и попросту враждебно: на родном языке говорит с акцентом, да и вообще — русский.

Так было до одного вечера, который перевернул судьбу Стася, сделав его человеком, стремительно ворвавшимся на авансцену Жизни!

Ужинали в одной эмигрантской семье. Семья была бездетная, поэтому разговоры с самого начала были посвящены одной теме — освобождению Польши.

Центром всех разговоров, а, по сути, единственным, кто имел право голоса, был подтянутый мужчина с пышными усами, говоривший быстро и выражавший свои мысли четко и ясно.

Он говорил о том, что именно Польше, некогда безжалостно разорванной тремя злобными монархиями, суждено стать той страной, которая объединит всех, кто порабощен, и стать во главе движения, которое сделает двадцатый век веком уничтожения рабства и варварства!

Человек говорил не только о поляках, но и об украинцах, о белорусах, о казаках, которые населяют плодородные земли и которых русский царь сделал своими цепными псами.

— Эти народы и есть наши союзники в борьбе с русским царизмом. Именно с русским, ибо он есть главный душитель Польши!

Стась наклонился к своей соседке:

— Кто это говорит?

Она отстранилась, оглядела Стася удивленно и оценивающе: мол, кто это, не провокатор ли? Потом ответила:

— Это же Юзеф Пилсудский!

И, еще раз оглядев Стася, добавила странное словечко, которое, по ее мнению, должно было бы все объяснить:

— Дзюк!

Позднее Стась узнал, что это кличка Пилсудского, под которой он известен всем собратьям по борьбе, но это было потом.

Пока же, несколько утомленный речью единственного оратора, Стась, дождавшись крохотной паузы, произнес:

— Соглашаясь по сути, полагаю, что уважаемый оратор упускает некоторые обстоятельства, которые могли бы ему только помочь в его размышлениях.

Сидящие за столом оцепенели, зная взрывной характер Пилсудского, который сам себя назначил главным патриотом Польши и ни с кем не собирался делиться этой должностью!

Пилсудский очень любил такие вот случаи, когда какой-нибудь невежда начинал возражать. Юзеф выматывал его длительными расспросами, а потом, утомив, наносил несколько точных ударов, уничтожая противника в назидание всем присутствующим. На следующий день очередная история становилась достоянием гласности, и авторитет Пилсудского только рос!

Он сел, глянул на неизвестного наглеца и спросил голосом почти ласковым:

— Вы уже принимали участие в какой-то организации, сражающейся с русским царем?

Стась, конечно, ни в какой организации не состоял, о чем и сообщил, не мешкая.

— Ну, тогда, видимо, вы совершили нечто такое, что дает вам право поучать других? Что именно?

И снова Стась ответил сразу же, ибо ответ был прост:

— Пожалуй, я ничего не совершил, но позволю себе заметить, я и не поучал никого. Если вам показались обидными мои слова, то я приношу извинения. Никого не хотел обидеть, господа.

Казалось, инцидент исчерпан, но не таков был Дзюк!

— Тогда, может быть, вы знакомы с кем-нибудь из наших товарищей, которые могли бы вас порекомендовать и гарантировать, что вы не являетесь агентом царской охранки?

В комнате повеяло холодом.

Все понимали, что Стасю брошено серьезное обвинение! Все знали, что в распоряжении Пилсудского несколько десятков боевиков, которые, сменяя друг друга, приезжают из Галиции, где упражняются их отряды, готовящиеся к вооруженной борьбе.

Внезапно Пилсудский резко встал:

— Прошу простить! Меня ждут в другом месте. Очень важная встреча!

После ухода Пилсудского в комнате сохранялась напряженная атмосфера. Почти сразу стали расходиться, обсуждая по дороге опасность, очевидно нависшую над Стасем, которую почувствовали все, кроме него самого.

Рано утром его разбудил стук в дверь.

На пороге стоял человек, которого Стась узнал не сразу, а, узнав, тотчас с извинениями пригласил войти.

— Прошу вас, пан Ольбрых, проходите сюда!

Дождавшись, когда тот присядет, попросил подождать несколько минут и умчался в крохотную ванную комнату, где наскоро побрился и привел себя в порядок.

Человека этого Стась видел много лет назад, когда тот заехал к ним на пару дней, проездом.

Родители и гость, зная, что свидание продлится недолго, а в следующий раз им, быть может, уже и не суждено увидеться, провели в воспоминаниях и разговорах два дня и ночь, которые гость был у них. Стась же, как старший брат, все это время играл с сестрами, давая возможность взрослым насладиться общением, поэтому с гостем он беседовал совсем недолго, успев произнести несколько фраз о своих занятиях и планах на будущее.

Прощаясь, гость обнял юношу за плечи, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Ты очень умный и добрый мальчик! Мне было очень приятно познакомиться с тобой. Я рад, что у тебя в жизни есть мечты. Но пожелаю я тебе только одного: найди себе цель, и твоя жизнь станет полезной для людей!

Мама заступилась за сына:

— Ему еще рано об этом думать!

Гость помолчал, а потом, взяв Стася за подбородок и глядя ему прямо в глаза, отчеканил:

— Пока Польша не свободна, никому не рано думать об этом! Помни об этом!

Стась запомнил его слова и, что было странным и для него самого, не спешил обсуждать это с отцом. Лишь через несколько недель он впервые задал отцу свой первый вопрос: «Что нужно делать для Польши?»

И вот теперь старый друг отца и маменьки, человек, много лет просидевший в тюрьме из-за своей любви к родине, сам пришел к нему. Случайно ли это?

Все стало ясно, едва Стась вернулся в комнату.

Едва он вознамерился варить кофе, как гость поднялся:

— Не пускай мне пыль в глаза, милый мальчик! Неужели ты думаешь, что я пришел с утра, чтобы объедать тебя? А поворотись-ка, хлопец, — с улыбкой обратился он к Стасю. — Помнишь, откуда это?

Стась кивнул:

— Только, у Гоголя, мне кажется, не «хлопец», а «сынку», господин Вихура.

Гость посерьезнел:

— К сожалению, ты не сын мне, а детей у меня и вовсе нет.

И без всякого перехода сообщил:

— Мы идем завтракать.

В ресторане, куда они вошли, за столиком в углу сидела компания из четырех человек, да за соседним столом еще пятеро. Они завтракали и шумно что-то обсуждали. Среди них Стась увидел и Пилсудского, который был центром этой компании.

— Присядь, мой мальчик, и сделай заказ, — попросил Вихура. — У меня есть небольшой разговор.

Он сделал несколько шагов в направлении компании, а потом, остановившись, кивнул головой куда-то в сторону.

Пилсудский тотчас встал и подошел туда, где его ждал Вихура.

Их разговор продолжался несколько секунд. Точнее, говорил Вихура, а Пилсудский поначалу сказал несколько слов, а потом только кивал и в конце разговора приложил руку к груди.

После этого Вихура жестом подозвал Стася.

— Дзюк, позволь представить тебе моего давнего знакомого, сына настоящих патриотов, которые и вдали от родины любят ее и мечтают о ее свободе.

Пилсудский, хоть и был в цивильном платье, щелкнул каблуками:

— Пилсудский Юзеф, рад знакомству.

И, услышав в ответ имя Стася, повел рукой в сторону столов, занятых молчавшей все это время компанией:

— Просим к нашему столу, друзья!

Вихура мягко положил руку на плечо Пилсудского:

— Юзеф, я не видел этого юношу много лет, прибежал к нему рано утром, чтобы расспросить о жизни моих старых товарищей по борьбе! Ты ведь понимаешь, что сейчас ни о чем ином я и думать не могу!

Пилсудский кивнул:

— Вас, Шибкий, я считаю своим учителем, и ваша рекомендация для меня — свидетельство высшего доверия.

На следующий день, встретившись со Стасем, Пилсудский сразу взял быка за рога:

— Что вы имели в виду, говоря о неких обстоятельствах, которые я упускаю?

— Полагаю, вы… — начал Стась, но Пилсудский перебил:

— Давай говорить друг другу «ты». Все-таки мне тебя рекомендовал сам Шибкий! Рассказывай!

Именно Станислав Круликовский в разговорах с Пилсудским впервые высказал идею, легшую в основу нового общества, созданного польскими эмигрантами, боровшимися с Россией, — общества «Прометей».

Вернувшийся в Россию Стась стал той осью, вокруг которой завертелась работа. Наконец-то он смог заняться тем, что считал главным, тем, что так удивило Пилсудского. Стась Круликовский сумел убедить Дзюка, что союзниками поляков в борьбе против русских могут стать не только украинцы и белорусы, но и народы Кавказа, и те, кто живет в Туркестане.

Пилсудский до конца дней своих был уверен, что именно «Прометей» стал той силой, которая помогла ему одолеть Россию, а Стась — именно тот человек, который породил эту организацию.

Черчилль долгое время считал, что польское эмигрантское правительство — это не очень тяжелая ноша, которую Британия должна нести, чтобы выложить на стол, когда начнутся долгие споры о послевоенном устройстве мира. Уже в сентябре тридцать девятого, едва узнав о том, что коммунисты двинули свою армию навстречу Гитлеру, занимая часть Польши, Черчилль, в ту пору первый лорд Адмиралтейства, решил про себя, что это значительно ослабит позиции Сталина на послевоенных переговорах. Конечно, если большевики вообще останутся на этом свете как элемент бытия. Поэтому он и продолжал терпеть поляков, которые только и делали, что грызлись между собой. Как-никак валет для будущего всемирного покера.

После того как Гитлер напал-таки на Сталина, Черчилль подумал, что значимость этой карты возросла: теперь можно будет ставить условием сотрудничества со Сталиным и изменение его политики в отношении эмигрантского правительства — и настоял на том, чтобы поляки задвинули в сторону свой гонор и подписали с большевиками хотя бы соглашение о восстановлении дипломатических отношений.

Покерный валет стал дамой.

И уж совсем высоко поднялась ценность этой карты, когда в декабре сорок первого в войну вступили американцы, которые до этого всячески отгораживались от сотрудничества, надеясь отсидеться за океаном.

Еще раньше, когда Черчилль добился-таки от Рузвельта подписания Атлантической хартии, он узнал (кстати, довольно неожиданно), что польская диаспора в США весьма влиятельна на разных уровнях, и отметил где-то в подсознании, что такое нельзя упускать из вида в будущем.

Теперь же, когда Рузвельт стал самым настоящим «собратом по борьбе», ему нужна была поддержка самых разных сил, и американские поляки вполне могли сыграть важную роль, и пренебрегать этим, откладывать это в дальний ящик никак не следовало.

Теперь, считал Черчилль, пришло время воспользоваться им и «Прометеем» на благо Англии и пригласил Круликовского в свой дом в Чартвелле, уверенный, что тот должным образом оценит ту честь, которая ему оказана…

Обеденную беседу вел хозяин, который, впрочем, говорил о живописи, о природе и местных достопримечательностях, а после обеда пригласил Круликовского обозреть окрестности, и только после часовой прогулки, решив, что пожилой поляк утомился и неспособен хитрить, Черчилль приступил к главному.

Они сидели на террасе, с которой открывался восхитительный вид на Кентскую равнину, когда Черчилль спросил:

— Как вы, человек, стоявший у истоков Польши, человек, посвятивший жизнь делу ее возрождения, оцениваете нынешнюю ситуацию?

Круликовский сразу же показал зубы:

— Пан Черчилль относится к тем людям, которые обладают громадными возможностями в этой сфере человеческой деятельности в сравнении с другими людьми, в частности, например, со мной. Поэтому вопрос ваш либо риторический, либо предшествует предложению, которое мне может показаться неприемлемым.

Черчилль был в хорошем настроении, поэтому решил поиграть:

— Если вы говорите обо мне как о человеке, то мои возможности предельны и исчерпаемы точно так же, как возможности других людей. Если же вы говорите о премьер-министре, то мои возможности определены той обстановкой, в которой мне приходится действовать на благо моей страны.

Круликовский продолжал упорствовать:

— Тем не менее, пан Черчилль, вы — премьер — приглашаете на обед в свой дом меня — простого старика-чужеземца, которого можете в любой момент вышвырнуть за пределы своей страны! И это при том, что совсем недавно, и вы это, конечно, знаете, мне было нанесено оскорбление, которое, как я думаю, не могло бы быть сделано без вашего одобрения, хотя бы и молчаливого.

Черчилль налил виски себе и указал взглядом на бокал Круликовского. Тот кивнул, и премьер, переваливаясь, подошел к нему, наполнил бокал виски и вернулся на свое место.

Только после того, как хлебнул, начал отвечать:

— Нам нет нужды пикироваться, мистер Круликовский. То, что сделал ваш премьер, — его решение, и мне нет смысла лукавить перед вами. Но следует признать, что я отнесся к этому событию с удовлетворением. Должен также признать, что в противном случае возможны были бы осложнения в наших отношениях.

Круликовский поставил бокал на столик и заговорил, помогая себе руками:

— Вы считаете возможным установление каких-либо отношений с диктатором, который помогал уничтожить Польшу? Уничтожить мою родину? Пан Черчилль, политика, конечно, грязное дело. Конечно, она тем грязнее, чем более важной считает себя та или иная страна, в эту политику ввязывающаяся! Однако!..

— Не спешите поссориться, мистер Круликовский! — прервал, повысив голос, Черчилль. — Свои рассуждения вы строите на каких-то отвлеченных нормах и идеях. Нормах и идеях, мало подтвержденных временем. Прошу вас не забывать, что и возрождение вашей родины, и ее определенные успехи в годы между войнами связаны с тем, что Польшу поддерживали многие страны, включая и Англию!

Снова отхлебнул и продолжил:

— Мы все вместе — включая, конечно, и Сталина — сейчас сражаемся во имя того, чтобы загнать в клетку этого кровавого тирана Гитлера. Я, как и миллионы англичан, поляков и граждан других стран, мы все убеждены, что сможем это сделать! И вот, представьте себе, что все пространство, которое было вашей великой Польшей, а ныне поделено между Сталиным и Гитлером, будет освобождено только Сталиным! Вы — политик, значит, исходите из реальностей и понимаете, что в нынешних условиях Британия не может высадить десант в Польшу со стороны Балтики! Скажите, я прошу вас это сделать, как вы и ваши друзья вернетесь в Польшу? Если Сталин станет настолько силен, что освободит Польшу в одиночку, без чьей-либо помощи, то он потом не примет никаких советов или возражений. Возразите мне, пан Круликовский, — попросил Черчилль, демонстративно принявшись раскуривать сигару.

Круликовский начал отвечать, нарочито сменив тон. Теперь он был терпелив, рассудителен:

— Пан Черчилль, вы исходите из логики британской политической жизни, которая развивается столетиями и основана на необходимости договариваться! А мы, поляки, увы, живем в условиях другой политики, той, где противника надо лишать любой возможности вредить тебе и твоему делу! Поддержав Сикорского, который еще осенью тридцать девятого года создал организацию военного сопротивления и подчинил ее исключительно себе, вы помогли ему вытеснить из активного сопротивления тех, кто сражался за свободу и единство Польши и с русскими, и с немцами! С кем же вы останетесь!

Черчилль, шумно привстав и поерзав, устраиваясь удобнее, обозначил паузу, которую сам же и прервал:

— Мистер Круликовский, вы очень далеки от истины, когда говорите об отстранении вас и ваших единомышленников. Собственно, встречаясь с вами сегодня, я и хочу привлечь вас к сотрудничеству.

И, видя, что лицо Круликовского приняло прежнее скучающее выражение, попросил:

— Расскажите мне подробнее о «Прометее». Я знаю, что вас многие считают истинным создателем этой организации, человеком, который сохранил и усилил его после кончины пана Пилсудского.

По лицу Круликовского расплылось удовлетворение.

1942 год, январь, к северо-востоку от Нарьян-Мара

Старший лейтенант НКВД Храпов Геннадий Леонидович не спал уже четвертую ночь, хотя ложился по привычке в одно и то же время, потому что дисциплина требовала. Ложился на кожаный диван, стоявший в его служебном кабинете, открывал форточку, накрывался шинелью и курил, будто днем, всю ночь напролет. Даже не сказать, что курил, будто днем, потому что днем хоть что-то его отвлекало, а ночью оставался один, и тут уж лезла в голову всякая чепуха, и папироса оказывалась во рту будто сама по себе, и выкуривалась до мундштука, и даже горечь табачная перестала ощущаться. Слишком уж большая тяжесть легла на него. Такая, что и не знал, вынесет ли.

Старший лейтенант властвовал на зоне уже четвертый год, держал ее в полном порядке, ждал повышения и по званию, и в должности, а тут такая неприятность!

Да, что такое ты говоришь, Геннадий, перебил он сам себя! «Неприятность»!

Ужас это тихий, а не «неприятность» то, что с ним случилось.

И налетели коршуны, тотчас налетели! Сперва приехал проверяющий из областного аппарата, вроде как свой человек, но и полдня не прошло, как приехал еще один — уже из Москвы, а она шутить не любит, как всем известно!

Линия жизни Храпова скукожилась и замерла в таком положении. Хоть бы не заметили, хоть бы мимо прошли. Хоть сказал бы какой умный человек: дескать, что вы хотите от этого служаки? Его дело — вышку охранять, и он охраняет, а все эти ваши заумности не по его части!

И на этих словах мысли Храпова прерывались, рассыпаясь на слова и буквы, потому что главного-то он как раз и не сделал: не охранил.

Три дня назад, как раз в среду поутру, и доложили начальнику лагеря Храпову о том, что исчезли пятеро заключенных. Храпов — человек нервный и отчаянный матерщинник — слова не сказал, и это напугало подчиненных больше всего. Храпов завтракал, собираясь отправиться на осмотр хозяйства. К появлению вестника о недобром отнесся, как уже было сказано, странно. Слушая гонца, поощрял его короткими и энергичными кивками головы, не произнеся ни звука, поднялся из-за стола, как был — в гимнастерке, но еще без ремня, конечно, — так же молча вышел из комнаты, из здания, двинулся вперед, даже не догадываясь, где это самое «вперед» находится. Сделав несколько шагов, повернулся, и сопровождающие поняли, что пора бы указать направление движения хотя бы в самом общем виде. Указали.

Отряд стоял на поверке, и лица у всех, включая конвоиров, были бледно-голубые. Храпову захотелось лечь и закрыть глаза, чтобы не видеть и не осознавать происходящего, и только тут он понял, что погода с утра еще не начала баловать, и снег скрипит под ногами, категорически не желая поддаваться давлению подошв и обстоятельств.

В этот момент сзади и налетел Мустафин, принесший полушубок, шапку и рукавицы. Вот, умный татарин, не то, что свои, славяне. Понял, что в помещение начальник лагеря вернется не скоро, а руки у него на мороз слабоваты. Ноги еще куда ни шло, а руки в перчатках буквально за минуты промерзают, почему и носил Храпов меховые варежки на случай длительного пребывания на морозе.

Правда, на этот раз и не замерзли бы руки, потому что сразу, услышав, что исчезло четверо заключенных, Храпов будто перестал существовать и воспринимать все окружающее. Потом обнаружилось, что есть и пятый. Ну, вали все в кучу да грузи на Храпова.

Докладывая наверх, наслушался, конечно, криков, матерков, обещаний всех кар и пожелание искать себе место прямо в своем же лагере, но это дело привычное, повседневное, в чем-то даже успокаивающее.

Ближе к вечеру прибыл проверяющий из областного центра, который больше был озабочен тем, как бы свое место и задницу прикрыть. А для этого необходимо прикрыть то же самое и для вышестоящих товарищей, чтобы и они за него слово сказали в нужный момент. В общем, человек свой, и разговор был серьезный, обстоятельный. От идеи задним числом писать разные там рапорты и другого рода документы товарищ из областного центра Храпова отговорил: кто же этому поверит, чудак человек! Ты быстрее тут свое следствие организуй, да подумай, чем будешь оправдывать отсутствие розыскных мероприятий? Розыск-то ты не организовал?

Так, где его организовывать, встал было на дыбы Храпов, но был сразу осажен: твоя обязанность, и даже не отвертеться! Подумаем, как быть, что говорить, для того и прислан, проворным шепотком сообщил товарищ из областного аппарата.

На следующий день ближе к обеду приехал и представитель наркомата. Было ему, на взгляд, лет под семьдесят, двигался он степенно, будто из «бывших», каких в лагере было несколько штук, и при каждом удобном случае сообщал, что служить начинал еще вместе с Дзержинским, а сюда отправлен специальным самолетом, и получалось, по его словам, что две тысячи километров самолет пролетел только из-за него, московского визитера.

Ну, эту сказку товарищ из области объяснил Храпову при первой возможности: самолет этот ожидался завтра, в пятницу, но, видимо, решили дело ускорить, чтобы время не терять.

— В твоем положении, честно говоря, это мало что изменит. Тебе надо как можно скорее найти ответ: куда и как они подевались? — посоветовал он Храпову и настроения тому не улучшил.

Храпов и так места себе не находил. Больше всего пугало, что не было никаких новостей. Ни от кого! Ни оперативники, ни стукачи, ни персонал, так или иначе контактирующий с заключенными, ничего сообщить не могли, значит, ничего и не знали.

И, хотя Храпов в чудеса не верил, чудо имело место быть!

И продолжалось это до понедельника. Товарищи — и из области, и из Москвы — в субботу вечером уехали в область, сказав, что на совещание. Как дети, честное слово: ну какое совещание без него, Храпова!

Понятно, что уехали копать ему могилу.

Смешно не смешно, а это успокоило. Ну, чего волноваться, если вопрос уже решен.

В воскресенье работал бодро, с огоньком, стараясь хоть чуть-чуть продвинуться в поисках пути бегства, но результата так и не было.

А в понедельник утром — да какое там «утром», часа в четыре ночи — разбудили.

Спал в такой момент Храпов в своем кабинете и, пока поднимался, накидывал сапоги, слышал доносившийся из крохотной приемной незнакомый голос. Храпов сначала и не подумал, куда можно звонить из его приемной, но, едва крикнул «входите», затрещал телефонный аппарат на его столе.

Говорил начальник областного управления:

— Там к тебе прибыл товарищ Селянин, так что прими его со всем твоим стремлением к сотрудничеству, — и положил трубку.

Селянин, стоявший у дверей, пока Храпов выслушивал распоряжение начальника, дверь закрыл, подошел, протянул руку:

— Старший лейтенант Селянин Василий, — оглядел Храпова. — Тебе лет тридцать, а?

— Тридцать четыре, — почти растерянно признался Храпов.

— Ну, почти ровесники, поэтому предлагаю на «ты» и без всех этих церемоний, — предложил Селянин.

Оглядел стол, потом тумбочку возле дивана, где спал Храпов, пояснил:

— По запаху чую, что курящий тут работает, а пепельницу не нахожу, — и улыбнулся, будто над самим собой, над своей невнимательностью посмеялся.

Закурил, пыхнул дымом, раскуривая «беломорину», обратился к Храпову:

— У вас в начале октября, говорят, световой-то день совсем коротенький, так что нам с тобой все светлое время придется провести на свежем воздухе. Ты, Геннадий, распорядись, чтобы мне одежку подобрали для таких прогулок, и разворачивай карту окрестностей, — говорил Селянин кратко, с полным пониманием дела.

Почему-то именно это и толкнуло Храпова:

— Да, чего тут искать-то? Вот он я и вины отрицать не стану, — проговорил он спокойно, уже давно обдумав свои слова.

Селянин отреагировал спокойно:

— Устал ты, понимаю, но отдыха не будет. Что толку, если тебя к ответу призвать? А пшик один будет, и не больше. А нам с тобой надо понять, что произошло, почему произошло и как бы это не стало бы привычным для контингента, понимаешь?

Странно, но эта простая мысль раньше не приходила в голову Храпову, а сейчас он чуть не вскочил на ноги! В самом деле, что, если этим же путем завтра пойдут другие заключенные? Что, если те пятеро зэковские «разведчики», которые проверяют какой-то новый путь, путь, которым никто еще не ходил?

Селянин прервал метания Храпова:

— Так что давай завтракать, время не ждет! А я пока побреюсь. У тебя, я вижу, тут все под боком, — усмехнулся гость.

Странно, но, поняв именно от Селянина, что опасность над ним, Храповым, нависла гораздо более серьезная, чем он предполагал прежде, начальник лагеря стал относиться к тому проще, по-дружески.

Селянин еще раз удивил после завтрака. Отказавшись от чая, он достал из своего саквояжа какую-то странную баночку, разделил ее на две части, насыпал внутрь каких-то зерен, и стал прохаживаться по кабинету Храпова, вертя ручку, прикрепленную к этой самой баночке. Кабинет стал наполняться неизвестным, но приятным ароматом.

— Геннадий, не в службу, а в дружбу, поставь полчайника водички кипеть, а я тогда тебя кофе напою.

Кофе Храпов несколько раз пил в столовой центрального управления, но не помнил, чтобы разносился тогда такой аромат!

Ну, а когда кофе был разлит по кружкам, когда две «беломорины» стали наполнять кабинет дымом, Селянин обратился к карте.

— Ну, давай соберем факты. Первое — был побег. Был? Был, — утвердительно произнес он, даже не дожидаясь ответа Храпова. — Второе: место, где они прошли, нам неизвестно. Пока иных фактов для поиска у нас нет. Значит, пока мы только очертим круг возможностей. Расскажи-ка мне, как местный житель, где они не смогли бы пройти?

— А ты карту глянь, — посоветовал Храпов. — Тут никуда уйти невозможно. Даже Северным морским путем не уйти, потому что плавсредств нет у нас.

Селянин все это узнал еще в Москве, поэтому ответом остался недоволен:

— Не хочешь ты меня услышать: они ушли, и это уже известно. Или ты тут…

Селянин сделал паузу, посмотрел на Храпова, прищурившись:

— Или ты тут своей властью стал уничтожать противников советской власти? — и сразу рассмеялся.

Храпов шутку не принял. Подошел к карте, стал рассматривать ее, будто в первый раз, стараясь понять: как же, в самом-то деле, могли отсюда уйти пять человек.

— Ну, а утопиться они могли? — всем голосом Селянин давал понять, что он просто отрабатывает версии.

— На кой? — все-таки удивился Храпов. — Ни один из них такими мыслями не делился, мы уже разработали их окружения. Никаких происшествий, которые могли бы к этому подтолкнуть, не зафиксировано, так что самоубийства маловероятны, если уж ты и такие варианты будешь рассматривать. И, потом, пять самоубийств разом? Со смеху померли скорее бы.

Храпов даже усмехнулся. Он уже вошел в обычное рабочее состояние, и москвича не боялся, ощущая в нем товарища по важному делу.

Территорию обошли три раза не спеша, внимательно оглядывая все, что хоть как-то могло помочь в расследовании. И ушло на это, между прочим, больше шести часов, так что возвращались уже в наплывавших сумерках.

— Ух, ты, — делано спохватился Храпов. — Начальники-то мои уже, поди, заждались.

Селянин так же нарочито поинтересовался:

— Какие у нас с тобой тут начальники?

— Ну, были же тут… в субботу уехали. На совещание.

— У местного своих дел невпроворот, а тот старый пердун уже в Москве. Нечего ему тут под ногами путаться.

Голос Селянина наполнялся злобой:

— Просидели тут два дня, ни черта не сделали и еще спорят: кто важнее! Социализму грозят не фашисты, а собственная лень, товарищ Храпов, понял?

И непонятно было — всерьез говорит или шутит.

Но после минутного молчания вернулся к разговору уже по-деловому:

— Мы с тобой после ужина за документы сядем. Как придем, вели приготовить…

И посыпался длинный список документов, которые нужно было просмотреть, и, как уже понял Храпов, сделать это сегодня. Потому что завтра неугомонный Селянин найдет другие дела и задаст новые вопросы.

Правда, и на сегодняшний тяжелый день неприятности, казалось, не собирались прекращаться. Когда после ужина принесли документы, лейтенант Горохов, положив руку на две стопки документов, уложенных на стол Храпова, сообщил, говоря как бы в пространство кабинета, не зная, к кому обращаться:

— Ваше приказание выполнено не в полном объеме.

Селянин переспросил:

— Это вы о чем, лейтенант?

Горохов чуть-чуть повернулся и докладывал теперь с присущей ему точностью:

— Не могу предоставить затребованные дела сбежавших заключенных.

И Храпов снова почувствовал, как деревенеют ноги и трудно дышать.

— По какой причине? — все так же спокойно спросил Селянин.

— Выданы по требованию, — сухо доложил Горохов, протягивая ему лист бумаги.

Ознакомившись, Селянин пожал плечами:

— Ну, не могли же вы отказываться выполнить такое требование, лейтенант, — и сразу же, тем же тоном уточнил: — Все остальное — на месте?

— В полном объеме!

Едва дверь закрылась, Селянин снова вытащил кофемолку, насыпал в нее зерна и протянул Храпову:

— Теперь твоя очередь, а мне позвонить надо.

И, пока Храпов, то и дело сбивая пальцы и тихо матерясь, молол кофе, Селянин вызвонил начальника областного управления, попросил вернуть к утру изъятые дела и наткнулся на отказ.

Это Храпов понял по дальнейшей беседе: Селянин задавал короткие вопросы и выслушивал длинные ответы. Потом признал:

— Вы, конечно, правы, для оперативной работы по местам возможного появления эти сведения сейчас важны, но и нам они тоже нужны.

Скривил лицо, услышав ответ, и перебил:

— Да! Я уже и сам наметил план работы, но ваши советы для нас со старшим лейтенантом Храповым очень важны. Есть докладывать о результатах.

И, положив трубку, добавил, не скрывая злости:

— Каждый день после полуночи…

И сразу — к Храпову:

— Ты меня, Геннадий сориентируй, что за люди эти пятеро.

Снова неуютно стало тому, угрюмо пояснил:

— Не могу же я всех помнить в таких подробностях.

— Нервы береги, — посоветовал Селянин. — Все знать ты не обязан, для этого подчиненные есть, ты их озадачь сейчас же!

И, увидев, что Храпов продолжает сидеть, напряг:

— Ты вставай давай, да к подчиненным с опросом. А пока к ним идешь, да от них, и сам вспоминай. Может, хоть немного нового мне и расскажешь, как вернешься.

Недолгий рассказ Храпова, который возвратился через час, он выслушал внимательно и очень удивился:

— Четверо уголовников и политический сбежали вместе? Нечасто такое бывает.

Помолчал и добавил:

— Ну, нам-то от этого не легче. Мы с тобой крайние по-любому.

Так и получилось на совещании у начальника областного НКВД.

Собралось туда, естественно, все начальство, включая товарищей из наркомата и секретаря обкома партии, и каждый в своем выступлении, конечно, поминал Храпова, а товарищи из наркомата — и Селянина.

Ну, все, как обычно.

Ближе к завершению слово взял секретарь обкома. Говорил легко, не по бумажке, повторяя то, что уже и до него было сказано. Однако на то она и партия, чтобы находить новое.

Откашлявшись после очередной громкой фразы, секретарь начал новую «на голосе»:

— Обратим, товарищи, внимание на обстоятельство, почти ускользнувшее из нашего поля зрения, — он внимательно оглядел всех собравшихся, пропустив только Храпова и Селянина. — Событие, которое мы обсуждаем сегодня, произошло в день, святой для каждого советского человека.

Он взял паузу, потом продолжил:

— Это случилось, товарищи, в праздник Великого Октября!

Снова обвел всех взглядом, но на этот раз по Селянину скользнул, а в Храпова уперся!

— И мы, товарищи, должны, я думаю, дать и политическую оценку случившемуся.

Храпов и до этого уже раздумывал: а не попроситься ли выйти, дескать, живот прихватило, а в туалете и пустить себе пулю… Размышлял только — куда? В сердце — можно промазать и потом мучиться. В висок — в гробу будет выглядеть совсем некрасиво!

Ну, а после слов секретаря обкома уже рука потянулась вверх, чтобы попроситься…

В общем, к моменту, когда объявили перекур, напряжение достигло высшей точки, и из кабинета в курилку все ринулись дружной толпой.

Когда кабинет почти освободился, когда начальник областного управления НКВД и сам уже подходил к двери, навстречу ему в кабинет вошел человек в звании капитана. Остановился у двери, протянул конверт. На конверте указаны должность и звание начальника и коротко: «Вскрыть лично. Незамедлительно».

Следом за ним в кабинет шагнул Селянин. Храпов стоял в приемной, у дверей.

Едва начальник оторвал взгляд от бумаги, находившейся в конверте, вошедший спросил:

— Разрешите, товарищ майор, участвовать в следственных действиях вместе со старшими лейтенантами Храповым и Селяниным?

И, получив положительный ответ, продолжал стоять. Начальник областного управления глянул на него с удивлением, потом спохватился, вложил бумагу обратно в конверт, скомкал его и поджег.

Подождав, пока огонь охватит весь бумажный комок, обратился к новенькому:

— Видели?

— Так точно!

После этого начальник управления кивнул и сказал почти гражданским тоном:

— Не стану вас задерживать.

После чего старший сержант приложил ладонь к нижнему краю головного убора, ловко повернулся и вышел в полной тишине.

Следом за ним, глазами спросив разрешения у начальника управления, вышли Храпов и Селянин.

В коридоре представился:

— Капитан Воронин.

Селянин понимал, что положение изменилось, но попытался еще взять инициативу в свои руки:

— Каково ваше задание, товарищ капитан?

Воронин улыбнулся открыто и доброжелательно, однако голос его звучал сухо:

— Мои полномочия доведены до начальника управления, которые он изучил при вас. Можете поинтересоваться у него.

И сразу же вытащил из кармана галифе небольшую коробочку, достал из одного отделения лист бумаги. Ловко свернув цигарку, Воронин закурил и, пустив струю дыма, обратился к Храпову:

— До вашего хозяйства далеко ехать?

— Часа четыре, может, побольше. Как с дорогой будет.

Воронин вытащил из кармана «Мозер», глянул, сказал:

— Сегодня засветло все равно не успеем? Значит, давайте так: выезжаем утром, часов в пять, чтобы засветло осмотреться на месте. Вы оба в общежитии НКВД? Ну, и я туда подтянусь к пяти. До свидания, товарищи.

И, четко взяв «под козырек», ушел почти строевым шагом.

Проводив его, Храпов спросил:

— Ну, и что ты думаешь обо всем этом?

Селянин ответил сразу и с пониманием:

— Одной бутылки мало будет.

Утром, пока ехали к лагерю, Воронин то ли спал, то ли просто сидел, прикрыв глаза, устроившись на заднем сиденьи. Молчали и старшие лейтенанты, и даже балабол водитель Тарас тоже замолчал и ехал, всем видом своим выражая неудовольствие: дорога дальняя, а все молчат!

Воронин открыл глаза и стал смотреть по сторонам только часа через три. Потом спросил ни с того ни с сего:

— Тарас, а вот там можно проехать, — и, тронув шофера рукой, указал влево.

Тарас глянул в сторону Храпова, кивка не дождался и понял, что отвечать надо беспрекословно.

— Так точно, можно. Только там не так удобно. Вот метров через четыреста будет место лучше. Там, правда, до леса топко, но потом не дорога, а сплошной бульвар.

Воронин внимательно смотрел туда, куда указывал шофер, потом попросил:

— Покажешь, где это.

Не доезжая лагеря, попросил Храпова:

— Нам надо хорошенько утеплиться, товарищ старший лейтенант, и быстрее. Дел много.

Через полчаса выехали уже в ватных штанах, валенках и полушубках. Доехав до того места, которое показал Тарас, Воронин велел машину остановить и отдал распоряжение водителю:

— Ты тут жди, да не замерзни. А нам, товарищи старшие лейтенанты, дорога предстоит.

Метров через шестьсот Селянин, промокший от ходьбы по глубокому снегу, зло спросил, задыхаясь:

— Мы на кой хрен туда идем, Воронин?

Воронин, точно так же промокший, ответил спокойным тоном:

— Идем мы туда, чтобы ваши задницы спасти, твою, Селянин, в том числе. И не говори много, и так дышать тяжело.

Селянин даже не обиделся. Интересно стало!

Когда вошли в небольшой лесок, кажется, уже третий по счету, Воронин спросил у Храпова:

— Шестого ноября какая температура воздуха была?

Тот от неожиданности остановился и переспросил:

— Чего?

Воронин усмехнулся:

— Воздуха, воздуха, не ослышался.

— Да откуда я помню?

Воронин вздохнул:

— Тоже верно. На кой вам это знать? А про воду лучше не спрашивать?

И пошел дальше.

На берегу остановился, скрутил цигарку и, наслаждаясь курением, повел рукой в сторону залива:

— Ну вот, товарищ Храпов, посмотрите на свой лагерь с этой стороны. Сейчас мы с вами тут должны провести тщательный осмотр на предмет обнаружения признаков пребывания тут людей, ясно?

Долгого осмотра и не понадобилось — следы обнаружились почти сразу.

— В общем, картина такая, — заговорил Воронин. — Побег был готов заранее, ждали морозов, которые скуют заливчик этот.

— Да, тут ледок-то — одно название. Ты думаешь, я бы просмотрел серьезный лед? — вздыбился Храпов.

— Товарищ Храпов, — успокаивающе попросил Воронин. — К вам никаких претензий. Вы тут ни в чем не виноваты, и я это отражу в отчете. И товарищ Селянин все делал правильно. Просто на другой стороне были люди…

Воронин помолчал, подбирая слова, и видно было, что ему не хочется задеть других.

— В общем, были люди, которые проблему знают лучше нас троих, вместе взятых. И это бывает иногда, — усмехнулся он. — В общем, ваши подопечные собрались в лагере возле условленного места, а с этой стороны им передали веревку, ну, или канат, или еще что-то такое. Человек ложился на лед, и его этой веревкой просто тащили. Он лежит, давление минимальное, лед выдерживает. Так и пересекли заливчик.

Храпов подозрительно посмотрел на Воронина, подошел к бережку вплотную, посмотрел на другую сторону заливчика.

— Да нет, не может быть.

Еще раз посмотрел:

— Кто бы им туда веревку-то передал?

Воронин пожал плечами:

— Не знаю. Может, собака, может, парнишка какой, легкий да верткий. Может, они туда фанеру протащили, чтобы удобнее было перебираться, не знаю.

Повернулся к Селянину:

— Вы как считаете, товарищ старший лейтенант?

Селянин зло сплюнул:

— А то и на коньках прокатился кто!

Потом спросил, обращаясь в пустоту:

— Дальше-то что?

Воронин ответил сразу, с готовностью:

— Кому — как. Мне, например, в обратный путь отправляться и докладывать.

— О чем? — не скрывал удивления Селянин. — Вы уже все выяснили?

— Выяснил, — ответил Воронин. — Вы, товарищ Храпов, составите рапорт о том, что заключенные в состоянии нервной аффектации пытались бежать вплавь, но, естественно, утонули, переохладившись.

— Какой «вплавь»! — не выдержал Храпов. — Тут…

Воронин резко повернулся:

— Ты под трибунал спешишь, а я тебе выход предлагаю, понимаешь?

Потом повернулся к Селянину.

— Вы еще пару дней тут побудьте, товарищ старший лейтенант, помогите с отчетом, чтобы было все похоже на правду, и поясните товарищу Храпову, как обстоят дела.

И снова повернулся к Храпову:

— Поехали, посмотрим бумаги этой гоп-компании. Надо намечать план поиска.

Храпов сплюнул:

— Обождать придется!

— А что, у тебя канцелярия на обед закрывается? — со злостью спросил Воронин, явно недовольный ответом.

— В его канцелярии этих бумаг нет. Их сразу в центр затребовали, — пришел на помощь закипающему Храпову Селянин.

— Как «в центр»? — недовольно спросил приезжий. — Зачем им бумаги? Сейчас вернемся и сразу же звони, требуй, чтобы их сюда вернули!

— Ага, — кивнул Храпов. — Прямо товарищу Берии и прикажу, дескать, немедля сюда, а то товарищ Воронин гневается!

Воронин отвернулся. Постоял молча, размышляя о чем-то, потом повернулся к Храпову и спросил предельно вежливо, пожалуй, даже издевательски:

— Товарищ старший лейтенант, сколько тут пешком до вашего хозяйства?

— Километра три, а то и меньше, — прикинул Храпов. — Прогуляться хотите? Места у нас…

— Да нет, это вам придется прогуляться, а мне надо в город. Самолет скоро.

Помолчал еще немного и приказал шоферу:

— Ты вылазь, поможешь тут товарищам еще осмотреть, может, что и найдете, а начальника управления я попрошу завтра с утра кого-нибудь вам в помощь отправить. Они машину и вернут.

Дождался, пока водитель вылезет, пока зашагают все трое к берегу, где нашли следы побега, и достал из кармана ватных штанов пистолет.

Бил в затылки, наверняка…

Начальник областного управления до позднего вечера ждал сообщений об успехах заново сложившейся группы, а не дождавшись, позвонил сам.

Ответ дежурного удивил: выехали все трое довольно давно, задолго до обеда, но больше не появлялись…

Москва подтвердила, что капитан Воронин действительно был командирован для изучения обстановки на месте и оказания помощи, но отправиться в поездку не смог по причине сердечного приступа, из Москвы не убывал.

Предъявленное фото капитана Воронина сотрудниками областного управления НКВД не было опознано как фото прибывшего под этим именем «капитана».

…Тела Храпова, Селянина и водителя были обнаружены спустя семь месяцев, когда слегка сошел снег. Обнаружили случайно. У всех огнестрельные раны, несовместимые с жизнью.

1942 год, февраль, Белоруссия

В последние три недели со стороны могло показаться, что Зайенгер увлекся чем-то таким, что не касается войны как образа жизни.

Он добросовестно проводил в разведшколе, к которой был приписан, два дня в неделю, проводя предписанные занятия с курсантами, и уезжал сразу же после обеда. Несколько раз он брал с собой курсантов, которых отбирал исключительно по рекомендациям майора Оверата.

Кстати сказать, майор Оверат был искренне удивлен тем, насколько и как изменилось отношение к нему Зайенгера. Лейтенант внимательно прислушивался к его рекомендациям, отбирая курсантов для выполнения некоторых заданий. Порой он довольно скоро возвращал их в расположение школы, но отказ от дальнейшего использования курсанта всегда был точно и полно аргументирован. При этом, что, собственно, и удивляло, отказывая, Зайенгер ссылался на оценки и слова, сказанные когда-то самим Овератом.

При таком повороте дела майор старался лишь сохранить лицо и ни в коем случае не возражал Зайенгеру. Помня о том, что он видел своими собственными глазами, а еще больше о том, что слышал, он понимал, что лейтенант теперь переведен на уровень очень важных дел.

Что касается самого Зайенгера, то он воистину жил новой жизнью! Жизнью напряженной, насыщенной столкновениями, замыслами, победами и борьбой.

Сейчас у него была важная цель, которая принесет славу рейху и фюреру! И тогда уже никто не будет называть его «малыш Люци»!

После вызовов в высокие кабинеты, где идеи Зайенгера получили полную поддержку, пришла пора повседневной текучки, которая чаще утомляла сама по себе, поскольку разного рода согласования в многочисленных кабинетах отнимали не только время, но и уверенность в том, что намеченная цель может быть достигнута.

Все изменилось, и достаточно радикально, после встречи со старым знакомым и сослуживцем отца.

Капитан первого ранга Фердинанд Хирт отошел от дел после тех же событий, которые вынудили Зайенгера-старшего отправиться в Латинскую Америку. Зайенгер-младший помнил его высоким и сильным человеком, возле которого всегда была красивая женщина, вызывавшая зависть других мужчин, а сейчас, спустя всего шесть-семь лет, которые для лейтенанта пронеслись как единый миг, в гостиной, куда лейтенанта проводила приятная молодая женщина, его встретил неприлично тощий старик со слезящимися глазами и дрожащими руками.

Впрочем, голос и характер Хирта не изменились. Едва поздоровавшись с Зайенгером, он подхватил его под локоть и сказал, а точнее приказал, все той же молодой женщине:

— Луиза, подай кофе в кабинет.

По пути в кабинет пояснил сварливо:

— Там мне еще разрешают курить!

Предложив Зайенгеру кресло, видимо, предназначенное для гостей, сам устроился за письменным столом, неторопливо выдвинул ящик стола и достал сигары, предложил Зайенгеру.

Пока раскуривали сигары, пока старик задавал ничего не значащие вопросы о жизни и погоде, все та же молодая женщина принесла кофе.

Только сейчас, поблагодарив ее, Хирт сказал:

— Это моя дочь Луиза.

Помолчал и добавил:

— Ее супруг погиб во Франции два года назад. Увы.

Видимо, чтобы поскорее миновать эту скорбную неизбежность, сказал, указывая на Зайенгера:

— Лейтенант — сын того самого дяди Юлиуса, на плечах которого ты так любила кататься, когда была маленькой!

Женщина повернула к Зайенгеру лицо и уголками губ обозначила улыбку, после чего спросила:

— Папа, тебе понадобится еще что-то? Я хочу пойти прогуляться.

После крохотной паузы Хирт ответил сухо:

— Пожалуй, нет. Впрочем, в любом случае я смогу обойтись и сам.

Заметно было, что отношения отца и дочери натянуты и в любой момент может зазвенеть струна скандала. Впрочем, подумал Зайенгер, меня это не касается. И подумал еще спустя несколько секунд, что упустил удобный повод покинуть старика: пойти провожать его дочь. Ну да, ладно, долго сидеть тут лейтенант никак не собирался. Он ответил еще на пару пустых вопросов, которые ничего не значили, и уже начал готовить переход к прощанию, когда Хирт спросил все тем же вяловатым и скрипучим голосом:

— Ты уже повидался с Науйоксом?

Зайенгер сначала решил, что старик издал какой-то случайный набор звуков, и посмотрел на него в ожидании пояснений, но Хирт молчал. Потом сказал с досадой:

— Почему, получив шанс сделать что-то для Германии, вы, молодые люди, у которых вся жизнь впереди, люди, которым предстоит добиться великой победы и наслаждаться триумфом родины, стараетесь двигаться по проторенным дорожкам.

Он поднялся, неуверенными шагами добрался до места, где дочь оставила кофейник, наполнил чашки и сказал:

— А вот нести их я уже не смогу, так что будь добр.

И, будто не замечая движения Зайенгера, заговорил все тем же скрипучим голосом:

— Ты будто бы получил от нашего славного Гейдриха важное задание?

Зайенгер дернулся, едва не опрокинув чашку.

— Откуда вам?..

Но Хирт продолжил, будто и не услышав вопроса:

— Надеюсь, ты понимаешь, милый мальчик, что это твой шанс! Если ты упустишь его, другого случая, скорее всего, уже не будет. Эта война кончится скоро и кончится нашей победой. Или затянется, и тогда победы нам не видать, а поражение и его последствия будут страшны для Германии, потому что мы не сделали того, что обещали.

Потом допил кофе, поднялся, подошел к окну, посмотрел, что там с погодой.

Зайенгер молчал, понимая, что просто так произносить слова старый морской волк не стал бы, а пояснять их смысл, видимо, не хочет.

Хирт же оценил его молчание по-своему:

— Мне нравится, что ты умеешь ждать и не спешишь выказывать свою обиду, — проговорил он, стоя все так же спиной к Зайенгеру.

Потом все так же медленно проковылял к своему креслу.

— То, что ты не знаешь, кто такой Адольф Науйокс, конечно, плохо, но еще хуже то, что тебе никто не сказал о нем. И, поскольку маловероятно, что тебе не сказали, начав интригу против тебя, то это самое плохое.

Увидев озадаченное выражение лица Зайенгера, усмехнулся:

— Это арифметика. Если бы ты был важной птицей, успеху которой следует помешать, то молчание окружающих было бы понятно и объяснимо. Но ты, мой дорогой мальчик, никакой величины собой не представляешь. Надеюсь, пока не представляешь. Следовательно, задание, которое ты получил, люди, окружающие тебя, считают либо маловажным, либо невыполнимым. Именно поэтому никто не хочет связываться с тобой даже советами, даже простыми разговорами.

Хирт закурил.

— Теперь о деле. Ты должен знать, что Гитлер, как бы мы ни посмеивались над ним в первое время, выказал умение учиться, извлекая уроки из своих промахов и поражений. Понимая, что все резервы близорукости англичан и французов были исчерпаны, пока мы занимали Австрию и протекторат, он решил возвращение земель, оттяпанных у Германии поляками, обставить как действие, к которому его вынудили.

Он внимательно посмотрел на Зайенгера:

— Что ты об этом слышал?

После небольшой паузы, когда лейтенант только пожал плечами, продолжил:

— Была разработана операция прикрытия, которая должна была показать всему миру, что именно поляки — поляки, а не мы! — виновны в начале боевых действий. Гитлер, правда, немного ошибся в расчетах, и на этот раз англичане не промолчали, но это — мелочи. За Пролив они так и не сунулись!

Голос Хирта окреп, теперь он почти звенел.

— Подробностей того, чем ты занимаешься, я не знаю, поэтому и не стану давать идиотских «советов старых мудрецов», но кое-что рассказать могу и расскажу. Был разработан план операции, которая должна была дать повод обвинить поляков в нападении на Германию. По этому плану должны были произойти одновременные нападения в разных местах на наши службы. На таможенников, на приграничные поселки, на объекты, где живут и работают простые немцы. Ты, кстати, помнишь, как готовилось возвращение Судет? Нет? Там каждый день и каждую ночь жилища немцев подвергались нападениям, разграблениям, насилиям и поджогам, и всему миру об этом тотчас становилось известно, спасибо доктору Геббельсу!

Хирт посмотрел на притихшего и внимательно слушающего Зайенгера и понимающе ухмыльнулся.

— Понимаешь, мальчик мой, ты молод, ты солдат, и твой мир — вечная готовность к борьбе, к бою! Ты привык действовать смело, выполняя приказ, который отдают твои командиры. Но сейчас…

Хирт сделал паузу, внимательно посмотрев на Зайенгера.

— Сейчас у тебя есть возможность стремительно подняться наверх и служить Германии не только умением точно исполнять приказ, но и правом готовить такой приказ, а порой и отдавать его.

Зайенгер растерянно сказал:

— Я не получил нового назначения, я не повышен в звании…

Хирт повернулся с резкостью, которую трудно было угадать в нем:

— Именно поэтому мы — друзья твоего отца — решили помочь тебе, потому что будущее Германии в таких парнях, как ты! Если ты сможешь сделать то, что сделал Науйокс, обосновывая неизбежность нашего вторжения в Польшу, ты сделаешь большое дело, поверь. И заметь, я тебя ни о чем не расспрашиваю, — улыбнулся Хирт. — Теперь о Науйоксе, о котором, как я понимаю, ты слышишь в первый раз.

Он открыл ящик стола, достал оттуда трубку, подержал в руке и положил обратно, сказав с сожалением:

— Трубка не любит болтунов. А мне предстоит рассказать тебе о многом, мой мальчик. Тебе следует знать, что в свое время люди из определенных кругов в Европе и даже Америке дали Гитлеру понять, что закроют глаза на многие его проделки, если он сможет обуздать коммунистов в Германии, а потом и во всей Европе: слишком уж велика большевистская угроза. Гитлер через доверенных лиц дал понять, что коммунисты лишатся поддержки населения в Германии, если национал-социалисты Гитлера смогут сделать то, чего не сделал даже Бисмарк: объединят немцев!

Хирт развел руками, демонстрируя свое недоумение:

— С этим согласились тем скорее, что такое решение создавало проблемы для Франции, где левые рвались к власти, и Гитлер «присоединил» Австрию. После этого он дал понять, что немцев притесняют в чешских Судетах, которые когда-то были германской Богемией, и отнял их. После этого Гитлер сумел убедить — не сам, конечно, не публично, а в совершенно приватной обстановке через тех, кому верила европейская элита, — в том, что нападать на большевиков только потому, что они большевики, опасно. Он просто напомнил, как и во Франции, и в Англии, и в других странах возникали движения в поддержку Советов во время Гражданской войны в России. И к нему вновь прислушались, с ним вновь согласились. Вот тогда Гитлер и напомнил, что в своей «Майн Кампф» он предрекает расширение жизненного пространства для немцев через движение на восток. И намекнул, что на востоке славяне составляют обширную географическую зону, в которой находятся и русские. Именно получив Чехию, Гитлер рассчитывал выйти к русским границам, но вмешался Ватикан.

Хирт посмотрел на Зайенгера:

— Ты устал слушать закулисные истории, мой мальчик, но теперь это твое поле боя и ты должен прекрасно знать его! Хочешь кофе?

В тот раз Зайенгер выслушивал закулисные истории, комментарии к ним и наставления до позднего вечера.

Разговор прервал сам Хирт. Услышав шаги за дверью, он позвал дочь и попросил ее проводить Зайенгера, попросив прощения, что сам не сможет это сделать.

В прихожей Луиза мягко улыбнулась и сказала:

— Простите папу. Иногда он может утомить своими рассказами.

Зайенгер промолчал и только вежливо попрощался. Его мысли были уже далеко, подгоняемые тем, что он только что узнал.

На следующий день с самого утра он обратился к помощнику Гейдриха и попросил о помощи, а получив документы, о которых шла речь, уселся за их изучение с таким рвением и тщанием, каких сам в себе не подозревал.

Почти сразу же Зайенгер стал встречаться с людьми, о существовании которых ранее не знал, и удивлял их своими вопросами, и только после всего этого он наконец-то начал понимать смысл того, что говорил ему Хирт, и стал понимать, что следует делать, если он, лейтенант Зайенгер, в самом деле хочет чего-то достичь.

Теперь он знал, что первоначально операция по созданию поводов к нападению на Польшу состояла из нескольких элементов, скомпонованных в изящную, но вполне надежную систему, которая покажет всему миру зверское лицо поляков. Операция была назначена на 4 часа тридцать минут 26 августа 1939 года, когда в нескольких местах одновременно должны были произойти вооруженные нападения на немцев, находившихся на своей территории. Решение о ее проведении было отдано лично Гитлером, но, несмотря на всю тщательность подготовки, операция провалилась.

Пытаясь разобраться в этом, Зайенгер почти сразу понял, что главной причиной провала стала конкуренция служб, а такое ни в один отчет включать не станут, и он снова отправился к Хирту.

На этот раз Луиза улыбнулась, как старому знакомому, и, проводив в кабинет отца, спросила:

— Приготовить вам бутерброды к кофе? Мне кажется, лейтенант, вы похудели за эти дни.

Зайенгер смутился и кивнул, после чего смутился еще сильнее, а потом еще сильнее, когда увидел, что смутилась и Луиза.

Хирт, напротив, никакими эмоциями не разбавлял боевое настроение. Выслушав несколько первых фраз Зайенгера, он перебил его:

— Мой мальчик, ты прошелся по верхушкам, и это печально, но исправимо.

В дверь постучали, и вошла Луиза с подносом, поэтому хозяину дома пришлось сделать паузу, но тем энергичнее он продолжил, едва она вышла:

— Хотя, должен признаться, ты действовал быстро и напористо! Молодец!

Глянув на Зайенгера и убедившись, что тот и не собирается сказать что-нибудь, продолжил:

— Первую операцию погубило не предательство и не глупость. Первая операция сорвалась как раз из желания сделать все как можно лучше и с этаким служебным форсом! Между прочим, твои коллеги из абвера и вовсе вступили в прямой конфликт, из-за которого, собственно, и случилась утечка информации.

Потом, не меняя интонации, будто в продолжение, сказал:

— Сегодня тебе придется ухаживать за мной и подавать кофе.

И продолжил:

— Сегодня я расскажу тебе о том, что счел бы важным, и отвечу на твои вопросы, но после этого воздержись от обращений ко мне.

Видя удивленное лицо Зайенгера, пояснил:

— Если ты хочешь получить результат — все делай сам, не полагаясь ни на кого другого.

Через два дня Зайенгер покинул Берлин, чтобы целиком и полностью погрузиться в свои дела.

Правда, перед этим отвлекся: они с Луизой Хирт сходили в кино.

1942 год, февраль, Белоруссия

Минск стал совсем другим, и изменения были связаны не только и не столько с разрушениями. У людей, идущих по улицам города, глаза были тусклые, изнуренные, не светилась в них надежда.

Да и вообще люди старались глаза прятать, взгляды направляли в землю.

Идти по улице рядом с ними было трудно, потому что приходилось идти так же быстро, чуть суетливо, как и все другие, шагающие рядом, но, в отличие от них, Артему приходилось старательно высматривать полицаев, патрули и вообще вооруженных людей.

Они попадались на каждом шагу, а Артему было бы лучше не попадаться им на глаза. Во всяком случае, не хотелось привлекать внимания.

Кольчугин провел тут уже два дня, устроившись на квартире у местного фельдшера Ивасюка.

Фельдшеру, можно сказать, сильно повезло: неподалеку находилась казарма, куда его однажды случайно вызвали как подвернувшегося под руку человека, умеющего обработать рану, и с тех пор звали довольно часто. Надо полагать, что за это время он не вызвал никаких подозрений. Впрочем, даже если подозрения были, если им и заинтересовалось гестапо, то никаких опасностей это не сулило: фельдшер только в самом конце сорокового года освободился из лагеря, куда был отправлен за воровство шприцев, бинтов и прочей медицинской мелочовки. Фельдшера в округе хорошо знали, поэтому и арест, и суд обсуждались всеми, и срок, им полученный, и возвращение долгое время были в центре внимания. Некоторые считали, что и вызывают-то его немцы, и доверяют ему только потому, что он сидел при коммунистах.

Никто не знал, конечно, что Ивасюку за полтора года до окончания срока предложили: подпиши согласие о сотрудничестве и через два месяца будешь дома. Фельдшер согласился, не предполагая, что вскоре начнется война, поэтому, когда Кольчугин пришел и напомнил о расписке, старик испугался невероятно. Окажись его согласие о сотрудничестве с НКВД у немцев, расстрела ему не миновать. Даже, если бы он побежал в гестапо, веры ему все равно не было бы. Как-никак, а агент русских.

Кольчугин же, самым обычным образом попросивший покормить с дороги, в подробностях изложил свои пожелания: приютить на три-четыре дня.

О том, чтобы просить помощи в поиске людей, и речи быть не могло — мало ли как мог измениться фельдшер при «новом порядке», — поэтому Кольчугин и выдумал задание долгое и нудное.

Еще в Москве, узнав о том, кто будет его «контактом» в Минске, Артем полдня посвятил подробному изучению плана города, разработал легенду, которую сейчас и переплавил в задание фельдшеру. Ивасюку следовало ходить по улицам и фиксировать их новые названия, а вечером переносить эти данные на лист бумаги.

Тебе же нетрудно, пояснял он Ивасюку, ты же понемногу людей врачуешь, а? Немцы же тебе не препятствуют кусок хлеба зарабатывать? Будешь ходить по городу да людей расспрашивать, делов-то!

Говорил Артем рассудительно, вежливо, но слышал старый фельдшер за этой вежливостью те же самые завывания степного ветра, что и тогда, когда был в лагере. Да, не в пионерском…

Слушая Кольчугина, Ивасюк убедил и себя самого, что другого выхода у него нет, а потому надо просто согласиться и исполнять все просьбы пришельца. Кольчугин же, понимая, что в первый раз фельдшер вряд ли успеет сделать многое, не давил.

Задание Кольчугин объяснил так: идет подготовка плана новой операции, для которой надо знать не только новые названия — чтобы люди не путались, оказавшись в Минске впервые, — но и состояние этих улиц, и, самое важное, состояние зданий!

— Ну, это понятно, — солидно кивнул Ивасюк. — Мало ли от кого ховаться понадобится!

И Кольчугин в ответ кивнул с уважением: так и есть!

В первый же день фельдшер сделал почти половину того, что наметил Кольчугин, и на следующий день «по делам» отправились уже оба.

Артем помнил Минск двадцатилетней давности, и сейчас приходилось практически заново знакомиться со всем, особенно с патрулями и полицаями, которые встречались на каждом шагу и норовили проверить документы!

Правда, с документами у Артема полный порядок, но чем больше проверок, тем больше риска случайного провала.

Гораздо хуже было то, что почти вся информация, полученная в Москве, оказалась бесполезной.

То, что он узнал, готовясь к заброске, было неопределенно и зыбко, однако другой информации не было вовсе, и Артем понимал, что, по существу, начинать ему придется с нуля.

Время после побега из лагеря Кольчугин провел в небольшом городке в Ярославской области, проживая на квартире местного барыги-сексота.

Сейчас, когда все стало дефицитом, барыга был человеком, в котором нуждаются все, поэтому и проживание у него неизвестного человека, и частые визиты других людей никого особенно не удивляли.

Это, кстати, не мешало «сообщать о подозрительном», за что всех добровольных помощников НКВД благодарили и просили не ослаблять бдительность: дескать, готовится большая операция.

Да и встречи чаще происходили в разных местах, а не на квартире барыги. Человека, с которым встречался Артем, многие могли опознать, а это сразу создавало проблемы!

С Петром Нефедовым Артем был знаком еще с восемнадцатого года, но особенно часто им приходилось встречаться лет десять назад, в самом начале тридцатых.

Именно тогда было принято решение вывести из структур созданного Лениным и разнесенного по всему миру Коммунистического интернационала часть разветвленной агентурной сети. Коминтерн к тому времени уже раздирали распри, и его специальные подразделения, конечно, не оставались в стороне.

Бывали случаи, когда люди, которые должны были служить общему делу, всеми силами старались создавать помехи тем, кто выполнял точно такую же работу, а нередко просто «сдавали» их полиции тех стран, где это происходило.

Начинать какое-то расследование в рамках Коминтерна было рискованно: для этого не было ни людей, ни времени. Ну, а огульные обвинения оскорбили бы настоящих коминтерновцев и могли их оттолкнуть.

Вот потому и решено было осторожно создать другую разведывательную сеть, взяв в нее тех, кому доверяли.

Именно тогда Нефедов стал жаловаться на «состояние здоровья», посещать врачей, проходить разного рода комиссии, после чего было ему рекомендовано сменить нервную работу на более спокойную. Так он и стал заведующим каким-то невнятным архивом, куда исправно являлся на работу, чтобы руководить десятком пенсионеров.

Правда, состояние здоровья Петра Петровича то и дело ухудшалось, и он то проходил стационарное лечение в Москве, то выезжал на курорты. В общем, застать его дома было почти невозможно.

Работы было много: организация, задуманная когда-то Лепиным как единый фронт борьбы за победу пролетариата, стала фронтом борьбы за власть, в крайнем случае за те средства, которые на это выделялись.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала Испания. В стране, где совсем недавно победил на выборах и пришел к власти Народный фронт, началась гражданская война.

Было понятно, что Испания — только начало, проверка «цивилизованной Европы» на ее отношение к демократии, к тому, что власть взял в свои руки народ — простые люди этой страны, а не только ее «элита». Позднее к этой борьбе стали присоединяться все те, кто желал добиться свободы и в своих странах.

Ехали люди со всего мира, сознавая, что на войне можно и погибнуть! Ехали, чтобы встать в единый фронт и всем вместе идти к единой цели!

Именно тогда и стало ясно, что движение может быть расколото до самых своих основ, что и продемонстрировали, например, сторонники Троцкого. И оставлять все так, как было прежде, стало невозможно. Невозможно готовиться к битве, зная, что рядом с тобой могут быть не только друзья, но и враги. Нельзя не видеть «пятую колонну», которая и помогла уничтожить Испанскую республику.

Впрочем, от соображений высокой политики и Нефедов, и Артем были достаточно далеки, прекрасно понимая, что кому-то нужно и по земле ходить. Тем более что последствия предательств им были известны не хуже, чем «наверху», а то и лучше.

В общем, делом надо заниматься, товарищи, делом!

После прибытия Артема в городок под Ярославлем Нефедов провел с ним два дня, передавая все, что только знал о произошедшем. Времени было мало, поэтому приходилось вываливать горы информации.

Постоянное молчание Кольчугина смутило Петра Петровича, и однажды он, не выдержав, спросил: все ли Артем понимает?

И, когда Кольчугин задал свой первый вопрос, Нефедов был ошеломлен.

Во-первых, стало ясно, что в голове Артема эта масса информации уже уложена по полочкам и будет взята при первой же необходимости.

Во-вторых, и это было многократно важнее, Кольчугин сразу увидел то, что они — все вместе — за это время так и не поняли, хотя провели над анализом случившегося много часов. Это были мелочи, но мелочи из числа тех, которые решают исход самых сложных операций.

Нефедов недовольно запыхтел, когда Артем начал задавать вопросы, но отвечал, а не возражал. Нечего ему было возразить, хотя и сам Петр Петрович Нефедов был человеком из числа тех, о ком слышали все, но мало кто видел. О нем ходили легенды из числа таких, когда ничего не надо выдумывать, если сумеешь чуть-чуть приукрасить действительность.

Рассказывали, что в ходе одной из операций противник — а в тот раз дело имели с англичанами, и происходило это в Палестине, — так вот противник все сделал превосходно, но те, чьими действиями руководил Нефедов — советские разведчики, — исполнили все еще лучше и противника застали врасплох.

Профессионалы и есть профессионалы, и попусту не будут ни убивать, ни тем более умирать. Поэтому англичане, поняв, что проиграли, сидели молча и не рыпались. Но нашелся один «юный герой», который ухитрился выхватить пистолет и даже успел выстрелить один раз. Стрелял он навскидку и, скорее всего, промазал бы, но стоявший неподалеку Нефедов, увидев движение, кинулся наперехват, и пуля угодила ему в бок. Перед тем как потерять сознание, Петр Петрович успел врезать юному герою так, что тот растянулся на полу неподвижно, а его пистолет Нефедов забрал себе.

Остальные сидели все так же, не шелохнувшись, и ситуацию разрешили почти мирно.

Через несколько недель один из руководителей английской разведки, потомок древнего и славного рода, странным образом получил небольшой пакет от неизвестного корреспондента. Внутри лежал тот самый пистолет и прямоугольник белой бумаги, на котором печатными буквами было написано: «Дети не должны играть оружием».

«Юный герой», всадивший пулю в Нефедова, был сыном адресата.

Прошло еще несколько дней, и в Москве в почтовом ящике Нефедова столь же странным образом оказался небольшой конверт, внутри которого лежал прямоугольник невероятно белой бумаги, на котором изящным каллиграфическим почерком было написано: «Мой долг безмерен!»

В общем, Нефедов, выслушав Артема, ответил коротко:

— Ты, видимо, обстановку уже представил себе, поэтому делай, как знаешь. Тебе виднее. Но учти, дело это важное и его нужно сделать. Теперь слушай внимательно и запоминай.

Нефедов положил на стол папку, раскрыл ее:

— Для исполнения приказа, о котором идет речь, было решено использовать командировочных. Делалось это для того, чтобы минимизировать опасность разглашения сведений. Вот дела тех, кто был тогда командирован на западные территории Украины и Белоруссии, был направлен наркоматом госбезопасности. Смотри и запоминай.

Нефедов выложил на стол десятка полтора личных дел, вздохнул:

— К сожалению, не во всех делах есть фото. Сам понимаешь, обстановочка…

— Да ты, Петр Петрович, не переживай и не извиняйся, — попробовал хохотнуть Кольчугин, но осекся, встретив холодный взгляд Нефедова.

Тот раскрыл папку, лежавшую сверху:

— Общее руководство и координацию всех действий осуществлял капитан госбезопасности Чеглаков Роман Демидович, восемьсот девяносто третьего года рождения. Вот, ознакомься с личностью.

Развернул папку к Артему:

— Только вчера собрали все, что только нашли. Сам понимаешь…

— Документики дай поглядеть, — потянул Артем папку к себе.

Потом начал раскладывать фотографии, с которых на него глядело серьезное, кажется, напряженное лицо Романа Демидовича, и заметил с усмешкой:

— Не любит он фотографироваться.

Нефедов недовольно качнул головой:

— Ты не шутки шути, а смотри и запоминай!

— Да, я не шутки шучу, Петр Петрович, а дело говорю: зажатый он какой-то, хотя и капитан госбезопасности.

Нефедов удивился: ведь и сослуживцы Чеглакова все как один обращали внимание именно на эту зажатость, которая самого Чеглакова, кажется, вовсе не беспокоила.

— Ну, а чем тебе его зажатость мешает? — спросил Нефедов.

— Пока — ничем, — согласно кивнул Кольчугин. — Мне бы с ним хоть полчасика поболтать, я бы ответил. А так… Но ясно одно: в сложных условиях эта его зажатость может его совсем обездвижить, а может, наоборот, героем сделать, — ответил Артем. — Правильно я понимаю, что никто не может сказать, сам ли Чеглаков звонил или кто-то от его имени?

Нефедов снова удивился и кивнул:

— Это одно из важных обстоятельств, Артем. Обрати на это внимание.

— Уже обратил. Дальше.

— Дальше, — кивнул Нефедов и протянул ему еще одну папку. — Вот сведения о тех, кто сопровождал колонны, отправленные четырнадцатого и двадцать первого июня. Со слов Чеглакова, как ты сам читал, будто бы отправлена еще колонна из четырех машин, но о них мы ничего не знаем.

— А по первым двум?

Нефедов протянул список:

— Знакомься. Все кадры местные, но липовые.

При этих словах Нефедов поморщился, а Кольчугин вскинулся:

— Это как понимать.

Нефедов слегка обозлился:

— Мы тут не в дамском обществе, чтобы слова подбирать, — ответил он и продолжил: — Они туда направлены для усиления. Направлены, так сказать, в срочном порядке, и дела их должны были отправить туда же. Ну, то есть сначала сюда, в Москву, а уж потом — дальше. А считались они уже по месту службы и исполнения обязанностей местными. В общем, дела неполные… Да, я ведь тебе только что про это говорил!

— Ты чего злишься, Петрович? — удивился Кольчугин. — Между прочим, я туда отправляюсь с заданием и должен его выполнить. И все, что мне нужно и можно узнать тут, я узнаю тут. А там у меня времени на все про все будет с гулькин нос.

Достал сигарету — перешел на них, едва узнал о задании, — закурил и сказал тем же тоном:

— Вы меня на голодном пайке долго держать решили?

Нефедов пришлепнул ладонью по столу:

— Это мы запамятовали, конечно, но тебе сейчас много есть нельзя после лагерной пайки, — и усмехнулся.

— Вот человек! — делано возмутился Артем. — Сам же посадил и тем же попрекнул.

— Посадили тебя органы внутренних дел, — снова улыбнулся Нефедов. — Они, кстати, зря не сажают. А я — как пенсионер — ко всему этому никакого отношения не имею.

— Ла-адно, пенсионер он, — возмущенно воскликнул Кольчугин. — Бабы-то, поди, до сего времени от вас уберечься не могут.

— Дам-ка я тебе поесть, в конце концов, а то ты вовсе обнаглеешь, — поднялся Нефедов, подошел к двери и сказал кому-то невидимому:

— Чаю и бутербродов нам сооруди по-быстрому.

И от двери же — уже Артему:

— Продолжаем. Что там у нас еще есть?..

Планировалось выбросить Кольчугина ближе к отряду Петра Миронова, но он от этого отказался сразу и бесповоротно: туда надо прийти своим ходом и неожиданно, постаравшись освоиться в том районе, от которого поиск пойдет. Чтобы в отряд, к людям, прийти, зная места, обстановку, и вопросы уже задавать вполне конкретные, чтобы получать такие же конкретные ответы. От этих людей зависит многое, если не всё!

И снова Нефедов согласился, слова не сказав. Они знали обо всех операциях, которые провел Кольчугин, и, рассматривая все его отчеты в тиши кабинета, диву давались, как точно предвидел все этот человек, как тонко и дальновидно действовал, стараясь не оставлять никаких следов.

Петр Петрович понимал, что имеет дело с уникальным талантом, который переделывать бессмысленно, а переиграть невозможно.

На задание Артем отправился в легком учебном самолетике, усевшись в кресло обучаемого. Самолетик и пилота выбирал сам.

Выбрал старика, который возил туда почту и разные сугубо гражданские грузы. Долго беседовал с ним и решение принял, лишь выспросив его обо всех подробностях, включая самые мелкие. Вылетали с крохотного аэродрома, да и не аэродром это был, а простое поле, откуда вылетали «кукурузники» с разной ерундой и где среди самолетов шастали козы, собаки и иная живность.

Вылетели с таким расчетом, чтобы прибыть на место часа за полтора до рассвета, и прибыли вовремя. Пока самолет, приземлившись, бежал по длинной поляне, Артем приготовился выскочить. Потом, как и договаривались: пока самолет, разворачивался для взлета, на несколько секунд одной стороной оказался возле густого кустарника, и Кольчугин рванул туда что было сил.

Пока самолет разбегался и взлетал, Артем, маскируя шум своих шагов и треск ломающихся веток за самолетным гулом, отбежал как можно дальше. Потом сел, прислушался. Вроде никого. Предрассветная зыбь не только скрывала видимость, но и скрадывала звуки, поэтому шел тихо, ступал осторожно и прислушивался, нет ли кого поблизости, не идет ли кто следом.

В общем, до фельдшера добрался без приключений, немного испугал того своим появлением, конечно, но сразу же объяснил: ненадолго, дня на три, не больше. Все документы в порядке, возвращаюсь домой, в деревню. Дескать, уходили от войны всей семьей, но его, Артема, в Смоленске ранило. Семья ушла дальше на восток, а он у добрых людей лежал, пока не смог на ноги подняться. Понял?

Ну, а куда фельдшеру деваться…

И понял, и помог, сходив по нескольким адресам, которые Кольчугин еще из Москвы привез.

Все без толку.

1942 год, январь, Лондон

Когда летом сорок первого стало ясно, что европейская война, начатая Германией, уже переросла в войну мировую, Черчилль счел необходимым взяться за создание союза Англии и США, дав ему название Атлантического союза.

Американцы, которые и прежде не рвались ввязываться в конфликты, отдаленные от них географически, поначалу готовы были лишь к долгим бесплодным переговорам, которые никак не устраивали Черчилля. Он прекрасно понимал тогда, в июне сорок первого, что большевики скоро рухнут, подтверждая его пророчество о колоссе на глиняных ногах, и тогда Германия вернется к войне с Англией!

Черчилль понимал, что Советы будут разгромлены к началу зимы сорок первого, а к началу весны сорок второго Гитлер, опираясь на русскую промышленность, которая будет в его полном распоряжении, подготовится намного серьезнее. Тем более что уже некому будет грозить ему с востока!

Все это заставило Черчилля самым активным образом напоминать Америке об опасности и призывать к атлантическому единству, поэтому подписание хартии он считал большим успехом.

Хартию же, а точнее одно из ее положений, британский премьер считал своей личной победой, объясняя исключительно своими лидерскими качествами то обстоятельство, что Рузвельт принял идею о том, что территориальные изменения не могут быть признаны без согласия народов, их населяющих.

Черчилль полагал, что американский президент, оперируя реалиями своей страны, почти век не знающей, что такое настоящая война, так и не понял, что взял на себя обязательство и потом, после того, как война закончится, вместе с Черчиллем отстаивать интересы поляков и именно поляков.

Стратегическая же хитрость, по Черчиллю, заключалась в том, что правительство, которое будет тогда представлять этот самый «народ, населяющий территорию», уже давно находится под контролем Черчилля и будет склонно соглашаться с ним по большинству вопросов.

Это, конечно, был большой успех, тем более что для этого не надо было давать никаких обещаний и не идти на уступки в каком-то другом вопросе.

Тем сильнее было раздражение премьер-министра, когда, вернувшись в Англию после подписания 14 августа 1941 года этой самой Атлантической хартии, он узнал о том, что на встречу с ним упорно просится все тот же Круликовский.

Черчиллю пришлось умышленно долго заставлять поляка ждать, откладывая встречу три, а то и четыре раза, каждый раз сообщая от этом об этом Круликовскому за несколько часов до ожидаемой встречи.

Поляку пришлось ждать больше трех недель, прежде чем была назначена встреча, и это тешило самолюбие Черчилля, но сама встреча вызвала в нем бурю противоречивых эмоций и породила много вопросов.

Более того, она вызвала и тревогу…

Началось с того, что Круликовский пришел не один. Вместе с ним в кабинет премьера вошел мужчина лет сорока с небольшим. Ростом он был много ниже своего долговязого спутника и никак не выше Черчилля, однако внешне выглядел гораздо внушительнее, поскольку был гораздо более подвижным, даже спортивным и весьма энергичным.

Круликовский представил его как Эдварда Загуменны.

Черчилль не стал начинать разговор с упрека за то, что пришел человек, которого он вовсе не приглашал, оставив этот козырь в рукаве, поинтересовался причинами визита, но не дав возможности ответить, подчеркнул:

— Мне сейчас нечего вам сказать, мистер Круликовский. Обстановка слишком сложна, чтобы я сейчас вдавался в мелкие подробности. Я согласился на встречу исключительно с целью показать вам и в вашем лице всем, кто вынужден покинуть вашу многострадальную родину, что Британия сострадает вам и прилагает все усилия к тому, чтобы освободить ее как можно скорее.

Британский премьер выговаривал все это нарочито ровным тоном и смотрел в лицо Круликовскому, наслаждаясь его неподвижной маской.

Как выяснилось, это была его ошибка.

Круликовский, хоть и не скрывал своего возмущения, сидел молча.

Неожиданно заговорил его спутник, тот самый незваный Загуменны:

— Пан премьер, вероятно, был удивлен той легкостью, с которой он убедил пана президента вступить в союз, который Америке сейчас не нужен.

Проговорил он это нарочито негромко, будто обращаясь не к хозяину кабинета, а к Круликовскому и только к нему.

Черчилль уже готов был велеть обоим немедленно выйти, но Загуменны продолжал:

— Пан премьер, видимо, относит это на счет исключительной способности навязывать свое мнение всем окружающим.

Теперь он смотрел прямо в глаза Черчиллю, и тот вынужден был сознаться хотя бы себе самому, что взгляд этот весьма неприятен.

А незваный визитер продолжал:

— Пан премьер и понятия не имеет, как много времени и сил пришлось потратить нам и нашим собратьям, чтобы разъяснить Франклину перспективы такого отношения к вашим, пан Черчилль, предложениям и к судьбам нашей несчастной родины.

Он вытащил из кармана пачку сигарет и помахал ими, будто испрашивая разрешения курить, закурил, будто получив такое разрешение от хозяина кабинета, и так же естественно продолжил:

— Пан Черчилль ошибается, если считает, что сейчас мы будем о чем-то просить его, напоминая о нашей помощи в исполнении его планов. Нет, пан премьер, не станем! Что сделано, то сделано и сделано во благо Польши. Однако вы, безусловно, точно так же удивились, когда…

И Загуменны стал, будто по бумаге читая, перечислять те пункты подготовительных документов, которые он считал своими небольшими победами.

— Правда, это все уже прошлое, по которому решение принято! — чуть повысил голос поляк. — Но есть перспектива — и ближняя, и дальняя, — в которой у вас много проблем.

И, затушив сигарету, он начал перечислять то, что Черчилль и без него знал прекрасно!

Знал прекрасно, но радости это знание ему не добавляло!

А Загуменны так и продолжал говорить, практически не давая никому и слова сказать. Впрочем, Черчиллю, например, и не хотелось говорить. У него сложилось убеждение, что поляк знает его проблемы не хуже его самого, а решения видит гораздо более предметно, поэтому премьер внимательно слушал, что для него не было характерно.

Лишь спустя четверть часа он предложил гостям «по глотку виски».

Загуменны от виски не отказался, но дистанцию не сокращал, постоянно демонстрируя, насколько велики его возможности оказывать влияние на любую проблему еще в момент ее осмысления.

С одной стороны, это задевало Черчилля, но, с другой, он уже пытался представить, как это следует использовать в интересах Британии.

Однако, завершая разговор, Загуменны расставил все точки над «i»:

— Меньше обид, пан Черчилль! Нам предстоит очень многое сделать вместе, чтобы помешать большевикам одержать победу, а для этого хороши все средства. Ну, а ваше решение с Ковентри меня просто потрясло своей зрелостью!

Черчилль вынужден был собрать все свое самообладание, чтобы хотя бы внешне не показать, насколько близко к сердцу он принял эти слова…

До этого момента он был убежден, что «казус Ковентри» — топ-секрет, надежно укрытый за многими дверями! Убежденность эта зиждилась на том, что, откройся эта тайна, реакцию англичан предусмотреть трудно.

Практически невозможно.

Сейчас, в годы войны, невозможно было бы объяснить миллионам британцев, верящих в своего премьера, что он способен оставить их один на один с бедой!

А тогда было именно так!

…14 ноября совершенно секретное подразделение британской разведки, занимавшееся расшифровкой германских радиограмм с помощью похищенного кода шифровальных машин немцев, обнаружило в одной из радиограмм нежданный подарок. В радиограмме, которая кроме шифрования была защищена еще и применением кодовых слов для обозначения разного рода имен собственных, обнаружилось именно такое «имя собственное» название города.

В перехваченной радиограмме шла речь о проведении массированного авиационного налета и обстрела ракетами Фау города Ковентри. Обычно имена собственные заменялись кодовым словом, но в этот раз кто-то на небесах решил сыграть за Англию и сделал так, чтобы название было приведено полностью!

Черчиллю было немедленно доложено, ибо только он обладал властью отдать распоряжение о проведении срочной эвакуации населения, чтобы избежать массовых жертв.

В случае, если по каким-то причинам эвакуация была бы сочтена невозможной, следовало бы привести в максимально полную готовность всю систему противовоздушной обороны страны, чтобы защитить мирных жителей.

Если бы и это оказалось затруднительным по каким-то соображениям высшего порядка, то можно было хотя бы объявить о необходимости укрыться со всеми предосторожностями и тщанием, дабы не стать жертвами налета безжалостных наци!

Черчиллю доложили о планах немцев, когда до налета оставалось часов пять, надо было срочно решать, по какому плану следует действовать, и принять решение мог только он.

Черчилль не принял ни одного из предполагаемых решений, и Ковентри вошел в историю мировых войн как символ бессмысленного разрушения, никак не связанного с непосредственным ведением боевых действий!

Позднее, пытаясь объяснить свое безволие, он пробормотал несколько туманных фраз, общий смысл которых сводился к тому, что, приняв хоть какие-то меры для спасения Ковентри, он позволил бы немцам узнать, что их шифры читаются, а это, дескать, могло бы нанести вред всему ходу войны.

Объяснял он это своему ближайшему окружению, и окружение сделало вид, что согласно с логикой премьера и заранее одобряет все похожие действия в будущем. Но слова Загуменны обрушили на Черчилля страшную правду: из его окружения может вылететь к чужим людям любая тайна, насколько бы важной ни объявлял ее он сам.

Печально!

Еще более печально, что об этом знает Загуменны, но принимать решение все-таки необходимо, и Черчилль его принял:

— Господа, мы постараемся оказать вам максимальное содействие, но вы должны понимать, что в настоящее время мои возможности, равно как и возможности Британии в целом, достаточно ограничены!

Он намеревался сказать еще многое, но теперь заговорил Круликовский:

— Пан Черчилль! Вы неверно нас поняли, если полагаете, что мы просим выделять чуть больше на содержание нашего правительства в изгнании. Польская диаспора за океаном готова в значительной степени взять на себя наши финансовые заботы. Собственно, пан Эдвард хотел придать нашему разговору более предметный характер, пан премьер. — Неотрывно смотрел в глаза Черчиллю говоривший.

— Излагайте, — кивнул Черчилль, не найдя что сказать в ответ.

Видимо, его состояние понимали и оба собеседника, особенно Загуменны.

— Пан Станислав рассказал нам много интересного о том, каковы ваши, пан премьер, воззрения на судьбы Польши, и я должен уточнить, прав ли он и его соратники или в их оценках есть и что-то чересчур эмоциональное.

Уинстон Черчилль был реалистом и прекрасно понимал, что этот разговор в его кабинете, по существу разговор гораздо более масштабный, нежели судьбы Британии и Польши.

Оба его собеседника, несмотря на определенную напряженность ситуации, были гораздо ближе ему по духу и сути, нежели формальные союзники — большевики!

Так или иначе, понимал премьер, сегодня территория, о которой радеют его собеседники, есть территория, захваченная Гитлером, территория, на которой боевые действия в период контрнаступления, если придет такое время, будут вести русские. И Сталин вряд ли согласится на участие в этом британских парней, даже если бы Черчилль и попросил об этом, а у Черчилля нет никакого желания отправлять своих парней черту в зубы!

К тому же, если думать о лучшем, о том, что Сталин сможет разгромить Гитлера, то необходимо думать о том, чтобы в какой-либо форме возродить тот самый своего рода «санитарный кордон», который будет стоять на пути русского большевизма в Европу.

И если прежний «кордон» оказался слаб и неспособен помешать Сталину, то лишь потому, что к делу его создания и функционирования была допущена Франция.

На этот раз, подумал, Черчилль, Британия все сделает сама, и сделает отлично! Сделает, опираясь не на аморфное образование в составе нескольких стран, а опираясь на одну-единственную страну, на Польшу, возрожденную силами Британии.

Именно поэтому, завершал он свой молниеносный анализ, следует поощрить желание поляков сейчас обходиться там своими силами, причем используя раздор между Сикорским и Круликовским.

Этим была вызвана и его первая фраза после крохотной паузы:

— Но давайте сперва спросим мистера Круликовского, каким он видит свое соглашение с Сикорским и его вооруженными группами.

И по тому, как скорбно поползли вниз уголки губ Круликовского и чуть-чуть вверх у Загуменны, Черчилль понял, что Стася принудили к компромиссу.

Он и отвечать начал с трудом, подбирая слова, будто боялся проговориться о чем-то совершенно тайном.

— Пан Эдвард, представляя наших братьев, живущих за океаном, привез пану Сикорскому предложение всерьез отнестись к учету возможностей по восстановлению Великой Польши, которая, в сущности, близка всем нам.

Британский премьер не первый раз слышал о «великой Польше» и в свое время довольно долго обсуждал ее с Иденом и другими интеллектуалами, но мнением поляков так и не удосужился поинтересоваться.

Значит — сейчас!

Он демонстративно достал из кармашка жилета часы, посмотрел, укоризненно покачал головой, но потом тряхнул ею решительно, мол, игра стоит свеч, и обратился к гостям:

— Вас не затруднит изложить свое видение этого вопроса?

Загуменны учтиво наклонил голову в сторону Круликовского:

— Пан Станислав — крупнейший знаток не только в этой комнате, но, полагаю, и во всем мире. У истоков идеи были два человека: пан Круликовский и маршал Польши Пилсудский.

— Да, именно так, — нетерпеливо кивнул Круликовский. — В свое время Зюк…

— Прошу прощения, пан Станислав, — бесцеремонно вмешался Загуменны. — Пан премьер, возможно, не знает, что «Зюк» — это псевдоним, под которым маршал был известен всему польскому подполью.

— Да-да, — раздраженно подтвердил Круликовский. — Именно так. Так вот! Мы с маршалом в свое время, когда поляки страдали под властью русских, пруссаков и австрийцев, смогли убедить всех, кто жаждал освобождения от этого ига, что в основе грядущей победы должна лежать великая идея! Только великая идея способна поднять людей на великие дела!

Черчилль сохранял сосредоточенное выражение лица, думая про себя, что он с таким пафосом выступает только на публичных митингах, и усмехнулся. В глубине души, конечно.

Круликовский тем временем продолжал:

— Пан премьер, скорее всего, не имел возможности всерьез изучать историю Польши и не знает, что когда-то под властью польского короля были земли не только нынешней большевистской России, но и земли германских рыцарских орденов, которыми ныне так любит бахвалиться Гитлер! И земли эти простирались от Балтийского моря до моря Черного! Именно поэтому мы с Зюком и призывали все группы сопротивления, все круги, готовые бороться за воссоздание и возрождение Польши, искать союзников не только среди поляков, живущих на этих землях, но и среди тех представителей ныне проживающих народов, признающих и разделяющих идеи свободы и справедливости!

Он сейчас вскочит и начнет орать, как какой-нибудь болтун из Гайд-парка, подумал Черчилль.

Видимо, этого же испугался и Загуменны:

— Пан Станислав, мы уже отняли много времени у мистера Черчилля, следовательно, мы отнимаем время у всей Британии и тех, кто сражается с Гитлером.

Говорил он настолько жестко, что Круликовский, кажется, вжался в кресло.

Загуменны продолжил:

— Мы просили бы вас, господин премьер-министр, обдумать наши слова и, если будете согласны, намекнуть пану Сикорскому, как премьер-министру польского правительства в изгнании, что вы лично и Британия в вашем лице не будут против того, чтобы польские патриоты шли в сражение с немцами в едином строю, отстаивая интересы будущей Великой Польши.

Загуменны сделал крохотную паузу и уточнил:

— От моря до моря!

Потом резко поднялся:

— Премьер-министр, мы весьма благодарны вам за понимание!

1942 год, февраль, Белоруссия

Кольчугин глянул на ясное небо, на солнышко, невольно вспомнил лагерь, в котором, казалось, находился еще несколько дней назад, и зябко передернул плечами! Зима в Белоруссии, конечно, нежная!

Январь уже, а можно спокойно подставить лицо солнышку и ощущать, как его лучи скользят по лицу.

Он ходил по улицам уже второй день и видел скорее не город, а скопление разрушенных и полуразрушенных зданий.

Брест сейчас мало походил на город. Скорее скопление развалин с выбитыми окнами, стенами, испещренными выбоинами, трубами дымоходов, торчащими из форточек. И улицы, будто не знавшие никогда асфальта, а лишь хранящие его обломки.

Он пришел из отряда Петра Миронова, к которому добирался так долго из Москвы. Долго, но с толком! Кое-что сам узнал в то время, пока был в Минске, кое-что узнал уже в отряде.

Стало уютнее. Не в том смысле, что забрезжила надежда, а как раз, напротив, появилась возможность отметать кое-какие линии, которые они еще с Нефедовым наметили, и были теперь эти линии прослежены и признаны бесперспективными. Сидеть и ждать у одного и того же места в надежде на счастливый случай Артем не мог и не хотел.

Он вообще до самой крайней крайности пользовался своим правом работать в одиночку. Свободы больше, а риска меньше, потому что только собой и рискуешь.

Кольчугин не стал выходить на явки партизан, полученные в Москве перед самым вылетом, рассудив, что лишних людей беспокоить еще не пришло время, и отряд искал сам, без посторонней помощи.

И в расположение отряда пришел уже ближе к ночи, устроив переполох: никто, включая Миронова, не мог понять, откуда взялся и как прошел сюда совершенно незнакомый человек.

Само собой, устроили проверку, но это для Кольчугина пустяки, потому что обстановку он знал превосходно.

Он так и стал появляться в отряде раз в три-четыре дня, как правило, затемно. Отвечая на вопрос Миронова, сказал, что ночами удобнее обходить партизанские посты.

А Миронов, после того как проверка закончилась, дал волю нервам. Рассвирепел, потому что открылись очевидные вещи: партизаны его сыпом спали на постах. Он начал отчитывать все командование, не исключая и себя самого, стал выяснять, кто именно был в охранении в тот момент, Артем, выслушав его, сказал:

— Ты, товарищ командир, ребят не вини. Просто я по этим местам с двадцатого года шастаю время от времени и вам всем мог бы экскурсию устроить «по тайным тропкам». Но, конечно, политработу проведи, потому что и у немцев есть точно такие же мастера своего дела, которые, если получат задание, вполне могут такое же сделать, и, конечно, бдительность усиливать надо, ты прав!

Артем почему-то на миг вспомнил Испанию. Там ведь тоже все было по-партизански своевольно.

Миронову Кольчугин понравился сразу. Бывает так, что человек еще только поздоровался, а ты уже видишь: с ним спокойно и надежно, и в деле он сноровист, и за тебя никогда прятаться не станет. Да и Артем сразу же это подтвердил своим поведением: обузой он не был. Скорее вообще был незаметен и неуловим.

Уходя, всегда ставил Миронова в известность, но о маршрутах и предстоящих встречах никогда и ничего не сообщал. Связи с Москвой не требовал, людей в поддержку не просил.

Миронов хотел было спросить, почему Кольчугин игнорирует и его, и отряд, но, по здравом размышлении, остерегся. Понял, что вопрос будет выглядеть глупо, вроде партизаны ревнуют. Смех да и только! Понадобится — сам скажет, а пока не попался, и то слава богу.

Кольчугин же прекрасно понимал, что сейчас, даже находясь в отряде, он действует в обстановке, где секретность информации обеспечить трудно, почти невозможно. И тут дело даже не во врагах и предателях. Пустяк, мелочь могут вызвать цепную реакцию, если станут известны не тем, кому можно.

Больше двадцати лет он действовал в одиночку, выполняя задания высшей категории сложности и секретности, и так или иначе оставлял свои следы всюду. Это было неизбежно. Неизбежно было и то, что следы эти не останутся незамеченными или недооцененными, потому что там, на другой стороне, жили и работали такие же профессионалы, как и он. Чем сложнее дело, тем выше уровень интереса к нему, и, следовательно, тем более высокой квалификации специалист займется расследованием.

Кольчугин понимал, что, как только информация о побеге попадет к немцам, у них найдется, кому оценить ее, и состав бежавших непременно царапнет чей-нибудь взгляд, а оттуда все и пойдет дальше своим путем. Там сразу же прочертят абрис тех линий, по которым он может пройти, и эта, белорусская, линия будет одной из первых, из главных.

Ну, а если так, то здесь уже вполне могут находиться люди, проделавшие долгий путь ради встречи с ним, Артемом Кольчугиным. Поэтому и ходил с опаской, скрываясь при первой возможности, поэтому и старался действовать в одиночку, чтобы как можно меньше людей потащить собой в случае провала.

Потому, конечно, и в Брест отправился один, без сопровождения.

Кольчугин попал сюда вчера ближе к обеду, пройдя через посты в толпе крестьян, которые везли на обмен кое-какие продукты. Пока добирались до города, переговаривались. Одни пугали друг друга, что сейчас немцы или полицаи все отнимут, а другие успокаивали: дескать, будем держаться вместе — ничего не случится. Но в сути своей и те, и другие просто старались скрыть боязнь…

Артем затесался в эту суматошную компанию километров за пять до города, рассказал историю, не им придуманную, и был принят в сообщество. Так и шагал, то и дело поправлял холщовый мешок, в котором хранилось его единственное богатство — шмат отличного сала ладони в три шириной, и, кажется, вполне сошел за своего. И не только у деревенских, но и солдат, проверявших на въезде в город.

На все вопросы отвечал: дескать, сало это необходимо обменять на лекарство, без которого жена, того и гляди, богу душу отдаст, и совал всем в лицо листок бумаги с какими-то непонятными словами.

Клочок этот ему отдал Герасим Зарембо, который в партизанском отряде Петра Миронова был кем-то вроде доморощенного особиста и Артему понравился сразу. Спокойный, обстоятельный и, главное, неразговорчивый.

Герасим и сочинил на ходу легенду о сале, которое, дескать, надо обменять на лекарство, и для достоверности разыскал среди своих «личных бумаг» истрепанный пожелтевший рецепт, написанный много лет назад самым настоящим врачом. Рецепт этот, как пояснил Герасим, был рецептом мази при радикулите, кажется.

Миронов строго заметил:

— Что значит, «кажется», Герасим!

И тот ответил обстоятельно, но ухмыляясь:

— Вы, товарищи командиры, человеки ученые, а мы с ним, — он мотнул головой в сторону Кольчугина, — крестьяне и разбираться, чем баба болеет, не должны.

— Ну, так, ты хотя бы детали состыкуй, — продолжал сопротивляться Миронов, понимая, что Герасим прав.

— А не надо ничего состыковывать, товарищ командир, — улыбнулся и в тон Герасиму заговорил Кольчугин. — Мне, крестьянину, в самом деле, какая разница, от чего баба страдает? Мне важно, что она по двору работать не может, хозяйство запустила из-за своей болезни. И, если, например, я как простой крестьянин начну патрулю диагноз излагать на латыни, меня схватят скорее, чем до третьего слова доберусь.

— Почему до третьего-то?.. — успел еще спросить Миронов.

Успел и зашелся в безудержном хохоте.

Вот так Кольчугин и отправился в Брест.

Хотя, сколько ни ломал голову по дороге, ничего путного не придумал…

Это сказать легко, а делать-то сложно. Дела обстоят, будто в сказке про Андрея-стрельца: «поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что»!

Нефедов, называя адреса, по которым следовало искать людей, предупредил сразу и повторял еще не раз, что адреса эти в основном домашние, а не явочные. Дескать, достоверных сведений нет.

Завершая очередной разговор, Нефедов признался:

— В целом понимаю, мало что я тебе даю, но ты пойми, что время…

Кольчугин прервал бесцеремонно:

— Не кокетничай, товарищ Нефедов! Чем богаты, тем и рады, и на этом закончим!

Нефедов посмотрел на него почти удивленно и сказал, повышая голос к концу короткой своей речи:

— Ты чего это раздухарился, Кольчугин? Я ведь перед тобой не оправдываюсь, а обрисовываю условия. И делаю это только потому, что верю в твое умение решать самые сложные задачи.

Помолчал. Протянул лист бумаги:

— Вот адреса и имена тех, кого тебе надо найти.

Подождал, пока Артем пробежит взглядом список, и заключил:

— Если никого не найдешь, действуй, как сочтешь нужным.

В общем, как хочешь вертись, товарищ Кольчугин, а дело сделай.

Вот так, в общем…

Сало Кольчугин продавал не торопясь. Поначалу и вовсе от денег отказывался, требуя лекарство, прописанное в рецепте Зарембы, а коли кто говорил, что лекарства дома, предлагал тотчас пройтись и прямо там лекарства посмотреть. То и дело рассказывал историю про «хворую бабу».

К вечеру отправился по одному из адресов, полученных от Нефедова, но там раскрываться не стал, просто перебросился с хозяином парой слов, попросил ночлега. Тот, видать, тоже калач тертый, ни слова лишнего не сказал.

Утром Кольчугин всех своих «коллег» по рынку оповестил, что, коли уж никто с лекарством на рынок не ходит, то придется сало продавать да ходить по врачам. Продал быстро, и отправился на поиски.

Ходил по адресам вплоть до того времени, когда начало темнеть, и вернулся в тот же адрес, чтобы лишнего никого не впутывать.

В этот раз, правда, спал мало, обдумывая все, что удалось найти и узнать за эти два дня. Людей, которые могли знать хоть что-то важное для поисков, он не нашел ни по одному адресу, куда смог пройти. Никаких следов, никто об этих людях и не слышал, будто не жили они там вовсе. Да оно и понятно: кто мог, ушел еще с нашими, а в освободившееся жилье перебрались те, кому оно показалось лучше того, где жил прежде. Так жизнь-то разводит.

Как только начал про странности жизни раздумывать, так и уснул. Спал мало, и утром ушел, как и вчера, едва проснулся, чтобы не объедать хозяев. У тех, поди, каждая крошка на счету.

Шагал неспешно, но по-деловому, чтобы не бросаться в глаза. В первом адресе, как и вчера, никого не было, но его стук, видимо, услышали, потому что, едва Кольчугин вышел из подъезда, хлопнула дверь и сзади раздался оклик:

— Мужчина, вы кого ищете?

Артем повернулся и увидел девушку лет семнадцати, не больше.

— Рязанцевых я ищу, девонька. Знаешь таких?

Девушка оглядела его внимательно:

— А вы кто им?

Было в ее взгляде что-то такое, что Артем ответил, не чинясь:

— Николаю я товарищ!

И на всякий случай уточнил:

— Работали мы с ним вместе.

Взгляд девушки был насторожен, и Кольчугин уточнил:

— На уборочной были… Под Гомелем… Тебя как звать-то, красавица?

— Марией, — едва смягчился взгляд. — А вы правда дяде Коле товарищ?

— Ну, а как бы я сюда пришел, если бы он сам мне адрес не называл?

Артем всем видом своим выражал крайнее удивление, и девушка сдалась:

— Вы погодите, я платок накину.

— Да, ты тепло одевайся, а то застынешь! — крикнул вдогонку Артем.

Мария вернулась через пару минут, в самом деле одетая всерьез, по погоде, мотнула головой и зашагала, указывая путь.

Шли не больше десяти минут, прежде чем, войдя во двор, девушка подвела его к подъезду и сказала:

— Вы проходите на второй этаж. Двери их напротив лестницы.

— А ты?

— А я домой пойду, — ответила Мария. — Дела же у меня есть.

И, отойдя на несколько шагов, окликнула:

— Только вы стучите сильнее, она глуховата после бомбежки.

«Какой бомбежки», хотел спросить Кольчугин, но Мария уже выбегала со двора.

Подойдя к двери, Артем постучал, как советовала девушка, — сильно.

Никто не ответил.

Значит, негромко стучу, сообразил он, и стал стучать сильнее.

Прошло не меньше минуты, прежде чем из-за двери ответили:

— Кто там?

— Мне бы Колю Рязанцева повидать, — ответил Кольчугин, стараясь говорить громко, но не кричать.

— Кого? — переспросил женский голос, как показалось Артему, довольно молодой. — Вы громче говорите.

Только после того, как Артем ответил в третий раз, застучала щеколда и дверь открылась.

Перед ним стояла женщина, глядевшая на него испуганно. На плечи ее была накинута шаль, концы которой она зажала в кулачки, закутанные той же шалью.

Она спросила, кого ищет гость, невнимательно выслушала ответ, а потом повернулась к Кольчугину спиной и прошла в комнату, бросив через плечо:

— Да вы проходите.

Он в три шага пересек тесную и темную прихожую и, входя в комнату — светлую и довольно просторную, — услышал шорох сзади, сделал шаг вперед — влево и, разворачиваясь увидел летящий перед его лицом кулак.

Кулак бьющего он трогать не стал, а пробил в корпус, используя встречное движение.

Человек, пытавшийся ударить его, рухнул на пол.

Слева — сзади он ощутил какое-то движение и стремительно повернулся туда, где оставалась женщина.

Лицо ее было подобно маске. Белое, неподвижное. Но не лицо привлекло внимание Кольчугина.

На него смотрело дуло пистолета.

1942 год, январь, Вашингтон

Президент Соединенных Штатов Америки Франклин Делано Рузвельт даже предвидеть не мог, какое давление обрушится на него уже весной сорок первого года.

Именно тогда усиленно заговорил об англосаксонском единстве Черчилль.

Сперва — опосредованно, через тех англичан, которые имели обширные связи в Штатах, и через американцев, которые чувствовали себя в Англии, как дома, и сновали через Атлантику то и дело.

Один такой «искренний патриот» подошел к Рузвельту на каком-то званом ужине:

— Скажите, Фрэнк, когда наконец мы дадим в морду этому Гитлеру?

Ужин был так себе, и Рузвельт уже собирался уходить, поэтому он оглядел стоявших рядом, демонстративно глянул на часы и ответил, будто поразмыслив:

— Не сегодня.

Окружающие рассмеялись, а вопрошавший обиделся. Он хотел еще что-то сказать, но его отвлекли люди, сопровождавшие президента.

Через несколько дней один из тех, кто входил в Овальный кабинет, как в свою столовую, сказал:

— Мистер президент, история с этим неуклюжим англоевропейским лоббистом вызывает смех, но, боюсь, ненадолго.

Рузвельт посмотрел внимательно.

После небольшой паузы кто-то продолжил:

— Фрэнк, мы, конечно, говорим о всем важном не только при вас, но иногда и за пределами вашего кабинета. В конце концов, это наша работа, а у вас просто не хватит сил и времени выслушивать весь тот бред, который мы порой проговариваем, — улыбнулся говоривший.

Рузвельт скользнул взглядом по присутствующим — все напряженно ждали ответа — и улыбчиво осведомился:

— Надо полагать, что этот вопрос уже обсуждался.

Снова скользнул взглядом и с огорчением обнаружил, что напряжение не спало ни на йоту, поэтому вновь заговорил сам, чтобы снять вопрос хотя бы на время:

— Дамы и господа! Ленд-лиз пока все, что мы можем сделать!

Простая фраза означала многое для каждого, кто хоть немного разбирался в том, какова была политика Рузвельта.

Соотношение сил, поддерживавших его «новый курс», и тех, кто был против, долгое время сохранялось почти неизменным. Во всяком случае, этого вполне хватало Рузвельту, чтобы при поддержке американского народа нарушить традицию, предписывавшую не занимать Овальный кабинет Белого дома более двух сроков подряд. Таким образом, Рузвельт, победивший на выборах в 1932 году и повторивший успех в 1936-м, не имел права выдвигать свою кандидатуру в 1940-м, но выдвинул.

Второй кандидат — малоизвестный юрист Уэнделл Уилки — был противником, скорее условным, но в драку лез по-настоящему. Поначалу он налетел на Рузвельта, стоявшего во главе страны уже второй срок, обвинив его в том, что страна не готова к войне, подобной той, которая уже идет в Европе.

Рузвельт отреагировал, как и следует президенту великой державы, спокойно и достойно. Он провел через конгресс закон о ленд-лизе, позволявший оказывать помощь Англии, сражавшейся с Гитлером.

Уилки отреагировал молниеносно и перелицевал свою позицию, подобно старому портному, вынужденному постоянно заигрывать с клиентом! Теперь он стал уверять всех, что не за горами день, когда Рузвельт приступит к реализации своего тайного плана, по которому славные американские парни будут отправлены за океан, чтобы защищать чужие интересы!

Америка услышала в этих словах угрозу, Уилки, кажется, привлек внимание будущих избирателей, и у Рузвельта не было другого выхода, кроме как дать торжественное обещание «не посылать американских парней ни на какую чужую войну».

На выборах Рузвельт победил, но обещание, данное для этой победы, теперь стесняло его и вынуждало ставить под угрозу отношения со многими влиятельными силами, одной из которых были поляки.

Поляки начали перебираться в Америку еще в годы Наполеоновских войн, когда земля их родины переходила из одних рук в другие, и остались тут навсегда. Остались и стали американцами, которые любят Америку, но Польшу продолжали любить.

Первые разговоры выглядели «случайными» и начались уже в сентябре тридцать девятого, и Рузвельта удивило, что возмущение действиями Сталина его собеседники высказывали значительно чаще, чем гитлеровским нападением.

В свое время Рузвельт много времени провел, пытаясь понять, в чем сила русских большевиков, которые сумели заставить людей работать, решительно отказавшись от перспектив личного обогащения, и это не было пустым любопытством.

Придя в Белый дом в то время, когда Америка стояла на коленях, подавленная великим кризисом, он понимал, что деньги сами по себе мало что значат, пока человек не увидит, как его деньги обращаются во что-то реальное, значимое для него, и все свои действия, как президент, сосредоточил на том, чтобы восстановить производство, которое предложит людям то самое «реальное», которое и станет доказательством его гражданской состоятельности!

Рузвельт, понимая, что победа на выборах — всего лишь аванс, который надо отрабатывать, понимал, что все прежние идеи и методы управления рухнули 24 октября 1929 года вместе с акциями Нью-Йоркской биржи.

Именно поэтому, едва оказавшись в Белом доме, начав искать решения, он дальновидно обратился и к опыту большевиков, изучая его не только через восприятие американских политиков, конгрессменов и предпринимателей, но и составляя свое собственное мнение, встречаясь не только с советскими дипломатами, которые, естественно, выражали большевистскую точку зрения, но и с инженерами, артистами и другими советскими людьми, которые довольно часто бывали в Штатах.

Даже сделав естественную скидку на большевистскую пропаганду, Рузвельт хотя бы себе самому вынужден был сказать, что путь большевиков нельзя отрицать полностью как таковой.

Большевики добились многого, и это невозможно не заметить!

Многим не нравятся их методы? Любому предпринимателю не нравятся методы, дающие преимущество его конкурентам. И, если хочешь обойти конкурента, не лучше ли отказаться от словопрений и перейти к соревнованию труда?

Рузвельт надеялся еще к концу своего первого срока навести мосты и убедить Сталина в необходимости сотрудничества во всех сферах!

Обстоятельства, мешавшие этому, его не смущали: в конце концов, соглашение между Америкой и Россией будет точно таким же актом конкурентной борьбы, как любой другой, и сотрудничающие державы подомнут под себя весь мировой рынок. Это неизбежно и это мало кому нравится!

Именно поэтому Рузвельт и не мог понять причин, по которым поляки с нескрываемой злобой говорят о русских, и попросил подготовить ему небольшую справку, которая позволяла бы понять истоки такого положения.

Получив эту справку и раскрыв ее, не смог дочитать до конца: слишком запутано было все, опирающееся на некие «исторические традиции». Поразмыслив, президент США решил, что в настоящих обстоятельствах ему не следует размышлять над «правами» и «традициями». Сейчас его интересуют отношения с группой своих сограждан, а точнее говоря, избирателей!

Следовательно, Сталин принял участие в уничтожении Польши, присвоив себе ее часть! И — всё! И об этом, только об этом следует говорить, решил Рузвельт и, как выяснилось, избрал правильную стратегию.

Это открылось, когда осенью сорокового он собирался в Детройт. Незадолго до этого прошла неудачная встреча с польской диаспорой в Нью-Йорке, когда ему не столько задавали вопросы, сколько выражали недоумение, а то и вовсе недовольство тем, что «Америка президента Рузвельта трусливо уклоняется от борьбы за демократию в Европе». Все попытки Рузвельта ответить на вопросы и объяснить хоть что-то прерывались криками, порой истеричными. Газеты, рассказывая об этом, естественно, разделились, но только самые доброжелательные сказали несколько хороших слов. И не более…

Поездка в Детройт была неизбежна, потому что это известный всему миру центр автомобильной промышленности, предмет гордости всей страны! Именно в таких местах Рузвельт старался завоевать большинство голосов, понимая, что путь к сердцу рабочего много короче, чем к голове интеллектуала или разуму предпринимателя.

И именно поэтому он опасался этой поездки. Дело в том, что значительную часть рабочих на автомобильных заводах составляли поляки, и тем, кто работал рядом с ними, приходилось учить польский язык для удобства общения.

К тому же поляки были крупнейшим культурным меньшинством в Детройте, и пренебрегать этим было опасно. Опасно именно потому, что любая ошибка, сделанная тут, немедленно стала бы основой для обобщений, катастрофических для судьбы всей компании.

Именно накануне поездки один из сотрудников его штаба передал просьбу о встрече двух «старых знакомых поляков», как он их назвал. В таких обстоятельствах выбирать не приходилось, и Рузвельт просто назвал время.

Гости явились к назначенному часу и сразу же повели себя так, будто это не он, а они располагают крайне ограниченным временем.

Поначалу беседу вел тот, что моложе, — Эдвард Загуменны. Говорил без акцента, четко и без эмоций:

— Господин президент, мы представляем не просто часть польской диаспоры, а всю «Полонию»!

— Простите, — автоматически перебил Рузвельт.

— Нет, скорее я должен просить прощения у господина президента, но меня извиняет то, что мы встречаемся впервые, а ваши сотрудники, видимо, исходят из других приоритетов.

Загуменны произносил слова, которые можно было бы принять за извинения, если бы не интонации! Это были интонации человека, который уверен в своем преимуществе!

Он повернулся к своему спутнику:

— Господин президент, позвольте вам представить нашего патриарха Станислава Круликовского! Пан Станислав — один из основателей движения возрождения Польши, которая станет вашим безусловным союзником в борьбе с Гитлером.

Увидев удивленное лицо Рузвельта, пояснил:

— Время часто вносит в наши планы невероятные коррективы, мистер Рузвельт! Если для меня Польша — это земля, где и сейчас живут мои родственники, если для многих из нас Польша — это земля, где находятся только могилы предков, то для Станислава Польша — родина, с которой он вынужден был бежать! Подарите ему несколько минут, послушайте!

Рузвельт преодолел желание посмотреть на часы. Пока он видел перед собой фигляра, который пытается произвести на него впечатление, и делает это крайне неумело, неумно.

Его остановила лишь надежда на то, что этот позер хоть как-то облегчит его поездку в Детройт, и он, протянув руку в направлении старика, кивнул.

Тот помолчал несколько секунд, потом начал говорить.

Говорил на английском с акцентом, пожалуй, лондонским, медленно, подбирая слова.

— Господин президент, надеюсь, понимает горячность моего друга и соратника, — проговорил он, положив ладонь на локоть Загуменны, и продолжил с легкой улыбкой: — Эдвард спешит, и это совершенно естественно для молодости, в которой находитесь вы оба.

Достал из кармана портсигар:

— Пан президент позволит?

Получив разрешение, поднялся, учтиво предложил сигарету Рузвельту и поднес зажигалку.

Вернувшись в кресло, продолжил:

— В некотором роде вы правы, Польши действительно сегодня нет. Во всяком случае, формально, но есть Полония, есть множество мест, где живут поляки, чьи сердца обливаются кровью при одной только мысли о судьбах родины!

Рузвельт хотел сказать, что сейчас он ничем не может…

Но Круликовский жестом попросил не перебивать.

— Пан президент — реалист и прекрасно понимает, что сейчас начать войну с Гитлером, войну, на другом конце света было бы крайне неразумно. Это прекрасно понимаю и я, человек, приехавший именно с того конца света! Но это не могут понять те, кто Польшу воспринимает скорее как некую фигуру памяти, нежели реальность. Однако пан президент знает, что с отвлеченными понятиями часто соперничать гораздо сложнее, чем с реальностями!

Рузвельт начал понимать ту дальнюю цель, которую, кажется, преследовал Круликовский, и проверил:

— Хотя порой поставить отвлеченную фигуру на передний план и обозначить стремление двигаться к ней означает изменить систему приоритетов!

Круликовский радостно прищелкнул пальцами:

— Браво, мистер Рузвельт!

Он потушил сигарету и продолжил:

— Вся система Гитлера строится на том, чтобы установить мировое господство, и, как вы понимаете, он не ограничится только Европой! И Америка, мистер президент, не сможет взирать на это, ничего не предпринимая, не так ли? И, когда борьба развернется, а это, повторяю, неизбежно, вам будет мало только собственных сил! Вот тогда мы и станем вашими союзниками, потому что поляки разбросаны по всему миру!

Рузвельт хотел возразить, что по миру разбросаны не только поляки, и искал уместную форму для этого заявления, когда Круликовский продолжил:

— Мы понимаем, что многие сейчас разбрелись по миру, но, согласитесь, мы — поляки — первые, кто говорит о сотрудничестве. О серьезном и реальном сотрудничестве, о подлинной борьбе против Гитлера!

Рузвельт уже оценил — пусть и в общем виде — возможности, открываемые предложением Круликовского, и отметил еще одну линию, которая соблазняла его: польское правительство в изгнании находилось в Лондоне и, как утверждал Черчилль, было под его полным контролем. Если Круликовский говорит о всемерной поддержке с такой уверенностью, значит, он не упускает из вида и Лондон, а это уже очень весомо.

Президент США будто украдкой глянул на часы, и Круликовский понял его:

— Мы весьма благодарны вам за эту встречу и надеемся, что она — лишь первый шаг на нашем трудном пути к победе.

Оба поднялись, подошли к Рузвельту.

Загуменны, прощаясь, сказал как бы между прочим:

— Я сегодня же выезжаю в Детройт, и, поверьте, там вас ждет победа и полная поддержка!

Круликовский же сказал степенно:

— Пан Рузвельт, Америка нуждается именно в вас, и если мы сможем вам помочь, позвольте считать это первым вкладом в наше общее дело!

В Детройте Рузвельта ждал триумф!

Все это он вспомнил сейчас, в январе 1942 года в дни «Аркадии».

Это слово, символизировавшее счастливую и беззаботную жизнь, стало кодовым названием конференции, начавшей свою работу в Вашингтоне в январе 1941-го.

Рузвельт был убежден, что на решение о проведении такой конференции повлияли в равной степени два основных обстоятельства: нападение Японии на Перл-Харбор и крушение германского блиц-крига.

Немцы были остановлены в нескольких километрах от Москвы, и надежды на то, что весной они возобновят наступление, были, пожалуй, призрачны, но и они растаяли, когда уже в дни конференции русские начали свое контрнаступление.

Рузвельт, в отличие от Черчилля, не был склонен к афоризмам и пророчествам, но он уже вполне реально представлял себе, как русские начнут разворачивать ход войны и, пожалуй, преуспеют в этом.

Где-то в глубине души он понимал, что большевики будут сражаться до последней возможности и, скорее всего, даже лишившись ее, не признают этого обстоятельства и продолжат сопротивление.

Именно поэтому, был уверен президент США, русских необходимо делать союзниками, чтобы впоследствии иметь право участвовать в принятии решений.

Правда, сейчас в конференции фактически приняли участие представители двух стран — Англии и США, и вопрос о военной помощи русским даже не ставился.

Несколько раз во время конференции то одна, то другая делегации, а то и просто члены делегаций, которые часто вели дискуссии, пытались поднять вопрос о будущем Польши.

Рузвельт лишь один раз и то мимоходом намекнул, что сейчас поднимать вопрос о послевоенной Польше неуместно, потому что он в любом звучании будет воспринят русскими как попытка отвлечь их от реальной борьбы. Ему не возражали, но уверенности в том, что с его мнением согласились, не было.

В последние дни конференции состоялась беседа Рузвельта с представителями некоей «группы», о которой просил все тот же Загуменны, «группы», в которой собрались представители польских общин и США, и Англии.

Встреча несколько раз переносилась в силу разных обстоятельств и прошла в некоторой суете.

Для Рузвельта существенно было то, что по окончании встречи один из членов английской делегации, прощаясь с Рузвельтом, сказал:

— Мистер президент! Мы прекрасно понимаем, что даже сейчас ни вы, ни Уинстон не можете оказать нашей многострадальной родине помощь в освобождении и это реальность. Но мы хотели бы надеяться, что вы, лидер свободного мира, сможете вместе с Уинстоном выступить вместе, когда будет решаться вопрос об будущем Польши.

1942 год, январь, Белоруссия

Лейтенанту Зайенгеру не хватало дня!

С утра до позднего вечера он собирал, информацию, тщательно фильтровал ее, не забывая при этом ничего, и, отобрав все, что хоть как-то его интересовало, собирал факт к факту, составляя цельную картину.

Он уже видел ее контуры и главные фигуры, ощущал слабые и сильные стороны и понимал, что еще ему нужно найти.

Все, что он создал, можно было уже показывать в набросках, но Зайенгер, как истинный творец, и думать о таком не хотел! Только завершенное полотно способно показать, сколь многое вложил в него создатель!

Именно поэтому он старался не отвлекаться, именно поэтому сократил свое пребывание в школе абвера до минимального. Именно поэтому он пытался возражать, когда Борциг позвонил и сообщил, что ждет его в Берлине.

— Люци, нельзя так много работать! — почти кричал он в трубку, и Зайенгер был уверен, что его старый товарищ попросту пьян.

Он не хотел его обидеть, поэтому сопротивлялся так же компанейски, будто они сидят за одним столом и вместе пьют коньяк.

Борцигу, видимо, это надоело, и он сказал, стараясь сделать голос более суровым:

— Не вынуждай меня напоминать о субординации, Людвиг!

— Черт с тобой, — согласился Зайенгер, и уже на следующий день, проведя свои задания и предупредив Оверата, вечером вылетел в Берлин, чтобы встретиться с Борцигом наутро.

Старый товарищ встрече, конечно, обрадовался, обнял еще в приемной, но дальше нее лейтенанта не пустил. Повел с собой.

Перейдя на другой этаж, привел к кабинету, в котором Зайенгер уже бывал: к кабинету штурмбаннфюрера Гетце, с которым лейтенант был знаком и прежде.

Войдя в кабинет, Борциг поздоровался и сразу же вышел, напомнив, что вечером у них есть дела.

Гётце, поздоровавшись с Зайенгером, усадил его, сел напротив и перешел к делам:

— Времени у нас мало, поэтому сразу о главном. Это я попросил штандартенфюрера пригласить вас сюда, но сделать это так, чтобы никто и ничего не заподозрил.

— Не заподозрил? — удивился Зайенгер.

Сама мысль о том, что его могут в чем-то подозревать, казалась ему смешной.

— Именно, — кивнул Гетце. — Мы в последнее время часто получаем своеобразные сигналы о том, что ваша миссия вызвала чей-то интерес.

Он поднял руку, увидев, что Зайенгер хочет задать вопрос:

— Не тревожьтесь прежде, чем выслушаете меня, но и не перебивайте. Нам удалось узнать, что недавно совершен немыслимо сложный побег из одного из русских лагерей, о которых мы с вами, лейтенант, говорили в прошлую нашу встречу.

Он поднялся, вернулся в свое кресло, открыл ящик стола, достал папку, раскрыл ее. Потом взял сигарету, жестом предложил и Зайенгеру закурить.

— Информации много, но я хочу сосредоточиться на главном, чтобы потом вы лучше поняли мелочи, — пояснил Гетце. — Хотя, если честно, тут невозможно понять, где важное, а где мелочь.

Он выбрал наконец-то нужный ему документ и, скользнув по нему взглядом, продолжил:

— Весной сорокового года русские передали нам несколько тысяч поляков, оказавшихся у них осенью тридцать девятого, когда большевики заняли восточные земли Польши. Мы просили сделать это еще осенью, то есть тогда, когда поляки были в тяжелом психологическом состоянии и легко отвечали бы на все наши вопросы при минимальном давлении. Однако русские хотели того же самого.

Он потушил сигарету.

— Между нами, лейтенант, я их понимаю. Во-первых, они и поляки враждуют веками. Во-вторых, Польша когда-то отняла у них земли, всегда принадлежавшие Российской империи. Наконец, в-третьих, поляки почти двадцать лет прятали у себя всех тех, кто боролся с Советами, и помогали им организовывать эту борьбу. Именно поэтому я вполне понимаю желание русских выпотрошить поляков, получив всю информацию, какая у них только есть, а информации у них полно, уж поверьте мне на слово.

Гётце поднялся, прошелся по кабинету.

— Русские продержали их у себя всю зиму, хотя мы почти каждую неделю отправляли им запросы, — мы ведь тогда «дружили» с ними, — усмехнулся Гётце. — В общем, в марте сорокового они сообщили, что готовы выполнить наши пожелания, но лишь частично. Объяснили это тем, что многие поляки боролись с Россией с оружием в руках и уже осуждены за это.

Гётце развел руками, будто говоря: и я их понимаю.

— После того как были решены основные вопросы, началась передача поляков нам. Русские, видимо, опасаясь, что с поляками могут случиться самые неприятные вещи, — Гётце снова усмехнулся, — потребовали составлять акты о передаче каждой группы с указанием имен, званий и всего, что необходимо, и подписывать эти акты, прилагая к ним списки переданных.

— И мы согласились? — перебил Зайенгер.

— В этом не было ничего особенного, а, кроме того, отказ мог быть использован большевиками как повод для нового отказа.

Было видно, что Гётце будто заново переживает те события и все, что с ними связано.

— Понимаете, лейтенант, мы предполагали, что русские нам отправят и тех поляков, которых уже заставили работать на себя, но реальность превзошла все наши опасения.

Гётце поморщился:

— Правда, их опрашивали так, что заговорил бы любой и признался бы в чем угодно, но… Война есть война!

Он снова вернулся в свое кресло и перебрал листки:

— Не было бы повода так осторожно вытаскивать вас в Берлин, лейтенант, но… Есть основания подозревать, что с передачей пленных неким образом связан тот странный побег из лагеря, который я упомянул. И связан он следующим образом. Не так давно нами выявлен в одном из лагерей русский офицер из НКВД, имеющий высокое звание и, следовательно, выполняющий важные задания. Офицер этот прибыл в западные территории Белоруссии за несколько дней до начала войны, очевидно, с какой-то важной миссией. Работа по его изучению еще не закончена, но мы можем предполагать, что он прибыл именно для вывоза в Москву актов и протоколов той самой передачи поляков нам.

Гётце замолчал.

После некоторого молчания Зайенгер спросил:

— Видимо, спрашивать о подробностях поиска сейчас нет смысла?

Гётце кивнул:

— Все, что нам известно, теперь знаете и вы. Вываливать на вас все подробности не имеет смысла, потому что их невообразимое множество. Заниматься ими, полагаю, у вас просто нет времени. Если вы хотите узнать больше о чем-то сказанном, задавайте вопросы!

Зайенгер помолчал, потом спросил:

— Вы ведь неспроста упомянули еще и побег из ГУЛАГа?

Гётце улыбнулся:

— Отлично! Вы, в самом деле, молодец! Из лагеря бежали странным, я бы сказал фантастическим, образом пять человек. Через небольшой залив по тонкому льду их перетащили на фанерном листе!

— На фанерном?

— Во всяком случае, такова самая большая вероятность! Это необычно само по себе, но еще более необычен состав бежавших.

Гётце замолчал, будто ожидая от Зайенгера вопросов, но тот молчал, и хозяин кабинета продолжил:

— Бежали четверо уголовников и один политический заключенный! В русских лагерях уголовники и политические живут в постоянной вражде! Уголовники, как ни смешно это звучит, не могут простить политическим «предательства» родины и подвергают их постоянным издевательствам и избиениям. Побег же — мероприятие очень рискованное, и его совершают люди, которые полностью уверены друг в друге! Такая уверенность возникает не сразу. Люди должны хорошо узнать друг друга, потому что при побеге возможны самые неожиданные повороты событий.

Гётце снова закурил.

— Есть еще одна странность. При таких побегах, когда надо долгое время идти по морозу, по почти пустыне, где царствуют мороз и ветер, сбежавшим надо чем-то питаться, поэтому часто в таких случаях опытные уголовники берут в свою компанию молодых заключенных, которых потом убивают.

— Убивают? — изумился Зайенгер. — Помогают бежать и убивают? Зачем?

— Как вам сказать, лейтенант… Как вам сказать… Они их потом съедают, — ответил Гётце и развел руками, как бы давая понять, что он и сам не во всем понимает поведение русских бежавших уголовников. — Однако в данном случае среди бежавших уголовников нет ни одного молодого, ни одного такого, за которого потом не потребовала бы ответа его шайка.

И Гётце снова развел руками.

— А политический? — не сдавался Зайенгер.

Гетце вновь вернулся в свое кресло и на этот раз довольно долго перелистывал листы и что-то в них выискивал.

Потом заговорил:

— Этот политический — самая странная фигура из всех и, пожалуй, самая опасная!

Он положил рядом несколько листов и, не отрывая взгляда от них, говорил:

— Мы располагаем только очень общим его описанием, самые общие фразы, в общем, ничего, что помогало бы его идентифицировать, но!

Гётце сделал паузу, призывая Зайенгера сосредоточиться, хотя тот уже давно обратился во внимание:

— Два года назад, осенью тридцать девятого года, из нашего поля зрения исчез русский агент, который доставил много хлопот, и не только нам! Его разыскивали и разыскивают и испанцы, и англичане, и французы! И сейчас появились основания полагать, что это именно тот человек.

Зайенгер, пытаясь осмыслить услышанное, не сразу заметил некоторое смятение Гетце, но сразу ощутил это в голосе и интонациях:

— Мы о нем знаем мало, но и этого вполне достаточно, чтобы понять, что он вполне сможет взять на себя руководство четырьмя уголовниками, Зайенгер. И руководить ими он будет весьма успешно, в очень короткое время установив дисциплину и поставив каждого на какой-то свой участок работы. Именно поэтому, зная о вашей работе, я подумал, что вам все это надо знать. При этом имейте в виду, что прямого приказа на это у меня нет. Более того…

Гетце замялся:

— …Я помню, что помогал вам понять суть событий по просьбе — именно просьбе — партайгеноссе Геббельса, но я не стану обращаться к нему через головы руководителей, чтобы не нарушать субординации. Вам же это сделать проще, ибо задание вам давал именно он.

Зайенгер поднялся:

— Что я должен сделать, господин штурмбаннфюрер?

— Ну, что вы, Зайенгер! Сидите-сидите. Мои слова — не приказ и даже не просьба. Это пожелание оказать содействие в важном деле!

— Я понимаю, господин штурмбаннфюрер, но ваши сведения считаю весьма важными. Важными, но сам я не смогу разобраться во всем этом так быстро, как требует обстановка, поэтому и прошу вас наметить самые важные направления.

Гетце кивнул:

— Первое — было бы хорошо пригласить сюда тех, кто видел этого таинственного русского и мог бы принять участие в его розыске. У нас на это уйдет много времени. Второе — у меня есть человек сомнительного происхождения с точки зрения нашей расовой теории, но его связи и положение в уголовном мире тех территорий, где работаете вы, бесценны. Нам следовало бы их использовать, если уж мы предполагаем участие в этом уголовников. Они неизбежно придут к таким же, как они!

— А этот русский из НКВД, о котором вы говорили?

— Этот? С ним работают. И результат никак не зависит от рейхсминистра пропаганды. Так что два обстоятельства.

Зайенгер снова встал:

— Господин штурмбаннфюрер, вы не сочтете за хвастовство, если я прямо сейчас от вас позвоню и попрошу о встрече?

— Думаю, отсюда звонить удобнее во всех отношениях, — кивнул Гётце.

Геббельс, видимо, был очень занят и долго разговаривать не мог.

Выслушав Зайенгера, он вызвал секретаря.

Геббельс ждал лейтенанта через полчаса, но временем он ограничен. Весьма ограничен.

Вечером Борциг, как и обещал, повел лейтенанта в ресторан.

Едва они уселись, Борциг посмотрел куда-то за плечо Зайенгера и улыбнулся, поднимаясь:

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если к нам присоединится очаровательная фройляйн?

Зайенгер повернул голову, вскочил и смутился: перед ним стояла Луиза Хирт.

— Добрый вечер, господин лейтенант!

— Людвиг!

— Я помню.

— А я стал классическим склеротиком. Простите, у меня важная встреча. Люци, проводи меня… Простите, Луиза.

Едва вышли из зала и Зайенгер раскрыл рот для упреков, Борциг протянул ему пачку купюр:

— Возможно, ты не рассчитывал на то, что придется покупать даме цветы. И не возражай — отдашь потом!

1942 год, январь, Брест

Человек, лежавший на полу, кажется, приходил в себя.

Женщина сидела рядом с ним, придерживала правую руку и покачивалась, будто баюкала ее.

Пистолет, так нелепо и беспомощно направленный ею на Кольчугина, лежал у него в кармане.

Артем, разглядывая лежащего, быстро перебирал в уме фотографии из всех личных дел, которые привозил Нефедов, но сходства не находил ни с кем, хотя какие-то ассоциации возникали, но сразу же исчезали.

Левая штанина лежащего была распущена по шву, потому что нога его от колена была обмотана тряпкой, от которой исходил неприятный запах. Неприятный, то терпимый. Во всяком случае, заражения тут не было, и это уже радовало.

— Где это его? — повернулся он к женщине.

Та на миг перестала раскачиваться, посмотрела на Кольчугина, и взгляд ее был полон ненависти.

— Больно? — спросил он и ответа не получил.

Ну, ладно, подумал Кольчугин, пусть мужчина лежит без сознания, и сосредоточился на женщине.

Может быть, с этой стороны начать удобнее?

Он вспоминал личное дело лейтенанта госбезопасности Рязанцева Николая Михайловича и вложенный в папку лист бумаги, заполненный от руки торопливым и малоразборчивым почерком: жена Рязанцева Евгения Севастьяновна, до брака — Введенская.

Фотографии ее в деле, конечно, не было, но сейчас это был самый вероятный вариант, поэтому Кольчугин попросил самым обычным тоном:

— Евгения, принеси воды ему.

Женщина, все так же придерживая руку, поднялась и направилась к двери, потом вдруг замерла и неожиданно повернулась. На лице ее был и испуг, и какая-то надежда.

Артем не дал ей прийти в себя, повторил:

— Неси, неси. Он вроде в себя приходит.

Женщина вернулась почти сразу, будто вода находилась прямо у двери, протянула кружку Кольчугину и впилась в него взглядом.

Кольчугин сложил ладонь и налил в нее немного воды, поставил кружку и, обмочив в воде кончики пальцев, обрызгал лицо лежащего.

— А Николай где? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал просто и повседневно, будто такая картина для женщины должна быть совершенно привычна.

Спросил и сразу повторил:

— Ты ведь Женя. Была Введенская, стала Рязанцева.

Женщина ахнула, села и заплакала, но теперь уже как-то безысходно.

Кольчугин, будто совершенно точно понимая, в чем дело, методично обрызгивал лежащего, который начал приходить в себя. Во всяком случае, он постарался, не открывая глаз, принять более удобное положение, чем то, в котором лежал.

— Так, про Николая-то ты точно знаешь? — спросил он, уже почти наверняка зная, что тут случилось.

Женщина оторвала ладони от лица и кивнула.

После паузы сказала:

— Федор рассказал… Документы Колины принес…

Она еще что-то хотела сказать, но воздуха не хватило. Всхлипнула и снова зашлась в плаче.

Федор в списке был один, и Кольчугин, увидев, что лежащий приоткрыл глаза, спросил:

— Жив, Маштаков?

Тот обвел комнату взглядом. Увидев плачущую женщину, попробовал рвануться, но только застонал.

— Ты лежи, лежи, Федор Терентьевич, — посоветовал Артем. — Силы тебе понадобятся.

Потом протянул руку:

— Садись, поговорим.

Лежащий заворочался, стал подниматься, ища опору, но руки и помощи не принял. Лицо его кривилось, видимо, от боли, но, возможно, так он выражал свое отношение и к словам Кольчугина, и к его предложению, и к поведению вообще; и видно было, что все в Кольчугине ему не нравится.

А Кольчугину на эти бабьи игры наплевать, ему дело надо делать, и сейчас, когда у него в руках хотя бы один из тех, кто может отвечать на вопросы, он ждать не хотел и не мог!

Он подхватил человека под мышки, рывком поднял его, подтащил к кровати и положил. Ну, не очень ласково положил, конечно.

Сам сел рядом:

— Давай все заново! Ты — Маштаков?

Человек быстро глянул на него с интересом и снова отвернулся, буркнув:

— Сам-то кто?

Кольчугин на это и внимания не обратил, продолжил:

— Меня ты все равно не знаешь, а отвечать придется.

Маштаков, а Кольчугин теперь уже не сомневался, что это именно Маштаков, презрительно глянул на него и отвернулся. Теперь отвернулся уже всерьез. Так что виден был только затылок и ухо.

Кольчугин надавил голосом:

— Федор Терентьевич, ты мне игры-то тут не показывай! Ты сюда прибыл с заданием, которое не выполнил! Ты не выполнил, меня прислали! Понял?

Последнее слово он выкрикнул, вплотную приблизившись к уху Маштакова, так что тот невольно вздрогнул и резко повернулся:

— Чего орешь!

— Ну вот, — улыбнулся Кольчугин. — Налаживается сотрудничество.

В глазах Маштакова сверкнула надежда, которую он тотчас спрятал.

— Евгения, вы бы нам кипяточку принесли, а? — попросил Кольчугин, и женщина поднялась и вышла. И поднялась, и вышла не покорно, а с пониманием важности мужского разговора.

Кольчугину это понравилось.

Он приблизился к Маштакову и спросил вполголоса, а то и тише:

— Рязанцева?

Маштаков ответил все еще с вызовом:

— Ты же сам знаешь, чего меня спрашиваешь?

— Уточняю, — пояснил Артем. — Уточню и по тебе, Федор Терентьевич, одна тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения.

— Ты на меня не дави, — пробормотал Маштаков.

— А зачем мне на тебя давить? Ты и сам понимаешь, что не просто так тебя сюда командировали из города Свердловска, а для выполнения важного задания. Так?

Маштаков рывком сел на кровати и отвернулся.

— Ты чего, будто девица тут мне плечиком водишь! — снова в самое ухо прошипел Кольчугин.

Но на этот раз Маштаков не вздрогнул, а точно так же прошипел:

— Ты тут что за «советская власть», чтобы меня упрекать!

Кольчугин решил, что своего добился.

Резко отодвинулся и сказал будто обиженным голосом:

— Ты чего слюной брызгаешь?

И начал оглядывать пиджак и отряхивать капельки, лежащие на лацканах.

Маштаков протянул руку и тоже отряхнул.

Кольчугин снова приблизил губы к уху Маштакова и крепко схватил его за руку, когда тот, испугавшись, видимо, нового крика, попытался отстраниться.

— Сиди смирно! Номер твоего револьвера…

И отпрянул, глядя на Маштакова неотрывно.

Тот кивнул и лицо его будто закаменело.

Молчали несколько минут, прежде чем Маштаков заговорил:

— Я уж думал — все. Так и умру предателем.

— Ты с ума-то не сходи, — сказал Кольчугин. — Ни о каком предательстве речи не было, это я тебе точно говорю.

Увидел сомнение, все еще державшееся на лице Маштакова, и сказал чуть тише:

— Это я не сам тебе говорю, а повторяю слова товарища Берии. Это он меня сюда направил, понимаешь?

Он подождал несколько секунд, потом сказал:

— Ты, товарищ Маштаков, в настоящий момент времени единственный, кто может сообщить сведения, которые Москва ждет аж с самого июня месяца, вот какие дела! Ты как себя чувствуешь-то? Говорить можешь?

Маштаков кивнул.

Он вообще на глазах оживал: глаза стали поблескивать, движения становились собранными.

— Ты как товарищу Берии докладывать будешь? — спросил он нетерпеливо.

Кольчугин вздохнул:

— Докладывать-то мне пока нечего, кроме того, что тебя нашел. Ты, товарищ Маштаков, конечно, молодец, но одного этого мало. Так что давай сделаем так: я спрашиваю, ты отвечаешь.

И глянул в ту сторону, куда ушла Евгения:

— Она как?

— Она — жена чекиста, так что, сам понимаешь…

Маштаков вздохнул:

— Когда я пришел и о смерти товарища лейтенанта ей сообщил, так она почти и не плакала…

Кольчугин кивнул, хотя сразу же перешел к делу:

— Ты мне вот что скажи: вот ты лично, какое отношение имел к отправке грузов.

— Самое прямое! — четко ответил Маштаков. — В первые две отправки я обеспечивал погрузку и контролировал регистрацию груза.

Кольчугин едва скрыл радость — сейчас хоть какая-то ясность наступит — и с новой силой приступил к расспросам!

— Значит, хоть по двум караванам ты можешь дать сведения?

— Почему по двум? — обиженно возразил Маштаков. — По всем трем. Двадцать пятого-то я прямо в коридоре на Чеглакова налетел, так он меня старшим и отправил!

— Куда?

— Как куда? — удивился Маштаков. — Старшим по третьему каравану. Сам, говорит, ехать не могу, потому что надо ждать тех, кто остальное привезет, а офицеров больше нет. Так что, говорит, давай, Маштаков, командуй!

— Так, погоди…

Кольчугин не мог поверить в то, что ему так повезло!

— Так… получается, что у тебя есть информация по всем отправленным грузам?

— Ну, конечно, — удивился недогадливости нового знакомца Маштаков и тут же спросил: — А ты-то сам кто такой?

Ответ Кольчугина выслушал спокойно, не перебивая, и спросил только тогда, когда все уяснил:

— Так, что теперь-то делать собираешься?

— По идее, надо бы попробовать узнать, что со всеми этими караванами случилось, и по возможности организовать переправку части грузов в Москву, а части укрыть тут в надежных местах, чтобы до прихода наших сохранились.

Кольчугину понравилось, как отреагировал на его слова Маштаков. Он просто коротко кивнул, соглашаясь: мол, ясное дело, чего таскать туда-обратно! Вернутся наши, а все тут их и ждет.

Потом позвали Евгению, сели пить чай.

Впрочем, Кольчугину чай попить не дали. Узнав, что он еще совсем недавно был в Москве, засыпали вопросами, а признаться, что сам он мало что знает, потому что совсем недавно из лагеря бежал, Артем не смог.

И неудобно как-то, и, потом, Маштаков его точно не понял бы, а сотрудничество, кажется, налаживалось.

День уже давно перевалил за обеденное время, и Артем стал собираться.

— Значит, сегодня-завтра товарищи начнут решать вопрос с вашей переброской в лес, а нам с тобой, товарищ Маштаков, предстоит собрать все карты и разрабатывать маршруты поисков.

— Я в лес не поеду, — внезапно сказала Евгения. — Коля вернется, а меня дома нет.

Кольчугин замер, не зная, что сказать, а Евгения поднялась:

— Я кипяточка подолью, — и вышла на кухню.

Маштаков проводил ее печальным взглядом, проговорил:

— Она иногда… ну…

— Я понимаю, — кивнул Артем.

— Да, что я не понял-то, — сразу же вернулся к разговору Маштаков. — Зачем карты-то собирать?

— Карты? — недоуменно переспросил Кольчугин. — Ах, карты! Так, сейчас, брат ты мой, Маштаков, будем мы с тобой, как два полководца, планы рисовать!

— Какие планы? — не унимался Маштаков.

— Ну, грузы-то надо искать! — удивился Кольчугин недогадливости собеседника. — А как мы маршруты намечать будем?

— А чего их намечать? — удивился и Маштаков. — Всё находится в бункере, все в УРе!

— Где? — опешил Кольчугин.

— Ты про укрепрайоны слыхал? Про «линию товарища Сталина»?

— При чем тут «линия»?

— Ну, ты даешь, товарищ Кольчугин, — залился веселым смехом Маштаков. — Так, мы все, что смогли, все, что не погибло, не сгорело, собрали и свезли в бункер укрепрайона.

Кольчугин сидел ошалело, понимая, что он ничего не понимает.

Спросил почти обреченно:

— Какой бункер? Где он?

— А-а-а-а, — протянул Маштаков понимающе. — Я же тебе не сказал. Мы, брат, решили, что нам вчетвером весь груз до Москвы никак не дотащить, вот и перевезли его. И решили, что, если идти на восток, непременно на фашистов наткнемся, и пошли мы на запад.

— Куда? — недоверчиво спросил Кольчугин.

— В Беловежскую Пущу! — пояснил Маштаков и улыбнулся. — Места, доложу тебе, сказочные и народу мало. Если только фашисты на охоту приезжают, да и то близко не подходят.

Кольчугин некоторое время сидел молча. Потом спросил:

— Ты говоришь, сколько там человек?

— Трое остались: сержанты Коровин и Ганзя, водитель Рахманов.

— Татарин?

— Чего?

— Рахманов, говорю, татарин?

— Да, я и не знаю. Придем, сам спроси…

1942 год, февраль, Белоруссия

Штурмбаннфюрер Гётце не обманул: присланный им человек работал виртуозно, хотя Зайенгер узнал о нем не сразу, а только тогда, когда это счел нужным сам посланец.

Честно говоря, он заставил лейтенанта потянуться к кобуре, когда вечером на плохо освещенной улице неожиданно заговорил с ним.

Впрочем, слово «заговорил» было не совсем к месту: человек тихо, но отчетливо передал привет от «господина из столицы» и попросил «послезавтра» при въезде в город, минуя — тут последовало четкое и детальное описание места — должен ехать медленно. При этом, естественно, добавил незнакомец, в машине не должно быть никого, кроме господина лейтенанта.

Зайенгер не стал звонить в Берлин и проверять, решив, что в таком звонке будет превалировать «нервный» элемент.

«Послезавтра» он все сделал так, как было условлено, и, пока ехали по все таким же полутемным улицам, получил приглашение на ужин в один из лучших ресторанов Минска.

Зайенгер был слегка удивлен, когда его спутник спокойно прошел в зал, сопровождаемый поклонами и улыбками персонала. Еще больше удивился, когда выяснилось, что столик для них был накрыт в отдельном кабинете и уже оплачен его спутником, которого, видимо, тут хорошо знали.

— Вы давно живете в Минске? — поинтересовался Зайенгер.

— Я? С чего вы взяли, господин лейтенант? — удивился человек в штатском, одетый так, будто прямо отсюда идет на дипломатический прием. — Если вы о том, что меня знают в ресторане, то все лишь потому, что деньги любят брать всюду, и исключений тут нет.

Он улыбнулся и вошел в отдельный кабинет, приглашая Зайенгера следовать за собой.

— У нас важный разговор, господин лейтенант, и я не хочу, чтобы нам мешали, — пояснил он, отправив официанта исполнять заказ, и продолжил: — Сегодня говорить буду я, потому что от господина Гётце я получил задание наблюдать, искать и сообщать вам. Если обстановка изменится и господин Гётце даст мне другой приказ, я стану слушать вас.

Человек говорил все это ровным тоном, не предполагавшим никакой рисовки, но Зайенгер чувствовал себя неуютно: его будто ставили на место!

Официант закончил накрывать стол и вышел.

Господин продолжил:

— Я подтверждаю, что в январе из лагеря на севере России бежали пятеро…

— Это знаю и я, — сказал Зайенгер.

— Господин лейтенант… Прошу выслушать меня не перебивая, иначе у вас может не сложиться целостной картины, — попросил человек, сидевший напротив, и Зайенгер вынужден был кивнуть в знак согласия.

— Троих я видел, с двумя беседовал.

Зайенгер невольно подался вперед, но человек взглядом попросил не перебивать.

— Конечно, я с ними беседовал, как вор, готовый к сотрудничеству, иначе они бы со мной и парой слов не обменялись, но таковы условия игры, которую я веду. Скажу сразу, что «дело», для которого меня пригласили, скорее всего, просто выдумка, потому что ни одного факта, ни одного обстоятельства они не назвали, хотя беседовал я с каждым из них отдельно. Должен, конечно, признаться, что я и сам делал вид, что не очень заинтересован в том, чтобы пойти на общее «дело», а встретился скорее из любопытства: не каждый день тут появляются люди, бежавшие из сталинских лагерей, — улыбнулся собеседник Зайенгера. — Тех, с кем я виделся, и третьего их товарища знают местные воры. Не все, конечно, но слышали о них почти все, кого уважают в этом сообществе. О четвертом эти двое говорили мало, почти ничего. Мне о нем больше рассказали другие. По их словам, это весьма авторитетный вор, «вор в законе».

— Простите! — все-таки не удержался Зайенгер.

Собеседник кивнул и уже приготовился пояснить, но лейтенант продолжил почти просительным тоном:

— И еще — как вас называть?

Лицо собеседника приобрело виноватое выражение. Он приподнялся.

— Господин лейтенант, примите мои искренние извинения. Я слишком сильно спешил рассказать вам главное и упустил необходимое.

Все так же, полусогнувшись, представился:

— Называйте меня Шуляк.

Сел.

— Фамилия у меня польская, но я фольксдойч, хотя фактически поляков в моей родословной двое — отец и дед. Матушка и бабушка просто выходили замуж за поляков, — усмехнулся Шуляк.

Зайенгер кивнул, выражая полное понимание: «фольксдойч» — слово, которым называют тех, чью родословную нельзя было считать исключительно германской, арийской! Но фюрер давно уже заявил, что именно те, кого называют фольксдойч, — люди, которые, находясь во враждебном окружении, в окружении, где стремились уничтожать все, применяемое для обозначения людей, делали все для сохранения германского духа и, таким образом, возвеличивали его!

— Так вот, — уселся удобнее Шуляк. — «Вор в законе» — это человек, который беспрекословно и не рассуждая соблюдает все нормы, установленные в преступном мире, и следит за тем, чтобы эти нормы соблюдали все. Такие люди известны по всему сообществу, независимо от того, где они живут и занимаются своим промыслом, и пользуются авторитетом точно так же повсюду. В общем, этот — четвертый — и есть человек, который предложил тем троим принять участие в побеге. Зная его, веря его слову, они, конечно, согласились, хотя он и поставил условие, что поначалу им придется пробраться сюда и сделать важное дело, которое будет организовано им, четвертым! Суть дела им пока неизвестна, поэтому они живут свободно, помогая местным ворам в разных повседневных мелочах.

— Значит, этот «четвертый» и есть вожак? — снова не выдержал Зайенгер.

Шуляк нарочито безвольно махнул рукой — не умеете вы молчать, лейтенант, — но ответил:

— Нет! Есть еще один, но его упомянул только один из собеседников, упомянул только раз, и сразу же перевел разговор на другое.

— И вы не пытались узнать больше? — окончательно осмелел Зайенгер.

Шуляк несколько секунд смотрел на него не мигая, потом мотнул головой:

— В этом мире лишние вопросы приносят только лишние проблемы, господин лейтенант, — выделяя голосом слово «этом» и взявшись за бутылку коньяка, стал наполнять бокалы. — Давайте ужинать!

Через час — не дольше — поднялся.

— Господин лейтенант, прошу вас через два дня поступить точно так же, как сегодня.

— Если что-то случится?.. — начал Зайенгер.

Шуляк перебил:

— Если что-то случится, то я просто больше не появлюсь, а лишняя забота обо мне создаст проблемы, а не облегчит положение.

На следующую встречу Шуляк принес уже гораздо меньше новостей, да оно и понятно: поначалу-то, видимо, работалось проще.

Но в этот раз улов был, кажется, богаче, но Шуляка что-то смущало.

На вопрос Зайенгера он ответил не сразу.

— В той среде, где я привык работать, не принято проявлять инициативу, если ты не набираешь компанию для выгодного дела. Если ты ничего не имеешь на примете, то лучше не проявлять инициативу. Тебя пригласят, если сочтут нужным. Лишнее любопытство тут не приветствуется, потому что очень похоже на вынюхивание для полиции, даже если ты хорошо известен уважаемым ворам. Лучшее, что они смогут сделать для тебя, — убить быстро и безболезненно, — неприятно осклабился Шуляк.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что информация, которой со мной стали делиться в последние дни, очень похожа на наживку.

— Что это значит?

— Это значит, что если кто-то хоть пальцем шевельнет в направлении тех мест, где будто бы должно случиться то, о чем рассказали мне, то я буду первым, кого заподозрят!

— Вы говорите отвлеченно, Шуляк.

— Ничуть. Если вы на мои известия ответите повышенной активностью, то, возможно, меня сразу же вычислят, и тогда…

Пожалуй, в первый раз с момента знакомства с Шуляком Зайенгер ощутил, что перед ним профессионал высокого класса, и предпочел уточнить:

— Вы предполагаете или?..

Шуляк помолчал.

— Мне рассказали о том, что привело этих четверых сюда, рассказали почти открыто. Намеков и двусмысленностей не было, значит, расчет прост: если что-то сорвется — это дело моих рук.

— Но если вы мне ничего не сообщите, то рухнет все, что мы задумали.

Будто не обращая внимания на лейтенанта, Шуляк достал сигареты, не спеша выбрал одну и, не спросив разрешения, закурил.

— Ход моих рассуждений таков, — заговорил он рассудительно. — Вряд ли вы, лейтенант, занимаетесь делами, связанными с уголовщиной в чистом виде. Допустим, однако, что я ошибся и ваша мишень — уголовное дело.

Он глубоко затянулся и выпустил дым кольцами.

— Предположим! Но я все равно не могу представить себе, что для такой, простите, мелочи к делу был бы подключен господин Гетце.

Шуляк снова затянулся глубоко и начал пускать кольца.

— Но даже при таком допуске он не привлек бы меня.

Шуляк погасил сигарету, сел прямо и продолжил, глядя в глаза Зайенгеру:

— И даже если отмести все здравые возражения, если бы он вынужден был привлечь меня к сфере уголовной, он не вывел бы меня напрямую на вас. Это высшая степень оперативности, поймите, лейтенант.

Зайенгер был задет и ответил с вызовом:

— Вам предстоит решать, достоин ли я этого?

Шуляк улыбнулся:

— Не обижайтесь, дело обстоит несколько иначе. Этот вопрос решал не я, и он решен положительно! Подтверждение тому — мое пребывание тут. И риски, связанные с моими действиями, — рабочие риски, которые есть всюду и всегда. Дело в другом: приняв неправильное решение, я могу подвести и вас, и штурмбаннфюрера, и много кого еще.

— Не понимаю, — возразил Зайенгер. — В наших силах обеспечить вашу безопасность в любой форме и в любой степени!

— Вы оцепите место, где я встречаюсь с уголовниками? — откровенно ухмыльнулся Шуляк.

Видимо, он уже принял решение, потому что наполнил бокалы коньяком:

— Для того чтобы добиться результата, надо иногда сделать вид, что он тебе не очень-то и нужен. — И поднял бокал.

На следующее утро Зайенгер с некоторым волнением запросил сводку происшествий и увидел то, во что не хотел верить: два вооруженных грабежа и кража. Грабежи уже расследуются, кажется, есть успехи, а вот кража, скорее всего, раскрыта не будет, потому что совершена практически без каких-либо следов.

Лейтенант огорчился и едва сдержался, чтобы тотчас не приказать доставить к нему Шуляка. Едва сдержался…

Он решил, что отчитает его при первой же встрече, но ждать ее пришлось довольно долго — почти неделю.

На встречу пришел решительно-мрачным и сразу начал с упреков:

— Вы все-таки ошиблись, Шуляк, и преступления совершились! Если бы вы оказались чуть смелее, мы бы могли это предотвратить!

Шуляк смотрел на Зайенгера недоуменно, и это усиливало раздражение.

— Вы должны немедленно назвать имена тех, от кого узнали о готовящихся нападениях, и мы…

— Давайте лучше отметим наши успехи, — Шуляк взялся за бутылку. — Мне удалось узнать много нового про того, кого мы условно называем «четвертым», то есть о том, кто верховодит уголовниками.

Он поднял свой бокал и жестом предложил Зайенгеру присоединиться.

— Выпейте, лейтенант, потому что у нас есть и еще один повод порадоваться!

Шуляк разом опустошил свой бокал и начал закусывать.

Потом посмотрел на Зайенгера, все еще державшего бокал в руке.

— Зайенгер, поверьте, второй бокал вы так долго держать не станете!

Видя, что лейтенант продолжает сидеть все так же безучастно, быстро дожевал, наполнил свой бокал.

— Тост! За «пятого»!

И, увидев, как стремительно изменилось лицо Зайенгера, улыбнулся:

— Вот видите!

1942 год, февраль, Белоруссия

А Кольчугину радоваться было некогда.

«Отыскался след Тарасов», нашелся хотя бы один из тех, кто знает, где искать эти треклятые бумаги, — хорошо!

Хорошо, но мало. Очень мало!

Маштаков в таком состоянии, что идти куда-то сейчас просто не сможет. Но их с Евгенией Рязанцевой, конечно, надо срочно переправить в отряд.

Это ведь просто счастливая случайность, что немцы еще не нашли жену офицера НКВД. Если найдут — будут жилы тянуть долго. Жена, хоть и не офицер, много интересного знает! Такого интересного, что можно будет потом использовать любому немецкому агенту.

Да и состояние ее… С головой у нее пока… не очень…

В общем, оставлять их одних нельзя.

Поэтому ночевать Артем тут и остался. Маштакову объяснил, да тот сразу все понял и без слов, а Рязанцева безвольно махнула рукой.

Утром проснулся рано, Маштакова разбудил, а Евгения сама проснулась и отправилась на кухню, сказала как-то подавленно:

— Буду готовить завтрак. Утро ведь уже. Может, Коля вернется…

Маштаков аж глаза прикрыл от бессильной злости:

— Вот, фашисты, а? Вот, сволочи! А сколько таких баб осталось, а мальчишек?

Кольчугин выслушал его молча. Потом заговорил:

— Я сейчас пойду готовить ваш переезд…

— Какой «переезд»? — недовольно перебил Маштаков.

Видно было, что его страшит все, что находится за стенами этой комнаты, и покидать ее он не хочет. Тем более что идти сам не сможет, а обузой быть не хочет!

Он так и сказал:

— Я у кого-то на закорках поеду, что ли, как пацан?

Кольчугин спорить не хотел, поэтому сказал коротко:

— Ты как думаешь, товарищ Маштаков, долго ты тут лечиться будешь? Когда выздоровеешь? Когда на своих двоих ходить сможешь?

Маштаков не возразил, только посмотрел как-то озлобленно.

— Ну, я понимаю, ты — мужик, а Евгения? Ты сам ведь видишь, в каком она состоянии. Мало ли что! А она жена офицера. Ее какая судьба ждет, если что?

Маштаков уже сдался, но для пущей важности возразил:

— Так ведь сколько просидели, и ничего…

Кольчугин стал одеваться и на прощание, протягивая руку, ответил:

— А теперь будет «чего»!

Сегодня день и вовсе был мрачный, тучи висели так низко, что, казалось, скоро просто лягут на него, но хорошим настроением Артем мог бы поделиться с кем-нибудь!

И поделиться он хотел с Романом Евпраховым. Именно с ним!

Они виделись несколько дней назад, и Роман рассказал о том, как дела у его компании.

Слушая его обстоятельный рассказ, Артем вспоминал, как удивился и поначалу воспротивился он, когда человек, прибывший в лагерь с новой партией заключенных, начал говорить о предложении Нефедова.

Разговор тогда шел очень общий, да оно и понятно: все сказанное никак не могло стать известным лишним людям, но кое-что вовсе могли знать лишь несколько человек, и Кольчугин в том числе. А вот тот, кто принес ему эти вести, знать не должен был.

Правда, выражая свое несогласие, Кольчугин не особенно усердствовал, а посланец и вовсе не стал выслушивать его соображения, а просто продолжал говорить как ни в чем не бывало.

И позже, когда в ожидании побега Артем уже размышлял о дальнейших действиях, уголовники плохо вписывались в любую из его схем.

Только в Москве, встретившись с Нефедовым, Артем повторил свой вопрос и получил ответ:

— Ты, Артем, всегда работал один, но у тебя был резерв времени. Сейчас времени в обрез, потому что не исключено, а точнее, скорее всего, так и будет, что время у тебя начнет отнимать другая сторона.

— Немцы? — уточнил Артем.

— Они, — кивнул Нефедов. — Так что на поиски и блуждания у тебя времени не будет, помощников у тебя нет и быть не может.

В его голосе звучало и сожаление, и злость на самого себя, но Кольчугину от этого легче не было.

— А уголовники, — продолжил Нефедов, — люди общительные, по всей стране связи имеют и, что для нас особенно важно, в массе своей вполне могут остаться на оккупированных территориях. Значит — что?

Кольчугин усмехнулся:

— Значит, живут открыто и вполне спокойно.

Нефедов закурил, пустил длинную струю дыма, уточнил:

— Вполне возможно, что многие из тех уголовников, которые остались под немцем, и делом каким-нибудь занялись, чтобы с новыми властями не конфликтовать. Многие ведь деньги потихоньку копили на черный день, а тут, глядишь, совсем наоборот, светлый праздник немцы им нарисовали, а? И люди эти, получается, у новых властей на хорошем счету, а тогда, возможно, у них есть свои возможности по территориям передвигаться, товар, например, возить на продажу. Или, наоборот, искать для покупки. Понимаешь?

Все это Кольчугин, конечно, понимал, но был удивлен, когда при первой встрече с Евпраховым, а было это дней десять назад, когда еще только пробирался в отряд Петра Миронова, увидел, насколько быстро можно организовывать многие дела при помощи уголовников и тех, кто с ними связан.

Правда, тогда же обозначилась и серьезная проблема, из той же уголовной среды растущая. Роман Евпрахов, которого Артему пришлось отчасти посвятить в свои дела, спросил вроде с ухмылкой:

— То ли мои хлопцы сами придумали, то ли тут им напели, но меня уже спросили, что тут советская власть оставила: деньги или рыжевье?

«Рыжевьем» уголовники именуют золото, и Артем сразу понял перспективы, которые открывает эта ложь.

С одной стороны, над всем его заданием нависает серьезная опасность: недавние зэки не стали ангелами во плоти и вполне могут соблазниться такой добычей, даже не видя ее, а только придумав. Они вполне могли за это время не просто встретиться со своими местными «коллегами», но и поделиться с ними интересной информацией. И о чем они теперь мечтают, чего хотят, можно только гадать.

Но, с другой стороны, неторопливо рассуждал Кольчугин, теперь есть своего рода страховка: если кто-то захотел получить разыскиваемые «сокровища», то пройти в этом мимо него, Артема Кольчугина, будет невозможно. Значит, спешить не станут и будут помогать в ожидании финала, когда все можно будет взять с минимальными затратами.

Артем и раньше много думал об этом, но к окончательному решению так и не пришел. Просто отложил в памяти, что сама идея «сокровищ» вполне может стать предметом переговоров с кем угодно, включая «сливки» местного блатного сообщества.

Надо просто правильно все расставить по местам и значению.

Кольчугин вздохнул: еще бы знать эти «места» и их значение.

Евпрахову же сказал:

— Рома, мы ведь с тобой еще в лагере все обсудили. Если твои ребята помогут, им всем будет новый суд. Они ведь бумаги-то написали и ответ видели.

Это правда.

Едва оказались на Большой земле, едва отоспались и поели сытно, пришел какой-то гражданский, всех четверых усадил к столу, каждому дал лист бумаги и ручку, чернильницу-непроливашку поставил на середину стола и стал диктовать.

И писал каждый из этих зэков, имевших с властью свои счеты, ходатайство о пересмотре дел. Когда дошло до перечисления дел, гражданский был весьма удивлен! С одной стороны, абсолютное знание Уголовного кодекса аж в деталях, а, с другой стороны, он никогда еще не видел собранных в одном месте и свободных людей с такими «заслугами» перед блатным сообществом.

Ну да, это все так, пустое.

Важно, что, когда прибыли в Москву, на первой же встрече всем были эти листы возвращены с положительными резолюциями.

В общем, было за что стараться.

Хотя, конечно… Если что — могут и уйти куда… Народ-то самостоятельный…

Впрочем, сейчас все это было не так важно.

Разыскав Евпрахова, Кольчугин суть дела изложил и тотчас был проведен на встречу с остальными. Мараковали долго, потому что дело тонкое. Тащить раненого молодого мужика через город днем — это почти то же самое, что маршировать с песней «Если завтра война»!

Немцы не дураки, а, если что, полицаи подскажут.

— Да и вообще… народ-то, оказывается, разный жил при советской власти, — как-то почти огорченно сказал Ярыга, блатной откуда-то из Красноярска, кажется. — Заложат — к цыганке не ходи.

— Значит, придумывать что-то надо, — рассудительно подвел итог его обидам Евпрахов.

Он все так же оставался в полном авторитете, и никто ему не перечил.

Да, собственно говоря, пока дел не было, и перечить не в чем.

И решение, предложенное Евпраховым, было простым: Рязанцева выйдет из города под присмотром кого-то из связных мироновского отряда, как выходят десятки человек каждый день. Что касается Маштакова, то его, наоборот, придется выводить ночью.

— Вести его ночью, конечно, риск, — признал Евпрахов. — Но вести его днем и вовсе дурость, потому как всем он со своей ногой виден будет. А тут любой раненый известно кто такой. Сразу гестапо заметет!

И никто ему не возразил. Не возразил, потому что прав «старший». Кругом прав.

В общем, все обговорили, что называется, «обкашляли».

Напоследок Роман сказал, оглядев «своих»:

— Шум идет, будто из Берлина приехали какие-то сыскари особые. Такие, мол, что кого угодно отыщут.

Помолчал, дождался встречного вопроса Кольчугина:

— Зачем говоришь?

— Мы тут прикинули между собой: ничего особенного у них тут не было в последние две недели.

— Ну и что? — спросил Кольчугин, предчувствуя ответ.

— Ничего не было особенного, кроме того, что ты пришел.

Помолчал, обвел всех взглядом и сказал почти заботливо:

— Ты, когда по городу ходишь, клювом-то не щелкай…

1942 год, февраль, Белоруссия

Тост Шуляк «За пятого!» Зайенгер сперва счел попыткой Шуляка придать себе вес больший, нежели в реальности, но позже, поразмыслив, решил, что это на него не похоже. При всей внешней шутливости Шуляк был человеком, отвечающим за любое сказанное им слово, и Зайенгер решил, что эти слова отражают какие-то слухи, а может быть, и вовсе были попыткой подбодрить его.

Поскольку лично он, лейтенант Зайенгер, считал попытку подбодрить его совершенно неуместной, он решил просто забыть об этом тосте, и весь следующий день посвятил работе.

Дел было невпроворот, и в квартирку, которую ему предоставили, он пришел только вечером. Еще, идя по коридору, он слышал, как трещит телефонный сигнал, но не успел поднять трубку.

Второй раз телефон зазвонил, когда Зайенгер заканчивал свой холостяцкий ужин.

Говорил Борциг:

— Людвиг, дружище, я наконец-то дозвонился! Много дел? — Голос звучал искренне, но что-то в нем было непонятное, будто затаенное.

— Клаус, у меня поздний вечер, я только что поужинал и чертовски устал за день! — перебил Зайенгер. — Ты должен меня понять: сейчас не время для пустой болтовни!

Он говорил намеренно резко, почти грубо, но Борциг будто не заметил этого:

— Люци, старый товарищ… Поверь, я сам обо всем узнал несколько минут назад и подумал, что надо тебя предупредить, чтобы ты не…

Борциг замялся, и это было так не похоже на него, что Зайенгер промолчал, и промолчал удивленно.

— Дело в том, что дело, которым ты занимаешься, имеет весьма важное значение! И, как ты понимаешь, дело настолько велико по всем своим связям, что сваливать все на тебя одного было бы и безжалостно, и бессмысленно. Такое по силам только РСХА в целом, — наконец-то хохотнул Борциг и попросил: — Подожди, я закурю.

Потом продолжил:

— Повторяю, я сам обо всем узнал только полчаса назад, поэтому ничего не мог сказать раньше…

— Клаус, у меня мало времени! — напомнил Зайенгер.

— Хорошо, лейтенант, — посуровел Борциг и снова замолчал.

Продолжил уже вполне официальным тоном, каким и должен разговаривать с лейтенантом штандартенфюрер:

— Завтра утром ты должен быть в Бресте, в местном отделении гестапо. Просто назовешь свое имя и все!

— Куда?..

— В Брест! Не перебивай, лейтенант! В двадцать три сорок отходит эшелон с ранеными, которых отправляют в Берлин. Такие эшелоны, как ты понимаешь, находятся под особой охраной! Начальник эшелона предупрежден. В двадцать три пятнадцать его машина будет у твоего дома. Все остальное узнаешь завтра!

Голос Борцига снова стал неофициальным, чуть смягчился:

— Рекомендую ничему не удивляться, Люци… Во всяком случае, не делать из этого драмы… И вести себя в полном соответствии с субординацией!

Помолчал немного и сказал:

— Я прошу тебя, Люци! Понимаешь? Прошу!

И положил трубку.

После такого предупреждения Зайенгер едва успел положить в портфель все, что может понадобиться в пути, и посмотрел на часы: двадцать три четырнадцать.

Выглянул в окно: машина подъезжала.

В Бресте Зайенгер уже бывал, но адрес, который ему назвал Борциг, слышал впервые. Он и не знал, что в этом двухэтажном доме находится отделение гестапо.

Когда он прибыл по указанному адресу и назвал себя дежурному офицеру, тот не удивился, позвал кого-то и велел:

— Проводи господина лейтенанта в седьмую.

Когда он подходил к комнате с табличкой «7», дверь ее открылась, и из нее вышел человек в гражданском костюме.

В комнате, едва Зайенгер вошел, навстречу ему от стола шагнул человек в черном мундире с погонами майора:

— Здравствуйте, лейтенант, я — майор Хольгер Лухвитц. Присаживайтесь, можете курить.

Подвинул пепельницу, но говорить не переставал:

— Штандартенфюрер Борциг звонил вам по моей просьбе. Не люблю закулисные слухи, поэтому сам все изложу. Я знаю, что вы выполняете важную миссию, которая вам поручена руководством рейха. Вмешиваться в вашу работу я не намерен, и, кроме того, никто мне этого не приказывал!

Он и сам взял сигарету, закурил:

— Я не случайно сказал о приказах. Мной получен приказ выполнить некоторую работу, которая, возможно, поможет вам. Возможно, и не поможет. Эту часть работы я сделал, и теперь нам с вами предстоит решить, насколько это вам нужно и как это следует совместить.

Зайенгера несколько успокоило, что он и только он будет решать, нужна ли ему сделанная этим щеголеватым майором работа, и он сказал:

— Работа сделана, и вряд ли я буду отказываться от ее итогов…

— Вы не совсем точно поняли меня, — перебил майор. — Нам предстоит решить, какая часть и в какой форме будет использована сейчас, какая — позже.

И, не давая более сказать ни слова, поднялся.

— Сейчас я вас отведу на допрос. Этого русского диверсанта взяли совсем недавно, — Лухвитц посмотрел на часы. — Хотя… Если правда все, что я о нем знаю, то он вряд ли заговорит быстро, а возможно, и вовсе не заговорит. Потом мы с вами и обсудим этот второй вариант. Сейчас же я лишь провожу вас туда, но сам не останусь. Его приведут с минуты на минуту, и вы просто будете присутствовать. Никаких вопросов задавать не следует. Это будет позже.

Лухвитц подошел к двери:

— Этот человек видел столько, что нам двоим и представить трудно, поэтому у нас единственный шанс получить хоть что-то — четко следовать плану допроса. Простите, но вашу роль я прописал сам, поэтому прислушивайтесь и реагируйте на мои намеки. Ясно?

Лухвитц говорил четко, отрывисто, будто отдавал команды, но — Зайенгер и сам был поражен — это не вызывало отторжения.

Скорее — наоборот, Зайенгер поражался высокому профессионализму майора, который, казалось, при необходимости заставит и Гиммлера встать «смирно»!

— Вы готовы? Отлично! Идем!

Едва Зайенгер познакомился со следователем, едва присел к краю стола, ввели задержанного.

Таких Зайенгер видел уже много раз: обыкновенный забитый «советский крестьянин», как говорил майор Оверат. Обыкновенное — таких тысячи — лицо было, правда, не совсем обыкновенным. Левый глаз утопал в наплывающем синяке, нос и рот в крови, ворот рубашки тоже испачкан кровью. Правда, кровь уже не сочится, только запекшаяся видна.

Следователь задавал вопросы, которые, наверное, и надо задавать, когда кто-то задержан, но Зайенгер никак не мог понять, зачем здесь находится он?

Зачем нужно было всю ночь трястись в вагоне, пропахшем ранениями и смертью!

Зачем нужно было выслушивать нудные повествования врача, которому совсем не идет военная форма и он этого не скрывает!

Не то, чтобы Зайенгер всю свою жизнь провел, печатая строевой шаг, но, считал он, мундир есть мундир, и он налагает ответственность! А врач этого не понимал и вспоминал раненых и тех, кто умер прямо тут, в эшелоне.

Дверь открылась и в комнату вошел Лухвитц.

Вошел он не один, но его спутник в гражданском платье шагал неслышно и так же неслышно сел на стул, стоявший сразу у дверей.

Зайенгер автоматически посмотрел на часы: допрос длился всего семнадцать минут, а его уже клонило ко сну.

Лухвитц для проформы спросил у следователя разрешения задать вопрос и повернулся к задержанному:

— Кто вы?

«Советский колхозник» подбородком указал на следователя:

— Так, я им уже объяснил…

— Теперь объясните мне, — попросил Лухвитц.

— Так, то же самое и скажу… Чего еще-то говорить?

— Ну, а документы?

— А вы, господин офицер, мою физиономию видите?

— И что? На вашей физиономии ничего не написано.

— Так и без написанного все видно: не просто же так у меня вся… харя в крови…

Лухвитц озабоченно глянул на следователя, а тот ткнул пальцем в бумаги, лежащие перед ним:

— Он оказывал сопротивление…

— Я? Да, господи ты боже мой! А кто бы не оказывал! Иду спокойно, никого не трогаю… У вас там написано, что я, мол, кого-то трогал, а? Никого не трогаю, и вдруг на меня налетают…

— Буенос диас, синьор Артемио! — неожиданно вступил в беседу тот, кто так тихо вошел вместе с Лохвитцем, и еще что-то добавил.

Задержанный повернулся, оглядел говорившего и добавил еще что-то и тотчас получил ответ.

Потом принял прежнее положение и сказал:

— Сеньор поздоровался со мной, я ответил ему тем же, а потом высказал предположение, что мы уже встречались, правда, не помню — где именно.

На глазах Зайенгера произошло чудо: «советский крестьянин» исчезал, хотя на нем была все та же изношенная одежда на последнем своем издыхании. Он, не сделав ни одного движения, превращался в благородного испанского идальго, который в любой момент в равной степени готов склониться перед прекрасной дамой и взять в руки шпагу, чтобы сразиться с обидчиком.

— Ну, видимо, можно начинать беседу заново? — усмехнулся Лухвитц. — Не так ли, товарищ Кольчугин?

— Что?

— Нет смысла играть в эти игры, Артемио, — продолжил голос сзади.

— Пересядьте!

Голос задержанного звучал указующе!

— Это глупо — выдвигать требования в вашем положении, — усмехнулся тот в ответ.

Задержанный, которого Зайенгер про себя решил называть «Кольчугиным», хотя слово это было весьма трудным даже для него, просто встал, развернул стул, на котором сидел, и снова уселся.

Однако теперь он сидел спиной к стене и видел всех, кто находился в комнате.

— Готов слушать вас, господа, — усмехнулся он.

— Собственно, того, что мы о вас знаем, вполне достаточно…

— Чтобы вывести меня во дворик, — перебил Кольчугин. — Вывести и расстрелять.

Он сделал паузу, потом поднял руку вверх:

— Но вы готовы этого не делать, если я…

Он замолчал и обвел взглядом всех!

Задержался на следователе:

— Ну… вы никаких желаний высказывать не будете.

Он перевел взгляд на того, кто все так же сидел возле двери.

— Вы… Кстати… Барселона? Да, определенно! И не только… Не помню, как назывался тот городок… Ну, и, конечно, Мадрид. Хотя, если в хронологическом…

— Довольно, Кольчугин, — перебил Лухвитц. — У нас есть вопросы, а у вас нет выбора, поэтому послушайте, не перебивая.

Кольчугин молчал.

— Вы осведомлены о методах работы некоторых наших… служб… — проговорил Лухвитц. — Поверьте, это и мне не нравится, но я…

Кольчугин вдруг радостно вскинулся:

— Ну, конечно, вы не немец! Вы — испанец! Вы — Алехандро Дуэрте!

Он весь подался в сторону того, кто начал разговор по-испански, вглядываясь в него, и констатировал с уверенностью:

— И я не ошибся! Это именно вы, и что-то там… что-то там было… что-то скандальное с тем… бельгийцем, кажется?

Зайенгер готов был поклясться, что испанцу не понравился поворот в разговоре!

Но Лухвитц будто не обратил внимания:

— Кольчугин, у нас есть все основания утверждать, что вы недавно совершили побег из русского лагеря.

Кольчугин молчал, разглядывая Дуэрте, и тот чувствовал себя явно неуютно.

— Кольчугин, у меня есть задание, и я его выполню, можете мне верить…

— В таком случае, и вы должны верить, что я выполняю свое задание и выполню его, — впервые за все время Кольчугин говорил серьезно, без иронии.

Лухвитц, казалось, тоже почувствовал серьезность его слов и помолчал, глядя в глаза Кольчугину.

— Так давайте сделаем все возможное, чтобы мы оба могли говорить о выполнении задания.

Кольчугин откинулся на спинку стула.

— Позволите закурить?

И, не дожидаясь ответа, легко поднялся, сделал шаг, взял сигареты, закурил и сел обратно.

Он курил, и в кабинете висела пауза.

— Знаете, — заговорил он наконец, — я должен подумать об условиях.

Лухвитц отрицательно помотал головой:

— У нас нет времени на раздумья, Кольчугин!

Кольчугин посмотрел на Лухвитца, перевел взгляд на Зайенгера и улыбнулся:

— Это у вас нет, майор. А у меня есть. И к тому же ваши условия тут не решающие, — он перевел взгляд на Зайенгера. — Я прав, лейтенант Зайенгер?

1942 год, март, Белоруссия

Кольчугина ждали полчаса, потом Герасим Зарембо сказал:

— Амба, мужики, пора уходить!

Все начали было переглядываться с сомнением, но Роман Евпрахов кивнул:

— Артем — мужик железный, но чем черт не шутит, пока бог спит!

И — все! Решен вопрос.

«Трое из лагеря» отправились по своим местам обитания, зная, когда и куда приходить в следующий раз, а Евпрахов и Зарембо двинулись в отряд: что бы ни случилось, а дело делать надо!

Придя в отряд, Герасим Зарембо на пару минут усадил Евпрахова возле штабной землянки, чтобы переговорить с Мироновым. Не сказать командиру, кого привел, было нельзя, но и сразу вести к нему — тоже!

Миронов все случившееся — и исчезновение Кольчугина, и появление в расположении отряда чужого — воспринял спокойно, сам вышел из землянки, поздоровался, пригласил с дороги пообедать.

Разговор поначалу шел трудно. Одно дело — привести в отряд человека, с которым познакомил сам Кольчугин, другое — дело у Артема секретное.

Обедали, перебрасываясь словами, делали паузы, видимо, сопоставляя все, что сказано Евпраховым, с тем, что слышали от Артема или в крайнем случае могли догадываться или предполагать.

Разговор изменился, когда Евпрахов рассказал о «промблеме».

Проблема состояла в том, что в отряд надо переправить двух человек: сержанта, который скрывался на квартире уже полгода, почти с первых дней войны, и женщину, у которой он скрывался, вдову лейтенанта, который занимался, как сказал Кольчугин, «грузом».

У Миронова — гора с плеч!

Кольчугин успел отправить ему с верным человеком шифровку именно по этому поводу, и теперь, после исчезновения Артема, он беспокоился и о людях, и о том, как решать задачу, перелетевшую теперь на его, Миронова, плечи.

Теперь, после сказанного Евпраховым, обед сразу же превратился в оживленный и откровенный разговор: каждый выкладывал все, что было связано с заданием Кольчугина, и постепенно стала вырисовываться довольно полная картина.

Хорошее настроение испортил Зарембо:

— Идти-то этот Маштаков может?

— Нет! — сказал как отрезал Евпрахов. — Артем говорил, что у того нога разворочена и вроде как не заживает. В общем, идти не может. По дому, говорит, шагает, на стул опираясь.

— М-да, — выразил свое мнение Зарембо.

— Что «м-да»! — недовольно хмыкнул Евпрахов. — Делов-то.

— Ты о чем? — поинтересовался Миронов.

Евпрахов как-то смущенно скользнул взглядом по всей землянке, потом, уперевшись глазами в стол, пояснил:

— Ты не забывай, с кем дело имеешь. Тёмка-то все сразу сообразил и нам дело поставил.

— И что? — взбодрился Миронов.

— Там неподалеку есть место — развалины. Интереса к ним ни у кого нет, так что немцы на него и внимания мало обращают.

— И что? — повторил Миронов, начиная догадываться.

— Развалины-то вроде как сбоку от выступа. Потом пустырь, а с другой стороны вроде казармы у полицаев. Дак, Артем что предлагал? Если на казармы эти какой налет организовать или, например, взрыв, то немцы туда не полезут. Им полицаи-то до фени. А полицаи и в штаны наложат, и выскочить далеко от этого места побоятся.

Наверное, Евпрахов редко говорил так много, потому что, завершив, выдохнул с облегчением:

— Вот!

Миронов и Зарембо смотрели на него молча.

Герасим не выдержал первым:

— И что?

Евпрахов в ответ посмотрел удивленно и ответил так же удивленно:

— Ну, и все.

Оглядел обоих и пояснил:

— Мы и уйдем.

Спохватившись, поставил условие:

— Только бабу… вы это… сами…

— Да это само собой! — успокоил его Миронов. — Но я так и не понял… Ну, взрыв… ну, полицаи обделались… мы из города выскользнули… Так ведь у Маштакова этого нога не выздоровеет мигом!

До Евпрахова дошла их тревога, и он улыбнулся. Правда, потом улыбка его сменилась каким-то неуместным смущением. Он откашлялся…

— Вот, например… если, скажем…

Нет, не мог Роман Евпрахов, авторитетный вор, подобрать нужные слова.

Стал подходить с другой стороны:

— Тут идти-то сколько?

— По прямой? — уточнил Зарембо. — Километров тридцать… А что?

— Ну, вот, — будто успокоился Евпрахов. — Сядет на плечи и поедет, как маркиза де Монтеспань!

— Кто? — ошалел Зарембо.

— Темнота! — улыбнулся Евпрахов, будто отыгрываясь за свое недавнее смущение. — Красавица такая была во Франции.

И уточнил:

— Из средневековой. Это мне один профессор рассказывал.

Помолчал и добавил:

— На зоне, конечно, рассказывал.

— Это хорошо, — будто одобрил неведомого профессора Миронов. — Но я так и не понял. На чьи плечи сядет этот Маштаков? На твои?

— Так нас четверо! — воскликнул Евпрахов, поражаясь недогадливости партизанского командира.

Миронов по-прежнему глядел недоверчиво, спросил:

— А кто-то из вас так пробовал по снежному полю с человеком на закорках бегать?

Евпрахов стрельнул взглядом:

— А когда с зоны рвешь, и не то приходится делать, граждане начальники!

После молчания Герасим Зарембо сказал извиняющимся тоном:

— Ну, ты это… Мы ведь не знали…

— Да, ладно, чего там, — кивнул Евпрахов.

Операция, задуманная Кольчугиным, была реализована на удивление спокойно и без потерь. Нельзя, конечно, сказать, что полицаи все сплошь испугались и сидели тихо как мыши.

И дорога к расположению отряда оказалась точно такой, как предрекал Евпрахов.

Миронов и Зарембо двинулись вместе с блатными и Маштаковым, опасаясь, как бы кто-то из недавних зэков не сказал пару ласковых энкавэдэшнику (ясно ведь было, какого ведомства их новый товарищ).

Однако, как ни удивительно, уголовники к раненому Маштакову относились спокойно, может быть, даже бережно, стараясь при любой возможности хоть чем-то помочь ему. Дело мог испортить сам сержант, который категорически не хотел ездить на чужой шее:

— Это же… эксплуатация и унижение человеческого достоинства, товарищ, — доверительно возразил он на ухо Миронову. — Я же коммунист, как ни крути.

Миронову вести политзанятие было некогда, и он говорил вещи, которые самому ему, конечно, были противны:

— Ты, товарищ Маштаков, со своей, извини, так сказать, ногой нас всех будешь задерживать, — сказал он точно так же тихо ему одному. — А теперь быстро сообрази, сколько времени немцам понадобится, чтобы погоню организовать?

Маштаков думал недолго и с матерками согласился.

Правда, делая вид, что разговаривает сам с собой, долго ворчал.

Впрочем, на его самобичевание обратили внимание лишь раз. Уголовник по кличке Грифель, на котором в тот момент «ехал» сержант, услышав очередную самоиронию сержанта, не выдержал и сказал:

— Слышь… Я вот, например, на цыгана здорово смахиваю.

Маштаков от неожиданности долго молчал, вглядываясь в затылок Грифеля, потом недоуменно спросил:

— И что теперь, если смахиваешь?

Грифель обрадованно ухватился за эти слова и продолжил:

— А то, что у каждого свои особенности, и хвастаться тут нечем!

Маштаков изумился:

— «Хвастаться»? Это, значит, я хвастаюсь своим ранением?

И снова Грифель упорно продолжал гнуть свою линию:

— Ну, а как?! Ты же только об этом и говоришь!

Маштаков обиделся и хотел что-то ответить, но тут уж Миронов вмешался:

— Ладно, хватит! Не завидуйте. Кого еще не ранило, продолжайте надеяться.

Таким мрачным юмором и закончился разговор.

Маштаков о ранении больше ни слова не сказал.

Зато уж, оказавшись в расположении лагеря, сразу же стал вспоминать дорогу к бункеру, то и дело советуясь с Герасимом Зарембо и партизанами, которых тот к нему приводил. Да и дед Рыгор, тот самый, который и привел отряд в Пущу еще в августе сорок первого, почти все время был рядом и помогал, чем мог. Он даже сходил тайком к тому самому приятелю, которого навестил в самом начале их пребывания тут.

Именно тайком, за что его и отругал нещадно командир Миронов, а потом, уже матерками, и Герасим Зарембо.

На четвертый день после того, как Маштаков оказался в отряде, Миронов вызвал к себе его, Зарембо и Евпрахова.

— Ночью пришел связной. Никаких новостей о Кольчугине.

Закурил.

— Это, конечно, плохо, но является фактом. Считаю, что сидеть и ждать нам некогда.

Еще помолчал.

— Прошу высказываться.

Евпрахов и Маштаков переглянулись. Евпрахов сказал:

— Герасим, ты говори. Мы сюда пришли, чтобы дело делать, а вы тут. Вам ведь еще долго тут оставаться.

Герасим кивнул и повернулся к Миронову, и тот завершил совещание:

— Значит, план у нас такой, товарищи!

1942 год, март, Белоруссия

Зайенгер спал плохо, потому что весь день прошел совсем не так, как он планировал.

Лейтенант уже начал понимать скрытые мотивы поведения Кольчугина и наметил несколько вопросов, когда вдруг был полностью обезоружен его вопросом.

Он только начал ломать голову в поисках ответа на вопрос «что происходит и откуда этот Кольчугин знает его?», когда зазвонил телефон.

Следователь, все так же сидевший за столом, снял трубку:

— Да!

Пауза.

— Да!

Протянул трубку Лухвитцу:

— Это вас, майор!

Лухвитцу невидимый собеседник тоже не позволил быть более многословным:

— Лухвитц!

Пауза:

— Да!

Пауза:

— Да!

Потом сказал, обращаясь ко всем:

— Допрос прерывается! Скоро вернусь!

И вышел.

Ожидание длилось недолго.

Лухвитц распахнул дверь, шагнул в помещение, и видно было, что спокойствие дается ему нелегко.

Вернулся к двери, взялся за ручку.

Кивнул в сторону следователя:

— Вы на сегодня свободны, все распоряжения получите позже.

Следователь поднялся и двинулся к двери, а Лухвитц обратился к своему спутнику:

— Вам придется посидеть в вашей комнате, синьор!

И, когда тот вышел, любезно поклонившись на прощание, сказал Зайенгеру:

— Этот Артемио не так прост, — повернулся к Лухвитцу, — и, кстати, я не уверен, что он русский. Впрочем, не удивлюсь, если он работает на разных хозяев.

Лухвитц после его ухода вздохнул:

— У испанцев свои представления обо всем, включая большевиков.

Потом уселся напротив Зайенгера:

— Я планировал все совершенно иначе.

И видно было, что признается нехотя, вынужденно.

Пояснил:

— Борциг звонил вам по моей просьбе, лейтенант, а мне ваше имя назвал доктор Геббельс, который, собственно, и отправил меня сюда. И сюда вы прибыли именно для того, чтобы объединить усилия.

Лухвитц говорил, не останавливаясь. Иногда казалось, что он и не замечает Зайенгера вовсе, но все мысли, которые он высказывал, сводились к одной: подготовка и проведение операции, задуманной лейтенантом.

— Вам следует знать, что Шуляка вам порекомендовали по моему совету, лейтенант. Не обижайтесь, но вы, с вашим умением выстраивать остроумные конструкции, пока обладаете незначительным практическим опытом и не всегда можете оценить реальное значение того или иного обстоятельства.

— Значит, все, что Шуляк рассказывал мне, он раньше сообщал вам?

— Нет. Мы с ним увиделись только позавчера, когда я прибыл сюда. До этого времени я только читал его рапорты. Вы, вероятно, тоже пишете рапорты, лейтенант.

Зайенгер чувствовал себя неуютно.

Ему говорили о том, что он не умеет работать, но облекали это в такую форму, что возражать было невозможно. И это злило его все сильнее.

Лухвитц усмехнулся:

— Все мы были молоды и самонадеянны, лейтенант, и не надо на меня злиться. Пройдет совсем немного времени, и вы сами себе скажете, что я вам помог, и помог здорово!

Он поднялся.

— Теперь — о деле! Я хотел, чтобы вы лично познакомились с Артемио, потому что он в самом деле — «пятый», как и сказал Шуляк! Шуляк вхож в уголовный мир, но за его пределами действует осторожно, можно сказать — трусовато. И это понятно, никто не любит лезть туда, где живут иначе.

— При чем тут Шуляк? — спросил Зайенгер, которому просто надоело сидеть молча.

— Шуляк сразу же отметил в рапорте, что «пятый», скорее всего, не из уголовного мира, хотя, возможно, когда-то к нему принадлежал. Такая комбинация — четверо уголовников и политический — настораживает сама по себе, но встревожил меня не сам факт, а дополнительная информация. Наш агент, работающий в России, сообщил о побеге из лагеря точно такой же группы — политический и четверо уголовников. Меня сразу же насторожило, что побег этот готовила и проводила какая-то государственная структура, организация, подобная НКВД.

— Почему? — стало интересно Зайенгеру, который что-то такое уже начал предвидеть.

— Побег был подготовлен таким образом, что бежавшие сразу оказывались на большом расстоянии от лагеря. Примерно в пяти-шести километрах. Организовать погоню ночью в таких условиях практически невозможно.

— Почему этого не могли организовать их сообщники?

— Хороший вопрос. Место там такое, куда просто так люди не смогли бы попасть! Это Русский Север, где уже в октябре снег и температура такая, какой в Берлине и зимой не бывает. Добавьте к этому ветер.

— Это не помеха! — уверенно возразил Зайенгер. — Во всяком случае, несерьезная помеха и несущественное возражение.

— Там нет транспортной схемы, которую спокойно могут использовать люди вроде сообщников нашей компании, — ответил Лухвитц.

Казалось, его увлекает это ожесточенное сопротивление лейтенанта.

— Наш человек прислал весьма обстоятельный отчет, из которого следует, что местные подразделения НКВД были не посвящены ни в подготовку, ни в проведение такого мероприятия, следовательно, это было задумано и реализовано в режиме крайней секретности.

— Зачем? — удивился Зайенгер. — Они прятались сами от себя?

— Можно сказать и так, — согласился Лухвитц. — Кстати, вы должны понимать, что это распространенная практика: до поры до времени ни с кем не делиться.

Он подмигнул Зайенгеру, и тот протянул огорченно:

— Как в случае со мной?

— Ну, не огорчайтесь, мой юный друг, это было сделано исключительно в общих интересах. Кстати, давайте именно к нему и перейдем, к нашему общему делу. Ваша идея, так понравившаяся доктору Геббельсу, произвела впечатление и на меня. Осложнить отношения между Сталиным и Черчиллем через поляков — прекрасный замысел! Однако, думаю, вы уже успели понять, что для этого нужны серьезные находки, которые дадут Черчиллю повод требовать от Сталина разъяснений, и не просто разъяснений, а таких, которые можно будет отвергнуть на вполне приличных основаниях, понимаете?

Зайенгер ответил неохотно:

— Я понимаю это, но пока нет ничего, что могло бы дать такой эффект, хотя…

Он огорченно пожал плечами.

— Именно поэтому я и захотел встретиться с вами, лейтенант. У меня и прежде были кое-какие соображения, но, сопоставив рапорты Шуляка и ваши отчеты, я проследил тенденцию, которую вы оба, видимо, недооценили.

Зайенгер насторожился, хотя и немного обиделся. Все-таки слова Лухвитца были похожи на упрек.

— Вы пытались понять, что русским надо тут, на этих территориях?

Зайенгер пожал плечами:

— Невозможно понять это, пока не спросишь их самих!

Лухвитц демонстративно вскинул брови:

— Вы намерены задать этот вопрос Берии или Сталину? Боюсь, у вас не будет такой возможности, а решать эту проблему необходимо.

Он внимательно посмотрел на Зайенгера:

— Лейтенант, из чего вы исходили, когда сосредоточили свои усилия именно на этих территориях?

Зайенгер ответил сразу, не раздумывая:

— Только предположения.

— Повторю вопрос, потому что ответ меня не устроил.

Зайенгер сделал паузу, потом заговорил:

— Первое. Тут большевики появились осенью тридцать девятого, двигаясь навстречу нашим наступающим войскам. Второе. Именно тут, на этих территориях, они брали пленных, которых долгое время прятали от нас…

— Они никого не прятали, лейтенант, они не хотели их отдавать, хотя мы называли фамилии людей, интересовавших нас, — поправил Лухвитц. — Это просто уточнение, продолжайте!

Зайенгер кивнул в знак согласия:

— Третье. Часть людей исчезла, возможно, сбежав из этих лагерей.

Лухвитц смотрел на Зайенгера с интересом.

— Вы в самом деле хорошо мыслите, лейтенант. И предположение насчет сбежавших не лишено некоторой рациональности, но… некоторой…

Лухвитц закурил и продолжил:

— Вам следует знать, что русские все-таки пошли навстречу нашим требованиям и отдали значительную часть пленных. Правда, тех, кто мог представлять для русских хоть какой-то интерес, мы так и не увидели.

— Какой интерес? — заинтересовался Зайенгер. — Оперативный?

— И оперативный, конечно, и, так сказать, личностный. Поляки, во всяком случае многие из них, по роду своих служебных обязанностей знали многое из того, что составляет нашу тайну. И военную, и государственную. Но не это главное.

Он посмотрел на Зайенгера:

— Тут я, подобно вам, лейтенант, вступаю в полосу предположений, но предположений обоснованных. Сопоставляя все обстоятельства побега с многими другими данными, я предполагаю, что все это — сумма действий, направленных на поиск документов о передаче пленных нам весной сорокового года.

Зайенгер смотрел удивленно, и Лухвитц пояснил:

— В последние дни перед нашим наступлением и в первые дни после него русские лихорадочно вывозили отсюда, из этих областей, некие грузы. Что было среди них — не знаю. Важно другое — проверка пока не обнаружила ни в одном московском хранилище следов протоколов и актов передачи пленных поляков нам.

— Но ведь могут быть и другие хранилища. Не только московские, например. Да и вовсе не хранилища, а какой-то массив, находящийся в постоянной работе, — возразил Зайенгер, но видно было, что возражает он лишь для того, чтобы обострить мысль!

— Браво, Зайенгер, — захлопал в ладоши Лухвитц. — Это, в самом деле, возможно. Но пусть то направление изучают другие! Кто мешает нам с вами предположить, что документы здесь, и побег — лишь часть операции по их отысканию?

Зайенгер изобразил на лице глубокую разочарованность:

— Ну, вот… Я уже все приготовил для того, чтобы мелкой сетью обследовать территории возможного нахождения документов, а вы уже все узнали…

Лухвитц улыбкой показал, что по достоинству оценил шутку, но сказал серьезно:

— Не надо никакой мелкой сети. Мои люди сели на хвост тем четверым, которые бежали вместе с Кольчугиным, и контролируют их.

— Значит, его арест помешал нам?

— В некоторой степени, — согласился Лухвитц. — Я рассчитывал, что мы сможем его разговорить каким-то образом, но сейчас придется ждать до завтра.

— Что будет завтра? — спросил Зайенгер.

— Понятия не имею, — честно ответил Лухвитц. — Будем надеяться на лучшее.

После короткого раздумья Зайенгер спросил:

— Что же может быть худшего?

Лухвитц развел руками:

— У нас его могут просто забрать.

— Кто?

Лухвитц кивнул на потолок.

Так оно и получилось!

Утром, идя по коридору, Зайенгер увидел женщину в черной эсэсовской форме. Привлекла ее фигура, и лейтенант успел подумать, что это еще не восхитительный Рубенс, но на пути к нему!

Только потом он увидел Лухвитца, идущего рядом с ней.

В кабинете пришлось ждать недолго.

— Что? — спросил он, хотя и так все было ясно.

— Кто эта дама?

— Эта дама — оберштурмбаннфюрер фон Греве. Отвечает в РСХА за координацию действий с русскими.

— С кем?

— С атаманом Красновым и остальным старьем! Но старьем полезным! — зло ответил Лухвитц. — Сказала, что это их человек.

1942 год, март, Белоруссия

Маршруты выверили несколько раз, постоянно напоминая друг другу, что Маштаков быстро двигаться не может.

Наконец он не выдержал и взревел:

— Какого хрена вы из меня калеку делаете!

Никто его не стал успокаивать. Сам успокоился.

Едва он утих и присел, подал голос все тот же Грифель:

— Слышь, Евпраха!

Кстати, к Роману клички не приставали и в конце концов обращались к нему почти по фамилии.

— А чё! — продолжал Грифель. — Давай его оттащим, как нас сдернули с зоны!

Евпрахов повернулся к Грифелю и уставился на него.

Потом, прерывая молчание, сказал почти восхищенно:

— А, ить, мозга! Ай, мозга, Грифель!

Оживленно начали обсуждать, узнавать, есть ли в лагере большой лист фанеры. Фанеры не было, стали говорить о досках, которые можно просто соединить рейками или еще как.

Потом голос подал Герасим Зарембо:

— А санки-то чем плохи?

Повисла пауза. Все-таки Грифель старался для общего блага, а тут…

Но прервал молчание сам Грифель, щедро разрешив:

— Ну, можно и санки! Оно и лучше…

Маштаков не выдержал, выбрался из землянки, опираясь на стенку:

— Придумали тут!.. Детский сад!..

Выход наметили на послезавтра, едва начнет темнеть, потому что договорились о взаимодействии с отрядом из-под Волковыска, а те никак не могли подтянуться раньше.

А утром прибежал малец из села, что в семи километрах, передал слова отца: к вечеру велено собираться полицаям, утром ждут немцев. Будет облава.

Сказал и убежал обратно. Авось не поймают…

Миронов всех снова созвал в землянку, изложил быстро: неспроста полицаи и немцы тут кучкуются, не исключено, что на них и нацелены. А в отряде, как всем известно, женщины, дети, пожилые люди.

Есть предложение отряду перебазироваться прямо сейчас, в срочном порядке.

Выходить ближе к вечеру, чтобы за ночь значительно переместиться и свести к минимуму возможность преследования.

Другие предложения есть?

Других предложений нет.

Далее.

В волковысский отряд отправлена просьба выступить к сегодняшнему вечеру, но гарантий никаких.

Какие предложения?

Поднял руку Маштаков:

— Положение ваше, товарищи партизаны, аховое, но вы и нас поймите, — он повел рукой в сторону уголовников. — У нас задание, которое на нашу совесть положено. Не выполнить его не имеем возможностей. Правильно я говорю, товарищ Евпрахов?

Авторитетный уголовник Евпрахов вздрогнул, будто поперхнулся или рыбной косточкой подавился, но сразу взял себя в руки:

— Правильно.

— Ну, и хватит, правда?

— Мужику много болтать не к лицу.

Миронов напрягся:

— Это как понимать? Вы тут сами все решать собрались? Игнорируете нас?

Маштаков прижал ладошки к груди:

— Ты не кипятись, товарищ Миронов, но как мы ваших женщин и детишек без защиты оставим? Вам перебираться надо безусловно, а без охраны, без сопровождения они что? Они — мишень!

Видимо, Маштаков вспомнил, как над ними летали немецкие штурмовики, и поёжился.

Сделал вывод:

— Так что оставить их вы никак не можете. Да, у нас, если честно, и дел-то немного.

— Как понимать? — насторожился Миронов.

— А так и понимать, что в такой обстановке не то что подготовить документы к вывозу, но и просто просмотреть их не получится. Так что…

— Что «так что»? — Миронов не смягчил голоса.

— Уничтожать придется документы, поскольку нет у меня никаких знаний о них. Есть только понимание: если бы документы были маловажные, за ними бы такой отряд не направляли. Значит что? — обвел всех взглядом Маштаков. — Значит, не дай бог, как говорится, чтобы они к немцу попали.

— И что? — начал догадываться Миронов.

— Дак, что… — видно было, что Маштаков говорит с трудом, но решение им уже принято. — Мы с мужиками сразу решили, если что — жечь там все! Поджигать и вести бой, чтобы сгорело как можно больше!

Помолчал и добавил:

— Вот так. Там, поди, уже давно все готово, так что…

Миронов, выслушав Маштакова, совсем по-домашнему потянулся, будто со сна, потом заговорил, демонстрируя добродушие:

— То есть вы все сами делать будете, а мы, серые крестьяне, спокойно в кустах отсидимся.

Встал, поклонился.

Сел.

Заговорил спокойно, будто малому ребенку втолковывая:

— За понимание наших забот спасибо большое, товарищ Маштаков, но уж сделайте милость, в эти дела не лезьте!

И ладонь выставил, будто отгораживаясь от всех возможных слов и возражений!

И повернулся к Герасиму Зарембо:

— Иди, сообщи всем, что перебазируемся, организуй и… вообще…

Зарембо покорно поднялся и двинулся к выходу, спрашивая на ходу:

— Старшим-то на передислокацию кто пойдет?

Миронов вздыбился было, но Зарембо выстрелил так, что и блатные вздрогнули:

— И даже не думай без меня идти! Есть кому охранение обеспечить!

…Будто вымершее село, только в лесу…

Миронов оглядел пространство, еще недавно наполненное людьми, и зашагал к отряду, которому надо было отправляться к бункеру.

Их было не больше двух десятков человек.

К бункеру пришли часа в три ночи.

Сперва прокостылял туда Маштаков, опираясь на самодельные костыли, сконструированные дедом Рыгором. Просто шагнул в темноту — и был таков.

Минут через пятнадцать раздался свист. Высвистывали «Катюшу».

Двинулись цепью, отойдя друг от друга метров на семь. Мало ли что…

Маштаков ждал их возле серой глыбы, какой ночью казался вход в бункер.

Рядом с ними стояли трое, видимо, те, о ком он столько раз говорил, — Коровин, Ганзя и Рахимов, поздоровались.

— Ну что, — сказал Маштаков, — пошли на экскурсию.

Помещение, укрытое толстым слоем бетона, разветвлялось на множество коридоров, в каждом из которых было множество комнат. Видимо, кабинеты.

В ближнем коридоре все было завалено мешками и заставлено ящиками и коробками.

— Вот все, что смогли найти и спрятать, — пояснил Маштаков. — Это со всех трех караванов. Товарищ Рахимов, например, из второго каравана, может рассказать, а я пока проверю готовность.

Рахимов послушно подтянулся:

— Мы на них наткнулись километрах в двадцати в сторону Гродно. Они совсем с дороги сбились, да и… От трех машин только два человека осталось, да и те у нас на руках…

Рахимов помолчал, потом продолжил:

— Мы их всех там и похоронили.

Вернулся Маштаков.

— Все готово, как и договаривались. Можете сейчас отдохнуть с дороги, а я пока документы просмотрю. Может, что и найдем из того, о чем говорил товарищ Кольчугин. А часа через три двинем, а, товарищ Миронов?

Миронов кивнул. Лезть в бумаги, собранные НКВД, он не имел никакого желания, а вот отдохнуть беззаботно часа два-три это можно!

Он, кажется, и задремал уже, когда подошел Зарембо, растолкал, доложил:

— Ребята какой-то шум услышали, меня позвали. Люди идут, машины едут. Короче, сам понимаешь…

— Много их? — спросил Миронов, энергично растирая лицо.

— Кто ж знает? Не подошли еще, а наших посылать опасно… Мало ли что…

Миронов кивнул:

— Пошли — посмотрим… Маштакова позови…

Зарембо решил по-своему: на поиски сержанта отправил партизана, велев ждать потом тут, на этом самом месте.

Встретились вскоре.

Зарембо обрисовал обстановку наверху.

— Немец идет в большом количестве, с техникой. С какой — пока не узнали, но разведчиков отправили.

Маштаков рассказывал про свой обход:

— Проделали воздуховоды, чтобы огонь не загас, так что все выгорит!

Потом все-таки уточнил:

— Ну, должно, по крайней мере…

И посмотрел на Миронова.

— Какие решения будут?

Миронов медлил с ответом, спросил нерешительно:

— Если поджечь, долго все будет гореть?

Маштаков ответил так, будто высчитывал на бумаге столбиком:

— Часа полтора минимум.

И, понимая сомнения Миронова, добавил:

— Можно изнутри закрыться.

Миронов стремительно повернулся к нему:

— С ума сошел? Сгореть хочешь?

Маштаков наклонил голову и бубнил, как нашкодивший старшеклассник:

— Там же не всюду бумаги да керосин. Можно уйти подальше, не достанет.

— Маштаков, — наставительно проговорил учитель физики Миронов Петр Кириллович. — Горение есть процесс поглощения кислорода, значит, что?

— Дак, я же сказал, что мужики пробили воздуховоды! Двери задраим наглухо и отсидимся!

Миронов сокрушенно мотнул головой:

— Ты в школе учился?

Маштаков взорвался:

— А ты тоже имей в виду, что я не выполнил приказа! Мне что было приказано? Груз доставить! А я что? Я его потерял!

Увидев, что хочет вмешаться Зарембо, резанул рукой воздух:

— И даже не вмешивайтесь! Вы люди гражданские, с вас другой ответ!

Потом подошел к Герасиму вплотную:

— Ты же умный мужик, все понимаешь. Приду я к нашим — что скажу? Миронов не разрешил?

— Дак, ты ить и не знаешь, какие бумаги тут, а какие нет, — проговорил Герасим, и ясно было, что сам он поступил бы точно так же, как готов был поступить Маштаков.

А Маштаков уже все решил для себя:

— Миронов, тебе надо в отряд спешить, баб, стариков защищать! А мои мужики согласны со мной! Одна к тебе просьба. Дай слово, что выполнишь!

— Какая?

Миронов понял, что не уговорил и не уговорит уже.

— Ты… это… наври немного, а?

— О чем?

— Скажи, что документы уничтожены, а пока их сжигали, пришлось вести оборону, а?

— Да, ты меня… — закипел Миронов.

— Ты погоди! Мне важно, чтобы эти… заключенные не пострадали… Они ни в чем не виноваты и за нас отвечать никак не должны.

— Они не согласятся, — хмуро возразил Зарембо.

— Продумано! — обрадовался Маштаков. — Ты их сейчас наверху вооружаешь и приказываешь занять оборону, пока мы тут все готовим к уничтожению.

— А потом?

— А потом мы же изнутри закроемся! А им скажешь, что мы вас догоним на новой базе… А их потом отправь… Ну, попробуй, а?

…Партизаны с боем отошли уже на километр-полтора, когда высоко над лесом появилось облако густого дыма…

1943 год, апрель, Берлин

Весеннее солнце уже ушло за горизонт, и город накрывала тьма.

Рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс глядел в окно, скользя взглядом по крышам домов.

Со стороны могло показаться, что он поглощен романтическим настроением, но это было бы большой ошибкой: Геббельс был внимателен, как никогда.

Все, кто собрался в его кабинете, принимали участие в важном деле, но основу его запланировал и пути решения наметил именно он — Геббельс!

Ах, как жаль, что где-то в далекой Белоруссии убит партизанами славный воин и умница Людвиг Зайенгер! Как бы кстати был он сейчас со своими восхитительными идеями и непреодолимым желанием претворять их в жизнь!

Но смерть одного бойца не может остановить неудержимое движение вперед, в направлении, указанном фюрером.

Именно идеи и планы Гитлера заставляли и Геббельса, и Зайенгера трудиться, не боясь ни преград, ни смертельных опасностей, ни самой смерти!

Вот и сейчас, вернувшись к столу и внимательно выслушивая своих подчиненных, Геббельс продолжал мыслить категориями всего мира, всего человечества!

Плохое настроение фюрера в преддверии кампании 1943 года было вполне понятно и представлялось совершенно естественным: генералы, которым ни фюрер, ни Геббельс никогда не доверяли, вели войну против русских исключительно плохо, допуская одну ошибку за другой.

Грядущая кампания должна завершить начатое, и тогда фюрер сможет, поставив Англию и Америку перед свершившимся фактом, заключить мир и дать немцам давно обещанные плодородные земли на востоке!

Мир вступит в эпоху благоденствия!

Однако, учитывая прежний опыт, понимал Геббельс, солдат нужно заранее готовить к победам. Нужно порождать в их душах непреодолимое желание убивать большевиков и тех, кто помогает им! Убивать врага, который угрожает всему человечеству!

— Стойте, майор! — прервал он выступавшего. — Прочтите последний абзац вашего проекта еще раз…

— …Как называется это место?.. Это возле Смоленска?…

Кивая, выслушал, потом попросил:

— Укажите, что о трупах, беспорядочно сваленных возле местечка Катынь, что рядом с советским городом Смоленск, местные жители сообщали и прежде, но наши доблестные войска продвигались вперед, а у подразделений, отвечающих за порядок в тылу, много сил отнимали партизаны и несознательные жители, занимающиеся саботажем!

Геббельс замолчал, будто, прислушиваясь к тому, что сказал, потом кивнул.

Майор, склонившийся над столом, торопливо записывал, еще раз пробежал по листу, кивнул и взял его в руки, намереваясь продолжить.

Геббельс снова перебил:

— И вот что еще: укажите, что непосредственно это захоронение нашли два поляка!

Майор взглядом вернулся к листу, еще раз пробежался по нему.

— Господин Геббельс, каковы будут указания об обстоятельствах этого обнаружения? Поляки не могли свободно перемещаться в той местности. Может быть… — майор задумался на миг. — Может быть, это были наши солдаты?

— Нет! Наши солдаты участвуют в сражениях и не имеют времени гулять по России с лопатами в руках! Это могли быть поляки, и только поляки!

Майор снова склонился к столу и записывал, но весь вид его выражал сомнение.

— Ничего! — поощрительно улыбнулся Геббельс. — Чем чудовищнее ложь, тем труднее ее опровергать!

Великодушно дождался, пока майор закончит писать и выпрямится, кивнул: продолжайте!

Слушал чрезвычайно внимательно.

Переспросил:

— «Черный ворон» — это ваша выдумка?

— Нет, господин Геббельс! — почти напуганно возразил майор. — Меня консультировал майор…

— Господин рейхсминистр, — поднялся на другом конце стола Лухвитц. — Это я подсказал, и уверяю вас, что среди русского населения транспорт НКВД именуется именно так!

— Хорошо, — движением руки разрешил Лухвитцу сесть Геббельс. — Именно такое разъяснение и следует давать. И еще одно: что мне говорили…

Он взглядом начал шарить по лицам присутствующих.

— Мне что-то говорили о радио…

— Да, господин Геббельс! — вскочил один из его референтов. — Радио, в отличие от газет, упомянуло о зверствах большевиков в отношении поляков только в вечерней передаче!

— Вы проверили?

— Так точно!

— Превосходно! Сразу же после совещания позвоните на радио, пригласите руководство ко мне!

— Сразу с утра? — уточнил референт.

Геббельс взглянул на часы:

— Никакого «утром»! Сейчас же! Если уже уехали домой отсиживать свои филейные части — вызвать!

Геббельс явно был в боевом настроении!

Он кивнул майору — продолжайте!

— Огромное впечатление произвело пребывание представителей иностранной прессы в Смоленске. Они беседовали не только с горожанами, которые рассказывали им о жизни при большевиках, но и встречались с епископом…

Он заглянул в свой блокнот.

— …епископом Смоленского кафедрального собора. Епископ не только подтвердил рассказы, но и дал развернутый анализ их безбожных деяний…

Геббельс вскинул руку и сказал после короткого молчания:

— О «безбожии» не надо. Это позже, если понадобится!

И снова кивнул.

Пока все шло по плану, который почти в каждом своем пункте соответствовал замыслам Зайенгера.

Конечно, имя лейтенанта не упоминалось при этом.

Достаточно было того, что иногда в узком кругу он вспоминал его имя.

В папке, лежавшей в кабинете Геббельса, с февраля сорок третьего скапливались бумаги, которые в свое время должны были вступить в бой!

Каждая бумага — рапорт, сообщение, телефонограмма — тщательно фиксировалась на тот случай, если все пойдет именно так, как задумано, и плутократии Запада соизволят принять предложение о совместном расследовании «преступлений большевиков».

Набор информаций, подготовленных для первого этапа, был готов к началу апреля, когда и было решено начать!

Идея заключалась в том, чтобы «представить мировой общественности объективные доказательства массовых убийств пленных поляков, совершенных войсками НКВД».

В качестве «жертв советского режима» использовались пленные — независимо от национальностей, — занятые на строительстве секретных объектов. В конце концов, все они, как носители государственной тайны, подлежат безусловному уничтожению, а национальность трупа установить невозможно. Ну, конечно, при условии, что он не негр. Геббельс усмехнулся.

В газетах и по радио развернулась шумная и неуемная кампания, в центре которой было одно: смелые поляки, расстрелянные евреями из минского НКВД, к месту обнаружения захоронений были приглашены не только журналисты из разных стран (что было естественно), но и (о, чудо, созданное еще Зайенгером) военнопленные из разных немецких лагерей!

Всем, кого привозили в эту… как ее… Катынь, предоставляли возможность ознакомиться с документами жертв «еврейской злобности», которые все еще сохраняли следы земли, в которой их и обнаружили. Там же можно было увидеть и письма со штампами «московского почтамта».

В общем, смотрите сами, господа.

Венцом первого этапа — тоже идея Зайенгера — прямо тут, возле «обнаруженных захоронений», считывать имена с найденных документов и передавать их «в Берлин», используя азбуку Морзе! Проще говоря, имена были представлены на всемирное обозрение!

Бомба рванула так, что ее осколки ранили русских по всему миру!

Но это было только начало!

В конце апреля под Смоленск прибыла «международная комиссия Красного Креста».

Правда, составлена она была в основном из граждан стран, оккупированных Германией, но, господа, истина нравится не всем, а у Германии нет времени искать честных людей по всему миру! Взяли тех, кто под рукой!

Особенные надежды возлагали на венгра Ференца Оршоша.

Во-первых, он родился в Тимишоаре, городе с преимущественно румынским населением, с детства испытывал притеснения на национальной почве и очень рано пришел к идеям национал-социализма! Он даже создал какую-то всевенгерскую организацию, объединявшую врачей и выступавшую за устранение из врачебного сообщества евреев!

Во-вторых, он был в русском плену в войну 1914 года. Натерпелся и там, и сейчас готов отплатить за все сполна!

В-третьих, Оршош выдумал какой-то свой способ определения времени смерти по состоянию черепа. Специалисты не приняли этот метод, и тем больше теперь Оршош стремится продемонстрировать его истинность!

Дело было доложено Гитлеру, и фюрер — мудрый политик, гениальный стратег — похвалил Оршоша и, вызвав Гиммлера, поручил немедленно изучить реакцию мирового сообщества.

Позднее он пояснил Геббельсу:

— Скоро начнется сражение столь важное, что после него не только русские не смогут сопротивляться, но и мир поймет, что ко мне следует прийти с просьбой о мире! И, показывая звериное существо большевизма, мы отнимем у англичан и американцев последние доводы в споре с идеями национал-социализма, Геббельс!

Доклады, подготовленные руководителем зарубежной разведки Шелленбергом и сделанные Гиммлером, дошли до Геббельса. Они его и порадовали, и насторожили.

Сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании, писал, например: «Это очень тревожно. Признаюсь, что я скорее трусливо отвернулся от катынского дела, боясь того, что мог бы там найти. Могут существовать доказательства, о которых мы сейчас не знаем, которые укажут другое направление. Но на основе улик, которые у нас есть, трудно не обвинить русских».

«Трудно не обвинить русских» — это, конечно, хорошо, но, вот перспектива «существования доказательств, о которых мы сейчас не знаем» тревожила. Эти англичане с их снобизмом вполне могут замереть в неподвижности.

Да и Черчилль, встретившись с генералом Сикорским, главой польского правительства в изгнании, не спешил отказываться от сотрудничества со Сталиным.

Однако, ознакомившись с этими и им подобными сообщениями, Геббельс только скомандовал себе самому: соберите все силы!

1943 год, март — декабрь, Москва — Лондон — Вашингтон — Тегеран

Берия получил первые известия о готовящейся провокации, в которой будут упоминаться польские пленные еще в феврале.

Известия были мало того, что отрывочные, так они еще и пестрели: «ходят слухи», «довелось слышать» и тому подобными жемчужинами стиля. Идти к Сталину с такими сообщениями нелепо, считал Берия.

И ошибся.

Вскоре на одном из совещаний Сталин спросил:

— Товарищ Берия, что вы можете сказать о передаче нами пленных немцам в сороковом году?

Берия все понял, поднялся и сказал:

— Полагаю, что документы уничтожены нами еще весной сорок второго года.

— Полагаешь… Это хорошо, когда у человека есть свое мнение, товарищ Берия, — сказал Сталин, и его интонация была непонятна. — Есть вероятность, товарищи, что гитлеровцы постараются использовать сам факт пребывания поляков в плену на нашей территории.

Он прошелся по кабинету. Закончил мысль:

— Нам же, видимо, не удастся доказать, что пленные были переданы в сроки, названные товарищем Берией.

Вернулся к столу.

— И это может стать угрозой не только для близящегося сражения, но и для будущего.

Все присутствующие в кабинете вождя знали, что летом готовится грандиозная операция по разгрому вермахта в районе Курской дуги, знали, что Гитлер стягивает туда все свои основные силы и готовит резервы.

Подготовка Красной армии велась с использованием тех поставок, которые осуществляли союзники. Если в эти обстоятельства вмешается тема «польских пленных», то последствия могут стать самыми серьезными.

— Товарищ Сталин, наши воины победят врага с помощью союзников или без нее! — почти выкрикнул Лазарь Каганович, человек весьма эмоциональный.

Сталин усмехнулся, видимо, его горячности, но ответил серьезно:

— В нашей победе над гитлеровцами, товарищ Каганович, я не сомневаюсь! Меня больше беспокоит другое. Сейчас, когда подходит к концу второй год войны, союзники отделываются поставками, и от них ни слова нет в ответ на наши вопросы об открытии второго фронта. Если они воспримут провокацию как повод и дальше будут откладывать вопрос о реальных боевых действиях? Возможно такое?

Все закивали.

— Могут они, — продолжил Сталин, — завести разговоры о необходимости самостоятельного участия Польши в войне?

— У них, товарищ Сталин, уже сейчас есть такая армия, Армия Крайова, — поднялся Берия. — Подчиняется исключительно лондонскому правительству.

Сталин махнул рукой: знаю, садись.

— Будучи уверенными в нашей окончательной победе, товарищи, мы должны думать о том, каким станет мир после войны. Мир не только, как духовное состояние человечества, но и его воплощение, так сказать, географическое! И в этом смысле пакости о расстрелянных поляках могут быть использованы не только гитлеровцами сейчас, но и некоторыми кругами на Западе впоследствии.

Подал голос Анастас Микоян. Он отвечал за снабжение Красной армии, и для него, конечно, уже само сокращение поставок союзников было весьма опасно в полном смысле этого слова: армию надо кормить!

— Предлагаю, товарищ Сталин, срочно поручить нашим ученым, историкам, например, составить… ну… скажем… историческую справку, в которой будет показано, что поляки были постоянно настроены агрессивно в отношении не только пролетарского государства, но и России в целом.

При словах об историках Берия невольно глянул на Сталина и увидел, как и ожидал, легкую усмешку.

Лет пять назад — Берия тогда еще только стал народным комиссаром внутренних дел — Сталин вызвал его и передал жалобу московских историков, обвиняющих своих коллег из Ленинграда в искажении ленинизма.

— Обвинение серьезное, товарищ Берия, — сказал Сталин, отдав жалобу, — но речь идет о представителях научной интеллигенции, и дело это тонкое, деликатное. Вам необходимо провести самое серьезное расследование с привлечением историков, способных объективно посмотреть на вещи. Но имейте в виду, ни при каких обстоятельствах мы никому не позволим трактовать великого Ленина.

Протянул руку для прощания, но вместо «до свидания» повторил:

— Ни при каких обстоятельствах!

Берия воспринял это как прямое указание, взялся за дело сам, чтобы потом спокойнее было беседовать и с приглашенными специалистами, да и с самими авторами жалоб — тоже!

Именно — жалоб! Во множественном числе!

Говорить об этом Сталину Берия не стал, счел неуместным, а вот сейчас уже и понять не мог, кто тут виноват, кто прав, и — главное — есть ли тут правые!

Тянуть в делах Берия не любил, а тянуть с поручением товарища Сталина и вовсе считал невозможным. Поэтому попросился на прием через два дня.

Придя, протянул письмо «московских». Хотел уже начать, но вождь заговорил сам:

— Вот полюбуйтесь, уважаемый Лаврентий Павлович, — Сталин глядел в папку, видимо, пробегая глазами находящийся там текст. — Мне пишут московские историки. Обращаются ко мне по вопросу, который поначалу кажется узким, маловажным. Однако, если посмотреть, просто внимательно посмотреть, то значение его возрастает, и возрастает стремительно!

Сталин закончил просматривать документ, видимо, восстановил все ассоциации, возникшие при первом чтении, вернулся взглядом к его началу и стал читать вслух, выделяя интонациями все смысловые нагрузки.

— «Дорогой товарищ Сталин! Зная о Вашей невероятной загруженности, мы не посмели бы обращаться с этим письмом, если бы не считали вопросы, затронутые в нем, чрезвычайно важными». Понимаешь, Лаврентий, «чрезвычайно важными»!

Сталин пронзил наркома внутренних дел своим взглядом, потом вернулся к тексту и продолжил:

— «Как известно, великий Ленин придавал огромное значение изучению истории Французской революции восемнадцатого века, видя в ней предшественницу нашего Великого Октября, открывшего новую эру в истории всего человечества! В то же время вождь мирового пролетариата особое внимание обращал именно на то, что Французская революция была по своему характеру буржуазной, то есть игнорировавшей интересы трудящихся, которых она, буржуазия, уже тогда нещадно эксплуатировала».

Сталин поднял палец и внимательно посмотрел на Берию: понимаешь, Лаврентий?

Он продолжал читать, то и дело прерываясь и комментируя только что прочитанное. Московских историков беспокоило, что в колыбели трех революций, в Ленинграде, местные историки попали под влияние троцкистов и зиновьевцев и снова пытаются сеять смуту!

На сей раз они делают это в особо опасной форме, пересматривая учение великого Ленина и намеренно извращая его на примере истории Французской революции.

— Ты только послушай, Лаврентий, — вскинулся товарищ Сталин. — «Утверждая, что революция продолжилась и после термидорианского переворота 1794 года, после того как предатели революции казнили ее лучших сынов во главе с Робеспьером, ленинградские ученые предпринимают попытку грубого и пошлого игнорирования указаний, сделанных великим Лениным, глубоко и творчески изучавшим историю этого события». А?

Берия молчал, время от времени покачивая головой, то ли осуждая ленинградских ученых, то ли сочувствуя московским, ведущим свою непрекращающуюся борьбу.

Внезапно Сталин положил письмо на стол и посмотрел на Берию:

— Я зачем читаю? Я тебе зачем письмо дал? Что показало следствие?

Берия внутренне похолодел, но ответил по-большевистски честно, принципиально:

— Дело сложное, товарищ Сталин, и органы НКВД…

— Органы НКВД, товарищ Берия, должны работать, а не болтать!

Сталин встал и вышел из-за стола.

— Прошло уже несколько дней после того, как я дал вам ответственное поручение! Что сделано? Кто этим занимается?

— Занимается этим делом… я…

Сталин подошел вплотную и уставился на Берию.

Начал назидательно:

— Вам и вашему наркомату предстоит в кратчайшие сроки выяснить следующее: эти попытки извращения ленинского учения — это судороги отдельных лжеисториков, которые просто потеряли свой путь и топчутся во мраке, или это попытки создания некоей лживой и оппортунистической теории, которая, пройдя первоначальный этап, будет опробована на указанном примере или на каких-то новых, нам пока неизвестных?

Помолчал, спросил уже более сурово:

— Вам понятна задача?

Берия откашлялся.

— Товарищ Сталин, наркомат внутренних дел готов выполнить любую задачу, которая будет перед ним поставлена, и выполнит ее с честью, но по данному вопросу…

Он замялся.

— Хотите возразить, товарищ нарком? Кому? Историкам? — усмехнулся Сталин.

Берия достал из папки несколько листков бумаги, скрепленных канцелярской скрепкой.

— Товарищ Сталин, дело в том, что несколько дней назад мы получили… письмо на эту же тему. Однако письмо из Ленинграда, и в нем уже ленинградские историки выдвигают обвинения против извращения истории Французской революции, которые популярны среди московских историков.

Сталин изумленно вскинул брови:

— Что? Какие еще извращения? Что они там выдумывают?

Берия начал читать, но поначалу читал быстро, сбивчиво. Видимо, услышав себя со стороны, немного сбавил темп. Откашлялся.

— Так, например, товарищ Ленин на странице двести шестьдесят первой…

— Погоди! — прервал Сталин и быстро подошел к стоящему вдоль стены книжному шкафу. — Какой том, говоришь?

— Это не я говорю, товарищ Сталин, это ленинградские историки пишут, — поправил Берия.

Сталин перестал перелистывать страницы, посмотрел на Берию:

— Что, Лаврентий, страшно защищать тех, кто не согласен с Лениным?

Потом снова раскрыл том.

— Страницу называй!

Найдя страницу, скомандовал:

— Ну-ка, читай, что они там напридумывали!

Слушая чтение, скользил глазами по странице ленинского тома. Закончив, закрыл том. После молчания спросил:

— Еще что?

Теперь Берия читал увереннее, а Сталин только открывал новые тома, проверяя цитаты.

Когда Берия начал:

— Так, например, в статье, написанной товарищем Лениным совместно с товарищем Луначарским А.В. и напечатанной в «Ленинском сборнике»…

Сталин огляделся, ища этот самый «Ленинский сборник», усмехнулся:

— Мы с тобой, Берия, сейчас, как на политзанятии.

Достал названный том, развернул, прочел молча. Потом так же молча положил книгу на стол, постоял и лишь потом, шагая к своему столу, сказал:

— Не мое это дело, Лаврентий, Ленина толковать.

Ну, уж и не мое, подумал Берия, и после долгой паузы неуверенно спросил:

— Так, какие задачи мне надо ставить и выполнять, товарищ Сталин?

Сталин сидел, глядя в окно, и молчал.

Потом, почти добравшись наконец огоньком спички до трубки, усмехнулся и сказал:

— Слушай, Лаврентий, что ты ко мне пристал? Они историки, пусть они и разбираются…

Вспомнив эту историю, увидев усмешку Сталина, Берия улыбаться не стал. Не так поймет товарищ Микоян.

Но что-то говорить надо, и Берия сказал:

— Мы будем держать ситуацию под контролем, привлечем все силы, какие возможно, но…

Сталин заключил:

— С болтовней капиталистов мы справимся. Надо сохранить отношения с союзниками и желательно с Сикорским. Он не только глава правительства в изгнании. Он генерал, у них свои резоны.

Сикорский, однако, никакие резоны не принимал, кроме единственного: Россия — вечный враг!

Спорить на расстоянии было сложно.

К вопросу Сталин вернулся только в конце ноября на конференции в Тегеране.

Он понимал, что Черчилль, при всех его потугах, не станет главным в решении вопросов мировой политики — слишком уж мала для этого английская боевая мощь, — но может стать человеком, провоцирующим разногласия.

Поэтому решил поговорить с Рузвельтом.

Рузвельт был на удивление контактен:

— Мистер Сталин, географически Америка далеко от полей сражений, но духом мы точно так же воюем против Гитлера. Война, к сожалению, не может обойтись без смертей и, что гораздо хуже, без несправедливостей. Главное в том, чтобы несправедливость одних была применена только в борьбе с несправедливостью других!

Сталин смотрел на президента, слегка прищурившись.

Рузвельт в ответ широко улыбнулся:

— Думаю, восстановление Польши после поражения Германии не станет невозможным?

Сталин отреагировал:

— Европе будет необходимо вернуться к довоенному порядку… Не сразу, конечно… И не во всем.

Рузвельт посерьезнел:

— Мистер Сталин, вы считаете возможным участие американских поляков в восстановлении польской экономики после войны?

1956 год, октябрь, Москва

День не задался с самого начала: проснулся весь в поту и настроение ни к черту! Натянул домашние штаны и, пока искал ногами тапки, обтер пот. Врачи все время намекают, чтобы был умереннее в еде. Дескать, есть тенденция к легкому ожирению!

Кому врут-то! Он обоих своих дедов помнит, так оба на боровов похожи были, а умерли лет под девяносто! И никакого тебе «режима питания», никакого «легкого ожирения». Уж, что природа дала человеку, то никакая медицина не изменит, и не врите мне, пожалуйста! Будьте любезны!

Позавтракал, правда, плохо. Мало. И аппетита не было, и настроения тоже, да и спешил.

Спешил, хотя понимал прекрасно: стоит приехать — сразу побегут с докладами и сообщениями! Друг друга отталкивать станут, чтобы раньше других отчитаться!

Ну, и правильно! Все-таки он на то и есть первый секретарь ЦК КПСС товарищ Хрущев Никита Сергеевич! Это вам не хрен собачий, а первый секретарь, первый!

Где-то вдалеке мелькнула мыслишка: «А все-таки НЕ вождь», но Никита Сергеевич ее безжалостно подавил. Скромнее надо быть, скромнее! Тогда и жизнь будет спокойной, и после смерти никто дурным словом не помянет.

А то бывают тут всякие «вождии-иии»! Пока живы, все перед ними лебезят, а после смерти сразу всё забывают, сразу новых хозяев ищут!

Ну-ка, ну-ка, снова осадил себя Никита Сергеевич, скромнее надо! Да и не время сейчас о главном месте размышлять. Шибко уж оно горячее, задницу бы не подпалить!

А ведь как хорошо все начиналось!

Товарищ Хрущев Никита Сергеевич, первый секретарь ЦК КПСС, делая в феврале 1956 года свой секретный доклад о Сталине, и не предполагал, какого джинна выпускает!

Он-то думал, что тысячи «невинно репрессированных», освобожденных из лагерей, бросятся целовать ему руки и петь славословия, а они… Полное непонимание, мать твою! Будь такое при Сталине, уже сидели бы в подвалах с битыми мордами, да расстрелов ждали, а он, Никита Сергеевич, со своей добротой распустил народ, ой, распустил.

Но ничего, руки опускать нельзя, слишком уж велика на нем, товарище Хрущеве, ответственность! Куда они без него, без его колоссального опыта и умения вести людей за собой?

Хрущев нервно провел рукой по лицу — устал что-то, надо бы отдохнуть, да куда там?

Мало того что внутри страны бузят слабонервные, так и за границей начали из себя невинных девиц корчить!

И это на тех самых землях, откуда, совсем недавно, чуть больше десяти лет прошло, советские войска прогоняли фашистов! Никита Сергеевич хорошо помнил те времена и отдавать всяким там империалистам землю, отвоеванную у лютого врага, не собирался! Шиш вам, господа всякие!

А им неймется! Ведь сказано было всем: поможем обязательно, подождите! Так все равно лезут без спроса!

Он ведь им Свободу дал! Свободу!

Так вы пользуйтесь, свободой-то! Он же убрал и усатого, и тараканов всех его, и чекистов окоротил! Чего вам еще, товарищи из «народной демократии», надо?

Название-то им придумали какое! «Народная демократия», она, мол, опирается на широкие народные массы, и потому, дескать, это вам не диктатура пролетариата, которая только на рабочий класс опирается, а за остальными присматривает, как в Советской России при товарище Ленине Владимире Ильиче, а по-новому, как при нем, при Сталине! Тьфу ты!

Вот и приходится расхлебывать!

Еще в феврале, через несколько дней после окончания XX съезда, умер польский лидер Болеслав Берут. Сталинист, конечно, мать его итти, но в Польше его уважали. Еще бы! Он вошел в освобождаемую страну вместе с советскими солдатами, в первых рядах. Как его не считать героем и освободителем! Да и со Сталиным старался не ссориться, однако то там выбьет послабление, то сям. А люди-то, дураки, всему верят, и Берута слушают!

А сейчас, после его смерти, зашевелились, снова им подавай разные там буржуазные свободы на блюдечке с голубой каемочкой!

Ох, Польша, Польша…

А в Венгрии и того хуже. Венгерский лидер Матьяш Ракоши хоть и не умер, подобно Беруту, а пользы мало: венгры его выдавили!

Да ведь как хитро, сволочи!

Товарищ Хрущев аж зубы стиснул! Обманули, оппортунисты проклятые!

Поначалу на своих собраниях все о социализме говорили, а в конце хором пели «Интернационал», а потом свою личину-то и открыли! Подлую личину, антисоветскую!

Товарищ Хрущев послал к венграм Анастаса Микояна, видного деятеля, авторитетного, способного все поставить на свои места, и, главное, умного, понимающего, в чью дудку дуть надо. Так ведь и от него толку никакого! Того и гляди, в Венгрию войска придется вводить, так там враги разгулялись!

Ох, тяжелый выдался октябрь тысяча девятьсот пятьдесят шестого для товарища Хрущева! Никому ничего нельзя доверить, все самому делать надо! А ведь он им, сукиным детям, свободу дал!

Хрущев понимал, что разговаривать с поляками ему будет тяжело, потому что «польский вопрос» с союзниками в войне обсуждал Сталин, и все подробности знал только он один. А поляков на короткой цепи можно держать, только зная какие-то вещи, которые для них не просто важны, а очень важны, чрезвычайно важны.

Никита Сергеевич уже пробовал подступиться и с одной стороны, и с другой, а все без толку.

Молотов, который, конечно, многое знал, только и делал, что отнекивался: дескать, все Сталин решал и никаких фактов не давал. Даже намеков не делал — кого еще спросить и где поискать.

Попробовал связаться с маршалом Константином Рокоссовским. Тот еще с 1949 года был назначен министром обороны Польской республики. Поляк все-таки, а глаз свой, советский! Правда, в душе-то все так же на усатого молится, но это дело второе. Главное, чтобы правильные советы давал, а его положение в Польше сейчас такое, что могут и шею свернуть! Народ-то он дурашка, куда скажут — туда и побежит ломать-крушить…

С Рокоссовским беседовал долго, уговаривал, настаивал, требовал, однако, ничего путного тот не сказал, все в сторону увиливал. Сталина чернить не хотел, вояка чертов!

Ну и дурак ты, маршал! Один не хочет, другой не хочет… а надо…

Думай не думай, а выход один. Вздохнул тяжело товарищ Хрущев, подошел к столу, поднял телефонную трубку, пригласил кого надо. Без верных людей-то не обойтись…

19 октября 1956 года в Варшаве собрались партийные руководители со всей Польши: начинал работу пленум Центрального комитета Польской объединенной рабочей партии. Готовились к пленуму тщательно, скрупулезно выверяя любое слово в выступлениях и любую запятую в документах.

Понимали, что Москва уже встала на дыбы и пришлет кого-то, кто будет тут всех строить по ранжиру.

Да, ведь и не против были польские товарищи! Они же прекрасно понимали: не будет поддержки Кремля — в стране начнется такое, что только в страшном сне и увидишь! Противников-то у них в своей стране больше, чем в России, а если еще сюда прибавить эмигрантов, которые спят и видят свое возвращение на белом коне под «Еще Польска не згинела, доколе мы живы!», то вовсе жить не хочется.

Так что пусть приезжают советские товарищи, пусть тут шумят, но чтобы все в меру, чтобы народ успокоить.

Работу пленума открыл Владислав Гомулка, недавно избранный первым секретарем партии. Избрали его, не спросив советских товарищей. Погорячились, конечно, но очень уж хотелось показать свою независимость!

А товарищ Гомулка — верный коммунист и человек правильных взглядов. Недаром в сталинские времена был осужден за «буржуазный национализм» и в тюрьме сидел до сентября пятьдесят шестого года. Из камеры — в партийные лидеры, это народу нравится. А за такого лидера, которого народ любит, многим можно спрятаться и делать свое дело. В общем, правильно решили с Гомулкой!

Правда, отвечать придется, да что уж теперь…

Пленум шел своим чередом, когда сообщили о том, что в аэропорту приземлился самолет из Москвы. Кто в нем — неизвестно.

Пока гадали, товарищи уже прибыли. Случилось самое страшное: во главе был непредсказуемый Хрущев — растоптавший самого Сталина!

Хрущев, как и в Москве, начал с обвинений, распаляя себя, обвиняя польских товарищей во всех смертных грехах, включая измену делу Ленина. Говорил, как всегда, долго, яростно перескакивая от одного к другому.

Закончив, сел и уставился в окно: для меня, дескать, все ясно. Ждал покаяний.

Негромкий голос начал ответную речь. Это в самом деле была речь, а не крикливое перечисление. Почему некоторые поляки до сих пор находятся в советских лагерях и тюрьмах? Почему советские товарищи постоянно вмешиваются во все дела Польши, включая мелочи?

— В социалистическом строительстве нет мелочей! — вскочил Хрущев.

Наконец-то он соизволил посмотреть на говорящего. Знал, конечно, что это Гомулка, но игра-то идет по своим правилам?

— Вы вообще кто такой? Кто дал вам право тут нам рассказывать какие-то выдумки? — снова начал бушевать Хрущев.

— Моя фамилия Гомулка, и товарищи избрали первым секретарем Центрального комитета нашей партии, — спокойно ответил поляк.

— Мы вас не знаем и никаким секретарем вы для нас не являетесь!

Хрущев решил, что задавить противника надо сразу, не давая ему опомниться. А то возись потом.

— «Вы» меня и не могли избирать, — в голосе Гомулки звучала усмешка. — Вы, насколько мне известно, не являетесь членом нашей партии.

И это «нашей» прозвучало так вызывающе, что Хрущев опешил. Все шло не так, как он представлял себе. Даже те, кто всем был обязан ему, Хрущеву, сидели молча и не шевелились.

— «Вы» по лесам прятались, когда мы с оружием в руках отсюда немца гнали, — наливался кровью Хрущев. — «Вы» сами себя защитить не смогли и освободить не сумели! Мы за вашу землю, за вашу свободу кровь проливали, жизни отдавали, а «вы» хотите все это империалистам отдать? Да я вас сейчас со всех постов сниму!

В наступившей тишине прошло несколько секунд.

Потом Гомулка повернулся к двери.

— Перед тем как вы меня снимете, я успею дойти до микрофона и обратиться к народу Польши. Я расскажу о той обстановке, которая сложилась, и о том поведении, свидетелями которого мы сейчас были. Меня вы, возможно, арестуете, вам это не в первый раз делать, пан Хрущев! Но мои товарищи выйдут на улицы, пойдут к народу. Что вы будете делать? Пришлете армию, как в Венгрию?

Этого никто не ожидал. Даже поляки не подозревали, что Гомулка способен на такое!

А Хрущеву это даже понравилось: хватается за соломинку, сукин сын, молодец! Но выражение лица не менял.

Помолчал несколько секунд, потом спросил:

— Где нам с тобой, товарищ Владислав, парой слов переброситься?

После того как уединились в небольшой комнате, после того как высказали друг другу недовольство, спустили пар, Хрущев сказал:

— Все, что сейчас тут было и будет, не должно выйти за стены кабинета. Сам понимаешь, увидят слабину, ни нам не поздоровится, ни вам.

Гомулка перебил:

— Но и оставлять все, как есть, тоже нельзя! Люди недовольны тем, что у себя дома они не могут говорить о своих проблемах и требовать их решения! Вы ведь понимаете, товарищ Хрущев!

Никита Сергеевич облегченно выдохнул, но виду не подал: ну всё, повёлся Гомулка! Теперь, если правильно себя вести, то с Польшей проблем не будет. Ну то есть будут, конечно, но это уже будут проблемы Гомулки, а не Хрущева.

— Согласен я с тобой, дорогой товарищ Гомулка, полностью согласен! И, чтобы ты понимал, что мы о тебе заботимся, доложу тебе о своем предложении.

Хрущев стремительно поднялся, подошел к Гомулке вплотную и впился в него глазами. Несколько секунд стоял молча, изучающе разглядывая, будто стремился заглянуть в душу!

Потом заговорил, будто приняв решение:

— Есть тут у меня идея, как людей успокоить. Ты ведь знаешь, что немцы в сорок третьем объявили, будто возле Смоленска нашли расстрелянных польских офицеров?

Гомулка стремительно побледнел:

— Ты про Катынь, товарищ Хрущев?

— Про Катынь, товарищ Гомулка! Про сталинские преступления! Сейчас я тебе этого не разрешу, конечно, но потихоньку начинай об этом говорить!

Встал, двинулся к двери.

Забоялся, повернулся:

— Только ты про меня-то не очень…

Гомулка тоже поднялся, подошел, протянул руку, но, прежде чем пожать руку Хрущева, спросил:

— Наша собственная инициатива?

— Ваша… Ваша…

В СВОДКАХ НЕ СООБЩАЛОСЬ…

Летом 1941 года в суматохе первых дней Великой Отечественной в Белоруссии пропали несколько грузовиков с документами, отправленными в Москву… Некоторые документы представляют особую важность не только для военного командования, но и для руководства страны. Задание по их поиску выполняют несколько групп специального назначения, но результата нет… В этих чрезвычайных условиях по личному распоряжению И. Сталина розыск документов поручен группе во главе с опытным разведчиком Артемом Кольчугиным. Правда, состав группы очень уж необычный…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

КОНСТАНТИН ГУРЬЕВ
СПАСТИ ИЛИ УНИЧТОЖИТЬ

1941 год, июль, Белоруссия

1941 год, июнь, Москва

1941 год, июль, Москва

1941 год, август, Белоруссия

1941 год, сентябрь, Белоруссия

1941 год, октябрь, Москва

1941 год, октябрь, Лондон

1941 год, ноябрь, Белоруссия

1941 год, сентябрь, Белоруссия

1941 год, декабрь, Берлин

1941 год, декабрь, Москва

1941 год, ноябрь, Лондон

1941 год, декабрь, Москва

1941 год, декабрь, Берлин

1942 год, январь, Москва

1942 год, январь, Лондон

1942 год, январь, к северо-востоку от Нарьян-Мара

1942 год, февраль, Белоруссия

1942 год, февраль, Белоруссия

1942 год, январь, Лондон

1942 год, февраль, Белоруссия

1942 год, январь, Вашингтон

1942 год, январь, Белоруссия

1942 год, январь, Брест

1942 год, февраль, Белоруссия

1942 год, февраль, Белоруссия

1942 год, февраль, Белоруссия

1942 год, март, Белоруссия

1942 год, март, Белоруссия

1942 год, март, Белоруссия

1943 год, апрель, Берлин

1943 год, март — декабрь, Москва — Лондон — Вашингтон — Тегеран

1956 год, октябрь, Москва