Как мы читаем: заметки, записки, посты о современной литературе

© Абдуллаев Евгений, текст, 2021

© Алпатов М. В., текст, 2021

© Бавильский Д. В., текст, 2021

© Балла О. А., текст, 2021

© Баталов С. А., текст, 2021

© Варламов А. Н., текст, 2021

© Воденников Д. Б., 2021

© Волос А. Г., текст, 2021

© Ганиева А. А., текст, 2021

© Гундарин М., текст, 2021

© Дуардович И. Э., текст, 2021

© Евсюков А. В., текст, 2021

© Жучкова А. В., текст, 2021

© Иванова Е. А., текст, 2021

© Идиаттулин Ш. Ш., текст, 2021

© Комаров К. М., текст, 2021

© Коробкова Е. С., текст, 2021

© Кудрин О. В., текст, 2021

© Лебеденко С. В., текст, 2021

© Мелихов А. М., текст, 2021

© Молоков К. А., текст, 2021

© Новиков В. И., текст, 2021

© Андрей Пермяков, текст, 2021

© Пестерева Е. С., текст, 2021

© Погорелая Е. А., текст, 2021

© Савельев И. В., текст, 2021

© Сальников А. Б., текст, 2021

Благодарности

Татьяне Бобрыниной, генеральному директору журнала «Новая Юность», которая придумала название «Легкая кавалерия» для нашей критической рубрики.

Анне Жучковой, литературоведу, критику, постоянному автору «Вопросов литературы», которая с самого начала поверила в этот проект, стала его автором, а затем и соредактором рубрики.

Глебу Шульпякову, поэту, заместителю главного редактора «Новой Юности», который помог с изданием книги.

Игорю Шайтанову, литературоведу, критику, профессору и главному редактору журнала «Вопросы литературы», который все это время подсказывал и направлял нас; в итоге рубрика окончательно дозрела, а «кавалеристы» закалились.

Всем авторам, с которыми мы вместе делали книгу: составляли указатель упомянутых имен, редактировали, обсуждали и планировали, а также тем, кто регулярно писал для рубрики.

От редакции «Вопросов литературы»

Сквозной сюжет сегодняшних споров о литературе имеет футурологический характер: быть или не быть? Широкое поле между радикальными «да» и «нет» вмещает массу промежуточных решений, предлагающих литературе пойти на разного рода компромиссы: с массовой продукцией, с non-fiction, с э-литературой и аудиокнигами… Эти споры идут на фоне памяти о недавнем прошлом, о том, от чего отказались или что потеряли. Эмоциональное состояние оппонентов колеблется между ностальгией и пониманием того, что прежнее невозвратно и слава богу. Да, в советском «раньше» были писатели – их печатали хорошими тиражами и платили хорошие деньги – у них были читатели и профессиональные критики, но еще была цензура и не было свободы. Теперь есть свобода, но свободный читатель отправляется на рынок и несет с него отнюдь не Белинского и Гоголя в классическом или современном исполнении.

Эти споры озвучены и в разноголосом собрании мнений, названных «Легкой кавалерией». Она «легкая» в сравнении с жанрами, форматными для «Вопросов литературы, журнала критики и литературоведения», то есть по крайней мере в части своих жанров – издания почтенного, академического, внесенного во все перечни журналов, включая вожделенный Scopus. И все-таки – не только журнал литературоведения, но и критики. Традиционно не только обращенный к литературе, но существующий внутри нее, приглашающий на свои страницы и критика, и писателя, с ожиданием от текстов если не писательского, то литературного качества.

Так было всегда. Но сегодня у «Воплей»[1] есть кроме прежней печатной площадки и новая – на сайте, где мы выкладываем материалы со страниц журнала и одновременно приглашаем к быстрому критическому обмену мнениями, чтобы не ждать публикации долгие месяцы.

Вот поэтому – «Легкая кавалерия». Для нас это новое подразделение. Впрочем, не хочется длить военную метафору, она никак не подходит к нашему неизменному и главному убеждению – без радикализма. Спорить отчаянно, порой резко, порой на грани… Кто-то скажет, что грань мы порой переступаем. Не соглашусь, во всяком случае стараемся не переступать, поскольку о вкусах спорим, но исключаем любую претензию на монопольное владение истиной и территорией. И с теми, кто разводит монополию, спорим непримиримо, так было все последние годы.

Так что перед читателем – актуальная книга, где современную литературу обсуждаем и представляем – в литературных жанрах критического нон-фикшн.

Игорь Шайтанов,

главный редактор «Вопросов литературы»

О книге

В прошлом главным вопросом в литературе было: «Как писать?». Наш современный вопрос связан прежде всего с читателем, с проблемой чтения. «Как читать?» – вот наш вопрос.

«Как читать» – значит как понимать, а еще – как высказываться о литературе, что намного важнее, а не только в обыденном смысле – как найти время, чтобы открыть книгу. «Как читать» – значит еще и где читать, то есть где она, литература, обитает сегодня, и вообще есть ли она?

Она есть – вот широкое окно в нее. Эта книга в буквальном смысле находится на передовой литературы, однако она – не путеводитель, а своего рода экстремальное путешествие, вроде сафари или поездки в зону боевых действий.

Именно о такой книге, мне кажется, мечтает любой начинающий писатель в тот момент, когда важно сориентироваться в современном пространстве слова, выскочить из «ловушки» прошлого. Но «ловушкой» оно становится для тех, кто не желает увидеть настоящего, потому что боится ощутить себя на периферии жизни и искусства. Человек, который боится, конечно, не станет читать литературную критику, отмахнувшись: критик – это тот, кто сам ничего написать не может.

Три года назад, когда я собрал первый отряд злобных критиков в рубрике «Легкая кавалерия», из лучших текстов которой и составлена книга, я думал не только о проблеме высказывания в критике и о ситуации с чтением (о форматах/жанрах/технологиях и психологии), но и о бытующих стереотипах. Мне кажется, на этих страницах мы их все разбиваем.

Что такое эта рубрика и что такое книга, из нее сделанная?

«Кавалерия» – это острота, скорость и стиль. Небольшой, емкий и заряженный текст написать не так-то легко, как кажется. Именно в таком тексте и проверяется индивидуальность автора. С читательской точки зрения наблюдать за этим не менее интересно, чем за развертыванием/свертыванием мысли.

«Кавалерия» – это вкус настоящей литературной жизни. Со свойственным формату эффектом спонтанности известные писатели, критики и блогеры говорят об актуальном и волнующем: о гигантском поле сражения книг, премий, тенденций, идей, имен и т. д. Читать можно в любом порядке, а сжатый объем (заметки, записки, посты) дает максимальный срез и позволяет быстро составить представление о происходящем.

«Кавалерия» – это моментальный снимок или слепок литературного времени, это колба времени, которую мы запечатали в виде этой книги.

Наконец, «Кавалерия» – это уже явление, это новое слово, и родилось оно вместе с форматом (жанром), учитывающим особенности чтения в Интернете. Его привлекательность – в «доступности»: в краткости, нелинейности, фрагментарности и мозаичности стиля. Естественно, мы говорим наше новое слово с оглядкой на старое. Мы не боимся «ловушки» прошлого – мы любим литературу такой, какая она есть сегодня. О том и книга.

Игорь Дуардович,

ротмистр «Кавалерии»

Автор, читатель и литература

Артем Скворцов

О том, что говорят и думают о нас классики

Классики потому и зовутся классиками, что говорят о нас, современниках.

«О тебе речь».

Вчитаемся вот в такие рассуждения о литературной ситуации – об авторах, публике и критике.

«На месте истинных литераторов у нас, как будто в старой литературе, явились литературные поставщики, и, на безлюдье, с претензиями на литераторство. Чего вам угодно? Роман – сейчас изготовим; историю – сейчас выкроим; драму – сейчас сошьем. Только не спрашивайте у нас ни литературного призвания, ни таланта, ни учености; а книги есть. Другие поставщики, а иногда они же сами, пишут об этих книгах, хвалят их; у них есть и журналы, и критики, и партии – все что угодно, как будто в настоящей литературе; даже имена некоторых из сих господ получают какую-то странную известность. Когда я смотрю на эту чудовищную, противоестественную литературу, то, кажется, вижу собрание ящиков в книжных переплетах: тут есть и история, и роман, и драма; посмотришь внутри – один сор… Между тем эта литература живет своей противоестественной жизнию. Когда обществу вздумается наклониться и спросить: да где же литераторы? – поставщики очень смело выставляют свои головы и отвечают: „мы за них“. Общество присматривается, замечает на месте литературы лишь промысел, лишь желание нажиться деньгами – и одна часть общества проходит мимо с отвращением, другая верит этим господам и за фальшивую монету платит настоящими деньгами, – а этим проказникам только то и надо!»

«Исключая двух-трех стариков, вся нынешняя литература представляется мне не литературой, а в своем роде кустарным промыслом, существующим только для того, чтобы его поощряли, но неохотно пользовались его изделиями. Самое лучшее из кустарных изделий нельзя назвать замечательным и нельзя искренно похвалить его без но, то же самое следует сказать и о всех тех литературных новинках, которые я прочел в последние 10–15 лет: ни одной замечательной, и не обойдешься без но. Умно, благородно, но не талантливо; талантливо, благородно, но не умно, или, наконец, – талантливо, умно, но не благородно. Я не скажу, чтобы французские книжки были и талантливы, и умны, и благородны. И они не удовлетворяют меня. Но они не так скучны, как русские, и в них не редкость найти главный элемент творчества – чувство личной свободы, чего нет у русских авторов. Я не помню ни одной такой новинки, в которой автор с первой же страницы не постарался бы опутать себя всякими условностями и контрактами со своей совестью. Один боится говорить о голом теле, другой связал себя по рукам и по ногам психологическим анализом, третьему нужно „теплое отношение к человеку“, четвертый нарочно целые страницы размазывает описаниями природы, чтобы не быть заподозренным в тенденциозности… Один хочет быть в своих произведениях непременно мещанином, другой непременно дворянином и т. д. Умышленность, осторожность, себе на уме, но нет ни свободы, ни мужества писать, как хочется, а стало быть, нет и творчества».

«Журналисты наши говорят часто о юных читателях и юных читательницах, которым может быть вредно такое-то и такое-то произведение. Кто с этим спорит? Но нянька не позволяет ребенку играть ножом. Благоразумные наставники не дают своим воспитанникам книги, несообразные с их летами. Когда ж мы уже вышли из-под надзора, вступили в свет и можем все видеть и все слышать, мы можем и все читать; и как не мир, а мы сами виновны, когда злоупотребляем жизнью, так не писатели, а мы сами виновны, когда злоупотребляем чтением».

«Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце ее не находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана…»

«Охота являться перед публикой, которая Вас не понимает, чтоб четыре дурака ругали Вас потом шесть месяцев в своих журналах только что не по-матерну».

«У нас критика, конечно, ниже даже и публики, не только самой литературы. Сердиться на нее можно, но доверять ей в чем бы то ни было – непростительная слабость».

Вопрос: дорогие современники, когда и по каким поводам это сказано?..

Ответ:

В. Ф. Одоевский, «Записки для моего праправнука о русской литературе» (1840).

А. П. Чехов, «Скучная история» (1889).

Е. А. Боратынский, предисловие к изданию поэмы «Наложница» (1832).

М. Ю. Лермонтов, «Герой нашего времени» (1840).

А. С. Пушкин, из письма М. П. Погодину, около 7 апреля 1834 года.

А. С. Пушкин, из письма М. П. Погодину, 11 июля 1832 года.

Дмитрий Бавильский

О первом поколении онлайн-читателей и актуальной словесности, проигрывающей классике

Кажется, мы первое поколение в истории человечества, способное работать в онлайн-библиотеках, то есть нам теперь в результате пары-другой кликов доступны любые тексты всех времен и народов. Актуальная словесность вынуждена выступать на поле неограниченных возможностей, конкурируя не в синхронии, но в диахронии.

И, разумеется, проигрывать классикам по глубине и «художественности».

Кстати, однажды так уже было, когда в Перестройку начали возвращаться запрещенные и отложенные книги, заполнив собой все пространство общественного внимания и убив тем самым ростки оригинальной литературы на несколько поколений вперед.

Тут, конечно, возникает и выходит на первое место проблема выбора. Когда времени мало, а предложение многократно превышает спрос, человек волен выбирать тексты под малейшие нюансы своих духовных и интеллектуальных потребностей, как то самое вино для конкретного времени суток, ну, или как парфюм, совпадающий с твоими собственными вибрациями или же нет. Если у меня сегодня плохо идет Гоголь, то, пожалуй, я возьмусь за Гюго.

Лучшие наши авторы давно уже поняли, что ревновать надо не к соседям и не к мужу Марьи Ивановны, но к Копернику и Кьеркегору. Это, в конце концов, продуктивнее, да и масштаб другой, «величие замысла» выше среднего.

Однако тогда вслед за фигурами классических текстов возникают фигуры классических (самых известных и привлекательных) авторов и вот с ними бороться (ну, или соревноваться) намного сложнее, чем с их бессмертными творениями.

Постмодернизм, внутри которого мы проживаем, предлагает нам любые ролевые модели на любой вкус, а каждый пишущий автор, так или иначе, чистит себя под светом тех или иных важных ему предшественников.

Каждый из них предлагает свою легенду, миф, набор дискурсов и жанров, а также прочих инструментов, облегчающих нам жизнь.

Ибо если ты успешен, то можешь кланяться писателям, прославившимся при жизни, а если отвержен – можешь найти утешение в биографиях мучеников литературы (настоящее творение – всегда проигрыш и мука, учил нас, дураков, Бланшо, а мы-то ему не поверили).

Это же Фрейд говорил, что никто не смеется в одиночестве, то есть в любой шутке всегда есть «место встречи» с коллегами по разуму, чьи ценностные и интеллектуальные установки ты разделяешь.

Любой автор в обязательном порядке ориентируется на те поведенческие стереотипы, что исподволь подтолкнули его к творчеству, так как мы накопили такое количество разномастных предшественников, что здесь, как на Ноевом ковчеге, давным-давно уже каждой твари по паре.

И это весьма мощная (так как чаще всего бессознательная) зависимость непреодолимого характера, сбивающая с истинного пути гораздо сильнее прямых или непрямых заимствований.

А главное-то, что она бесплодная и какая-то, что ли, выхолащивающая.

Так как нельзя по-настоящему стать вторым Чораном или русским Мураками, современным Набоковым или еще одним Бродским: великие не повторяются, важнейшие их завоевания как раз и заключаются в открытии новых, и, как одноразовая посуда, неповторимых стратегий.

Конечно, их можно дублировать и копировать, противопоставляя «Рождественскому циклу» Бродского набор пасхальных стихотворений или ощущая себя прямым продолжением Сюзан Зонтаг или Зебальда размерами поменьше, но идущими как будто бы в том же самом направлении, однако будет ли это считаться литературой?

В общем-то, будет, конечно, и не таких двойников-дублеров встречали, но в ситуации мучительно сжимающегося времени, наложенного на возможности неограниченного выбора, будут ли копии конкурентно успешнее своих прототипов?

Впрочем, люди не любят особо задумываться над своим выбором и чаще всего выбирают то, что им предлагают «профессионалы». Которые, в свою очередь, тоже ведь вольно или невольно копируют кто Белинского, кто Писарева, а кто Галковского с Топоровым – критики… они ведь тоже люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

А то, что все уже было, так или иначе, в сюжетах или в подходах – такая же природная данность, как всемирное потепление.

В ситуации, когда новое открыть практически невозможно, многие утешаются комбинаторикой.

Однако подлинные открытия ждут нас, как кажется, на путях новых технологий – тех самых, что ограничивают и формализуют наше чтение.

Живопись, казалось бы, существовала веками, но расцвет венецианского искусства связан с освоением масляной краски, пришедшей в Италию с севера.

Фресками Венеция не особенно блещет из-за своего излишне влажного климата, но именно масло подарило нам не только братьев Беллини и Тициана с Тинторетто, но и всех Тьеполо (Гварди, Каналетто), весь этот поздний расцвет барокко, плавно переходящего в окончательно выхолощенный классицизм.

Последние десятилетия подарили нам такое количество новых коммуникационных форм, что игнорировать их невозможно. Да, вероятно, и не нужно, так как, закрывая одни двери (пафоса и надмирного олимпизма бородатых классиков), они открывают десятки новых.

Я понял это, когда писал очерк о «Евангельском цикле» художников Дмитрия Врубеля и Виктории Тимофеевой. В основу своих больших композиций они положили перерисованные фотографии из новостной хроники, сопровождаемой библейскими изречениями. Показывая свои последние работы, Врубель заметил, что этот проект не был возможен еще полгода назад, так как в России тогда не работали платежные системы, позволявшие покупать у западных информационных агентств свежие фотографии.

Теперь они есть, из-за чего пришла в голову такая вот идея, оказавшаяся продуктивной.

Сами по себе технологии автоматически не гарантируют прорыва, но могут помочь взглянуть в правильном направлении. Хотя бы взглянуть, остальное же – дело твоих собственных творческих возможностей: платежные системы существуют для всех, но до «Евангельского цикла» додумались лишь Врубель с Тимофеевой.

Евгений Абдуллаев

Об э-книге[2] и революции в книгоиздании

Нас успокаивают, и мы себя успокаиваем, а революция, тем не менее, происходит.

Пока – только в книгоиздании.

Но она, как показывает история, всегда происходит сначала в книгоиздании. Сначала замена книги-свитка книгой-кодексом – следом распространение и победа христианства (христианские проповедники быстро оценили удобство книги в виде тетрадки). Переход от рукописной книги к печатной – следом Реформация (лютеране активно пользовались печатным станком). Изобретение в начале ХХ века офсетной печати, позволявшей резко увеличить тиражи, – череда революций…

В последние четверть века в книгопечатании произошли даже две революции. Первая – распространение лазерной печати. И вторая, буквально следом, – развитие цифрового книгоиздания.

Об идеологических последствиях пусть задумываются социологи и футурологи. Для этой небольшой заметки достаточно указать на литературные. Прежде всего, касающиеся распространения электронных книг, или э-книг (e-books), как их все чаще называют.

Их читают все больше. Рынок э-книг, возникший, казалось бы, совсем недавно, уже превысил шесть процентов всего книжного рынка России (в США – порядка двадцати). И сохраняет тенденцию к росту.

С другой стороны, литературный статус э-книги остается сомнительным. Речь не идет об электронной версии книги, вышедшей в «бумажном» виде – в издательстве и/ или журнале с устоявшейся репутацией. Речь о книгах, существующих исключительно в электронном виде.

В «большую» литературу их пока не пускают, даже с черного входа.

Ни в одном толстом журнале не рецензируют.

Ни на одну крупную премию не принимают.

Помню, как в 2014 году на «Букер» был номинирован – в виде э-книги – роман Елены Колядиной «Под мостом из карамели». Писательница прислала в жюри прочувствованное письмо: после участия в экопротестах против строительства целлюлозного комбината в родной Череповецкой области она отказывается от выхода своих книг в «бумажном» формате. Гражданскую позицию автора жюри оценило, однако книгу все равно не пропустило… Возник вопрос об э-книгах и в 2017 году, на объявлении букеровского «длинного списка». Но дальше дискуссий дело не двинулось.

Проблема не в носителе: просто в пространстве э-книг пока не отрегулированы те механизмы отбора и редактирования, какие десятилетиями (а то и столетиями) складывались в сфере «бумажного» книгоиздания, особенно в его «высоком» сегменте. Пусть сегодня эти механизмы работают все хуже; пусть книга, хорошо вычитанная, качественно отредактированная и грамотно сверстанная, становится, похоже, библиографической редкостью. Так что впору учреждать литпремии для литературных редакторов и корректоров, пока эти профессии еще не исчезли. Все это так. И все же отбор и работа с текстом в «бумажном» книгоиздании еще сохраняются, и, соответственно, сохраняется и более солидная «репутация» печатной книги.

И «цифровой» рынок начинает подражать бумажному».

Первой подсуетилась proza.ru, запустив в 2011-м для многотысячной армии своих авторов конкурс «Писатель года». Со своим (видимо, по аналогии с жюри «Большой Книги») «Большим жюри». Я даже входил в него в 2012-м – вместе с Битовым, Воденниковым, Шаргуновым, Ксенией Собчак и другими уважаемыми людьми. Попадались и вполне прилично написанные тексты – но в целом премия так и осталась маргинальной. Достаточно проглядеть списки лауреатов за восемь лет: фактом «большой» литературы ни одно имя, увы, не стало.

Но сама идея конкурсного отбора среди э-авторов может быть и вполне продуктивной. При менее «бизнес-ориентированном» и более «литературно-ориентированном» подходе, разумеется.

В 2017 году «Amazon UK» учредил для «цифровых» авторов премию «Kindle Storyteller Prize». С солидным призовым фондом – победитель получает 20 тысяч фунтов стерлингов (для сравнения: фонд второй по значимости, после «Британского Букера», британской премии «Коста» составляет 30 тысяч фунтов). Плюс рекламная компания по продвижению книги-победителя. Лауреатом первого сезона стал Дэвид Лидбитер (David Leadbeater), пишущий в жанре фэнтези.

Похоже, примеру британского «Амазона» решил последовать крупнейший российский мегамаркет э-книг «ЛитРес». В прошлом году он переформатировал свою премию «Электронная буква», которая до этого вручалась уже известным авторам – лидерам электронных продаж. С прошлого года целью премии, как сообщается на ее сайте (ebukva.litres.ru), стала «поддержка начинающих авторов». «Цифровых», иными словами.

Отличие «Буквы» от британского аналога – в отсутствии призового фонда, а сходство – в обещанной рекламной компании: «главным призом является продвижение книг-лауреатов на всех ресурсах группы компаний „ЛитРес“». Что ж, и это хорошо.

Впечатления (как одного из экспертов премии) гораздо более отрадные, чем семь лет назад в жюри «Писателя года». Или средний уровень пишущих повысился, или сработали жестко прописанные правила подачи текстов. Из двадцати пяти текстов, которые получил на прочтение, лишь два-три были откровенно любительскими; еще пара не проходила по формату (не худлит). В итоге отобрал семь – почти треть, что довольно много. Почти все эти тексты вполне могу представить в виде публикаций в толстых журналах или «бумажных» книг в крупных издательствах. Авторов не называю – когда пишу это, еще даже не объявлен «Длинный список»… Да и какие-то выводы делать о самой премии рановато.

В любом случае одних премий, построенных по принципу авторитетных премий для «бумажных» книг, не достаточно. Вместе с серьезными премиальными институтами в сфере э-книгоиздания должны возникнуть свои – опять-таки, серьезные – институты редактуры и литкритики. Последние пока находятся в зачаточном состоянии – вроде стихийного читательского рецензирования на книгопродажных сайтах. Впрочем, эффективнее, думаю, было бы не создавать в э-книгоиздании параллельные экспертные структуры, а попробовать интегрироваться в уже существующие в «бумажном». Пойдут ли э-издатели по этому пути? Получится ли это? Будущее покажет.

Яна Семёшкина

О проблеме подросткового чтения и поколении Z – тех, кто родился после 1996 года

Проблема подросткового чтения активно переходит из педагогики в поле маркетинга и социологии. Сегодня мы наблюдаем настоящий взрыв интереса к представителям поколения Z, тем, кто родился после 1996 года. Generation trouble, или поколенческая тревога – если перефразировать современную исследовательницу Джудит Батлер [3], – становится актуальной темой не только для журналистов и HR-специалистов, это еще и новый академический тренд. Важно понять, что именно за ним стоит: маркетинговый ход или вынужденная реакция на что-то действительно новое, происходящее с молодежью?

Поколение Z называют digital natives – первыми «цифровыми аборигенами» (в то время как Y – цифровые мигранты). Они рождены в эпоху Интернета и опережают в IT-грамотности не только преподавателей и родителей, но иногда и старших братьев-гиков. В каждом классе есть ученик, который разбирается в информатике лучше, чем его учитель. В Сети любой школьник способен найти информацию, неизвестную педагогу. Это, в свою очередь, откладывает отпечаток на стиле потребления информации. «Зеты» не принимают подчинения, они выстраивают горизонтальную модель отношений с родителями, друзьями, учителями и, что особенно важно, – с текстом. Поэтому им так сложно воспринимать русскую классику, которую, по выражению Павла Басинского [4], школьные педагоги согласны скорее с почетом и скорбными лицами похоронить, чем согласиться на актуализацию Чехова и Достоевского в комиксах или радикальных театральных постановках Константина Богомолова.

Кандидат экономических наук, преподаватель НИУ ВШЭ, эксперт в сфере социологии чтения Любовь Борусяк подтверждает намеченную тенденцию: «У школьников наблюдается повышенный интерес к фанфикам, что приводит к замене субъектно-объектной коммуникации с писателем на субъект-субъектную, когда подросток вступает в равные отношения с автором и книга изначально создается как открытый проект»[5].

Поколение Z всегда онлайн, 86 % подростков, по данным исследования «TrifectaResearch», в течение дня не выпускают из рук смартфоны. В результате у «зетов» формируется нарастающая «раздерганность сознания». Общение онлайн, обновляемая лента новостей формируют поколенческий синдром – постоянный страх упустить что-то важное, пока ты не заглядывал в монитор компьютера. Подростки теряют способность длительной концентрации на чем-то, пребывая в ожидании уведомлений, сообщений и лайков. «Мы говорим о поколении, которое выросло на гипертексте, – отмечает Андрей Лисицкий, директор московской Библиотеки Достоевского, – они все время перескакивают с одного формата на другой и могут перемещаться по тексту в разные стороны. Для них характерна нелинейность и гибридность потребления информации из различных источников: книг, гаджетов, видеоблогов. Поколение Z – значительная часть аудитории нашей библиотеки в дневное время».

Любовь Борусяк считает, что бытование понятия «чтение» исчезает в классическом понимании. «Под чтением сегодня понимается гораздо большее количество типов коммуникации. Прослушивание аудиокниги, просмотр кино или спектакля по литературному произведению – это тоже чтение. Даже знакомство с кратким содержанием перед уроком позиционируется как чтение», – отмечает эксперт.

Недостаток критического отношения к информации весьма характерен для Z. У них высокий уровень доверия к непроверенным источникам, например Википедии.

Однако они уже не так охотно реагируют на яркие образы – умение фильтровать информацию помогает им вычленять самую суть контента из информационного потока.

Социальные сети – основной источник информации, новостей, общения и развлечений. Новые медиа, которые органично живут на страницах соцсетей, воспринимаются Z гораздо лучше. Во многом потому, что это позволяет им участвовать в жизни СМИ – высказывать свою точку зрения в комментариях, ставить лайки и делать репосты, быть вовлеченными в процесс.

Преподаватель литературы в «Хорошколе», писатель и автор телеграмм-канала «Говорящий тростник» Артем Новиченков считает, что изменились не способы потребления информации, а процессы, от которых они зависят. Для получения удовольствия «игреки» шли в кинотеатр или брали в прокате видеокассету – прилагали активные усилия. С появлением Интернета цепочка действий сократилась до одного клика. Доступней стала не только информация, но и сами удовольствия. «Мы можем вырабатывать дофамин, просто кликнув мышкой по иконке YouTube, включив любимый сериал или взяв джойстик в руки. Если информация требует от человека усилия, то у нее меньше шансов быть услышанной, стать массовой. С этим связана популярность соцсетей. Фишка в фрагментарности, в максимально быстрой скорости доставки», – полагает Артем.

Книга для поколения Z – это прежде всего акт самопрезентации. Важно не только прочесть книгу, но и выложить ее фото в Instagram. Книга, ориентированная на поколение Z, должна быть самодостаточным арт-объектом, этим обусловлен ренессанс комиксов. Digitalnatives любят, когда сложные вещи объясняются через визуальный ряд.

«„Зеты“ провели большинство сознательной жизни уже после трагедии 11 сентября. Все сюжеты современной массовой культуры, которые нам предлагают Соединенные Штаты Америки (а именно они являются главным производителем сюжетов и медиаконтента в XXI веке), сводятся к истории 11 сентября», – отмечает Артем Новиченков. Возьмите „Мстителей“, „Игру Престолов“, весь „Netflix“ строится по схеме: у нас была идиллия, но тут появились маньяки, инопланетяне, мистические существа – нужное подчеркнуть, – и стало плохо. Дети, в том числе российские, всю свою сознательную жизнь проводят внутри одного и того же сюжета с супергероями и хеппи-эндом. Скажем, сюжет, который транслируется в русских сериалах: „сейчас плохо, но когда-нибудь будет хорошо“ им не откликается, потому что он актуален для старшего поколения. В этом смысле наши дети ценностно больше ориентированы на Америку, чем на Россию».

Социологические исследования «Trifecta Research» показывают: роль «бумажной книги» как культурного носителя по-прежнему остается важной в современном обществе. Чтение становится все более элитарным занятием, и здесь, по мнению Любови Борусяк, нет поколенческой тенденции: «В этом вопросе социальные различия существенно важнее, чем поколенческие. Такой тип коммуникации, как чтение, формируется в семье. Есть интеллигентные семьи, где пытаются сформировать традиционный тип коммуникации с книгой, есть семьи менее благополучные, где дети проводят целые дни за компьютером. Традиционная образованная семья до сих пор прививает детям классический стиль коммуникации. Кроме того, вовлеченность в цифровые коммуникации возникает позже, чем первое взаимодействие с книгой. С раннего возраста родители читают детям сказки на ночь, и эта устная традиция до сих пор не изменилась».

«Книга становится статусным социальным объектом, который фиксирует определенное неравенство, – считает Андрей Лисицкий. – «Бумажная книга» – это социальный статус, атрибут интеллектуальной элитарности. Чтение позиционируется поколением Z как элитарное времяпрепровождение».

Артем Новиченков отмечает: «Мы до сих пор живем в христианской культуре, и книга остается сакральной. На фоне развития соцсетей и Интернета она еще больше сакрализируется».

Круг чтения поколения Z строится вокруг бестселлеров «young-adult» литературы. Особым успехом пользуется «Гарри Поттер» и зарубежная литература XX века – романы Ремарка, Сэлинджера, Брэдбери, Экзюпери. Практически отсутствует зарубежная классика XIX века, за исключением сестер Бронте. Из русской прозы с интересом читают «Мастера и Маргариту» Михаила Булгакова и «Два капитана» Вениамина Каверина.

Современная школа продолжает успешно формировать представление о сверхценности русской классики. Однако практики чтения сильно расходятся с ценностями, считает Любовь Борусляк, в рамках исследования ею были опрошены 700 школьников [6]. Опрос показал, что современных отечественных авторов большинство из учеников не читают, поскольку уверены, что они не соответствуют уровню классиков. Напротив, зарубежная литература популярна у подростков, так как не подлежит сравнению с русской классикой.

Процесс обучения у поколения Z проходит по отличному от миллениалов сценарию. Сошлемся на распространенные памятки для менеджеров из книги «Поколение Z на работе» (2018) Дэвида Стиллмана: пишите четко по пунктам, объясняйте внятно, говорите коротко. Дети поколения Z слушают новую информацию только 8 секунд. Устная задача должна состоять примерно из 25 слов и быть разбита на подгруппы. При этом лучше давать им задачу в виде комикса. Социолог Елена Омельченко отмечает: Z с детства захвалены родными и педагогами, у них, как правило, большое количество медалей и призов за образовательные победы: чтение стихов, образование, плавание, пение. Поэтому за все, что они сделали, они должны получать призы. Без похвал и поощрений они не могут ни работать, ни учиться. Нельзя подавать информацию в поучительной форме: их это быстро утомляет.

Нынешние преподаватели в большинстве своем люди книжной культуры, они привыкли учиться и познавать жизнь через усвоение сложных текстов. Поэтому пытаются учить молодых так, как учились сами. Но школьники зачастую отказываются понимать длинные сложные тексты, они хотят получать весь смысл сразу, в готовом, нарезанном виде. Единственное решение – уходить от вертикали власти в школе, превращаясь из закрытого монастырского сообщества в поле эксперимента, где между учителем, автором и учеником выстраиваются приятельские, партнерские отношения, где Пушкин и Достоевский – это не идолы на школьных портретах, на которые можно смотреть только снизу вверх, а в первую очередь собеседники и современники. Даже если их читают в комиксах. В конце концов, истинное величие классики состоит не в том, что она классика, а в том, что спустя двести с лишним лет она умудряется оставаться современностью.

Алексей Сальников

О современном читателе в Сети

Столько всего, что и не знаешь, за что хвататься. Вот эта волна читателей, что поставила с ног на голову, или на бок поставила, или вообще перетряхивает все прежние представления о том, как читатель должен общаться с автором. Причем речь не только о литературе. Лет двадцать назад как было? Автор читает критика, глядит, все хорошо у него в тексте, ну, либо читает и видит, что все плохо. Или критик вовсе автора не видит в упор, и автор ощущает себя этаким призраком. Или, допустим, читатель покупает какой-нибудь журнал типа «ОМ», не знаю, «Медведь», что там еще было? «Премьер», «Хакер». Вообще, удивительно, в журналах про моду писали о кино, в журнале про кино – про литературу, в журнале про компьютеры – про моду, литературу и кино. Ну так вот, открываешь любой из таких журналов, а там, допустим, отзыв на книгу. Конечно, нужно бежать в магазин, покупать книжку, на которую отзыв, потому что если про нее в глянце написали, то как она может быть неинтересной?

И действительно, рекомендовали совсем неплохие книги. К примеру, «Философы с большой дороги» Тибора Фишера издания «АСТ», к которому бесплатно прилагалось ощущение того, как завинчены гайки, ах, ах, в то время, когда мы и понятия не имели, как их могут закрутить на самом деле.

В газете можно было почерпнуть, что читать. Например, в той же «Литературной газете».

Но вот, покупаешь, читаешь, советуешь друзьям – и все. Может, кому-то в голову приходила мысль написать письмо автору. Поделиться любовью. Поделиться неприязнью. Но в этом тоже был такой интимный момент. Третьи лица не видели этой переписки. А сейчас читатель может высказать все на публику, и другие могут это прочитать и разделить. Может добавиться в фейсбучные или вконтак-товские друзья и высказать все, что накипело, – или набежать на чужой отзыв и устроить там сущий ад.

Разумеется, часто это просто порыв, часто – собственная амбиция, как в рассказе Шукшина «Срезал». Но почему бы и нет? Почему писатель может протащить читателя через некую историю, наполненную подчас ненужными подробностями, некими собственными комплексами, а читатель не может ответить, как ему было неловко за писателя в некоторые моменты этой самозабвенной игры? Тем более какая может быть тут сепарация? Сами же ну не всеми книгами довольны. И не только книгами.

Тут подходим ко второй штуке, которая имеется сейчас повсеместно, которая неимоверно захватывает. Это халтура в том, что можно назвать индустрией в целом. И литература еще вполне достойно выглядит на фоне всего остального, но все равно участвует во всей этой карусели безумного хайпа и молниеносного забвения. То есть когда думаешь, вроде как хватит книжек, что-то не везет на них последние два месяца, пойду-ка я в кино. А затем, когда три часа и так и эдак ворочаясь в кресле кинотеатра, спрашиваешь себя, зачем, собственно, пошел на «Оно 2»? Зачем собрали всех этих актеров во всех этих сценах? Зачем наснимали эти душные приключения со спецэффектами? Понимаешь, что все происходящее – прямое следствие того, что Сапковский слил концовку «Ведьмака», Роулинг – концовку «Гарри Поттера», что труп Терминатора насилуют уже какой раз подряд, и можно было ожидать, что так произойдет и с «Оно», потому что множество интернет-ресурсов в лице неискушенных зрителей буквально вопили о том, что фильм не очень, но сам ты полез на некие более авторитетные порталы с рецензиями, а там фильм не сказать чтоб сильно ругали, говорили, что актер, игравший Пеннивайза, очень хорош, и т. д.

Зато смотрите, как это все толкает к чтению! Да, книга может оказаться плохой. Но фильмы и сериалы-то еще хуже! Особенно насчет последнего люди начинают что-то понимать. Это вот нагнетание до последнего сезона, а затем решительный слив в канализацию после нескольких лет многообещающих сюжетных поворотов. Только-только что-нибудь мелькнет, да тут же и скатится. То же и с книжными сериалами. Как в этом плане прекрасен законченный роман, а еще лучше классическая вещь, про которую уже все заранее знаешь задолго до того, как приступишь к чтению, а если чего не понял, всегда можно прочитать еще и толкования. Иностранная литература тоже не всегда так хороша, как ее расписывают, когда очередной роман только издан. Он такой же, как наш, только иностранный, тоже подчас имеющий и скучные диалоги, и то, что можно считать лишним, и то, что у нас считают чернухой, только с местным колоритом, и все прочее.

Растет количество читателей, которые благодаря Интернету не только получили доступ к огромному количеству книг, но и потребляют просто массу литературы без необходимости листать страницы, то есть в виде аудиокниг. Растет масса прочитанного таким способом. Поскольку есть возможность оставлять где-то отзывы, увеличивается и количество отзывов.

Да, те люди, что шельмуют современную литературу, подчас с той же мерой подходят и к классикам, тоже как бы срывают покровы, с удовольствием лепят единицы за роман Тургеневу, Достоевскому, Толстому. Но есть и другие читатели. Просто до нынешнего времени мы не слышали их голосов. Все оставалось в тех рамках, в каких все обвыклись. Происходящее сейчас ни хорошо, ни плохо. Оно просто непривычно. Этот процесс не заменяет ни экспертных оценок профессионалов (да, да, здесь можно закатить глаза и тяжело вздохнуть, потому что есть взгляд, что все мертво: литература, критика, филология, литературоведение и литературное образование, а еще издатель мертв, куплен и что-нибудь еще), ни привычного литпроцесса (которого тоже нет, разумеется).

Мы все до сих пор не изжили эту совершенно идиотскую привычку смотреть на происходящее как бы из башни, из-за некоторого забора писательской дачи, даже если и дачи никакой нет. С высоты стопки прочитанного, написанного. Может, отсюда все эти сетевые склоки, не делающие чести ни одной из сторон литературного спора? До сих пор не поняли, насколько тесно мы живем, насколько знаем друг друга. И при этом, как бы ни были враждебны друг другу, вот появление наивного чужака, которому ответить бы по-доброму, вовсе не отвечать, словом, быть более терпимым, так ведь нет – растет ветка или такого окармливания адепта, или стеба над незнакомцем. Очень красиво, знаете, видеть, как культурный человек относится к некультурному некультурно.

Мне кажется еще, что эти сетевые читательские высказывания сильны именно внетусовочностью. Не собираюсь ставить под сомнение авторитет современной критики, вот нисколько. Но что-то подсказывает, что отношения внутри нынешней литературной тусовки наверняка могут как-то влиять на то или иное критическое высказывание. Откуда знаю? Да по себе и знаю, что уж скрывать, насколько симпатия, антипатия могут искажать восприятие текста, насколько личное знакомство делает автора симпатичнее, чем автор абстрактный.

Похоже, стоит привыкать, что о литературе будет говорить все больше людей. Забавно повторяется история. За месяц до столетнего юбилея ликбеза писать про что-то подобное по массовости, по потрясению устоев.

Кирилл Молоков

О пользе и вреде аудиокниг и чтеце как посреднике между писателем и читателем

В современном, бегущем непонятно куда мире довольно сложно найти время для чтения, если ваша профессия хотя бы косвенно не связана с этим занятием. Даже при самой педантичной организации распорядка дня не каждый может сесть и провести за книгой хотя бы полчаса. Кто-то слишком устает на работе. У кого-то сидячий образ жизни и в приоритете – вечерняя пробежка. Причин много. Не стоит также забывать, что не все качественные книги носят развлекательный характер. Чтение серьезных произведений, например условного Сартра, без базы и хорошего читательского опыта может невольно спровоцировать тошноту и абсолютное неприятие литературы. А если книга представляет собой детективный блокбастер а-ля Стиг Ларссон, то ей всегда найдется достойный конкурент в виде экранизации, которая, в общем-то, отлично передает содержание произведений, делающих ставку на неожиданные повороты в сюжете. Книги сегодня находятся в крайне комическом положении: они гордо пылятся на вершине человеческой культуры. И ключевое слово здесь вовсе не «вершина». Литературе сложно конкурировать с другими формами искусства по той простой причине, что она требует слишком много времени и абсолютно исключает возможность заниматься параллельно чем-то еще. Как это ни парадоксально, но спасение безумным потокам сознания Бенджамина Компсона и Леопольда Блума пришло именно оттуда, откуда его рьяные книголюбы ждали меньше всего, – от технологий.

Помню, как я в студенческие годы впервые наткнулся в Интернете на слово «аудиокнига». Со скептически нахмуренными бровями я скачал обычную электронку, но, пробежавшись еще раз глазами по списку не прочитанных для экзамена книг, неохотно пошел искать аудиоплеер. Слушать первую аудиокнигу было несколько непривычным занятием, однако в день экзамена я ловил себя на мысли, что прослушанные книги я помнил и был в состоянии проанализировать точно так же хорошо, как и прочитанные. Огромное преимущество аудиокниг заключается в том, что их можно слушать где угодно и как угодно. Унылая поездка в метро внезапно превращается в увлекательную одиссею, а монотонные упражнения в спортзале – в подготовку к защите Хельмовой Пади. Как результат, время, которое мы отводим на вынужденные передвижения, не тратится впустую, а возможность совмещать прослушивание аудиокниги с условным фитнесом удваивает его полезность.

Да, кто-то возразит, что и книги можно читать, например, за обедом. Можно, но беда в том, что тот же «Мисо-суп» Рю Мураками потребует такой высокой концентрации, что вы едва оцените вкус самого блюда. Аудиокниги позволяют более эффективно использовать время, не имея при этом явных «побочных эффектов» – скажем, чтение в автобусе очень сильно сажает зрение из-за отсутствия четкого фокуса на тексте.

Разумеется, как и у всего, у аудиокниг есть свои недостатки. Не раз устанавливалось, что при их прослушивании студенты и даже специалисты порой не так хорошо запоминали второстепенных персонажей и мелкие детали, а сами аудиокниги гораздо быстрее забывались (с чем, к слову, не раз сталкивался и я). Усвоение аудиокниг требует определенного навыка и может совершенно не подойти людям, плохо воспринимающим информацию на слух. И все же сложно не согласиться с тем, что плюсов у современного носителя текста настолько много, что, выбирая между «нечтением» вообще и аудиокнигами, многие предпочтут второй вариант. Нет никаких сомнений, что аудиокниги несут огромную пользу. Вопрос в ином: насколько чтение сопоставимо с прослушиванием? Является ли аудиокнига оригинальным произведением или же это еще один способ ее интерпретации?

Если подумать, то основное предназначение книг состоит в трансляции мысли, которая была зафиксирована в тексте с помощью символов того или иного языка. Даже если текст изобилует стилистическими изысками, он все равно остается некой мыслью, которую мозг должен обработать и понять/оценить. С этой точки зрения написанная фраза едва ли приобретает большее смысловое и художественное наполнение (если речь не идет о какой-нибудь графической поэзии), нежели фраза сказанная; и в этом отношении аудиокнига и книга на равных правах могут претендовать на статус «оригинала». Ключевая разница между двумя носителями, как мне кажется, заключается в их восприятии. Нет, проблема даже не в том, как работает наш мозг при чтении и аудировании, а в том, какую роль играет чтец и музыкальное сопровождение аудиокниги. Грамотный чтец, пусть и в крайне редких случаях, может создать неловкую иллюзию того, что вы слушаете не бульварный детектив, а серьезный психологический триллер. Чтец становится неким посредником между автором и читателем, разрушая художественную интимность их отношений.

Какой бы качественной ни была начитка, она невольно будет ограничивать свободу интерпретации читателя. В процессе чтения мы часто по-своему расставляем акценты и обращаем внимание на вещи, которые тревожат нас больше всего. Это позволяет читателю напрямую взаимодействовать с автором, а каждый отдельно взятый читательский опыт становится особенным и уникальным. Аудиокниги лишают слушателей такой возможности, предлагая всем одинаковые интерпретации. С другой стороны… так ли это важно, если в приоритете вечерняя пробежка?

Владимир Новиков

Об этике и эстетике общего дела

«А мне это все безразлично. Лишь бы меня самого печатали». Так неосторожно обмолвился в кулуарном разговоре один из самых авторитетных прозаиков. Было это во время бурного писательского собрания времен перестройки и гласности. Многих тогда это шокировало, я же, грешным делом, подумал: имеет художник слова право на такую позицию. Живет один, идет дорогой свободной. Форсирует качество текста. А сиюминутные цеховые проблемы, как и политическая суета, – это для честных посредственностей, пылающих общественным пафосом.

Прошло примерно так тридцать лет и три года. Тот прозаик напечатал еще немало талантливых текстов и достойно завершил свой путь, творческий и жизненный. Мастера по-хорошему вспоминают близко его знавшие, уважают знатоки, но как-то не идет бессмертье косяком. Как и у целого поколения, ушедшего в историю. Принципиальный индивидуализм и высокомерный эстетизм обернулись невниманием со стороны читательского класса.

А уж почти всем, кто вступил в литературу недавно, теплоты живого, не «организованного» людского интереса не досталось изначально. Каждый в одиночку бьется за свое скромное литературное имя, не позволяя себе роскоши отстаивать еще чьи-то литературные имена. Вспоминается одна из «букеровских» конференций, проведенных Игорем Шайтановым. Выступавший в самом начале Александр Кабаков предпринял удачную провокацию: современному роману, говорит, не хватает «романов» в сюжете, то есть любовных историй. Один за другим встают оскорбленные романисты и заявляют: неправда, у меня любовной сюжетики предостаточно. И нет чтобы кто-то привел как положительный пример не себя, а коллегу, а тот бы ему ответил аналогичной любезностью. Нет, для большинства современных литераторов чужие имена – табу. Понятно, что момент ревности и даже зависти – в самой писательской природе, но все-таки в прежние времена было принято обуздывать свое ближнезлобие – во имя верности общему литературному делу. Один человек не может заменить собою всю литературу – даже если он плодовит и универсален, как Дмитрий Быков. А Быков, кстати, являет собой в этом смысле отрадное исключение – истинный гражданин литературы, он постоянно говорит и пишет о братьях-писателях: то тепло, то прохладно, причем и то и другое работает на популярность упоминаемого.

В целом же в российской литературной истории первое двадцатилетие ХХI века останется повестью о том, как наша словесность стремительно теряла остатки былого общественного значения, читательской популярности и внутренней творческой солидарности. Пообщаешься с народом, поинтересуешься его кругом чтения – и хочется честно сказать литературному сообществу финальной строкой из пародии Леонида Филатова на Евгения Евтушенко: «Все в порядке. Они про вас не знают НИ-ЧЕ-ГО!»

Роман Дэвида Лоджа «Nice Work», посвященный как раз теме «литература и жизнь», начинается с того, что директору завода сообщают: к вам сегодня придет в порядке шефства профессор английской литературы. Он переспрашивает: «English – what?» Читая это в середине 90-х годов, я от души смеялся и думал: ну, в России-то такое невозможно. У нас слово «литература» – национальный символ.

Но вот сегодня, бывая в учреждениях здравоохранения, иногда слышу от эскулапов, узревших в карточке место работы (МГУ): а что преподаете? И, получив ответ «литературу», – они отнюдь не оживляются, а один юный врач, помрачнев, вдруг изрек: «С литературой у меня проблема». То есть не знает, не любит, не читает. Но ведь когда-то почтение к литературе было нормой, а уж медицина и словесность дружили и сотрудничали. У сегодняшних же медиков проблема не только с литературой, но и с речевой коммуникацией: они разговаривать с пациентами не умеют. Тут уже приходится говорить не только о «качестве текста», но и о качестве жизни.

Кстати, с пресловутым «качеством текста» дело сегодня обстоит неплохо. Я бы предложил считать его вполне удовлетворительным. За последние лет сорок – сорок пять оно выросло, что ощутимо для критиков-ветеранов с солидным стажем. Откроем любой нынешний толстый журнал и сравним его с журналом конца 70-х годов: уровень письма стал гораздо выше, вместо дежурной конъюнктуры – причастность к вечным культурным ценностям, вместо штампованного советского языка – изысканная полистилистика. А поэзия? Совсем недавно изучал список премии «Поэзия» в поисках «стихотворения года»: сто добротных произведений, претензий к «качеству текста» нет. И верлибры, и стихи метрически-рифмованные равно профессиональны. Наверное, есть еще не менее сотни таких же квалифицированных стихотворцев. Проблема только с читателем, который мог бы быть, но которого почему-то нет.

Современная русская литература угодила в информационную яму. Не буду повторять набивший оскомину тезис о кризисе критики – ведь уже и простая литературная журналистика сходит на нет. «Живу тускло, как в презервативе», – эти давние слова В. Б. Шкловского может сегодня повторить едва ли не каждый писатель. В современной прессе для упоминания о конкретном труженике слова имеется ровно три информационных повода: юбилей писателя, его кончина и получение им премии. Потому не стану критиковать и премиальный процесс: при всех неизбежных издержках он в этом ряду наиболее эффективен.

Думаю, спасение писателей, тонущих в информационном океане, – задача еще и эстетическая. Выплывут те, для кого коммуникативный вектор станет способом обновления, преодоления художественной инерции. Посмотрите на прорыв, осуществленный Дмитрием Даниловым: после довольно герметичной прозы («Горизонтальное положение», «Описание города») он выстрелил в десятку своими пьесами. «Человек из Подольска» оказался и точнее, и глубже индивидуалистического мифа о «свободной личности в несвободном обществе». «Собачий лес» Александра Гоноровского сравнивают со Стивеном Кингом: что ж, ориентация на короля масскульта не повредила прозаику-интеллектуалу. А ощутимый читательский успех «Дней Савелия» Григория Служителя наводит на следующую мысль: не лучше ли написать вещь «простую», которая потом обнаружит свою неоднозначность, чем пыжиться и корпеть над глобальным замыслом, который потом обернется претенциозной пустышкой?

Наш друг В. Каверин (прошу напечатать именно так: это его литературное имя, без длинного «Вениамина»), чьи «Два капитана» сегодня на глазах переходят из разряда «детской литературы» в категорию высокой прозы, в 1954 году выступил на Втором съезде писателей – да так круто, что его потом к такой трибуне уже не подпускали. Вся дерзость, впрочем, была в конкретности и коммуникативности. Ни слова о себе самом, все больше за других заступался, за Булгакова да Тынянова. А закончил эффектным монологом, где каждый абзац начинался словами: «Я вижу литературу…» О будущей литературе шла речь.

В каверинском духе хочется закончить так: я вижу литературу, основанную на таком общении автора с читателем, которое не могут заменить другие виды искусства и самые современные информационные технологии.

И она придет. По непреложным законам литературной эволюции.

Алексей Варламов

О каналье в барашковой шапке

В последнее время все чаще приходится слышать разговоры о том, как жили писатели в советские времена. Какие тогда были тиражи, гонорары, сколько платили за пьесы, за экранизации и сколько платят сейчас, и все сравнения не в пользу дня сегодняшнего. Психологически это очень понятно, и, хотя того периода как писатель я практически не застал, все же мой первый гонорар за трехстраничный рассказ в 1987 году в журнале «Октябрь» превышал в два раза зарплату в университете, а первая книжка вышла тиражом сразу 75 тысяч. Но дело не только в цифрах, а в общей атмосфере. Была литературная жизнь, борьба, интриги, был бес партийности. Это я не к тому, что хотел бы вернуться в прошлое, а к тому, что сегодняшний день кажется мне в отношении литературы по-своему очень правильным и при этом, как все правильное, несколько скучным.

В самом деле, кто был главным врагом писателя в советское время? Цензура. Ее в литературе больше нет. Не хочу ничего идеализировать, и понятно, что на телевидении, например, ситуация иная и туда пускают далеко не всех, но литература – вольноотпущенница, и, думаю, даже самый оппозиционный, самый непримиримый писатель вряд ли сможет привести сегодня пример, как ему не позволили издать книгу, продавать ее в магазине или встречаться с читателями. Да, это скорее говорит не об отдельной исключительной территории книжной свободы – хотя по факту это именно так! – а о том, что литература сегодня властям не столь интересна. С другой стороны, что в этом плохого? Формула Некрасова «поэтом можешь ты не быть…» ушла в историю. Никто никому ничего не должен. Хочешь быть либералом – будь, хочешь быть патриотом – имеешь полное право, нравится тебе быть аполитичным – никто слова не скажет. Отсюда и роль толстых журналов. Раньше было очень важно, где ты печатаешься и против кого дружишь. А сегодня правые и левые несут свои книги мимо «толстяков» прямехонько в «Редакцию Елены Шубиной», и она решает, кого издавать, а кого нет, исходя явно не из политической конъюнктуры.

Дух партийности, групповщины, союзничества из литературы ушел, выветрился, хотя особо заинтересованные товарищи и пытаются его вновь создать. Но тщетно… Из колхоза или совхоза, каким литература была в советское время, со всеми плюсами и минусами коллективизма, с его героями труда, передовиками производства, бригадами (деревенщики, горожане, военная проза, сорокалетние), литначальниками, отщепенцами, злостными прогульщиками, единоличниками, дезертирами и пр., изящная словесность превратилась в россыпь хуторов и латифундий. У одного хозяина землицы больше, у другого меньше, у одних чернозем, у других зола, песок или вечная мерзлота, кто-то ее прикупает здесь или за границей, а кто-то вынужден продавать за бесценок и наниматься на телефабрику или устраиваться на госслужбу, одни свой товар импортируют, а чью-то продукцию нигде не берут, некоторые книги экранизируются, инсценируются, а другие пылятся на складах, но в целом жаловаться больше не на кого.

Сумел убедить издателя вложиться в твою книгу, сумел завоевать читателя, заинтересовать режиссера, продюсера, литературного агента – молодец, нет – сам виноват. Это немножко жестоко, но справедливо. И разве не об этом мечтали поколения русских писателей? Как там было у Булгакова, в его святочном рассказе «Воспоминание», где Ленин выводит любезную поэту формулу:

– Пусть сидит веки вечные в комнате и пишет там стихи про звезды и тому подобную чепуху. И позвать ко мне этого каналью в барашковой шапке.

Только вот собрались мы третьего дня с писателями, лауреатами российско-итальянской премии «Москва-Пенне», в каминном зале ресторана Дома литераторов, и потекли воспоминания про колысь. Как раньше в этот дом приходили одни только члены Союза, как обмывали свои книги, а в самом каминном зале находился большой партком, и тут вершились в прямом смысле этого слова писательские судьбы. Лет двадцать или даже десять тому назад ничего, кроме ненависти к этому парткому и радости от того, что его больше нет, у меня бы не было, а сейчас я сидел, слушал, как хотели, например, исключить из КПСС убежденного монархиста Солоухина, но за него вступилась «русская партия» в ЦК, и думал, блин, как это было круто. Монархист, член КПСС, русская партия, мой глупый земляк Солоухин зовет вас в лес соленые рыжики собирать, да плюньте вы ему в его соленые рыжики, лучше займемся икотой… Где все это?

Советская литература, равно как и литература Серебряного века, сумела создать миф. Твардовский, Кочетов, бодался теленок с дубом, соцреализм, шестидесятники, «Метрополь», самиздат, тамиздат… Эту историю интересно изучать (менее интересно в ней жить), о ее героях любопытно писать и читать книги, дискутировать, искать архивные тайны, читать разнообразные мемуары, письма, дневники, а вызовет ли такой же интерес наше время? Притом что есть хорошие писатели, есть замечательные романы, но вокруг них нет легенды, интриги. Ее пытаются иногда создать искусственно, но фальшь становится сразу видна, старые приемы приедаются, и когда какая-то свежая мифология вдруг прорывается, это и ошарашивает, и радует.

Так, в уходящем году после того, как премию «Ясная Поляна» получил Сергей Самсонов за роман о Донбассе, ко мне после церемонии вручения подошла одна дама и сказала со значительным видом:

– Ну понятно. Оттуда спустили указание.

– Откуда? – не понял я.

– Из Администрации Президента.

Поскольку я сам член жюри этой премии и на моих глазах происходило обсуждение длинного, а потом короткого списка, я мог ее легко опровергнуть, но подумал – зачем? Пусть хоть так, это ж прикольно. Администрация Президента, которой заниматься, наверное, больше нечем, читает романы, интригует, лоббирует, уговаривает внука Михаила Александровича Шолохова вручить победителю премию. Миф, однако…

Шамиль Идиатуллин

Про здесь и сейчас и смысл литературы

Я удачливый писатель: у меня есть некоторая известность, пара премий, внимательные издатели и, главное, читатели, образующие, может, не самый многочисленный, но очень умный, умелый и качественный отряд.

Я счастливый читатель: мне доступен почти любой текст, в каком бы году и на каком бы языке он ни был издан.

Я благодарный представитель российской литературы, великой, могучей и не слишком удачливой. Для большинства книга превратилась из лучшего подарка, украшения интерьера и ежедневного утешителя в пылесборник и пережиток советского прошлого, которому место в лучшем случае на даче, а в основном – на подъездном подоконнике, авось кто подберет (к счастью, пока еще подбирают). Произвольно выбранный актер, рэпер или блогер популярней, влиятельней и богаче самого маститого писателя. Литературные страницы и рубрики истреблены как класс в большинстве традиционных СМИ и телеканалов.

Тираж в 2 тысячи экземпляров стал стандартным и зачастую не выкупается почти 200 миллионами, если считать с СНГ и диаспорой, потенциальных читателей. При этом, как правило, современная российская литература составляет малую долю рациона среднего отечественного читателя, а читателю зарубежному совсем незаметна.

Этот упадок можно списать на проблему одних только писателей и читателей, и тогда беспокоиться не о чем: первые – марш на завод, в мерчендайзеры или охранники, вторые – пусть читают, а лучше смотрят иностранное и играют в него – уже сейчас на десяток поколений хватит, и с каждым годом лес все гуще. Увы, списать не получится. Литература наряду с журналистикой и социологией остаются инструментами, с помощью которых общество осваивается и пытается выжить здесь и сейчас. Они ловят, ощупывают и, как могут, описывают пресловутый миг между прошлым и будущим, поставляя препарированный материал остальному инструментарию, от политики и экономики до науки и этики. Без журналистики общество не видит и не слышит происходящего, без социологии не понимает собственной реакции, без литературы не может прочувствовать происходящего и того, больно это, холодно или сладко. Литераторы работают частью мозга общества, не самой умной, продвинутой и точной, но ответственной за то, чтобы справляться с текущей реальностью. Литераторы отвечают за то, чтоб общество не рехнулось окончательно, а искало ответы на главные вопросы, подсунутые литературой.

Без тентаклей или вкусовых сосочков, в роли которых выступают литераторы, общество собирает лбом неизбежные грабли, смело погружается по локоть во все оголенные розетки и вгрызается в колбасы, которые и за двадцать лет до просрочки пробовать не стоило. И чужие сосочки, позаимствованные у пусть даже самых чутких соседей с изумительно тонким вкусом, помогут не сильно – розетки и колбасы у всех разные, на чем бы ни настаивал старик Фрейд.

Поэтому нужна литература. Поэтому нужны писатели как люди, которые помогают человечеству выжить и адаптироваться к каждому историческому этапу. Поэтому проблемы литературы, а тем более ее выпадание в малосущественный осадок, оказываются большой бедой всего общества. К счастью, не сразу. К сожалению, неизбежно.

И поэтому же смысл литературы – писать про современность и современников. Разнообразно. Меняя угол наблюдения, степень прищура, ракурсы, технику и жанры. И вот тут, в принципе, можно и нужно оглядываться на соседей. В последние полвека несущими колоннами, скажем так, премиального мейнстрима во всем мире служат исторический и остросоциальный романы, роман взросления и интеллектуальная фантастика, в такт которым разнообразно развивается нон-фикшн. У нас же грех (и поздно) жаловаться лишь на первую из составляющих. Хруст французской булки, проклятый Сталин, эхо Отечественной и подмороженная «оттепель» заняли едва ли не все пространство, не отъеденное бульварным чтивом. От него, от дамских романов, скверных детективов и низкосортной фантастики читатель давно устал – но к так называемой большой литературе массово так и не привалился. Не только потому, что цифровая эпоха предлагает массу более дружелюбных легкоусваиваемых развлечений, но и потому, на мой взгляд, что в высокой прозе читатель не находит себя. Он увлеченно читает интеллектуальную прозу, которая напряженно исследует тонкости адаптации личности и общества к новой эпохе и новому миру, отличные книги про растерянного обывателя в цифровом Вавилоне, про замотанного родителя хипстеров, раздавливаемого кредитами, семейным долгом и новой нравственностью, про переселенцев, беженцев и гастарбайтеров – в Британии, Германии, Норвегии, США, Канаде, да хоть Антарктиде, но не у нас, потому что наших обывателей и гастарбайтеров как бы нет. То есть они есть, конечно, – это выясняется, когда посвященная им заграничная книга переводится на русский или когда Netflix либо HBO вываливают очередной сериал по этой книге и эту книгу с сериалом можно растоптать как недобросовестные, порочащие, полные лжи и лажи.

С отечественной книгой обходятся так же. В лучшем случае читатели и критики из сочувствия к автору объясняют слабость книжки спецификой российской действительности, подобно вампиру не отражаемой стандартным литературным зеркалом и, стало быть, требующей иных отражателей, дополнительного времени для осмысления, а в идеале выращивания новых Толстых с Достоевскими, способных справиться с нонешней полыхающей злободневностью.

Это не только выученная литературная беспомощность и полная ерунда, не позволяющие вырваться из плена истории и бесконечного хождения по кругу. Это еще и профессиональное преступление: отдавать внукам или соседям на описание и осмысление собственную кровоточащую, пульсирующую, бьющую и такую интересную жизнь, в которую надо всматриваться, вгрызаться, втискивать пальцы и что получится.

Даже если в обществе существует тихое отрицание нашей реальности – типа «я не хочу быть участником всего этого», люди, которые заточены на то, чтобы изучать и отображать жизнь социума, не должны молчать. Они должны искать и подсказывать если не выходы, то хотя бы тупики. Иначе мы так и будем тетешкать себя мантрой «и так все все знают», а потом изумляться: ой, пацаны на улицу вышли, ой, чиновники, оказывается, все украли и уже нас кушают, ой, завод рванул, ой, нам на родном языке говорить запретили, ой, наши защитники выходят нас защищать не со щитами, а с дубинками, – и хорошо, если успеем изумиться-то.

Лично меня изумляет вновь проснувшееся стремление сделать из нас одинаковые винтики, которые бы говорили на одном языке, исповедовали одну веру, одинаково одевались, одинаково голосовали, причем не по существующему, а по искусственно верстаемому канону. Но приведение к одному знаменателю затирает яркие оттенки в социуме. Красное, зеленое, белое, черное становятся одинаково серым. И все книжки про них, от «Мы» и «1984» до «Пятидесяти оттенков серого», уже написаны. Да и помним мы, чем и как быстро такая серость кончается. Больше не хочется.

Россия – сумма разных культур, в этом ее сила и особенность. Сильная свободная страна достойна сильной свободной и разнообразной литературы, без которой ей труднее быть сильной и свободной.

Григорий Служитель

О вневременности литературы и редком ингредиенте в кухне современной прозы

Если литература чему-то и учит, то только одному: время иллюзорно. Описать неурожай, осаду города, ритуал; упорядочить свои или чужие мысли, чувства и доверить их бумаге (папирусу, глиняным дощечкам или бересте) – это одно из главных технических открытий эры человека разумного. Слово не столько информирует, сколько деформирует. И не читателя, а само время. Эта теория имеет простое и очевидное доказательство: за чтением интересной книги время летит гораздо быстрее. Все писатели (возьмем шире, художники) – современники. И в этом есть чудесный и непреложный закон искусства.

Во всяком случае, я представляю себе литературу не как уходящую в прошлое колею (вот тут у нас Сорокин и Пелевин, там неподалеку Набоков, там еле виден Диккенс и уже где-то совсем за горизонтом непонятный, окаменевший Боккаччо). Культура вообще анахронична. Любой автор находится на расстоянии, отделяющем глаза от страницы. Бумажной или электронной. В этом смысле граница между современной и, положим, античной литературой если не стерта, то проведена блеклым пунктиром. И на этой границе нет ни шлагбаумов, ни таможни, ни овчарок, ни пунктов досмотра.

Но все-таки плюрализм мнений и свобода слова имеют обратную сторону, кровавый, если угодно, подбой. Каждый, имеющий доступ к Интернету, глубоко убежден, что мир рухнет, если он не выразит своего мнения по какому-либо вопросу. Так вот, современный критик представляется мне этаким выжившим после кораблекрушения, который каждую корягу на горизонте принимает за спасительный корабль. Но мне кажется, что должно пройти какое-то время, чтобы книга отстоялась, чтобы стало понятно, что же она представляет из себя на самом деле. Короче, я плохо разбираюсь в современном литературном процессе, но некоторые тенденции актуальной русской прозы мне очевидны: остросоциальность, документальность и перефокусировка с недавнего прошлого на день нынешний и даже иногда грядущий (жанровую литературу: фэнтези, детективы и т. д. – я не имею в виду).

При этом писателей я разделяю на три рода войск: те, кто отображает действительность, искажает ее и преображает. В качестве аналогии с первыми могу привести такой пример. По Интернету гуляет ролик, в котором Джим Керри с феноменальной, прямо-таки дьявольской точностью копирует мимику и жесты Николсона в сцене из фильма «Сияние». В верхней части экрана – Керри, в нижней – Николсон. Возможно, те, кто не знаком с творчеством Кубрика, не сразу поймут, где оригинал, а где эрзац. Сделана пародия не просто мастерски, а пугающе достоверно. Высокочеткое копирование и есть первое и единственное достоинство этого ролика. То же я могу сказать и о литературе. Да, вне всяких сомнений, писателю не принадлежит ничего, даже язык придумал не он; процесс сложения слов, по сути своей, временное заимствование. Но в самом подражании жизни уже есть какое-то ложное самоуничижение. Это следование за несуществующим вожатым по чужой лыжне. Искажение – это месть миру. За что угодно: за детские обиды, за неврозы, за несложившиеся любови и т. д. Такие высказывания приносят боль читателю, но имеют (не всегда) терапевтическое воздействие на автора. Преображение – это благодарность миру. Лично для меня наиболее близкий подход.

Я уверен, что литература должна вести актуальный разговор, но в то же время идеальный оптический прибор для писателя – что-то среднее между микроскопом и телескопом. И еще калейдоскопом. Ну еще, может быть, сварочной маской. Так или иначе, литература не должна обслуживать хэштеги. Писатель не должен выполнять социальный заказ. Повестка дня – это всего лишь тема, повод, но не цель. В этом смысле я совершенно согласен с Бродским, который говорил, что писатель измеряется его метафизичностью. Новейшая проза соревнуется с журналистикой и отмирает через пару месяцев после выхода в печать. И вот удивительный парадокс нашего времени. С одной стороны, современные социальные институты наконец-то впервые с шестидесятых (когда перешагнувшие отметку в сорок лет становились вне закона) объявили амнистию старости. Мужчины отращивают бороды викингов, а молодые женщины красят волосы в седину. С другой стороны, этому противостоит культ обновления: одежды, приложений, смартфонов, мест работы, автомобилей, собственной кожи, сексуального партнера. Но ведь, по существу, это хождение по кругу. Ну или кругам; повторением уже пережитого, пройденного, прочувствованного, и даже не тобой, а воображаемым, идеальным тобой.

Если говорить о том, чего не хватает лично мне в современной литературе, так это поэтичности текстов и, как ни странно, неуверенности автора в себе. Писатели соревнуются в знании жизни, но мне кажется, что, говоря по-ерофеевски, всеобщее малодушие – вот редкий, но столь нужный ингредиент в кухне современной прозы.

Есть два основных жанра литературы: проповедь и исповедь. Проповедник всегда знает и презирает несовершенство другого. Проповедник убежден и серьезен в отношении себя. В ситуации, когда от общества требуется неимоверное усилие, – проповедь необходима. Но лично мне гораздо ближе второе. Исповедуясь, признаваясь, мы никогда не становимся выше нашего конфидента, но всегда как бы находимся с ним на равных. Так же с писателем: только будучи на равных с миром, он не испытывает к нему ни страха, ни, наоборот, презрения. А это делает свободным.

Сергей Лебеденко

О приеме «пугала», лжедокторе, обманутых читателях и неэтичных книгоиздателях

В эссе «Двенадцать приемов литературной полемики» Карел Чапек описывает демагогический прием, который принято называть «пугалом»: участник дискуссии подменяет аргумент оппонента другим аргументом, заведомо более слабым и абсурдным, а затем опровергает этот искаженный аргумент, создавая при этом видимость того, что был опровергнут аргумент первоначальный. Иногда таких «пугал» в культурной дискуссии становится столько, что задумываешься, действительно ли наш общий огород нуждается в таком их количестве.

Вот, к примеру, история, которая завершилась буквально на днях. Подписчица моего блога «Книги жарь», писательница и слушательница курсов Ridero по продвижению книг Ольга Яркова, сообщила о занятной истории: сотрудники Ridero показывают одного из своих топовых авторов, Екатерину Ш., как пример продвижения. В статье[7] под тегом «Ridero рекомендует» (позже тег удалили) рассказывалось, какая Екатерина Ш. молодец, что пишет свои книги под именем врача-сексолога «Патрик Дж. Холл». При этом Екатерине не важно, о чем писать, лишь бы зарабатывать на книгах под любым псевдонимом (читай: разводить доверчивых читателей на деньги). В развернувшейся в соцсетях дискуссии издатель настаивал на своей невиновности и ограничивался тезисом, дескать, виноват тот, кто покупает книгу, а не тот, кто издает, – притом что из паратекста (то есть аннотации, выходных данных, обложки книги и так далее) не следовало, что книга написана любителем / бригадой литературных батраков. Все чин по чину: известный сексолог и лектор, блерб «Впервые на русском языке», переводчики и редакторы…

Читатели потребовали убрать упоминание о степенях лжедоктора или хотя бы передвинуть книгу в раздел «Фантастика» или «Художественная литература», где ей самое место (так, кстати, сделали в одной из книжных сетей США с мемуарами Майкла Фелпса после того, как пловца уличили в употреблении допинга в период Олимпиады). В ответ издатель просто стал удалять неугодных из чатов, редактируя задним числом промостатью и данные о продажах. Обратим внимание, что речь шла о заведомом введении в заблуждение: недоктор представился доктором, псевдонаучные выдумки продавали под видом фундированного справочника. И ничего смешного, что речь в книгах «Патрика Холла» идет о сексе, равно как ничего смешного нет в проблемах пищеварения или сахарном диабете.

Но тем, кто критиковал откровенно бандитские рыночные практики, вместо контраргументов показали то самое «пугало»: нас называли «новым парткомом», «людьми, которые держат читателей за дебилов», «мракобесами» и «защитниками нравственности». Не исправила ситуацию и попытка открытой дискуссии с издателями [8]: та же подмена тезисов выдумками про «ревнителей чистоты литературы», «госзаказ», анекдоты про Пушкина, которого бы с таким подходом не опубликовали. И ни слова о том, что, собственно, публиковать чьи-то фантазии под видом научного справочника – нехорошо.

Одновременно стало известно о других похожих историях. «Яуза» (одна из редакций «Эксмо») в прошлом году издала «мемуары» Любови Орловой, где приводился факт, не известный ни историкам, ни биографам, – как она была любовницей Сталина. Никаких предуведомлений, что перед читателем – вымысел, книга не содержит, зато в предисловии издатель рассказал, как четыре тетрадки Орловой добрались в Россию.

Или совсем недавнее: блогерка Полина «Читалочка» Парс уличила[9] АСТ в издании книг «свадебного гуру» и продавца мотивационных курсов Дениса Байгужина – «как быть правильной телочкой». Все бы ничего, но Байгужин успел отбыть срок за мошенничество – и от старых практик, видимо, отказываться не собирается.

Очевиден кризис экспертности. Читатели требуют фактчекинга, ясности, а главное – честных рыночных практик. Но участники рынка к этому готовы: монополизированным структурам свойственна ригидность, отсутствие конкуренции не способствует развитию, и в ход идут демагогические приемы вроде «пугал». Хищники, только что охотившиеся на слишком доверчивых читателей, предстают жертвами: риторический прием, знакомый по государственной пропаганде, который удивительно встречать в условно либеральных кругах.

Должно ли книгоиздание быть этичным? Стоит ли думать о правах читателя? Поскольку мы говорим о рынке, уместно вспомнить, что нет ни одной области товарного обмена, где не действовали бы некоторые стандарты и правила. Конечно, не везде есть этические нормы: однако даже среди британских PR-специалистов действует свой этический кодекс, еще с восьмидесятых годов. Между тем книгоиздание не просто еще одна сфера «производства и потребления товаров», а все-таки область производства, которая несет не только развлекательную, но и культурную, просветительскую функцию – отсюда налоговые послабления и государственная поддержка. Так почему же покупатель книг не имеет права на то, чтобы белое называли белым, а черное – черным?

Повторимся: речь не идет о цензуре или требовании убирать псевдонимы. Цензура и приказания, кому что писать, – зло. Но в том и штука, что, когда участники рынка не могут договориться между собой и предложить низовые решения, вмешивается государство. Так, может, пора все-таки наладить низовую самоорганизацию участников рынка и внедрить некое этическое решение снизу? Пока вертикальные иерархии забирают наши права и возможность открыто вести дискуссию.

Ольга Славникова

Об одном вопросе, которым не должен задаваться автор

Когда автор пишет текст (роман, рассказ, статью), он как бы обязан задать себе вопрос: кому нужен мой продукт?

Не надо задавать себе этого вопроса. Категорически нельзя. В нынешних наших литературных обстоятельствах вопрос о нужности текста равен парализующей инъекции. Соотносить свою потребность написать роман с чьей-либо гипотетической потребностью прочитать этот роман – значит убить и нерожденную книгу, и ту часть собственной личности, которая книгу пишет.

Причина проста: автора и читателя разделяет мощная мембрана, генерирующая разные виды активных искажений. И от качества текста, то есть от мастерства и таланта автора, видимая «нужность» книги практически не зависит. Кое-что определяет поведение автора: его активность в соцсетях, умение создать личный бренд. Но писатель и промоутер – разные профессии.

Я веду в CWS[10] мастерские с начинающими прозаиками. Все серьезно: мы работаем на результат. То есть у моих студентов в перспективе года-двух должны выходить книги. В ситуации, замечу, когда наблюдается перепроизводство названий, ментальное и складское затоваривание книжной продукцией. Но другого пути у автора нет. Если книгу не издать, то и следующую не напишешь. Это как спустить со стапелей корабль и разбить о борт бутылку шампанского. Только когда между берегом и кормой образуется достаточно воды, автор почувствует свободу завершить новый текст. Начинать новое надо, конечно, пока рукопись гуляет по издателям. Но финишировать в обнимку с неизданным невозможно – или требует такого сверхусилия, на какое не каждый способен. Самое худшее, что может произойти с прозаиком, – навсегда остаться на руинах романного долгостроя.

Я здесь рассуждаю не с точки зрения читателя или книжного обозревателя. То есть оставляю «нужность» за скобками. Мне важны и драгоценны литературные способности, которые могут расцвести, а могут истлеть. Последнее – суть бытийный урон для всех нас. На том стою, вопреки сокращению числа читателей и прокрустовой логике книжного рынка.

Однако, коль скоро книга вышла, вопрос о ее «нужности» встает автоматически. Заградительная мембрана (она живая) активируется и начинает показывать мультики. При этом не предполагается, что новинку вообще кто-нибудь прочел. Книга остается закрытой и не может защищаться. Слова книге не предоставляется. Вся суть кино – в обесценивании автора.

Напрасно я радовалась, когда издательство «Эксмо» согласилось сделать серию книг моих студентов. Вот только что было все хорошо. Вышла первая ласточка – роман русского канадца Александра Дергунова «Элемент-68». До конца 2019-го предполагался выпуск еще двух романов. И уже готовились к спуску со стапелей романы на 2020-й, и закладывались корабли года 2021-го… Все кончилось быстро и абсурдно.

Позвонили и сказали, что книга Дергунова плохо продается. Серия закрыта. Точка.

При этом издательство не сделало ровно ничего, чтобы читатель хотя бы пару раз услышал слово «Дергунов». Никакой информации. Никаких рецензий. Критики, к которым я постфактум обратилась с просьбой заглянуть в роман, слыхом не слыхивали про этого автора, в бюллетенях, рассылаемых издательством (я тут могу ошибаться в терминологии, но не по сути), «Элемента-68» не было. Роман и в книжных магазинах не появился толком, так, мелькнул, оказавшись почему-то в разделе фантастики.

И в таких условиях книга должна была каким-то мистическим образом, проникнув сквозь тотальное молчание, сама себя продавать.

Новое имя. Никаких рефов. Читатель, именуемый здесь покупателем, любит поисковые запросы «Книга, похожая на…». Потому понятно, что новинка, опознаваемая по жанру или по тренду, продалась бы чуть лучше – ушло бы лишних экземпляров пятьсот. А роман Дергунова, в том-то и дело, ни на что не похож. Оригинальность (и да, сложный сюжет, медитативный язык) оказалась не достоинством, а недостатком книги.

И роман слили. Вроде был – и вроде не был. Мелькнул и растаял в тумане, будто Летучий Голландец.

Какое кино в результате показали автору? Книга сама не продалась – кто виноват? Автор, само собой. Роман оказался недостаточно хорош, чтобы тираж разлетелся горячими пирожками, безо всяких усилий на то со стороны издательства. И автор с неизбежностью переносит эту оценку на литературные качества текста. Но литература тут вообще ни при чем. Роману не предоставили слова, потому что его не прочитали. Вот механизм обесценивания номер один.

Механизм номер два – это деятельность книжных обозревателей, как бы вставших на позиции читателей. А у читателя сегодня только права, обязанностей (развиваться, вникать, соотносить свой вкус с чем-то, что больше тебя) нет вообще. И обозреватели в этом смысле тоже только читатели. Работает критерий «ндра» и «не ндра». Возможно, тут в базе соотнесенность с интересами издателя, не случайно книжный обозреватель любое упоминание книги, даже и негативное, считает рекламой. Вижу одно: любая книга, независимо от литературного уровня, легко подвергается умолчанию. И здесь начинающего автора ждет разрыв шаблона. Он-то думал, что его похвалят либо покритикуют за талант и продукт таланта. Что сделанные им в процессе письма волнующие открытия приблизят его к успеху. Ничего подобного. Никто не собирается его «открывать». И даже просто, физически, открывать дорогой его сердцу том.

Таким образом, превращение любой книги в корабль-призрак объективно высока. Есть такая уничижительная формулировка: факт выхода книги есть только факт биографии самого автора. Да, именно. Но вообще-то у автора и правда есть его единственная жизнь, которую он никому не должен. И если он родился с талантом, то да, его процессы, его деятельность настоятельно требуют выпускать книги. Надо понять и принять, что рукопись, ставшая книгой, может длительное время существовать по-прежнему на правах рукописи.

При этом у рукописи много суверенных, неотъемлемых прав. Право не гореть. Право не тонуть. Право таинственно дозревать и набирать смыслов – уже без участия автора, в углу на книжном складе, в пачках макулатуры, в нигде. Мудро поступает тот автор, который уважает свой неуспех.

Потому автору не стоит вестись на провокации. Вы не обязаны спрашивать себя – кому нужна моя книга. А если с вас это спросят, правильный ответ будет такой: моя книга нужна мне.

Александр Мелихов

О цепной реакции аристократизма

Отсутствие системы распространения, жуткие торговые наценки, материальное и духовное оскудение библиотек и прочие прелести либерализации по-российски, разумеется, вполне значимые препятствия, мешающие читателям и писателям воссоединиться во взаимной любви и возросших тиражах. Однако первопричина наших бед – психологическая. Бед, впрочем, не столько наших, сколько читательских. Мы, писатели, свою долю жизненных радостей и смыслов все-таки получаем, а вот читатели остаются без зеркала, в котором они могли бы видеть свою жизнь высокой и значительной, благодаря которому они могли бы ощутить себя достойными воспевания не менее, чем Наташа и Андрей, Григорий и Аксинья. Жизнь, полностью лишенная красоты и значительности, даруемой искусством слова, попросту невозможна, люди понемногу вымерли бы от эстетического авитаминоза, они во все времена приукрашивают себя в разговорах и сплетнях. Из всех искусств для нас важнейшим являются сплетни, когда-то написал я в «Исповеди еврея», но плоды этого искусства могут полностью удовлетворять лишь самых простейших. Более культурной публике требуется профессиональная эстетизация ее жизни, однако она, публика, на ее горе пребывает в плену ни на чем не основанного заблуждения, что настоящая литература почему-то исчезла вместе с исчезновением Советского Союза.

Разумеется, такого не бывает: талантливые люди рождаются всегда примерно в одинаковом количестве, и судьба их зависит от того, какими обманами их встретит мир – возвышающими или принижающими (а мир всегда живет грезами). И бывают эпохи, когда людям кажется, что писатели и поэты нечто вроде небожителей, что художники, как боги, входят в Зевсовы чертоги и, читая мысль его, видят в вечных идеалах то, что смертным в долях малых открывает божество (цитирую по памяти, но за смысл ручаюсь). И, разумеется, каждый романтический юнец или юница стремятся попасть в эти чертоги, а общество старается заметить и выпестовать каждый росток таланта. Так и возникают всплески искусства, да и науки, ибо они питаются от одного и того же силового поля – от восхищения их достижениями и страстного ожидания новых достижений.

Я могу говорить об этом с полным знанием дела, ибо в середине 60-х я сам был захвачен силовым полем точных наук, которые до этого считал одним из многочисленных неизбежных зол. Но когда мне открылось, что физика и математика не концентрат неизвестно для чего придуманной тягомотины, а сверкающие чертоги на вершине уходящей в небеса горы, только тогда я засел за учебники, задачники, вышел в чемпионы области, в призеры Всесибирской олимпиады, поступил на ленинградский матмех, где тогда работали (надеюсь, работают и сейчас) несколько действительно великих ученых, а профессионалами высочайшего класса были просто-напросто все преподаватели. Это было аристократическое сообщество, в котором деньги и чины правящего миром жлобья не вызывали ничего кроме насмешки, а если бы кто-то заявил, что ценность имеет лишь то, что продается, то к презрению присоединили бы разве что гадливость. Слава эстрадных звезд вызывала, правда, несколько меньшее пренебрежение, чем портреты властителей: невежественный плебс все же заслуживал кое-какого снисхождения. Но даже самому тщеславному математику не приходило в голову желать, чтобы его узнавали на улице, – важно было только мнение знатоков. Вот если Колмогоров, в гроб сходя, пробормотал: «Любопытно, любопытно…» – это воспоминание окрыляло до гробовой доски.

И когда сейчас мне приходится участвовать в литературных дискуссиях типа «Как вернуть читателей?», я вспоминаю о том, что я еще и математик: бывшим математиком быть так же невозможно, как бывшим пуделем. Ты несколько месяцев, а иногда и лет с перерывами размышляешь о какой-то проблеме и наконец получаешь восхищающий тебя результат. Отправляешься с докладом на соответствующий московский олимп (туда попасть уже успех), и тебя съезжается слушать вся Москва – человек восемь. Если двенадцать, это уже триумф. И если они тебя одобрят, ты на коне. Но если забракуют, тебе не поможет ничто. Ты можешь развесить рекламу в метро, можешь голым плясать на мавзолее, можешь выйти на площадь с лозунгом «Долой тиранов!» – их отношения к истине и красоте твоего труда это ничуть не изменит.

А если ты еще сумеешь как-то убедить в ценности своего сочинения профанов, то будешь навеки признан нерукопожатным: в аристократическом сообществе апелляция к толпе считается непростительным позором.

Вот именно этого принципа и не хватает аристократическому литературному сообществу. Борьба за премии, тиражи, телепередачи и есть та самая апелляция к толпе. Литературному сообществу, равно как и научному, пристали не демократические, но аристократические убеждения.

Способность воспринимать серьезную литературу, я думаю, такая же редкость, как хорошие математические способности, и наша задача вовсе не в том, чтобы нагрести как можно больше пустой породы, а в том, чтобы разыскать и связаться с таящимися в ней крупинками золота. Прежде всего для них, а не для нас. Мы должны протянуть руку помощи тем, кто рожден для радостей, даруемых серьезным чтением, но лишен их, обманутый завистливой антилитературной сказкой. Как это сделать – отдельная задача, но сразу ясно, что необходимо исключить деньги и шумиху, корысть и пошлость, которые превращают любую громкую и богатую премию в фабрику фальшивого золота [11].

Давно пора не ждать милости от власти или от рынка – и то и другое орудия плебса, а создавать собственную Аристократическую партию, чтобы отстаивать от черни то, в чем мы сами видим истину и красоту. Я не хочу здесь обсуждать, каким способом это можно сделать: когда поймем необходимость, придумаем и способ. Но связующим средством должно быть личное доверие. У каждого из нас есть несколько знакомых, чей ум и вкус мы уважаем, даже когда в чем-то расходимся. Они могли бы назвать несколько своих кандидатур – любопытно было бы для начала посмотреть, до каких пределов дотянется эта цепная реакция…

Сергей Чередниченко

О трагическом треугольнике российской истории, о том, кто такой настоящий писатель-интеллигент и как им стать (дается «инструкция»)[12]

Трагический треугольник российской истории: власть – интеллигенция – народ, в котором интеллигенция является двигателем развития.

Звали Русь к топору, во второй половине XIX века расшатали, а в начале ХХ развалили монархию. Водрузили на ее место тоталитарную идеологию. Во второй половине и в конце ХХ расшатали и развалили идеологию, а заодно и империю. Оба раза во имя свободы и справедливости. Для блага народа. В 1917-м народ, захвативший Зимний дворец, справлял нужду в дворцовые вазы, демонстрируя нигилизм по отношению к прежней власти. В 90-е годы народ пошел с властью на компромисс: с легкостью променял свободу на собственность, пожертвовав справедливостью. Оба раза интеллигенцию выбрасывали на свалку истории, как отработавший механизм.

Помнит ли современный писатель о личной ответственности за деяния сословия, к которому принадлежит? И живет ли он с осознанием этой принадлежности? И существует ли в настоящий момент это сословие, интеллигенция? Градация подобных вопросов приводит в тупик.

Но если посмотреть на ситуацию с обратного ракурса, то можно увидеть ее в истинном свете. Импульс возникновения интеллигенции – несвобода и несправедливость, осознаваемые как зло. Историческая задача – борьба с этим злом. Едва ли у кого-то есть сомнения, что современное общество построено на несправедливости и неравенстве. Но есть те, кто пребывает в наивной иллюзии: «Ведь сейчас не 37-й год…» – говорят они. Не 37-й, но несвобода и диктатура приобрели более утонченные формы.

Очевидный пример: есть в медийном пространстве официальный писатель А. Проханов. Парадокс в том, что этот писатель, выступающий от лица творческой интеллигенции, является как раз антиинтеллигентом. Водораздел здесь проходит по линии отношения к Сталину и любой идеологии, превратившейся в тоталитаризм. Проханов – сталинист. В координатах треугольника он выступает от лица власти, за власть, а не от лица народа и не за народ.

Противоположность Проханову – Л. Улицкая, в последнее время обсуждаемая СМИ в связи с ее поддержкой Ю. Дмитриева. Но поступок Улицкой выглядит таким ярким именно потому, что он единичен. И это тоже не за народ. Это отчаянный акт борьбы за своих.

Не «гражданином быть обязан», не «больше, чем поэт», не совесть нации, не властитель дум. Только художник. «Литература не больше чем литература», как писал В. Ерофеев в 90-м году. Таков компромисс между писательским сообществом, представляющим интеллигенцию, и двумя другими вершинами треугольника. Такова цена писательской свободы.

Но если писатель хочет быть интеллигентом и готов принять груз ответственности, ему надлежит сделать следующее:

1. спуститься из башни слоновой кости на землю, оставить групповщину, внутренний политес разнообразных литературных салонов, медийное гетто телеканала «Культура», зацикленность на своей тонкой душевной организации;

2. осознать степень и качество несвободы общества, живущего в ситуации «после правды», в диктатуре медийных манипуляций, в навязанном властью конформизме;

3. вспомнить об идеалах свободы и справедливости, найти здоровую тенденцию истории, либо создать ее (ведь интеллигент – это генератор идей).

Если этого не произойдет в ближайшей исторической перспективе, на месте второй вершины треугольника останется зияние, и фигура превратится в отрезок – плоский, двухмерный, мертвый.

О прозе

Евгения Коробкова

О причинах народной любви к Татьяне Толстой

Татьяна Никитична Толстая взялась за старое. После некоторой паузы в выступлениях – снова начала выходить на публику и рассказывать людям интересное. Про дачи, про матерную лексику, про то, можно ли научить писать прозу или поэзию. И про то, как плохо жилось в Советском Союзе, само собой. Тема эта – фирменный конек Никитичны. Как она сама однажды сказала, рожденным в СССР ничего не страшно. Можно ослепнуть, перебирать струны гуслей и петь про ужасы советского детства, как Боян бо вещий.

В чем секрет ее популярности, почему столько тысяч лет она собирает на свои рассказы людей и те готовы платить деньги (и немалые) за билет? Кто-то предположил однажды, что наш народ, которому все божья роса, полагает, будто Никитична – и есть вдова Льва Николаевича Толстого.

Но, думается, причина популярности и вечнозеленого интереса – не только в этом.

Толстая, Черниговская и Александр Васильев – это три сестры, суть одного явления, и работают они по одному принципу. С виду – обычные такие грубые советские тетки с рынка. Но при этом одна тетка – великий писатель, другая – великий ученый, третий – великий модник (одетый как турецкий диван, – пошутил Максим Галкин). Но эти грубые с виду граждане умеют творить маленькие, но чудеса.

Бывают такие циркачи, которые умеют зубами двигать паровозы. Эффект трюка построен на том, что перед нами оказывается предмет, который не может двигаться. А дядька берет его, и раз! – катит. Может быть, катит и не очень быстро, и недалеко. Но это движение вызывает восхищение. То же вызывает балет толстушек. Когда заплывшие тетеньки вдруг проявляют чудеса гибкости, показывая то, что худым и трепетным ланям не снилось.

В этом эффект Толстой. Казалось бы, она состоит целиком из грубой, подчеркнуто низменной материи, неспособной парить, – и вдруг по щелчку пальцев писательница легко и грациозно вспархивает практически на вершину той сикоморы, где, как сказал бы Гумилев, с Христом отдыхала Мария.

Зная этот фокус, Никитична тем и занимается, что всеми силами подчеркивает свою неписательскую сущность. «Я простая мещанка родом из СССР, и у меня такие же мещанские интересы», – декларирует она ртом и «Фейсбуком».

Выступления Толстой на публике – это смесь советской поваренной книги (как приготовить блюда из майонеза и субпродуктов), задорновщины (американцы тупые) и поучений рабанит тети Хаи – как вести хозяйство так, чтобы соседи скончались от зависти.

Она активно интересуется тем, чем писатель постеснялся бы интересоваться. А именно: как урвать чего подешевле. Как приготовить еду из чего-нибудь поотвратительнее, типа из требухи, свиных ножек, рубца, бычьих яиц и т. д. Как бы кого-нибудь неприлично высмеять при всех и самой грубо хохотать при этом, матерясь и употребляя слова «опа» и «фуй». Как бы получить побольше денег и поменьше при этом чего-нибудь делать. Такая тетя, не постесняясь, по трупам пройдет, о чем Никитична с удовольствием сообщает. Однажды она даже рассказывала в лекции, как нашла хорошую квартиру в центре Москвы, но в ней жил старичок. И как она села ждать старичковой смерти, и когда он наконец помер – издала победное «ура».

В общем, писательница наша ничем не отличается от очень простых теток и этим своим опрощением очень льстит им. Вот поди-ка, такая хабалка, а еще аристократка, голубая кость.

Но фокус в том, что такая подчеркнутая материальность очень неожиданно, по щелчку, сменяется истинно писательской эфемерностью. Только что автор говорила о том, как бы преподавать этим тупым американцам по методу «Станиславского и хлестаковщины», – и вот уже спустя мгновение она проливает слезу над аутичным подростком, которого больше не увидит и у которого некому будет спросить, чем пахнет клеенка.

И что удивительно, слеза эта будет не менее искренна, чем жадность и желание сэкономить тысячу рублей на съеме квартиры.

На этом потрясающем перепаде между многопудовым телесным и абсолютно бестелесным и работает ее проза. И оттого эффект на разнице потенциалов – огромный.

Ну и последнее. Несколько лет назад у Толстой в «Эксмо» выходила книга, над оформлением которой я сильно потешалась. Потому что там были в столбик и одинаковым шрифтом написаны фамилия автора и название книги.

Татьяна

Толстая

Невидимая дева

В общем, получалось абсурдное: «Толстая невидимая дева».

Кажется, редактор книги тогда посмеялась вместе со мной. Но на самом деле – «толстая и невидимая» – это очень про Никитичну. Очень.

Андрей Пермяков

О том, как собутыльник обманул Романа Сенчина[13]

Осенью 2009 года сидели мы за столом в одном из маленьких райцентров одной из маленьких республик Поволжья.

Дама из библиотеки спросила:

– Андрей, а вы книжку «Елтышевы» читали? Ее Роман Сенчин написал.

Я скривился очень снобистски.

– Ну, – говорю, – читал. А чего там хорошего?

– Как это? Там же все-все про нашу жизнь прямо!

– Почему «про вашу жизнь»? Там про мента. Его с работы выгнали, он уехал в деревню, жену с детьми увез. Ну, и плохо все закончилось. Это у Мамина-Сибиряка было: «так и сгинула вся семья».

– Да! И у нас всегда так. Все время. Хоть с кем так может быть!

Стал переубеждать. Дескать, поселок ваш небогат, а смотрите: вот стол накрыт от души, вот любой почти дом отремонтирован или под ремонтом. Крыши кроют, то-другое. В ДК за три копейки можно выпить-закусить. Нет. Уперлась, как морковка, и обиделась немного.

Той же осенью я еще ругал Сенчина за общее уныние на обсуждении его книги, устроенном Евгенией Вежлян. И еще как-то ругал. Придирался к унылой манере и тусклому взгляду.

А потом все переменилось. Я прочел его весьма документальную книжку «Тува». Это когда собирался именно в Туву. Отличная книжка. Совсем другой язык. Очень совпадающий с излагаемым. И еще несколько книжек Сенчина прочел.

Словом, «Елтышевы» – не черный-пречерный взгляд на черный-пречерный мир. «Елтышевы» – про неумение жить в мире, когда этот мир дает тебе возможность. Уточню: бывает, когда человек добровольно отвергает мир, это другое. Бывает, хоть и нечасто, когда мир отвергает человека. А тут надулся человек на этот самый мир, ждет от него зла. То и получает. А язык такой специально. Творческий маргинал станет мыслить витиевато, несложный человек, обретший гармонию, – иронично, а Елтышевы – вот так.

Нет, провалы у Сенчина тоже бывают, безусловно. Скажем, исходный момент в рассказе «Жить, жить…» вполне правдив. В сгинувшей рюмочной «Второе дыхание» вполне мог подойти к автору джентльмен и наплести про уральскую тайгу весной. Мол, заблудился он там, кожу свою резал и варил. Вот и шрамчики посмотри, на.

Рассказать он это мог, но зачем такое в прозу тащить? Дело даже не в болевом шоке, а в энергетической невозможности. Есть такой закон сохранения. Организм не сможет залатать раны, поедая взятую с них кожу. Термодинамика возражает. И вообще – имея спички и котелок, в уральской тайге даже весной выживешь без экстремизма. Грибы ж сморчки уже поспели, например. Ежики, опять-таки, съедобны, как мы знаем из книги Бориса Полевого о настоящем человеке. На севере Урала ежей немного, но если уж очень захочется «жить, жить…» – и они найдутся.

Словом, обманул собутыльник писателя. Но это ничего. Мы писателей за другое любим. Да и собутыльников, поставляющих сюжеты, тож.

Станислав Секретов

О «тык-дыках»

«В некотором царстве, в некотором государстве сел Иван-царевич на коня и поскакал: тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык тык-дык…» А дальше – еще 160 страниц этих «тык-дыков». Между прочим, вполне реальная книжица Евгении Голубевой «Тык-дык» (2011).

Прикол приколом, но в прозе современных авторов, в том числе и увенчанных премиями, тык-дыков хватает. Некоторые по-толстовски мыслят даже не страницами, а десятками авторских листов. Да только до замка графа Толстого путь неблизкий. Тык-дык тык-дык тык-дык… На выходе – семисотстраничные «кирпичи». Если не девятисотстраничные. Звезданешь таким обидчику по башке – книге хоть бы хны, а вот башка обидчика треснет. И еще критики отдельные масла в огонь подливают: мол, роман объемом в шесть авторских листов – это и не роман вовсе. Повестушечка. Фигня. Даешь двенадцать! Восемнадцать! Двадцать четыре! Только сами потом шушукаются в кулуарах. Одни тихонечко признаются, что данилкинского «Ленина» полностью не осилили – десятки страниц пролистали, почти не глядя. Другие никак не могут оценить романы Сергея Самсонова – шибко длинные, зараза! Вот и назвали в итоге его «Железную кость» производственным романом про завод. Видать, решили, что там после трехсотой-четырехсотой страницы и дальше про завод будет, и читать бросили. А Шамиль Идиатуллин с «Городом Брежневым»? Столько нового про пионерское детство рассказал! Тык-дык тык-дык тык-дык… Возьмем примеры посвежее. Гришковца, например, с его «Театром отчаяния». 912 страниц. Некоторые книжные обозреватели, величающие себя литературными критиками, пытались было подступиться к фолианту, но не сдюжили – это ж сколько читать надо! В итоге наполнили свои обзоры тык-дыками.

Посоветовать, что ли, редакторам беспощадно резать по живому, не жалея чувств авторов? Так авторы ногами топать принимаются, аки дети малые: «Как смел ты, червь, мой тык-дык убрать?!» Думают, что редакторы им зла желают, ампутируя тык-дыки без наркоза. Ведь каждый тык-дык важен. Каждый – уникален! Тык-дык тык-дык тык-дык… Поколение писателей, годящихся мне в деды, раз за разом пересказывает день похорон Сталина. Тык-дыки почти везде. Хотя надо признать, Евтушенко один запоминающийся образ нашел. Остальные же… Тык-дык тык-дык тык-дык… Поколение писателей, годящихся мне в отцы, раз за разом пересказывает день похорон Высоцкого. Тык-дык тык-дык тык-дык… Что будут пересказывать ровесники?

До нужного объема заметка недотягивает, поэтому отсыплю-ка я вам на дорожку тык-дыков щедрою рукой. А заодно каких-нибудь умных словечек разом накидаю, без которых, поговаривают, критику ай-ай-ай как нельзя.

Дискретность, эксплицитный, дискурс, инклюзивный, апофатический… Тык-дык тык-дык тык-дык…

Елена Погорелая

Об «исторической фантасмагории» как новом жанре[14]

«Историческая фантасмагория» – термин, оброненный критиком и историком Сергеем Беляковым в разговоре о романах из букеровского короткого списка-2017 и способный многое прояснить в современной литературе. Действительно, то, что в романах 2010-х окрашено в краски истории, к историческому реализму часто имеет весьма отдаленное отношение, а вот к историческому театру, к кровавому карнавалу эпох – это да. Историческая фантасмагория – определенно новый жанр начала XXI века; а может ли он применяться в детской литературе?

Юлия Яковлева уверена, что может. В 2015 году она задумывает пятикнижие, обращенное к современным подросткам и рассказывающее о сталинском времени на понятном им языке. Рассказ этот – страшный, фантасмагорический, вуалирующий привычные нам документальные факты и подселяющий их в детскую сказку, которая с готовностью подставляет свою «морфологию». Тут вам и волшебные помощники – говорящие птицы и крысы, все знающие о царстве Ворона («Дети ворона», 2015), и страшная Баба-яга, в блокадном Ленинграде ставящая на огонь кастрюлю, чтобы полакомиться детским мясом («Краденый город», 2016), и превращения, и путешествие за тридевять земель – так, обернувшаяся кошкой Таня спешит в Ленинград, чтобы там воевать против крыс («Жуки не плачут», 2017) … Расхожие метафоры вроде «у стен есть глаза и уши» прорастают у Яковлевой жутким видением: «В сером лунном свете Шурка увидел, что из стены торчат два овальных листка, похожие на листки фикуса. Уши… Уши прянули, повернулись на шум». Спрессовываются друг с другом узнаваемые реалии и плотные литературные реминисценции. От сцены переименования маленьких ЧСИРов, членов семей изменников Родины (Аня становится Тракториной, а Митя Коммунием) веет антиутопией. От сцены борьбы детей в блокадном Ленинграде с мебелью, которая не хочет быть пущена на дрова, – Гоголем или Хармсом. От привязанности маленького Бобки к плюшевому медвежонку – добром и любовью, непобедимыми даже в эти отчаянные годы.

К сожалению, в последней книге фантасмагория настолько явно вытеснила историю, что «Жуки не плачут» вряд ли могут рассчитывать на успех у подростков. Кровавый карнавал, могущий привлечь детей, падких на острые ощущения («Шапка! А ты людей ел?»), уступает место многоступенчатой онтологической теории автора – что-то о переселении душ и ловце младенческих снов. Но как оценить это маленькому читателю, если в сложной метафорике «Жуков…» путается даже взрослый? Впрочем, еще две яковлевские книги, посвященные «мрачному восьмилетию», только обещаны, и, возможно, в них вся эта изломанная, напряженная логика прояснится.

Анна Жучкова

О повороте литературы от идеологии к личности[15]

Последние года два можно наблюдать разворот литературы от идеологических обобщений к частной жизни. В ноябре 2017-го на книжной ярмарке в Красноярске я наблюдала, как у стенда «Редакции Елены Шубиной» покупатель, уныло листая «Тайный год» Михаила Гиголашвили, спрашивает:

– Опять про историю?

– Нет, что вы, – горячо откликается Алексей Портнов, – про человека!

Однако вираж от идеологии к личности оказался с заносом. И почему-то необычайно актуальной стала тема психических отклонений. Анна Козлова получает «Нацбест» за роман о шизофрении «F20», Александра Николаенко премию «Русский Букер» за стилизованный под поток сознания дебила роман «Убить Бобрыкина». О травме детства, перешедшей в серьезное отклонение, «Принц инкогнито» Антона Понизовского. Алексей Слаповский в «Неизвестности» подводит итог столетию образом героя-аутиста. Актуальность литературы состоит сегодня в отражении способов восприятия реальности разными людьми.

Поэтому все более востребованной становится форма романа-мифа (И. Богатырева, «Кадын», «Формула свободы»; В. Медведев, «Заххок»; О. Славникова, «Прыжок в длину» и др.). Совмещение реального и фольклорно-мифологического, обращение к этническим и магическим мотивам привносит новую энергию, что доказывает неизменный успех романов Алексея Иванова. Отважнее всех к новому дискурсу устремилась Дарья Бобылева, заменив героя как центр коллизии фольклорной стихией в романе «Вьюрки».

Но отказ от психологической детерминированности героя обусловливает то, что все большей смысловой нагрузкой наделяется личность автора, незримо присутствующая в произведении. Автор-творец, транслирующий через художественный мир свой способ бытия, становится не менее важным объектом исследования, чем структура или язык произведения. Искренность «личности автора», его готовность делиться своей жизненной философией и витальностью «вытаскивают» даже неумело сконструированные произведения, такие как «Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной или «Заххок» Медведева. Но может быть и обратное, как случилось с романом Дмитрия Новикова «Голомяное пламя», в котором есть и этнический колорит, и особый язык, и национальная проблематика, но нет главного – правды. О мелких и средних «неправдах» этого романа пишет Галина Акбулатова в статье «Технология успеха и технология романа» («Урал», 2017, № 12). А крупная неправда прозы Новикова в отсутствии авторского «я». Бахтинский диалог у него – иллюзия. На другом конце никого нет. Автору-«творцу» стыдно показаться публике? Король гол?

А вот Александре Николаенко было не стыдно, а жизненно важно писать Бобрыкина изнутри себя, открываясь миру. И потому «Русский Букер» получила она, а не Дмитрий Новиков.

Ольга Балла

О судьбе русского романа как способа высказывания, или о «жанре-реципиенте» и «жанре-доноре»

В этой летучей заметке хочу я собрать для предстоящего обдумывания некоторые соображения, связанные с судьбами романа как способа высказывания и формы собирания жизни: о размывании в последнее время русским романом своих берегов за счет освоения признаков и приемов, свойственных другим жанрам, о взаимодействии этих приемов и признаков с традиционными приметами романа, служащих к его обогащению и трансформации. В связи с этим введем понятия «жанр-реципиент» и «жанр-донор» (как легко понять, первый вращивает в себя отдельные элементы второго).

Жанром-донором для романа-реципиента прежде и чаще всего оказывается эссе – прямая, поверхсюжетная речь, превосходящая сюжет, иногда и перерастающая его. (Соображения о донорстве других жанров наметим и разовьем в следующий раз – как, впрочем, стоило бы впредь развить и все, что будет сказано ниже.)

Срастание с эссе вплоть до перерастания в него происходит в заявленном как роман в тексте Кирилла Кобрина «Поднебесный экспресс» (2019). На самом деле этот текст всего лишь использует романные признаки – да еще и из самых броских: фантастическое допущение, детективная интрига, – чтобы затем оставить их в небрежении и выговорить важные для автора мысли, которым, с одной стороны, удобно в направляющих рамках романа, с другой – чем дальше, тем все более тесно в них.

Александр Иличевский в «Чертеже Ньютона» (2019), полном разрастающихся внутренних пространств, делает нечто отчасти сопоставимое – но, пожалуй, более объемное в смысле направлений разрастания. Текст, на самом деле, очень интересный во многих отношениях, но, кажется, едва ли не против воли автора сопротивляющийся тому, чтобы быть именно романом (по крайней мере, в традиционном его понимании). Сюжетная конструкция «Чертежа…» настолько переполнена вмещаемыми в нее громадами массивов, по существу, внесюжетного, самоценного материала, что кажется необязательной, и читатель, завороженный уже самим этим обилием, не говоря уже о чуткой, тонкой и точной выделке словесного и смыслового вещества, чуть ли не забывает о ней (а то и вправду вовсе забывает – и резко выдергивается из этого забвения возвращением повествования в сюжетное русло). Некоторые же фрагменты романа прекрасно смотрелись бы как отдельные эссе, скажем, в вышедшем одновременно с «Чертежом» эссеистическом сборнике того же автора «Воображение мира» (меня и по сию минуту не покидает чувство, что это две части одного высказывания). Придуманная Иличевским история, удерживающая всю конструкцию в целости, оборачивается лишь поводом к тому, чтобы выговорить огромное количество всего: от впечатлений от разных стран и пространств (здесь роман активно перенимает черты травелога) до соображений о взаимоотношениях научного и религиозного мировосприятия (и тут он уже активно вращивает в себя черты метафизического трактата).

Большое эссе (и одновременно небольшой травелог – по парижскому пригороду) представляют собой, в сущности, и «Предместья мысли» Алексея Макушинского (2020). Весь сюжет «философической прогулки» объемом в пять сотен страниц в том, что повествователь (совершенно, кажется, совпадающий с автором) идет по парижскому пригороду Кламару к бывшему дому Бердяева, припоминая по ходу этого движения все, что связано с Бердяевым и другом его Жаком Маритеном, жившим в соседнем пригороде – Медоне. Ни выдуманного сюжета, ни выдуманных героев: это одновременно и дневниковая запись, и небольшой травелог (иногда – почти путеводитель с точной топографией; с этой книгой в руке можно уверенно добраться до места), и история философской и религиозной мысли первой половины XX века, и биография людей, в эту историю вовлеченных, и анализ – во внутреннем диалоге с ними – собственного духовного опыта и мироотношения вообще («мне слишком нравятся надорванные фантики, подробности бытия, чтобы я мог быть философом»), а все вместе – да, роман.

Роман Сенчин

О двух главных качествах в литературе на примере одной книги

Недавно в Питере мне подарили книгу. Петр Разумов, «Срок – сорок» (2019).

Об авторе, прошу меня извинить, я ничего не знал, и до сих пор не заглядываю в Интернет, поэтому не знаю, вымысел его книга или нет. Но ощущение предельной автобиографичности, достоверности очень стойкое.

По сути, это ощущение и есть самое важное в прозе. Фантазировать – полезнейшее свойство для литератора. Правда, большинство фантазирует так, что читатели сразу понимают: такого не было и не могло быть. Касается это не столько фантастикци и фэнтези, сколько так называемой реалистической прозы. Реализм ведь тоже бывает недостоверным, и еще как бывает.

У нас тут не место для рецензий, и я не буду писать рецензию. Хочу обратить внимание на автобиографическую, документальную прозу. Когда критики характеризуют героя той или иной вещи словами: «Автор писал его с себя… Персонаж почти стопроцентно похож на автора», – мне хочется спросить их, критиков: «А откуда вы так хорошо знаете автора?»

Ощущение достоверности зачастую подменяет документальную точность. И это неплохо, это плюс.

Повторяю, что не знаком с биографией Петра Разумова. Может быть, он все – или почти все – придумал. А может, описал со всей возможной точностью свою жизнь. Впрочем, в любом случае не один в один. Он сам в этом признается: «К сожалению, я не могу рассказать ВСЕ. Во-первых, потому что боюсь обидеть людей, которые могут прочитать эту книгу. Во-вторых, есть вещи, уместные только в постели или туалете, которые можно рассказать аналитику, да и то бледнея и стесняясь. Вещество, из которого состоит большая литература, часто не давится. Это даже хорошо, потому что у меня в данный момент нет литературных амбиций. Я просто рассказываю свою жизнь подходящими словами, пусть просто, зато честно».

Да, в беллетристике (я отношусь к ней с уважением) можно многое написать глубже, рассмотреть то или иное явление внимательнее. Но редко когда беллетристическое произведение порождает у нас чувство достоверности. Редко мы по-настоящему сочувствуем героям. Герою же так называемой автобиографической, документальной прозы сочувствуем гораздо чаще.

Жизнь автора, вернее, героя «Срок – сорок», в общем-то, не изобилует удивительными событиями. Она не уникальна. И в то же время уникальна, как любая жизнь.

Я довольно часто вспоминаю слова Александра Герцена из предисловия к журнальной публикации «Былого и дум»: «Для того чтоб писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни государственным человеком, – для этого достаточно быть просто человеком, иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но и сколько-нибудь уметь рассказать. Всякая жизнь интересна; не личность – так среда, страна занимают, жизнь занимает. Человек любит заступать в другое существование, любит касаться тончайших волокон чужого сердца и прислушиваться к его биению… Он сравнивает, он сверяет, он ищет себе подтверждений, сочувствия, оправдания».

«Былое и думы» – это, конечно, никакие не воспоминания, не мемуары. Это настоящая автобиографическая, документальная проза. Настоящая эпопея.

У Герцена немало произведений беллетристического характера. Почти все они забыты, а «Былое и думы» читаются и перечитываются. Хотя, строго говоря, в них нет ничего необыкновенного. Довольно типическая судьба мыслящего, пытающегося что-то полезное сделать для родины человека середины позапрошлого века, встречающего на своем пути других подобных людей, переезжающего из города в город, из страны в страну, то по своей охоте, то нет.

Но как интересно и полезно читать.

Да, именно эти два качества – «интересно и полезно» – для меня главные в литературе. Беллетристика часто бывает интересна, но бесполезна, а хорошая документальная книга, созданная автором на основе своей жизни или же мастерски имитирующая это, почти всегда полезна.

Правда, книг таких становится все меньше. Документальная проза чаще всего обращается в прошлое, в историю, автобиографию заменяют биографии. Представители нового реализма, лет пятнадцать назад пришедшие со своими человеческими документами и наделавшие немало шуму в литературном мирке, заставившие читателя, разуверившегося найти честное и близкое в современной прозе, вернуться к ней, нынче почти поголовно стали авторами серии «Жизнь замечательных людей». Словно их собственные жизни закончились.

Андрей Волос

О постоянном споре между формой и содержанием и прочтении Гузели Яхиной

Когда-то я придумал поговорку, чтобы вложить в уста одному персонажу. И вложил, и очень даже ловко получилось. Он с тех пор так и выражается: в какой пиале ни подай, лишь бы чай был хорош.

Но если взглянуть на мою пословицу внимательно, понимаешь, что есть в ней намек на отсутствие брезгливости – вплоть до откровенной нечистоплотности. Выходит, пиала может быть щербатой, колотой, треснувшей? Даже нечистой? И более того – заразной? А ему, значит, до лампочки – «лишь бы чай был хорош»?

Абсурд, конечно. Не бывает ничего такого. Куда ни взгляни, всюду одно: значимое содержание требует соответствующего оформления.

То же, разумеется, и в литературе.

Однако о литературных произведениях обычно рассуждают так, словно речь о научных статьях. Главное качество – информационная наполненность, а потому все уверены в правоте выдуманного мной речения. Оцениваются повороты сюжета, подача фактического материала, поступки персонажей, их мысли, историческая обоснованность или, напротив, безосновательность происходящего. О форме никто и не вспоминает. Ну ее. Какая разница? Все равно. В какой ни подай – по барабану.

В оправдание такой точки зрения отметим, что содержание литературного произведения и впрямь имеет определенное значение. И оно бывает разным.

Например, значительным. Даже огромным. Прямо-таки титаническим.

Или, наоборот, мелким. Неясным. Темным. Ничтожным. Оно фактически может даже вовсе отсутствовать.

Зато форма есть всегда. Именно она отвечает за то, что некоторым темным, ничтожным по содержанию речам невозможно внимать без волнения.

Кстати говоря, это волнение, а вовсе не объем передаваемой информации, и есть цель литературы. Равно как и цель всего искусства вообще. И главный критерий оценки явлений культуры. Есть волнение – ага! это уже вовсе не культуры явление, а самого Искусства. Нет волнения – извините, явление культуры наличествует, конечно… но об Искусстве и речи быть не может.

В постоянном споре между формой и содержанием литературного произведения, в бесконечной тяжбе, где каждая сторона преувеличивает свое значение, в конце концов побеждает форма.

Кладовые русской словесности битком набиты червонным золотом необязательных безделиц. Душа моя Павел, держись моих правил: люби то-то и то-то, не делай того-то. О чем это? Кажись, это ясно, однако при попытке передать смысл другими словами сокровища безнадежно тускнеют: пересказ обнаруживает ничтожность содержания. Говоря языком науки, мэсыдж не стоит выеденного яйца. Был перстенечек, из него вынули камушек, все пропало, в этом хламе смысла нет. Дело понятное, житейское. Но важно другое: большого смысла и в бывшей драгоценности отродясь не существовало.

С прозой дело обстоит иначе. Чуть иначе. Это «чуть» не носит качественного характера. Принцип остается прежним.

Говоря о романе Гузели Яхиной, я хочу обратить внимание именно на его форму.

Но перед тем хочешь не хочешь, а все же придется сказать пару слов о содержании.

Эти слова таковы: оно есть.

Кого-то, возможно, интересуют детали. На мой же взгляд, совершенно ни к чему рассуждать насчет того, что именно происходит в романе с фактической стороны дела, как его содержание соотносится с реальной жизнью, каким образом стыкуется с историей, данной нам в неподдельных документах и бесстрастных свидетельствах. Все это дело десятое. В литературном произведении может происходить что угодно и в каких угодно декорациях, начиная с битв между богами и титанами, кончая падениями девочек в кроличьи норы. Или, если угодно, наоборот – начиная норами, кончая богами: литература не арифметика, но все же от перемены мест суть дела не меняется, ведь речь идет о событиях одного порядка.

Истории в романе много – он весь, будто звериная шкура, натянут на несколько еле приметных колышков. Иной мог бы в связи с ее подачей высказать какие-нибудь претензии. Дескать, то, о чем толкует автор, в действительности было вовсе не так, а то не этак, чему есть неопровержимые свидетельства.

В ответ на такого рода инвективы можно только развести руками. Как объяснить, что литература и история пребывают в отношениях, похожих на те, в каких состоят вода и свет, на нее падающий: свет неизбежно преломляется.

История в общем-то не заботит автора. То есть он делает вид, что следует исторической канве, но на самом деле его волнуют совсем другие вещи. Это и правильно. Произведения биографического характера, каких в ряду великих мы знаем немало, способны нести в себе известную порцию некоторой исторической правды: автор не в силах от нее отказаться, поскольку правда эта принадлежит не столько его литературному произведению, сколько прожитой им жизни. Если же писатель берется за сюжет, удаленный от его души и памяти на некоторое расстояние времени, пространства и понимания, он, подобно художнику, пишущему очередной натюрморт, решает формальную задачу. Его дело – не свежесть фруктов, лежащих перед ним в качестве натуры, а живость рефлексов на полотне. Что является содержанием живописи, сколь историчной она ни будь? Не станем же мы тыкать в поклонение волхвов или возвращение с охоты и катание на ледяной реке, все это лишь ее сюжеты. Истинное содержание полотна – холст. Понятно, что холст не должен под кистью расползаться на нитки: чем он крепче, тем лучше для произведения в целом. Но в итоге нас интересует не качество холста, сколь бы гнилым или крепким он ни был, а только краски, нанесенные художником.

Заинтересованный литературой читатель отвернется от тайм-киллера, привычно вынуждающего следить за шаблонной рутиной калейдоскопических событий. Ему нужен иной текст. Автор которого не катился колобком от обычного начала к всегдашнему концу, а то и дело оказывался перед черной стеной, гибельно преграждающей путь. И был вынужден едва ли не каждым своим словом совершать все новые усилия в безнадежных попытках пробиться за. Конечно, он мог бы поискать лазейку, открытую кем-то до него, мог свернуть на тропу, проложенную теми, кто шел прежде. Но он не делал ничего похожего: ведь он занят литературой, а не чем-то вроде пошива брюк, которые всегда строчат по надежным лекалам.

Черная стена – непроглядная, неподатливая. Но только за ней – иные области, томимые мучительной луной. А может, и не томимые, точно не известно, ведь там еще никто не бывал.

Кто-нибудь непременно задастся вопросом – а в чем основная мысль романа? Если пожать плечами, последует второе вопрошение: да есть ли она вообще? Я должен успокоить взыскующих: есть, разумеется, есть. Но я не могу ее сформулировать. Как не сможет и сам автор, ибо эту мысль нельзя вместить в одно предложение. И в абзац нельзя, и даже в страницу. Чтобы ее выразить, автору пришлось создать целую книгу. Руководствуясь при этом – в главных ее мотивах – скорее музыкальными, нежели логическими законами.

Я совершенно не удивлюсь, если новый роман Гузели Яхиной «Дети мои» окажется за бортом всех российских премий. Потому что, во-первых, их и так немного осталось. Во-вторых, у нас не принято, за редкими исключениями, награждать одним и тем же дважды, а предыдущий уже был отмечен. И хоть второй, на мой взгляд, радикально лучше первого, сделанного не воротишь.

Так что в этом для меня не будет ничего странного.

Как не будет и в том случае, если окажется, что этой книге суждена большая судьба и широкая известность. Я даже не стану приводить аналогии, дабы не сглазить. На всякий случай.

Анна Жучкова

О трех «этажах» литературы и загадке Гузели Яхиной

Говорят, сегодня мало беллетристики. А мне кажется наоборот: премиальные списки состоят преимущественно из нее.

Мало, на самом деле, высокой прозы, которая почти не видна, пока ищет новой выразительности на стыке с литературой жанра: фэнтези, хоррором, литературой doc. Наиболее интересные процессы происходят сейчас там, на границе верхнего и нижнего «этажей».

Литературу, как известно, принято делить на «этажи». Первый – литература жанра. Она работает с приключениями сюжета (когда все заранее понятно, но любопытно, как герои выкрутятся на этот раз). Фантасты, говорил Топоров, читателя «не уважают и решения предлагают» готовые, в отличие от авторов боллитры, которые «пишут для умных людей. Уважают читателя. Не зная решения, предлагают решение метафорическое или символическое; решение суггестивное, решение будоражащее»[16]. Не будем обобщать про фантастов, здесь нам важна лишь мысль про готовые решения в литературе жанра. Требования к языку в ней несущественны: минимум – правильный русский язык, максимум – индивидуальный речевой стиль (не путать с художественным).

Второй этаж – беллетристика. Она работает с приключениями времени: исторической ситуацией, атмосферой, героями эпохи, модными художественными стилями. Беллетристике, в отличие от жанровой литературы, уже нужен хороший литературный язык. Хотя функцию он выполняет служебную.

И только третий этаж, высокая проза, работает непосредственно с языком. Приключения языка, открытие его новых эстетических измерений – ее главное дело. Достижения предыдущих этажей (сюжет, характеры и прочее) тоже важны, но не являются обязательными. Это уровень индивидуальных художественных стилей, горнило новых направлений в искусстве. Высокая проза не знает готовых решений. Общая схема, шаблон (речевой ли, сюжетный) – маркер нижних этажей литературы. «У беллетристики и классики нет общих штолен, нет общих тканей. У них разный и контекст. <…> Если классик, образно говоря, – сначала садовник, а потом архитектор храма, растущего одновременно вниз и вверх, то беллетрист и изначально, и на дальнейших этапах создания произведения арматурщик, искусный рабочий»[17].

Но вот загадка – роман Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза» вошел в премиальные списки, хотя и не высокая проза (со штампами перебор); феноменально популярен, хотя вроде и не жанровая литература (темы поднимает большие, исторические). Может, Яхина – главный беллетрист нашего времени?

Ведь каждому времени – свой беллетрист. Если для высокой прозы проблемы современности – трамплин к трансцендентному, то для беллетристики – вся ее суть. Декорации могут быть любыми, важен дух эпохи.

Так, книги Улицкой отражают атмосферу слабости личности перед махиной государства. Толпа и давка – частые образы в беллетристике того времени: Л. Улицкая – «Казус Кукоцкого», «Зеленый шатер», Б. Васильев – «Утоли моя печали», Б. Акунин – «Коронация». Поколение Улицкой, не верящее ни в Бога, ни в черта, ни в Советский Союз, тем не менее верило в общую справедливость. И Улицкая создала альтернативный образ справедливости и порядка: лестницу рода.

Маринина – бытописатель 1990-х. Ее романы о Каменской – сага отчаянных времен, где деньги – у. е., сахар – роскошь, а смерть – обыденность. И речь идет уже не об общем порядке, а о сохранении представлений о добре и зле. Нынешнему поколению мир Марининой непонятен, как и романы Улицкой, похожие на сплетение темных венозных жил.

Зато жанровая литература с ее простыми общечеловеческими схемами не привязана к шуму времен. И «Зулейха» не привязана тоже. В ней нет попытки понять современность, объяснить историю. Травма ХХ века без всякого ущерба здесь может быть заменена травмой монголо-татарского ига или эпидемией чумы. «Ни автор, ни текст не задумываются о том, почему произошла коллективизация, какие причины ее вызвали, какой исторический смысл она несла. Никакой логики, никаких причин. Просто страшная катастрофа»[18]. Сборная модель сентиментального романа: честная девушка, злой муж, ведьма-свекровь, добрый доктор и романтический враг в декорациях какой-то катастрофы.

Нет здесь и психологического обоснования: тридцатилетняя героиня тайком носит на могилы дочерей пастилу и страшно боится свекрови. Никогда не поверю, что страх перед свекровью более сильное чувство, чем трагическое материнство.

Может, «Зулейха» демонстрирует «глубокое знание национального материала, любовь к своему народу <…> деликатное прикосновение к фольклору», как пишет в предисловии к роману Л. Улицкая? Тоже нет, татары страшно недовольны и перевиранием национальных реалий, и финалом романа, где Юзуф, взяв имя Иосифа Игнатова, отправляется служить Советской стране.

Язык в «Зулейхе» беспомощный, то топорно-простой («Игнатов берет с подноса тарелку. Полипьев смиренно вытягивает руки по швам»), то нуждающийся в костылях и скобках: «И бесшумное, по-лакейски услужливое скольжение двери (вправо-влево, вправо-влево…), и щегольские фестончатые занавески в тонкую, еле заметную полоску (положим, с открытыми окнами – никак, но рюшечки-то зачем?), и безукоризненно чистое большое зеркало над объемистой воронкой рукомойника (смотрелся в него только по необходимости – утром, когда брился»). Его слабость пытались объяснить сценарной техникой. Но сама по себе сценарная техника не плоха. У нее много приемов (смена ракурсов, общих и крупных планов, лаконизм, ремарки), которые можно чередовать с поэтической выразительностью, но Яхину попытка перейти от конспекта к художественной речи заводит в дремучую сентиментальность: «Убийца мужа смотрел на нее взглядом мужа – и она превращалась в мед. От этого становилось мучительно, невыносимо, чудовищно стыдно. Словно весь ее стыд, прошлый и настоящий, слился воедино, вобрал в себя все, за что недостыдилась в этот безумный год <…> полог задергивался – все плотское, стыдное, некрасивое оставалось там, внутри. Зулейха вскакивала на большого аргамака и, крепко сжимая его босыми пятками, уносилась прочь не оборачиваясь».

В девяностые было много книжек с блондинками на обложках, героини которых изъяснялись так же: это было мучительно, невыносимо, чудовищно стыдно, но когда он пронзил ее своим 15-сантиметровым копьем, весь ее стыд, прошлый и настоящий, слил воедино все плотское, стыдное, некрасивое, и она, превратившись в мед, крепко сжала его босыми пятками, уносясь прочь, как на большом аргамаке.

Есть в «Зулейхе» один живой образ – противоборство с урманом и голодом, но, во-первых, одного образа на роман мало, а во-вторых, читатели могли и без него обойтись (и обошлись – в «Детях моих»). Привлекает их, как выяснилось, исключительно сентиментальность: «Пробирает до мурашек по позвоночному столбу и выжимает слезу», «В каждой главе боль, надрыв, переживания», «Очень трогательно и по-домашнему как-то»[19].

«Зулейха» – сентиментальный роман с ароматом исторической травмы. Без приключений языка, без духа времени – литература жанра под прикрытием большой истории.

Ее феноменальная популярность подтверждает, что самое интересное происходит сейчас на стыке большой литературы и жанровой. И, пока вызревает высокая проза, на разогреве работают аниматоры. У Урана и Геи тоже не сразу рождались титаны, сначала получались сторукие и циклопы.

Олег Кудрин

О гарантированных «классиках» «Редакции Елены Шубиной»

«Редакция Елены Шубиной» работает хорошо, прекрасно, восхитительно. Эти заслуженные эпитеты можно длить и длить. «Чуть ли не все главные литературные события года выходят в одном издательстве»[20]. «Большинство книг, получивших статус важного литературного события, помечены этим логотипом»[21]. «Короткий список собран из премиальных завсегдатаев и тех, кто стараниями Елены Шубиной вот-вот ими станет»[22]. Давно уж это лишь констатация, банальность: в сегменте, скажем так, премиальной художественной литературы книжный рынок в России монополизирован одной Редакцией.

Для примера не будем крутить «НОСом», возьмем самую стабильную, державную премию с 15-летним стажем – «Большую книгу». В этом году из 12 произведений, ставших победителями (обещал организатору БК не называть это «шорт-листом»), 8 – «Редакции Елены Шубиной». Еще раз: в 140-миллионной стране две трети книг, объявленных авторитетным жюри самыми важными, издано одной Редакцией. Со времени появления РЕШ ее представительство в победном списке БК всегда составляет 40–65 %.

Предвижу накопившееся возмущение – ну вот, как только кто-то хорошо работает, так сразу «хейтеры-завистники», вы что, в премиальный процесс процентные нормы вводить предлагаете? Нет, я лишь предлагаю задуматься и поговорить об этом феномене.

Сама Елена Даниловна – высококлассный профессионал, и собранный ею коллектив слаженно работает. Но это, на мой взгляд, лишь один из факторов такого успеха. Обратим внимание на год создания РЕШ, выросшей из отдела современной прозы издательства «АСТ». 2012-й – именно тогда по принципу «Горца» («должен остаться только один») произошло слияние-поглощение двух крупнейших издательств России – «Эксмо» и «АСТ». С тех пор к появившейся в итоге суперструктуре периодически возникают вопросы у конкурентов, однако ФАС их отметает. И ситуация с монополизацией рынка не изменилась. Таким образом, если честно, история с РЕШ является еще и проекцией ситуации с ИГ «Эксмо-АСТ» на сегмент современной русской прозы. «Редакция Елены Шубиной» имеет в данный момент уникальные, не доступные для других возможности подбора, издания и продвижения авторов. Но что же плохого в таком монополизме, если эта редакция действительно хорошо работает? – скажет кто-то.

Объясняю. Да, коллектив РЕШ силен. Но его сила также – и в слабых возможностях остальных. Да, Редакция умеет находить авторов. Но и авторы счастливы быть издаваемыми именно здесь, потому что это надежно, стабильно – беспроигрышно. Плюс замечательный руководитель. Шубина – хороший человек, и человек с хорошим вкусом. Но она человек, и она со своим вкусом. А условия недостаточной конкуренции как на профессионала, так и на возглавляемую им структуру действуют не лучшим образом.

Евгения Коробкова в ЛК[23] огласила (ну не выдумала же) историю одного писателя, «издающегося в том же издательстве»: «Как возмущенно рассказывал этот автор в частной беседе, одним из условий поездки на зарубежную книжную ярмарку было – пиарить перед журналистами „Зулейху“ и на вопросы, „что посоветуете почитать“, – со всей дури советовать Яхину. „И это при том, что я ее никогда не читал и после такого даже и не подумаю“, – рассказывал мне этот писатель»[24].

История эта никакой реакции, хотя бы на манер «пропавших ложечек», не вызвала, а зря. После нее несколько иным взглядом смотришь на многочисленные интервью в платонически-любовном литературном треугольнике Служитель-Водолазкин-Яхина (готов извиниться за эту подозрительность, если она ошибочна). Водолазкин открыл рукопись Служителя и написал к ней предисловие. И он же дал Яхиной мудрый совет, что второй роман должен быть совсем не таким, как первый, после чего та поняла, как именно писать «Дети мои». Водолазкину очень нравится проза Служителя и Яхиной. Служитель и Яхина очень ценят общение с Водолазкиным, он и его книги многому их научили, особенно «Лавр».

Очень хочется верить, что это все искренние, выстраданные слова. Но вот история с неназванным писателем, не вовремя попавшаяся на глаза, не забывается. А через злой осколок андерсеновского тролля подобный «треугольник» кажется PR-приемом, причем эффективным. В читательском голосовании БК-2019 первая тройка – книги именно этих авторов (в чем-то, кстати, схожие – сентиментальный золотой стандарт сезона). Да и троица, определяемая уважаемым жюри, на 2/3 была такой же.

С учетом монопольного положения РЕШ не таким уж безобидным, а то и вредным представляется название главной из серий Редакции – «Новая русская классика». Раньше оно казалось милым интеллектуальным хулиганством, забавной игрой в «Угадай классика». Но монополизм портит милоту. «Я угадаю классика с пяти романов», «Я – с трех», «А я – с одного!». Шубина любит своих авторов. Но не слишком ли? Попадание в обойму РЕШ практически не оставляет дебютанту шанса на последующую неудачу, упрощает, спрямляет и в чем-то обессмысливает живой литературный процесс, превращая его в тепличный. «Роман поколения» > «Классное чтение» > «Новая русская классика». Game over: вы на Олимпе, вы классик и небожитель, творите – мир жаждет услышать ваше слово. Если не знаете, что сказать, не страшно – Водолазкин подскажет. И вот мы такие в «Лаврах»… (Хуже всего, что эти слова, «новый классик», слишком часто произносят уже всерьез.)

«Я собираюсь интенсивно работать с этими авторами в дальнейшем. Они очень талантливы, у них большое будущее. Мы еще увидим их здесь, на сцене Дома Пашкова, среди победителей», – сказала Шубина «Литературке»[25], имея в виду начинающих авторов РЕШ, с ходу вошедших в дюжину лучших БК. Что же в этих словах меня так царапает, корежит? Чувствую литературную проекцию обожаемых в пост/сов/России великих тренеров – делателей чемпионов, собираемых в матрице гиперсуперклубов (грешен – всегда болел против них, может, это и сейчас мешает).

Мне неинтересно читать победительных гарантированных новых классиков! У меня есть старые.

А из современных авторов я хочу читать сомневающихся и страдающих. Настоящими классиками становятся, как правило, именно такие.

Роман Сенчин

Об издательстве Елены Шубиной и о том, почему туда стремятся

Не хочется превращать «Легкую кавалерию» в поле для баталий, но не получается. Читаешь коллег, и рука тянется ответить. Сегодня хочу ответить Олегу Кудрину, написавшему текст про издательство, вернее, импринт – «Редакция Елены Шубиной» («РЕШ»).

Пересказывать содержание текста Кудрина не буду, желающие могут легко найти [26]…

Я, конечно, нахожусь в уязвимом положении, так как некоторые мои книги выходят как раз в «РЕШ». Любой может ткнуть в меня пальцем: ты у нее издаешься, поэтому и защищаешь. Можете тыкать. Впрочем, защищать я не собираюсь. Скорее попытаюсь объяснить, почему авторы хотят издаваться «у Шубиной».

Ведущее издательство – это, вне всякого сомнения, плохо. Это губительно для литературного процесса, или, пользуясь термином Ирины Роднянской, движения литературы. Должна быть конкуренция.

Но есть ли сейчас в полном смысле этого слова ведущее издательство? На лужайке книгоиздания высятся два мастодонта – «АСТ» и «Эксмо». У них, говорят, что-то там срослось, но невооруженным глазом не видно. И внутри этих мастодонтов находится множество вполне себе автономных импринтов и редакций, из них несколько занимается изданием современной прозы. «Редакция Елены Шубиной» далеко не самая большая по штату, но самая заметная и успешная. Это вызывает не только интерес и уважение, но, как мы видим, и раздражение.

«РЕШ» довольно молода – ей недавно исполнилось десять лет. Коротко взглянем, что было до ее появления.

В начале 1990-х на тогдашнюю современную русскую литературу издателям оказалось наплевать. На ура расходилось ранее запрещенное, «возвращенное», а еще лучше – разнообразные боевики, примитивные детективы, любовные романы.

Ближе к середине десятилетия силу обрели «Вагриус» и «Лимбус Пресс», позже появилась «Амфора», множество других издательств, отводивших довольно большое место современной прозе. Одно время прозу издавал и «Ад Маргинем», открыв несколько ярких писателей (теперь большинство – авторы «РЕШ»).

Были и, к сожалению, сплыли «Алетейя», «Ультра. Культура», «Сова», «У-Фактория», «Олимп», «Флюид», «Андреевский флаг»… Некоторые продолжают существовать, но… Именно существовать.

На современной прозе, как мне представляется, заработать практически невозможно. Нет, есть десять-пятнадцать авторов, книги которых не просто окупятся, но и принесут доход издательству, самим писателям. Остальные же сотни литераторов с сотнями рукописей…

Наверное, издательства с радостью не выпускали бы эти сотни книг, но понимают, что тогда десять-пятнадцать читаемых-раскупаемых очень быстро перестанут быть таковыми. Думаю, нет таких, кто читает только и исключительно Пелевина или Улицкую, людям нужно время от времени заглядывать и в книги других авторов. Хотя бы для того, чтоб убедиться: их любимцы вне конкуренции. Но возможность конкуренции быть должна.

Если есть дубы и березы, должен быть и гумус. Таким гумусом и является процентов девяносто современных – издаваемых – писателей.

Мои книги выпускали разные издательства. Примерно десяток. И часто приходилось слышать, что я – имиджевый автор. Типа того, что заработать на вас мы не надеемся, но ваша книга покажет, что мы выпускаем не только криминальное и тому подобное чтиво и сборники кулинарных рецептов. В одном издательстве сообщили, что вся редакция современной русской прозы держится на продажах очень популярного писателя – упадут тиражи его книг, загнется и редакция (в общем-то, так оно практически и произошло).

Почему большинство более или менее известных, не говоря уже о начинающих, стремятся к Елене Шубиной? Гонорары, насколько я могу судить, там невеликие – в некоторых издательствах куда больше. Но у Шубиной каждая книга подается как событие. Становится событием или нет – другой вопрос, но подается – каждая. Идут анонсы в соцсетях, трубят и трезвонят сотрудницы импринта; информацию подхватывают журналисты, обращают внимание критики и книжные обозреватели.

Во многих других издательствах выходят книги не хуже, но о большинстве мы попросту не ведаем: у издателей какая-то странная психология – им кажется, что достаточно просто выпустить книгу и мир перевернется. Предпринимать хоть минимальные шаги к тому, чтобы мир о ней узнал, издатели не считают нужным.

Очень хорошая книга тихонько издается, тихонько едет в книжный магазин, тихонько там лежит, потом списывается, отправляется на книжный развал или в переработку. А издатель говорит ее автору, принесшему новую рукопись: «Что-то не пошла ваша книга. Еще раз рисковать мы не будем».

У Шубиной книги тихонько не издаются. Поэтому, видимо, ей и удалось собрать (а иногда и создать) столько заметных литераторов. Поэтому выпущенные «РЕШ» книги и главенствуют во всех шорт-листах… Читать нужно в тишине, а вот издавать нужно шумно и весело. В этом, наверное, секрет успеха маленького – занимающего сущий пятачок на просторах «АСТ», – но очень заметного импринта.

Елена Погорелая

О двух романах – «Остров Сахалин» Эдуарда Веркина и «Наверно я дурак» Анны Клепиковой[27]

В конце осени самой обсуждаемой книгой был «Остров Сахалин» Э. Веркина (2018) – футурологический роман, названный критиками, в том числе и Г. Юзефович, одним из самых значительных событий в современной литературе.

В конце лета промелькнул почти не замеченный профессиональными критиками, но отозвавшийся в читательской среде антропологический роман А. Клепиковой «Наверно я дурак» (2018) – не приключенческий вымысел-квест, не постапокалиптическое фэнтези, а подробное документальное исследование. Исследование все той же жизни в аду.

Почему я их сравниваю? Потому что они похожи. И там, и там в центре событий оказывается исследователь – человек из другого мира, футуролог или антрополог. И там, и там этот «исследовательский» фокус хотя и обеспечивает дистанцию, но немало вредит непосредственному повествованию. Футурологические выкладки веркинской Сирени беспомощны, особенно на фоне действительно впечатляющих картин разлагающегося Сахалина. Антропологические изыскания волонтера Ани, под которую, чтобы попасть «в поле» – в ДДИ [28], а потом и в ПНИ [29], – мимикрирует студентка кафедры антропологии Клепикова, в отличие от ее же «полевых» наблюдений, временами выглядят слишком очевидной данью диссертационному жанру и создают невольный – ну, пусть не комический, но раздражающий эффект. Зачем подчеркивать само собой разумеющееся? Разве для того, чтобы «освоить волонтерскую этику работы с подопечным и пересмотреть собственное отношение к тому, что делает персонал учреждений: перейти от критики к пониманию», обязательно быть антропологом?

Впрочем, в случае Анны срабатывает погружение в материал – или, если воспользоваться ее же собственной терминологией, в «поле». Начинаясь как добротная диссертация, «Наверно я дурак» постепенно превращается в мощную прозу. док такой силы воздействия, что даже знакомого с описываемой в романе системой читателя начинает потряхивать. У Веркина наоборот: начавшись как роман, «Остров Сахалин» скатывается в дешевый компьютерный комикс, подменяющий философию – экстраполяцией, психологию – функцией, а «упоминательную клавиатуру» – набором мелькающих клипов, каждый из которых может быть без ущерба для целого заменен другим кадром из видеоряда. Вот герои, убегая от зомби, мечутся по охваченному эпидемией Сахалину, по дороге спасая детей. Вот они убивают. Вот выживает «белая кость», японка Сирень, а «прикованный к багру» каторжанин Артем, ее неожиданный возлюбленный, гибнет во время ядерной зачистки вместе со спасенными детьми… И то, и другое, и третье – голая схема, нисколько не подкрепленная ни языком «Сахалина», ни логикой поведения героев, ни, наконец, внутренним опытом автора. Весь пресловутый апокалипсис Веркина происходит не изнутри, но извне: из тщательного штудирования чеховских записей, из чтения лагерной прозы, из виртуальных ходилок-блокбастеров, из ожиданий аудитории, которая за последние пару лет так подсела на всевозможные изображения ада, что любой роман, актуализирующий тему «post aetatem nostram», готова воспринимать на ура.

При этом повседневный и скрупулезно прописанный ад Клепиковой никого не заинтересовал [30]. Ни то, как взаимодействовали «волонтерки» с медсестрами и санитарками. Ни то, как Виталик, интеллектуально сохранный, но парализованный ниже пояса подопечный ДДИ рвался из детского дома в психоневрологический интернат, мечтая о перемене обстановки и о начале хоть какой-нибудь взрослой жизни, – а через два месяца умер там от тоски и плохого ухода. Ни то, как добывал себе сенсорные впечатления слепоглухой Тимоша…

«Тимоша был приучен к горшку и, когда хотел в туалет, хлопал себя по животу. Когда в моей группе на него надели памперс, он просто не понял, что теперь ему можно ходить под себя: он снимал памперс и писал сквозь бортик кровати, потому что из кровати его не выпускали и горшка не давали. Игрушку, которую мы с Агнией (девушкой-волонтером. – Е. П.) привязали к бортику кровати, чтобы Тимоша мог что-то щупать, кто-то из санитарок отвязал и выкинул, объяснив это тем, что он из-за этой игрушки не спит и другим детям спать мешает. <…> Сходя с ума от отсутствия общения и контакта, Тимоша развлекал себя, как мог, и научился стоять на голове – это давало ему дополнительные вестибулярные ощущения».

Понятно, что сравнивать вымысел и док невозможно – но, по-моему, рядом с подобной метафорой все веркинские образы слепых и безъязыких детей (к слову, выписанные довольно неубедительно) оборачиваются картонными муляжами.

Впрочем, «Остров Сахалин» – и вообще текст-муляж. Фирменная веркинская усложненность нарратива, промельк и мгновенное исчезновение метафор, вязкость действия и языка раздражают в нем не только сами по себе, но и как ходульное воплощение идеи. Веркин конструирует роман, воплощая идею, и идея съедает текст, тогда как клепиковский текст подчиняет себе идею и – несмотря на декларируемое автором остранение и дистанцирование – дорастает порой до масштабов Шаламова и Гальего.

Но речь не о текстах, на самом-то деле. Речь – о реакции. Об аудитории, востребующей среднего пошиба подростковые страшилки (именно как подростковая книга «Остров Сахалин» даже очень хорош – никакому подростку не вредно узнать, что такое футурология, или задуматься о вариациях современного геноцида) и отказывающейся от разговора о настоящем.

С муляжами оно как-то проще, привычнее, да?

Олег Кудрин

О любимце «нулевых» Гришковце, его новой книге, его творчестве и его призвании[31]

Ожидавшееся состоялось и объявлено официально. «Русский Букер» этот год пропускает. И, учитывая его генетику, осенью, боюсь, совсем закончится. Если «Британский совет» в России закрылся, то зачем быть «Букеру», хоть и «Русскому».

В связи с этим еще большее внимание привлекают другие большие премии, прежде всего самая большая – «Большая книга», находившаяся на расстоянии от «Букера» (если в днях) +/– неделя. Шорт-лист БК нынче как никогда short, почти как у почившего РБ: 8 номинантов. Список, кстати, сплошь романный. Но с двумя сомнениями. Мария Степанова семейный нон-фикшн «Памяти памяти» (2017) назвала «романсом», все равно кокетливо подразумевая роман. Сложнее история с самой большой из «Больших книг – 2018». Свой «Театр отчаяния. Отчаянный театр» (2018) Евгений Гришковец тоже определил в «романы». И вот это у меня вызывает сомнения.

Любимец «нулевых» Гришковец – синтетически (но не пластмассово) одаренный человек. Однако его пик – театр одного актера (и одного же драматурга, постановщика). Но Гришковцу хочется большего: «Мне неведомо, пришел бы я к театру, вышел бы на сцену, стал бы делать спектакль, писать пьесы, а потом и литературу без того вполне случаийного, неожиданного и теперь кажущегося магическим события. СО БЫТИЕ». (Это из последнего «романа».) Выведение «пьес» за пределы «литературы» кажется странноватым. Но оно же и показательно. Автору важно чувствовать себя именно писателем. Точнее, прозаиком, то есть Прозаиком, в смысле ПРОЗАИКОМ. И это получается. Но не очень. Ну, не так, как «театр Гришковца». А если скрестить?

Вот из этого и возник 900-страничныий «роман» Гришковца о «театре Гришковца». Книга странная, вторичная, пугающая самовлюбленностью, пафосом, катастрофическим дефицитом самоиронии. Это и в приведенной цитате очевидно. Но как вам еще такое анонсирование вслед за выходными данными: «Главным героем романа является не человек, или не столько человек (а человечище! ой, извините, не удержался. – О. К.), как призвание, движущее и ведущее человека к непонятной цели. Евгений Гришковец». Здесь все прелестно, вплоть до имени, отлитого в курсиве. Уверен, когда Евгений покорял Россию, столицы, ему объясняли: словосочетание «мое творчество» неприлично. Жаль, про еще худшее «мое призвание» сказать забыли. И вот такое рассыпано по 900 страницам. С той же бетонной серьезностью и высокопарностью Гришковец доказывает себе (и читателю), что написанное им – роман (загляните на с. 125, не пожалеете).

Любимый Эльдар Рязанов был не очень сильным поэтом. Обаятельный Евгений Гришковец – слабый прозаик. Тому говорили правду. И этому нужно говорить ее же. Просто чтобы не дезориентировать, не подвергать ложным (само) искушениям. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на то, что получается плохо.

Евгения Коробкова

О «Днях Савелия» Григория Служителя[32]

Как-то довелось мне быть в гостях у замечательного поэта и переводчика Григория Кружкова. Говорили о плохих переводах и отсутствии вкуса у некоторых переводчиков. Помню, ученик Григория Михайловича тогда спросил, можно ли развить литературный вкус. Кружков ответил, что, в принципе, хорошо бы от природы его иметь. Но и развить можно. Для этого он посоветовал перечитать всю Ахматову. Уж не знаю почему, но, как сказал переводчик, Ахматова заложит нужныий фундамент.

Я не знаю, прав или не прав Григорий Михайлович. Но давно уже заметила, что количество прочитанного почти никак не влияет на литературный вкус. Яркий тому пример – наши учителя по литературе. Они не отличают Пастернака от Ах Астаховой, приглашают на классные часы бездарнейших писателей, не понимая, что написанное такими писателями – плохо и нечитабельно.

Но дело даже не в этом. Есть кинокритики, просмотревшие кучу всего, но напрочь лишенные вкуса. Есть литературные критики, читающие по сто книг в день, но не умеющие отличить божий дар от яичницы. Я не могу не уважать этих людей за то, что они читают много больше, чем я. Но при этом у меня опускаются руки и подкашиваются ноги, когда я слышу то, что они хвалят и что ругают.

Если вы думаете, что я о пресловутой «Зулейхе» – то ошиблись. Про «Зулейху» и «Детей моих» я уже палец сломала писать.

Я про книгу Григория Служителя «Дни Савелия» (2018).

Да, мне жутко не нравится кошачья обложка книги. Да, мне не нравится мимимишный настрой. Более того, мне не нравится сочетание имени автора и тематики произведения. Словосочетание «Служитель. Дни Савелия» вызывает ассоциации с «Шевкунов. Несвятые святые» и недоумение, почему служители культа взялись про котов писать?

Взявшись читать книгу с большим предубеждением, я в итоге порадовалась. Издательство Шубиной, несомненно, выпустило отличное произведение и открыло прекрасного нового автора. Но, порадовавшись, не смогла понять, почему эту книгу так активно и настойчиво топит известный критик. Неоднократно читателям сообщалось, как плоха книга «Дни Савелия» и почему читать ее не стоит.

Понятно, что на вкус и цвет все фломастеры разные. Но пикантность ситуации в том, что несколькими месяцами ранее читатели с интересом наблюдали, как критик активнейшим образом нахваливал книгу Сальникова «Петровы в гриппе» (2017). На голубом глазу нам преподносилось, как это прекрасно, гениально и прочее, и прочее.

Скептики пожимали, конечно, плечами, не понимая пароксизмов восторга. Мол, че радоваться-то? Сальников писал подобное давно. Журнал «Волга» публикует аналогичные одиссеи регулярно. Почему в литературном Спортлото в этом году выпал Сальников?

Но восторгу не было предела.

И вот практически одновременно с «Петровыми» появляются «Дни Савелия» Служителя. Книга, выполненная в том же русле, но лучше. И намного лучше. Следовало бы ожидать, что раз вы хвалите автора А, то похвалите и автора Б. Но дудки.

Сальникова хвалили за атмосферное письмо, субъективацию, попытку показать калейдоскоп человеческих судеб через призму больного человека. Решая ту же задачу, Служитель делает это более убедительно. Надо понимать, что «Дни Савелия» – не про мимими и не про кота. Кот – это удачно выбранная точка зрения. Остранение Сальникова осуществилось при помощи больного взгляда его героя. Остранение Служителя – через взгляд кота. Глазами Савелия мы наблюдаем не только вереницу человеческих судеб, но и жизнь города, ставшего еще одним героем книги (к слову, героя-города у Сальникова вообще нет, его место занял герой-аспирин).

Замечательная литературная игра: страницы, написанные на киргизском языке (привет, Лев Николаевич), череда имянаречений животного (вспоминаем «Лавр» Водолазкина), великолепное знание города, погружение в тему, галерея человеческих типов от низа до верха. Тут тебе и будни киргизов-мигрантов, подряженных провести ремонт в парке Горького и карнавально проваливших это дело, и протестные будни одной женщины-либерала. И замечательная бабушка-преподаватель, вечно занятая проверкой тетрадей своих выросших учеников, но находящая в них новые ошибки. И герой-Медвежонок, чья судьба удивительно напоминает судьбу Улюкаева… И, конечно, Москва. Завораживающие здания, подворотни, мистические места силы…

Водолазкин назвал историю о Савелии «историей о расставаниях». На протяжении всей книги кот по разным причинам покидает приютивших его людей. Но для меня эта история примечательна ее связью со сказкой о колобке. Если «Петровы в гриппе» очень явно и даже пошловато (в силу очевидности аллюзии) воспроизводят тему «Одиссеи», то кот Савелий, убегающий от всех, неявно и изысканнее воплощает в себе архетип Колобка, катящегося по Москве. Этот катящийся Колобок, как пресловутое зеркало, живописует нам нас самих.

Что здесь не понравилось уважаемому критику – загадка. Одно ясно, что не из-за литературных качеств роман не нашел отклика в критической душе. Может быть, дело в том, что автора «Савелия» обнаружил и раскрутил не критик, а писатель Евгений Водолазкин? И не методом Спортлото, а за литературные качества?

А что если поругивание книги со страниц «Фейсбука» как-то связано с этим? Защита территории. Знай, сверчок, свой шесток. И никакая Ахматова не поможет. При чем здесь литература вообще?

Олег Кудрин

О романе Олега Ермакова, написанном с помощью Google-переводчика, о гугловско-«бандитском шике» автора

Роман Олега Ермакова «Радуга и вереск» (2018) в прошедшем году был многими определен как минимум в число заметных явлений современной русской литературы.

И вправду: лонг- и шорт-листы престижных премий, приз читательских симпатий, хвалебные отзывы критики.

Среди прочих достоинств отдельно отмечалось «тактичное многоязычие книги», от которого «веет совершенно особым колоритом пограничного края, что отучает от историко-политического верхоглядства» (Ирина Роднянская) [33].

В интервью с автором Михаил Визель, говоря о языковой полифонии, уточнил, консультировался ли автор с носителями различных языков и какой в романе язык, скажем, польский, белорусский – современный или XVII века? Ермаков ответил туманно, мол, «„консультировался“ у авторов исторических записок». Однако, судя по приведенным примерам, у упомянутых авторов писатель лишь уточнил само наличие тех или иных языков в Смоленске XVII века. Что же касается того, как писались иноязычные тексты, ответил он крайне кратко: «Ну вот, дальше, как говорится, дело техники». И, надо сказать, не соврал: дело техники, преимущественно компьютерной…

Впрочем, обо всем по порядку. Я проконсультировался с носителями немецкого, польского, литовского языков по поводу соответствующих текстов у Ермакова. Они сказали, что это тяжело считать немецким/польским/литовским литературным языком. Но все равно – тут трудно спорить с автором романа. Поди знай, а вдруг он провел титанические исследования, чтоб уточнить, на каком немецком говорили в Кёнигсберге XVIII века и на каком польском или литовском в Смоленске XVII.

Но, к счастью (для пытливого исследователя), с белорусским и украинским языком у Олега Ермакова все просто. Это не протоязык XVII века, не литературный язык XX. Это на 99 % – Google Translate XXI века (причем 1 % изменений, внесенных автором, отнюдь не всегда способствует улучшению машинного перевода). Что важно, мое утверждение легко проверяемо. Копируете русский текст из сносок внизу страниц, прогоняете через Google-переводчик, белорусский, украинский, и – о чудо! – получаете высокохудожественный текст в основном теле романа «Радуга и вереск».

Понятно, что в этом случае ни о какой литературности речи не идет. Тут вообще трудно обсуждать разных там согласованиев, спряжениев, склонениев и прочих падежов. Результат нетрудно представить любому, кто хоть раз пользовался функцией Translate. И все же для наглядности нужно привести хоть несколько примеров шедевральности.

Белорусский язык. Мое любимое – как Ермаков с Googl’ом перевели фразу «Так ты ткани красишь?». «„Так ты тканіны красуецца?“ – догадался Николаус». Вот уж вправду «догадался». «Красить» по-белорусски – «фарбаваць». А написанная Ермаковым фраза означает полнейшую абракадабру: «Так ты ткани красуется». (Правильно по-белорусски было бы «Дык ты тканіну (тканіны) фарбуеш?».)

Подобная путаница с переводом на белорусский язык слова «мир» (не-война). Перевели как «свет», что по-белорусски – «мир» (в смысле ойкумены). Ну, тут 50 на 50, но… не угадали. Похоже, однако смешней, когда Google & Ермаков глагол «прибей» («ударь») на белорусский переводят существительным «прибыток» («прибыль» то есть): «Ды прыбытку яе добранька, хлопец!». Тоже славная ахинея. (Тут, видимо, следовало бы дать нечто вроде «Ды пабі ты яе добра, хлопец!» или более естественное «Ды даў-бы ты ей добра, хлопец!».)

Ну и напоследок пример изящной, тонкой чуши. В диалогах – изрядно вопросительной частицы «ли». На белорусский она переводится как ці. Причем периодически в мозгах Googl’а что-то заклинивает (Ли как фамилия?), и он в переводе делает большую букву. Автор и это послушно впихивает в текст, у него получается: «Ужо не дамаўляецеся Ці вы адамкнуць і іншыя вароты?» («Уж не договариваетесь ли вы отпереть и другие ворота?») И здесь, если уж хотеть литературности, то как минимум эту частицу следовало бы поставить в начало белорусского предложения: «Ці не змаўляецеся вы адамкнуць і другія вароты?»

А теперь – лучшее из ермаковского «украинского языка». Здесь у меня также есть свое любимое, стоящее того, чтобы войти в анналы цитирования. Это перевод известной фольклорной формулы «И ты меня присвой и примолвь». Вот шедевр: «І ти мене присв і промовив». Ну, перевод второго глагола из повелительного наклонения второго лица – в прошедшее время третьего лица с полной утратой изначального смысла – это еще цветочки. Но вот кто бы нам объяснил, что такое «присв»?

Имеются и другие не менее загадочные места. «Ах ты, панская морда!» на «ермаковском украинском» будет «Ах ти, Паска морда!». Сам Google в данном случае дает сейчас более корректную «панську морду». Могу предположить, что ранее, во время написания романа, Google выдавал именно такой странный вариант «Паска морда», у него такое бывает. Однако с тех пор вариант перевода там (но не у Ермакова) усовершенствовали. Тут, думаю, можно у айтишников поспрашивать.

Далее – привычная дань традиционным глупостям. «Жаркое» как имя существительное, блюдо, переводится прилагательным «спекотне» (от «спека», «жара» по-украински). «Вон!» как целеуказание переводится словом «геть!» (то есть «прочь!»). Конечно же, наличествуют другие традиционные ошибки машинного перевода – неучет в эпитетах смены рода имени существительного: «Ой, гострий у тебе око» («гострий» как реликт, потому что глаз в русском языке мужского рода).

Ну и самая частая, системная ошибка, многочисленная, потому что речь идет о диалогах. Это практически полное отсутствие звательного падежа, характерного для украинского языка. Google на него лишь один раз расщедрился. Ну и Ермаков баловать нас большим не стал. Зачем? И так все в восторге от книги.

Признаться, даже затрудняюсь сказать, что меня больше изумляет в этой истории: постмодернистский, гугловско-«бандитский шик» автора или гипнотически массовая, всепрощающая невнимательность читателей, критиков?..

Казалось бы, хороший писатель, серьезный роман, солидное издательство – и тут такая «Вампука, невеста белорусская», исполненная с завидной наглостью, цинизмом в духе творчества О. Бендера в литерном поезде Москва – Туркестан.

Уму непостижимо…

Ольга Балла

О книге Линор Горалик «Все, способные дышать дыхание»

Роман Линор Горалик «Все, способные дышать дыхание» (2019), вышедший под самый конец минувшего года, уже не один критик, успевший с тех пор хоть что-то о нем сказать, отнес к «постапокалиптическому» тексту русской литературы, сравнив его, например, с «Островом Сахалин» Эдуарда Веркина. У Горалик описывается, напомню, состояние мира, преимущественно Израиля, после катастрофы. В числе ее последствий оказалось и обретение животными речи, а с нею, неминуемо, – и сознания, и собственного взгляда на дела человеческие, который, понятно, с человеческим взглядом может совершенно не совпадать.

Мне же кажется, что главное в романе Горалик – совсем не посткатастрофичность (она – всего лишь условие постановки вопросов принципиально более важных), а проблема иноустроенного сознания (включение которого во взаимодействие с человеком и ставит под вопрос в конечном счете всю сложившуюся систему этических принципов). Поэтому его хочется поставить в один ряд с другим романом, который в этом контексте, кажется, никто еще не назвал, – с «Днями Савелия» Григория Служителя (2018), с автобиографией мыслящего кота. Этот кот – кот-философ, наблюдающий человеческую жизнь извне, в ритмику и пластику его сознания Служитель вжился не хуже, чем Горалик, заговорившая в новом своем романе множеством до пугающего убедительных голосов самых разных существ от верблюдов до ящериц.

Совершенно различные едва ли не во всех мыслимых отношениях, занятые до противоположности разными, казалось бы, вопросами (Горалик – о возможности жизни в условиях, когда прежняя жизнь рухнула; Служитель – скорее, о тихом, терпеливом, внимательном наблюдении неизменного), два этих текста, по-моему, неспроста появились одновременно. Они наводят на мысль о своем родстве – а может быть, даже и об общих своих источниках, по крайней мере – формирующих импульсах, – не только потому, что оба они – романы вживания в чужое сознание, но и потому, что нежданно оказались об одном: о границах человеческого, о его проблематизации. О необходимости (по крайней мере, о возможностях) выхода за эти пределы. (Кот Савелий выходит за положенные нам пределы даже дважды: не только в том смысле, что он смотрит на людей извне, но и в том, что – как узнает читатель, добравшись до конца романа, – повествование его ведется из посмертия. И взгляд его скорее ностальгический – и, как свойственно ностальгическим взглядам, – принимающий и прощающий.)

Источники же обоих текстов, предположу, вот каковы: очень похоже на то, что человеческое уже утомило само себя. Оно уперлось в собственные тупики, ищет иных возможностей – существования ли, взгляда ли на себя (возможностей хотя бы и травмирующих, как в случае той линии, что намечена романом Горалик). По крайней мере, человек в его ныне действующем виде явно чувствует свою недостаточность.

Да, в отношении человеческой ограниченности нам представлены тут, пожалуй, две противоположных позиции. Савелий сам по себе и не мыслит проблематизировать человека, ломать его границы. Он даже не растягивает этих границ – он их мягко огибает, обходит по периметру, близко-близко. Он склонен скорее оправдывать человека и уж вовсе не расположен его судить (даже того маньяка, который едва не забил его до смерти, оставив без одного глаза и части хвоста. Мудрый Савелий не гневается и тут: он больше недоумевает). Заговорившие – и стремительно обретающие сознание – звери Горалик, причем совершенно невольно, только и делают, что проблематизируют своего, так сказать, староговорящего собрата, вынуждают его усомниться во всем, освоенном до сих пор, пересмотреть и растянуть собственные пределы.

Но происходит, по существу, одно и то же: человек обращается к звериному за новыми ресурсами себя – тем более настоящими, чем труднее они поддаются освоению и даже просто пониманию.

Олег Кудрин

О романе Ольгерда Бахаревича «Собаки Европы»

Книга Ольгерда Бахаревича «Собаки Европы» (2019, авторский перевод с белорусского), изданная во «Времени» и как-то вовремя, произвела оглушительное впечатление, какого давно испытывать не приходилось. Неожиданно, напористо, лихо. Просто какой-то метеорит… да нет, судя по объему, скорее астероид, залетевший из соседней Солнечной системы. Где, кстати, все вертится вокруг собственного Солнцеликого. Хотя это, в общем-то, не главное.

Но важное – политической сатиры в «Собаках» предостаточно. При этом автор безжалостен ко всем и всему, что видит. Тут вам и захваченная Беларусь (да и Киев тоже), и новый «железный занавес», отделяющий Российский Райх от остального мира. Но и Гейропа (так не названная, но такой по сути являющаяся), и крайне саркастичное изображение белорусских националистов, вплоть до крайне правых. И проклятия родному белорусскому языку, посылаемые одним из героев романа в первых же строках капиллярно живого и бьющегося в каждой строке авторского письма. (Герой этот, речевой демиург, так устал от проблем родного языка, что решил создать новый язык, названный им бальбутой…)

Спасибо спасительному многоточию: понимаю, что в пересказе это выглядит странно – не то геополитический фельетон, не то делирий обпившегося лингвиста. Да и пересказ структуры романа (одновременно являющейся его сюжетом) тоже мало что прояснит. Ну да, шесть больших новелл, с хронотопом от современности до 2050 года, на первый взгляд, сюжетно сшитых тяп-ляп, а в действительности – вполне тип-топ. Ну и таки да – магический реализм. Именно магический, поскольку завораживает, и именно реализм, поскольку достоверно и узнаваемо. При всей – часто – бредовости описываемого.

И особая сексуальность, к этой магии примыкающая. Естественная, раскованная, мудрая сексуальность панка (каковым был в молодости Бахаревич), ставшего философом. Социальным, пожалуй. В этом смысле автор щедр – просто до расточительности: разбрасывается сюжетами (прихотливыми, надо сказать) и фонтанирует темами.

Во второй половине ХХ века Василь Быков и Алесь Адамович приучили русского читателя постигать белорусскую прозу в авторских переводах. После них были попытки, и не единичные, сделать то же и на том же уровне. Бахаревич, кажется, первый, кому это удалось в полной мере. Впрочем, не с первого раза. Его «Белая муха, убийца мужчин» на русском (в отличие от белорусского) прошла практически незамеченной.

Кстати, на родине писатель не менее, чем романной прозой, известен сборником эссе «Гамбургский счет Бахаревича». Какая похвальная дерзость, а то и наглость (тоже, в общем-то, панковская, но на ином уровне интеллекта) – 35—36-летний автор перетряхивает белорусскую классику. Причем так, что от этого невозможно оторваться – ни в эфире (Белорусская служба RFE/RL), ни на бумаге (книга вышла в 2012-м).

На тему сравнения с Быковым и Адамовичем навел его я: изменилось ли что-то в «гамбургском счете» после опыта «Собак Европы». В ответе: «Я начал лучше их понимать. И как литераторов, и как амбициозных людей. Ведь за те месяцы, которые книжка существует по-русски, уже очень хорошо почувствовал, как расширились границы, в которых я живу как писатель… Переводить с близких языков и правда тяжело. А еще я сейчас осознал, насколько она жива – империя. «Собак» в России читают совсем не так, как в Беларуси. Наверное, я чувствую себя сейчас, как писатели из бывших британских колоний. Это новый опыт. Думаю, Быков и Адамович чувствовали то же самое».

Интересный поворот. Я-то считал естественным (до банальности) сравнение с Быковым-Адамовичем. А для Бахаревича естественно сравнение с выходцами из другой империи – теми, что спорят за нерусский «Букер». Причем естественно настолько, что он счел нужным продолжить вектор: «Если честно, я еще не совсем понял, что происходит. Но пытаюсь. Наверное, Рушди, когда писал первый роман, чувствовал что-то подобное».

Вот так, не меньше. Но если вдуматься, сравнение вправду скромное: Бахаревич сравнил себя с Рушди времен «Гримуса», а не «Детей полуночи» (хотя свой «Гримус» у него уже был). Тут самое время упомянуть эпиграф к роману – У. Х. Оден, «Памяти У. Б. Йейтса». И «dogs of Europe» как раз оттуда. Книга Ольгерда вообще показатель того, что понятия «ментальность», «европейскость» хоть и трудноопределяемы, но все же реальны. Вот, казалось бы, все на русском языке и по-русски, и так узнаваемо – обыгрывание кинокомедии «Белые Росы», «Путешествия Нильса с дикими гусями» (русского перевода и советского мультика). Однако роман при этом – нерусский (в том числе и в грубоватом армейско-сержантском смысле этого слова). Но тем ценней и интересней имеющаяся отстраненность, транскультурность.

Тем более что «Собаки Европы» – это не просто перевод «Сабак Эўропы», это, по словам автора: «Вправду новая книга. Русская версия белорусскоязычного романа. Она получилась лучше белорусской – потому что книга, над которой работаешь два года, всегда будет лучше книги, над которой работал год. В русской версии более четко прописан сюжет, прозрачней рассказанная история. Она стилистически более отточенная, отшлифованная». (Немудрено, что автор теперь захотел бы проделать обратную работу, вернуться к белорусскому варианту. Но уже захвачен новой книгой и потому бежит от своих «Собак».) «А еще: я не просто перевел, а переписал стихи из романа по-русски. Некоторые удачно, некоторые не очень. Например, для стихотворения „Собаколовы“ так и не смог найти правильный русский язык».

Да, а каков он со стороны – русский язык, правильный, неправильный? «Русский язык предлагает гораздо больше готовых языковых и литературных конструкций, а я всегда старался их избегать. Литературная традиция русского языка более развита. Здесь ты постоянно рискуешь кого-то повторить, а этого не хочется». После моей просьбы объяснить разницу метафорами автор продолжил: «Ну, возможно так: русский язык – как дом, в котором ничего нельзя переставлять, так как все уже имеет свои места; стоит что-то переставить, и все заскрипит, загремит, рухнет. Но переставлять хочется, хочется все переставить по-новому, так, как удобно и интересно тебе. Белорусский язык в этом смысле более свободен, здесь слова тоже прикручены к полу, но не так сильно… Вообще, да, русский язык – язык власти. Я имею в виду – язык приказов, канцелярий, пропаганды. Язык метрополии, язык империи. Это я почувствовал, мы все это чувствуем. Но это и язык действительно великой литературы. Язык Набокова – язык изгнания, язык Достоевского – язык боли… Так что империя – только одна проблема. Вторая – то, что по-русски было написано действительно много замечательных книг. И ты должен как автор чувствовать, кто за твоей спиной».

Так что Ольгерд прекрасно понимал все риски вызова. Но при том: «Перевод такой книги был для меня художественной задачей, решать которую страшно интересно. Интересно работать с русским языком (который, как выяснилось, я не забыл), интересно искать Язык для этого текста в другом пространстве. Ну, и, конечно, этот перевод: мое „расширение пространства борьбы“». В последних трех словах, как кажется, обыгрывается – с долей иронии – сама формула, но не имеется в виду суть одноименного дебютного романа Уэльбека – беспросветно пессимистическая экзистенция героя. Хотя с другой стороны – чего-чего, а пессимизма «Собакам Европы» тоже не занимать. И если уж речь зашла об этом, стоит вернуться к эпиграфу. Автор выбрал, кажется, самые мрачные строфы стихотворения (в русском переводе заметно смягченные; впрочем, жесткости оригинала, кажется, ни в каком из переводов достичь не удавалось), на нисходящей синусоиде – «Follow, poet, follow right / To the bottom of the night», урезав имеющееся у Одена следом возвышение.

При всем том мрачного, тяжелого осадка по прочтении «Собак Европы» не остается. Может, еще и потому, что заканчивается книга правилами (всего 10, как заповедей) и словарем (недлинным) бальбуты – языка свободы (в этом смысл правил), медитативного языка поэзии (все слова одной части речи имеют одинаковые окончания). В словаре этом, кстати, помечена только одна национальность – belarusuta и производное от нее определение – belarusoje. Естественное воздаяние за поношения в начале книги.

Деталь напоследок. С белорусскими друзьями мы общаемся так – я им на украинском, они мне по-белорусски. Это к тому, что ответственность за нюансы смыслов в переводе Бахаревича с belarusoje balbutima на русский в данном тексте несу я. Так что извините, если вслед за «Собаками Европы» тут найдутся «Блохи Европы».

Игорь Дуардович

О России в литературном номере «Esquire»

Раз в году «Esquire» (речь, конечно, о русской версии) делает литературный выпуск, публикуя все сливки, имена большие и малые. Литературный выпуск всегда привлекает внимание, а этим летом был какой-то особенный ажиотаж, пришлось охотиться за номером[34] в Подмосковье («искали, еле вырвали – нашли!»), так как в самой Москве журнал быстро разобрали (общий тираж 70 000). Интересно, почему? Потому ли, что в номере напечатался Глуховский, навечно автор «Метро», или нобелевский лауреат Исигуро, или сын Стивена Кинга, пишущий под именем Джо Хилл? Или потому, что приглашенным редактором выступила Галина Юзефович, которая теперь после Белинского? Так ее всюду представляют – как главного критика страны, а она поправляет – я просто читатель.

Зачем нужна литература сегодня – спрашивают Юзефович. «…Это, конечно, „для удовольствия“», – отвечает она, констатируя непростое положение литературы, которая впервые за всю историю, по словам главкритика, начала себя продавать. Но хочется спросить: а как же успешные «дельцы» Л. Толстой, Гюго, Дюма-отец и друзья Пушкина, здорово зарабатывавшие на продажах «Онегина»? И поспорить: продает себя не литература, продает себя печать, и раньше было гораздо сложнее напечататься – издатели не рисковали тратить деньги на то, что заведомо не окупится. Сегодня же они зарабатывают в обе стороны. Так что литературе думать о деньгах не впервой. Как и об удовольствии.

Про удовольствие от литературы говорилось еще в Античности, афоризм Юзефович не нов. Другое дело – то, что относится к химии этого удовольствия: слои, значения, второе-третье дно… И так как речь идет о потребителе, который без литературы легко обходится, сделана оговорка, тоже известная: «прелесть литературы, отчасти в самом деле оправдывающая ее особую позицию среди других искусств, состоит в многозначности и многослойности, заложенных в самой ее природе»[35].

В номере рассказы (он исключительно прозаический), но Юзефович обещает не просто «выложенные на поверхность увлекательные сюжеты»[36]. Тексты предваряют краткие справки об авторах с указанием, где и как здесь следует искать «удовольствие»: «Каждый текст Марии Галиной – это неоднозначность, недосказанность и мерцание <…> читателю каждый раз приходится конструировать развязку, выбирая один из намеченных автором вариантов»[37]. Но после прочтения той же Галиной, как и всего номера, остается легкое недоумение: обещали «второе (а иногда и третье, и четвертое)»[38], но иной раз не дали даже самого, казалось бы, простого первого – «крепкой, хорошо придуманной и убедительно рассказанной истории»[39]. В случае с Галиной рассказ напоминает раздавшееся во всю ширь или раскатанное, как блин, стихотворение, по типу тех, что Галина писала и пишет, – такой нескончаемый «новый эпос», о котором уже начали забывать. И как бы в доказательство этой мысли рассказ в самом конце резко сжимается – обратно в стихотворение. Но оно не становится своего рода затычкой в горлышке сюжета, и финал остается открытым. В итоге то, что в «новом эпосе» может быть оправдано ограниченностью места, в рассказе выливается в пластмассовых, однобоких, как герои комикса, персонажей и в пустые красивости, которым не веришь. Где хочешь понять персонажа, тебя отвлекают: «… и нарядные люди сидят за столиками и смотрят в глаза своим отражениям, висящим в темном воздухе над темной водой». То же самое с хвостиком-стихотворением в конце. Весь рассказ производит впечатление сыроватого этюда. С точки зрения композиции номера это плохая затравка для читателя: вместо подтверждения слов главкритика – моментальный пшик.

Надеялся дальше все-таки нащупать потайные двери и добраться до подполов смысла, о которых говорила Юзефович, однако и другие рассказы оказались не лучше.

В юности любил фантастику. Нередко это был палп, например Хаббард, начинающийся ни с чего и кончающийся тоже ничем. Удивительно писучий автор, Хаббард много писал исключительно ради денег. У него даже специальная тетрадка была, где он считал количество написанного и гонорары. Естественно, ни о какой продуманности и идеях тут не могло быть и речи. Главное – увлекательность. Собственно, и само слово «палп» происходит от очень дешевой, плохой бумаги, на которой все это печаталось. Так вот, нынешний литературный номер «Esquire» и отобранные Юзефович вещи – самый настоящий палп-фикшн. Только глянец. Единственное, что выбивается, рассказ Исигуро «Лето после войны», кажущийся совершенно случайным в этом ряду. Здесь нет ни фантастических тварей, ни расчлененки, ни городов-призраков и живых мертвецов, как в других текстах номера, а только классическая история взросления. Опубликован он в начале 1980-х, и Юзефович верно отметила его «связь с одним из ранних романов писателя „Там, где в дымке холмы“»[40].

«…Но кто сказал, что удовольствие обязано быть предсказуемым, одномерным и простым»?[41] Ведь удовольствие бывает еще пассивным и активным, как и само чтение. Пассивное чтение сродни просмотру телевизора, роликов в Интернете, соцсетям, компьютерным играм. Это палпфикшн, низовая фантастика, комиксы, детективы и бульварное чтиво. От них, бывает, остается чувство пустоты, скуки и недовольства собой, то есть убитым временем. И совсем другое – чтение большой литературы, над которой читателю нужно работать, – такое чтение я называю активным.

Странно, что Юзефович совсем забыла об уровнях литературы: есть беллетристика, а есть «большие» роман и рассказ, иначе бы ей не пришлось выдумывать несуществующие «многослойности» и «многозначности». Вообще все разговоры о проблемах литературы и массового искусства так и тянут перефразировать Шекспира: в наш жирный век литература должна просить прощения у «таких монстров, как кино, сериалы, еда, путешествия»[42], за то, что она существует.

Можно рассуждать о влиянии массового на литературу, но в действительности оно окажется сильно преувеличенным – просто потому, что массовое черпает из «большого», а не наоборот: это роман влияет на кино, а не кино на роман, и большое кино в итоге растет из большого романа (Е. Абдуллаев уже писал об этом в одной из «Кавалерий» и приводил высокий процент экранизируемых книг современных писателей в Советском Союзе по сравнению с Россией сегодня, что, как следует из статьи, и обуславливает уровень [43]). Роман вообще представляется мне незыблемой цитаделью литературы, в которой укроются сразу все (в итоге и укрываются сегодня) – в том числе и поэзия, дикая краснокнижная птичка. Кстати, поэзии в «Esquire» совсем не нашлось места, даже рэпу, за исключением разве что галинского «хвостика» рассказа, что показательно.

И напоследок немного об идеологии номера. С точки зрения географии в нем выстроена определенная картина мира: Россия, Япония, Китай, обе Кореи и Америка. В России нет практически ничего, кроме хоррора, расчлененки, а еще, конечно, алкоголиков и сумасшедших. Но и в рассказе Джо Хилла ядерная война начинается не без участия России, поддерживающей Северную Корею.

Андрей Пермяков

О попытках говорить с Богом на человеческом языке в романе Игоря Савельева

Каждый из нас бывал Грегором Замзой. Как правило, во сне и ненадолго. В смысле, испытывал чувство вселения в некий очень неприятный организм. Ну вот. Я очень боюсь пауков и недавно почти себя ощутил таковым. Ибо при чтении романа Игоря Савельева «Как тебе такое, Iron Mask?» (2020) будто отрастил себе еще две пары глаз. У паука этих пар четыре, у меня было три.

Сейчас объясню, отчего так. О книгах Савельева я собирался написать очень давно. С тех пор как прочитал «Бледный город. Повесть про автостоп». Иной взгляд на любимое занятие и любимый фрагмент мира интересен всегда. Но вдруг оказалось: к моменту, когда мне попалась эта повесть, автор уже выпустил роман «Терешкова летит на Марс», где речь шла о менее известных мне сущностях. Хотя про финал юности и начало молодости новых поколений читать интересно всегда. Спустя малое время вышли «ZЕВС» и «Верхом на малиновом козле». Их читал с удивлением, понимая, что надо б поподробнее изучить, но в целом соглашался с критиками, благо их вниманием Савельев никогда не был обижен. Общее мнение коллективного разума звучало так, что, мол, автор удивительно талантлив, становится все лучше и лучше, но его истинного уровня никто не знает, и неизвестно, где этот самый уровень. В целом, повторю, соглашаясь, отмечал один момент: стилистические неровности обусловлены разнообразием тематик и соответствующим ходом авторской стилистики – ходом во многие стороны одновременно.

С тем и сел читать «Айронмаску» – думая: пора ли уже написать о Савельеве нечто обзорное и большое либо составить заметку-зарубку на будущее. Победил второй вариант, однако не будем спешить. Итак, первой парой глаз читал книгу, определяя ее место в контексте писательских поисков. Отметил сохранившиеся стилистические моменты. Савельев всегда интересно и на драйве излагает микросюжеты, но между ними следуют короткие вставки, которые писатель будто стремится завершить как можно скорее. Получается нечто вроде колец между звеньями бамбуковой удочки – явные неровности на приятной поверхности удилища.

Из добрых моментов сохранилось умение технично обмануть читателя. Скажем, мы привыкли: когда в книге вне видимого иронического контекста упоминается, что герой «все понял», герой, как правило, действительно что-то понимает. А здесь иначе:

Это конвой, понял Алекс.

– Завтра попозже, в десять, в половине одиннадцатого, а на сегодня вы свободны.

Это не конвой, понял Алекс.

И так всю книгу. В финале, правда, герой что-то поймет, но совсем немножко и не то. У него другая суперспособность, описанная вполне однозначно: «Алекс перетерпел и победил – как делал в жизни не раз». А вот где не дотерпел, там проигрывает. Это и про особенности русской жизни, и не только о ней.

Мир книги вообще оказался довольно удобным для изучения нюансов авторского стиля. Мир сей населен олигархами, министрами, их детьми, пассажирами бизнес-класса, элитными охранниками, балеринами, участниками госпереворота, бывшими героями 1990-х – словом, теми, кого я не знаю. И действие происходит тоже не в самой знакомой локации: в центре Москвы. Нет, я в принципе могу догадаться, кто такой Владилен Сурикатов, но на этом познания в отечественной политике заканчиваются.

Поэтому для отслеживания сюжета пришлось отрастить вторую пару глаз. Эта пара заметила некоторые особенности жизни богачей. К примеру, почему в Шереметьево нельзя идти в Аэроэкспресс, когда боишься слежки, а надо топать на открытую стоянку такси? Тем более если Алекс «секьюрити вычислял профессионально» (кстати, где научился)? Или откуда отец мог знать, что Алекс не выкинет пистолет, а вернет утром обратно по первому требованию? Или отчего переворотная Москва так пуста, что балерина может плясать на танке? Или с чем связана удивительная доброта секьюрити? Когда отец Алекса пал, они, всего лишь символически вломив главному герою за борзое поведение, выкинули его из «Объекта „Шипр“ вон. В романе о ближневосточных или латиноамериканских реалиях тут бы воспоследовало описание пыток страниц на десять. Смотрим хотя бы «Праздник козла» В. Льосы.

Или вот: книга в количествах содержит мат-перемат – и в авторской речи, и в диалогах. Но речь отца передана так: «„Мне плевать, с кем ты трахаешься!“ – на самом деле отец выразился покрепче». Почему? А очень просто. Это не совсем отец.

Когда я понял (или придумал) дальний слой книги, пришлось вырастить еще одну пару глаз, а затем собрать все глаза в кучу и читать уже нормально. Реальность «Айронмаски» очевидным образом напоминает вселенные Кафки. Герой и не свободен, и не арестован формально; отец вроде и рядом, вроде и недоступен; вроде и преступник, вроде и спаситель; вроде и мертв, но тела его никто не видел, а прах или имитацию праха украли, как воруют священные артефакты. Короче, это бог. Именно так, со строчной буквы. Ибо Бога в той Вселенной нет. Загадочный [Mr. P.] (кстати, кто это?) с присными и весьма абстрактное население являют собой некие силы, влияющие на богов, но по сути своей неразумные, хаотические.

Кстати, до вульгарной интерпретации леваком В. Беньямином прозу Кафки неизменно интерпретировали в сходном ключе – как рассказ о вечной и непонятной виноватости человека перед истинными владыками реальности. Это уж позже переключились на тупое социальное восприятие…

Так и у Савельева – получилась книга о некоторых моментах иерархии и общего устройства мира. О неудачных попытках говорить с Богом на человеческом языке и неумении воспринимать язык божественный, принимая его за казенный.

Словом, я вечно ною на ужасно тесный формат заметок в «Легкой кавалерии»: тесно, дескать. Но на сей раз ныть не буду: написал чего хотел, дабы в дальнейшем подумать о грядущих и старых книгах Савельева подробней. Только вот жаль пропавшей в никуда линии Максима – брата или лжебрата Алекса Николаева: тоже ж весьма архетипический образ. Трикстер, например.

Олег Кудрин

О пандемии и литературе

Уханьский вирус, Covid-19, коронавирус и то изменение реальности, что он нес, не так чтобы застали мир врасплох. Нет. Ведь до того уже пережили «атипичную пневмонию», «ближневосточный респираторный синдром» (MERS – Middle East respiratory syndrome). Их эпидемическое распространение оказалось достаточно долгим и болезненным, чтобы люди пишущие и шутящие начали обыгрывать словечки «атипичный» и «mersкий». Но все же не настолько всеобъемлющим, чтоб отнестись к Covid-19 с серьезностью, которой он заслуживал.

Люди привыкли жить аналогиями, готовиться к тому, что уже было. История становится воспоминанием о будущем, а генералы – не только войсковые – готовятся к прошедшим войнам. Все ждали, что и сейчас будет нечто схожее с тем, что было. А получилось иначе. И, собственно говоря, нельзя сказать, что уже нечто «получилось» (ни когда это пишется, ни когда оно будет опубликовано), потому что все в развитии с открытым, как в сериале «Эпидемия», финалом.

Не вполне понятны ни природа нового вируса, ни его способность к трансформациям, ни риск второй, третьей и других «волн». Также непонятны (частично и в связи со сказанным ранее) экономические последствия (что не менее опасно). Быстрое, брутальное изменение правил игры, правил жизни – огораживание, проедание денег и введение карантина – привело к психологическим изменениям: индивидуальным, групповым, национальным (то есть общегосударственным, а не в этническом смысле). Да чего там – в общем-то, всепланетным.

И вот одно из побочных проявлений пандемии – у многих появилось время для чтения книг, в том числе шуршащих, «бумажных». Что, впрочем, стало занятием не главным, а лишь «одним из», наряду с просмотрами фильмов из списков best, онлайн-спектаклей и сетевыми блужданиями по музеям.

Больше всего поразил, став неповторимым по вирусному же распространению и охвату, феномен Изоизоляции. Он показал условность границы, отделяющей современное искусство от неискусства, хобби, досужего развлечения. Если серьезно взяться за все, что сделано в Изоизоляции, систематизировать, осмыслить и вариативно скомпоновать, хватило бы на десяток биеннале, сотню выставок и тысячу диссертаций. Но вангую (да не упрекнут меня в конспирологии), что этого не будет. Потому как подобное черпанье золота из оливинового слоя народного подсознания способно обрушить рынок Contemporary Art не хуже, чем коварный инженер Garin и не менее коварный Covid могли или могут обрушить мировую экономику (а могут и не обрушить – неопределенность же).

Но вернемся к книгам, литературе, в частности русской и современной. Десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч людей, литераторов разной степени одаренности долго-долго сидят по домам, имея много свободного времени и не меньше пространства на жестких дисках, в окошках соцсетей и блогов. И?.. И ничего – ноль! Нет, ну, строго говоря, не абсолютный ноль, кто-то что-то пишет, и со временем об этом узнают. Но нет всплеска, нет творческой аномалии. Ни Прозоизоляции, ни Поэзоизоляции нет и не предвидится. Среди прочего это лишнее подтверждение того, что Россия перестала быть литературоцентричной страной, а видоизменилась в страну, как бы это сказать, – картинкоцентричную.

Но раз так, то тянет посмотреть, протестировать на Covid что-то из недавнего в литературе. И тут, конечно, сразу же вспоминается пугающе узнаваемая, особенно что касается первых глав первой книги, дилогия Яны Вагнер «Вонгозеро» (2011) – «Живые люди» (2013). Тем более быстро вспоминается, что премьера первого сезона (теперь уж и непонятно, захотят ли снимать второй) качественного – и не без скандалов – телесериала по «Вонгозеру» вышла в конце 2019 года. Так что, по сути, художественная «Эпидемия» плавно перешла в реальную пандемию. Однако сравнение этой книги с жизнью, может быть, не так интересно. Потому что параллели для осмысления получаются слишком уж очевидные. И, пожалуй, самым сильным чувством, забивающим все остальные, оказывается радость, что в нашей реальности – лишь гомеопатические дозы того, что имеется в партитуре вагнерианской дилогии (будем надеяться, что так и останется).

Другая ситуация с прошумевшим романом Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него». Здесь есть более общее и отстраненное моделирование болезненной ситуации. А в условиях пандемии, санитарных дистанций и карантина роман читается несколько иначе, нежели ранее. Не говоря уж о том, что сейчас, на наших глазах, жизнь разворачивает сюжет ремейка – «Ивановы, Петровы, Сидоровы в Covid-19 и вокруг». Но Сальников, как кажется, человек упрямый и вряд ли захочет браться за то, что само в руки идет.

Ну и да – вот еще один случай, когда автор, похоже, высказался о происходящем настолько полно и объемно, что не обязательно ждать нового – можно перелистать, перечитать старое. Как там было во «Все, способные дышать дыхание» Линор Горалик: «У асона тридцать три фасона». Так вот вам тридцать четвертый фасон катастрофы – Covid-19, с инфицированием, смертями, карантином и пусть не обрушением городов, но – неизбежным падением экономики. Да! И поражает новая беда как раз органы дыхания. Так что «Все, способные дышать дыхание» звучит чрезвычайно актуально. Но теперь уж иначе – не меланхолично, а грустно, тревожно: не все способны дышать тогда и там, где и когда не хватает аппаратов ИВЛ… Горалик ставила эксперимент на том, насколько сильно растянется эмпатия (не порвется ли?), сдвигая границы человека и человечности в сторону всего живущего. Но мир, природа сподобились на более хитрый и при этом абсолютно реалистический сюжет. Проверьте растяжимость эмпатии в мире человеков, в условиях сжимающейся экономики, обнищания. И как, получится?..

Ну а мы пока продолжаем ждать творческого всплеска. Обжигающей повести о карантинной экзистенции «Выйди на плато…». Цикла стихов «Москва. Covid. Застенки». И романного цикла с перспективой на экранизацию «Пандемия. Иногда они возвращаются».

О поэзии

Елена Пестерева

О современной поэзии в школе – вместо контрольной по математике[44]

Еще пару слов о том, нужны ли мы современному читателю, кто он, где он, каков он. «Мы» в данном случае – современная поэзия.

Так вышло, что по старой дружбе я поехала погостить в село Тамбовской области. В нем один фонарь в центре и один дом с унитазом внутри дома. Водопровод и газ есть, канализации нет, театр со статусом народного – есть, круглосуточной аптеки – нет, библиотека есть, пожарной станции нет, три магазина есть, службы такси нет. Ближайшая цивилизация – средние и высшие учебные заведения, музеи, уличный Wi-Fi – город Мичуринск в пятидесяти километрах. Автобусное сообщение два раза в сутки. Я рассказываю для того, чтобы вы представили себе это место в общих чертах.

По старой дружбе теперешние учительницы русского и английского языков и литературы просили меня что-нибудь почитать девятому классу (он один). Я, не подумав, согласилась, класс сняли с химии и с контрольной по математике, и отступать было некуда. Что мне им читать? Зачем им меня слушать и находиться в диалоге со мной? Что я могу такого сказать им? Что он Гекубе? Ничего. Что может сказать им современная поэзия? Неизвестно.

Руководствуясь исключительно собственным вкусом и представлениями о прекрасном, я выбрала несколько авторов. Выбирая стихотворения, я думала «не поймут, но хоть послушают» и «ой, а вот это должно понравиться». Не угадала.

В результате я читала десять стихотворений. Мы обсуждали каждое, я пыталась раскрыть слушателям замысел автора таким, как я его себе представляю, и обнаружить механизмы движения стиха, просила класс оценить произведение по десятибалльной шкале и по мере сил аргументировать оценку.

Разумеется, эксперимент не может претендовать быть статистически значимым, и на нем не стоит основывать грандиозные выводы. Однако я хотела бы поделиться им как небезынтересным частным случаем.

Олег Чухонцев, «А березова кукушечка зимой не куковат…» – оценено в пять баллов с комментарием: длинно, звучит как молитва, скучно, местами туманно.

Алексей Цветков, «Советы юношеству» – оценено в девять баллов с полным согласием аудитории с мыслью автора.

Алексей Цветков, «Когда-нибудь я вспомню все что знал…» – оценено в семь баллов с комментарием: это слишком сложно, наверное, это хорошее стихотворение, но мы не понимаем его.

Алексей Цветков, «Кони» – оценено в десять баллов с вопросом аудитории, можно ли все же поставить одиннадцать из десяти.

Дмитрий Строцев, «Мне снится, что я авиатор…» – встречено бурным хохотом аудитории и хоровым чтением двух финальных строф, оценено в десять баллов.

Дмитрий Строцев, «Говорил утконос сонокту лировог…» – неожиданный прием, использованный автором, встречен тепло, оценено в семь-восемь баллов.

Люба Колесник, «Реки текут именами моих бывших…» – оценено в десять баллов с комментарием: это отлично, реально.

Люба Колесник, «На вокзале – булка и котлета…» – оценено в пять баллов без комментариев.

Дмитрий Воденников, «Единственное стихотворение 2005 года» – оценено в девять баллов без комментариев.

Алина Пожарская, «Аня пишет в ночи преподу биологии…» – оценено в десять баллов с вопросами о дате написания и искренней радостью от близости темы.

Глеб Шульпяков

О нелюбопытстве молодых поэтов

Есть у меня добрый знакомый – поэт из Мьянмы. Раз в неделю он делает рассылку по электронной почте. Как правило, он присылает стихотворение какого-нибудь современного поэта на английском языке. Мне почти всегда интересно читать эти стихи. Все они, как правило, очень неплохого поэтического уровня – и совершенно неизвестных мне авторов. Десятки, сотни классных поэтов из разных стран, чьи имена я впервые слышу.

На творческих семинарах я иногда спрашиваю, каких европейских или американских поэтов ХХ века вы любите. Ну, хотя бы каких вы знаете, уточняю в тишине. «Лорка!» – наконец раздается из зала. По частоте упоминаний Лорка на первом месте в моей скромной статистике. Я объясняю это тем, что «борца за свободу испанского народа» хорошо и много переводили при советской власти. Но где Элиот или Йейтс, чье влияние на мировую поэзию в разы больше? Где Грейвз или Монтале? Не менее достойно представленные на русском вот уже более полувека? Где Элюар, Гинзберг, Оден, Хьюз, Тцара, Паунд, Пессоа, Кавафис, Фрост, Милош, Галчинский, Стивенс, Хини?

Тишина в зале.

То, как много великолепных поэтов пишут сейчас по всему свету, может привести начинающего стихотворца в уныние. Но то, что пугает, в реальности огромная удача. Поэзия – всегда сообщающиеся сосуды. Поэзия – это всегда общее место. Чем больше поэтов ты читаешь, чем чаще живешь другим поэтом – тем лучше. Поэту необходимо жить с другим поэтом.

Ладно иностранные поэты – кого вы любите из русских поэтов? Есенин и Маяковский (первым делом). Пастернак, Бродский, Евтушенко (после паузы). Тексты, представленные на семинары, и даже те, что печатаются в периодике, – действительно родом из школьной программы или навязаны массмедиа. По поэтике, по образному ряду, по эмоциям и тропам – чаще всего это первая половина ХХ века, причем внятного обывателю есенинско-маяковского типа. Поэзия эмоций. Безмысленная поэзия. Где Ходасевич? Где Георгий Иванов? Где Хармс и Хлебников? «Нашедший подкову» Мандельштама? «Поэма без героя»?

Судя по стихам молодых поэтов – их не существовало.

Дело в не отсутствии специального образования, а в нелюбопытстве. Причина которого, возможно, в страхе увидеть собственную ничтожность. Между тем в свое время начинающие поэты сканировали советские антологии западной поэзии, чтобы услышать незнакомое, свободное, осмысленное – и так не похожее на наше – поэтическое слово. Евтушенко не любил никого, кроме себя, и это видно, а Бродский общался с Джоном Донном через века, ему для этого достаточно было одной-единственной английской книги.

Изоляция убивает не только экономику, она делает культуру провинциальной. Не Умберто Эко, а Водолазкин. Не Пинчон, а Пелевин. «Литературу для бедных» производят целые литературные фабрики. Принцип сериала: каждый день новая серия. Когда я открываю эти романы, мне кажется, они написаны одним человеком. Быть провинциалом и на обочине – комфортно. Не нужно каждый раз вытаскивать себя за волосы. Но как быть в литературной провинции писателю, который ставит перед собой другие цели? Чем и как противостоять литературным дельцам и эстетической пошлости? Самообразованием. Открытостью внешнему миру, которая на самом деле только глубже погружает в себя. Есть Интернет и открыты границы, что еще нужно? Побольше путешествовать, и в пространстве, и во времени – поэт, с которым ты живешь, может оказаться в другом столетии. Побольше читать других, чужих и непохожих, искать у других незнакомое. Литература – это познавать, а не развлекаться и убивать время. Не думать, что пропустишь что-то важное, что отстанешь от литературного паровоза – это не паровоз, а ярмарочная карусель, и она идет по кругу. Быть отщепенцем – нормальное состояние для пишущего в эпоху распада и пошлости.

Беда русской литературы в том, что пишущие у нас не думают, а думающие не пишут. Это сказал почти двести лет назад поэт Вяземский. Вряд ли с тех пор что-то изменилось. Нет более жалкого зрелища, чем какой-нибудь медийный писатель, когда он открывает рот в телевизоре. Как говорят герои Островского: «Этот недостаток скрыть довольно трудно».

По старой редакторской привычке я иногда правлю особенно неудачные места в стихах молодых стихотворцев. Однажды моя правка по неосмотрительности попала на глаза одному такому автору. Что тут началось! Кто осмелился вторгнуться в мой неповторимый мир? В мою уникальную индивидуальную манеру? Которая выражает всю сложность моего внутреннего мира? Со вкусом клубники и яблока? Третья упаковка со скидкой? Ведь ты этого достойна!

Интерес к другому человеку и чужой культуре – это основа развития общества, интерес к чужому слову – любой поэзии. В XVIII веке русский поэт не считался поэтом, если не знал иностранного языка настолько, чтобы переводить другого (современного или античного, не важно) поэта. XVIII век, Карл! Ни Интернета, ни мобильников, ни университетов. Ломоносов носит парик. Книгу везут на лошадях по почте месяц. И это при цензурных препонах. Однако все эти громоздкие и нечитабельные, как нам кажется, поэты прошлого – Кантемир, Сумароков, Костров, Фонвизин – прекрасно знали все, что выходило из-под пера их современников на французском, немецком или английском. Они шли в ногу с мировой современной практикой, ну или хотя бы старались. Золотой XIХ век просто подхватил и развил эту традицию. В стихах Вяземского, Батюшкова, Жуковского слышны отголоски всей поэзии от Античности до Просвещения. В стихах Пушкина мировая поэзия вообще переплавляется в новое слово. Серебряный век – эхо европейской поэзии, и какое мощное! 20-е годы – еще один короткой век русской свободы, и литература снова вровень со всемирной. Фрагменты «Улисса» переводят всего несколько лет спустя после выхода романа. То же повторяется и в другой короткий век, в конце 80-х – начале 90-х. Один из самых больших читательских спросов в то время – у журнала «Иностранная литература». 1989-й год, публикация «Улисса» как символ преодоленного отставания. Ну и что, что 60 лет запретов, гонений и цензуры. Русская литература – машина времени. В условиях свободного общества она может догнать общемировую, в этом я не сомневаюсь – я это видел.

Жаль, что век этот всегда короткий.

Андрей Фамицкий

О поэзии профессиональной и народной

Чем дальше человек от профессионального литературного сообщества и ближе к народу, тем меньше современных поэтов он может назвать. Если и вспомнит, и назовет, то, скорее всего, из школьной программы – Пушкина, Лермонтова, Есенина. Быть может, Некрасова, Тютчева, Фета. Вряд ли – Баратынского, Мандельштама. Из женщин назовет Цветаеву, Ахматову. Тэффи не назовет.

Это если мы спросим человека среднего возраста или старше.

А если нам встретится человек пубертатного периода, да еще и девушка, то к вышеназванным добавится ряд имен современных, например Вера Полозкова, Ах Астахова, Ес Соя и др.

Человек из профессионального сообщества последних авторов называть не станет, а назовет, само собой, другие имена. Много других имен. С первым названным рядом согласится, но прибавит еще ряд иных поэтов. И Баратынского, и Мандельштама, и Гумилева, и Сашу Черного, и Поплавского, и Ходасевича, и Иванова, и Елагина, и многих других.

Как же так происходит, что в текущем моменте наши вкусы так разнятся, а в прошлом сходятся? И почему ряд авторов прошлого входит в память народа, а ряд остается только в памяти профессионала или очень большого любителя поэзии (профессиональный читатель поэзии – не обязательно пишет стихи сам).

Ну, само собой, текущий момент на то и текущий, чтобы в нем что-то происходило, плавилось, решалось. В прошлом – почти все решено. Почти все, но не все, конечно. Школьная программа напрямую зависит от устоявшегося канона. Но и канон время от времени меняется. Считается, что должно пройти пятьдесят лет после смерти автора, чтобы он занял свое место по праву (или никакого места не занял). Но, как показывает практика, и по прошествии пятидесяти лет появляются поэты. Вспомним того же Владислава Ходасевича.

Да, в настоящем наши вкусы очень разные. Человек, почитающий Астахову, и слыхом не слыхивал о Чухонцеве. А ведь они современники! На мой вкус, Астаховой в учебнике места не найдется (в отличие от Чухонцева). И это парадокс. Ведь условная Астахова собирает залы, если не стадионы.

Что же должно произойти, чтобы «Астахова» стала «Чухонцевым» и вошла в канон? И что должно произойти, чтобы через сто лет прохожий на улице назвал «Чухонцева»?

«Астаховой» нужно ломиться не в ту дверь, за которой сидит неискушенная публика, а в ту, за которой сидит ареопаг критиков и профессиональных поэтов. Даже «народные» поэты (те, на чьи похороны вставал весь народ) обязательно были оценены и ценимы теми, кого я назвал ареопагом. Вспомним Есенина, вспомним Высоцкого. Иначе не бывает.

Я медленно подбираюсь к центральной мысли своей заметки. Что есть у Пушкина и что есть у Высоцкого, что есть у Полозковой и Астаховой, чего нет у Баратынского, чего нет у Хлебникова? Почему некоторых авторов ценят сейчас и ценят потом, а некоторых ценят только истинные любители, но не широкая публика? Доступность, открытость пониманию неподготовленным читателем, возможность примерить опыт лирического героя на себя. Но и это еще не все. Не каждое «открытое» стихотворение остается в памяти, меняет состав крови и в этой крови остается. Чтобы последнее произошло, стихотворение должно быть написано так, будто оно не было написано, будто оно существовало всегда, как сама природа. И при этом должно всегда оставаться новым (стихи Полозковой и Астаховой открыты пониманию, но они отнюдь не новы). Именно такие стихотворения мы и называем шедеврами. Именно такие стихи и помнит среднестатистический читатель. Именно поэтов, которым посчастливилось за свою жизнь создать как можно больше таких стихотворений, и помнит народ.

Цель поэта (поэзии) – войти в память народа и тем самым в его речь, язык. Потому самыми известными стихотворениями становятся не шедевры с точки зрения профессионалов, например «Лагуна» Бродского, а, например, его же «Не выходи из комнаты…» или «Я помню чудное мгновенье…» Пушкина. Уж куда «Евгений Онегин» важнее и значительнее, но «Я помню чудное мгновенье…» вам скорее назовут на улице. И даже процитируют.

Потому что есть в стихотворениях, о которых я толкую, отдельные словосочетания, фразы, строки, строфы, периоды, которые настолько точны, что лучше (точнее) уже не скажешь. И язык берет себе свое. Делает эти строки пословицами и поговорками.

А что Ходасевич и Баратынский? Народу (языку) слишком темны. Не запоминаются.

А у кого из наших современников есть шансы войти в народ?

Евгения Коробкова

О сравнении Олега Чухонцева с Ах Астаховой, а также о метящем в поэты Саше Петрове[45]

В Сети вдруг стали активно сравнивать уважаемого поэта Олега Чухонцева и неуважаемую (по крайней мере, мной), Ах Астахову. Неприятно осознавать себя причиной и первоисточником этого поветрия. Поэтому моя заметка – попытка разобраться и работа над ошибкой.

Поэзия снова в тренде. Все началось с этой новости, озвученной руководством «Эксмо» в начале февраля на встрече с журналистами. Как сообщил новый гендиректор компании Евгений Капьев, с этого года «Эксмо» будет «двигать» поэзию, чтобы вывести ее уже в будущем году в лидеры продаж. Заявление произвело огромный эффект. Даже редко обозревающая поэзию Галина Юзефович отметила в «Фейсбуке», что именно эта новость поразила ее пуще остальных. Неудивительно, ибо мы привыкли слышать сетования редакторов толстых журналов, что поэзия никому не нужна, тиражи упали до трехсот экземпляров, а на встречи с признанными авторами приходят полтора землекопа.

В качестве доказательства того, что поэзия теперь востребована, Капьев гордо тряс книгой Ах Астаховой, изданной 17-тысячным тиражом на розовой бумаге и сохранившей все грамматические ошибки авторши:

Взяв микрофон и сдерживая смех,

Я вскрикнул, уподобившись мерзавцу:

«А эту женщину любил я меньше всех!» —

И указал на брошенную пальцем.

Она стояла посреди толпы —

Толпа смеялась, потирая руки!

Я видел, как меняются черты

Ее лица от поглотившей скуки.

Не буду говорить, чем плоха Астахова. Отмечу лишь, что полностью согласна с Львом Обориным, проанализировавшим наследие популярной авторши и вынесшим вердикт, что это не имеет ровно никакой ценности. Некорректно сравнивать это с Полозковой или с Асадовым, тоже поп-поэзией, но при этом несоизмеримо более высокого уровня. И странно понимать, что книжный гигант опустился до легализации ерунды, издавая ее огромными тиражами.

Ведь Астаховой дело не кончается. План по захвату мира продолжился «поэтическим» сборником актера Саши Петрова с виршами уровня поэта Цветика:

Свет,

ночь,

день,

ты – человек

я – тень

твоя,

хожу с тобой,

бегу, не спотыкаюсь.

я тебя люблю,

я каждый день тобою восхищаюсь.

Сборник вышел тиражом пять тысяч экземпляров, но Саша рассчитывает на доптираж. Если вы думаете, что это дно, то глубоко ошибаетесь. Есть еще иностранная поэзия. Например, творчество Рупи Каур. «Milk and Honey» (2014) – книга, которую, как написано на обложке, никто не хотел публиковать, поэтому авторица издала ее сама и в итоге продала уже два миллиона экземпляров:

Ты провела достаточно ночей

С обвитыми у пениса ногами,

Чтобы забыть, что значит одиночество.

Перевод на русский подкачал, но поскольку книга издана в виде билингвы, можно судить, что и сами по себе вирши не сильно хороши. Публикуя такой казус, хорошо бы снабдить его предисловием: кто такая Каур, почему опопулярилась, в чем фишка. Издатели не удосужились этого предоставить, подавая сборник непонятно чего как готовый набор шедевров.

Очевидно, что делать поэзию трендом берутся люди, не особо в ней смыслящие, не знающие, что стихи не издают на розовой бумаге, и назначающие в поэты по количеству подписчиков.

Помнится, эти размышления заставили меня раскудахтаться, зайтись праведным гневом и в эфире радио «Комсомольская правда» поинтересоваться у Астаховой: как она думает, отчего ее книги продаются тиражами семнадцать тысяч, а стихи признанного классика Чухонцева едва перевалят за тысячу. Не читавшая Чухонцева, она ответила, мол, может, у него с лицом что-то. В человеке все должно быть прекрасно…

Уже сейчас понимаю – вопрос был неудачен. Неверно пытаться унизить автора, указав ему на свое место в мире. Однако с этого вопроса все пошло-поехало. Сравнение Астаховой и Чухонцева заняло посты известных критиков и писателей и склеило две фамилии.

Писатель Всеволод Непогодин заявляет в «Фейсбуке», что поэзия Чухонцева не встречает у него и у массы людей никакого отклика, в то время как стихи Астаховой находят отклик у всех. Критик Кирилл Анкудинов, решив плеснуть бензина в скандал, вывешивает на обозрение плохое стихотворение Чухонцева и хорошее Астаховой, предлагая сравнить и определить на глазок, кто есть кто.

Сравнивая этих двоих, критики допускают ошибку похлеще, чем «Эксмо», решившееся печатать желтую поэзию. В конце концов, издательство и не планировало ставить на одну полку Астахову и Чухонцева. Литературные же критики проделали это с легкостью, разрушая ту самую иерархию, без которой, как говорил Баратынский в «Последнем поэте», поэзия невозможна.

Что хотели сказать этим постом? Что какой народ – такой и поэт? Что раз уж не отличаем Чухонцева от Астаховой – то получим заслуженное?

Это не новость. Для многих людей поэзия – то, что написано в столбик. И тот факт, что на выступления Астаховой приходят учителя и филологи, показывает, что и гуманитарии подчас не отличают божий дар от яичницы. Но, вопреки Непогодину, это совсем не значит, что Астахова нам нужнее Чухонцева.

Просто большому поэту не нужна большая аудитория. Он говорит не с ней, а с немногими себе подобными, чаще всего – с умершими поэтами, поддерживая беседу на высоком уровне лимба. Когда-то было слово, словом был Бог. Поэт отозвался на божье слово, а на слово поэта отозвался другой поэт, порождая бесконечный диалог. У этого диалога не может быть моря слушателей. Но именно его существование обеспечивает работу нижнего уровня – приземленного разговора Астаховых и общества. Конечно, не может не напрячь то, что обществу сегодня понятен только такой примитивный язык. Но это не повод, чтобы меряться тиражами и аудиториями. В свое время безголосая оперная певица Флоренс Фостер Дженкинс собирала огромные залы. Сегодня никому и в голову не приходит сравнивать ее с Марией Каллас.

Дмитрий Воденников

Об убийцах, которые читают Сэлинджера

Убийцы читают Сэлинджера. После того как Марк Чэпмен выстрелил в Леннона, он сел на тротуар и стал ждать полицию. Потом, уже на допросе, Чэпмен утверждал, что нашел в «Над пропастью во ржи» зашифрованный приказ убить Леннона.

Через полгода Джон Хинксли, двадцатишестилетний мальчик, попытался убить Рейгана. Когда дом несостоявшегося убийцы обыскивали, у него нашли ту же самую книгу.

Современные, относительно молодые поэты не читают, наверное, Сэлинджера (да и зачем?), но каждый настоящий поэт немного подросток и немного преступник. То ли катается во ржи, а пропасть где-то рядом. То ли просто сидит в траве, как ребенок с картины Эндрю Уайета. На голове у него лисья шапка, руки сцеплены замком на согнутых коленях.

Чего сидишь, малыш? Замышляешь что-то?

Замышляет.

…Недавно я отбирал «своих» поэтов для премии «Поэзия. Стихотворение года». Все «мои» поэты немного не в себе.

Можно сказать, что ты и так один,

И что это вода за стеной, а не автомобили.

Ты размачиваешь по утрам в молоке мюсли,

Но на зубах все равно хрустит,

И виноваты уже не муслимы,

А те, кто обманывает и крадет

Свободу и слово.

Это Оксана Васякина. Это не то стихотворение, которое номинмровано на премию (я их и не буду цитировать), но это речь мальчика в лисьей шапке. (Кстати, может, она вообще и не лисья?) В тексте, который я нашел на сайте «Полутона» первая строчка Васякиной написана с ошибкой. «Можно сказать, что ты итак один». Можно поругать редактора, можно поругать поэтессу, но мне нравится эта ошибка. Стихи пишутся горячими, жалобными, несправедливыми, с ошибками. Будьте, Оксана, и дальше неправильной, пишите с ошибками. Настоящая поэзия – это вообще ошибка. Так люди в реальной жизни не разговаривают.

мы выйдем за проходную

череповецкого металлургического комбината

встанем в грязи по щиколотку

на автобусной остановке

где еще пятнадцать таких как мы

ждут не дождутся

ждут не дождутся

в октябрьский дождь

желтых

близоруких глаз

автобуса номер девять

Это уже Александра Шалашова. Мне нравится эта проходная. Не знаю, сознательно ли Шалашова обыграла «ту заводскую проходную, что в люди вывела меня», но даже если это ошибка, то пятнадцать таких, как мы, которые ждут и не дождутся, ошибиться не могут: поэзия грубовата, она уже больше по-другому не умеет. Да и не надо.

Я была рада, когда бабушка умерла.

Сначала она начала задумываться, замолкать,

смотреть куда-то между нами,

потом каким-то последним усилием воли

возвращаться обратно.

Это третий автор, который мне нравится. Екатерина Симонова.

Она тоже пишет, как будто читает «Над пропастью во ржи», только читает она ее, сидя на тротуаре. То ли ожидая полицию, то ли «Скорую помощь» (бабушке, ей? – кому нужна помощь?). Бабушка давно не узнает никого, зато видит других: мертвых и живых (и никогда не бывших). Что это мальчик сидит в траве в лисьей шапке? Почему мальчик не читает? Он разве не знает, что каждый новый поэт должен прочитать Сэлинджера по-новому?

Через месяц вдруг спросила маму:

«Что это за мальчик сидит на холодильнике?

Видишь, смеется, хорошенький такой, светловолосый.

Смотри, смотри же – спрыгнул, побежал куда-то,

куда побежал?»

Назавтра увидела деда, молодого, веселого,

наконец впервые через семнадцать лет после его смерти:

«Что за рубашка на тебе, Афанасий?

Я у тебя что-то не помню такой, я тебе такую не покупала».

Через пару дней напротив за столом

сидела ее мачеха. Бабушка толкала мою мать в бок локтем:

«Оль, ничего не пойму – что она молчит и улыбается, и молчит,

молчит и улыбается. Матрена, да что с тобой?»

Как мы все хорошо помним, семнадцатилетний герой повести, находящийся в клинике, вспоминает ту «сумасшедшую историю, которая случилась с ним прошлым Рождеством». Книга была запрещена во многих американских школах: слишком много ругани, слишком много странных метаний. А когда Леннона убили – повесть была запрещена повсеместно.

И я понимаю, что Сэлинджер сейчас бесконечно далек от новых поэтов (они такие уже вещи читали, что «Над пропастью во ржи» – это просто сказка, адаптированный и переработанный в новогодний тост текст братьев Гримм), но иногда кажется, что это Холден Колфилд все это пишет. И про бабушку, и мальчика, сидящего на холодильнике, и про дождливую проходную, и про пятнадцать таких же, как мы. И даже слово «итак» в строчке «что ты и так один» он пишет неправильно. Потому что, когда ты один, уже не имеет значения «и так» это пишется или «итак».

Потому что они не хотят пить тухлую воду. Как сказал Евгений Горон:

«Спекулянты от искусства – лицемерные, мутные, тухлые – особый сорт людей, мне кажется. Будто воду в цветочной вазе забыли сменить. С виду вон и хрусталь резной, и пионы кучерявые, а заглянешь внутрь – противно. Сталкиваясь с таким, чувствую, что не только засунул руки в вазу, но и хлебнул оттуда: мерзкое ощущение.

Обидно за массу людей, которые принимают весь этот маркетинг за чистую монету, ведутся, хвалят и восторгаются. И нужно быть очень чутким человеком, чтобы понять, кто есть кто. И выбросить сухие, бездушные цветы. И слить наконец воду»[46].

Матрена, да что с тобой? Разве ты не заметила? Это тоже все говорит как будто герой Сэлинджера. Хотя Сэлинджера они, кажется, в отличие от нас с тобой, Матрена, и не читали.

Анна Жучкова

О преемственности в современной поэзии, с которой якобы все ОК

Периодически встречаю убеждение, что с преемственностью в современной поэзии (и критике поэзии) все ОК. Никто не забыт, ничто не забыто, футуристические и акмеистические модели разрабатываются, усвоены языковые паттерны, комментарий прирос инструментарием. А потом вдруг в премиальном листе премии «Поэзия» читаю статью Кирилла Корчагина: «Некоторое время назад молодая русская поэзия поставила перед собой вопрос: как не только выражать эмоции и чувства при помощи стихотворения, но мыслить с его помощью?»[47]

Долгая пауза… неужели для Кирилла Корчагина не существует статей и «Восьмистиший» Мандельштама о природе поэтического слова, пастернаковского постижения мира через материю стиха… В общем, я бы не стала утверждать, что с преемственностью в поэзии все ОК.

Проблема «молодой русской поэзии», о которой пишет и к которой относится Кирилл Корчагин, думаю, в том, что «ту» поэтику она восприняла с чужого голоса и не очень серьезно к ней отнеслась. Это сегодняшние совсем юные, как Василий Нацентов, поэты могут позволить себе вступить в диалог с модернистами напрямую. А раньше то запрещали, то постмодерн случился и стало не модно…

И вот о поэзии Сусловой Корчагин пишет, что ее новаторство – в соединении категорий общего и абстрактного («стихи часто строятся на контрасте между максимально обобщенным языком, напоминающим язык науки или философии, и максимально конкретными переживаниями»[48]), интеллектуального и телесного («для этой поэзии исключительную роль играют телесные состояния»[49]), которые принципиально разъяты: «только кровь способна приоткрывать границу между мыслью и телом»[50]. Насколько все это вторично по отношению к мандельштамовской поэтике, хоть та же строительница-кровь, и говорить не нужно. «Молодая русская поэзия» даже не изобретает, а разбирает на части доставшийся по наследству велосипед, радуясь, что колесо можно катать, а звонком звенеть. Недоумевая лишь, как на «разъятом» ездить: «не только выражать эмоции и чувства при помощи стихотворения, но мыслить с его помощью?»

Поэтическая динамика сегодня разочаровывает[51], возможно, потому, что энергия притяжения у нее не впереди, а позади. Языковые и метафизические игры модернизма чуть ли и не живее, чем современная поэтическая речь. И нынешний язык с благодарностью ложится в те лекала. Об этом – стихотворение Богдана Агриса «Памяти Олега Юрьева», искавшего «ту» культуру, которая живой и недовоплощенной ушла в параллельную реальность с конца 30-х гг. ХХ века. В конце века Юрьев находил лишь отголоски ее в чужих голосах. Теперь пришло время разговора на равных. Не исподтишка, не с чужого напева, а открыто. И Агрис сплетает два живых голоса, свой и Мандельштама: «мы только с голоса поймем, что там царапалось, боролось». Как и О. М. в «Грифельной оде», он сопрягает два поэтических века, ставя нынешнюю культуру и язык вровень с прежними. Концы радужного моста соединяют поэтические эпохи: Агрис проживает Мандельштама, как Мандельштам в «Грифельной оде» проживает Лермонтова: «Звезда с звездой – могучий стык, / Кремнистый путь из старой песни».

Стоит на городах огромная прохлада.

По устиям Луны мы выплываем вверх.

На ясене цветет оконтуренный стерх:

Все это – явственно, и света мне не надо.

Что там царапалось? Кто это вопрошал?

А продолжение понятно – «там боролось»…

На горизонте ждет зарнистый мегаполис,

И в травы ветреные сходит Мандельштам.

Он в чешуе огня, он в сланце и труде.

Ночь вепрем семенит к зауженной звезде

И пьет из млечного распахнутого горла.

Все то, что было мной, тобой, а также им,

Крылами подметет подземный херувим,

И кто еще поймет, что отраженье стерло…

Стихотворение великолепно тем, что «то» использовано в нем как «это»: оно сделано по акмеистическим лекалам, но из материи современного языка.

Акмеистическая структура его держится на:

– конкретных элементах образа – и зиянии широких семантических лакун между ними;

– поэтике стилистически-семантического стыка: «зауженная» (слово второй половины ХХ века с конкретным значением) – «звезда» (абстрактное, общепоэтическое);

– осязательной вещественности (семенит, пьет, подметет) в метафизических декорациях;

– нарушении семантических связей: у Агриса преимущественно на уровне синтаксическом, тогда как у Мандельштама на всех, но принципы те же – опущение, искажение, обобщение.

А язык при этом наш, сегодняшний:

– образы («на горизонте ждет зарнистый мегаполис»),

– неологизмы (в Национальном корпусе русского языка слова «зарнистый» нет, но у всех на слуху зернистый творог),

– лексика («зауженный, семенит, оконтуренный»),

– интонация («А продолжение понятно»).

В соединении того, что было, с тем, что стало, «все то, что было мной, тобой, а также им» – не только красота и музыка формы, но и прорыв к внутренней форме, когда из нагромождения слоев сумрака: ночного, биографического, исторического, из серой тьмы былого и мертвого – вдруг складывается гармоническая целостность бытия.

Артем Скворцов

О спорах «традиционалистов» с «новейшими»

Знатоки современной литературной ситуации констатируют: русская поэзия разделилась на два культурных лагеря. Они едва ли не «биологически несовместимы»[52]. Признанных четких определений этих полюсов не существует, но все интересующиеся интуитивно понимают, о чем идет речь. Очень условно назовем авторов двух групп «традиционалистами» и «новейшими».

Читатель, выбирающий прозу, с ходу вряд ли разберется в теоретических основаниях поэтических конфликтов, хотя описать их возможно, но это потребует очень много букв. Проще и лучше показать пресловутую несовместимость на наглядном примере (приношу извинения стихотворцам, чьи сочинения позаимствованы для мысленного экспериментального упражнения).

Допустим, заходит «новейший» в хороший книжный магазин, где почему-то еще имеется богатый выбор книг с текстами в столбик, открывает наугад свежее издание «традиционалиста» и видит следующее:

Любое слово слышно на земле

и остается с нами после звука,

записано на ангельском крыле,

как утверждает умная наука.

Когда умрем, мы станем выше слов

и позабудем их предназначенье.

Уже сейчас их мелочный улов

мы иногда пускаем по теченью.

Пускай плывут… Ничто не пропадет.

Все к нам вернется. А не к нам – ко внукам:

еще их столько удивлений ждет

в их странном увлеченьи ноутбуком!

А мы уйдем и станем выше слов.

И может, пригодимся нашим нивам,

как якобы говаривал Крылов,

такой дородный и такой ленивый [53].

И впадает «новейший» в искреннее недоумение.

«Что это? О чем и ради чего написано? Кому адресовано? Что за дискурс! Как можно всерьез в начале третьего тысячелетия писать ровным пятистопным ямбом с перекрестной женской-мужской рифмой?! Ведь вся силлабо-тоника – одна бесконечная цитата, вменяемые люди ее используют коллажно и только в игровых целях. Да вообще «лирическое» письмо ус-та-ре-ло. Дожили! Опыт постмодернизма, оказывается, можно не учитывать! Об акционизме уж не говорю… Затем, что это за неловко драпируемый профетизм и что за сакрализация логоцентричности? А аллюзии на «Deus conservat omnia» и Ахматову («Всего прочнее на земле печаль. / И долговечней – царственное слово») к чему? Чтоб сделать невыносимее дидактический пафос? А какую, простите, функцию выполняет лобовой повтор «… и станем выше слов»? Так, надо полагать, понимаются риторические приемы, работа с кольцевой композицией? Да еще и упоминание ветхого баснописца (!) в финале, пусть и якобы уравновешенное иронией… Не-ет, друзья мои, остается только руками развести… Похоже, тут об актуальных практиках слыхом не слыхивали, а от слова «верлибр» наверняка до сих пор падают в обморок. Ну и ну. Как же это все архаично, рутинно, вязко… Ей-богу, неловко за автора… И неужели это кем-то может быть востребовано?! Да и автору, если он честен перед самим собой, разве не мучительно скучно писать такое? Не постигаю!..»

Но и «традиционалист» не остается в долгу. Блуждает он, предположим, в дебрях Сети по эзотерическим литресурсам и набредает на такие строки:

что там с нефтью, говоришь, любая

попытка вычленить нефть – безрезультатна, а мышление всегда было

не-человеческим, ладно

Лиза с наивностью, достойной

лучших образцов наивности, сказала мне

думала, что стихи

посвящают конкретным людям, но если

«поэзия – это машина по совмещению всего))»

остается выдохнуть стремный дым социальных логик

распадаясь понемногу среди развалов

«странной» литературы, чудом дошедшей

до импульсов моей головы, я все еще помню

как человек, переживший инсульт, читает кого-нибудь вроде

Джона Эшбери, различая

как бы сиреневый образ речи

призрак улыбки твоей на заглитченном фото

архитектонику родительских отпечатков

следы, пропахшие нефтью, пляж, на котором только

рамки, металлодетекторы, пропускные

пункты, «эта улыбка пусть будет

вредоносной программой, разрушающей нечто

не позволявшее мне

чувствовать что-то еще»[54]

И впадает «традиционалист» в искреннее недоумение.

«Что это? О чем и ради чего написано? Кому адресовано? Что за стиховая техника! Точнее, ее отсутствие… Такое же можно катать километрами, не приходя в сознание. Поэзия, оказывается, «машина», да еще и «по совмещению всего» со всем без разбора, без внутренней логики, без живых образов, внятного смысла и человеческих эмоций. Дожили! Какой-то трансгуманизм, прости Господи. Этак, знаете ли, все что угодно можно назвать искусством. Да он вообще ремеслом-то владеет? Ну, для красного словца бедный Эшбери всуе упомянут – ясное дело, мода, но зачем неловкий внутрисловный анжамбеман «мы-/шление»? Небось ни одного венка сонетов в жизни не сплел… А главное, текст несамодостаточен, он фантомно существует на подпорках пустопорожней теории, искусственного социального контекста и унылого перформанса. Готов поспорить, автор не в состоянии выучить свои писания наизусть, потому что запоминаться там не-че-му, нет художественного события. Конечно, актуальное – эвфемизм конъюнктурного, но нельзя же так подставляться! Не-ет, друзья мои, остается только руками развести. Ну и ну. Как же это все претенциозно, имитационно, фейсбучно… Ей-богу, неловко за автора… И неужели это кем-то может быть востребовано?! Да и автору, если он честен перед самим собой, разве не мучительно скучно писать такое? Не постигаю!..»

Находится ли истина в таком воображаемом мысленном споре посередине – или вообще нигде, решать стороннему наблюдателю, причем, скорее всего, не современному. Очень интересно было бы узнать об отношении к нынешним параллельным поэтическим мирам читателя, скажем, из 2119 года. А вдруг он равнодушно пройдет мимо и тех, и этих, предпочтя им, как само собой разумеющееся, поэта, которого не причислишь ни к «архаистам», ни к «новаторам», почти не замечаемого современниками, но пишущего то, что впоследствии эстетически будет представлять всю нашу эпоху?..

Сергей Баталов

О популярной разновидности современного верлибра

Как известно, есть на Руси вечные вопросы: кто виноват, что делать и является ли верлибр поэзией? Убеждены, как известно, не все, о чем и сообщают авторам-верлибристам с завидной регулярностью.

Впрочем, верлибр – это слишком широкое и разнообразное явление. Я же хочу поднять этот вопрос применительно к конкретной разновидности верлибра, которая стала крайне популярной в современной русской поэзии.

Представьте себе очень длинное стихотворение. Очень длинное, но связное, без модных в авангардных кругах «осколков смыслов», но со смыслом полноценным, доступным даже далекому от поэзии читателю. Более того, пусть это будет стихотворение нарочито простое, будто бы лишенное метафор и прочих словесных украшений и даже – о ужас! – сюжетное. Представили? О них и речь.

Появились они не вчера, подобные вещи делал Кирилл Медведев или представители «нового эпоса». Но в последнее время возникла устойчивая мода на такие стихи. Достаточно сказать, что именно к ним относятся поэма «Когда мы жили в Сибири», за которую Оксана Васякина получила премию «Лицей» 2019 года, или стихотворение «Я была рада, когда бабушка умерла» Екатерины Симоновой, с которым последняя стала лауреатом премии «Поэзия» того же 2019 года.

Профессиональное сообщество, не говоря о простых читателях, раскололось надвое. Одни не считают подобные тексты поэзией, другие считают, что именно они и являются наиболее полной, сильной и важной поэзией на текущий момент.

Стихотворение Галины Рымбу «Моя вагина» поставило вопрос ребром. Нарочитая провокативность названия и темы сработала в полной мере, и в литературном «Фейсбуке» началась полемика, по степени накала не сравнимая ни с одной из случавшихся ранее. Она объяснима – стихотворение задело сразу ряд триггерных точек, – но теперь, когда страсти несколько схлынули, хочется оценить его непредвзято.

Критик Анна Жучкова в одном из обсуждений в «Фейсбуке» заметила, что для нее оно не является поэзией, потому что в нем нет образа, вследствие чего в стихотворении не происходит преображения реальности.

Но непредвзятый, не испугавшийся физиологических подробностей читатель может убедиться, что образ в стихотворении как раз есть. И он раскрывается именно во всех его бытовых и шокирующих подробностях. Это, собственно, как раз то слово на букву «в», которое у нас нельзя называть и которое дало название стихотворению. В стихотворении оно осмысляется через ряд простых метафор – от «тюрьмы» и «норки» до «космоса», а в широком смысле выступая как символ «внутренней женщины», внутреннего «я». Собственно, последовательная смена этих метафор отображает динамику изменений взаимоотношений внутреннего «я» и окружающего мира.

Итак, мы видим образ, прием. Может быть, не самый оригинальный, но вполне литературный.

В поэме Оксаны Васякиной таким же универсальным образом становится «Сибирь». И все, о чем идет речь в стихотворении, все приметы той жизни – климат, тяжелая монотонная работа, еловые ветви, которые падают с едущих на кладбище грузовиков, – все работает на эту единственную, но всеобъемлющую метафору. Сибирь Васякиной – не просто географическое пространство. Это пространство мифологическое, царство мертвых. Мир, в котором нет смерти (строфа про еловые ветки), нет времени (строфа про часы), но в котором живет любовь – вполне овеществленная и материальная (строфа про еду). В конечном итоге «Сибирь» в ней показана как «страшная земля»: пространство, с одной стороны, не приспособленное для человеческой жизни, с другой – никогда не отпускающее своих обитателей.

Другой знаменитый текст – «Я была рада, когда бабушка умерла» Екатерины Симоновой. Обыденная, вполне житейская история старческого безумия и смерти бабушки превращена в историю о столкновении с потусторонним миром. Все зависит от того, как толковать те факты, которые сухо излагает поэт. А факты изложены так, что толковать их можно и «реалистически», и «метафизически». А значит, у поэта есть «талант двойного зрения», есть умение превращать детали повседневной действительности в развернутую метафору. А значит, и здесь мы имеем дело не просто с бытописанием, но – с поэзией.

Вообще, применительно ко всем стихотворениям: именно это вот умение превратить факты повседневной жизни в развернутые метафоры говорит нам о том, что эти верлибры являются именно литературой и ничем иным. Метафоры задевают самые глубокие слои нашего подсознания, превращают обыденность в миф о смерти и воскресении, где стихотворение Симоновой – рассказ об умирании, стихотворение Васякиной – о мытарствах души в потустороннем мире, а стихотворение Рымбу – о воскресении. Ну а миф о воскресении – это тот миф, который не может оставить равнодушным ни одного из читателей.

Другая сторона вопроса состоит в том, что, приобретая черты литературного произведения, эти тексты не теряют и силы прямого высказывания, поста в «Фейсбуке». Особенно учитывая тот факт, что именно в «Фейсбуке» вперемежку с обычными постами они и появляются. Актеры говорят, что ни один, даже самый великий актер не в силах переиграть ребенка или животное. Так вот, в каком-то смысле ни одно, даже самое великое стихотворение не может быть сильнее прямого и честного высказывания обычного человека.

Под такие прямые высказывания эти стихи и мимикрируют. Их лирический герой неотличим от автора, их язык – от языка соцсетей, а происходящие в них события являются частью авторской биографии. Они искусственны в той мере, которую требует искусство, но при этом их «искусственность» затушевана, скрыта от читателя. Это искусство скорее в его японском понимании, когда оно неотличимо от природы.

Надо сказать, что открытие этой вот гипнотической силы обыденной действительности – это то, что современная поэзия может записать себе в актив. Но стоит сказать и о том, что в последнее время таких стихов стало слишком много. Открытие постепенно становится приемом, и не за горами этап, когда его освоят и откровенные графоманы. Так что будем надеяться, что это всего лишь страница – яркая, может быть, самая яркая и значимая в современной поэзии, но, надеюсь, никак не последняя. Чего, думаю, не хотели бы и сами поэты.

Константин Комаров

Об Иване Полторацком и о практике современных «филоложных» стихотворцев

Михаил Гаспаров в своих знаменитых «Записях и выписках» рассуждал об антиэгоцентризме филологии: «Ю. М. Лотман сказал: филология нравственна, потому что учит нас не соблазняться легкими путями мысли. Я бы добавил: нравственны в филологии не только ее путь, но и ее цель – она отучает человека от духовного эгоцентризма. (Вероятно, все искусства учат человека самоутверждаться, а все науки – не заноситься.) <… > Филология изучает эгоцентризмы чужих культур, и это велит ей не поддаваться своему собственному»[55].

К сожалению, практика многих современных «филоложных» стихотворцев свидетельствует, что сей завет патриарха отечественной филологической мысли ими игнорируется. В своих стихах они цветистой клюквой развешивают артефакты примитивной научной нахватанности, сочтя себя, вероятно, владеющими тайным знанием небожителями, но на деле выглядят нелепо и пародийно. Постыдная посредственность стихопродукции при этом не осознается никак, ибо логика таких доморощенных жлобят и снобчиков прочней и неуязвимей титанового бревна: я окончил филфак (с придыханием), поэтому стихи мои гениальны по умолчанию, впрочем, вам, черни и быдлу, не понять, не взлететь в те надречевые сферы, коими опалены мои крыла.

Новосибирский стихач-хохмач Иван Полторацкий – едва ли не образцовый пример подобного скоморошества, Репетилов с претензией на Чацкого (если не на самого Грибоедова), крепко оглоушенный типичным набором комплексов местечкового гения.

Творческий метод Полторацкого – смехотворная заносчивость в сочетании с делаными кривляниями созревающей школьницы. Попытки же прикрыть пустоту бессмысленного жевания слов накручиванием абортированных, выдыхающихся на ходу метафор удаются Полторацкому из рук вон плохо. Сколько кошка ни зарывай нервически когтями следы своих шалостей – характерный запах остается.

Стихотворные максимы Полторацкого отличают гаденькая пустотность и тараканистая грязца умозрительной высоколобости, а отнюдь не «сочетание барочной избыточности и <…> стремления к точности»[56] (как пишет трудолюбивый опылитель приверженцев данной «поэтики» критик Кукулин):

Нет ничего бессмысленнее,

чем утверждать, что жизнь не имеет смысла.

Если ты не видишь причинно-следственные связи —

не значит, что все случайно.

Лирические же испражнения (зачеркнуто) упражнения Полторацкого, видимо, призваны заворожить своей драмой и исповедальностью настолько, что даже выделены порой курсивом. Внимание, читатель, это важно:

Смысл моей жизни – спать с беременной собакой.

Когда закончились люди, она согревала меня.

Всю зиму.

С молчаливой преданностью заглядывая в глаза,

никогда не засыпая раньше меня.

Благодаря ей я понял, что такое абсолютная любовь.

Пробивает на слезу не хуже есенинского «покатились глаза собачьи золотыми звездами в снег», а? – пусть даже и собака оказывается плюшевой (как она забеременела, предполагать не стану). Однако, как говорилось в одном фильме, – я мог бы обойтись без этой информации. И во имя ментальной гигиены лучше действительно обойтись, ибо такой словесный мусор вырабатывается тоннами. Читателю остается лишь недоумевать – как не скучно, не противно, не тошнотворно всем этим полторацким выдавать его на-гора в промышленных масштабах.

Но не только в сфере выдаваемых за стихи рвотных излияний реализует себя Иван Полторацкий. Временами он по праву научного сотрудника Института филологии предпринимает вялые попытки поговорить о поэзии и делает это, как нетрудно догадаться, все с той же грацией клоуна, уволенного из провинциального цирка.

Наша с Иваном светская беседа о сущности поэзии ведется (с перерывами) уже несколько лет – с тех пор, как я приехал в Новосибирск поговорить о том, что мне нравится в стихах местных поэтов, а что нет. Давеча Иван отметился видеоалаверды [57], где прекрасно все. И вымученная пошлая иронийка: «…Бориса Рыжего, Бродского и других классиков уральской поэтической школы». И праведного гнева исполненные высказывания о «затирании» силлаботоники из уст представителя затертого уже в радиоактивный пепел верлибра. И чудесная мысль о «классических проблемах шестидесятых годов», когда вопрос о коротании ночей с беременной плюшевой собакой еще не стал центральным предметом поэтической рефлексии. Иван ничтоже сумняшеся путает лирического героя и читателя, модернизм и постмодернизм, противоречит сам себе напропалую, расписывается в склерозе, оперирует, никак не раскрывая их сущности, пустопорожними понятиями вроде «новизны», подходит с одной и той же меркой к поэзии и диссертации (что, кстати, многое объясняет в его собственных стихах) и к концу сваливается к апогею школьной схоластики – истеричному требованию, чтобы стихи непременно были «о чем-то». Почему силлаботоники могут писать «ни о чем», а верлибристы не могут, хотя сплошь и рядом делают именно это, чему один из тьмы примеров дан выше. Легкость в мыслях необыкновенная, а каша – обыкновенная.

В ходе этого невнятного бормотания Полторацкий, однако, усиленно пыжится и старается держать лицо, вызывая порой искреннюю жалость. Даже котик (запрещенный прием вообще), явившийся ближе к финалу видео, положения не спасает. В каждой фразе сквозят те самые «тяжеловесность и бессилие», которые Иван пытается бичевать.

В ходе прошлогодней полемики по поводу премии «Поэзия» Дмитрий Кузьмин обозначил авторов нашей «Кавалерии» как «ученую, но так ничему и не выученную сволочь». Резковато, конечно, и в высшей степени несправедливо, но определение своей хлесткостью мне понравилось. Думаю, Полторацкого и ему подобных оно описывает как нельзя более точно.

В общем, ни два ни полтора. Да и единицы (ни поэтической, ни иной) не просматривается, как ни крути.

Василий Ширяев

О Дмитрии Кузьмине – внуке Норы Галь[58]

И совершенно не случайно подавляющее большинство отрицательных рецензий полны бесстыдных передергиваний, отвратительного перехода на личности и отталкивающего самолюбования.

(Из интервью Кузьмина Прилепину)

Кузьмин пишет неплохой русской прозой, которой пишут более-менее все, кто более-менее пишет, где проскакивает ямб и анапест, и непонятно, зачем он разбавляет ее чьими-то выморочно-похабными верлибрами и рассуждениями о субъекте и прочей хайдеггерианской х-те.

Просто он был, по его словам, «пассионарным мальчиком», который стремился к «организации пространства вокруг себя», что привело его сперва на должность комсорга в МГУ, а потом и в пустыни верлибра на краях лимитрофа. Здесь и далее приводится интервью Кузьмина Горалик [59].

Почему гонит и гнобит Кузьмин русскую силлабическую тонику?..

«Моя двоюродная бабка здравствует в Петербурге, я как-то раз у нее даже остался переночевать в те поры, когда еще не было ни друзей с жильем, ни денег на гостиницу, ночью по привычке вытянул с полки первую попавшуюся книжку и, раскрыв ее наугад, попал в аккурат на подробную и обильно иллюстрированную классификацию странгуляционных следов».

Этот эпизод отсылает, конечно, к последнему приезду Есенина в Петроград, гостиница «Астория». С тех пор Кузьмин упорно душит силлабическую тонику вонючими верлибрами.

Однако ненависть к почве у Кузьмина коренится глубже. Показывает сам Кузьмин:

«Мой главный соперник на почве идейного лидерства в классе, а также в сражениях на первенство класса по шахматам теперь называется не иначе как Волхв Иггельд, один из вождей родноверческого движения, соавтор фундаментального труда „Языческие боги славян“». «Общая пассионарность и склонность как-то организовывать пространство вокруг себя всякий раз приводили меня к каким-то конфликтным социальным ролям, роли комсорга». Мне было поручено организовать и возглавить на факультете комсомольский отряд дружинников».

Ключевые слова тут – «волхв» и «дружинников». Открываем, как в случае с Кириллом Корчагиным, «Повесть временных лет» и читаем:

«В лето 6453. В се же лето рекоша дружина Игореви: „Отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьемъ и порты, а мы нази. Поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы“. И послуша их Игорь, иде в Дерева в дань, и примыслиша к первой дани».

Таким образом, Игорь Старый (личность которого еще будет в дальнейшем разъяснена) изобрел «приращение смысла», Mehrsinn, по Карлу Марксу. Кто же есть Игорь Старый? Сын выдуманного персонажа Рюрика («царь царей» с древнеирландского), воспитанник Олега Вещего («вещий» – собственно перевод имени Helgi), супруг Ольги Святой («святая» тоже, собственно, перевод Helga).

Соответственно, и Игорь есть не Игорь, а Ингви, т. е. Один, которого распяли злые древляне. Он, расчувствовавшись после распятия, стал сочинять стихи, древлянам же Ольга сделала холокост, чем и заслужила наименование Святой. В извлечении для смысла – сделала древлянам жизнь немного светлее. Сын же ее Святослав прославил святость и освятил славу.

Нюанс в том, что Олег и Ольга, очевидно, были одним и тем же человеком, а смерть, описанная в «Песни о Вещем Олеге» (см. древнегреческий миф о Тиресии), была операцией по смене пола (и, по совокупности, религии). Кто же в таком случае был Игорь Старый?.. Вспомним повесть Гоголя «Нос». Очевидно, что Игорь был носом майора Ковалева, и тут-то и коренится корень его самонадеянности в отношении древлян, «приращения смыслов» за их счет и «экспроприации символического капитала».

Рекапитулируем. Волхв посредством конского черепа и змеи превращает Вещего Вещего в Святую Святую, а остаточный нос в форме Игоря-Ингви отправляется à côté chez древлян в целях приращения смысла.

Проблема Кузьмина в том, что, по его собственным словам, как бы он ни фрондерствовал и анфан-террибльствовал, он все равно остается более известным в качестве внука Норы Галь, которая более всего известна как переводчик «Маленького принца», который более всего известен как любимая книга нашего главнокомандующего. Соответственно, кто такой Кузьмин tout court?.. Внук переводчицы любимой книги нашего главнокомандующего.

Caeterum censeo, настоящая современная поэзия – Агунда Цирихова, которая «луна не знает пути, но летит». Где и звукопись на «о», потому что луна – круглая, и «на-ни-на», которое хорошо разбирает Александр Гаврилов, и разъяснение к тому, как маленький принц стал великим кесарем. Но это уже другая история.

Сергей Баталов

Об отсутствии поэтической личности в актуальной поэзии

Слово «поэзия», без всякого сомнения, является одним из самых неопределенных слов русского языка. Диапазон значений, которыми наделяют его разные люди, столь широк, что нам сложно даже представить ту бездну, которая пролегла между отдельными значениями этого слова. Так, скажем, для человека, воспитанного на поэзии классической, нет ничего более далекого, чем то, что называют поэзией «актуальной». Редкую возможность понять логику этих далеких от классического понимания поэзии взглядов дает нам премия Драгомощенко. Согласно условиям премии, номинатор, заявляя претендента, обязан публично обосновать свой выбор. В силу чего мы можем понять его логику, критерии отбора, а заодно проверить, насколько соответствует теория практике. Попробуем поразмышлять над этими вопросами и мы на примере трех «шорт-листеров» этого сезона.

Бросается в глаза, что номинаторы всех трех финалистов пытаются вывести особенности их поэтики из обстоятельств их существования. Так, предоставляя на конкурс подборку украинского поэта Даниила Задорожного, Янис Синайко говорит о левой меланхолии «восточноевропейского субъекта, перемещающегося в ландшафтах личной травмы». Он же отмечает важность мест, «из которых пишутся эти тексты», имея в виду положение Даниила как поэта, существующего между Россией и Украиной. Лида Юсупова пытается найти стремление к «организации материи» в стихах Еганы Джаббаровой. Эту организацию она видит в сочувствии автора к своим персонажам, в погружении в «кровь истории», в стремлении к семье – в данном случае мусульманской. Виталий Лехциер видит в поэзии Влада Гагина попытку «выразить поэтическими средствами идентичность интеллектуала нового поколения»[60].

Впрочем, по мысли Яниса Синайко, «онтологическая запутанность» лирического героя того же Даниила Задорожного тем не менее позволяет ему задавать критические вопросы к себе и к миру, стремится к установлению «новых связей» и «нового нарратива». Да и Виталий Лехциер честно признает, что попытка выражения идентичности Влада Гагина, исходя из его политических взглядов, оказалась безуспешна.

И в этом, наверное, главная тенденция, свойственная не только произведениям финалистов, но и всем стихам премии. Потому что никакой идентичности на самом деле их авторы не ощущают. Никто уже не связывает свою личность с политическими взглядами, местом рождения или религией. Так, не чувствует никакой связи с мусульманским миром лирическая героиня Еганы Джаббаровой. Мир ислама, мир традиционного общества предстает практически тюрьмой, из которой безуспешно пытаются вырваться персонажи ее жутковатых историй.

Безнадежность попыток осмысления мира испытывает Даниил Задорожный. Не находит он никаких «новых связей». Старых, впрочем, тоже. Лирический герой ощущает себя в условиях принципиально непознаваемого. Мира, где можно лишь наблюдать загадочные следствия неизвестных причин. Страны, относительно которой неизвестно, «волны ты // или частица». Жизни, в которой есть много такого, «чего нет, но что, тем не менее, влияет и действует».

Схожие ощущения бессмысленности мироздания испытывает и Влад Гагин: «М. вспоминает историю человека // после инсульта переставшего видеть движение // только череда, последовательность // кадров…»

В итоге у всех троих мы видим одиночество скорее экзистенционального, чем социального свойства, растерянность перед жестоким и непознанным миром. Но достаточно ли этого, чтобы отнести данные стихи к явлению поэтического? Меня смущает этот вопрос. Потому что, если читать подряд лонг-лист, включенные в него стихи в своей массе ощущение потерянности и одиночества только отражают. Но не вызывают.

А вызывают они скорее ощущение недоумения и уныния. Во многом – от своей одинаковости. Хотя премия Драгомощенко позиционирует себя как премия для инновационных поэтических практик, ничего особо инновационного там нет. В массе своей премиальные стихи – это просто очень длинные верлибры с преобладанием «затемненной», суггестивной лирики, что, видимо, призвано отразить сложные душевные переживания поэтов. По большей части они написаны с общей довольно монотонной, несколько отстраненной интонацией. Яркие метафоры, острые мысли, наблюдения отыскать в них довольно сложно.

Некоторые номинаторы видят в этом достоинство. Так, Евгения Суслова в сопроводительном письме к подборке Анны Родионовой отмечает стремление к избавлению от «связности речи» и высказывает надежду, что «лирический импульс» будет передаваться без этой устаревшей связности.

Но в результате становятся практически неразличимы индивидуальные голоса поэтов – при чтении лонга они сливаются в сплошной монотонный гул. И за всем этим кроется проблема, общая для всей «актуальной» поэзии, но вряд ли осознаваемая ею.

У Аркадия Драгомощенко есть эссе, которое называется «Колесо дома». В этом, кстати, великолепно написанном эссе Драгомощенко рассказывает странную историю Сары Парди, наследницы состояния семьи Винчестер. Опасаясь мести душ, убитых из оружия этой торговой марки, Сара начала строить дом и продолжала строительство всю жизнь. Получившаяся в итоге «Llanda Villa», со слов Драгомощенко, «являет собой произведение, абсолютно ничего общего не имеющее с тем, что называется архитектурным замыслом как таковым». «Дом-процесс», «нескончаемое послание духам», Драгомощенко не жалеет метафор, подчеркивая главную его особенность: отсутствие единого замысла при постройке. Этот дом – не для людей, он принципиально не рассчитан на их интересы и потребности.

Эта история, включая отношение к западной цивилизации как к инструменту насилия, возможно, много объясняет в творчестве самого Аркадия Драгомощенко. И в творчестве людей, ставших участниками конкурса, носящего его имя. По сути, все они строят свои «Llanda Villa», плетя лабиринты из слов в попытке запутать злых духов (и, видимо, читателей).

По сути, основной «инновацией» актуальной поэзии стала бесконечная фиксация, бесконечная хроника столкновений с окружающим миром. Не случаен в этой связи интерес к «литературе травмы» и «документальной» поэзии – в последнем случае в стихи путем легкого редактирования превращается даже обычная переписка в соцсетях.

Но дело в том, что для самого Аркадия Драгомощенко постройка подобного лабиринта имела смысл лишь как способ движения к высшему смыслу, как способ понять «какое-то мучительно необходимое, но недостижимое воспоминание». Другими словами, важна тайна. Такая, как загадочные зеркала на «Llanda Villa»: «предание гласит, что в доме находится два зеркала, однако найти их почти невозможно, поскольку они принадлежат к так называемым «блуждающим зеркалам». На Востоке такие зеркала в ночь определения открывали глядящему в них мир высшей симметрии. Согласимся, слово «почти» оставляет надежду»[61].

Надеемся и мы. Но для того, чтобы мы могли найти зеркала, автор должен их там спрятать. Что предполагает наличие замысла. А любой замысел – это уже технология. И продуманная структура – дома или текста, – которая все-таки оставляет возможность случайному гостю заглянуть в «мир высшей симметрии».

Так, блеск бутылочного осколка у Чехова, о котором вспоминает Драгомощенко в другом эссе, для читателя должен быть чудом, но для самого Чехова – это лишь прием. И парадокс литературы, как и всякого искусства, состоит в том, что одно не исключает другого. И настоящая инновативность заключается в поиске новых технологий, а не в отказе от них.

У кого из конкурсантов этого сезона мы можем увидеть эти зеркала? Пожалуй, у Еганы Джаббаровой. Ее холодноватые и страшные истории позволяют почувствовать сострадание к персонажам. Егана, и это нетипично для поэтов премии этого сезона, умеет выстроить структуру своих стихов. В результате в моменты, когда дурная бесконечность историй насилия все-таки прерывается, мы можем почувствовать отблески некоего небесного света.

В целом же остается сказать следующее. Премия Драгомощенко, равно как и вся актуальная поэзия, привлекает авторов, получивших новый экзистенциональный опыт вследствие кризиса современного общества, разрыва старых социальных связей. Этот опыт, безусловно, требует создания нового языка. Но сам язык, мне кажется, еще не создан, и современная актуальная поэзия лишь пытается найти его законы. Будем надеяться, что и авторам, и устроителям премии это удастся.

Игорь Дуардович

О кризисе в поэзии 2010-х – поэзия как «искусство секонд-хенд»[62]

Мои отношения с современной поэзией давно стали, с одной стороны, бытовыми, с другой, сугубо деловыми и, поверите ли, рутинными. Во втором случае я выполняю функцию, я – редактор, винтик журнального процесса. Моя задача – определенное количество поэтического продукта в каждом номере, такое-то количество подборок, стихов. Я нахожу то, что годится, чтобы заполнить ячейку. Я чувствую свою ответственность.

Критика поэзии – это быт, и мое медленное, постепенное с ней – с поэзией – прощание, расставание – как говорят, быт опротивел.

Кто-то из коллег однажды сказал, что это производственная травма, дескать, работая в отделе поэзии, я просто перечитал текстов. Не думаю. Более вероятной причиной мне кажется скорость нынешних изменений, которые, судя по всему, навсегда опередили возможности поэзии. Я просто вижу и чувствую эти ограниченные возможности бывшего ускорителя сознания.

С поэзией сегодня, кажется, все предельно ясно, как с каким-нибудь хорошо изученным химическим элементом, она более-менее предсказуема. Или как с человеческими возможностями, например в беге, где новые рекорды – это уже какие-то доли секунды, десятые, сотые, тысячные. Хотя спортивная аналогия тут, наверное, не вполне верная, особенно если понимать теорию прогресса в литературе так же буквально, как это делал Мандельштам: «Теория прогресса в литературе – самый грубый, самый отвратительный вид литературного невежества. <…> Никакого „лучше“, никакого прогресса в литературе быть не может – просто потому, что нет никакой литературной машины и нет старта, куда нужно скорее других доскакать»[63]. Далее Мандельштам говорит о языке как о критерии единства в литературе, с помощью которого можно рассмотреть те или иные явления. Фактически отбрасывая шкалу прогресса, поэт заменяет ее шкалой языка.

И все-таки прогресс в литературе есть. Позволю себе частично не согласиться с Осипом Эмильевичем. Прогресс не в смысле вульгарной теории улучшений, а в смысле теории отклика – на происходящие изменения, эволюционной реакции, – в эволюции же тоже нет никакой специальной «машины и нет старта, куда нужно скорее других доскакать». В этом плане критерий языка, быть может, и хорош для рассмотрения явлений, однако он, будучи следствием, не объясняет причины.

Что главное в поэзии: лирический герой, образы, масштаб личности, опять же язык? Все это лишь следствия. Главное в поэзии то же, что и везде, и всегда, – Zeitgeist, дух времени или его шум. От чувствительности к своему времени зависит самое существенное. Иногда эта чувствительность трагична и фатальна, например как было с Блоком. В итоге не каждому времени везет с поэтами – в отличие, скажем, от прозаиков (проза – куда более стабильное и «здоровое» искусство). Кто-то винит в этом «тепличность», полагая, что настоящая поэзия рождается на сломе эпох, в условиях нравственных, общественных и прочих катаклизмов. (Кажется, это слова Гегеля, что поэты нужны только на баррикадах?) Но когда этой чувствительности нет, когда поэты не понимают и не чувствуют своего времени, это похоже на общий поэтический анабиоз или как будто на автопилоте… Это, конечно, период не полного бездействия, но растерянности, вялости и пассивности, либо, наоборот, истерики, это период почивания на чужих лаврах и консервации языка и в языке.

2010-м, я считаю, не повезло.

Одна из главных черт и проблем 2010-х – их «безыдейность». Поэзия перестала рождать новые смыслы и миры; наконец, не возник новый язык – тем сколько угодно, а языка нет. Со мной как с современным читателем современные поэты не говорят на одном языке, языке настоящего – разве что на уровне жонглирования модными словечками.

С проблемой «безыдейности», мне кажется, связана миграция в прозу, что видно не только на примере молодых, но и особенно старших поэтов, и, как они сами объясняют, это вовсе не типичное «лета к суровой прозе клонят». Например, Санджар Янышев на презентации своей книги «Умр» (2017) признался, что теперь самые обычные маргиналии несут в себе более поэзии и жизни, чем сами стихи, которые стали слишком плохим «транспортом». Быть может, «транспорт» плохой, потому что как раз нечего транспортировать? Или все-таки и в нем дело тоже? При этом очевидно же, что причина не в литературной универсальности. Выходит, не у меня одного чувство, что поэзия стала каким-то слишком «неудобным», непластичным искусством…

С этой же проблемой – с «безыдейностью» – связана и столь некрасивая абсолютизация поэзии и всего поэтического, возведение поэтами самих же себя в культ. Поэты любят (с подачи великих) рассуждать и спорить (с самими собой), какое искусство выше, поэзия или проза, твердить о «богоизбранности» поэзии и даже выносят ее за рамки литературы вообще. Прозаики, к счастью, не имеют подобной привычки – абсолютизировать прозу, им просто некогда заниматься этими глупостями.

И вот же ирония: более чем столетнее движение поэзии к прозе, похоже, завершается, и все эти эксперименты поэтов – опять же, с прозой. Неслучайные выражения: Бродский говорил, что проза есть продолжение поэзии другими средствами; Акутагава – что проза занимает место в литературе только благодаря содержащейся в ней поэзии.

2010-е – время прозы.

Поэзия этих лет, на мой взгляд, в основном вторична – по отношению к прозе, и эта вторичность была запрограммирована/предопределена еще в конце 2000-х, а предвидеть ее можно было даже еще раньше, в конце 1990-х. Разбором сложившейся ситуации я занялся в статье «Поэтическая яма. Записки редактора о поэзии 2010-х».[64].

Поэтам это не обязательно понимать, но их вдохновение сегодня нужно совсем не для поэзии, кризис которой, помимо прочего, характеризуется тем, что, переставая быть целью, поэзия все более становится средством – средством прозы. Словно в Ноевом ковчеге, поэзия теперь будет спасаться/пытаться спастись в прозе и прозой («новый эпос»). (Из новинок таким ковчегом мне видится роман А. Николаенко.[65])

При этом совсем не выглядит парадоксальным тот факт, что со стихами у нас как бы все супер: много авторов хороших и разных, оснащенных и умелых, даже с избытком.

Один из глубокоуважаемых мною редакторов закрывшегося поэтического журнала сказал бы на все это, что поэзия всегда в кризисе. Однако это не поэзия в кризисе, это просто мы тупим со временем и поэтому ищем себе оправдания или же еще хуже – не сумев понять время, боремся с ним, делаем ему назло, наконец, пытаемся его отменить самим фактом своего подержанного искусства, искусства секонд-хенд.

Сергей Баталов

Об эпической поэзии

Некоторые комментаторы в социальных сетях удивились моим словам в одном из последних выпусков «Легкой кавалерии» об эпическом характере многих стихотворений премиального листа премии «Поэзия»[66]. Попробую разъяснить, что я имел в виду. Хороший повод для этого дает новый сборник Татьяны Вольтской «Крылатый санитар», вышедший в издательстве «Воймега» в 2019 году, одно из стихотворений которого представлено и в премиальном листе.

Начинается, впрочем, все с лирики. С осмысления лирической героиней окружающего пространства. Оно безлюдно. Это мир снега, воды, льда, мир, где нет места человеку. Впрочем, за этим пространством словно бы просвечивает другое – Город, утраченный рай, «небесный» Санкт-Петербург. И счастье, которое было возможно в тех интерьерах, где «мост чугунный, булыжник старорежимный».

Тот город ушел. Растворился в потоках дождя. То, что осталось, – лишь сон «любовников после войны». Камни, чужие для лирической героини. Но на месте исчезнувшего города поэт словно бы начинает видеть его ушедших обитателей.

И вот тут-то у Вольтской лирика начинает приобретать черты эпоса. Потому что говорить она начинает не только за себя, но и за ушедших. И осмысляет не только свою личную судьбу, но и пространство большой истории: войну, репрессии, раскулачивание. Очень интересно наблюдать за ходом этого осмысления.

Первой реакцией поэта при столкновении с трагедиями прошлого оказывается естественное чувство жалости.

Не до жимолости – хоть бы жалости —

Всем, кто в горести и усталости,

Всем, кто в сырости и во тьме,

Всем, кто в сирости и в тюрьме.

(«Не до жимолости – хоть бы жалости…»)

Остановимся на этом стихотворении. Очевидны как отсылка к Мандельштаму, так и спор с классиком. Жимолость, от которой отказывается Вольтская, в стихах Мандельштама была символом Франции, а если взять шире – то и всей европейской культуры. По сути, она – одно из зримых воплощений той «тоски по мировой культуре», которой пронизана поэзия Мандельштама. И, таким образом, отказ от жимолости оборачивается отказом от европейской культуры – во имя жалости к ушедшим.

Это противопоставление: яркий, упорядоченный, культурный мир Европы и черно-белый, природный, практически потусторонний мир России – пронизывает весь сборник. И поэт явно относит себя ко второму миру. Это странно.

Потому что на самом деле для Татьяны Вольтской важна цивилизация. Важны Питер и Европа. Важен Мандельштам, который для нее скорее единомышленник, чем оппонент. И периодически под знаменем культуры Вольтская бросает вызов пустому пространству.

Упрячем перья мокрой курицы:

Пусть алый рот плывет над улицей,

Как флаг неведомой страны,

Где встречные почти не хмурятся,

И где Феллини и Кустурицей

Все зубы заговорены.

(«Я беспокоюсь – как я выгляжу»)

Но такие стихи – исключения, в основном сосредоточенные в разделе сборника с характерным названием «Отпуск». В основном же мир лирической героини – это зима, холод, жертвы былых трагедий.

Почему так? Ответ прост, и он вновь возвращает нас к лирике. Именно в таком мире, среди воды и пустого пространства, оказывается единственно возможным большое чувство. Видимо, слишком незаконное для мира цивилизации. В сборнике постоянно возникает загадочный «Он», к которому обращена большая часть стихотворений. То ли возлюбленный лирической героини, то ли сам Всевышний.

Мы будем точка с запятой на зимней мостовой,

А снег летит, как Дух Святой, над нашей головой,

Не спрашивая имени, у века на краю.

Люби меня, прости меня за песенку мою.

(«Мы будем точка с запятой на зимней мостовой…»)

И эта созависимость любви и смерти представляется необычайно важной.

Дело в том, что трагическая история нашей страны до сих пор вызывает в нас противоречивые, но всегда сильные эмоции. Когда есть и жалость, и страх, и любовь, которая только острее на краю смерти. А еще мы никак не можем отрешиться от образа пустого поля, где когда-то цвела великая цивилизация. В результате мы все оказываемся в зависимости от этих эмоций, от нашего великого и трагического прошлого, и никак не можем расстаться с ним.

Мы живем на проспектах имени палачей,

В нашем супе бумажный привкус от их речей.

Мы идем к себе, да никак не найдем ключей.

Как в блокаду, стулья и книги внутри печей,

Мы в чугунных лбах сжигаем двадцатый век,

Он горит так долго, что хватит его на всех.

(«Мы живем на проспектах имени палачей…»)

В стихотворении Татьяны Вольтской про бессмертный полк из премиального листа премии «Поэзия», вышедший на площадь «бессмертный полк», то есть мир мертвых, не оставляет пространства для протестующих – живых людей. Шлемы омоновцев сравниваются с речной галькой, и эта метафора, как и всегда у Вольтской, введена не ради красоты или оригинальности, но для того, чтобы привязать место действия к пустому пространству природы.

Но, осмысляя как эпик данную зависимость, душою, как лирик, Вольтская остается все с тем же «потусторонним», природным миром, словно бы становясь героиней собственного эпоса. В последнее время модным стало словосочетание «литература травмы». Это, конечно, тоже «литература травмы», как личной, так и общественной. Но проговаривание травмы, как известно, это первый шаг к ее исцелению. И это – лишь одна из причин, по которой «Крылатый санитар» должен найти своих читателей.

Ибо в случае травмы именно санитары приходят на помощь. Остается лишь надеяться, что они успеют помочь.

Константин Комаров

О поэзии Василия Бородина и кисломолочных стихотворцах

Читая современную русскую поэзию в довольно обширных объемах, я заметил на ее карте специфический островок (а скорее – бермудский треугольник), где обитают кисломолочные стихотворцы, которых можно обозначить как «концептуальных словоблудов». Их родовые черты – подчеркнутая конформность, пустотная гладкопись, завернутая в шершавую цветастую обертку, псевдоэкспериментаторство, утяжеленное посредственной нахватанностью в религио-, литературо- и всяком ином лишьбыведении. В литсообществе представители этого слоя любят набросить на себя овечью шкуру ложной скромности или, на худой конец, прикинуться одомашненными волчатами. Особенно опасны эти персонажи тем, что, в отличие от «графоманов обыкновенных», с их сосенками, травушками, рыдающими в окопе солдатиками и Русью непобедимой, – они маскируются умело, вовсю раскручивая маховик освоенной ими в юношеские годы примитивной версификации. Но видящий да увидит.

Формат нашей рубрики предусматривает емкость и лаконизм, поэтому я ограничусь одним показательным примером, не исключая, что в будущем разверну сей комплекс мыслей в полнометражное высказывание.

О Василии Бородине, успевшем к своим 37-ми годам стать лауреатом премий Андрея Белого, «Белла», «Московский счет», профессиональное сообщество неизменно отзывается с придыханием. В критике Бородин предстает как уникальное, удивительное явление и говорят о нем в интонациях, балансирующих между восхищением и умилением. Восхищение и умиление эти всегда казались мне малообоснованными.

Бородин предлагает нам довольно убогий эрзац фасеточного зрения и пытается убедить нас, что он видит действительность насквозь. Он хочет создать впечатление, что видит сквозь сам язык и дозревает в этом видении то ли до Бога, то ли до Витгенштейна (хотя, забегая вперед, достает разве что до какого-нибудь Сен-Сенькова, а это дело нехитрое). Флер напущен грамотно, надо отдать должное, но что – в сухом остатке?

Возьмем стихотворение, являющееся «визитной карточкой» Бородина на сайте «Вавилон»:

* * *

страшный король ворвется в угол

выйди кораблик стань и будь

режет и голый светом угол

вырви кораблик будь и пой

самое гордое страданье

видеть искусство сереть людьми

самое верное испытанье

видеть и стать и самим собой

роза исполненная и зломом

самое дело купить воров

соло на трупе и гастрономе

самая пыль собирать и кровь

утро карабкается под нами

суть и пороть и вертеть судьбе

самое радостное старанье

самое радостное тебе

Отсутствие знаков препинания (и бравирование этим отсутствием) в текстах нынешних стихотворцев давно стало такой непроходимой пошлостью, что на нем и останавливаться не стоит. Однако Бородин «потоком сознания», который призван прикрыть и оправдать львиную долю псевдопоэтического бреда, не ограничивается. Ничем не оправданный замах чуть ли не на платоновский спотыкающийся, занозистый, исковерканный язык демонстрирует свою несостоятельность с порога. Попытка эта изначально нелепа в силу очевидной некачественности языкового материала. Бородин терпит закономерное поражение, останавливаясь на уровне известного школьного стишка для запоминания глаголов-исключений. Если бы Макар Девушкин с его «кочевряжащейся» речью (вспомним блестящий бахтинский анализ «Бедных людей») писал не только письма, но и стихи, то, вероятно, такие. Но Девушкин был искренен и простодушен, а языковое убожество Бородина ни на что большее, чем копеечное заигрывание с читателем, не тянет. Это не текст, но пародия на текст, не говоря уже о поэзии. Не спасают ни тавтологические рифмы (Цветаева, например, рифмовала «снег-снег» гораздо убедительней), ни разномастное глагольное слововерчение, ни агрессивное разрушение синтаксиса. Ломать – не строить, Бородин выбрасывает изломанное на свалку, не возводя на образовавшейся пустоши ни новых смыслов, ни новой интонации. Аграмматизмы не становятся действенным приемом, оставаясь элементарными грамматическими ошибками, но отнюдь не теми, «без которых русской речи не любил» Пушкин, – без таких, думаю, как раз любил.

Пастернак в свое время мог бы написать так: «И весь твой облик сложен из одного куска» и справедливо был бы раскритикован за безграмотность. И Пастернак пишет – «слажен». Поэтика же Бородина неизменно «сложена» из одного куска – эксплуатации безблагодатного сочленения сопротивляющихся, упирающихся слов. Перед нами с умным видом сакрализуется профанная до примитивизма стратегия, но сама «сакрализация» незаметна, ибо щедро обработана дешевой позолотой якобы свободного, а на деле – многократно изнасилованного речевого дыхания. Чугунные бабочки Бородина – как бы он ни пытался вдохнуть в них жизнь – к полету не способны a priori. Невинные поделки оборачиваются вполне себе «винными» подделками. Кто-то покупается и ухватывает здесь просветленность и вовлеченность в тайны созвучий, но нет – копни глубже и останешься один на один с ощущением тяжелой, вполне «головлевской» выморочности и обманутости. Это говорение вакуума внутри вакуума, интересное разве что вакууму. Пустота пустотная. Замкнутое на себя самоопыление.

Читая эти стихи, я неизменно вспоминаю замечательные слова Ольги Седаковой: «Поиск „оригинальности“ представляется мне самым бесплодным, самым некрасивым – и самым далеким от своеобразия занятием. В современной цивилизации, где все стремится стать броским, бить в глаза, привлекать внимание, если что тривиально, то как раз желание „выделиться“. Все самое своеобразное, что мне приходилось видеть, никогда в себе „оригинальности“ не находило и, уж конечно, не искало. Необычность, „лица необщее выраженье“ – несомненно из тех вещей, которые сами собой прилагаются к чему-то более важному, более интимному. Если же такого важного, более важного для него, чем он сам, у человека нет, тогда и получается заурядность». Навязчивое в своей иллюзорной ненавязчивости педалирование Бородиным уникальности своего поэтического зрения и говоренья оказывается бесплодным. Говорение это в силу своей тотальной имитационности, а в первую очередь – за полным отсутствием за стихами поэтической личности – предстает насквозь мертворожденным, пустопорожним, выкипающим в кастрюле псевдоэлитарного герметизма, как забытые на плите пельмени, стремительно теряющие всякую годность к употреблению. Бородина часто проводят по разряду «поэта для поэтов» (по известному хлебниковскому делению), в упор не замечая, что он – поэт ни для чего и ни для кого, ведро с дырявым дном, мюнхаузеновская лошадь.

К сожалению, подобная аттракционность, выпендреж, ориентация на квазиценителей «высших материй» сегодня работает на ура, и общий уровень поэтического слова неуклонно понижается под слепым напором вольно и дурно интерпретируемой «контркультурности».

Читайте внимательней, коллеги, и старайтесь распознавать низкопробные графоманские понты даже там, где они с завидной искусностью мимикрируют под неповторимое поэтическое высказывание.

Игорь Дуардович

О сбое экспертизы профнепригодности в деле поэзии

Человек должен признавать свои ошибки, тем более критик.

Пока я работал в журнале «Новая Юность», где заведовал поэзией, я совершил немало промахов, но мой самый большой промах оказался настолько неприятным, что окончательно подтолкнул к решению, к которому по разным причинам я шел уже давно, – уйти из журнала. Это случилось после № 4, 2019. Именно в этом номере была опубликована подборка Богдана Агриса.

Так я понял, что слишком устал от поэзии, глаз замылился, привычные методы отбора перестали работать.

…в «Костре» работал. В этом тусклом месте,

вдали от гонки и передовиц,

я встретил сто, а может быть, и двести

прозрачных юношей, невзрачнейших девиц.

(Л. Лосев)

Нет, хуже. Я понял, что мне давно все равно, и вот это «все равно» напугало больше всего – вот она профнепригодность. Но в своей практике, как и многие редакторы, я постоянно ориентировался на критику, доверяя тем или иным ее голосам.

На Агриса критика обратила внимание в 2019 году. И как обратила! «Явился мощный поэт, которого нам еще предстоит осмыслить, с очень индивидуальным голосом»[67] – это Ольга Балла, которая рассыпалась в восторгах по поводу первой книги «Дальний полустанок» (2019), потеряв всякую профессиональную дистанцию.

Помнится, однажды Балла писала о критериях полемики, упрекая Комарова за его тон и стиль[68]. По сути, речь шла о той же дистанции, только, в отличие от Комарова, который может переходить грань в критике отрицательной (но при этом искусно), Балла нередко переходит эту грань в критике комплиментарной, причем в критике настолько запутанной и навороченной, что трудно продраться сквозь все эти многомерности в безмерностях литературных пересечений во включениях с исключениями и т. д. Все это выглядит так, как будто не очень честный торговец старается продать свой товар. Но ясная ругань уж точно лучше мудреной похвалы. В конце концов, а понимает ли мудрец, за что он хвалит? Или это только сильное желание похвалить, берущее верх над всем остальным? В отличие от ругани, именно похвала приводит к сбоям экспертизы, давая дорогу графомании.

Эмоции захлестнули критика настолько, что в первоначальном варианте текста, присланном для «Легкой кавалерии», Балла зафиксировала у Агриса целое столпотворение лирических героев, как будто синдром множественной личности (хотелось сказать «множественной лиричности»): «Его лирические герои – время, пространство, воды и почвы, времена суток и года, звери и небесные тела, птицы и минералы, растения и созвездия. Именно лирические, потому что обо всех этих предметах для Агриса возможна и необходима речь исключительно личностная…» Но ведь

«лирический герой» – это не тот, о ком лирически говорится, а тот, кто говорит, разве нет?

Обратили на Агриса внимание и в журналах. Не считая подборки в «Новой Юности», сразу две крупные публикации – в «Новом мире» и в «Знамени».

И выход книжки, и рукоплескания критики, и публикации – все это в один только год. При этом поэт Агрис уже не молодой, хотя в его случае возраст поэтической зрелости как будто и правда отодвинулся. Как и, например, Ната Сучкова, он отбился от «тридцатилетних», но стал еще более «запоздалым», чем она.

«Он принадлежит к чрезвычайно редкостной у нас, редкостной, видимо, вообще породе поэтов-натурфилософов. <…> Его поэтическая генеалогия (по меньшей мере одна из ее линий) восходит через Мандельштама, Заболоцкого, Тютчева к Державину и Ломоносову»[69].

* * *

Сорокопут расцветает свои крыла.

По-над крылами – солнечный сон вола.

Зодиакальная, в сердце стучит юла.

Ты это брось, ты это, право, брось.

Но для чего гнется чужая кость?

Здесь полуось нарвется на полуось.

Ветер стеклянный спит на дымах ольхи.

Травы вошли в крест молодых стихий.

Следом спешат ломкие пастухи.

Звездная цвель сорвется на колесо.

Кто-то идет, праведен и весом,

Тонкой каймой моих световых снов.

Стихотворение опубликовано в «Новом мире». Редкий случай, когда не только текст, но и любая цитата из него говорят сами за себя. Любая строчка – очень удачна, но не для поэзии, а для того, чтобы посмеяться над ней («Сорокопут расцветает свои крыла»), как это бывает в анекдотах и пародиях, где для достижения соответствующего эффекта все поэтическое непомерно сгущается, гипертрофируется, а все невнятное делается особенно многозначительным.

Язык у Агриса намеренно архаизируется. Архаизмы одновременно дробят и сгущают смыслы, которые, казалось бы, должна усиливать аллитерация, но вместо этого все вместе только отвлекает от них или маскирует их отсутствие, разбивая всю конструкцию, как старинную китайскую вазу. Казалось бы, все это могло бы связаться и в мандельштамовский «пучок» торчащих в разные стороны смыслов, но у Мандельштама работа тонкая, а у Агриса все равно что каша из топора, вернее, из словаря. Одновременно вкупе с избыточными и грубовато составленными образами создается эффект пустоватой и помпезной сюрреалистичности и барочной живописности, профанируя не хуже полотен Никаса Сафронова: «…подобно порнографии, внешняя красота стихотворения или картинки указывает лишь сама на себя»[70].

Современная поэзия, так или иначе отталкивающаяся от традиции, продолжает топить себя в сумерках литературности, филологичности и поэтичности и не желает прорываться к действительности. О какой действительности может идти речь, когда: «Се галочьи всходы и всхлест весны»; «Колесо распоясалось в точные отзвуки хмеля»; «На свитках световых ввести во образец / Все то, что выстояло во истоме зренья».

Из подобных Агрису современных архаистов вспоминается, например, Максим Амелин. Именно XVIII век составил Амелину славу, однако Амелин, в отличие от Агриса, поэт «разумный», внятный.

Но как мог произойти этот сбой в экспертизе?

Мне стало «все равно», и я, наплевав на поэзию и на качество журнала, доверился мнению Баллы, особо не вникая? Да.

Доверились ли в «Новом мире» и «Знамени» также Балле или другим критикам или же это давние проблемы со вкусом у всех вместе взятых? И дело даже, наверное, не в страсти критики к новизне, как у сороки-воровки, не способной отличить колечко от фантика, ведь признаваемые «явившимися мощными поэтами» поэтические состарившиеся птенцы – это уже давний тренд. Достаточно вспомнить Бориса Херсонского.

Кстати, а сколько уже времени Чупринин и Василевский руководят своими журналами, больше или меньше Путина?

Константин Комаров

О противоположном верлибру крае Великого Графоманского Княжества – крае так называемой патриотической лирики

Что может быть хуже и омерзительней, чем современный мейнстримный русский верлибр? Правильно: ничего. Но есть явления, способные встать с ним в один ряд. Так, на противоположном верлибру краю Великого Графоманского Княжества давно и комфортно обжилась так называемая патриотическая лирика, чью роль в дискредитации самого понятия «патриотизм» трудно переоценить.

Никакой Америки не открываю. Явление это существует не первый день, литературный Интернет забит под завязку лапотными виршами, авторы их увенчаны десятками самодельных премиек и ежедневно – в разных концах столь любимой ими Родины – оглашают свои творения по местным ДК, а в свободное время с параноидальной психотической агрессией (родственной верлибристам) продвигают их всеми возможными способами. Даже главный орган толстожурнального почвенничества – журнал «Наш современник» – демонстрирует прискорбную беспомощность в отношении своего поэтического контента. Если с прозой тут дело обстоит относительно неплохо: есть целый ряд достойных текстов и авторов (например, так называемые новые традиционалисты), то бесконечные поэмы про ржаные колоски читать без слез невозможно.

Соцсети и «Стихира» всегда будут ломиться от русофильских песнопений, с этим надо смириться. Однако просачивание их в журналы, входящие в «Журнальный зал», – дело другое, расстраивающее всерьез.

Возьмем наглядный пример. В номере 9—10 журнала «Дети Ра» за прошлый год наличествует чудесная подборка «автора более сорока книг стихов и переводов», «лауреата международных литературных премий», «члена Исполкома международного сообщества писательских союзов» Людмилы Щипахиной. Подборка эта отличается отчетливо артикулированной гражданской позицией, выраженной, например, так:

Говорят, у нас сегодня – дно…

Лжи и лицемерия стихия.

Но настанет время, все равно

Выплывет омытая Россия.

<… >

Нам ли от невзгод не устоять?

Веря в святость нации, тем паче?

Чудом, но возвысимся опять!

…Может, кто-то думает иначе?

Да боже упаси думать иначе. Но кто же спасет Отечество? Конечно же, поэты. Видимо, такие же «настоящие», как сама Щипахина:

…Такие жизни повороты.

Но, как поэтов ни кляни,

Они в России – патриоты,

Коль настоящие они.

Они не смолкнут, обессилев,

На санкции плевали те!

И, может, лишь они Россию

На горней держат высоте.

Короче, становится понятно, каким именно образом Людмила Щипахина сочинила «более сорока книг». Понятно и то, что закон перехода количества в качество – отнюдь не абсолютен. По крайней мере, на область поэзии он распространяется далеко не всегда.

Пойду, что ли, Блока перечитаю – «…и невозможное возможно, дорога долгая легка…». После «святости нации» действует на душу как очистительный душ. Проверено.

Елена Пестерева

О прощании Наты Сучковой с прежней эстетикой

Воздух на солнце прожарен, пух тополиный мелькает:

– Где же твои вологжане?

– За гаражами под облаками на молоке с мотыльками.

Ната Сучкова

В Вологде есть памятник Рубцову, остротоскливый. Он стоит в начале сквера, сквер у него за спиной, перед лицом – бессмысленные строения и ресторан-поплавок, по правую руку крутой берег и река, по левую – проезжая часть. Он стоит, такой как будто маленький и растерянный, в лихом шарфе, с аккуратным чемоданчиком, и не знает, что теперь делать, куда идти. Я езжу в Вологду много лет, раньше стояла и подолгу смотрела на него, теперь стараюсь обойти, не смотреть.

В Вологде есть памятник Батюшкову, мучительно-странный. Он стоит, спешившись, рядом с конем, перед ним Соборная площадь, за ним – крутой берег и река, огромный конь опустил голову и щиплет воображаемую травку, а Батюшков рядом с ним, такой маленький и растерянный, стоит и не знает, что теперь делать, куда идти…

Мой первый приезд пришелся на время личной болезненной растерянности и тоски – что делать, куда идти. Приехала в вологодское отделение СРП на фестиваль «Плюсовая поэзия», никого там не зная, и получила что-то вроде прибежища. С 2012 года съездила к ним семь раз.

За это время творческие семинары вели Айзенберг, Василенко, Вежлян, Переверзин, Кубрик и другие достойные люди, книжки презентовали с десяток поэтических издательств, СП обзавелся деревянно-кружевной резиденцией и начал издательский проект. За это время Лета Югай получила премию «Дебют», а Наталья Мелехина – кучу других премий, Антон Черный уехал в Америку и вернулся, по пути перевел книгу стихов Георга Гейма и два тома немецких и английских поэтов Первой мировой, Наталья Боева перестала писать стихи и пошла работать в Музей кружева, а Мария Суворова пошла работать культурным журналистом на местное телевидение, но стихов писать не перестала. У Наты Сучковой вышло три сборника стихов, у Марии Марковой и Антона Черного – по два, у Андрея Таюшева – не меньше пяти тонких самиздатовских книг. Как будто целая жизнь прошла или большой ее кусок.

О них писали Елена Титова, Андрей Пермяков, Максим Алпатов и Марина Гарбер. Но исследовать вологодскую литературу начала 2000-х как единый живой организм давно уже хочется (насколько я слышу – не мне одной) и однажды придется. Просто не в этот раз.

В этот раз только несколько слов о новой книжке Сучковой. Книжка воймеговская – Сучкова в этом последовательна, очень маленькая – тридцать семь стихотворений, плотно тематически и интонационно организованная.

Она разом про вологодские окраины и литературу, в ней облака из молока, молоко из ваты, вата из молочной пены, ватник носят Мандельштам и деды пригорода, по облакам ходят и окают коровы, Пушкин переписывается с Дельвигом в Instagram, а «над зеленой Русью» летят велосипед, самокат и синий трактор «Беларусь». За дорогим мне Натиным голосом звучат другие дорогие голоса: с самолета пересаживался на самокат и доезжал до последнего березнячка герой Олега Чухонцева в «А березова кукушечка зимой не куковат…», в тракторе «Беларусь» вил гнездо монах Вера у Дмитрия Строцева. Во фрагменте «он потом наверняка – выдержал ли лед? – / у прибрежного ларька за угол свернет» мне послышалось «Синеватое облако…» Георгия Иванова, и интервью Людмилы Егоровой с Сучковой мою версию подтвердило [71].

Интервью вообще познавательное, многое в стихотворениях Сучковой объясняющее. Кто эти бабы Нюры, бабы Вали, дед Никола, дед Борис, может быть, для текста и не важно – какие-то родственники, несложно догадаться, – но читателю необходимо понимать, почему они имеют такое значение в мире автора, почему так важно их вспомнить, описать, наделить голосами, ненадолго оживить и «котиков, схороненных Люсей», и Люсин умывальник.

В том же интервью Сучкова вдруг говорит: «Прошли те времена, когда меня смущали приблизительные рифмы, отпала необходимость <…> «строить забор» – когда рисуешь схему ударно-безударных слогов, чтобы шаткое сооружение стиха не завалилось на соседский сарай. Завалится – так и славно». Теперешние рифмы небанальные, приятные на слух и ассонансные (диссонансной, кстати, ни одной). Размер может от строфы к строфе измениться, 4-стопный может стать 5-стопным, усеченный – полным, цезура может побыть да и сплыть. Выглядит ли это как решение конкретной художественной задачи? Нет, сейчас не выглядит. Сейчас выглядит как этап. Шаткое строение чуть кренится, потому что автор ослабил гайки, но не падает. А хочется, чтобы уже упало, рассыпалось на щепы, а потом заново собралось в такое же, да не такое.

Разрушается родовая синтаксическая связь: «Шарик стеклянный, ларек оловянный, / я – буратино твоя, деревянный», «он на синем летит „Беларусе“». Формально разрушение оправданно. Буратино и в самом деле любого рода, он кукла с окончанием среднего, а трактор действительно мужского. На синего белоруса я интуитивно согласна, летал же Вакула на черте, но вот «Беларусь» мужского рода пережить сложнее. В «Деревенской прозе» (2011) и «Ходе вещей» (2014) я таких вольностей за автором не помню – но хорошо, что они есть.

И последнее наблюдение: читаешь, убаюканный подробностями советского быта с алюминиевыми подойниками, чугунными ваннами и прочими кадушками, а иной раз вздрогнешь – встретишь строчку, обрушающую всю «деревенскую прозу»: «первоклассники целуют медвежат». Ну хорошо, обычные первоклассники, может быть даже советские, и обычные медвежата, которые, конечно, в Вологде ходят по улицам, или даже олимпийские медвежата на открытках к 1 сентября, ну целуют они их, может, от радости, что снова в школу, я не знаю. А потом догадаешься, что происходит на самом деле. Это Кристофер Робин уходит от нас – из мира алюминиевых подойников. И целует их на прощание.

Вся книга тогда звучит как прощание с прежней эстетикой, потому что «вытряхивай свою убогую / и понимай, что вырос ты / из фрака, из шинели Гоголя» и выплыл в открытую воду,

и дернется вниз ресторан «Поплавок», и рыба попалась большая.

Евгения Коробкова

О новом шоу на канале ТНТ «Суперстихи», о богородицыном сборе, факторе продаж и попытке уничтожить поэзию[72]

Помните старый анекдот типа хармсовский про писателя и говно. Писатель говорит: «Я – писатель». А Читатель отвечает: «А по-моему, ты говно!» Писатель стоит несколько минут, потрясенный этой новой идеей, и падает замертво. Его выносят.

На ТНТ стартовало новое шоу «Суперстихи». В роли поэтов – пять графоманов, в роли читателя, сообщающего «ты говно», – некие судьи, я о них потом расскажу.

Я человек заинтересованный. Налила жбан кофе, села смотреть, благо что шоу всего полчаса идет.

Ведущий, он же рэпер ST, известный широкой публике своим поражением в баттле с Оксимироном во времена, когда баттлы еще были популярны, говорит: «Цель моя – показать, сколько у нас молодых и талантливых поэтов».

Появляются молодые в количестве пяти человек, молодым под тридцатник.

В роли единственного члена жюри Семен Слепаков. Он подбадривает молодых четверостишием Иртеньева: «В такой большой стране, как эта, / Таких, как я, хоть жопой ешь».

Первый участник – 27-летний Роман Шишкин из Белгорода: «Я никому не подражаю. Я привык быть первым. Я знаю свое кредо – искренность и честность».

Вопреки заявлению первые бессвязные строчки выдают эпигона Маяковского, причем путающего поэзию с богородицыным сбором:

Строки, слова эссенция внутренняя интеллигенция

в терцию силу гармонии новой цветущей агонии.

Особенно бесит, что избитые рифмы Роман произносит с таким видом первооткрывателя, будто он как минимум Гнойный, придумавший «Англии – ганглии».

кто здесь окажется нашим

в сваренной иродом каше!

На арене Яна МКР – пережаренная, как курица гриль, девушка 26 лет. Яна имеет больше понятия о рифме, чем предыдущий непуганый участник, но явно путает поэзию с аутотерапией: «Больше всего я писала про любовь, потому что я влюбилась. Ты говоришь о своей проблеме, и тебе становится легче».

я смотрела Набокова я смотрела чьи-то картины

но у меня ничего глубокого кроме зеленой тины.

Следующий номер программы – бородатый рэпер Максим Aedee. Парень оказался единственным, кто услышал призыв писать на тему. Да, я забыла сказать, что участникам была задана тема «Я вижу этот город через призму». Через призму чего – не уточнили. Максим, как честный офицер, честно написал стихи прямо так и начинающиеся:

Я вижу этот город через призму

в котором я воспитан был

он ценит смелость и харизму

а любит лишь азарт и пыл

С великолепием инверсии данных строк сравнится разве что пародия на Тредиаковского «Екатерина Великая, о! Поехала в Царское Село», написанная триста лет тому назад.

Короче, скука смертная, тоска зеленая. Оно-то, конечно, и ежу понятно, что, если где-то написано супер, это значит, что тебе втюхивают просрочку и залежалость. Но как бы совсем не предполагалось, чтобы под личиной колбасы откровенную палку нафталина…

И я бы давно заснула, если бы не реплики Слепакова, который все это обстебывал: «Мне всегда так жалко поэтов. Пишут, пишут, а получается говно».

Пока Слепаков пытается хоть как-то развлечь публику, микрофоном завладевает еще один поэт – рыжий представитель Саранска Владимир Лаутеншлегер. «Есть мнение, важнейшее из всех мнений, что никто из нас не воскрес», – изрек Владимир, чтобы сразу стало ясно, что в Саранске появился новый философ типа Бахтин. В процессе шоу Владимир вообще сыпал перлами и, например, во время обсуждения участников сказал так: «Эти стихи на разрыв. У Руслана он один, у Крис он другой, противоположный». Полагаю, словосочетание «противоположный разрыв» – сильная заявка на попадание в «Оксфордский словарь». Жалко, что не уточнил, разрыв чего. Остается вспоминать стихотворение Иртеньева, что зачитал Слепаков вначале.

В целом, в сухом остатке трое из пяти – не умеют писать вообще, вчера узнали, что такое рифма, о понятии размер и ритм не слышали никогда. Четвертая из пяти – о рифме что-то слышала, но о поэзии, очевидно, нет. О пятой стоит поговорить отдельно.

Крис Айвер – девушка в наколках с общекреативной стрижкой выглядела против собратьев, как Хабиб против Макгрегоров. Под музыку, в задушевном стиле, с придыханием, с мягким проникновенным звуком «ч», – словом, новая псевдоискренность в деле:

Осенью пахнет листьями и тархуном

и ничего на свете не нужно больше.

Левый сандалик плавает в синей луже

мама читает сонник и пьет кофе

<…>

кружатся тени, бесы, гудят свирели,

мама прикрыла сонник прозрачной шалью

мы ни за что на свете не постареем

завтра мне будет шесть

я уже большая

и не боюсь соседей, собак и смерти

Если о предыдущих стихах говорить нечего совсем, то здесь бы было о чем. К примеру, о месте действия: где находится лужа, в квартире или на улице, и если на улице – то где находится мама, и какого ляда она читает сонник вечером да еще выносит на улицу кофе и зачем-то накрывает книгу шалью? Можно поговорить о странных голубых зрачках, упомянутых в сочинении Крис. Или, скажем, о том, почему нарративные стихи – или, по-другому, сюжетные – очень редко перекочевывают в разряд поэзии. А потому заявлять о том, что в стихах должен быть сюжет, как заявила Крис перед выступлением, – дурной тон. Ну и – главное – очевидно же, что стихотворения Крис Айвер до смерти кого-то напоминают. Уж не стародавние ли стихи Али Кудряшовой:

Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать.

Скоро каникулы, восемь лет, в августе будет девять…

Вот и можно было бы поговорить об этом всем. Но на разговор рассчитывать не приходится. Потому что – судьи кто? Поэтов и критиков среди них нет, потому что их все равно никто не знает. Рэпер ST приглашает в жюри разных медийных персонажей. Ну, ладно бы еще Семен Слепаков, который так изящно стебался, что даже я поняла. На следующую передачу заявлена королева добросовестного китча Сола Монова. А дальше пойдет по нисходящей – представительница недобросовестного китча Ах Астахова, заявившая однажды в эфире радио КП, что раз поэта Икс не покупают, значит, у поэта Икс что-то не так с лицом. И, наконец, Ольга Серябкина.

О том, что дама из группы «Серебро» – поэт, – широкая общественность узнала из интервью Макса Фадеева в передаче Дудя. Шедевр Серябкиной можно услышать в исполнении певца Олега Майами:

Ты оставь это для других,

И в руках от удара боль,

Ты опять светишь для чужих,

Но мне все равно.

Кто-то мне возразит, что любое шоу о поэзии – это уже хорошо, ибо популяризирует, а мне так кажется, что совсем нехорошо.

Хотите знакомить с новыми поэтами – приглашайте интересных поэтов, умеющих писать. Хотите шоу о стихах – приглашайте хотя бы одного эксперта в данной области.

Не я придумала, что любому виду искусства нужны иерархия и авторитеты, как бы пафосно это ни звучало. И больше всего эти авторитеты нужны поэзии. Есть на эту тему стихотворение «Последний поэт» у Баратынского. Смысл его в том, что, когда поэт остался один и принялся воспевать красоты окружающей среды, без должной иерархии у него все пошло прахом. В конце концов поэт решил совершить единственный поэтический жест – пойти и утопиться, но даже вода его не приняла.

Сейчас ни для кого уже не секрет, что с нашей попсой произошло что-то плохое, и попса загнулась. Произошло это вследствие крушения иерархии, когда за деньги на сцену стали выпускать певичек типа Салтыковой. Хотя, скажем, я еще помню, сто лет назад было крутое шоу «Акулы пера», где в роли экспертов сидели не такие же певички, а профессиональные музыкальные журналисты. И, скажем, малоизвестный критик Сергей Соседов еще мог позволить себе сказать очень популярной Салтыковой, что у нее нет голоса, и даже назвать шваброй, что было грубо, но справедливо.

Сейчас попытки уничтожить поэзию происходят куда более беззастенчиво.

Помню, как несколько лет назад в Риге проводили концерты русских поэтов. Билеты на представительницу китча Веру Полозкову стоили чуть ли не вдвое дороже билета на концерт тогда еще живого Евтушенко и в полтора раза дороже Дмитрия Быкова. Получается, Вера Полозкова – поэт, а остальные… как в том хармсовском анекдоте, и отныне это решает непонятно кто или фактор продаж.

По иронии судьбы с началом нового шоу о стихах «Журнальный зал» перестал обновляться – а это было особое место в Интернете, где появлялись толстожурнальные публикации. Сейчас, наверное, уже бессмысленно говорить, что публикация в толстом журнале считалась признанием профессионального сообщества, а толстожурнальные авторы были некими хранителями эталона.

Дмитрий Воденников

О «плохих» стихах Лидии Чуковской и поступке женщины с раком четвертой стадии

Однажды Чуковской передали мнение Межирова о ее стихах. «В них нету звука».

Чуковская не обиделась.

«Я – не поэт, это правда», – записала она в дневнике. Потом и в даре прозаика себе отказала. «Я – что-то другое, по-видимому, к искусству отношения не имеющее»[73].

Среди людей, гордящихся своим словом (и по праву), быть таким человеком – доблесть и сложность. Еще большая сложность – сказать про себя же: «На плохого читателя, т. е. читателя не специалиста, мои стихи всегда имели действие и будут иметь. Если бы сейчас я выпустила книжку стихов в Самиздате – она имела бы успех и распространение среди людей, плохо разбирающихся в поэзии».

И все равно их писала.

Это как инициация. Однажды ее пройдя – ты навсегда останешься воином или охотником. Пусть даже плохим.

Как мы навсегда останемся школьниками, хотя пора уже в гроб ложиться. Мы все помним это: ряды голов и плеч, мы в большом зале или перед школой, в сентябрьском первом дне, первая школьная линейка, где-то на возвышении директор, как правило, директриса (как богиня).

Так мы навсегда останемся пишущими – даже если перестанем писать.

Чуковская не могла перестать писать стихи, даже зная, что все их считают плохими.

…Всегда со мной

Моя бессонница, моя тревога,

Мой труд – и дом и вечная дорога,

Сквозь шумный мир, смиренный тишиной

Мир отпустил, мир отступил немного,

И есть и нет. Тень ветра у порога.

Иль смутный «чижик пыжик» за стеной.

Этот «чижик пыжик» почти Ходасевич. А само стихотворение помечено 1960 годом.

Уйти от этого – от бессонницы, тревоги и труда – не удастся. Это как в армии. Или, не дай бог, как в тюрьме. Стихи и есть армия и тюрьма. Добровольный ритуал.

Раскачивающийся ритм, вечный «чижик пыжик», обряд. Который если и не должен ввести человека в транс (хотя и это должен: сам поэт туда впадает, рифмуя – ой с – ой), то все равно показать: вот он, твой переход на следующую ступень. Стихи – это всегда следующая ступень, даже если вдруг оказывается, что ступеньки стали складываться и ползут под металлические неострые зубья: выяснилось, ты ехал на эскалаторе.

Неслучайно стихи многие люди читают занудным голосом. Так и жрецы читают свои мантры. Стихи – это магия. Даже если это магия волшебника-неудачника.

…Недавно я прочел где-то в Сети историю. В американском маленьком городке до сих пор живет немолодая женщина. Ей где-то под шестьдесят, дети давно выросли, с мужем она разошлась, и вот на одном дежурном обследовании врач определяет у нее неожиданный рак четвертой степени. В принципе, можно было попробовать химию, но надежд на хороший исход мало, остался один год. (Даже собирается консилиум – и все равно объявляют: четвертая стадия.)

И тогда женщина совершает странное.

Она возвращается от врачей домой, звонит детям и говорит: «Я никогда нигде не была, кроме Мексики и Канады. Мучать себя химией я не буду. Я продам дом и уеду в путешествие». Дети, понятно, возмущены, но она все равно поступает по-своему.

Она уезжает в Европу, живет в Риме, в Венеции – где захотелось. И везде тратит свои деньги, полученные за дом.

Но через полгода с удивлением замечает, что ее здоровье совсем не ухудшилось.

Тогда она возвращается на родину, поселяется у подруги (дом-то продан), идет к врачу – и тут выясняется, что никакого рака нет.

Ошиблись в диагнозе: то, что приняли за новообразование, – это зарубцевавшиеся очаги воспаления. То есть она больна, но не терминальной стадией рака, а вполне излечимо. Я не знаю, придумана эта история или реально была – но она потрясающая.

Жизнь разрушена, с детьми ссора, в памяти – ненужные и неприятные теперь картинки Рима и Венеции.

И вот наступило молчанье.

И снова рекой потекло,

Как будто второе дыханье,

От рук твоих это тепло.

Отдать им грехи и потери

И слезы ночные отдать?

Но юности нет, чтобы верить.

И жалости нет, чтобы лгать.

Это опять Чуковская.

Что бы, интересно, могла сказать на все это Лидия Корнеевна, если бы эту историю узнала? Что жалости нет, чтобы лгать? Что каждая жизнь заканчивается у разбитого корыта? Что каждый имеет право попрощаться со своей жизнью, даже если она потом не кончится?

…В 1976 году Чуковская записала (умерла она в 1996-м, а за два года до записи была исключена из Союза писателей):

У меня нет способности чувствовать старость. Я много в жизни болела, помирала и снова оживала; вот я и чувствую: болит сердце? не болит сердце? а старость? Во-первых, мне кажется, возраст – вещь постоянная (у каждого человека – свой); во-вторых, я не умею почувствовать старость как утрату, всего лишь как утрату чего-то, не как приобретенье. Затем, старость ведь гораздо крепче, защищеннее молодости и детства; в детстве-то мы уж совсем беззащитны. В молодости обиды непереносимы; в старости, мне кажется, я любую обиду могу перенести, не разрушась, и дурно будет тем, кто меня обидит, а не мне. В детстве же и в молодости я от любого ветерка валилась с ног. Привычка, что ли, вырабатывается выстаивать – как, например, не плакать? В детстве и юности я была ужасная плакса. И потом, ведь к старости наконец понимаешь, кто ты: рубанок, молоток ли, гвоздь. А в молодости ничего о себе не знаешь…

Кстати, чем она себя в старости воспринимала? Рубанком, гвоздем, молотком? Доской? (Так никогда и не увидевшей Венеции.)

Максим Алпатов

О новой поэтической рубрике на портале «Афиша Daily» и разговоре о стихах с забыванием про поэзию

Два года назад в журнале «НЛО» вышла статья Евгении Вежлян «Современная поэзия и „проблема“ ее нечтения» [74]. Название лукавит – работа посвящена как раз таки чтению: причинам, по которым интересуются поэзией, особенностями «читательских биографий» людей из разных поколений и самому процессу восприятия. Слово «проблема» оказалось в кавычках, ведь «в терминах отклонения от нормы, беспокойства, кризиса» о чтении поэзии говорит в основном литературное сообщество. Но чей бы это ни был «кризис», наконец-то найден способ его преодолеть.

С тем, вокруг чего бились поэты, филологи и социологи, играючи разобрались журналисты. В апреле прошлого года портал «Афиша Daily» запустил рубрику, в которой поэты сами рассказывают, «как, где и зачем они пишут стихи». Все гениальное – просто: если элемент познания в процессе чтения – последнее препятствие на пути к культурному экстазу, то его и надо устранять. «Процесс создания стихов часто кажется чем-то средним между магией и случайностью»[75] – многое понятно уже из этого вреза к публикации. Читатель – всего лишь ребенок, заблудившийся в музее словесного иллюзионизма. Но добрые люди отведут, куда нужно, и успокоят – за вас уже все прочитали, бояться нечего.

В пяти выпусках рубрики поучаствовал двадцать один поэт. Все – очень разные, но благодаря самодовольному формату высказывания их интонации сливаются в одну: «Это стихотворение драматургически, структурно и геометрически там центральное: оно самое большое и наполненное смыслом» (Виктор Перельман) [76]; «В этом цикле есть тексты более сильные и более слабые, но я решил, что даже те, которые недотягивают до какого-то уровня, пусть остаются там» (Александр Самойлов) [77]; «Я счастлив, когда пишу, и не враг себе, чтобы этого счастья избегать. Не наказываю себя запретом. <…> Не публиковался бы, если бы не стремился к маме как к примеру для подражания, а она щедрый человек» (Вадик Королев) [78]. То есть читателя берегут не только от необходимости понимать текст, но и от потребности самостоятельно судить о его качестве.

Редакция «Афиша Daily» явно обращается к тем, кому процесс написания стихов кажется сакральным, – отсюда загадочный шепот про «магию и случайность». В авторских комментариях не оказалось ничего по-настоящему болезненного и сокровенного, что не было бы видно из текста, – но материал подается так, будто без них и жить нельзя. Работа ведется сразу с двумя целевыми группами: одни поймут стихотворение Линор Горалик «Смерть – девочка в платке аляповатом…», другие – ее же пересказ: «Наша смертность завораживает меня как единственный универсальный для всех духовный опыт; понятно, что есть и обычный страх за себя и за близких, и боль от потери тех, кто ушел, – но вот это понимание, что у каждого из нас при любой разнице судеб есть как минимум одно общее переживание, – для меня бесценно»[79].

Рядом с комментариями, объясняющими весь текст разом, особенно эффектно смотрится авторский анализ отдельных метафор и образов: «Я думаю, что моя мать сама превратилась в дерево, – поэтому там в конце просьба „расслоить ее“. Недавно я поняла, что тут может быть аналогия с вагиной, но вообще это просто про проникновение в тело, внутри которого уже нет органов и крови, а есть „березовая влага, осиновая смола“» (Оксана Васякина) [80]. Процесс создания стихотворения точно не спугнет читателя таинственностью, когда так напоминает сборку мебели: 1) расслоите метафору; 2) приложите аналогию; 3) закрепите при помощи смолы. Инструкция нужна обязательно: вдруг кто-то, не дай бог, соберет что-нибудь свое.

Рассуждения авторов о природе поэзии запутывают еще больше: истину предлагается искать где-то между тезисом Линор Горалик об «универсальном духовном опыте» и суровым приговором Андрея Егорова: «Опыт не нужен для творчества (курсив А. Е. – Прим. ред.). Скажу больше – вреден. Это костыль для тех, у кого нет воображения»[81]. Опубликованные по отдельности, эти реплики, может, и смотрелись бы уместно (как формулы авторского мировоззрения), но в составе дайджеста выглядят так, словно написаны ради максимального разнообразия мнений.

Единственный из опрошенных «Афишей» поэтов, у кого возникли вопросы к формату рубрики, – Алексей Цветков: «Я принципиально не комментирую свои стихи, потому что тогда не имеет смысла их писать. <…> Если бы я мог что-то еще сказать об этом, я бы включил это в текст»[82]. Правда, немного смущает, что на такую простую мысль потрачено три абзаца и они размещены под стихотворением – то есть комментарий все равно состоялся.

Понятно, почему рубрика получилась именно такой, ведь для журналистов нет никакой поэзии: есть лишь тексты и те, кто их пишет. Подумаешь, разница: брать комментарий у автора по поводу стихотворения или у режиссера по поводу фильма. Так и для обозревателей нет никакой литературы – только книги, которые недавно вышли, существующие сами по себе. По логике масс-медиа любой язык (поэтический, кинематографический и так далее) подчиняется риторике «культуры вообще» и собственной волей не обладает.

Как же поэты согласились в этом участвовать? Тут надо вспомнить о разговоре «в терминах беспокойства и кризиса». Литературное сообщество так сильно озадачено необходимостью спасения поэзии, что не выбирает средства – хотя сомнительные методы просвещения делают его бессмысленным. Читателей воображают детьми, которым надо все разжевать, – но в чем ценность переваренной поэзии?

Нет понимания, как популяризировать поэзию – потому что никто не может сформулировать зачем. Как заметила Ирина Роднянская в ходе круглого стола «Поэзия ХХI века: жизнь без читателя?», для начала неплохо бы уточнить, «что нас в первую очередь беспокоит: то, что многообразная и талантливая поэзия, не находя должного читательского отклика, оказывается в страдательном положении, или то, что читательская аудитория несет урон, лишаясь этого изрядного богатства»[83]. Кажется, поэты просто путают личные тревоги и сомнения со «страдательным положением» всей поэзии, травму аудитории «Афишы» видят в том, что она еще не знакома с их стихотворениями, а должный уровень отклика обеспечивают собственными комментариями.

Как-то ушло на задний план, что у читателей могут быть свои тревоги и сомнения по поводу стихов, а вопрос «Как это написано?» – вообще не главный. Познавательная рубрика «Афишы» имитирует диалог с людьми за пределами литературного сообщества, но предмет диалога больше интересен тем, кто внутри. И авторские комментарии о «магии создания текста» фактически говорят о стихах, забывая про поэзию, игнорируя волшебство эмпатии, возможность посмотреть на мир другими глазами и подумать на другом языке, словом, всю магию после создания текста.

Евгения Коробкова

О том, как мычат на рэперском русском[84]

«Все, что нам нужно, – кекс, компотики, кекс, компотики». Так пел вчера казахстанский рэпер Бахтияр Мамедов, он же Jah Khalib на недавнем концерте в Москве. «Кексом» и «компотиками» он заменил слова «секс» и «наркотики». Но мог бы и не менять. Потому что я уже давно не различаю в песнях слова и давно не понимаю, на каком языке поют современные исполнители. Особенно рэперы.

Наши филологи страдают по разным поводам. То по поводу того, что в русский много заимствований проникает. То по поводу того, что в соцсетях переписываются не буквами, а пикчами. А по поводу звучания нашего языка почему-то никто особо не беспокоится. А жаль. Что-то наш великий и свободный приобретает какие-то нерусские интонации. Становится бубняще-стеснительным, нечленораздельным. Новую манеру произношения задают современные хиты. Если не знать, что поют по-русски, ни за что не догадаешься. Будто одновременно в нос, через одно место и толстый слой трусов.

Возьмем рэпера Басту. Он отменяет в языке ударную гласную «а». Везде, где нужно петь «а», он поет «о». Здоровенный мужик, в бороде, а поет так: «Пожелай мне удачи, Момо, Момо, как лучик света».

Ну, допустим, окончания у нас всегда глотали, но теперь проглатываются уже не окончания, а предпоследняя гласная окончания:

«Покажи мне, детка, Калифорню, я это навсегда запомню», – так канючит рэпер Элджей, у которого не только «с глазами что-то не так», но и с дикцией не так. Он всю песню булькает, а потом вдруг вспоминает про Калифорню.

(Позволю себе лирическое отступление. Песня еще показательна с точки зрения распределения гендерных ролей. Ладно бы мужик пел «я покажу тебе Калифорню», а то ведь просит, чтобы его, убогого, баба свозила показать эту самую Калифорню. Видимо, расчет на то, что тетки – существа жалостливые, обычного мужика в Калифорнию вряд ли свозят, а того, кто даже говорить нормально не умеет, пожалуй что и возьмут.)

Исчезают согласные на конце слов. Не знаю, как вас, а нас на хоре еще заставляли четко произносить согласные. Теперь вроде и не надо согласных.

Не к ночи помянутый Баста поет «темнаяно» вместо «темная ночь», а Джа Калиб в популярном хите, несущемся изо всех утюгов, поет «контрО» вместо «контроль».

Пока Баста отменяет ударную «а», казахстанский исполнитель Скриптонит отменил ударную «е». Вместо нее повсюду «и»: «Здись собрались вси, кого я любИл… но дом не опустИл».

Со Скриптонитом отдельная песня.

«О если б мычанием протяжным сказаться душе можно было», – писал в позапрошлом веке поэт Дмитрий Минаев. Стало можно и мычанием протяжным. У Скриптонита вообще неважно, о чем поется, потому что ни одного слова не понятно, кроме протяжного мычания и местами отчетливого «сучки».

В условиях плохой дикции совершенно незамеченными в тексты вписываются всякие маты и полуматы. Как, например, у белоруса Леонида Вакальчука в хите, где на протяжении всей композиции можно разобрать только «банда», «панда» и «гепарда». Или у певицы Гречки. Что произносит Гречка вместо согласных – вопрос к орофоэпистам. Когда слушала ее песню «Золотой марафон», сильно удивлялась фразе «болты в глазах как огурцы, ночью и днем». Думала, надо же, какой интересный образ. Потом оказалось, что это никакой не образ интересный, а дикция интересная. Поет она не «как огурцы», а «отходосЫ».

Про то, что в современных песнях не приветствуются слова больше двух слогов и то, что длинные слова рубятся как угодно, – даже говорить не буду. Можно догадываться и удивляться, что означает фраза «Как много разных лес при виде котлет бросали подруг».

Вообще, мода на неправильное произношение не вчера появилась. Из советских исполнителей такой фишкой промышляли Эдита и Лайма Станиславовны, подчеркивая свою инаковость. А по-честному, хуже всех с русским было у Тыниса Мяги и грузинского ансамбля «Орэра», поэтому они тоже пели с акцентом. Но даже плохо говорящие по-русски старались приблизиться к русскоязычному звучанию и избегали каши во рту.

В 90-х граждан с акцентом сменили певцы с «фефектом фикции», неспособные, например, произносить мягкие шипящие. «Ясный мой свет, ты написы мне». Потом появился певец Шура без двух передних зубов. Что он пел, вообще никому не ведомо, но композиторы были в восторге. Известно, что русский язык труден для сложения песен, поскольку имеет только оральный резонанс. А Шура без двух передних зубов сумел «запеть на русском, как на английском».

Продолжила эксперименты над звуком Кэти Топурия, совместившая в одном и акцент, и заложенность носа, так, что фраза «невозможно рассказать вам историю мою» в исполнении Кэти звучала как «дебазбожда разгыза. Выбысториюба Ю»!

Министр культуры Мединский недавно хвастался, якобы доказал сыну, что Маяковский был первым рэпером.

Но если говорить о настоящем рэперском звуке, то первым рэпером был не Маяковский, а Борис Николаевич Ельцин. Термин «ельцин-флоу» сегодня официально применяется как обозначение определенной интонации некоторых рэперов.

У меня соседка столетняя говорит: «Я боюсь на улицу выходить. Москва так меняется, что каждый раз за хлебом – как в новом городе оказываюсь. Боюсь заблудиться».

Я человек мнительный, как моя соседка, и тоже боюсь. Вдруг однажды выйду на улицу и никого не пойму, потому что там на рэперском русском теперь мычат.

Дмитрий Воденников

О встрече с Ольгой Седаковой и мгновенном алкоголизме

Встретились на днях на приеме в греческом посольстве с Ольгой Седаковой.

Я не очень люблю эти посиделки, точнее «стояния», но Седаковой обрадовался.

Пока нас не позвали в зал, где сиял греческий фуршет, мы нашли, где сесть, сели, и я говорю:

– Смотрел ваш выпуск у Солодникова. Почему вас Венедикт Ерофеев называл «полоумной поэтессой»? Вы же совсем не полоумная.

– Ну вот была у него в поэме такая фраза: «Потом пришел Боря С. с какой-то полоумной поэтессой». Наверное, потому что все время умничала.

Я потом нашел уже дома, в одном интервью Седакова рассказывала: «Через много лет я его спросила: «Почему ты меня назвал «полоумной»?» – а он сказал: «Я ошибся наполовину».

…На меня повлияли в самом начале моего поэтического пути две женщины. Это Седакова и Елена Шварц.

Я даже перевез из родительской квартиры в свою собственную, уже в тридцать лет, всего несколько современных поэтических книг. Одной из них была книга, изданная «Гнозисом», – седаковская, без названия: просто «Стихи». Год издания – 1994. Там были среди остального «Стелы и надписи», а также любимое мной «Китайское путешествие». Я знаю, откуда рос мой «Репейник». Он тоже кому-то казался полоумным. Правда, не умничающим. Да и как репейник может начать умничать? Это же растение.

Мальчик, старик и собака. Может быть, это надгробье

женщины или старухи.

Откуда нам знать,

кем человек отразится, глядя в глубокую воду,

гладкую, как алебастр?

Может, и так:

мальчик, собака, старик.

Мальчик особенно грустен.

Это из стихотворения Седаковой. 1982 год. Я и есть этот мальчик: еще учусь в школе. Имя Седаковой я узнаю только лет через двенадцать. А еще через 25 лет в греческом посольстве, сказав, что видел ее в программе Солодникова, спрошу, как часто, некстати:

– Почему там, в программе, так много глубокомысленных, не ваших, пауз?

Седакова улыбнулась:

– Разговор же всегда в паузах.

– Для эха? – хотелось мне спросить, но я передумал.

– Я провинился, отец, но уже никогда не исправлюсь.

– Что же, – старик говорит, – я прощаю, но ты не

услышишь.

Здесь хорошо.

– Здесь хорошо?..

– Здесь хорошо?.. —

в коридорах

эхо является.

Седакова однажды (не мне) рассказывала, что Веничка Ерофеев часто говорил, что его пьянство носит символический характер.

«…каждый упивается своим – кто водкой, кто чем-то еще… Неизвестно, кто пьянее. Для него было важно, чтобы алкогольный сюжет не понимали слишком буквально. В реальности дело было сложнее, у него была и наследственная предрасположенность. Отец Венички был алкоголиком, брат… В юности он не прикасался к спиртному. Все случилось вдруг. Передаю его рассказ. Поступив в МГУ, в Москве, бредя по какой-то улице, он увидел в витрине водку. Зашел, купил четвертинку и пачку «Беломора». Выпил, закурил – и больше, как он говорил, этого не кончал. Наверное, врачи могут это описать как мгновенный алкоголизм»[85].

Как это хорошо. Мгновенный алкоголизм. Как мгновенное стихотворение. (На самом деле ни в алкоголизме, ни в стихотворениях ничего хорошего нет – не делайте так, дети. Но это «без пауз» мне нравится. Не надо больших интервалов: пусть стишок идет за стишком. Веточка за веточкой. След в след. Собака за мальчиком, мальчик за стариком.)

Читал ли Венедикт Ерофеев Ольге Седаковой свои «Петушки», пока их писал? Нет. Он закончил текст очень быстро, к концу года, и у всех приятелей оказалась эта тетрадка.

В курилке университета они ее читали. Всего и был один экземпляр. Написанная от руки книга. В общей тетради в 48 листов.

Такая маленькая? (Как-то я себе поэму, когда читал, представлял больше. Неужели она вся поместилась в тетради из 48 листов? Или я читал с паузами?)

– Вот, ты звал, я пришел.

Здравствуй, отец, у нас перестроили спальни.

Мама скучает. – Сын мой, поздний, единственный, слушай,

я говорю на прощанье: всегда соблюдай благородство,

это лучшее дело живущих…

– Мама велела сказать…

– Будешь ты счастлив.

– Когда?

– Всегда.

– Это горько.

– Что поделаешь,

так нам положено.

Молча собака глядит

на беседу: глаза этой белой воды,

этой картины —

«мальчик, собака, старик».

Когда нас позвали в зал, там стоял длинный стол, а на нем много-много закусок.

Я взял одну и съел. «Она с мясом? – спросила Ольга Седакова. – Просто я не ем мясо».

Я взял вторую (через паузу) и отломил половину:

– Теперь никогда не поймешь: что с чем. Но мне кажется, эта – все-таки с мясом.

Санджар Янышев

О выражении «вот это вот всё» как средстве поэзии

Потому что искусство поэзии требует слов – в стихах чрезвычайно важен их выбор. Почему поэт какое-то слово не вспомнит ни при каких обстоятельствах, а какое-то до дыр затреплет, не особо задумываясь над его смыслом, – и то, и другое предельно значимо.

Вот, кстати, автор цитаты из первой моей реплики любил в повседневной речи низать «и т. д.»: «…и так далее, и так далее, и так далее…». Зачем нам тут, в разговоре о стихах, нужна эта «повседневная речь»? Потому что современная русская поэзия – это бесконечный процесс оповседневнивания высокого, точнее, производства поэтических смыслов из материи, традиционно изготовляемой для прозы, которая, как мы помним, требует «болтовни». И вот поэт «болтает», вроде как забалтывая реальность, а на деле, случается, выбалтывает ее всю – со всем тем, что сию минуту видит, чувствует, вспоминает, не брезгуя выражениями, подчеркивающими ее, реальности, предельную неиллюзорность, посюсторонность. Примеров такого безудержного говорения полно; за них поэтов любят, за них же и линчуют. Меня сейчас интересуют средства.

Слыхали выражение: «вот это вот всё»?

«Теперь все предпочитают нежнятинку: розовые волосы, кружевные воротнички, рюкзаки-медвежата, вот это вот всё» (Дария Кошка, курсив мой). «Петров замер, пробуя сформулировать какую-нибудь интересную шутку, связанную с тем, что аптекарша с лицом строгого, но справедливого советского педагога начальной школы приняла его за наркомана. Одновременно с этим Петров понял, что его вообще очень часто принимают за наркомана; видимо, какой-то нездоровый образ жизни, который Петров вел, ковыряясь под машинами, как-то отражался на его внешнем виде. Шутка должна была обыгрывать именно вот это вот всё» (Алексей Сальников, курсив снова мой). «…а потом решил путешествовать, потому что надо путешествовать, пока молодой, потом будет работа, взрослая жизнь, вот это вот всё, ну ты понимаешь» (Вадим Левенталь, курсив не мой).

Возможно, под видом «вот этого всего» к нам просочилось английское and all that jazz (или all this stuff). Хотя наше выражение кажется если не более энергичным, то более экспрессивным.

О чем оно? Во-первых, его ни в коем случае нельзя смешивать с этими вот всеми «и т. д.», «и все такое», характеризующими скорее говорящего, нежели то, о чем он говорит. Во-вторых, путать его с «вот это», «вот это вот» и «вот это самое» тоже не следует. «Вот это вот всё» – выражение сравнительно недавнее: лет десять ему, быть может, пятнадцать. Однажды впитав нечто новое, язык дает этому новому «обратную силу»: носителям начинает казаться, что ничего нового тут нет, что «так говорили еще во времена моего детства».

В «Журнальном зале» всего шесть или семь ссылок, содержащих наше выражение; самая ранняя за 2005 год. Какое заключение можно сделать на основе их анализа? «Вот это вот всё» писатели-прозаики чаще всего используют в качестве яркой краски с оттенком пренебрежения в адрес окрашиваемых явлений/предметов. Полагаю, впрочем, что в сходном значении им пользуются и люди более мирных профессий. Не нам, скромным словесникам, задавать здесь тон – мы можем (вернее, обязаны) чутко улавливать перемены, служить сверхточными эхолотами; язык, как известно, язычит себя «сам», будучи безусловным инстинктом нашей природы.

Еще пара примеров.

«…а потом проблемы начинают накапливаться, дальше – претензии, замыкание в себе, „я не могу тебя видеть“, вот это вот всё» (Линор Горалик).

«Это ж, б****, я не знаю, кем вообще надо быть… А вот и я тебе про то! Кто-то умный у них там, на самом верху, посчитал: хватит нам во всех шахтах регрессы платить – за артрит, за суставы, за вот это вот всё» (Сергей Самсонов).

Значение здесь такое же, как и в приведенных выше примерах: сперва ряд нелицеприятных для говорящего субъекта явлений, потом в качестве резюме – выплеск: «вот это вот всё» («ну, вы поняли»). Кажется, смысл – пресловутый модус – окончательно утрясен… Но не тут-то было.

В стихах современных поэтов смысл нашего выражения все еще зыбок. Как никто другой, «вот это вот всё» любит Дмитрий Данилов.

Вот, скажем, финал одного из последних на сегодняшний день текстов «Человеческое проклятие»:

Непонятно

Как мог я

Человек, образ и подобие

Божие

Устроить себе

Такой кошмар

Как я мог

Сделать себе

Вот это вот всё

Как я мог.

Тут наше выражение дано в полном соответствии с устоявшимся значением. Идем дальше.

Можно зайти, например, в «Пятерочку»

И купить, например, бутылку виски

Или, как некоторые говорят

«Чего-нибудь вкусненького»

Какое дикое выражение

Чего-нибудь вкусненького

Прямо блевать хочется

Но – да, чего-нибудь вкусненького

Купить вот это вот всё

(«Окаянные дни»)

В этом тексте среди перечисляемых предметов, о которых грезит лирический герой, есть «дикое выражение» и связанный с ним окрашенный в известные цвета глагол «блевать»; однако отношение к потенциальным покупкам, скажем так, амбивалентно. Потому что и виски, и «что-нибудь вкусненькое» – это все-таки то, что герою потребно и лакомо – несмотря на.

В следующем же примере «вот это вот всё» охватывает и вовсе нейтральные материи:

Я услышал его песню

Хлеб да вода

И она вот как раз такая

Неуловимая

Непонятно, чем воздействующая

Про Реальность

И про Ее невозможность

И про какие-то

Простые вещи

И вообще, про вот это вот всё

(«Черный Лукич»)

Простые вещи (хочется по-тарковски продолжить «таз, кувшин…»): «хлеб», «вода, «Реальность» (читай – Бог, потому и с заглавной буквы), и даже ее (Его) «невозможность» – отношение автора ко «всему этому» никак не назовешь пренебрежительным. Примеров подобного отношения, скорее окрашенного теплотой, нежели отрицанием, у Данилова хватает (найдите, навскидку, стихотворение «Мастер игры на балалайке»).

А вот пример не из Данилова: недавнее стихотворение тонкого и чуткого поэта Андрея Гришаева:

Ах, сладкий вкус ухи,

Литература,

Дыханье выпившего отца,

Искры огня,

Расслабленные нервы,

Вот это всё.

(«Лес был непробиваемо серьезен…»)

Наше выражение тут слегка редуцировано (лишено второго «вот»), но это оно, то самое, правда, снова, как в случае Данилова, итожащее нечто теплое, родное, близкое автору до боли.

Выводы – пока – делать не буду. Язык продолжается.

Дмитрий Воденников

О том, как ушли и вернулись стихи

«Поэзия – это исповедь водного животного, которое живет на суше, а хотело бы в воздухе».

Так сказал Карл Сэндберг.

Карл Сэндберг в детстве и юности тяжело работал, и в мастерских, и на ферме. Ни на водное, ни на воздушное существо он не был похож, хотя и прожил жизнь, да, на суше.

Но если исходить из этого определения, то получается, что сам поэт – это полубобр, полувыдра или вообще древний тиктаалик, который хочет летать, как сова или птеродактиль.

В воспоминаниях Надежды Яковлевны Мандельштам был рассказ про их путешествие с ОМ в Армению. «Главная дружба ожидала нас в Тифлисе. В гостиницу к нам пришел Егише Чаренц. <…> Мандельштам прочел Чаренцу первые стихи об Армении – он их тогда только начал сочинять. Чаренц выслушал и сказал: „Из вас, кажется, лезет книга“».

Это самое сильное, что может случиться с поэтом, который замолчал (почему? как? «а вы попробуйте! все же пишут, зачем же вы бросили стихи?» – как будто стихи можно бросить, это они тебя бросят, малыш).

Момент, когда стихи тебя простили. Когда вернулись.

«Я что, за вами плохо ухаживал? Я вас не холил, не лелеял? Не вытягивал из клокочущей тьмы?» – говоришь ты, как анти-Федора из «Федориного горя», потому что ты-то как раз ухаживал, лелеял и вытягивал.

Но стихам все равно. Отвернулись от тебя, гуськом ушли.

Ты никогда не забудешь спину последнего.

– Это очень легко проверить, – говорю я самым простым

из всех своих голосов, самым простым на свете:

– Если где он и был, это дом, превратившийся в дым,

то он был только там, где сквозь сердце мое проходил,

через бывшее сердце мое – серый ветер и розовый ветер.

Вот на этом как раз все и закончилось. Десять лет назад.

Больше они не приходили.

Хотя.

Вообще без них лучше.

Я прожил самые яркие мои десять лет. Полные любовных (очень важных для меня, а не так – в промельк электрички) историй, путешествий, вполне себе сносной маленькой славы (это тоже удивительно: когда ты становишься мертвым, к тебе то, чего тебе так хотелось, и приходит), вообще часто был счастлив.

Но про того же Мандельштама Надежда Яковлевна говорила, что, так уж случилось, когда стихи от него ушли, он не стал менее интересным собеседником, менее ярким человеком, его ум не стал тусклей, а тело менее желанным. Но что-то погасло вокруг него, какой-то добавочный (а может, это был основной?) смысл. Какое облако испарилось.

Наверное, он просто перестал быть водным животным, которое живет на суше, а хотело бы в воздухе. А стал просто ящерицей или бобром.

Ничего не пробивалось через чешуйки древней твари на спине, гумилевского воя в разросшихся хвощах не выходило.

А потом они вдруг пришли.

Вернулись.

С топотом, поддавшие, опасные, в темноте не различимые.

Господи, какое счастье сказал я. Посмотрев на мой разоренный (здравствуйте, Анна Андреевна) дом.

Посмотрел и стал его убирать. Я никогда так тщательно не убирал свою квартиру.

О премиях

Анна Жучкова

Об институте литературных премий

В XIX столетии, в век великой русской литературы, не было института литературных премий. Так, пара «грантов» за заслуги от Академии наук.

В СССР литературных премий было много: Сталинская, Ленинская, премия КГБ, премия Ленинского комсомола, Государственная. Лауреат премии на следующий день просыпался знаменитым: миллионные тиражи, передовицы, дачи/квартиры; одного лауреата Сталинской премии даже женой-балериной наградили, говорят, очень просил.

Сегодня премий не то что много, а очень много. Мелкие – без премиального фонда. Крупные разыгрывают одну-две писательские зарплаты в год – кому-то повезет, и год его труда будет оплачен, другие же снова останутся без гонорара. При этом мы уверены, что именно премии – моторчик литпроцесса. Боимся: не будет их – про литературу никто и не вспомнит.

Хотя дело обстоит ровным счетом наоборот. Премиальный институт литературу убивает. Точно так же как это делал институт премий в СССР. Регулируя литературную повестку, задавая идеологический курс, решая, что люди будут читать. Сегодня так же: вокруг премий строится идеологическая повестка, издательский бизнес и, главное, круг чтения огромной страны.

Премии определяют, что будет издаваться, покупаться, что станут читать в текущем году. И, так как победителями вроде бы разных премий становятся одни и те же книги, круг чтения стремительно сужается. А зачем вам литература, дорогие россияне? Зачем вам думать? Вот ваша пайка, две-три «главные» книжки в год. Они выйдут приличными тиражами, о них будет говорить пресса, их авторы представят русскую литературу за рубежом.

Качество книг-победителей? От нечитабельных (типа лауреата «НоС» предыдущего года книги Марии Степановой «Памяти памяти») до простеньких («Дни Савелия» Григория Служителя) и откровенно сделанных под целевую, преимущественно женскую, аудиторию (Яхина, Прилепин).

Верит ли публика, что это действительно лучшие книги? Не важно. Деваться-то некуда. Премия – единственный инфоповод. Лауреат премии – значимая литературная величина на текущий год. То, что через год о «лучшей» книге никто не вспомнит, – не важно.

Институт литературных премий подменил собой настоящую литературную жизнь, которая возможна лишь при живой и свободной критике.

Критика – кровь литпроцесса, объединяющая и насыщающая кислородом его органы. Великой литература XIX века была потому, что активной была ее критика. Идейные споры, дискуссии об эстетике, о практической пользе, блеск и ярость, переходы на личности – вот это вот все.

Когда главными в литературной жизни страны являются три-пять неизвестно как и по каким критериям выбранных книг – это странно. Когда голосование закрытое, как в «Большой книге», – это странно. Когда члены жюри на дебатах «НоС», болтая обо всем на свете, забывают объяснить, почему выбрали победителем «Нью-йоркский обход», – это странно. Как и то, что при наличии большого числа критиков настойчиво внедряется мысль, что критики у нас нет. Говорите тогда уж прямо: критика нам не нужна.

Критик не слуга сюзерену и не помощник писателю. Критика – творчество, как поэзия и проза. Критик стремится к идеалу, не руководствуясь ничем, кроме чувства внутренней правоты и художественного вкуса. Эстетический вкус – категория формируемая. Поэтому нужен критик-профессионал: филолог, литературовед, историк литературы, философ, искусствовед, психолог и социолог в одном лице.

Работа критика – не только анализ, но и вдохновение. Как работа поэта и писателя – не только вдохновение, но и анализ. Критика субъективна, оценочно-эмоциональна, метафорична и прежде всего свободна. Если критика свободно высказывается о литературном процессе, такой процесс невозможно контролировать и нельзя замолчать. А если «критики у нас нет», а есть только премии – то контролировать и замалчивать легко!

На самом деле хороших критиков у нас много, а вот институт критики отсутствует. За критические статьи не платят. Государственных или спонсорских предложений по развитию критики нет.

Нужен официальный институт литературной критики. Пора возвращать уважение к критику (не товароведу). Ибо только литературная критика, в отличие от книжной, говорит о литературе и видит литературный процесс целиком. И только благодаря ей литература сможет отрефлексировать сама себя, а читатель – увидеть, что русская литература существует.

Будущее страны зависит от живой и свободной литературы, которая, в свою очередь, зависит от живой и свободной критики. Ибо главная (и единственно возможная) национальная идея России – это духовное и культурное развитие каждого ее жителя.

Олег Кудрин

О симптоматичном обилии жестокости в романах «Русского Букера – 2017»[86]

Много уже написано о романах «Русского Букера – 2017». Но поскольку мой персональный шок в духе «Извините, а одному мне кажется, что…» так и не прошел, позволю и себе высказаться. Шорт-лист прошлого года таки да, удивил. Обилием жестокости, насилия и просто садизма. Да, именно садизма, правда не детсадовского, самоценного, а естественно вписанного в ткань повествования, но от того не менее жуткого. На садизме густо замешаны «Тайный год» Гиголашвили, «Номах» Малышева и «Заххок» Медведева. Это все – страшные книги. Однако «Тайный год» и «Номах» дополнительно жутки еще и тем, что ощущается авторское оправдание творимых ужасов некой высшей целью героев. В «Свидании с Квазимодо» Мелихова насилие, садизм – обязательная составляющая часть, предмет рассмотрения главной героини, судебного психиатра. И ее же печальный финал.

«Убить Бобрыкина. История одного убийства» прекрасна одним уж названием, в котором два однокоренных слова, первое и последнее, – все о том же. Да и под обложкой лиричность придавлена буллингом – детской жестокостью, школьным насилием с одной стороны и непрекращающимся материнским гнетом – с другой. Самым светлым, добрым оказывается «Голомяное пламя» Новикова. В нем «всего лишь» мерзости советского террора 20—30-х годов (к описанию которых, впрочем, большинство из нас давно притерпелось), а также мучительно врезающаяся в память сцена изнасилования «двумя большими уже парнями» младшего школьника.

Глупо и странно было бы тесно и напрямую связывать отмеченные качества шорт-листа отдельно взятой литературной премии с состоянием всего общества, его коллективного бессознательного. Но все же, все же… Есть в этом что-то пугающее, видится накопленный выплеск постимперских войн, засвеченных по периметру России по обе стороны от ее границы.

А еще есть ежедневные полит-ток-шоу на центральных каналах, где обещания ведущих, даваемые оппонентам, окарикатуриваемым либералам, – вывести на чистую воду, закатать под асфальт, расстрелять, – давно уже стали обыденностью. Более того – шутливыми рефренами, вызывающими аплодисменты в студии. Случаются, однако, и «зашквары», когда даже студия испуганно затихает (в связи с чем, признаться, шорт-лист РБ – 2017 мне и вспомнился).

«Вечер с Соловьевым» от 15 мая. Записной «либерал для битья» Борис Надеждин неаккуратно бросает: «Так что ж, меня расстрелять?» Сатановский (весело потирая руки): «Вешать!» Соловьев дает подачу: «Евгений Янович, вы же инженер-металлург!» Сатановский: «Именно! Вешать на балке крана»!» Соловьев (внимание, шутка!): «Есть же „огненная река!“» Сатановский (с неохотой признавая правоту оппонента): «Да. Так больнее…» Пауза, гробовая тишина в студии – страшно. Ведущий начал выкручиваться из неловкой ситуации, но мертвечиной потянуло. И воздух отравлен. Это недопустимо и непростительно. Но это приветствуемо и это есть…

Евгения Коробкова

О непрофессиональных итогах шорт-листа «Нацбеста», глупом скандале Анны Старобинец и Аглаи Топоровой[87]

Предвижу проклятия и анафему со стороны закоренелых феминисток. Но все равно хочу высказаться против засилья женщин в литературе. Я не против женщин в литературе в принципе. Но я за равноправие. Чтобы хотя бы и мужчин, и женщин было поровну.

К чему приводит бабье царствование – мы можем наблюдать на примере премерзкого спора между писательницей Анной Старобинец и критиком Аглаей Топоровой, случившегося по итогам объявления шорт-листа премии «Нацбест».

Есть известная шутка, что, мол, если две женщины встретятся, они рано или поздно будут рассказывать друг другу про то, как они рожали. Печально, но факт. Если женщины оказались в литературе, то рано или поздно они будут с умным видом вещать миру о том же самом.

10 апреля премия «Нацбест» огласила короткий список, который положил начало стыдобе. В список вошло произведение Анны Старобинец «Посмотри на него», написанное в жанре документальной прозы. На страницах своего произведения автор довольно подробно рассказывает о том, как делала аборт в Германии. Автор поднимает тему отношения к нерожденному ребенку в наших и в немецких клиниках. Не буду вдаваться в подробности, на мой взгляд, это был бы интересный репортаж, но на книгу, пусть даже нон-фикшн, работа не потянула.

Старик Хемингуэй написал о том же самом в суперкоротком рассказе-фразе «Продаю ботиночки детские, неношеные». Чтобы написать о самом страшном, японской поэтессе Тиени потребовались три строки:

Больше некому стало

Делать дырки в бумаге окон.

Но как холодно в доме!

(«Вспоминаю умершего ребенка»)

Попадание книги в шорт-лист вызвало недоумение со стороны критика и члена жюри премии Аглаи Топоровой. На страницах своего ФБ Топорова в резкой форме выразила свое фу выбором членов жюри.

«Мне физически, человечески, женски и т. д. омерзителен этот текст. И я реально имею право об этом написать. Моя дочь умерла в три года десять месяцев за пять часов», – отметила Топорова в посте.

Фейсбучане разделились на два лагеря и принялись осуждать. Сторонники Аглаи – осуждать Анну Старобинец за манипуляции с выкидышем. Фанаты Старобинец – обрушились на критика за бессердечие.

Фейсбучане интересовались, почему кто-то считает, будто целый ребенок ценнее выкидыша, и кто дал право Аглае называть эмбрион «фрагментом тела женщины».

Оскорбленная Старобинец написала ответный пост, в котором заявила о том, что ее обидели, не принесли извинений, поэтому на вручение премии она не поедет. Автор пустилась в долгие объяснения о том, про что она хотела сказать, и призвала критиков «не забывать, что она (книга) написана живым человеком про его реальную жизнь».

Если бы это не было так грустно, все было бы даже смешно и напоминало бы рассказ Зощенко «Больные», где больные чуть не подрались в очереди, выясняя, чья болезнь страшнее.

«…Милый ты мой, разве у тебя болезнь – грыжа. Это плюнуть и растереть – вот вся твоя болезнь. Ты не гляди, что у меня морда выпуклая. Я тем не менее очень больной», – говорил один «зощенковский» больной другому.

Но все это грустно, поскольку уровень дискурса явно свидетельствует не только о том, как далеки критик и писатель от литературы, но и о том, во что превращается литература под женским игом.

Дикостью и вопиющим непрофессионализмом выглядит попытка автора прикрыть недостатки произведения личным тяжелым положением. Помнится, еще в годину нашего обучения в Литературном институте авторов снимали с обсуждения, если те позволяли себе требовать снисхождения на том основании, что «все написанное – правда». Такая формулировка свидетельствовала о том, что написанное представляет собой не самостоятельное художественное произведение, а побочный продукт психотерапии.

Возглас критика «Я имею право об этом писать, у меня дочь умерла» говорит о том, что в споре женщин иерархия писателей и критиков выстраивается по принципу: круче тот, кто более несчастен. К сожалению, выдача литературных премий по принципу «кто несчастнее» давно стала трендом современного литературного процесса. В этом случае совершенно непонятно, почему Хокинг не получил нобелевку по литературе.

Ну, и самое главное – происходящее заставило задуматься о сострадании. Допустим, ты писатель, только что бил себя копытом в грудь, уверяя, что отстаиваешь интересы нерожденных детей и их родителей. И вдруг спускаешь всех собак на несчастную женщину, которая хотя и критик, но пишет о том, что потеряла маленького ребенка. После таких признаний даже ежу понятно, что перед тобой не критик, а просто травмированная тетка. И как можешь ты, писатель, посыпать ее дустом, спускать на нее свою недобрую фейсбучную паству, вновь перетягивать одеяло на себя, заявляя, как сильно тебя обидели?!

Неужели непонятно, что такие заявления и тебя, писателя, автоматически переводят в ранг обычной тетки?

На мой взгляд, после таких скандалов, да еще на глазах у изумленных читателей, организаторы любой литературной премии должны были отказаться и от критика, и от автора. Литература – это совсем не про вымогательство коллективной жалости к себе у народа. Особенно если у самих критиков и писателей этой жалости – ни на грош.

Игорь Савельев

О премии «Лицей» на фоне канувшего «Дебюта» и поколениях «молодых писателей»

Каждое поколение считает, что «молодая литература» началась с него. И само понятие «поколение» в задушевном значении «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» можно впервые применить к нему, а не к издерганным удавшимися или не удавшимися амбициями разобщенным старшим. В очередной раз я это послушал и уловил эту атмосферу практически «съезда победителей» на «профильном» круглом столе журнала «Знамя». Я не собирался на эту встречу в библиотеке Боголюбова, но, оказавшись в этот день в Москве, все же пришел посидеть где-нибудь на заднем ряду.

В последний год мне вообще удалось ненадолго войти в зал новой «молодой литературы» и посидеть на заднем ряду, чтобы понять, чем дышит это поколение и чем оно отличается от нас, дебютировавших в середине нулевых. Получив премию «Лицей», я не планировал это продолжать, но как-то так – слово за слово – получилось, что я побывал на нескольких форумах и семинарах, включая бывшие «Липки». Впечатления оказались богатые, и, конечно, было что сопоставить, вспоминая Липки настоящие (географически), семинары премии «Дебют» и много что еще из тех далеких времен.

Мы тоже считали, что «молодая литература» началась с нас. Но, кажется, на это были какие-то основания – хотя бы институционные. Все классические ныне формы бытования «молодой литературы», от форумов до премий, почти синхронно возникли в 2000–2001 годах. В какой-то давней статье или выступлении Валерия Пустовая мимоходом обронила что-то про «нефтяные деньги» как про возможное объяснение причин, и я сразу почувствовал: где-то здесь – рациональное зерно.

Новая «молодая литература», которая начинается в конце «десятых» (с такими же горящими глазами и шапкозакидательскими настроениями, с которыми когда-то выступали и мы), растет в других условиях. В том числе – экономических. Но, кстати, если «экономически» мы, «молодые писатели – 2005», были богаче, то «политически» богаче они, новые, нынешние. Внешним аккомпанементом наших выступлений с горящими глазами было сытое соглашательство, мода на аполитичность, нефтедолларовый цинизм и приспособленчество худшего пошиба. Их аккомпанемент совершенно иной, и Майя Кучерская не мимоходом отмечала в «Фейсбуке», когда проходило собеседование в ее магистратуру: «Мокрые каски омоновцев поблескивали под окнами. Наши студенты еще опишут все это в своих романах». Конечно, опишут. Для многих это и будет счастливой возможностью опереться на что-то существенное в начале пути. Наше поколение могло опереться в этом смысле только на студенистое безвременье в духе 70-х.

Об эстетической стороне говорить сложно: начинающий автор всегда больше изобретает велосипед, чем развивает традицию, но сейчас это меньше из-за моды на писательские школы. Их ругают, но, как к ним ни относись, сегодня «молодой писатель» более образован, потому что 10–15 лет назад «писательское» образование, представленное Литинститутом, казалось очень странным делом – с этим никто не хотел связываться. Писательские школы сегодня – это еще и про чтение, а может, и в первую очередь про чтение, и на этом фоне особенно заметно, что среди молодых писателей нулевых не было серьезного разговора про современную литературу, тем более – мировую. По крайней мере, системного знания – как «нормы поведения» – не было. Это было довольно варварское племя, которое чаще всего хотело читать только друг друга.

С точки зрения инфраструктуры сегодня, конечно, очень чувствуется сужение диапазона возможностей. Любопытное исследование было в «Дружбе народов»[88]: Евгений Абдуллаев чисто социологически сравнил контент толстых журналов 1997, 2009 и 2017 годов. С точки зрения открытости молодым авторам журналы вернулись в 1990-е. Средний возраст авторов прозаических публикаций к нулевым снизился с 52 до 35 лет, а к десятым вернулся на отметку 48 лет. Доля авторов до 30 лет в нулевые вырастала с 12 % до 24 %, но затем снова упала до 11 %.

Новую политику того же «Знамени», редакция которого раньше заявляла: нет, у нас не будет «резерваций» для молодых, а теперь выпускает молодежные номера, – я связываю с исчезновением такой эйджистской, поколенческой площадки, как журнал «Октябрь». Думаю, это происходит само, как в организме: с удалением селезенки ее функции берет на себя костный мозг. Значит, организм литературы переживает непростые времена.

То, что сегодня проекты поддержки молодой литературы стали более технологически заточенными, только высвечивает более суровые условия. Тот же «Лицей», взяв за основу модель «Дебюта», сделал ее более прикладной с точки зрения, например, издательских интересов. «Дебют» был прекрасен, в том числе своей максимально широкой ролью – например, ролью среды и «клуба» для авторов из регионов в эпоху до соцсетей; он был прекрасен и широтой диапазона возможностей, потому что авторы не ограничивались ни по жанрам (множество самых разных номинаций), ни по объемам, ни по новизне текстов… «Лицей», вводя целый ряд формальных правил, порой ставит неискушенных творцов в тупик – своими документами, подписями, рамками по объемам, сроками выхода и т. д. – но он играет по правилам издательского рынка. Он говорит издателям: если текст в шорте, то он технологически вам точно подходит. Это не горстка коротких рассказов, или гигантская эпопея, или роман, уже опубликованный в позапрошлом году. «Дебют» из-за этого не парился вообще, ставя единственной целью дать миллион «главному таланту».

Но боюсь, если мы вновь займемся сухой социологией, возьмем шорт-листы за три «лицеевских» года и отследим, что стало с каждым из текстов, то не увидим следов издательского ажиотажа. По крайней мере, в той степени, в которой он мог бы быть. И в какой он был бы, появись «Лицей» со своей технологической выверенностью даже не десять, а хотя бы пять лет тому назад.

Условия ужесточаются быстрее, чем инфраструктура литературы успевает под это подстраиваться.

Евгений Абдуллаев

Об особенностях дирижирования премией «Поэзия»

Чем скучнее литература, тем интереснее литературная жизнь. Теперь вот все бросились обсуждать длинный список «Поэзии». Я тоже было собрался. Потом, ознакомившись, передумал. Не то чтобы в списке совсем нет интересных имен и удачных стихотворений. Дело в другом.

Я не ностальгирую по предшественнице «Поэзии» – премии «Поэт». Да, «Поэт» был слишком предсказуем. Да, превратился в 2010-е в премию для «тех, кому за семьдесят»; на попытке переломить тенденцию – вручении ее 47-летнему Максиму Амелину – премия, как известно, и захлопнулась. «Поэзия», конечно, поинтереснее. И задумана так, что держит литсообщество в легком и приятном напряжении. В отличие от «Поэта», где все было рассчитано на нобилей и селебритей, в «Поэзии» золотая тучка может пролиться и на голову, еще не увенчанную никакими лаврами.

И секретарь премии, или, как он тут называется, «эксперт-модератор», умело этот интерес к ней поддерживает.

Виталий Пуханов – блогер опытный, да и шестнадцать лет дирижирования «Дебютом» – тоже не шутка.

Но самое интересное в длинном списке «Поэзии» осталось все же за кадром.

А именно: кто и как его формировал.

По «Положению о премии»[89], это делают эксперты. «К работе над конкурсным потоком Эксперт-модератор привлекает экспертов. Экспертами являются известные поэты, критики, переводчики, издатели, специалисты по премиальным процессам».

Не стану комментировать загадочное: «специалисты по премиальным процессам» (новая специализация, видно, такая). Интереснее другое: кто эти известные люди?

А это уже тайна. «Состав экспертов не обнародуется»[90].

То есть, с одной стороны, «известные», а с другой – засекреченные.

Проделывают эти известные-неизвестные просто колоссальную работу. Не только «читают конкурсный поток» и «участвуют в формировании «длинного списка». Они еще «вносят предложения по составу Жюри текущего года», «изучают общественный интерес к произведениям – потенциальным соискателям Премии «Поэзия» (критические публикации, дискуссии в периодике и в социальных сетях)»…

И все это – «на безвозмездной основе».

Нет, то, что в наших палестинах не перевелись еще люди, готовые пахать исключительно из любви к литературе, у меня сомнения не вызывает. Даже радует.

Вот только для чего их секретить? Какую, скажите, опасность для премии или для самих экспертов представляет обнародование их имен? Подкупить попытаются? Стрихнин в чаек подбросить?

Да, есть вещи, которые обнародовать не стоит. Например, список номинированных текстов. И в других крупных премиях он тоже не оглашается: это еще «сырец», не прошедший отбор. Исключение – «Национальный бестселлер», где номинационный список – он же и «лонг». И начинает гулять по википедиям и обложкам книг: «входил в длинный список «Национального бестселлера». Что в переводе означает: «Вася, друг, подсобил» или «Маша, литагент (издатель), порадела».

Но туман над тем, кто осуществляет отбор, – это другое. Даже если там, за пеленой тумана, все «по чесноку». И эксперты предельно объективны, и движимы только литературным вкусом, а не групповыми интересами. А если и групповыми (куда же от них денешься?), то, по крайней мере, состав экспертов подобран с учетом того, чтобы отразить разнообразие этих интересов…

Но сама таинственность на этой важнейшей стадии премиального процесса, как правило, вызывает подозрения. И, увы, не всегда беспочвенные.

Вспомним историю с «Русской премией», где, как оказалось, в первые три года длинный список в поэтической номинации формировался не на основе присланных работ (как было прописано в положении), а изготавливался узкой группой экспертов – опять же, нигде не обозначенных [91].

Или – менее очевидный кейс – первые несколько лет поэтической номинации «Дебюта», когда загадочным образом лауреатами становились сплошь «вавилоновские» авторы. Так что Дмитрий Бак, помнится, не без иронии писал: «Соревновались за премию, как известно, все того пожелавшие стихотворцы-„непрофессионалы“ не старше двадцати пяти лет, а победили, гляди-ка, сплошные постконцептуалисты»[92].

Вообще, то, что «Поэзия» будет наследовать не «Поэту», а «Дебюту», было ожидаемо. И в «Дебюте» эксперты («ридеры») были засекречены. Причем, судя по одной реплике Дмитрия Кузьмина, одни просто прочитывали «первоначальный поток рукописей», а были и те, кто принимал «промежуточные решения»[93]. Тоже тумана хватало.

И весь этот туман был благополучно перенесен в «Поэзию». Только в еще более сгущенном виде.

В «Дебюте» состав экспертов все же каждый год должен был обновляться. В положении о «Поэзии» об этом ничего не сказано. Эксперты в ней, вероятно, не только тайные, но еще и вечные.

В «Дебюте» был прописан важный момент: «Дабы индивидуальные пристрастия ридеров меньше влияли на прохождение произведений к рассмотрению жюри, каждое произведение должны прочесть не менее двух ридеров»[94]. В «Поэзии» – об этом тишина.

Ни в коей мере не подозреваю, что все это было сделано творцами новой премии для того, чтобы легче было манипулировать ее процессом и результатами. Будем исходить из презумпции добрых литературных нравов. Тем более что Пуханов всячески подчеркивает свою нейтральную позицию и даже посетовал в своем ФБ (18 сентября) на «давление экспертов», под которым в лонг-лист оказались включены «непрофессионалы». Вот и прекрасно – назовите экспертов. Будем знать и кто там давление оказывает, и кто вообще этот лонг-лист изготовил. Тогда и поговорим по существу о его содержании. Пока же он остается продуктом выбора неизвестными людьми из неизвестных произведений, номинированных неизвестными изданиями, говорить особо не о чем. Слишком уж со многими неизвестными это странное уравнение.

Константин Комаров

О том, кто может примирить Дмитрия Кузьмина с силлаботоникой

В некогда славный праздник Седьмого ноября были подведены итоги премии «Поэзия». В стихотворной номинации победило верлибристическое эссе Екатерины Симоновой и не лучшее стихотворение хорошего поэта Дмитрия Веденяпина. Да здравствует средняя температура по больнице. Премированные стихи, позиционируемые как «лучшие стихотворения 2018 года», – сами по себе отнюдь не великие и даже не выдающиеся. Стихи такого уровня журналы различного толка публикуют десятками.

Поэт Владимир Гандельсман у себя в «Фейсбуке» как-то хорошо сказал о верлибре как сложном жанре, требующем особой виртуозности исполнения: «Прекрасный верлибр требует не только редкого мастерства, но и человеческой зрелости. Не представляю, как можно с него начинать. Если вы считаете, что он высшая математика, то как обойтись без знания арифметики? Но ведь я своими ушами слышал от молодого человека, пишущего верлибром, что его воротит от рифмованных стихов. То есть? От Тютчева, Лермонтова, Блока, Пастернака? Это профнепригодность». Подобной профнепригодностью, как это ни прискорбно констатировать, отличилось более трети авторов премиального листа.

В переводческой номинации предсказуемо победил заслуженный переводчик Григорий Кружков. Очевидно, что номинация эта под него и затачивалась – остальные смотрелись фоном, статистами. К фигуре лауреата вопросов нет, однако почему в этой номинации «Поэзия» пошла строго по лекалам премии «Поэт» (премия за выслугу лет), от которой, помнится, при своем зачатии звонко открещивалась? Вопрос.

Ну а главный сюрприз ожидал нас в критической номинации, где победу одержал… Дмитрий Кузьмин. Тот самый, который в двух из трех номинаций присутствовал лично, а в третью делегировал пару десятков своих профнепригодных птенчиков (чего уж мелочиться – поучаствовал бы и сам)… Ну и до кучи – тот самый Дмитрий Кузьмин, который громогласно клянет нынешний режим, демонстративно бежит от него в Прибалтику, а потом ничтоже сумняшеся собирается участвовать в московском поэтическом биеннале, главным спонсором которого является… «Роснефть».

Литературная критика сегодня существует в парадоксальной ситуации: критиков полно, а критики как бы и нет. То есть как об институции, оказывающей серьезное влияние на литпроцесс, о ней сейчас говорить вряд ли приходится. Тем не менее при этом активно работают и публикуются более сотни критиков самых разных направлений, подходов, интонаций, темпераментов. Многообразие и разноплановость стратегий актуального критического письма наглядно продемонстрировала прошедшая в этом году в Екатеринбурге премия «Неистовый Виссарион». Но «Поэзия», похоже, не ставила себе задачу показать многосторонность современного критического письма. Достойной критики в толстых журналах 2018 года – уйма. И если на поэтический лонг набралась сотня текстов, то на критический – тридцать-сорок уж точно можно было найти. Однако их оказалось всего десять. Бросим же на них краткий, но внимательный взгляд.

Статья Алексея Алехина «От чего рыбы разучились летать» выражает крайне пессимистичный взгляд на состояние современной поэзии. Мне приходилось коротко характеризовать эту статью[95]. Тогда я заметил, что в ней больше личного раздражения и усталости Алехина, нежели понимания сложной мозаичной картины современной поэзии, и что не стоит подходить к поэзии с грубоватым статистическим инструментарием. Не отказываюсь от своих слов, но все познается в сравнении. А сравнение таково, что алехинская статья смотрится на фоне других финальных текстов едва ли не лидером. Она хотя бы написана бескомпромиссно, эмоционально, метафорично, с напором и внятной артикуляцией позиции, перспективной для дальнейшего дискутирования. И самое главное – это одна из двух не монографических, но собственно проблемных аналитических статей (редкий и, к сожалению, вымирающий ныне жанр) в премиальном листе. Вторая – «На обочине двух мейнстримов» Бориса Кутенкова – интересная, но смущающая слишком сильной степенью субъективизма при претензии на объективность, некоторым упрощением, схематичностью, спрямленностью ряда выкладок и тезисов критика.

Еще одним реальным претендентом мне виделся Владимир Козлов, системно проанализировавший творчество Михаила Айзенберга. Козлову удается довольно сбалансированно сочетать филологическую фундаментальность и критическую динамичность высказывания – редкий и ценный дар. То же (с большим, правда, уклоном в филологическую сторону) можно сказать и о цельной и внятной статье Артема Скворцова об Олеге Чухонцеве.

Текст Игоря Гулина о Василии Филиппове представляет собой добротную рецензию, содержащую краткий обзор биографии Филиппова и блиц-очерк его поэтики. Ценность этой рецензии по большей части информативная.

Кирилл Корчагин, Виталий Лехциер и Станислав Снытко выступили с привычными для их критического метода стерилизованными «филоложными» текстами. Создается впечатление, что понять, о чем они, могут только авторы, которым они посвящены (в данном случае это соответственно – Е. Суслова, «документальные» поэты и Ш. Абдуллаев). Таким закодированным языком протокола «разговаривают» машины, но не живые люди. О Корчагине-критике я уже говорил: «Филология в его текстах напрочь выдавливает непосредственную реакцию, сводя на ноль элемент эмоциональности, остроты высказывания. В этом безвоздушном пространстве живой мысли выжить трудно, органического взаимопроникновения с рассматриваемым текстом не происходит и не может произойти априори. Важный постулат о том, что критика – это литература о литературе, Корчагиным игнорируется»[96]. Снытко и Лехциер – в общем и целом – копируют корчагинское тоскливое камлание и также наворачивают горы ржавого синтаксического лома, разгребать которые, если ты не верный адепт «актуальной поэзии», как-то не тянет. Полное совпадение объекта и адресата феномен сам по себе любопытный, но это единственное, что вообще может быть здесь любопытно.

О рецензии Юлии Подлубновой, содержащей прямую клевету в мой адрес и в целом построенной на тотальной подмене понятий, я уже в свое время все сказал и возвращаться к этой теме не вижу смысла.

И вот, наконец, триумфатор. Дмитрий Кузьмин со статьей «Кате Капович: твой последний листок одинокий». Привычное и вялое, как поминаемая в первых строках «анекдотическая дохлая кошка», обругивание силлаботоники сменяется внезапным наплывом нежности по отношению к поэзии Кати Капович, в стихах которой обнаруживается «любовь к бетону». Дальнейшее предсказуемо – истлевшие, как ветошь, заклинания о «распаде прежних конвенций говорения», «усталости слова о мире» и о том, что только «астрофические верлибры» Васякиной и Рымбу при поддержке Арсения Ровинского и Линор Горалик спасут русскую поэзию от ямбо-хорейного заболачивания. Сим победим, типа.

Вот лаконичная содержательная выжимка из статьи, «месседж»: Дмитрий Кузьмин (никогда ничего толком не рифмовавший) сразу после рождения взял и устал от рифмы. Тут вспоминаются строки екатеринбургского поэта Владимира Мишина: «Я устал ничего не иметь – и устать-то, как след, не умея». Кузьмин устал, и поэтому от рифмы обязана устать и русская поэзия. Но русская поэзия от рифмы никак не устает (уж не потому ли, что рифма лежит в ее органическом основании, в самой ее «ментальности»?) и тем самым Кузьмину сопротивляется, что вызывает его глухое, бродящее, как сусло, что никак не может выбродить, – раздражение. Но – внезапно! – поэтика Кати Капович отличается широким интертекстом и «хаотическим переплясом», так что не все потеряно, и пусть силлаботоника еще немного поживет. Можно выдохнуть, ребята.

Одна из самых ярких метафор кузьминской статьи – «выдаивание сгущенки прямо в рот». В общем, «выдоила» себе премия «Поэзия» достойного лауреата. Судить о состоянии современной критики по этой статье примерно то же, что по температуре в Танзании определять погоду в Тамбове. На сем, смахнув шальную слезу, умолкаю.

Дмитрий Бавильский

О впечатлениях и мыслях после работы в жюри фантастической премии «Новые Горизонты»

Пару последних месяцев жюрил тексты фантастической премии «Новые Горизонты», читая сочинения из какой-то параллельной вселенной. Теперь ведь все жанры и виды литературы по своим отдельным берлогам сидят, практически не пересекаются, подумал: когда еще появится осмысленная заинтересованность в принципиально ином, непривычном для меня, «способе высказывания»?

Вот и подписался на чтение книг, в которых предельно гипертрофирована, относительно других литературных этажей, «доля сюжета».

Собственно, фантастика это и есть сюжет, экшен и постоянно нарастающий вал событий.

Практически идеальная заготовка для киносценариев, увлекательность которых легко жертвует «стилистическими особенностями» или интонационно-ритмическими ухищрениями.

Тут важно, что такой сюжет (меня, впрочем, действительно поразила в лонг-листе «Новых Горизонтов» размытость критериев «фантастического», под которые, например, подпадает детальная реконструкция убийства Кристофера Марло в книге Кирилла Еськова «Чиста английское убийство» или же литературно-критический памфлет, обыгрывающий реалии и историю создания поэмы Евгения Евтушенко в повести Михаила Савеличева «Я, Братская ГЭС») вызывается необходимостью материализовать ту или иную серьезную проблему.

Ну, то есть первоначально автор задумывается об экзистенциальном одиночестве или же последствиях распада Советского Союза, а уже потом возникает тема полета в отдаленные участки вселенной или конструкции про попаданцев, волнующие едва ли не каждого второго сочинителя из лонг-листа.

И поскольку новых фантастических тем или отраслей, как это делали первопроходцы жанра, открыть невозможно (эпоха иная), большие космические путешествия или провалы в прошлое (в параллельные миры) отыгрываются современными авторами примерно как джазовые стандарты, где авторское участие людей, априори работающих готовыми «информационными блоками», проявляется в нюансах и оттенках импровизаций.

В вышивании по краям бесконечно размятого магистрального направления.

Впрочем, лучшие (литературно зрелые) и самые профессионально написанные романы из лонг-листа «Новых Горизонтов» («Вьюрки» Дарьи Бобылевой, «Четверо» Александра Пелевина, «Луч» Марины и Сергея Дяченко, а также «Взрослые и живые» Сергея Кузнецова) показывают, хотя и с разной степенью убедительности, что единственно возможным полем открытий для нынешних фантастов являются жанрово-дискурсивные эксперименты по сочетанию несочетаемого.

Как, например, это делал ранний Сорокин, объединяя в одном рассказе сразу несколько (порой противоположных) нарративных моделей, переходящих друг в друга, поздний Елизаров или же режиссеры вроде Тарантино или Родригеса.

Конечно, любые повести и рассказы выкликаются из тумана предварительной проблематизацией, начинающей нащупывать сюжеты в поисках ответа на волнующие вопросы (антиутопия, в этом смысле, почти всегда отвечает за борьбу с тоталитаризмами разных сортов, являясь чем-то вроде современного эквивалента социально ответственной публицистики), однако не везде и не всегда сюжетная часть занимает весь отведенный объем текста, в ущерб остальным составляющим.

Фантасты, сосредотачиваясь в основном на размотке нарративных клубков, где все силы уходят на передачу правдоподобия происходящего, пишут не прозу, но прозой.

То есть чаще всего создают не самодостаточные художественные конструкции, но пользуются (или даже не пользуются) чужим арсеналом выразительных средств, взятым взаймы. Оттого-то они и не кажутся самостоятельными и, следовательно, особенно интересными при чтении.

Кажется, именно в этом и кроется главный парадокс нынешнего лонг-листа «Новых Горизонтов», в лучших книгах которого обязательно есть что-то помимо элементов фантастического. Например, следы стилистических разработок или же металитературная рефлексия, позволяющая жонглировать поджанрами.

Самыми убедительными здесь, причем как раз со стороны органичности фантастических материй, оказываются именно что литературно выдержанные сочинения, написанные рукой зрелой и опытной не только в формулировании небывальщины.

Есть четкая и вполне ощутимая закономерность между общей писательской подготовкой отдельных авторов из лонг-листа, способных к синтезу разных уровней текста, и дебютантов, интересующихся разве что фабульными наворотами.

Первые всегда интереснее и убедительнее вторых, хотя паритет между «жанровым» и «литературным» тоже отменять не следует.

Все хорошо именно что в равновесии, так как, помимо прочего, в лонг-лист «Новых Горизонтов» попали книги еще и с преобладанием «художественных» элементов над «беллетристическими».

Так, «Стеклобой» Михаила Перловского и Ольги Паволги, а также «Аэрофобия» Андрея Хуснутдинова складываются в другой, будто бы сугубо литературный полюс финалистов премии, на котором «как» важнее, чем «что».

Первоначальные вкусовые ощущения от этих текстов, впрочем, скоро радикально меняются из-за неоправданно превышенной фрагментарности или из-за фундаментальных просчетов нарративного сопромата.

Оказывается, что одной голимой суггестией или точеными метафорами сыт не будешь точно так же, как не наешься и полустертым повествованием, состоящим из постоянного чередования глаголов и существительных.

Истина находится ровно посредине между головной беллетристикой и кудреватыми эстетствами – и для итогов чтения объемного лонг-листа, конечно, это так себе оригинальный вывод.

Хотя на материале совершенно новом для среднестатистического читателя любая банальщина выглядит откровением.

Впрочем, как показывают некоторые книги «Новых Горизонтов», такой ситуации подмены новизны жанровыми очевидностями подвержены не только читатели фантастики, но и ее «постоянные авторы».

Екатерина Иванова

О премии для критиков «Неистовый Виссарион» и ее итогах

Пока литературная общественность справляла поминки по литературе, в Екатеринбурге вручили премию «Новый Виссарион» за значительные достижения в области литературной критики, которой, по мнению одного из членов жюри Романа Сенчина, у нас нет и не предвидится, но лонг-лист премии тем не менее включил в себя аж 68 имен.

Процесс поиска Самого Неистового, как и его результат, мне представляется весьма симпатичным. Мы увидели, что критика точно жива, ее много и она интересная, а имена, выдвинутые на соискания премии, настолько значимы, что результат выбора вряд ли может как-то серьезно повлиять на иерархию авторов.

Однако устроение премии вызывает вопросы. По какому принципу выбирали номинаторов? Очевидно, самых достойных, самых компетентных. А почему бы сразу из них не сформировать лонг? Как выбирают номинаторов? Ну, почему, к примеру, Ольга Балла и Валерия Пустовая номинируют, а Ирина Роднянская и Наталия Иванова – нет?

И все же в этой многоходовой комбинации есть свой резон: мы получили картину популярности тех или иных критиков внутри литературного сообщества. И еще один отрадный момент. Среда литературных критиков дружелюбна к новичкам. Она их видит, слышит, приглашает к диалогу и номинирует. Ольга Девш дебютировала как критик на Совещании молодых писателей города Москвы в 2018 году с рецензией на книгу стихов Елены Лапшиной. Прошло полгода, и эта самая рецензия в лонг-листе премии.

Еще один вопрос. Что все-таки оценивает высокое жюри? Если «творческую активность» и «вклад в развитие критической мысли», то почему только за два года? Если конкретные тексты (список которых приведен на сайте премии), то почему в шорте представлены не тексты, а имена? Вклад за два года, очевидно, состоит из всей совокупности текстов, которые за это время написал автор, но жюри оценивает только те произведения, которые были предложены номинаторами, и не всегда этот выбор бесспорен.

Самыми неистовыми были признаны Ольга Балла, Мария Галина, Елена Макеенко и Ирина Роднянская, причем Ирину Роднянскую признали победителем досрочно, выведя ее из шорта, что, с одной стороны, логично, а с другой – непонятно. Почему нельзя было признать ее лучшей в «штатном порядке»? Только потому, что это слишком очевидно?

Результаты радуют. Победа Ольги Балла – абсолютного чемпиона по номинациям в коротком списке (7 номинаций) – вполне предсказуема. Из всей подборки выберу один текст – как наиболее показательный. Рецензия на две книги «И не прося пощады»[97] – на изрядно нашумевший «Июнь» Дмитрия Быкова и книгу стихов одного из героев быковского романа, точнее его прототипа – Павла Когана. Сопоставление столь же неожиданное, сколь и закономерное. Критик представляет нам по-своему уникальный шанс: сравнить взгляд на трагедию эпохи изнутри и извне, увидеть Медузу Горгону глазами жертвы и стороннего наблюдателя. Что же получилось? А получилось, что жертва мыслит точнее, видит острее и чувствует глубже, чем… нет-нет, конечно, не писатель Дмитрий Быков, но его герои. Свидетельство оказалось точнее реконструкции, что неудивительно. Если «Июнь», с ее точки зрения, – очередной рассказ о застое и безвременье, о том, как люди измельчали, то книга стихов Когана показывает, что наш современник просто не увидел в этой эпохе присущей ей глубины. От себя добавлю – видимо, потому, что у него не было такого запроса. У критика Ольги Балла есть запрос на глубину, есть профессиональный инструментарий, чтобы ее измерить и описать, и есть сердце, чтобы откликнуться на подлинно трагическое. «История <…> это то, в свете чего персональная биография не только теряет значение (а она, конечно, теряет его!), но и приобретает смысл, несопоставимо более мощный, чем она сама». Другой бы (я, например) на месте Балла, сравнив масштаб героев Быкова и их прототипов, так бы и успокоился на том, что-де «Июнь» – творческая неудача. Но Балла бесконечно доверяет автору и верит, что он не промахнулся, а «воплотил в своих героях то восприятие мира и самих себя, которое считает характерным для нашего времени». Обратим внимание на замечательное «считает характерным» вместо «характерно» и двинемся дальше.

Также меня радует победа книги литературно-критических статей Марии Галиной «Hiperfiction» (2018). Мария Галина пишет о фантастике и о том мироощущении, которое находит выражение через фантастические сюжеты, иногда – бродячие, иногда – настолько «авторские», что прочитать и воспринять их сможет только очень искушенный читатель. Она идет по границе «большой» и «массовой» литературы, границы этой не замечая вовсе. Мария Галина обладает даром концептуального пересказа, в котором мысль критика и ключевые образы текста образуют единый метатекст, не менее, а иногда и более интересный, чем литературный материал, с которого начался разговор.

Имя Елены Макеенко гораздо менее на слуху, чем имена других победителей «виссарионовки». Из ее подборки выделю острополемическую новомирскую рецензию 2017 года на книгу Льва Данилкина, критика, который в дискурсе «Неистового Виссариона» вообще не представлен. Елена Макеенко не принимает в позиции известного книжного обозревателя главного: мысли о том, что русская литература XXI века заслуживает внимания. По мысли Елены Макеенко, напротив, нужно говорить «о стагнации русского литературного процесса, сжатии литературного поля, и, читая „Клудж“, приходится с удивлением констатировать, каким коротким и, в сущности, бесплодным был расцвет, описанный критиком»[98].

Конечно, любой список победителей спорен и неполон. Для меня, например, весьма проблематичным было решение жюри не включать в шорт-лист Валерию Пустовую, явно лидера мнений в области литературной критики.

Из работ, которые вошли в шорт, но не стали победителями, отмечу рецензию Александра Чанцева[99] на книгу Владимира Бибихина. В ней странным образом сочетается и смиренное благоговение перед автором, попытка «раствориться» в материале, и неожиданный протест против его политических взглядов. Так пишут не критику, так пишут дневник, который не предназначен для чужих глаз.

Очень интересны работы Елены Погорелой. Критик ищет точки соприкосновения поэтического мейнстрима и травматичного повседневного опыта. Какова она, «поэзия с человеческим лицом»? Остается ли она поэзией? Ответ отнюдь не очевиден. Критик анализирует практически сиюминутный поэтический срез – звезд поэтического Интернета (Здесь произойдет обновление? Нет? Не здесь…), сочувственно цитирует лауреатов премии «Лицей», делает смелые обобщения о тенденциях текущего литературного процесса на материале, к которому мало кто обращался.

Премия «Неистовый Виссарион» показала пример нормального уважительного разговора о литературе. Надеюсь, эта интонация, не приносящая больших дивидендов на просторах Интернета, сохранится и в следующих премиальных сезонах.

Евгений Абдуллаев

О соотношении возрастов и поколений в связи с новой и первой премией за критику «Неистовый Виссарион»

Хорошо – у нас наконец появилась премия для критиков. «Неистовый Виссарион». Давно ждем, спасибо.

Нельзя сказать, что за критику до этого ничего не вручали. Как номинация в каких-то премиях это случалось. В «Дебюте» – года три, в одной номинации с эссеистикой. В премии Белого – вместе с литературными проектами. В русско-итальянской «Белле» – опять же, на пару с биографической эссеистикой.

Как отдельной премии, а не в качестве довеска, не было. Кому-то в голову пришла правильная идея ее создать.

Радует и то, что возникла она в Екатеринбурге. Ситуацию, когда почти вся осмысленная литературная жизнь сосредоточена в Москве, вряд ли можно считать идеальной. Екатеринбург давно уже оспаривает у Питера статус второй литературной столицы. Есть значимые литературные имена, свои заметные фестивали, свой толстый журнал, не уступающий столичным. Теперь и своя заметная премия появилась.

В лонг-листе[100] было 67 номинантов (ошибочно указано 68), выдвинутых 80 номинаторами.

Можно, конечно, побурчать по поводу положения: «Номинатор должен рекомендовать от 1 до 3 публикаций номинируемого автора, изданных в предыдущие два года на территории РФ». Как быть, если номинируемый автор опубликовал за два года всего одну критическую статью? Он уже считается критиком? В лонге есть пара-тройка таких имен. Уважаемые литераторы, допустим. Критики ли? Вопрос.

Но – кого выбрали, того выбрали; лонг-лист вполне представителен. И позволяет сделать некоторые социологические наблюдения.

Итак, если судить о современной российской критике по лонг-листу, то…

Мужичин-критиков в ней почти в два раза больше, чем женщин (42 и 25). Притом что в списке индивидуальных номинаторов тех и других было поровну. Мужская это, видимо, пока еще профессия. Хотя – как посмотреть, конечно. Самый востребованный «сетевой» критик у нас Галина Юзефович, а самый востребованный «толстожурнальный» – Ольга Балла, выдвинутая сразу шестью номинаторами.

Половина современных российских критиков живет в Москве (или Мособласти) – 33 из 67. В остальных городах негусто: 6 живут в Петербурге, 4 – в Екатеринбурге, 4 – в Новосибирске. По два номинанта – Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Самара. И по одному – Благовещенск, Воронеж, Казань, Краснодар, Красноярск, Пермь, Петушки, Рязань, Саратов, Смоленск и Чебоксары. И три номинанта живут за пределами России (Австралия, Украина, Эстония), что вроде не согласуется с положением о премии (только «живущим в России авторам»). Но это не суть важно. Больше впечатляет отрыв Питера, лет двадцать назад еще не столь заметный.

Лонг довольно точно отразил и смену поколений в литкритике.

Эта тема, собственно, возникла уже в январском «Знамени». Там решили повторить – а-ля «двадцать лет спустя» – заочный круглый стол «Критика: последний призыв», проводившийся в декабре 1999 года. Тогда в нем участвовали критики в основном конца 50-х – начала 60-х годов рождения. Участники нынешнего «Последнего призыва» (Балла, Богуславская, Чанцев, Жучкова, Кутенков, Оборин и ваш покорный слуга) составляют гораздо более пеструю возрастную компанию – некоторые из «призывников» вполне годятся в отцы (и матери) другим. Но в целом смену поколений в критике эти два «Последних призыва» вполне отражают.

Вернемся к лонгу. Распределение такое. Родившихся в 1930-е – 1, 1940-е – 2, 1950-е – 5, 1960-е – 7, 1970-е – 24, 1980-е – 22, 1990-е – 6.

Итак, большинство вполне предсказуемо составили нынешние сорокалетние и, с небольшим отставанием, тридцатилетние: возраст литературного акме. Понятно и то, почему так скудно представлены критики старшего поколения: уходят из литкритики во что-то другое. (Из двенадцати критиков, участвовавших в «знаменском» «Последнем призыве» 1999-го, более-менее активно занимается литкритикой только Бавильский. Грустно.)

Еще печальней, что нынешние двадцатилетние составляют меньше одной десятой списка. И что среди них – ни одного «толстожурнального» критика. Почти все – судя по номинационному листу – публикуются на сайтах: «Прочтении», «Colta», «Syg.ma», «Культура. Екатеринбург. рф»… И это тоже объяснимо. Для родившихся в 90-е разница между бумагой и цифрой уже не просматривается. В отличие от нынешних сорокалетних и тридцатилетних, еще тесно связанных с толстожурнальной, бумажной, культурой. Впрочем, если бы в бумажных журналах платили, то и молодые пытались бы публиковаться там…

Отразил лонг-лист и известную идеологическую индифферентность нынешней критики. Несмотря на общую политизацию, критика не превратилась в поле политической полемики. Она более филологична, чем публицистична. Преобладает, судя по лонгу, либеральный вектор. Хотя встречаются и умеренные «почвенники», вроде Андрея Тимофеева или Николая Юрлова, названного в списке Александром.

Пестр лонг и в эстетическом плане – условные «традиционалисты» уютно соседствуют с не менее условными «модернистами». Для младшего поколения критиков, похоже, эта дихотомия уже не вполне релевантна. Поскольку, опять же, скукоживается то толстожурнальное пространство, на котором прежде разыгрывались нешуточные баталии вокруг верлибра как нашего (предполагаемого) светлого будущего и «новейшей поэзии» как неизбежного настоящего.

Что касается текстов, на основании которых происходило номинирование, то это в основном рецензии. Чего и можно было ожидать, главный наш жанр все-таки. Менее ожидаемым стало преобладание среди них откликов на поэтические публикации – их, по моим подсчетам, где-то пятьдесят. Было одно время ощущение, что жанр поэтической рецензии уходит, проигрывает рецензиям на прозу… А оказывается, все не так уж плохо. Из остальных рецензий – насчитал сорок три рецензии на прозу, двадцать шесть – на нон-фикшн и три – на драматургию.

Ну, и последнее, на что уже обратил внимание Борис Кутенков. «Вопреки названию, предполагающему полемическую направленность <…> „неистовая“ [критика] отнюдь не преобладает»[101]. Я ее, честно говоря, не заметил вообще.

Острокритичность сегодня как-то не в моде; критики из зоилов все больше превращаются в заек. Напрасно искать в лонге даже тех немногих и вполне умеренных зоилов, которые у нас еще остались, – Анкудинова, Кузьменкова, Морозова… Как-то скучновато.

Но это, пожалуй, единственный печальный момент при чтении нынешнего лонга. В остальном – интерес и положительные эмоции. Даже не так важно, кого ошортлистят и наградят; главное – профессия живет и развивается. Хорошо.

Критики и блогеры

Константин Комаров

О макаронных мушках в ушах критиков и «овощном» бессмертии поэтов

Вот Дмитрий Воденников внезапно высказался по поводу современной поэтической критики:

«Это к вопросу о критиках новой современной поэзии – они просто ничего не слышат, они древние, у них просто ухо забито макаронными мушками.

Как было сказано в одном недавнем анекдоте (надо же, я думал, что он как жанр давно уже умер):

Старик перед смертью собрал своих детей и сказал: „Принесите мне веник“. Дети сказали, что у них есть только робот-пылесос. Старик сказал: „Тогда ломайте робот-пылесос“. А дети ответили: „Он и так уже сломанный“.

Критика как институт давно уже лежит грудой металлолома. А поэзия живет. Что ей сделается?»[102]

Приехали. То есть что получается: сотни отъявленных безответственных графоманов забивают ноосферу мегатоннами своих водянистых верлибристических (по большей части) потуг, прикрывшись фиговыми листочками «новизны» и «актуальности», а благородные люди, безвозмездно тратящие свое время, силы, нервы, чтобы назвать черное – черным, белое – белым, а бездарность – бездарностью, получают в ответ: «Заткнись, ржавый пылесос, и не вякай…»

Я моложе Воденникова и могу свидетельствовать, что поэтическая критика есть. Лучшие ее образцы – здоровы, сильны и актуальны без кавычек. Разговор ведется, и он далеко не праздный. Нагляднейший и регулярный пример тому – «Легкая кавалерия». Кстати, Воденников и сам в «Кавалерии». Негоже как-то бездоказательно «обличать» своих коллег по ближайшему контексту.

Поэзия, ясное дело, бессмертна до тех пор, «пока в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Но в данном случае Воденников присваивает поэзии бессмертие знаменитой медузы, которая не то что свою вечность, но и вообще ничего осознать неспособна. Критика – это литература о литературе. Это инструмент осознания литературы. Странно, если Воденникова устраивает такое бессознательное «овощное» бессмертие. Но, по мне, лучше уж героически погибнуть в борьбе, чем такое прозябание. Вспомним притчу об орле и вороне, которую Пугачев рассказывает Гриневу в «Капитанской дочке». Она как раз об этом: лучше живой крови попить, чем 300 лет питаться мертвечиной.

Время для критики (особенно – поэтической) сегодня парадоксальное: при обилии и разнообразии литературно-критических индивидуальностей, институт критики в том виде, в котором он функционировал в советское время (со своими достоинствами и недостатками), – отсутствует. Сейчас критика внеинституциональна, сейчас «критика – это критики» (С. Чупринин), квалифицированные, профессиональные читатели. Критик теперь в большей мере претендует на звание романтического героя-борца, чем поэт. Стихотворцев – легионы, критик же – явление штучное. Критика превратилась в «частное занятие частного человека» (В. Пустовая). И в этом тоже есть свои плюсы и минусы, но в качестве необходимого компонента здорового литпроцесса, во многом – его фундамента, критика никуда не делась. Думается, что рано еще отменять критику, которая делает что может. Разве нет?

В своем эссе Дмитрий Воденников практикует стратегию «сближения далековатых идей». Ассоциативный полет фантазии при этом настолько по-хлестаковски свободен и зигзагообразен, что понять, в чем заключается глубинная связь неудавшейся попытки приготовления дорогих макарон, сериала «Друзья», отсутствия у древних римлян понятия об улыбке и глухоты современной критики к современной поэзии, – представляется маловероятным. Ну, может, улыбка чем-то похожа на макаронину, не знаю… Вопросов много.

Во-первых, непонятно, кто именно и где обидел упомянутых в статье в качестве лучших современных русских поэтов Пуханова и Караулова? Кто посмел? Кто не расслышал божественную просодию их стихов? Называете имена поэтов – называйте и непосредственный повод к отповеди. Мы за честность и прозрачность диалога. Или повода нет и это просто абстрактный камень в критику, которую не пинает только ленивый, а зачастую в основном ленивые (сами толком ничего в литературе не сделавшие) и пинают?

Во-вторых, ну никак не получается приводимый в качестве образца современной поэзии бледный верлибр В. Пуханова о хлебе, в котором собственно «хлеб» упоминается чуть не в каждой строчке, но ни «хлебнее» (как в известной поговорке про халву), ни духовно «сытнее» читателю не становится, – признать образцовым. Это очевидно не те стихи, после которых «хочется много есть, восстанавливая силы» (Цветаева о Маяковском), со-причастия с ними не происходит. Потому что это просто слабые стихи. Проверил уши – макарон не обнаружил, на глухоту не жалуюсь, но потрясающей музыки в данном тексте все равно не расслышал, да и «музыки (курсив К. К. – Прим. ред.) <…> вечной на смертные слова» (Б. Рыжий) – тоже…

Далее. Похоже на то, что римлян в этом эссе приравняли к североамериканским индейцам. Вопрос в том, какова значимость того или иного действия в общественном сознании, а не в его фактичности. То обстоятельство, что ребенок воспринимался вплоть до двадцатого века как уменьшенная модель взрослого, надо полагать, не означает вовсе, что детского мироощущения и в помине не было! История Древнего Рима, одной из основных цивилизаций в античном мире, демонстрирует, что, скорее всего, они бы поняли вполне прозрачный (но хороший, в отличие от пухановского) и ничего сверхъестественного не содержащий текст Караулова не хуже (а вероятно, лучше), чем мы понимаем Горация, Овидия, Вергилия, Ювенала.

В общем, мы – критики – древние, и потому глухие (тоже причинно-следственная связь оставляет желать…), а вот автор эссе, видимо, слышит «И горний ангелов полет, / И гад морских подводный ход, / И дольней лозы прозябанье», а также – «Звук осторожный и глухой / Плода, сорвавшегося с древа, / Среди немолчного напева / Глубокой тишины лесной».

Но, возможно, колумнисту, литературному наставнику, властителю дум и владельцу знаменитой таксы Чуни стоит прислушаться к мудрому совету одного из столь нелюбимых им «древних» и начать с себя?

Пока же улыбаться действительно нечему.

Анна Жучкова

О критике – что она такое и зачем нужна

«У нас нет критики». Какой замечательный лозунг. Не констатация, а именно лозунг, ибо критика, конечно, есть и будет, ибо критики рождаются, и значит, это кому-нибудь нужно.

Тем, кто говорит «критики нет», нужно другое: чтобы литература пребывала в анабиозе искусственно поддерживаемого «постмодернизма», смерть которого вообще-то «получила официально задокументированное подтверждение» в 2002 году, когда «одна из основных его исследователей – литературовед Линда Хатчеон – самолично объявила, что постмодерна больше нет»[103].

Эпоха, лишенная критики, – «это эпоха, в которую искусство не развивается <…> ограничиваясь копированием тех или иных форм»[104], – писал О. Уайльд.

У нас это и происходит. По словам их узнаете их. «Критики нет, – будут повторять они, – и нет литпроцесса». Им надо отрицать то и другое, ибо живая критика означает живой литпроцесс.

Лозунг «критики нет» отменяет критику как институцию, и критик оказывается в положении нелегала. Критикуешь, сердешный? Ну, это мутация у тебя такая – «отплясывать у авторов на голове». Мы потерпим, батенька, но не забывай: писатель – живой человек. Хочешь писать критику – по-доброму пиши, радостно, чтобы говнецо-то не лезло. Смотри ужо, не зарывайся!

Такие наставления я получила от писателя, который объяснял, какой должна быть критика. Другой писатель интересовался, спрашивают ли критики у автора согласия на отзыв? Третьему не понравился беглый пересказ его романа в рецензии (не в моей, но не суть), и он публично обвинил критика в недобросовестности – мол, не дочитал (а пересказ-то был именно по сюжету, нарочитая беглость же – способ оценки романа).

Каково отношение к критику!

«Нужна обслуга. Протер тряпочкой и: „Семен, спасибо. В людской вам Марфуша нальет“», – пишет в «Фейсбуке» Михаил Хлебников.

Писатели считают, что критика должна: 1) давать системный анализ происходящего здесь и сейчас; 2) рассказывать, как сделан конкретный текст, на что похож и какой целевой аудитории интересен.

А как же субъективное видение и оценка?

Не нужна нам ваша оценка, только восхищение, – отвечает писатель.

А как же образность, эмоциональность, метафоричность?

Мыслишь образами, пиши прозу, – обрубает он.

То есть критике отводится подсобная, подчиненная роль. Да, в советское время критика ее выполняла. И до сих пор в представлении большинства критик – это гадкий Латунский из «Мастера и Маргариты», которому надо стекла побить.

Однако золотой век русской литературы состоялся благодаря золотому веку критики. Идейные споры, дискуссии о роли литературы и критики, трактаты о сущности искусства: Жуковский, Пушкин, Белинский, Писарев, Ап. Григорьев, Дружинин, Анненков, Чернышевский, Добролюбов, Достоевский. Столько величайших умов трудились на ниве критики. И была у нас великая литература.

Чтобы она снова была, надо возвращать уважение к профессии критика.

В том числе снова и снова проговаривая, что такое критика и каковы ее базовые принципы.

Критика никому ничего не должна. Так же как поэзия и проза. «Требовать от критики какого-то низменного подражания или сходства справедливо ничуть не больше, чем требовать этого от поэзии или ваяния»[105].

Так же как поэзия и проза, критика рождается в процессе творческого акта, на стыке анализа и вдохновения. «Творческая работа воображения всегда осознанна и контролируема. Нет таких поэтов, у которых песня просто лилась бы из души. Во всяком случае, великих поэтов. Великий поэт создает песни, потому что решает их создать»[106]. Так и критик решает создать текст, обдумывает его цели и структуру, но образы и метафоры, стиль и строй приходят к нему с вдохновением. И вторгаться в эту мастерскую, говоря – критик должен/не должен говорить так или эдак, значит, демонстрировать не только неуважение к критику, но и непонимание сути творчества.

Не менее странно упрекать критика в негуманности. Критик говорит о тексте и литературной личности автора, которая из текста восстает. К реальному писателю критика не имеет отношения. Только к тексту. Над которым и писатель не властен после того, как отдает его в мир. Думать о том, обидится писатель или нет, критик не должен. Так же как писатель, выводя своих героев, не думает, обидятся ли их прототипы. И писатель, и критик должны внутренней художественной правоте – и больше никому и ничему. Реальность художественного слова – это другая реальность. Другое художественное измерение. И в этой реальности критик и писатель равны.

Цель критики, как и цель искусства, – стремление к идеалу.

Критика тоже имеет дело с материалом, которому должна придать форму и новую, и восхитительную <…> Я бы назвал критику творчеством внутри творчества <…> я бы даже сказал, что по-своему она является более творческой, чем творчество <…> Уж во всяком случае ей не приходится тащить на своих плечах бремя жизнеподобия. На нее не оказывают ни малейшего воздействия недостойные порывы к жизненно узнаваемому, все эти трусливые уступки требованиям оглядываться <…> Для критика произведение лишь повод для нового, созданного им самим произведения, которое вовсе не обязательно должно иметь сходство с тем, что он разбирает [107].

(О. Уайльд)

Да, критик анализирует, но не может и не должен писать сухие аналитические тексты. Это дело литературоведа. Критика пишется:

Субъективно.

Эмоционально.

Оценочно-гиперболистично.

С элементами публичного перформанса.

«…Критика стремится к достижению суггестивного эффекта, и используемые критиком цитаты и примеры носят характер образно-эмоциональной синекдохи (часть вместо целого) <…> Фраза критика потенциально афористична <…> В этом плане критика соотносима не с художественной прозой, а с поэзией»[108].

От старших товарищей я часто слышала, что критик должен быть зубастым. Потому что положительная рецензия чаще всего интересна лишь одному человеку – самому автору. Отрицательная рецензия интересна всем. Она вызывает общественный резонанс, дискуссии и споры.

А вызывать дискуссии и споры – это и есть задача критики. У нее нет будущего в веках. Но есть сила 1) вызывать бури; 2) формировать представление об идеале. Чтобы текла кровь по жилам литературного процесса. Чтобы были споры и кипение страстей.

Не будем жаться, как мыши, по углам, испрашивая разрешения: «Можно?»

Мы – критики.

Судить и выносить суждение. Рассуждать и обсуждать. Быть рассудительными и делать, что заблагорассудится.

Это наша судьба.

Так будем ее достойны.

Игорь Дуардович

О еще одном определении критики и нереализованной творческой концепции

Десять лет в критике. С черным облаком. Хватит.

«…Знал я несчастного, которого черное облако чуть ли не видимо взору: он был литератором…» (А. Белый, «Петербург»). Если бы мне предложили выбрать эпитафию на могилу моего критика – в метафорическом смысле, – то она была бы такая.

В критике все хорошо, если не замечать, что критику по-прежнему не считают литературой, да еще понукают, и даже более…

Храню в телефоне такой перл: «У них, у критиков, вообще своя манера поведения, свой лексикон, как у гомосеков»[109]. Это крутая фраза, так как в ней вся нетерпимость, все презрение, все непонимание, но точнее за писательский народ не скажешь. В этом плане критика, конечно, инородна. Еще немного – и мы будем создавать общества и движения в поддержку критиков и называть это одним из шеймингов или типов дискриминации: критикшейминг или критикизм.

Критики сами виноваты. Кто-то действительно не получился в поэзии, кто-то в прозе и т. д., и в итоге возник этот комплекс. Известная вещь – с разными людьми мы ведем себя по-разному. Почему? Тут все зависит от чужого восприятия – как тебя воспринимает другой/другие. Под это восприятие ты и подстраиваешься. Чем человек слабее, чем меньше он знает о себе, тем легче принимает маски, навешенные на него другими. Но задача преодоления этого комплекса в критике сродни той же задаче раскрепощения в тексте у поэтов и прозаиков.

Но нужно ли критике – если не любить, так уважать себя заставить? Не школьные ли это все комплексы?

Мне очень нравилось в свое время, пока существовал журнал «Арион», как рассуждал о критике его главный редактор Алексей Алехин: критика – это искусство. Разве искусство может довольствоваться какой-либо утилитарной ролью, сколь бы благородна она ни была? А отсюда и все слова про нишу, про обслугу литературы, про регулярность: что критик тот, кто пишет постоянно, как будто печет пирожки, кто все время держит руку на пульсе литературного процесса. Не согласен. Руку на пульсе можно держать и молча, особенно когда больной совсем плох. Ведь есть же такое определение критика – профессиональный читатель. Раз так, то читателю не обязательно и не всегда уместно писать.

«Стихи не пишутся – случаются» – Вознесенский. Когда мы признаем то же самое за критикой, нам не будет стыдно ни за то, что мы редко пишем, ни за то, в конце концов, что мы критики. И не важно, что в этой строчке есть анекдотическое двусмыслие, на что поэту указали, ведь глагол «случаться» имеет также второе значение – для собак и кошек.

А вот еще важные слова о критике как об искусстве – сказал Александр Казинцев (не помню где): «Что роднит критику и поэзию? Прямое высказывание». То, чего якобы нет в прозе.

Пора наконец признаться – критику, к которой я перешел от стихов, у меня писать не получилось.

Раньше я бы сказал: не получилось потому, что я никого не открыл, не написал статьи ни об одном новом поэте. Или потому, что не писал регулярно. Но теперь причина видится в том, что понимание того, как надо – не в смысле соответствия формату, а в смысле индивидуальности, – пришло слишком поздно: интерес к критике, как ранее к поэзии, угас. Осознавать и открывать себя можно через других, через коллег и авторов, но невозможно открыть ничего нового, не открыв это новое сначала в себе, – в первую очередь критик должен открыть себя, а не поэта/прозаика.

О чем речь?

О нереализованном художественном принципе, о творческой концепции, об ощущении, с которым я жил и «умирал» все эти десять лет, но понял недавно.

Критик – это не неудачник в литературе, не завистник и не неудавшийся писатель, критик – это страстно и, увы, безответно влюбленный, преследующий, домогающийся литературы, ведущий себя то как прекраснодушный дурачок, то как грубиян, то показно умничающий, то сочиняющий небылицы, чтобы больше нравиться. «Чем меньше женщину мы любим…» В этом смысле критический текст, конечно, есть не что иное, как «объяснение в любви», как определила критику Екатерина Федорчук[110]. Хотя это все-таки еще не совсем верное и точное определение, скорее так можно сказать о незрелой, о начинающей либо слишком специализированной, узкопрофессиональной и филологической критике (собственно, вот она «фило-», которая есть «philia»). Дело в том, что в словах Федорчук не содержится законченного, готового сюжета и нет конфликта, нет отношений между А и Б, есть только одно А. Но как профессиональный читатель профессиональных читателей я всегда искал в текстах именно это – отношения. И рубрика «Легкая кавалерия», помимо всего прочего, была придумана для этого – для «отношений».

Настоящий текст критика – это не признание в любви, а ее осознанный конец, прощальная любовная записка. Таким образом, лучшая критика – это прощание с искусством. А та критика, которая и в зрелые человеческие годы остается на уровне объяснения в любви, постепенно переходит от реальной любви к присвоению – к специализации, к филологии, то есть к насильному венчанию критики и науки. Критиков ведь не любят и поэтому тоже – они бывают жуткие собственники, им особенно важно, кто какого поэта открыл, кто куда вхож, в какой тусовке рукопожатный, а сама их борьба нередко осложняется множеством нелитературных обстоятельств.

Вот это я понял. Но прощальной записки своей – для поэзии – не написал. Недостаточно было страсти? А может, это больной был настолько плох? Бедная, бедная Эвтерпа, тебе сегодня очень тяжело.

Ну хоть с критикой попрощался.

Максим Алпатов

О критике, которая болтает

В последнее время у меня все меньше претензий к книжным обозревателям. Нет, я не стал добрее или мудрее и не стелю соломку, чтобы пополнить их ряды. Просто все особенности рекламных обзоров давно изучены, новых шуток тут же не придумаешь. А на фоне того, как деградирует литературная критика в целом, неловко обвинять обозревателей в саботаже культурных функций, которые им и так не по плечу.

В позапрошлом наскоке «Легкой кавалерии» Василий Ширяев, приводя в пример Анну Наринскую[111], говорил о «вербальном серфинге», «пускании судороги» вокруг литературы. Остроумно, конечно, но какой смысл удивляться, что Наринская «в одной фразе использует «кажется» и «абсолютно», когда она называет требование последовательности «маниакальным»? «Разговор как обмен репликами, которые могут быть абсолютно противоречащими друг другу, но при этом с ощущением ценности каждой реплики, он абсолютно куда-то делся»[112], – еще три года назад сетовала Наринская и, разумеется, именно такой вид дискуссии продвигает.

Обозреватели обнажены перед читателем в своих методах, идеалах и «абсолютных» оценках. Сравнивая их суждения с невнятными формулировками журнальных критиков, обнаруживаешь даже какую-то честность. Например, Галина Юзефович считает «Текст» Глуховского «большой серьезной литературой»[113], а «Остров Сахалин» Веркина – «серьезной философской литературой»[114]. Наталья Ломыкина называет язык «Петровых в гриппе и вокруг него» «безупречным»[115] (тот самый, где «улыбаются кроткой улыбкой» и «посапывают носом», сердце перекачивает адреналин, а по тексту бродят «женщина-продавщица» и «женщина-мать»). Сразу понятна ценность подобных мнений и эстетические координаты, в которых они сформулированы.

Рефлексией обозреватели занимаются скорее для души или по инерции. Для их непосредственной задачи это не требуется. На рекомендации Наринской, Юзефович, Ломыкиной можно положиться или положить, но там все как на ладони – и цели, и средства. А аналитические тексты – условная оппозиция утилитарным обзорам – потихоньку превращаются в мутнопись.

Например, недавняя статья Василия Чепелева «Непосредственно. О поэтическом генезисе успеха романов Алексея Сальникова»[116] снисходительно демонстрирует «обзорщикам», в чем основа «ошеломляющего успеха» «Петровых в гриппе». Действительно, и Юзефович, и Ломыкина вспоминают о том, что Сальников – поэт, только после романа «Опосредованно», где стихи важны для сюжета, а на момент публикации «Петровых» говорят о нем как человеке из ниоткуда. Но анализ Чепелева не менее поверхностен. Главное, что, по мнению критика, перекочевало из поэзии Сальникова в прозу – метафоричность. Неудивительно – у Сальникова почти каждая шутка основана на многословном сравнении чего-нибудь с чем-нибудь, а шутит он часто. «Молчаливые мужчины у пивного ларька» напоминают «ирландских актеров», «вишни висят, как гири», урна «как будто ждала кого-то на свидание и много курила». Такие метафоры можно вставить в любой текст – роман, стихотворение, эссе, – и это не «особенность авторской оптики», а свойство выбранного приема.

Когда Чепелев переходит от анализа приемов к идиостилю, опускается туман: «Тексты Сальникова возникают из ниоткуда и заканчиваются, по образцу выше процитированного стихотворения, «внезапно», однако остаются в этом самом вакууме, в «нигде», лишь доли секунды, <…> пустоты окружают сальниковский микросюжет снаружи, плотность же самого текста достаточно высока, что и позволяет без потерь перенести данное умение, данный прием в большую прозу»[117], – если перевести это заклинание на русский язык, выходит, что у Сальникова высокая плотность текста, так как в ней много… пустот.

Те, кто до Чепелева пытался вскрыть «код Сальникова», тоже не преуспели. Тезис про «плотность» давно гуляет по рецензиям, но большинство критиков почему-то трактует ее как количество деталей на квадратный метр, а не свойство структуры. У Ольги Степанянц цельность рождается из правильного набора эпизодов:

«Читатель привык к тому, что автор опускает те куски романного хронотопа, в которых герой не занимается чем-то сюжетообразующим и не думает о чем-то идейно важном. Сальников игнорирует это правило, и мы вынуждены проходить вместе с Петровым весь путь <…> Массив, который кажется поначалу хаотичным нагромождением мелких деталей, в какой-то момент начинает складываться в пазл»[118].

Говорить о полноценном хронотопе имеет смысл, если он не зависит от фокального персонажа. Петров и те, кто с ним путешествует, – единственные в романе источники событий. Как только они покидают любую часть хронотопа, «сюжетообразующее» перестает там происходить и замораживается до следующего появления героев. Нет в «Петровых» никакой плотности как общего свойства, есть только рюкзак, туго набитый шутками, метафорами и прочей мелочью, который таскают от эпизода к эпизоду.

Степанянц заблудилась в подсказках семи критиков, которых обильно цитирует, но хотя бы пыталась разобраться, как устроен роман. А Евгений Ермолин, кажется, просто импровизировал:

«Строгой логики нет как нет, а если есть совпадения, внезапно сошедшиеся векторы смысла и неожиданно вступившие в связь далековатые детали, то это происходит не от избытка умышленности в сознании художника и в самой жизни, как он ее понимает, а скорее становится фиксацией и выражением непостижимой странности бытия, в котором все случайно и все неслучайно, но если так, то как, и если не так, то как»[119].

Каковы самые ужасные последствия некачественного обзора? Ну купишь книгу, прочтешь – ага, ни о чем, большое спасибо дорогому эксперту. Минус пятьсот рублей, в следующий раз будешь умнее. А псевдоаналитическая критика так запутает в трехэтажных лакунах, что потеряешь мотивацию к вдумчивому чтению. Или сам начнешь практиковать мутнопись, распространяя ее как вирус.

Поэзия и проза развиваются, а критика – нет. Литература высказывается (и ищет новые формы высказываний), а критика болтает. В этот нарастающий зазор рано или поздно провалятся все шуточки про «серфинг» – вместе с кредитом читательского доверия.

Станислав Секретов

О «войне» литературных критиков с книжными блогерами

Реплики о «войне» литературных критиков с книжными блогерами слышатся регулярно. Да, уколы случаются то с одной, то с другой стороны, и для некоторых оказываются болезненными, вызывают реакцию категорического неприятия, отторжения чужой позиции, но все же идет ли эта война на самом деле?

Критики искренне пытаются понять, чем живут блогеры. И отнюдь не ради резкого выпада в их сторону, не ради того, чтобы оскорбить или обидеть. Просто критики привыкли анализировать прочитанное или услышанное. Если кто-то пишет, что будущее нашей литературы – за книжными блогерами, надо разобрать это явление. Внимательно и подробно изучить. Сделать для себя нужные выводы. Если ты чего-то не знаешь – интересно же узнать! Вот критики и изучают. О рубрике Ольги Брейнингер «Блог-пост» в «Дружбе народов», ставшей отличным проводником в мир книжных блогеров, доводилось слышать немало хороших отзывов критиков.

Но хороший критик не привык ограничиваться прочитанным только в одном месте. Он ищет дальше, он следует рекомендациям Ольги, он заходит в рекомендуемые блоги. И что же он видит?

В № 7 «Дружбы народов» Брейнингер публикует интервью с «Аней, известной в инстаграме как „Хлеб наш“. На сегодняшний день „Хлеб наш“ – самый крупный по числу подписчиков книжный блог в инстаграме»[120]. Любопытно, надо скорее познакомиться! Заходим! Первый пост – розыгрыш призов для подписчиков, за ним – снова розыгрыш приза, третий пост – реклама деревянных значков-брошек собственного производства, четвертый – мысли о сливках и счастье, пятый посвящен курсам по созданию рекламных макетов и так далее. Книжный блог, говорите? Ну да, получается книжный – не поспоришь. Разыгрываются-то книги, а не абы что. Да и своим подписчикам Аня предлагает советовать друг другу хорошие книги. Вроде все. Познавательно, ага. В интервью Ольге Брейнингер Аня признается, что читает «довольно мало», «отписалась практически от всех книжных блогеров», про существование толстых журналов «узнала совсем недавно», а мир критиков у нее «большого интереса не вызывает».

Комментарии излишни.

Процититирую лишь молодого прозаика, сценариста и редактора Женю Декину, которая в недавнем опросе портала «Textura» о литературной иерархии отметила:

«…есть ощущение распада не только привычной иерархии, но и системы ценностей в принципе. Я тоже связываю это с появлением Интернета. Ток всегда идет по пути меньшего сопротивления, поэтому ждать от людей, что они захотят развиваться, работать над своими текстами, а не просто пиариться, если есть такая возможность, бессмысленно. Это другое поколение, куда более самоуверенное, эгоистичное. Это индивидуалисты, которые считают, что они интересны другим людям по определению. Профессионал, который хочет развиваться в своей области и стать экспертом, нацелен на рост, на повышение качества, на изучение теории, а для них литература – это хобби…»[121]

Яна Семёшкина

Об evergreen content – подкастах и правиле «трех „и“»

Еще пять лет назад подкастинг в России походил на интеллектуальное гетто. Он прорастал на отшибе культурного процесса, без перспектив оказаться в удобренной почве коммерции.

Прошло время, теперь каждый третий медиабренд пишет подкаст.

В хорошей истории бренды не обязательно главные герои, они передают свой голос реальным людям – знаменитостям, публичным интеллектуалам или микроинфлюенсерам. Если сделать ставку на правильных людей, они вдохнут жизнь и смысл в философию брендов, их ценности и убеждения.

Вместо традиционных методов рекламы компании концентрируются на эмоциональном сторителлинге через подкасты, поскольку аудиоблоги сохраняют нишевость и элитарность. В этом – их конкурентное преимущество перед другими форматами.

Мода на подкасты никакая на самом деле не мода. Интерес к подкастингу вызван запросом на экологичность. Вокруг слишком много информационного мусора. На этом фоне подкасты выступают самым экологичным жанром, в отличие от таких хронофагов, как видео в ютубе, лента инстаграма и даже книги.

Сегодня преобладающая модель на медиарынке выглядит так: «бесплатный контент – в обмен на ваше внимание и время». В современном мире время и внимание – самые ценные ресурсы. Чтобы получить удовольствие от потребления контента, будь то сериал, ролик на ютубе, свежая новость или роман, – нужно потратить время, то есть посмотреть, почитать, но главное – не отвлекаться на посторонние предметы.

Пока вы смотрите сериал или листаете ленту инстаграма, вы статичны и не собираетесь совмещать просмотр ни с чем другим. Так может пройти час, два, три. Так проходит много часов. В 2019 году, по данным агентства «We Are Social» и сервиса «Hootsuite», среднестатистический россиянин тратит на потребление интернет-контента 6 часов 29 минут в день.

Мы перегружаем себя терабайтами информации – осознанно или не очень. Нейрофизиологи говорят, что в мозгу остается все, что мы когда-либо видели и слышали.

Наше сознание и память зашлаковываются. Начинается гниение того, что переработаться не может. Не у каждого, кто свайпает ленту новостей, вырабатывается фермент для переваривания информационного фастфуда – вредного, калорийного контента.

Всякий раз, когда входящая информация нарушает упорядоченность нашего сознания, мы оказываемся в состоянии внутреннего беспорядка, или психической энтропии. Продолжительное пребывание в таком состоянии может настолько ослабить личность, что человек лишится способности управлять своим вниманием и достигать целей.

Любой жанр, в который запечатан контент, – по умолчанию хронофаг (пожиратель времени). Любой, кроме подкаста.

Подкасты вне этой гонки. Они не конкурируют ни за время, ни за внимание слушателя.

Наоборот, накапливают его ресурсы. Они сохраняют наше время, а если говорить начистоту, даже приумножают его. Потому что, слушая подкаст, мы успеваем гораздо больше.

Мы успеваем побегать и узнать, кем на самом деле был Уильям Шекспир. Успеваем приготовить ужин, помыть посуду, позаниматься йогой, пока в наушниках играет любимый подкаст, – мы выигрываем дополнительное время, расходуя его максимально рационально.

Подкасты – настоящая находка для осознанного и занятого слушателя.

Подкасты обладают способностью не только развлекать, но и вовлекать. Причем без особых затрат силы воли со стороны аудитории. Вы моментально концентрируетесь на контенте и при этом занимаетесь другими делами. Подкаст вводит слушателя в состояние потока.

(Состояние потока открыл американский психолог Михай Чиксентмихайи, это состояние полной поглощенности деятельностью, когда все остальное отступает на задний план, а удовольствие от самого процесса настолько велико, что люди готовы платить только за то, чтобы заниматься этим.)

Подкасты – это мощный инструмент образования, рефлексии и самопомощи. Прослушивание подкаста всегда осознанное, в отличие от скроллинга ленты в инстаграме или вирусных видео на ютубе. Вы включаете выпуск подкаста, чтобы изучить тему личного бренда или посмеяться над шутками ведущих, или узнать новую информацию о Пушкине. Когда вы нажимаете кнопку «плей», вы, скорее всего, знаете, чего хотите в эту самую секунду от этого контента. Вы ведете себя осознанно.

Подкасты – это evergreen content. Вечнозеленый продукт, который не теряет своей актуальности с течением времени, его можно масштабировать в разных форматах, начиная с соцсетей, заканчивая книгами.

Кроме того, подкасты отвечают правилу «трех «и»:

• Инклюзивно.

• Иммерсивно.

• Интимно.

Инклюзивность подкастинга обусловлена жанром, аудиоблог ориентирован на максимально широкую аудиторию.

Иммерсивность, или эффект присутствия, – главное преимущество подкастов, которое позволяет онлайн-формату функционировать в режиме оффлайн и служит инструментом нативного пиара и продвижения.

Интимность – каждый раз, когда вы слушаете подкаст, вам кажется, что вы беседуете с автором подкаста на его кухне. Важный фактор для тех, кто задумал развивать личный бренд посредством аудиоблога.

Таким образом, подкаст – самый экологичный жанр, мода на подкасты – гораздо более глубокое явление, чем просто тренд. Она вписывается в так называемую интеллектуальную волну экологичности на фоне информационной и промышленной токсичности.

Информация повсюду, она накачивает собой город, мысли, ваш свободный вечер и даже московский август – холодный, как арбуз, – он заряжен информацией до предела, мы все заряжены – вот-вот все это рванет и ничего не останется.

Информация – это хронофаг, пожиратель времени. Она растворена в воздухе, мы не видим этой концентрации, но чувствуем на себе все последствия. Раздерганность сознания, рассеянность, повышенная тревожность, чуткий сон, плохая память.

Единственный выход – заботиться об информационном метаболизме, ограничивая потребление калорийного контента. Информация, допускаемая в сознание, чрезвычайно важна, по сути, именно она определяет содержание и качество жизни.

Дмитрий Бавильский

О молодых критиках, классику не нюхавших

Литература постепенно превращается в театр, существующий здесь и сейчас. У театра, как известно, нет памяти – спектакли испаряются, вместе с моментом, даже если их снимают, тогда как литература, напротив, материальное воплощение опыта, зафиксированного в словах. Но издательско-редакционная машина работает бесперебойно, постоянно поставляя новинки, за которые вынуждены браться обозреватели, существующие в режиме информационных поводов. Культурная инфраструктура, таким образом, превращает литературу (то, что доступно среднему потребителю, не искушенному в поисках и в выборе) в товар, подобно другим продуктам, будто бы имеющий срок годности.

С этим сталкиваются все критики и обозреватели, занимающиеся текущим литературным процессом: попробуйте предложить журналу (я уж не говорю о газетах и тем более сайтах) книгу, изданную хотя бы полтора года назад. Ответом будет вежливое недоумение: зачем, кажется, возвращаться к устарелому проекту, если более свежие еще как следует не рассмотрены?

Новинки копятся у нас на столах, нуждаясь во внимании, и их все больше, а времени на чтение все меньше и меньше, так как носители накапливаются, а время нет. На моей памяти ни один медиум (может быть, кроме городского телефона да пейджера) не ушел без следа, а книги вынужденно вступают на поле других агрегатных состояний чтения – новостей в газетах и на сайтах, блогов и соцсетей, теперь вот каналы в телеграме добавились, а ни одно из этих добавлений добровольно рассасываться не желает.

С какого-то момента я обратил внимание на то, что мне трудно читать бумажные книги, и волевым усилием вернул себя внутрь традиционного чтения. Для этого мне понадобилось расчистить временную «площадку» для активной работы головы, поскольку большинство новых форм чтения увлекают людей пассивным восприятием информации. Мозг, привыкающий «лениться», расхолаживается и возвращается к классической норме с большим трудом.

У этого потребительского отношения к книгам как к части культурного конвейера есть еще одно непрямое, но весьма интересное следствие. Начав заниматься литературной критикой в начале 1990-х годов прошлого века, я видел уже смену нескольких поколений, и мне интересно наблюдать за теми, кто профессионально размышляет об актуальной словесности сегодня.

Мне бы не хотелось называть нынешний молодняк малограмотным, как раз наоборот – многие из них превосходят предшественников скоростью и оперативностью, но вот что я подметил: литература, желающая стать театром, то есть сценой сиюминутности, у них словно бы лишена своих корней.

Молодые критики бесстрашно бросаются на толстые тома вроде «Щегла», «Бесконечной шутки» или же «Маленькой жизни» с таким самоощущением, словно бы у них прочитаны весь Бальзак или Толстой, Диккенс или Трифонов. Но ведь не прочитаны, если судить по текстам, которые словно бы подвисают в воздухе, лишенные почвы.

Ценность культуры советского периода – вопрос дискуссионный, однако важно понимать, что без тогдашних текстов не было бы нынешних: еще Ролан Барт в «S/Z» объяснял, что любой текст есть сумма всех ему предшествовавших, и невозможно понять «Чапаева и Пустоту» или «Кысь» без опыта, например, братьев Стругацких. Эволюционные звенья хоть и пропадают со всех радаров, но, по логике процесса, никуда не деваются, продолжая существовать подводной частью айсберга.

Впрочем, и «Кысь» и любые романы Пелевина прошлых лет – вроде как тоже давно уже «просроченные йогурты», уступившие место на полках магазинов новым продуктам.

Но каждый раз, встречая подробный разбор бесконечной «Бесконечной шутки», прочитанной с пафосом неофита, я переживаю за классиков, задвинутых в тень. Конечно, классики в моем сочувствии не нуждаются – им в отличие от нас предстоит вечная жизнь в каноне.

Однако я ничего не могу с собой поделать – мне кажется, что тратить время на новые толстенные тома (а мода на такие протяженные романы только крепнет с каждым годом), заедающие чужое существование, по меньшей мере, странно, не ознакомившись перед этим со сливками всемирной литературы, хотя бы в пределах университетской программы.

Ведь если полчища грамотных блогеров способны сегодня эффектно разобрать любой текст, то от профессиональной критики или популярных обозревателей требуется что-то еще. Например, знание контекста и истории жанров. Тогда критерии оценки будут меньше искажаться, а рецензии не будут сводиться к пересказу и не будут изобретаться и велосипеды – ведь в каждой новой дискуссии и повороте общественного мнения, будоражащего общественность в «Фейсбуке», я вижу вопросы и проблемы, которые мы обсуждали с коллегами и в 1990-х, когда российская культурная журналистика начинала с буквального нуля, и в нулевых, когда оказалось, что все, что кажется нам горячими новостями, движется по кругу.

И если только на моей памяти литературный процесс уже сделал несколько кругов, то, видимо, он будет закольцовываться и дальше. Хотя бы до того времени, пока Пелевин будет продолжать каждый год выпускать по новому сорту йогурта.

Роман Сенчин

О разнице между ловлей блох и порождением идей в критике

Из прошлой атаки нашего отряда легкой кавалерии (Станислав Секретов, Сергей Морозов, Василий Ширяев и другие) мне запомнился выпад Дмитрия Бавильского. Смелый, яркий и достойный комментария. А вернее, размышления по поводу.

«Конечно, классики в моем сочувствии не нуждаются, – пишет Бавильский, – им в отличие от нас предстоит вечная жизнь в каноне.

Однако я ничего не могу с собой поделать – мне кажется, что тратить время на новые толстенные тома (а мода на такие протяженные романы только крепнет с каждым годом), заедающие чужое существование, по меньшей мере, странно, не ознакомившись перед этим со сливками всемирной литературы, хотя бы в пределах университетской программы»[122].

С одной стороны, верные слова. Литературный критик не может быть необразованным, он должен иметь культурный багаж, «знание контекста и истории жанров». С другой стороны, критика бывает разная. Сегодня процветает, скажем так, эстетическая. Ее мы наблюдаем, читая разбросанные по периодике рецензии, обзоры, расширенные аннотации. Авторы оценивают те или иные новые книги с точки зрения грамотности, оригинальности, зачастую сравнивают с уже известными (им, по крайней мере) образцами, появившимися ранее. Грубо говоря, сравнивают Михаила Елизарова с Владимиром Сорокиным.

Но есть критика, которую я не побоюсь назвать идеологической.

Сегодня она в полном упадке, и даже юное поколение критиков рассматривает произведения своих сверстников «при свете вечности» (отсылка к статье Андрея Немзера «Замечательное десятилетие»).

В слове «идеология» нет ничего плохого. Да, государственная идеология это не очень приятно, но какое же государство может существовать без идеологии… Нас в 90-е убеждали, что в Западной Европе, в США ее нет, но мы поездили, увидели – есть она там, никуда от нее не денешься… Но я не о государственной идеологии, а об индивидуальной.

Каждый более или менее разумный человек годам к восемнадцати наполняется системой «политических, правовых, нравственных, религиозных, философских, эстетических взглядов и идей, в которых осознаются и оцениваются отношения людей к действительности». А это и есть, если верить словарям, идеология.

И человек ищет в продуктах, произведенных и производимых цивилизацией, подтверждения своей системы. В том числе и в литературе. Какие-то произведения действительно подтверждают, какие-то кажутся человеку совершенно пустыми, какие-то спорят с ним, какие-то могут разрушить или изменить его систему. И ему необходимо об этом сообщить миру. И он, этот человек, берется за перо, шариковую ручку, хватает ноутбук…

Ему неизвестны разные филологические словечки, он наверняка не читал «Гильгамеша» и Гесиода, да и Тургенева с Достоевским имеет право знать на уровне школьной (а не университетской) программы, но вполне может писать сильные критические статьи. Не расширенные разборы одного или другого романа, а именно статьи, где тот или иной роман является поводом, точкой отталкивания. Отталкивания не в океан мировой литературы, а в реальную жизнь.

Можно отталкиваться и от «Курочки Рябы» с «Колобком». Это, кстати, делают эстеты-стебники, чтоб позабавить публику и блеснуть креативностью, эрудицией и тому подобным. Но эти сказочки вполне достойны стать поводом для действительно серьезного разговора о мироустройстве.

Говорить о художественных достоинствах или недостатках произведений, бесспорно, стоит. Правда, этот разговор не должен главенствовать, быть сверхзадачей критика. Большинство же сейчас занимаются стилистическими, смысловыми блохами (на вершине айсберга – Александр Кузьменков), бесконечно спорят о том, как оценивать «круглый стол овальной формы».

Представители эстетической критики бесконечно будут ходить по кругу и изобретать велосипед, что так печалит Дмитрия Бавильского. Эстетическая критика не может, по моему мнению, породить настоящие идеи, открыть действительно новое. Это может сделать критика идеологическая. А ее практически нет. Кто появился двадцатилетним в короткий период надежды на возможность настоящего обновления если не мира, то страны в начале нулевых, повзрослел, отшлифовался и переквалифицировался. А следующей волны все нет. Вот и закисаем.

Анна Жучкова

О Романе Сенчине, который хочет критику идеологическую вместо эстетической

Роман Сенчин медленно и методично наползает на современную критику. Упрекает критиков в тщедушности, малой питательной ценности и заглатывает их то поодиночке (А. Кузьменков), то пачками (двадцатилетние начала нулевых). Чего же он хочет? Оказывается, критику идеологическую вместо эстетической [123].

Но разве не идеологическая критика, которую начали Добролюбов, Чернышевский, Писарев, продолжили Плеханов и Луначарский, привела в итоге к соцреализму и утрате свободы интерпретации? Хотим повторения? Тезисы Сенчина во многом совпадают с теми:

Сенчин: «не расширенные разборы, а статьи, где тот или иной роман является поводом, точкой отталкивания. Отталкивания не в океан мировой всемирной литературы, а в реальную жизнь»[124]. Чернышевский: цель искусства – «обще-интересное в жизни», «приговор о явлениях ее»[125].

Сенчин: «Представители эстетической критики будут бесконечно ходить по кругу, изобретать велосипед <…> бесконечно спорить о том, как оценивать круглый стол овальной формы». Писарев: «Говорить об эстетике стоит только для того, чтобы радикально уничтожить ее и навсегда отрезвить тех людей, которых морочит философствующее и тунеядствующее филистерство»[126].

Если же Сенчин говорит «не о государственной идеологии, а об индивидуальной», делая камертоном критического высказывания личную мировоззренческую систему («какие-то произведения кажутся человеку совершенно пустыми, какие-то спорят с ним, какие-то могут разрушить или изменить его систему. И ему необходимо сообщить об этом миру»), то незачем среди бела дня с фонарем бегать. Instagram и Telegram полны книжных блогеров, «хватающихся за ручку» после каждой книги, чтобы сообщить об этом миру. Вот только термин «идеологическая критика» им никак не подходит.

Далее Сенчин переходит к критике «эстетической», представители которой «оценивают книги с точки зрения грамотности, оригинальности, зачастую сравнивают с уже известными (им, по крайней мере) образцами», употребляют «разные филологические словечки… чтобы позабавить публику и блеснуть креативностью, эрудицией». Но это критика не эстетическая, а дегустационная, пафос которой, как и пафос работы сомелье, в создании антуража. Подставим вместо «вина» «книги»: «Сладкие вина традиционно популярны в нашей стране, поэтому мы предлагаем самые лучшие купажированные и моносортовые вина в этой категории. Яркие, ароматные, гастрономичные, дружелюбные, понятные широкому кругу потребителей». У сомелье тоже много магнетизирующих «словечек»: «с древесным тоном, богатое, пряное, хрустящее», «чернильное», «со штрихом». Изысканно, волнующе, непонятно. И так же мало относится к действию алкоголя, как дегустационная критика – к содержанию книги. Сложно устоять, если «Петровы в гриппе» и выдохшийся Пелевин рекламируются как «свежий, цветочный аромат с нотами лесного ореха, красных ягод и белых цветов с цитрусовыми, сливочными и ореховыми оттенками», подавать «с морепродуктами, устрицами, брускеттами и канапе с сыром». Дегустационные критики далеки от бодлеровского «enivrez-vous… de vin, de poésie, ou de vertu», но восхитительно работают с настроением.

Есть и спившиеся сомелье: критики, смытые потоком отечественной словесности. Бедняги бултыхаются в лит-процессе с воплями: суслосос, мезгажуй, недовыбродок, мерло чилийское. Им кажется, они соединили бодлеровское «il faut être toujours ivre» с хлебниковским «о, засмейтесь усмеяльно!», но со стороны видно иное, конфузное: употребляют бессистемно, берут количеством, а не качеством, под видом анализа гонят шаржи, банальщину («молодое вино кислит») и стада квазиблох.

Но ни ловля блох после передоза отечественной словесностью, ни дебаты о круглом столе овальной формы не имеют отношения к эстетической критике и не обладают тем, что делает критику настоящей. Первое – чувства. Еще Кант говорил: «Суждение называется эстетическим именно потому, что определяющее основание его есть не понятие, а чувство (внутреннее чувство) гармонии в игре душевных сил»[127]. Второе – анализ структуры, разговор о том, как произведение сделано: «комментарий должен быть направлен на то, чтобы произведение стало для нас более, а не менее реальным. Функция критики – показать, что делает его таким, каково оно есть» (С. Зонтаг) [128].

У «эстетической критики» есть адрес: труды Дружинина и Анненкова, продолжающие «органическую критику» Ап. Григорьева, который ориентировался на «философию целостного человека» Ф. Шлегеля. Для Шлегеля критика – способ завершения произведения: «критика сравнивает произведение с его собственным идеалом»[129]. Григорьев считал произведение – целостным организмом, а критическим суждением чувство, «вымучившееся до формулы»[130], Дружинин и Анненков расширили понимание целостности и органичности до связи литературы, общества и изучения отношений, возникающих между ними. Продолжая в том же ключе, Вл. Соловьев утверждал, что «эстетически прекрасное должно вести к реальному улучшению действительности»[131], но утилитарными методами этого не достичь: «вещественное бытие может быть введено в нравственный порядок только чрез свое просветление, одухотворение, т. е. только в форме красоты». Красота для Вл. Соловьева – понятие определимое. Это структура, части которой достигают «наибольшей самостоятельности при наибольшем единстве целого. Критерий эстетического достоинства есть наиболее законченное и многостороннее воплощение этого в материале»[132].

Как в человеческом организме каждый орган выполняет свою функцию, но при этом в единстве целого, так и в литературном произведении. Эстетическая критика и рассматривает произведение как организм, на разных уровнях (образ мира, композиция, язык) воплощающий личность автора и еще нечто большее. Так иконы, не сводимые к крашеной доске и портретному изображению, воплощают дух святого и еще нечто большее, но, чтобы это осознавать, нужно знание религиозного контекста, символики цвета и композиции. Эстетическая критика показывает, как – органически – идея проявляет себя в материале, как пронизывает и одухотворяет его; она исследует взаимодействие материала и озаряющей его идеи, их целостность, воплощенную в художественной форме.

Такая критика сегодня – это Артем Скворцов и молодой обозреватель «Года Литературы» Андрей Мягков. Сергей Оробий и Михаил Хлебников. Елена Зейферт и Сергей Баталов. Так пишет Юлия Подлубнова о поэзии Екатерины Симоновой, Елена Погорелая о Маше Рупасовой, Ольга Девш о Елене Лапшиной. У Лизы Новиковой и Екатерины Федорчук, о чем бы ни писали, получается эстетическая критика. И скольких я еще не назвала.

Максим Алпатов

О «филологической критике», которая все чаще звучит как ругательство, и о книге Ольги Соколовой «От авангарда к неоавангарду»

Выражение «филологическая критика» все чаще звучит как ругательство. Тон задают жестокие реплики вроде недавнего высказывания Анны Кузнецовой в интервью порталу «Лиterraтура»: «Вылазки филологов на территорию современности редко обходятся без диверсий, даже если у лазутчиков не было дурных намерений»[133]. Когда кого-то так сильно ругают, поневоле хочется вступиться – даже если «лазутчики» действительно в чем-то неправы. Тем более что главная претензия к методологии «филологической критики» не кажется мне такой уж страшной.

Филологи якобы оставляют в стороне личные вкусы и не пользуются оценочными критериями, становясь, по выражению Сергея Чупринина, на позицию «экспертов, что добру и злу внимают с одинаково холодным исследовательским интересом»[134]. Что ж, показать эстетические взгляды можно и без формального приговора «поэт N хорош, а вот Х недотягивает». Рассказывая о природе своего интереса, филолог поневоле обнажает вкусы, систему ценностей, в рамках которой строится разговор. Кроме того, ведущие представители направления (Алексей Конаков, Данила Давыдов, Кирилл Корчагин и др.) субъективных рассуждений не боятся и иногда отвешивают в научных, казалось бы, текстах такую звонкую похвалу, какой постеснялись бы многие «классические» критики.

Поэтому книгу доктора филологических наук Ольги Соколовой «От авангарда к неоавангарду»[135] я читал почти что в знак протеста, вопреки претензиям к «безоценочности». Пусть будет научный анализ, методичное исследование. «Холодный интерес» как лекарство от горячечного бреда, к которому порой скатывается авторская критика.

Не повезло – анализ у Соколовой растаял еще во введении, и там же остались все разговоры про «выявление векторов развития» и культурный перенос идей между поэтическими эпохами. Разбирая стихотворения А. Крученых, В. Хлебникова, Г. Айги, В. Сосноры, она продемонстрировала только трансфер языковых приемов, причем не всегда убедительно. То есть свела эстетическую концепцию к приему.

Значительную часть книги О. Соколова посвящает кризису лирического «я», тому, как поэты его преодолевают, и пробует доказать, что современный неоавангард унаследовал стратегии формирования субъекта у неоавангарда второй половины XX века, а тот опирался на ранний авангард. У Хлебникова – «грезящий субъект», иногда «впадающий в детство», но тем не менее ярко выраженный и безраздельно владеющий текстом. У Айги и Сосноры субъекты уходят «на задний план», сами себе (и бытию) задают абстрактные вопросы и создают «неснимаемые противоречия», но поиск нового «я» они ведут все же от первого лица. Исследователь переходит от XX века к современной поэзии неоавангарда – и тут вдруг такой звук, будто едешь в маршрутке и что-то отвалилось. Не то колесо, не то субъект: вместо него теперь «прагматическая неопределенность».

Наблюдение верное – тенденцию к деформации лирического «я» сегодня легко обнаружить. Но разве тот факт, что поэты раннего авангарда и неоавангарда второй половины XX века включали в свою стратегию говорящего субъекта, а современные авторы ищут способы построить высказывание без него, не доказывает как раз отсутствие переноса идей (как минимум в этом аспекте)?

Золотым стандартом неопределенности Соколова назначает К. Корчагина. Как же он «размывает субъект»? Использует неопределенные местоимения: «задевают смутно касаясь кружат / какие-то точки и пелена над ними». И, по мнению исследователя, наследует в этом… Маяковскому: «Послушайте! Ведь, если звезды зажигают – / значит, это кому-нибудь нужно?»[136] (выделение авторское). Кажется, стоило поискать более существенную связь.

Соколова вроде как «выявляет векторы развития», но слишком часто ограничивается внешним сходством. Да, поэты продолжают использовать нарушения синтаксиса, парантезы и вставки иноязычных слов (приведено множество примеров), но разве эстетическая концепция этим исчерпывается? Автор подгоняет признаки под заранее сделанные выводы и потому игнорирует целые явления. Как можно не увидеть принципиального отличия между субъектом Маяковского, взгромоздившимся на стол и пинающим блюдца, и субъектом Корчагина, который говорит словно из ниоткуда, растворяясь в воздухе?

Раздел «Альтернативные формы субъектности в современной русской поэзии» лишь формально привязан к разговору о практиках раннего авангарда и неоавангарда XX века и приведен в книге только для того, чтобы признать сегодняшних авторов наследниками Сосноры и Айги и с этой позиции трактовать все различия как «неявное сходство». Ради красиво выстроенной иерархии автор отказывает современным поэтам в самостоятельности.

Логику вытесняет рефлексия: «вневременность» доказывается тем, что «для интерпретации цикла Айги <…> важно обращение к контексту тех лет»[137] (к периоду «оттепели»), «внепространственность» – цитатой «место мое оказалось / пустыней где нет никого»[138]. А уж когда доктор наук иллюстрирует «авангардную партитуру» поэзии Айги, находя в ней элементы классической музыкальной формы рондо, становится одновременно и смешно, и не очень.

Отсутствие аргументов Соколова компенсирует эмоциями: «В своем творчестве поэт осуществляет вневременной и внепространственный диалог, который нельзя заглушить ни пространственной ограниченностью, ни временной конечностью»[139].

Книга «От авангарда к неоавангарду» пользуется атрибутами филологии, но не ее аналитическим аппаратом. Доводы Соколовой не научны, а наукообразны, формулировки тяжелы для восприятия, но легки на вес. Я-то думал, что задача филологической критики – анализ, а не оценки. Восхищение и пафос уместны в рецензии или эссе – да и то не всегда. К ученому идешь немного не за этим.

Вот чем так смущали упреки про «безоценочность» – они обращаются к явлению, которое не удается обнаружить, к «сферической филолокритике в вакууме», строгой беспристрастной дисциплине. А на ее месте – наукообразная эссеистика, терминологическая проза. И та критика, что сегодня притворяется филологической, как морская свинка – не морская и не свинка.

Анна Жучкова

О современном формате литературной критики

В недавнем интервью «Учительской газете» Анна Наринская охарактеризовала ситуацию в критике так: «Сейчас у критика есть две возможности. Одна из них – писать так называемые обзоры, рекомендательные рецензии: читать или не читать ту или иную книжку <…> Вторая возможность – это такая «толстожурнальная» критика, которая очень пристально следит именно за отечественным лит-процессом»[140]. Забавно, что Наринская без экивоков сообщает, что рекомендательная критика пристально следит именно не за отечественным литпроцессом, и в этом она, конечно, права. А в остальном нет. Анна ушла из критики четыре года назад. И ее реплика показывает, насколько за четыре года все изменилось.

Противостояния «критика рекомендательная – толстожурнальная» больше не существует. Та и другая, конечно, остались, но драматизм их отношений ушел. Родился новый формат: писать не много, как в филологической статье, но и не мало, как в обзоре-рекомендации; по существу, но с эмоцией; серьезно и объективно с точки зрения литературоведческой – и иронично с субъективно-оценочной.

Этот формат существует на сетевых площадках: «Лиterraтура», «Текстура», «Формаслов», «Артикуляция», «Прочтение», «Горький» и др. Литературный сайт сохраняет экспертную оценку и коллектив авторов, что отличает его от блога, и при этом, в отличие от толстого журнала, имеет коммуникативную открытость и «потоковость». Пространственно-временные и коммуникативные отношения изменились, мы живем сегодня в ленте бесконечного информационного потока. А толстый журнал, в силу завершенности своих границ, слишком тяжел – и лежит кирпичом на дне.

Хотя и журналы могут меняться. «Вопросы литературы» сократили объем критических статей на 10 тысяч знаков, а рубрикой «Легкая кавалерия», существующей в сетевом пространстве, задали новый формат – тут и небольшой объем, и серьезность контента, и разноплановость суждений, и игровой момент, и удобный интерфейс. «Вопросы литературы» и «Дружба народов», в разных, правда, формах, сотрудничают с блогерами: блог тянется к уровню журнала, журнал становится легче и динамичнее.

Для современного критического формата многое сделал Вадим Левенталь. Рецензии на сайте Нацбеста, созданном специально, чтобы их выкладывать, в 2008 г., были первым образцом критики коммуникативной, свободной, потоковой. Вот как это работало. Большое жюри, почти не ограниченное оргкомитетом в формате, казалось, обладало полной свободой высказывания. Но свобода эта была не абсолютной. Она регулировалась общественным мнением. Стоило критику нарушить негласную норму (хоть в объеме, хоть в стиле), это фиксировалось широкой общественностью, обсуждалось и осуждалось. Так – через быструю обратную связь – работает и нынешняя критика. Толстожурнальные авторы, как мы видим по «Легкой кавалерии», успешно встраиваются в новый формат. Те же, кто писал «так называемые обзоры и рекомендательные рецензии», или занимают отдельную нишу (переводной беллетристики, например), или двигаются в сторону литературной критики: от составления «списков на лето» к осмыслению тенденций [141].

Институт литературных премий уже пару лет как дискредитирован. «Большая книга» 2019 лихо и артистично добила остатки его авторитета. Комментарий к Веничке Ерофееву, книга про котиков и сказка про Сталина – главные тексты страны, реали? Про нас, Россию и современность?

Именно критика становится сегодня двигателем литературной жизни, как это и должно быть.

Но открытая коммуникация и метамодернистская мозаичность критики некоторыми несознательными гражданами воспринимаются как вседозволенность и отрицание профессиональных и этических норм. Неожиданно выступил Нацбест (уже без Левенталя), показав в видеофинале гинеколога, швыряющую книжки на пол: эта дерьмо, и эта, и вся ваша литература дерьмо. Под тем же лозунгом работает могучая КуЧеКа: кэнсэй критического наезда Кузьменков, сэнсэй фейсбучного плача Карасев и центровой Чекунов, отчисленный с третьего курса филфака за неуспеваемость[142] (через пару лет в университете он восстановился, но в критике это вряд ли получится, хотя жаль – весной хорошо начинал, а желания учиться опять не хватило).

Объединяет их сильное чувство к РЕШ, в чем признался В. Чекунов: «… в АСТ я занимался жанровой литературой <…> редакция Елены Шубиной была по соседству. Я посматривал на них и завидовал»[143].

Зависть может обеспечить энергию для прыжка, но не дает потенциал для развития. Когда все силы тратятся на то, чтобы допрыгнуть до очередного известного писателя и щелкнуть его по носу, получается серия прыжков на месте. Каковое гимнастическое упражнение уже много лет исполняет Кузьменков. Да, старые мастера жанра «высечь море» давно тренируются на своих татами, только в литературе от этого ничего не меняется, потому что их метод – не вступать в отношения с текстом, а манипулировать эмоциями читателя. Тот же, что и у рекомендательной критики. Но последняя хотя бы работает на продажи, а какой смысл постоянно пинать дохлую лошадь литпремий?

У произведения может быть множество прочтений в зависимости от эпохи, идеологии, культурного контекста: число их стремится к числу читателей, ибо у каждого читателя свое видение. Свое, но одно. Дело критика-рецензента – за счет анализа языка, приемов, структуры показать читателю еще и другие, сложив этот пазл в целое. А дело литературного критика и того больше – вписать произведение в литературный, культурный, социальный контекст, собрать из словесности – литературу, ибо предмет литературной критики и есть – литература.

А если книгу берет критик-гинеколог, что он видит? Как говорится, фигу. Об этом и говорит, возмущенный, что подсунули вместо книги фигу. И читатели (некоторые) с облегчением выдыхают – фух, я думал, что сам чего-то не понимаю, а это, оказывается, книга – фига, критик-гинеколог так сказал.

А в это время в критике происходят интересные вещи: встреча боллитры и масслитры; первые шаги к общей дискуссии о современной поэзии. Вот что по-настоящему важно и плодотворно. Движение вперед.

Игорь Дуардович

О новой критике и о явлении «кавалеризма»

В последнее время от разговоров об отсутствии критики мы наконец перешли к спорам о новой критике (кто новее, кто первее) и к раздаче коврижек.

У себя в «Фейсбуке» о новой критике постоянно говорит Анна Жучкова, говорит очень важные вещи, а в прошлом выпуске нашей рубрики она попыталась дать картину критики за последние десять лет [144]. Однако картина сложилась у Жучковой, скорее, как у литературоведа, чем как у критика. И вовсе не в обиду это сказано, ведь Анна – один из ведущих критиков, но с целью дополнить и скорректировать.

Жучкова провела такие преемственные связи, о которых мы сами никогда не думали и даже не предполагали, что отталкиваемся от этого. Я имею в виду Левенталя и рецензии на сайте Нацбеста, которые якобы повлияли на новый формат, в чем-то предопределяя его. Нет, новая критика растет совсем не из «премиальных рецензий», какими бы свободными по типу высказывания они ни были. Я бы даже сказал, что сам формат рецензии для новой критики самый нежелательный, по крайней мере для «Легкой кавалерии». Роман Сенчин как один из авторов рубрики уловил это совершенно четко: «У нас тут не место для рецензий»[145].

Говоря о современной критике, Жучкова отдает пальму первенства литературным сайтам: «Родился новый формат <…> Этот формат существует на сетевых площадках: „Лиterraтура“, „Текстура“, „Формаслов“, „Артикуляция“, „Прочтение“, „Горький“»[146].

Однако некоторые из этих площадок мы знаем достаточно давно, чтобы сказать, что их главная новизна была совсем в другом. Если о чем и шла речь, когда появилась та же «Лиterraтура», то не о формате критики, а о формате литературного сайта как такового – это и было новое. В остальном те же рецензии, те же обзоры, проблемные статьи и т. д. То же и с тем же экспертным пафосом, с которым Борис Кутенков писал для «толстяков», он продолжал писать и для этих литературных площадок. К тому же первые годы «Лиterraтура», как известно, занималась републикациями, причем преимущественно из тех же традиционных «толстяков». О заслугах новых сайтов, которые появились недавно, и смысла говорить не имеет, – они пошли по уже проторенной дороге.

«Хотя и журналы (толстые. – И. Д.) могут меняться», – пишет Жучкова, но «хотя» – это слишком снисходительно сказано.

Давайте вспомним, когда и как появилась наша «Легкая кавалерия».

Случилось это не на литературном сайте, а в традиционном журнале – в «Новой Юности», а затем рубрика перешла под эгиду «Вопросов литературы». Анна, кстати, участвует в рубрике с самого первого выпуска, когда о новой критике мы еще только мечтали, а общая ситуация была довольно печальной – наблюдался и всеми отмечался застой.

Что интересно, на Западе проблемы в критике были все те же самые, причем не только в мире художественной (арт-критики). Любопытен недавно изданный перевод круглого стола «Текущее состояние художественной критики»[147]. Там также говорят о засилье наукообразности (сближение критики с академической наукой), о безличности стиля и окукленности в журналах. Возникло разделение на институциональную и так называемую «беллетристичную» критику, «которая, претендуя на художественность, ценится за эмоциональность и увлекательность»[148]. Такая критика, мне кажется, и появилась в «Легкой кавалерии», а также в блогах и затем на литературных сайтах.

Роберт Сторр:

<…>

Я имею в виду не уровень критики, а доступную форму критики, голос. Одна из задач критика состоит в том, чтобы постоянно искать места, где можно попробовать сделать что-то новое <…> Этот выход в неизведанные стилистические воды дает свежий взгляд. Я понимаю ваш протест против беллетристической модели, если она сводится к разновидности благопристойного письма, но она может стать и чем-то гораздо большим[149].

Так вот, наша рубрика как раз создавалась с четко определенными целями:

…О чем писать, каждый выбирает сам.

Суть рубрики в том, чтобы налететь на условного «противника» и «помахать шашками в воздухе», наметив тему для более детального рассмотрения в статьях. Острота, скорость и резкость, стилистическая заостренность, концептуальность и всяческая раскованность и отчаянность («гусарщина») – приветствуются. Мы делаем эту рубрику для того, чтобы появились дополнительные возможности для критического разговора – более неформального в сравнении с традиционной критикой [150].

Так новый формат родился там, где его вряд ли кто-нибудь ожидал увидеть, ведь «толстый журнал в силу завершенности своих границ, слишком тяжел – и лежит кирпичом на дне»[151]. Это был 2018 год, и как раз с этого момента ситуация начинает меняться, – а там появляется и объединение «субъективистов» («Лаборатория критического субъективизма» – 2020 год), и прочие, уже даже несимпатичные нам люди.

В итоге отбросим лишнее – литературные площадки, конечно, сыграли роль, но не в создании формата, а в осознании нового способа подачи, примерно так же, как соцсети натолкнули нас на мысль о том, что сегодня надо писать короче и свободнее. И все-таки роль соцсетей намного больше, и не случайно «Кавалерию» иногда помещают рядом с блогерами, хотя блоги на момент появления рубрики еще оставались на любительском уровне критического мастерства. На литературных сайтах шли аналогичные процессы, но четкого формата, который бы символизировал современную критику и отличался от того же «круглого стола», обзора или ревью они так и не изобрели.

Вот почему «Кавалерия» стала явлением – новый формат в ней кристаллизовался и был полноценно проявлен. «Кавалерия» достойна собственного термина, и, конечно, это «кавалеризм». Вместе с «Кавалерией» в критику вернулась индивидуальность, вернулось «я» и прямое высказывание. Для такой критики, и тут я снова поспорю с Анной, важна объективность не в смысле литературоведческого анализа, а в смысле интуиции и точности собственного понимания, доверенного критическому слову.

Это тоже путь к пониманию художественности, но обретенной средствами самой литературы, к которой критика стоит в близком родстве.

Василий Ширяев

О короне главного литературного критика и стремлении Александра Гаврилова «пожевать текст»[152]

Говорят, Гаврилов похож на Делакруа. По-моему, он похож пополам на Рембрандта с Muddy Watersом. Когда носится по сцене – на отбившегося члена группы Metallica. Недавно «Метла» сыграла «Группу крови» (говенно, отдать должное, сыграла). Мы еще доживем, когда Александр Гаврилов будет в натуре выступать, а «Метла» будет у него на подтанцовке. Reading is FANdamental.

Для меня Гаврилов в первую очередь ассоциируется с рассказом Зощенко (первый мой рассказ Зощенко вслух) «Нервные люди». Там есть такой инвалид Гаврилов, который входит в кухню, говорит: «„Что за шум, а драки нету?“ – Тут-то драка и подтвердилась». По результатам драки инвалида Гаврилова бьют кастрюлей по голове, «он брык на пол и скучает».

А я скучаю по шансону. Мало стало шансона в транспорте.

В уже традиционных интервью Борису Кутенкову Гаврилов говорит: «С горечью и тоской я вынужден констатировать, что единого культурного пространства, которое нам грезилось в юношеских социалистических мечтаниях, построить не удается, не дается оно в руки. Это не значит, что маленькие проекты не нужно делать. Нужно»[153]. Мне недавно попался русско-итальянский Фет. Видимо, результат маленького, но очень гордого культурного проекта. Фет, кстати, хороший поэт, его надо больше читать. Читаю-читаю, слова легкие. И в переводе «Добра и зла» нахожу следующую странность. «Пари, всезрящий и всесильный» переводится «Fustiga onniveggente e onnipotente». То есть «пори» вместо «пари». Переводчик – «отец итальянской славистики» Этторэ ло Гатто (он же Гектор Котов). И задаю я немой вопрос Александру Гаврилову как «запевале читательского хора» – Доколе? и Почем?.. Зачем выпускать и пропечатывать очередные книжки, если настоящим образом пока не прочитаны книжки давно уже печатные?..

Что такое книга?.. Верига, ханыга, барыга, шишига?.. Вполне вероятно, что для Гаврилова книга – верига и шишига, недаром оресторанился он, приравняв книгу к блюду, а перо к пиру. Неспроста проскочило у Гаврилова в ютуб-беседе «еще немного пожевать текст»[154]. Он рассказывал о пользе редактуры для Солженицына и прочих совписов, которых обругал «одутловатыми». Но если современные писы будут ресторанствовать, то не грозит ли им аналогичная «одутловатость»?..

Для меня книга – грамота (буквы), письмо, ярлык (слово от старшего младшему). Первый этап чтения – это кроссворд, когда слова нужно увязывать. Потом еще какое-то время читаешь, представляя себе смысл слов как бы через мутное стекло. И пропускаешь прилагательные, когда их начинаешь отличать от других частей речи. С другой стороны, я понимаю, что чтение сейчас – это такое современное искусство (советский риск), я это понимаю за счет того, что сам половину книг, взятых из библиотеки, возвращаю непрочтенными, и непрочтенные же стоят у меня на полках. Ну и понятно, что все то хорошее, что издается ежечасно, читается в лучшем случае на троечку. У меня с детства есть привычка беречь бумагу, поэтому я сочиняю на обертках и чеках – это очень экологично. Минус этого – стремление, как Гаспаров, все пространство почерком покрыть. А работая с флэш-картами (ведь разве чтение не должно все-таки улучшать нашу память?), увидел, что чем больше пробел, тем лучше запоминается слово. Кстати, вспомнилась книжка, кажется, Быкова, с таким похабно крупным шрифтом, который как будто предлагает переписать всю книжку заново. Это, вероятно, прообраз книг с подвижным текстом специально для шизоидов, любящих правку.

Зачем культуртрегер Гаврилов (как перевести «культуртрегер»?.. неужели «богоносец»?..) наехал на критика Валерию Пустовую?.. Взыграло культуртрегерское?.. Или культурфельдъегерское? «Мне кажется, что…» и «мне представляется» Гаврилов говорит (это не однокоренное часом?..) с такой интонацией, чтобы подчеркнуть, что это его мнение и что это его strong мнение. Это аналог наринского «мне кажется, это абсолютно». Я бы на их месте говорил: «Я лгу, и все, что я говорю, – чистая правда».

Все можно простить Гаврилову за то, что он перечитывает Данте. Вообще, Данте сейчас перечитывают чаще, чем об этом принято говорить вслух, даже недовольный пупс Долин. Предложение старику Гаврилову: организовать в Якутии, в кимберлитовой трубке, перипатетический семинар по Данте. Я пока тренироваюсь с песней от остановки к остановке, наш город, как известно, в длину веселее Москвы.

P. S. Давно пора связать книжную тему с пищевой настоящим образом: 1) разработкой съедобной бумаги и чернил, как в детских рассказах о Ленине: читаешь книгу и в процессе чтения ей же закусываешь – как секс у паукообразных; 2) укрощением текста до размеров испомещения в пределах обертки. Я с некоторых пор занимаюсь ми-крожанрами вроде флэш-карт (плоть-книг) и рунических надписей. Думаю, от нас тоже останется одна обертка и загадочные торговые марки, после того как мы сожрем-сожжем все книги.

Максим Алпатов

О статье Игоря Гулина «Что происходит с текстом?» и мантии пророка, которую примерил критик

Мантия пророка – частый соблазн для литературного критика, когда он пишет не о конкретной книге или авторе, а о явлениях и тенденциях. Иногда предсказания сбываются, ведь они пользуются, как правило, тем же языком художественной литературы и могут повлиять на нее изнутри. Но чаще выходит пальцем в небо – как в статье Игоря Гулина «Что происходит с текстом?»[155], опубликованной на портале Syg.ma.

По мнению Гулина, текст больше не стремится к статусу шедевра и становится «напрасным объектом», не оправдывающим «эмоциональных и интеллектуальных инвестиций». Причина «инфляции» – «сверх-доступность, капиталистическое перепроизводство, в котором объекты утрачивают свою единичную ценность, становятся частью неразличимых потоков текста». Границы отдельного высказывания якобы необратимо размываются. Конечно, не обошлось без соцсетей – именно благодаря им «фотография с отдыха, политический манифест, новость о помолвке, разговор с таксистом, стихотворение существуют на одних правах».

Припугнув, Гулин тут же успокаивает: «Проходя девальвацию, становясь напрасной вещью, текст обретает и некое иное измерение». Секрет перерождения: «нетребовательность, взаимный договор с читателем об умеренном взаимном безразличии». Тексты, которые «обречены на непрочитанность в момент своего создания», не участвуют в обороте символического капитала, именно в них критик видит ключ к выживанию литературы.

В мрачной картине эволюции текста смущает одно – она перевернута с ног на голову. Бесконечные потоки информации ведут не к размыванию, а дроблению восприятия. Читатель пытается выцепить значимое из мешанины спама и выкручивает контрастность на максимум. Подборки распадаются на стихи, стихи – на мемы. Фрагмент приобретает права текста. Единица измерения поэзии теперь – даже не стихотворение, а цитата. И похвала «хороший текст» – не «маркер эстетической старомодности», как уверяет Гулин, а наоборот – самый популярный вид комментария под любым опубликованным в соцсетях произведением.

В качестве поэтов, идеально адаптировавшихся под культуру перепроизводства, критик справедливо приводит в пример Вадима Банникова и Виктора Лисина. Только механизм адаптации совсем другой – стихотворения мимикрируют под мемы. Смысловые акценты у Банникова и Лисина, как панчлайны в попсовой комедии, – рассчитаны на моментальный отклик и адресованы сразу нескольким видам эстетических вкусов. Их тексты свободно перемещаются из подборки в подборку, ничего не приобретая и не теряя.

Характерно, что под текстом Игорь Гулин понимает «поэтическое или прозаическое произведение, в той или иной степени новаторское по своим установкам».

Выходит, критическое высказывание – вроде и не текст вовсе. Непонятно, почему инфляция его не коснулась.

Если принять сторону автора, разве сама статья – не «напрасный объект», затерявшийся в репостах?

Первую неделю после публикации «производители и потребители новой литературы» активно делились ею в «Фейсбуке» и «ВКонтакте». Потом интенсивность упала – видимо, «неразличимые потоки» сделали свое черное дело.

Или другой вариант: статья «Что происходит с текстом?» символизирует следующий этап эволюции высказывания. То самое «заклятье», о котором рассуждает Гулин, «ритуал, в котором автор жертвует «эстетической эффективностью» текста ради обретения им новой силы». Но сила почему-то не ощущается – текст как текст. Рыхлый, лишенный внятной структуры. Обычная реплика «в вечность» на бегу. Написанная, по признанию автора, «за день до выступления на конференции» в 2017 году, она, похоже, два года успешно избегала редактуры:

«Она (литература. – М. А.) существует на двойных основаниях. С одной стороны – функционируя по упрощенно понимаемым законам современного искусства, в котором ценность конкретной работы сравнительно мала в сравнении с весом проекта, силой концепции. С другой же – продолжая использовать техники производства высокой поэзии, требующей от автора предельной вовлеченности, «самоотдачи», от каждого текста – интенсивности, высокого качества».

Высокая поэзия высокого качества; ценность работы сравнительно мала в сравнении. Действительно, получился текст, который «не будет прочитан и знает об этом». Он даже не очень старается быть написанным.

Статья Гулина под видом рассказа о новой жизни художественного текста задним числом оправдывает необязательность чтения. Поэзия вовсе не сводится к символической «манере представления себя», просто кому-то проще анализировать позу, а не стихотворение. Чем меньше вкладываешь, тем ниже риск инфляции – это работает и в критике. Разговор о «заведомой нечитабельности, непонятности» как «конструктивной основе письма» никаких инвестиций не требует вообще.

Тут история вовсе не о жертвенности, а наоборот – о гедонизме. Или даже аутоэротической асфиксии – придушим самоценность текста ради быстрого удовольствия. Поэзию, где «напрасность заложена с самого начала», еще легче имитировать, чем формальное новаторство. Инфляция только ускорится, и перепроизводство побьет все рекорды. Отказ от диалога не приведет к перерождению литературы, всем станет только хуже. Кроме, конечно, тех, кому изначально было нечего сказать.

Василий Ширяев

О разнице между «лягушками в банке» и «любви к чтению» и Галине Юзефович[156]

Чем отличаются голые гады от пресмыкающихся?

М. Булгаков. «Роковые яйца»

Юзефович говорит, что она «человек про книжки» и что любит читать. В фильме «Гоморра» портной Паскуале говорит, что, чтобы раскроить корсаж, «нужно много любви». То же Юзефович. Можно было сказать: «Как-то так» или «Такая вот фигня приключилась». В общем, она так строит ответы, чтоб там поменьше торчало причин и следствий – чтоб не за что зацепиться. Образ Юзефович, который строит Юзефович же, очень аэродинамический получается. Любила читать – и вот книжки рецензировывает… Как такое может быть?..

«Мне приятно думать, что если нас будет достаточно много и мы будем достаточно энергично взбивать молоко лапками, то рано или поздно мы нащупаем твердую почву» (из интервью «Сегодняшняя литературная Россия очень маленькая и провинциальная»[157]) – эта метафара достаточно часто мелькает в интервью Юзефович, равно как и уверения в том, что «я люблю читать» – но «лягушка в банке» и «любовь к чтению» – это разное. Или она от души – или она «лягушка, тонущая в банке». Тут одно из двух. Ну или специальная аэродинамическая стокгольмская лягушка.

Это такой хорошо темперированный пир во время чумы. Юзефович расслабляется и получает удовольствие. Книгосфера все равно упадет, но – умри ты сегодня, а я завтра. Но не лучше ли падающего толкни?.. Не лучше ли понадеяться на вспышку на Солнце, которая обрушит сеть и всю электронику?..

Каждый истинный критик – полубог от рождения…[158]

Из этого стокгольмского вытекает все остальное: «критериев нет», «я не отличаюсь от своего читателя»[159], и, собственно, тогда какие могут возникнуть вопросы между мной и ним, когда мы однаковые и камлаем в такт. Я недавно перечитывал «Сказку бочки» старика Свифта и его пародийные экспликации звучат вполне серьезно в устах Юзефович.

Читатель «должен научиться сам для себя стать книжным навигатором»[160] – а в просторечии стать примочкой к книгобизнесу. Но зачем такое нагнетание модальности?.. Может быть, проще будет самому книжку написать?

Юзефович не задает себе вопросов: «Почему мне это нравится? Зачем мне это знать? Как именно я читаю то, что я читаю, и возможно ли читать иначе?» – и суггестует похожих на нее. Потому что зачем же мыслящему бакланату задаваться такими вопросами?.. Не дай Бог скорость чтения упадет, а за ним и продажи.

Критерии суть вполне: эуфония, ритм, выбор и порядок слов. А книги имярек – (следуют выражения неупотребительные в печати), потому что читатель книг имярека не поднимется уже перечитать Толстого, а будет все вот это вот все читать и читать.

Чтение вообще не самоцель. Юзефович отстаивает схему «писатель пописывает, критик покрикивает, читатель почитывает». Вспоминается старик Берджесс. Добивал добавочную копеечку к оплате рецензента, сбывая отрецензованное в два чемодана за полцены электричкой в Лондон.

Повторю банально, чтение книжки не само цель. Есть качество чтения: от по слогам до наизусть. Хорошее чтение – это лазая в словарь и перечитывая 2-3-4 раза предложение, оркеструя его внутри головы. И далее – перечитывание, переперечитывание, перепереперечитывание и знание наизусть. «Евгения Онегина» и «Ревизора» целиком. «Войны и мир» – близко к тексту. Для хорошего чтения – поверьте!! – костры из книг на площадях и стогнах гораздо пользительней, чем книжный бизнес и служилый бакланат, который читают книжку, чтоб потом о нее потрындеть.

Письменная речь в книжки не упирается. Я например с увлечением читаю надписи на кабаках и футболках. Есть Толстой и статусы «ВКонтакте». Все остальное – бумага с закорючками для утренней закофейной или вечерней предсонной попробежки глазами.

Фуяслице[161].

Неслучайна защита Донцовой «Я считаю, что Донцова – хороший массовый продукт»[162]. Очень помню, как Донцова в оправдание своего многописания говорила, что, дескать, ну вот она пишет постоянно. Юзефович так же говорит, что, дескать, постоянно читает, а музыку кино не любит[163]. Но лучше смотреть хорошее кино, чем читать плохую книгу. Надо действовать по обстановке, как учил товарищ Сталин.

Юзефович пишет, что «исторический взгляд на литературу мне гораздо ближе, чем филологический»[164]. Тут у Юзефович умственная синекдоха, потому что история-history – это просто подотдел прозы, притом дурная. Из чего логично вытекает: «Вкус у меня прокачанный, разработанный»[165], – говорит Юзефович и попадает в предвосхищение основания, ибо поелику вкус ее будто бы такой из-за тысяч прочитанных книг, ну и для дальшейшего прочтения очередных тысяч. Но стоит задаться вопросом – а нахейра читать все эти тысячи, если тебе некогда Толстого перечитать?.. «Вкус» свой Юзефович сервирует тут обоюдоостро: как орудие и как некую ценность. Как орудие может быть, но какая в нем ценность?.. Какая ценность вкуса от прочтенных тысяч?.. Это просто дурное копошение, равно как и «тропинки в толще». Ну куда могут вести «тропинки в толще»?.. Это уже не лягушка в банке молока, а трупные черви в могиле. Лягушек в банке было двое, так что «искомая твердь под ногами» – это не масло, а труп одной из них.

Ольга Балла

О критериях профессиональной полемики

Реплика моя в нашем разговоре будет на сей раз нетипичной, но, не имев возможности сказать об этом в порядке примечания к своей предыдущей реплике, чувствую нужным сказать теперь – и отдельно.

Мне видятся совершенно недопустимыми – неуместными в пределах профессионального сообщества и в рамках профессионального разговора – тон и стиль, в которых в «Легкой кавалерии» за июнь этого года коллега Константин Комаров высказывался о поэте Василии Бородине[166]. Дело даже не в том, что (по моему скромному разумению) Бородин – один из самых значительных поэтов своего поколения (о чем надо будет однажды найти повод написать, и я его найду); разумеется, это мнение всякий волен не разделять и даже иметь вовсе противоположное. Да, Бородин мне дорог и важен, поэтому я говорю на эту тему именно в связи с ним и даже спустя столько времени.

Но проблема выходит далеко за рамки отношения именно к его поэзии. Бородин в данном случае, кажется, просто подвернулся критику под руку – как показательный пример, по словам Комарова, одного из «кисломолочных стихотворцев, которых можно обозначить как „концептуальных словоблудов“».

«Формат нашей рубрики, – как справедливо замечает тот же автор, – предусматривает емкость и лаконизм». Но чего он не подразумевает точно, это, во-первых, неаргументированных и нечетких высказываний и, во-вторых, неуважения к предмету обсуждения. (Например, такое вводимое автором интересное литературоведческое понятие, как «кисломолочность» стихотворцев, будучи совсем неочевидным, нуждается хотя бы в первоначальном прояснении, как и в первоначальном, для непосвященных, обосновании того, что «кисломолочность» текста означает его более низкое качество по сравнению, допустим, со «сладкомолочностью».) Но дело даже не в этом. Дело в том, что выражения вроде «убогий эрзац фасеточного зрения» (следовательно, неубогий эрзац тоже мыслим?), «непроходимая пошлость», «псевдопоэтический бред», «языковое убожество», «низкопробные графоманские понты» (а высокопробные понты бывают? а неграфоманские?) представляются мне недопустимыми, поскольку выводят диалог за пределы и осмысленной полемики, и конструктивного разговора вообще. Не говоря уже о том, что столь темпераментно выражающийся автор не предпринимает ни единой попытки обосновать, почему именно и в свете каких критериев поэтическая работа Василия Бородина должна быть сочтена по меньшей мере некачественной, если и вовсе не располагающейся за границами поэзии как таковой («бред» у анализируемого поэта в глазах критика, как мы заметили, даже не поэтический, а «псевдопоэтический»). Таким образом, предлагаемый Комаровым анализ текста (допустим, что это, по замыслу автора, все-таки анализ) оказывается нисколько не более обоснованным, чем вызывающие протест критика «восхищение и умиление» Бородиным со стороны его коллег.

По существу, коллега Комаров сказал одно-единственное: стихи Василия Бородина очень ему не нравятся и вызывают сильное раздражение. Но раз уж мы все-таки ведем разговор на страницах профильного издания, имело бы смысл показать, почему именно то, что говорит критик, представляет собой нечто принципиально более общезначимое, чем его личная эмоциональная реакция.

То, что эстетические позиции критика и обсуждаемого поэта различны, – само по себе нормально и понятно. Но, к сожалению, язык, который критик избрал для обсуждения стихов Бородина, – это язык травли, который уже на лексическом уровне превращает обсуждение чего бы то ни было в перечеркивание предмета обсуждения (что плохо само по себе) и унижение стоящего за текстами человека (что гораздо хуже). Сама взятая интонация, не говоря о диктуемой ею лексике, такова, что исключает диалог и понимание. Это, кажется, не идет на пользу ни участникам разговора, ни обсуждаемому поэту, ни процессам, идущим сегодня в русской поэзии, ни культуре в целом.

Василий Ширяев

О дерзости, «Кодексе критика» и сокрытии отсутствия[167]

Михаил Гундарин великолепно написал про передвижение границ по Рымбу. Не задал он только последний вопрос: как передвижники литературных границ относятся к передвижению границ вовне? Если ты в литературе границы передвигаешь, то – Косово, Крым, Приднестровье, – и, вероятно, поддерживаешь шотландских сепаратистов, а?

В своей телесности, Галина Георгиевна, вы вольны, а вот как быть с телесностями коллективными? Вот вы согласны вернуть мадьярам Трансильванию? Или пепел графа Дракулы стучит в наших сердцах?

Актуальное стихотворение строится так же, как легенда «перемещенного лица» и соискателя грин-карты. Он одновременно границу передвигает и переходит ее. Как сие возможно? А надо просто нести границу в себе. Чтоб создать персональное гетто.

Гетто будет называться поэтикой. Лоер, который помогает обмануть иммиграционную службу, – куратором.

Анна Голубкова недавно провела конференцию «Дерзость и бескомпромиссность в литкритике». Главную контроверзу – в просторечии «вилы» – оппоненты нащупали конкретно. Переходить на личности имеет смысл настолько, насколько личность писателя выражена в тексте. Если написала Галина Рымбу, то отчего бы остальным не включиться в обсуждение.

Личность – понятие, извините мой французский, диалектическое. У кого-то (да чего греха таить – у всех) сложные отношения с собственной личностью. Андрей Белый, например, любил хвастаться: «У меня – нет личности». Отсутствие личности в тексте тщательно скрывается и логично переходит в прочую телесность.

Был хороший итальянский фильм «Гоморра», про бытовую коррупцию. Лица там почти не показывались, да и, в общем, ничего не выражали, а вот руки и затылки – это да! Руки и затылки были очень выразительны. Руки считали деньги, а затылки потели.

Сокрытие отсутствия мы видим у лидеров нашей критики: Юзефович и Кузьменкова. Которые вскоре, я надеюсь, сольются в коллаборации. Это ведь бизнес, ничего личного.

Дискурсы наши велики и обильны, а порядка в них нет.

Слово «дерзость» увело немного в психопатологию творчества. Психопатология творчества – дело темное.

Я думаю, мы плохо поняли предложение Евгения Никитина. Дежурно-узко. Он же не просто кодекс предложил.

Никитин дело говорит. Надо расширить жанровую палитру критики. Не только унылый монологизм статьи. Фельетон, диалог, беседа с критиком, кодекс, манифест, плач, панегирик, акафист, верлибр.

Я сперва не очень понял вектор выступления Антона Очирова. Он многовато истратил на демонстрацию незаинтересованности.

Но потом до меня дошло.

Игорь Дуардович своей репликой о «правильно обидеться» всю предбудущую истерику дезавуировал.

Поэтому Антон Очиров импровизировал критический верлибр в прямом эфире.

Константин Комаров сказал за «искренность». Которая все оправдает и все спишет.

Я позволю себе усомниться в словах маэстро.

Мы не рассмотрели следующие расклады, когда:

1. Дерзость входит в клинч с искренностью.

Дерзость зачастую – не от искреннего возмущения, а вполне напускная, продуманная стратегия. Это понятно.

Я могу ругать, потому что:

а) мне заплатили;

б) не люблю автора целиком: лицо его не люблю, манеру речи, собаку его не люблю и котов его;

в) завидую (ну и внутренне восхищаюсь). А снаружи ругаю;

г) просто люблю ругаться.

И в каком случае моя эмоция искренна?

Во всех и ни в одном.

2. Искренность может быть весьма неадекватной.

Если я напишу, что перенапряженный стиль Бердяева связан с его патологической болтливостью и нервным тиком, и когда у него вываливается язык – он тире ставит. Это будет переход на личности?

У вас есть видео Бердяева? Это действительно так?

Евгений Никитин действует согласно собственной инструкции восьмилетней давности «Апология травли». То ли он рекламирует таким образом свои старые тексты, то ли он восемь лет назад написал пародию на себя нынешнего. Такое часто бывает в жизни.

«В этот момент ему даже разрешается чувствовать то, что мог бы чувствовать действительно травимый писатель, – горечь обиды и сладость правоты, величие попранного достоинства и наслаждение от праведной мести (по ситуации). И все это – без неудобств, которые сопровождали бы реальную травлю: литераторов не песочат на Съездах, не костерят в газетах, не говоря уже о физических неудобствах, которые сопровождали бы ссылку в Сибирь или ГУЛАГ. Как сказал бы Жижек, травля в «Фейсбуке» – это «кофе без кофеина»[168].

Держитесь, Женя, я вас сейчас хвалить буду. Я понимаю, что для вас сейчас важнее буллинг, инвективы и инсинуации. Поднабрать виктимного капиталу. Но – «я старик прямой».

Перечел вашу Stand-up Lyrics. Вы же классные фельетоны писали про Анкудинова и Кузьмина! И стихи ваши – как проза Голявкина. Но я понимаю, фельетон – это неуважаемый жанр. Женя, идите в стендап.

Идея же про «Кодекс критика» – очень хорошая. Я тут набросал. Настоящий критик должен быть способен в любой момент:

1. обругать то, что ранее хвалил, и наоборот;

2. написать разгромную критику на самого себя;

3. высказать одно и то же 12-ю разными способами, например, как то рекомендовала Анна Голубкова, не «дурак», а «умственные способности имярека не соответствуют и т. д.»;

4. написать критический манифест;

5. играть в «адвоката дьявола» на стороне дьявола (Кузьменков НЕ имеется в виду);

6. откритиковать любого другого критика целиком;

7. написать плач о гибели последовательно: русской литературы, мировой литературы, культуры в целом;

8. написать панегирик о небывалом расцвете всего вышеперечисленного;

9. написать кодекс критика.

P. S. Главный современный поэт, как ни крути, – Юрий Дудь.

Поэт должен быть популярен, а Дудь популярен, следовательно, он – поэт.

Его плашки – это очевидная found poetry. Берешь слова собеседника, заключаешь их в рамку жирным шрифтом – и стих готов. Как с помойки поел.

Дудь продвинулся потому, что у него очевидно поэтское, верлибручье двойное строчно-синтаксическое членение речи, верлибрушные ритмические паузы. Эту манеру речи он позаимствовал у главнокомандующего.

Как учил Топоров: «верлибр – это проза, платить за которую надо как за стихи». А Дудь за свои песни получает поди больше Аллы Пугачевой, так что – несомненно поэзия.

Хотя до Черномырдина ему далеко.

Михаил Гундарин

О критическом высказывании, ответственности и самопознании

Рассуждая о текущих литературных баталиях (а уж тем более принимая в них участие), думаю, полезно будет помнить одно ученое слово и один не очень большой философский текст.

Слово это вот какое: «инкомпатибилизм». Звучит довольно угрожающе, даже ругательно. Ну, все так и есть – это, если коротко, учение, считающее, что детерминизм (моральный в том числе) несовместим со свободой воли. И наоборот – свободному существу никакой детерминизм не указ. То есть мы освобождаемся от ответственности за свои слова и поступки постольку, поскольку решаемся на них. Применительно к литературной дискуссии так: раскритиковал я писателя А., не стесняясь в выражениях, на полностью выдуманных мною самим основаниях, и никто меня (кроме уголовного кодекса) остановить и осудить не может. Ибо я свободен, и свою свободу вольной и зубодробительной критикой продемонстрировал. Более того: чем в большем отдалении от источника (сочинений А.) находится моя критика, тем даже лучше. Этой свободой я наслаждаюсь и, собственно, свое «Я» возвожу именно на ее основании.

Я сам и ничто иное есть мерило своей ответственности. Я могу считать, к примеру, что женщин-писательниц (ну или «авторок») ругать не следует, ибо это неприлично и недостойно мужчины; а могу и наоборот – скрыто или открыто испытывать неприязнь к «литературным бабам». Также могу присоединиться к любому из существующих течений – хоть феминизму, хоть традиционализму. Из этого источника я заимствую аргументы, иерархию, методологию – но ровно для того, чтобы вольно использовать в своих целях (доказывая, что А. куда хуже, чем его вечный соперник Б.; или что верлибр – это будущее русского стиха, равно как наоборот и т. п.).

Такая вот свобода личности, широко разлитая в нашем литературном воздухе, как сладковатый – поддельный – запах роз (вроде освежителя воздуха). Ну то есть свобода, может, и есть, а вот с личностью – проблемы. Да и не свобода это, в общем, а то, что Блок презрительно называл «ребяческая воля». У ребенка личность еще не сформирована; взрослая литературная братия всех полов кажется (перефразирую классика) сформированной, ответственной личности не имеет и иметь оную почла бы за величайшее для себя бесчестие.

В этом, думаю, и суть. В «чистой» свободе «меня» нет, есть разве что «анти-они». Обращает меня к своему «Я» не свобода, а, наоборот, чувство ответственности.

Именно этот постулат можно считать основным в упомянутой работе, которой исполняется (или уже исполнилось – точные даты написания не определены) 100 лет. Это (я думаю, многие уже догадались) известнейшее сочинение Михаила Бахтина «К философии поступка»[169]. Известнейшее – конечно; однако и новое прочтение, в интересующем нас контексте дает новый повод к размышлению (например, о социальных сетях – вернемся к этому ниже). Да, Бахтин именно ответственность, а не свободу отнес к наиболее существенным качествам человека. А человеческие действия (включая и высказывания критиков), соответственно, могут быть поступком или не быть им.

Тут ведь есть и прагматика. Например, занимающий многих вопрос о ценности высказывания в литературных битвах – и для того, кто высказался, и для того, о ком высказались. Он разрешается просто. Есть высказывание – пустое сотрясение воздуха, дешевый треп, и есть высказывание-поступок. А я совершаю поступок, если принимаю на себя ответственность за него и за его последствия. Вот наиболее достойная позиция при участии в любом споре, в том числе и литературном: «Я должен иметь долженствование по отношению ко всему, каково бы оно ни было и в каких бы условиях ни было дано, я должен поступать со своего единственного места, хотя бы внутренне только поступать»[170]. Нет долженствования, нет ответственности – лучше молчать, потому что сказанное будет просто ничтожным. Недействительным по самой своей сути!

А вот написанное Бахтиным как будто о высказываниях в социальных сетях: «Не содержание обязательства меня обязывает, а моя подпись под ним, то, что я единожды признал, подписал данное признание»[171]. Моя авторизация текста – признаваемый мной самим факт авторства – может быть важнее содержания высказывания. Сетевые анонимы, отказываясь от своего имени, то есть своей ответственности за высказывание, отказываются и от ценности его содержания. Кто же теперь примет их всерьез!

Возможно, самым главным вопросом остается, так сказать, источник ответственности. Про «ребячливую» литпублику разговора нет. Но достаточно ли даже вполне сформированных нравственных норм индивидуума, чтобы понимать меру своей ответственности и совершать поступки в соответствии с ней? Ответы могут быть разными. Я все же полагаю, что для полноценного поступка необходимо сверяться и с «внешними», «объективными» нормами ответственности. В случае если твое высказывание-поступок лежит в сфере литературной критики – с ее социальным предназначением.

Ведь литературная критика есть социальный институт, и предназначение ее отнюдь не в том, чтобы быть суммой индивидуальных «вольных» высказываний. Как размышление о глубинной природе своего поведения необходимо, полагаю, для самопознания каждому человеку, так и литкритика может служить инструментом самопознания для всего социума. Потому что, при всех своих падениях, литература остается духовным продуктом высшего уровня – и, говоря о ней, мы говорим о духовном (высшем, в отличие от материального) состоянии общества. Такова и русская критическая традиция.

Насколько это реально сегодня – познавать общество через литературу? Где взять необходимые инструменты, как проверить их точность? Наконец, кто сможет стать заказчиком этой сложной работы, какие институты – или мы делаем заказ себе сами? Вот, как представляется мне, настоящая тема для дискуссий (а не то, просто плох или вовсе ужасен очередной премиальный список). Думаю, об этом нельзя не размышлять всякому, кто участвует в литературных дебатах, то есть высказывается, свершает действие, по Бахтину, «из себя». Ведь – закончу цитатой – «жить из себя не значит жить для себя, а значит быть из себя ответственно участным»[172].

Роман Сенчин

О лучах света для обиженных, уверенных, что наша современная литература – дерьмо

Что ж, в который раз сработало – повторяй как заклинание: «Литературная критика у нас глубоко спит, критика умирает», – и она проснется, оживет, зашевелится. Да, проснулась и зашевелилась. И не знаешь, обрадоваться или ужаснуться.

Нет, в любом случае – хорошо. Без движухи нет жизни, пусть даже жизни уродов. А любая жизнь лучше смерти.

Правда, литературной критикой проснувшееся назвать сложно. Проснулось действительно нечто уродливое, притом злобное и неумное. Но изучать нужно и такое…

Наверняка вызову раздражение, вновь (как и во многих предыдущих заметках) оглянувшись. Вспоминается самое начало нулевых, когда литературную критику буквально хоронили. Знаковым стал заочный круглый стол, проведенный журналом «Знамя» в конце 1999 года, который назывался «Критика: последний призыв». Высказывания большинства участников – ведущих критиков того времени – были более чем пессимистическими: вот уйдем мы, и критика кончится.

Спустя почти двадцать лет «Знамя» собрало круглый стол под тем же названием. На сей раз настрой был получше, впрочем, суждения о критике изменились, помельчали, что ли. «Пишем, продолжаем писать» – такой лейтмотив-полушепот. Еще про изменившийся формат… Двадцать лет назад критики говорили громче, отчаянней. Они, тогдашние, привыкли, что их слышат и слушают. Вернее, слышали и слушали до последнего времени, и вот перестали – как показалось им, критика стала не нужна. Отсюда и «последний призыв», а там – пропасть, конец всему.

В круглом столе 2019-го участвовали критики разных возрастов, с разным сроком пребывания в профессии. Но все они привыкли, что их или не слышат и не слушают вовсе, или слышат и слушают единицы.

Чтобы стали слышать и слушать многие (хотя бы из тех, кто еще пробует читать книги), нужны идеи, нужен свой голос и свое мировоззрение. У большинства тех, кто считается нынче литературными критиками, по-моему, его нет. Они могут написать грамотную рецензию о любой книге. Грамотную, но пресную. А пресное невкусно…

Как раз между этими двумя круглыми столами произошел всплеск настоящей литературной критики. Появилось немало новых имен, на время взбодрились и тогдашние ветераны цеха. Происходили дискуссии, а то и горячие полемики. Поводом становились книги, но причиной – разные убеждения критиков, разный взгляд на мир. Одно и то же произведение трактовалось по-разному, в зависимости от мировоззрения критика. Наталья Иванова находила в нем свое, а Владимир Бондаренко свое, Валерия Пустовая свое, а Сергей Беляков свое. А Ирина Роднянская свое в совершенно неожиданных произведениях.

То есть в критике нулевых и начала десятых было несколько десятков людей со своей физиономией. Они готовы были сражаться за свои принципы, отбирать друг у друга ту книгу, какую считали важной; к этому подключились кинорежиссеры, врачи, даже политические деятели. Показалось, что литература вновь становится камертоном общественных настроений. Потом этот период кончился.

Вообще, по моему мнению, век настоящего критика короткий. Есть исключения, но они, как говорится, подчеркивают правило… Когда я только начал печатать свои рецензии, Мария Ремизова сказала мне: «Осторожно. Критика – очень вредная профессия». Через несколько лет не самой активной деятельности я убедился в правильности ее слов. Поэтому нет ничего удивительного, что большинство тех, кто выдавал статью за статьей, строчил рецензии в 00-е, в 10-х переключились на другое или заметно снизили обороты. Наступил очередной тяжелый сон.

И вот пробуждение. И проснулось нечто страшноватое и одновременно смешное…

Впрочем, как известно, ничто не ново под луной. Быть может, кое-кто еще помнит Валерию Жарову. Когда-то она засветилась как соавтор Дмитрия Быкова книги «Сигналы», но недолгую известность приобрела своими разгромными рецензиями и обзорами в самом начале 10-х. Красной нитью проходила мысль: дерьмо, дерьмо, дерьмо, не читайте.

Жарова довольно быстро выдохлась, но задала тон, нашла нужную ноту. Не исключаю, что ее тексты вдохновили Александра Кузьменкова на многолетний и тяжкий труд (не раз у него опускались руки бороться с легионом) по отвращению читателя от книги.

Не так давно Кузьменков в очередной раз вернулся. Теперь у него есть новая площадка для публикаций – «Альтернативная литература» (очень странный сайт, настолько альтернативный, что я лично там ничего не понял), которой руководит автор книги «Кирза», а с недавнего времени и последователь кузьменковского метода Вадим Чекунов.

Кстати, если кто-то думает, что Кузьменков борется только с проявлениями «графомании» в современной русской литературе, то он ошибается. По-моему, Кузьменков вообще против литературы – найдите, например, его статью о Гоголе. Хвалить у него не получается, даже если возникает желание (я читал одну такую рецензию – слабо).

Кузьменков и Чекунов стали буквально лучами света для нескольких литераторов, которые ощущают себя обиженными. Среди них есть и талантливые, но одни обматерили в соцсетях своих коллег по цеху и редакторов толстых журналов и теперь удивляются, что с ними не хотят иметь дела, другие не получили премии, на какие рассчитывали, или их книгу отвергли в топовом издательстве, третьи по нескольку лет не публикуют ни строчки и при этом недоумевают, почему о них не пишут. Правда, почти у всех для обиды есть все эти поводы плюс масса других.

Третьим лучом чуть было не стала Анна Жучкова, критик очень строгий и острый на язык. Но она взяла и похвалила роман Андрея Аствацатурова «Не кормите и не трогайте пеликанов» и сразу стала для обиженных врагом. Что-либо хвалить в их среде вообще не рекомендуется.

Между обиженными тоже происходят баталии, и друг друга они тоже то и дело уличают в графомании, конформизме, приспособленчестве, да и попросту неграмотности. Причем зачастую справедливо.

Вообще неграмотность – основной аргумент того, что произведение и его автора стоит скинуть за борт. Примеры неграмотности – от банальных грамматических ошибок до слабости сюжета и психологических ляпов – составляют основу работ Кузьменкова и Чекунова. Для внутренней или товарищеской рецензии подход правильный, но делать это задачей или даже сверхзадачей своей критической деятельности – смешно.

Любого из русских писателей – что настоящего, что прошлого – можно измордовать за ошибки. Лев Толстой с Достоевским писали чудовищно, многие сюжеты ужасны. Но ведь не это главное, и поразительно, что разнообразные ошибки нередко усиливают впечатление от книги. Есть в этом какая-то загадка, над которой задуматься ни эти два господина, ни большинство других работающих в критике не хотят. Или не могут.

Помню, как ругали когда-то Льва Данилкина за его рецензии в «Афише», в которых каждая книга представлялась как обязательная к прочтению. Кричали: «Он все хвалит!» Требовали ругать. Но бог знает, сколько книг Данилкин прочитывал, чтобы найти те крупицы, которые посоветовать читателю. Он хотел, чтоб читали, привлекал людей к чтению. Нынешние же властители умов вроде Кузьменкова и Чекунова людей от чтения отталкивают.

Я писал об этом не раз. В том числе и в «Легкой кавалерии». Но повторение, как заметил, полезно. Того же Кузьменкова долго воспринимали как маргинала, он же долбил в одну точку и добился хороших – для себя – результатов. Убедил очень многих, что наша современная художественная литература – дерьмо.

Алиса Ганиева

О базаре и харассменте

Удивительно, что герои биографий влияют не только на авторов этих самых биографий. Они головокружительно влияют и на критиков биографий. Вот и в случае с авторами разномастных отзывов на «Ее Лиличество…» Они безостановочно отвлекаются от самой книги на рассуждения о том, насколько прекрасна или ужасна моя героиня. Анонимный рецензент «Горького» так прямо и заявляет: «Вообще обсудить хочется не столько саму книгу, сколько образ Лили Юрьевны Брик в русской культуре»[173]. И далее вся рецензия строится на строгих феминистских укорах – я, дескать, не потрудилась изучить и проанализировать творчество Лили Брик, сосредоточившись на ее будуарных похождениях. А она, мол, автор «более 11 сценариев, пьес и даже либретто балета». Примерно в том же духе где-то высказался и книгообозреватель Константин Мильчин.

И здесь я недоуменно пожимаю плечами. Плохо вы знаете Лилю Брик, если считаете, что она переживала за судьбу своих сценариев. Мало того, чаще всего она даже не дописывала их до конца. Начинала, но быстро отвлекалась и переключалась на что-нибудь новое. Мой горьковский критик (или критикесса) сетует, что Лилин талант всегда зажимали, по-сексистски рассматривая ее только как женщину, как музу-любовницу, и что я тоже угодила в эту дискриминационную колею. Но помилуйте! Лиля Брик никогда не считала себя гениальным драматургом – ее амбиции лежали совсем в другой плоскости. И не зря я снова и снова цитирую Зиновия Паперного, который остроумно и проницательно заметил, что главным талантом Лили Брик была ее личная жизнь. Фраза, сказанная не врагом Лили, а преданным другом.

Театр, кино, скульптура, живопись – у Лили было много хобби и талантов, и, увлекаясь, она и вправду какой-то период горела делом – по семь часов кряду монтировала свой «Стеклянный глаз», отправляла Маяковского пробивать ее сценарии у киношных бонз – и Маяковский по этому поводу даже устраивал в высоких кабинетах форменные скандалы. Но, наигравшись, она кокетливо отбрасывала игрушку в сторону.

Настоящим искусством Лили были вовсе не пьесы. Уж поверьте, будь они и вправду гениальны и будь она хоть чуточку более тщеславна в этой области, о Брик-сценаристке мы бы знали гораздо больше, чем ничего. А уж при ее-то связях тем более (одно время Осип Брик возглавлял сценарный отдел крупнейшей кинокомпании «Межрабпом-Русь» – сейчас это киностудия им. А. Горького).

И потом, о Лиле Брик и феминизме я в книге, кажется, говорю предостаточно. Моя героиня была соткана из противоречий – с одной стороны, смелость морали и нарядов, прическа гарсон, танцы шимми и вождение автомобиля (женщина за рулем! тогда это было неслыханно), а с другой стороны – нравы содержанки, буржуазный гедонизм и нежелание утруждать себя заработком. Она была, с одной стороны, очень раннесоветской по мышлению – передовиком свободной любви, декламатором лефовской идеологии тотальной утилизации искусства. А с другой – любила красоту ради красоты и прекрасно разбиралась во французских духах и шляпках.

Но главное в ней другое, конечно. Она была сейсмографом чужих гениальностей. Чутким, тонким и глубоким распознавателем и помощником настоящих талантов. Она их чуяла издали, приближала их еще безвестными и непризнанными и укорачивала им путь к славе. Конечно, не всем – ее любимые авангардные художники, к примеру, в то время прославиться по-настоящему и не могли. Но Плисецкую, Вознесенского и многих других она поддерживала. И с подопечными было вовсе не обязательно крутить романы.

На этом ее таланте попечительницы, музы, слушательницы, советчицы я в книге всячески заостряю внимание, но мои критики видят только желтый канкан – калейдоскоп любовников, бордельные авантюры и голое платье. И немудрено, ведь я и сама вслед за своей героиней с упоением погружаюсь в эту вселенную свободной любви, столь несвойственную нашему асексуальному времени.

А это и раздражает моих критиков более всего. «Я всегда был невысокого мнения о биографических потугах «Молодой гвардии», но сейчас господа издатели при деятельном участии Ганиевой пробили дно, и сия глубокая пучина поглотила их, – сетует один одиозный литературный журналист в сетевом издании. – Факты общеизвестны, об оригинальной их интерпретации и речи нет – не те у авторессы задатки. И задачи не те: кончала или нет? сифилис или триппер?»[174] Отзывов в этом духе довольно много. Все как один ссылаются на наказ, данный мне Вениамином Смеховым, – не ударяться в желтизну. Наказ, который я сама же и привожу в предисловии.

И вот тут я ловлю моих дорогих хулителей на чистоплюйстве и ханжестве. И на плохом знакомстве с моей героиней. Лиля Юрьевна Брик, я уверена, ужасно веселилась бы над господами, так оберегающими ее честь. Она была эпатажницей, абсолютно лишенной комплексов и предрассудков, – ей нравилось, когда ее поступки или романы обсуждались прямо, без утайки и ложной скромности. Она могла легко отмочить самую сальную шутку и не стеснялась обсудить медицинские подробности своей половой жизни.

ЛЮБ была в этом смысле очень зрелой, очень европейской женщиной. Что за нелепицы, что за отсталость – скрывать, ревновать, хихикать, замалчивать? И здесь ее роль в либерализации общества отсталого, кабанихинского, провинциального несомненна. Представляю, как она удивилась бы, что в XXI веке все еще осуждается перечисление вслух чьих-то любовников. Сама она своих любовников перечисляла открыто – да и весь ее круг формалистов, лефовцев, молодых экспериментаторов 1920-х относился к этому гораздо менее болезненно, чем современные российские библиофилы. Повторю еще раз: писать о Лиле Брик и обойти молчанием ее любовную и сексуальную жизнь – нонсенс и нечестность. Ее личная жизнь, повторюсь, была ее искусством, ее идеологией и ее способом общаться со временем. Ее способом выживать в страшный Люциферов век. И этот двадцатый Люциферов век и есть второй герой моей книжки.

Что касается аргументированной критики, то я ее люблю и всегда благодарна за комментарии по существу. В этом смысле самым важным для меня отзывом был отзыв шведского слависта Бенгдта Янгфельдта, на чьи работы я довольно щедро опиралась во время написания «Ее Лиличества». Он поделился своим мнением частным письмом, поэтому процитировать, увы, не смогу. Но по существу это письмо отмело бы и жалобы тех, кому обидно за недооцененные таланты Лили, и претензии оскорбившихся за женскую честь Лили Юрьевны, и предвзятость подсчитывающих фактические неточности.

А впрочем, с меня всегда как с гуся вода. Потому что критика, даже ненастоящая, тенденциозная, крикливая, – это весело.

Станислав Секретов

О том, что жопа есть, а слова нет

Что хотите со мной делайте – люблю я прозу Романа Сенчина. Искренне люблю. Чувствует он, о чем душа болит у простого человека, о чем он горюет и тоскует. И персонажи получаются живыми, а не картонными, как у некоторых. Ну да, все они не слишком счастливы и не шибко успешны. Так Сенчин сам говорит: ищу, мол, ищу по Руси-матушке настоящего героя – сильного, уверенного в себе поборника честности да справедливости – и не нахожу. Перевелись в стране богатыри. Так и хочется уехать в глухую сибирскую деревню, где ни Интернета, ни телефона, ни телевизора, ни радио, и, сидя на завалинке, читать книжки, повторяя приснопамятное «Да, были люди в наше время…». Читать и критиковать.

Сенчин-критик тоже весьма хорош. Только и на критическом поле он богатырей не видит. Так и пишет, что литературные критики у нас почти перевелись. Не хотят писать о нужном и важном. Вот есть, к примеру, замечательная Анна Матвеева, но критики не очень-то любят ее прозу замечать. Позвольте, батенька, как это не любят замечать? Один я за последние пять лет написал пять рецензий на книги Матвеевой: две вышли в «Знамени», две – в «Homo Legens», одна – в «НГ-ExLibris». А еще за тот же период о ее книгах писали Лиза Биргер, Полина Бояркина, Анастасия Бутина, Елена Васильева, Александр Етоев, Валентина Живаева, Сергей Казначеев, Елена Кузнецова, Наталия Курчатова, Андрей Мирошкин, Сергей Морозов, Маргарита Пимченко, Ольга Погодина-Кузмина, Владислав Толстов, Аглая Топорова, Константин Трунин, Галина Юзефович и, конечно, Роман Сенчин. Мало? Критики нет?

Поневоле вспоминаешь известный случай с Фаиной Раневской. Когда однажды к ней подбежали дети и стали кричать: «Муля! Муля!», не привыкшая лезть за словом в карман актриса заявила: «Пионеры, идите в жопу!», на что дети ответили: «Фаина Георгиевна, нет такого слова!» Раневская удивилась: «Надо же, жопа есть, а слова нет!» О том, что сегодня у нас практически не осталось ни критики, ни критиков, особенно молодых, в последние годы говорит не только Сенчин. Но простите: продолжает выходить журнал критики и литературоведения «Вопросы литературы», критические разделы есть практически во всех толстых журналах, на литературной критике во многом держатся интернет-порталы «Горький», «Текстура», «Прочтение» и другие. Критика есть, а критиков нет?

Хорошо, большинство писателей хотят не просто отзывов об их книгах. Роман Сенчин отмечает, что «молодые люди, пишущие о литературе, ограничиваются рецензиями, а не отваживаются на большие, многогранные статьи»[175]. С этим утверждением спорить сложнее. Но хочется спросить, почему такое происходит? Почему молодежь чаще становится, по формулировке Сенчина, не критиками, а «литературными журналистами»?[176]

Представьте три картины.

1989 год. Молодой критик целый месяц пишет хорошую статью, которую затем миллионным тиражом печатает толстый журнал. Имя критика узнают. Его статью активно обсуждают, хвалят, ругают. С ним спорят. На полученный гонорар критик живет последующий месяц, а то и дольше. С горячностью и воодушевлением он пишет новую статью.

2004 год. Молодой критик целый месяц пишет хорошую статью, которую затем скромным тиражом печатает толстый журнал. Критик становится лауреатом (попадает в лонг- или шорт-лист) премии «Дебют» в номинации «Эссеистика», имя критика замечают. Полученного в редакции толстого журнала гонорара критику хватает на покупку нескольких новых книжек. Он пишет новую статью.

2019 год. Молодой критик целый месяц пишет хорошую статью, которую затем мизерным тиражом печатает толстый журнал. Статью не обсуждают. Имя критика не замечают. Премий для критиков не существует. Гонорар нулевой или чуть больше нуля.

Жопа есть, а слова нет.

Тенденции, события, практики

Сергей Чередниченко

О периоде пост-пост-литературы, ожидании поколения «нео» и России, обреченной быть литературоцентричной страной[177]

Дать наименование текущему периоду истории и культуры – значит определить его. Какими существительными и прилагательными мы характеризуем время, в котором живем? Стабильность (на языке медийного официоза), она же стагнация, новый застой. Постсоветская Россия, соответственно – литература постсоветского периода. Трудно не заметить, что мы определяем настоящее не прямым, а косвенным способом – через прошлое.

«Мы лишь узоры на старых советских коврах», – поет Володя Котляров, лидер панк-группы «Порнофильмы», родившийся в 1987-м. «Я такая пост-пост, я такая мета-мета», – поет Лиза Монеточка, родившаяся в 1998-м. Оба автора появились на свет в эпоху «мы ждем перемен», дебютировали уже в период развитого путинизма, но принадлежат к разным поколениям. Интеллигентский «Фейсбук» обсуждает Монеточку с начала июня, основное впечатление от этой шумихи: все хотят, чтобы наступила новая музыкальная эпоха, как случилось в 1999-м, когда на сцену поп-музыки ворвалась Земфира, моментально отправив в утиль и Пугачеву, и Агузарову. Но вслушайтесь в эти простенькие минуса и в это «я такая пост-пост», которое совершенно не «я такая нью-нью», и поэтому звучит гораздо обреченнее, чем котляровское «Мы лишь узоры…».

Этот музыкальный пример взят из маргинального культурного поля, но тем вернее он оказывается индикатором общего настроения культуры. А разве не в маргинальном положении находится сейчас наша литература? Притом что литературный процесс вроде бы богат событиями, именами, произведениями, в писательском и в общественном сознании только укрепляется представление, что большая эпоха литературоцентризма (от Пушкина до Солженицына) закончилась и больше не вернется. Мы переживаем уже не постмодернизм – мы находимся в периоде затухания стилистического эха ХХ века, в периоде пост-пост-литературы.

Чтобы убедиться в вышесказанном, достаточно вспомнить несколько новых явлений, ожививших постсоветский литературный ландшафт. Р. Сенчин, один из лидеров литературного поколения, родившихся в 1970-х, сознательно следует распутинской традиции (во всяком случае, в своих текстах о деревне). О самом ярком прозаике поколения родившихся в 1980-е С. Самсонове пишут, увы, мало, но если пишут, то не могут обойтись без сравнения с Набоковым или Шолоховым. Или последнее открытие «Букера» – роман А. Николаенко «Убить Бобрыкина». Каждая рецензия на него строится на улавливании стилистического эха: критикам слышится Белый и Сологуб, Хармс и Саша Соколов, порой даже Гоголь или ранний Битов. Но где в этом потоке сравнений и косвенных определений индивидуальные голоса дебютантов постсоветского времени?

Если русское общество не вернется в состояние литературоцентризма, русская литература будет обречена остаться грандиозным музеем разнообразных стилистических практик. Что должно произойти, чтобы этого не случилось?

Вероятность 1. Выбор между музеем и супермаркетом в пользу последнего. Как положено в буржуазном обществе, возникнет некая институция, которая закачает в литературу деньги, достаточные для того, чтобы литература превратилась в увлекательную индустрию, стала чем-то вроде мундиаля (который – о, ужас! – тоже всерьез обсуждаем в интеллигентском «Фейсбуке»). Тезис о том, что в постиндустриальном городском пространстве культура становится драйвером развития экономики, звучит довольно часто. Актуальное визуальное искусство продемонстрировало успешность этой стратегии.

Вероятность 2. Историческое событие огромного масштаба, которое изменит всю мировую ситуацию и вместе с этим вернет литературу в центр общественного поля (по крайней мере, в России). Это не обязательно катаклизм, вроде мировой или гражданской войны, распада государства, экономической депрессии. А. Блок в своей публицистике заблуждался: ожидание перемены не равно ожиданию катастрофы.

Вероятность 3. Литературоцентризм предполагает не только реакцию писателей на внешние раздражители, но и потенциал жизнетворчества, жизнестроительства. Способность литературы идти впереди жизни, наполнять жизнь смыслами – это имманентное качество литературы. Модернисты Серебряного века не столько отражали метафизическое состояние атмосферы жизни, сколько создавали эту метафизику. Не хочется произносить лозунг «Назад к модернизму!». Но нельзя забывать о том, что естественное развитие русского литературного модернизма было дважды искусственно прервано – гражданской войной в России и Второй мировой войной в эмиграции. Нереализованный в первой половине ХХ века потенциал модернистского миросозерцания и письма обещает явление неомодернизма.

В 2018-м закончило школу и вышло во взрослую жизнь первое поколение родившихся в нулевые. Может быть, эти дети стабильности, согласно русскому принципу парадоксальности исторического пути, дистанцируются от советского и постсоветского, отбросят тяжкие оковы исторических травм ХХ века, осуществят гегелевское снятие и начнут определять себя не как «пост», а как «нео».

Возможности будущего всегда богаче опыта прошлого. Литература – это творчество, а не повторение пройденного. Русской жизни недостаточно самой себя, она требует наполненности смыслом. Это все банальные мысли, но их нельзя забывать. Их логическое продолжение: Россия обречена быть литературоцентричной страной.

Алексей Саломатин

Об убийственной наглядности форумов молодых писателей и они-же-детях от литературы

Вряд ли кто станет спорить с тем, что в начале третьего тысячелетия ощутить в себе по молодости лет склонность к писательству означало вытянуть счастливый билет.

Если иные времена располагали к тому, чтобы податься в бизнесмены или покорители целины, то в минувшие двадцать лет все говорило за то, чтобы избрать поприщем литературу – ни до, ни, по всей видимости, после о таком количестве перспектив и преференций для молодых литераторов говорить не приходилось и не придется. Начинающих авторов, едва из колыбели, ожидали гостеприимные семинары, перед ними распахивали развороты статусные «толстяки», а премиальные лифты стремительно возносили к заоблачным высотам. Примечательно, что ставку на молодежь делали как представители условно консервативного лагеря, ратующие за преемственность традиции, так и травмоцентричные нигилисты, при слове «преемственность» хватающиеся за дискурс.

Причины этого явления – от закономерного спроса на свежие имена, спровоцированного истощением к началу нулевых потока возвращенных и извлеченных из подполья текстов, до банальных потемкинских пантеонов – в данном случае не столь важны, а вот прикинуть некие предварительные итоги уже можно. Благо двадцать без малого лет (если вести отсчет от первого «Дебюта» и первых «Липок») – срок вполне репрезентативный.

За эти годы через различные ориентированные на молодежь проекты прошло несколько тысяч авторов, из которых сотни получили если не премии, то изданные книги, стипендии и стартовый символический капитал. Условия для молодых талантов создавались поистине тепличные – пиши не хочу! – вот только по поводу большинства стипендиатов и лауреатов былых лет хочется поинтересоваться даже не где, а кто все эти люди.

Разумеется, крупное литературное дарование – слишком нетепличное, не поддающееся искусственной селекции растение, но ожидать улучшения средних показателей культурной грамотности и технического мастерства по генерации при таких вложениях было бы вполне оправданно. Однако литература 35- держит последовательный курс на упрощение, что с убийственной наглядностью демонстрируют те же форумы молодых писателей.

Если еще лет пять назад уровень семинара «Вопросов литературы» был сопоставим с уровнем серьезной научной конференции, то сейчас обнаружить среди работ семинаристов аналитическую статью – уже несказанная удача. О том же, что происходит на семинарах поэзии, даже говорить не хочется.

И дело не в пресловутом долгом созревании. Во всяком случае, не только.

Слишком хорошо, как выясняется, это тоже плохо. Подобно тому, как в иных странах выгоднее сидеть на пособии по безработице, чем работать, в нашем королевстве в какой-то момент стало выгоднее не решать нетривиальные творческие задачи и выходить на новые уровни, а оставаться вечно начинающим «надежды поданы!». Свободно конвертируемые кредиты доверия, которые предстоит возвращать в туманной и несбыточной зрелости, раздаются охотно. Привыкшие к пониженным нормативам и снисходительному отношению стареющие они-же-дети от литературы старательно соответствуют ожиданиям (возможно, сами того не осознавая): в меру претенциозно, в меру наивно и без малейшего намека на взрослость, чреватую выходом из привилегированной группы.

Иногда они даже примеряют взрослые роли культуртрегеров или кураторов, только все это по-прежнему отдает лишь игрой в настоящую жизнь – что-то вроде детской железной дороги: все мелочи скрупулезно воспроизведены, можно даже прокатиться, только вот уехать куда-нибудь выйдет едва ли.

Молодость, к сожалению, часто воспринимается как синоним профессиональной недозрелости, вызывающей почему-то умиление.

Зрелого же не по годам автора, скорее всего, просто не идентифицируют как молодого. Со всеми вытекающими.

Ему, впрочем, и горя мало. Вместо того чтобы барахтаться в лягушатнике, он уже давно, не требуя поблажек, на равных состязается с чемпионами.

Андрей Фамицкий

О литературной иерархии

За последние лет этак десять в толстожурнальной периодике появился ряд статей, которые, по моим ощущениям, говорят об одном и том же. Я имею в виду некоторые статьи Алексея Алехина, Владимира Губайловского и Артема Скворцова. Эти авторы пишут о (не) профессионализме стихотворцев и об иерархичности литературного процесса. Зачастую статьи написаны так, что читаешь о профессионализме, а за этим понятием фоном проступает другое – иерархия. И наоборот.

Авторы иногда жестко, напрямую, а иногда и мягко пеняют молодым стихотворцам, что те презирают литературную иерархию, не признают ее существования и т. д.

Вращаясь в литературной среде, я постоянно убеждаюсь в правоте высказанных в тех статьях упреков. Да, молодые стихотворцы не признают иерархии, не ощущают среды, не видят отличия сладкого от зеленого, а зеленого – от квадратного. Им и Пушкин – поэзия (само собой), и Есенин – поэзия, и тексты со «Стихи. ру» и в пабликах во «ВКонтакте» медоточат и разносят благоухание.

Я полностью разделяю недоумение дорогих моему сердцу старших коллег. Однако кажется мне, что не ощущает среды тот, кто в нее не погружен по-настоящему. А тот, кто погружен, понимает, с чем имеет дело, во что ввязался и какую игру (с какими субстанциями) затеял. И стоит ли говорить о тех, кто не признает того, что ЕСТЬ?

Это о существовании Бога мы можем спорить и говорить, как давеча Алексей Дьячков в своем интервью, что для того, кто в Бога верит, он существует, а для того, кто нет, – нет. Иерархия – не Бог, она просто есть, и все на этом.

Есть-то есть, но она не социальная лестница, не система вассалов и сюзеренов или еще чего сложней. А что же она тогда? Мне кажется, любое литературное явление носит вполне прикладной и легко объяснимый характер, и иерархия также. Просто нужно посмотреть под другим углом.

Ну, действительно, когда мы начинаем спорить, есть поэт N или нет его вовсе, почему мы это делаем? Да потому что чувствуем, что спор идет про нас про всех («какие, к черту, волки?!»). В эти сладкие мгновения междусобойного фейсбучного срача мы забываем о главном: о читателе.

Для читателя иерархия существует всегда, даже если он об этом не подозревает. Даже если не различает весовые категории Пушкина и, например… (ну, подставьте сами какую-нибудь фамилию).

Потому что литературная иерархия – это о том, кого читать стоит, а кого нет, кто заслуживает внимания, а кто не заслуживает. И выстраивание ее растянуто во времени. И зависит не только от нас, пишущая братия, не только от наших восхитительных (омерзительных) текстов, но и от фортуны, обстоятельств, судьбы. От того, что произойдет с нашими текстами, когда они останутся без нас.

Иерархия – это не про то, кто здесь главный, а про то, кто поможет жить будущему читателю в будущем постапокалиптическом мире. Времени и так очень мало, и становится его все меньше,

и меньше,

и меньше…

Что будет дальше?

Читать будут достойнейших. Насыщеннейших. Тех, кто за небольшой промежуток времени между станциями может изменить наше сознание, насытить его озоном. Достойнейшие образуют иерархию. Тех, кто уже в ней, мы все знаем. Шекспир, Петрарка, Гёте, Рильке, Державин, Баратынский.

Иерархия – это читательский компас. Она – не пережиток литпроцесса, как могут утверждать зеленые соленые квадратные. Она – его насущная необходимость. Если мы, те, кто называет себя профессионалами, не хотим, чтобы читатель утонул в потоках графомании, нам нужно помочь читателю. И важный, хоть и элементарный шаг – признать, что иерархия существует. И наконец вернуться к написанию текстов.

Когда появляется статья по типу «10 ярких поэтов современности, которые скоро могут войти в школьные учебники»[178], вы, талантливый и всеми признанный поэт, внутренне говорите себе: Ах Астахова – нет, а Сергей Гандлевский – да, да. Вы говорите это не только как профессионал, но и как читатель. Вы только что отделили зерно от плевела. Точнее, плевел от зерна.

Что это, как не выстраивание иерархии, дорогие?

А вот как занять свое место в иерархии – это уже другой вопрос…

Алексей Саломатин

О современной литературе – царстве карго-культуры

«Мы окончательно разучились концентрироваться, – констатировал композитор Антон Батагов в беседе с Дмитрием Бавильским. – Если бы Бах все это увидел, да еще ему показали бы современный рекламный ролик или видеоклип, где один план длится доли секунды, он бы подумал, что оказался в аду. А Гульд подумал бы, что он в психушке».

О клиповом мышлении и постепенной утрате способности длительно фокусироваться на одном объекте в последние годы говорят часто и с нескрываемой тревогой. Правда, имея в виду, как правило, носителей обыденного сознания и потребителей низовой культуры. Однако и в пространстве культуры, которую принято называть высокой, дела давно обстоят не лучше, притом что общение с искусством требует от принимающей стороны, будь то слушатели симфоний или читатели поэзии, навыка воспринимать произведение не как более-менее произвольную сумму отдельных элементов, а как неделимую целокупность. В противном случае публика рискует оказаться в положении пресловутых слепых, ощупывающих слона. Очередная прописная, казалось бы, истина.

Речь, впрочем, не столько о том, что квалифицированный читатель и слушатель нынче в абсолютном меньшинстве, сколько о том, что происходит в лагере деятелей культуры.

Давно уже не удивляет появление на страницах статусных изданий текстов – в столбик ли, в строчку, – рассыпающихся уже при черновом прочтении, или статей, изобилующих именами, сносками и цитатами, зачастую не имеющими к теме исследования никакого отношения. И дело – во всяком случае, не только – в невежестве или подтасовке фактов. Авторы, многие из которых изрядно образованны, добросовестно воспроизводят некую совокупность внешних признаков, в их представлении и являющуюся стихотворением или научной статьей, не задумываясь порою о функциональном назначении воспроизводимых элементов в системе целого.

Не так ли возводили свои соломенные аэропорты адепты карго-культа?..

Судя по всему, новое Средневековье, которое мы, кажется, уже успели принять как должное, оказалось чересчур щадящим диагнозом. И переживаем мы не восстание масс и даже не нашествие варваров, а воскрешение человека архаического (увы, отнюдь не в смысле благородной Античности).

Собственно говоря, торжествующий ныне в литературе и науке графоман и есть в первую очередь именно носитель архаического сознания, стремящийся через едва не ритуального характера имитацию образцов причаститься высокого канона (представления о каноне, разумеется, могут варьироваться в диапазоне от катренов с перекрестной рифмовкой и трехчастной академической статьи до асинтаксических верлибров и работ постструктуралистов). Он вовсе не обязательно бездарный неуч. Он вполне может быть начитан, эрудирован, даже остепенен. Он может быть возмутительно талантлив («Талант и графомания – понятия, не исключающие друг друга»[179]). Он может быть ошеломляюще искусен в частностях, вот только цельномраморные телефоны-автоматы не звонят, а подкованные блохи не скачут.

Имитируются, естественно, не только литературные практики. С достойным лучшего применения тщанием воспроизводятся речевые характеристики, модели поведения, формы коммуникации и культурные формулы, профессиональные сообщества и институты… Соломенное царство механически воспроизводящихся означающих без означаемого ширится что ни день.

Царство – ужели слово найдено? – карго-культуры.

Анна Жучкова

О сарафанной критике[180]

В том, что писатель уже не звучит гордо, что «писатели стоптались до мышей», как считает Эдуард Веркин, «виноваты сами писатели». На самом деле не только, еще и дружественные им товарищи по цеху, эмпатичные критики.

Параллельно усыханию института литературных премий крепнет новая литературная забава: сарафанная критика.

Правила простые: ведущий выкрикивает имя. Е. Макеенко в прошлом году крикнула: «Петровы в гриппе», В. Владимирский в этом: Э. Веркин, «Остров Сахалин». Играющие по цепочке повторяют названное имя, от себя добавляя оценочный эпитет в превосходной степени: замечательный, лучший роман года и т. п. Не беда, если эпитеты повторяются. Зато какой азарт: «Все в наших руках!», «Мы, кто будет рассказывать о книге, продадим тираж», «Ну что, друзья, я нас поздравляю – мы сделали это! благодаря рецензиям лидеров мнений этот замечательный роман заметили <…> у «Острова Сахалин» появится доптираж и программа продвижения». Главное условие игры – не допустить литературного анализа, любая попытка которого обнаруживает неэксплицируемость «замечательного».

Я долго пыталась узнать у «лидеров мнений», в чем замечательность «Острова Сахалин». И добилась ответа: это роман об утраченной надежде, актуализирующий Данте, Евангелие, апокриф «Хождения Богородицы по мукам», Достоевского, Босха, Эшера, Макото Синкая, Акутагаву, Джорджа Ромеро и много чего еще. Иными словами, типичный палп. Да еще паразитирующий на Чехове, из которого взято единственное, по словам В. Березина, удавшееся: сам «остров Сахалин – с убогими поселениями, горными дорогами, рекой, по которой плывут герои, брошенными домами, бытом выморочной империи <…> то, что делает эту книгу живой, несмотря на отвратительность происходящего»[181]. Отвратительность происходящего – вообще один из критериев отбора книг для этой игры. Наши «лидеры мнений» благоволят текстам про «ад» и, вторя Феклуше, любят сокрушаться про «последние времена» и о людях «с песьими головами».

Сам по себе механизм книжной рекламы через «лидеров мнений» неплох, вопрос в профессиональной ответственности последних. Ведь приманить доверчивого читателя, как выясняется, проще простого. Эффект коллективного реагирования сформирован многолетней выучкой: «Шо? Дефицит дают? За кем занимать?» И книжная критика совершенствует риторические приемы, избегая анализа.

Вследствие целенаправленного уничтожения в ХХ веке думающих граждан мы оказались в ситуации, когда главной проблемой является не отсутствие профессиональных писателей и критиков, а отсутствие компетентного читателя. Читающая публика ориентирована сегодня на переводную развлекательную литературу и подражания ей в отечественной. Похоже, мы находимся на кончике хвоста Уробороса и начинаем, как в конце XVIII – начале XIX века, новый виток истории русской литературы с тех же бед, «количество которых было бы далеко не так велико, если бы большинство пишущих не превращало писание своих сочинений в ремесло и орудие для заработка средств к жизни». «Дело дошло до того, что нет сочинения, как бы плохо оно ни было, чтобы его не превозносили и не восхваляли в каком-нибудь журнале», притом что зачастую критику «едва известны заглавия тех книг, которые он терзает» (М. Ломоносов).

Говорят, Вл. Новиков полушутя предложил узаконить новый вид критического высказывания – фейсбучная критика. Но, оказывается, и это не ново: «Критика в наших журналах или ограничивается <…> сатирическими замечаниями, более или менее остроумными, общими дружескими похвалами, или просто превращается в домашнюю переписку <…> Эти семейственные шутки должны иметь свой ключ и, вероятно, очень забавны; но для нас они покамест не имеют никакого смысла», – писал Пушкин.

Те беды – наши беды. И коли в схожих условиях предки смогли создать великую русскую литературу, значит, и мы сможем?

Но чтобы был читатель, имеющий эстетический вкус и аналитическое мышление, критикам нужно не играть в пинг-понг, перебрасывая шарик с поля «шедевр» на поле «мерзость», а высказываться аргументированно. Говорить за себя, а не за всех. Не общими словами, а апеллируя к литературным фактам.

Двести лет назад критики считали, что их задача состоит в формировании беспристрастного здравого суждения: в «совершенном знании правил», «глубоком изучении» произведения (Пушкин), «учености, проницательности, справедливости» (Ломоносов), «истинном понятии вкуса» и «моральном чувстве» (Жуковский). Да-да, моральном чувстве. «Истинный критик<…> знает все правила искусства, знаком с превосходнейшими образцами изящного <…> и в душе его существует собственный идеал совершенства» (Жуковский).

Нашим же книжным критикам проще кинуть клич – читаем все! – и запустить в оборот очередной палп, с вторичным содержанием и трескучими штампами. Заметим, что по вопросу наличия «морального чувства» «главный литературный критик страны» Г. Юзефович проигрывает «ватникам»-фантастам, обвиненным ею в устаревшей верности этическим нормам. Может ли этика устареть? На единстве просвещения и благонравия (Фонвизин) стояла и будет стоять русская литература. И тут уж никакие западные тренды ей не указ. И тем более поверхностная и суетная сарафанная критика, продвигающая писателей, стоптанных до мышей.

Артем Скворцов

О ведущих авторах современной литературы

Пришла очередная рекламная рассылка от «Вопросов литературы». Коллеги приглашают на семинар, касающийся судеб новейшей словесности. Читаем:

«Теоретический материал разберем на произведениях ведущих авторов современной литературы (О. Славникова, Л. Юзефович, А. Рубанов, Р. Сенчин, З. Прилепин, Е. Водолазкин, А. Иванов, А. Козлова, А. Сальников, А. Снегирев, С. Кузнецов, Д. Бобылева, А. Григоренко, К. Букша, Л. Улицкая, Г. Яхина и др.)».

По умолчанию предполагается, что ведущие авторы современной литературы – сплошь прозаики. Действительно, кому сейчас нужны поэты, кроме них самих?

И вдруг остро захотелось вспомнить о некоторых текстах наших ведущих (интересно, кстати, кого и куда ведущих?) авторов. Нет, не 2019 года. И даже не 2018-го. Изданных чуть ранее.

«Крестьянин и тинейджер» (2012), «Остромов, или Ученик чародея» (2010), «Каменный мост» (2008), «Библиотекарь» (2008), «Матисс» (2007)… Все романы широко обсуждались в критике и получили престижные премии.

Вы перечитываете эти книги? Упиваетесь ими? Учите наизусть особо удачные фрагменты? Цитируете взахлеб по скайпу друзьям, живущим на другом конце света?

Боюсь, ответы очевидны. Конечно, было бы крайне несправедливо заявлять, что вся современная русская проза – скоропортящийся продукт, но в целом долгоиграющих повествовательных сочинений ощутимо не хватает. Если роман вышел хотя бы десять лет назад (не говоря – ранее), в подавляющем большинстве случаев возникают сомнения в его актуальности.

Да что там перечисленные названия. Не так давно двадцать четыре уважаемых литэксперта выбрали лучшую русскую книгу постсоветского времени и пространства. Большинство голосов, целых пять, неожиданно досталось «Generation „П“» Виктора Пелевина.

Заставьте себя ее перечесть. И попробуйте зафиксировать, через сколько минут вы почувствуете непреодолимое желание схватить редакторский карандаш. Специфическое удовольствие от правки этого текста получить еще можно, но эстетическое едва ли.

Меж тем существенно ли знать, когда были изданы, к примеру, «„Пидарасы!“ – сказал Хрущев…» С. Гандлевского, «Безголовый» В. Зельченко, «А березова кукушечка зимой не куковат…» О. Чухонцева, «Песенка для отсутствующего голоса» В. Строчкова или «Лето Господне. Луч на плече. Жара…» И. Ермаковой?

А в самом деле, когда? Сейчас проверим… В 1996, 1997, 2003, 2006 и 2010 годах соответственно. Сведения о датах небезынтересны, но те годы, что прошли после, – повлияли они фатально на эти строки, обнажили их безнадежную смысловую, эмоциональную и формальную устарелость, бесследно стерли их из современного культурного контекста? Нет, ничего подобного не произошло. Стихи живехоньки-здоровехоньки. И груз прошедших лет их не только не раздавил – он их словно бы вообще не коснулся.

Если память мне не изменяет, ни одно из названных стихотворений в момент их публикации не получало никаких знаков отличия – особенно премий. В лучшем случае были отдельные одобрительные замечания в критике – и все.

…Вновь приходит рассылка, на сей раз из продвинутого книжного магазина. Зовут на встречу с молодым прозаиком.

Пойду-ка перечту любимые стихи русских поэтов образца 1990-го. Или даже 1985-го.

Евгений Абдуллаев

Об одноразовой литературе

В прошлой «Легкой кавалерии» Артем Скворцов снова заговорил о больном [182]. О том, что сегодня у нас весь литпроцесс заточен на прозу. Что под словосочетанием «ведущий автор современной литературы» подразумевается именно прозаик.

«И вдруг, – пишет Скворцов, – остро захотелось вспомнить о некоторых текстах наших ведущих <…> авторов. Нет, не 2019 года. И даже не 2018-го. Изданных чуть ранее.

„Крестьянин и тинейджер“ (2012), „Остромов, или Ученик чародея“ (2010), „Каменный мост“ (2008), „Библиотекарь“ (2008), „Матисс“ (2007)… Все романы широко обсуждались в критике и получили престижные премии.

Вы перечитываете эти книги? Упиваетесь ими? Учите наизусть особо удачные фрагменты? Цитируете взахлеб по скайпу друзьям, живущим на другом конце света?»

Буквально через две недели после этого, накануне оглашения лонга «Большой книги», появился пост гендиректора издательства «Время» Бориса Натановича Пастернака. Пишет он почти о том же, даже еще жестче: издатели вообще люди жесткие.

«У настоящей Большой книги должно быть долгое эхо <…> Попробуйте применить такой подход к лауреатам и финалистам последних лет. Да вы половины названий не вспомните, какое там эхо!»[183]

Напомню, что два из пяти названных Скворцовым романов получали «Большую книгу», три – «Русского Букера».

Суть, на мой взгляд, не в этом.

Дело не в том, хороши ли романы «икс», «игрек» или «зет», справедливо ли они были отмечены премией «эн» и кто и как их сегодня помнит. (Да и десять, даже двадцать лет – еще не время, чтобы делать какие-то выводы о судьбе романа.)

Суть в том, что у нас на глазах меняется читательское восприятие книги.

Из мира долгослужащих вещей мы – где-то с нулевых – переселились в эпоху одноразовых.

Чтобы стимулировать рынок, промышленность глобально перешла на продукцию краткосрочного использования. Купил – чуть поносил – выбросил. И снова в магазин.

Ходила в Ташкенте в 1970-е такая байка.

В местном ЦУМе «выбросили» партию венгерских или, может, даже немецких мужских костюмов. Очередь, шум, народ все радостно расхватал. Через неделю – скандал. Костюмы, попав под дождик, потекли. А полинявшая материя стала напоминать туалетную бумагу. Оказалось, что закупили, не разобравшись, партию костюмов для ритуальных услуг. Покойникам, понятно, многоразовое ни к чему.

Так вот: чем дальше, тем больше мы носим одежду для покойников.

Купил – чуть поносил – выбросил. Качественные вещи еще встречаются. И вызывают удивление как произведения искусства. И стоят зачастую почти столько же, если, конечно, не попасть на распродажу.

Общий тренд: купил – чуть поносил – выбросил. Купил – чуть поездил – выбросил. Купил – чуть пожил – пошел за новой.

Города для одноразового посещения. Песни одноразового прослушивания. Романы одноразового прочтения.

Такие романы (повести, рассказы…) существовали, конечно, всегда. Масслит, веселая обложечка, купил – прочел – забыл.

Серьезная литература отличалась – и продолжает отличаться – тем, что она, собственно, не для чтения. Она для перечитывания.

Тот, кто прочел «Гамлета» или «Идиота» всего один раз, – их не читал.

Но бытие, как известно, определяет сознание. Не сразу и не у всех; но постепенно, исподволь бытие в мире одноразовых вещей, слов, мыслей начинает проецироваться… да, в том числе и на сегмент высокой литературы.

Серьезную прозу уже давно не отличишь по виду. Ее издают под такими же веселенькими обложками, что и масслит. Один мой коллега-романист жаловался, что ему прислали из издательства (крупного и серьезного) вариант обложки с голой попой. Роман, кстати, был несколько о другом.

Как нас раздражали унылые коленкоровые обложки… Теперь вспоминаешь о них с легкой ностальгией.

Одноразовой стала литкритика, ужавшаяся до литжурналистики. Кто быстрее откликнется? Раз-два-три, побежали. Быстро прочесть – настрочить отклик – отложить – забыть. Если и вспомнить – через год-три-пять, то только для подведения «итогов десятилетия» или еще каких-нибудь итогов… Если так у литературных критиков – лучших, по определению, читателей, – что же требовать от остальных?

Соответственно, и премии – даже очень большие и очень серьезные – тоже работают по принципу: «Вжик-вжик-вжик-вжик… кто на новенького?» Честно отражают дух времени. Короткий список – длинный список – лавровый венок – фуршет. Лавровый венок, разумеется, тоже одноразовый; некоторые пробовали носить – рассыпается.

А поэзия… Поэзия – она вообще не для чтения и даже не для перечитывания. Она – по большому счету – для запоминания. Если читаешь стихотворение и не возникает желания запомнить хотя бы какую-то его часть, хотя бы строчку, то, значит, или в тебе, или в стихотворении что-то не то.

Стихи требуют еще более долгосрочного и интимного отношения к себе, чем даже очень серьезная проза.

(Заучивание фрагментов прозы, упомянутое Скворцовым, это скорее исключение; а вот для поэзии – норма.)

Поэтому и «долгое эхо» у поэзии – дольше.

Но как раз именно это и вступает в наиболее серьезное противоречие с эпохой одноразовых вещей. Которая если и допускает стихи, то мелькнувшие в соцсетях, торопливо «облайканные» и там же, в соцсетях, исчезнувшие. Стих как быстрый выкрик. Даже не выкрик, а бульк. Бульк с лайками. Фактически неслышный и неразличимый среди тысяч подобных.

Надежда все же остается.

«Бытие определяет сознание любого человека… только до того момента, когда сознание сформировывается. Впоследствии именно сформировавшееся сознание начинает определять бытие» (Бродский).

Возможно, и наше сознание со временем выработает иммунитет к этой всезатопляющей одноразовости. Но пока этого не заметно.

Игорь Дуардович

Об «упадничестве» как жанре и как сюжете литературы 2010-х

«„Упадничество“ как жанр и как сюжет литературы 2010-х» – наверное, так бы я сформулировал тему, если бы писал статью. Об этом давно пора говорить, осмыслять, это ведь не только литература – это еще и преобладающее настроение эпохи (еще недавно наравне с ура-патриотизмом). Или хуже – черта сознания, ведь о том, что что-нибудь где-нибудь плохо, причем явно стало хуже, чем было вчера – в стране, в культуре и т. д., – мы говорим постоянно. С возрастом, естественно, картина усугубляется. По словам ученых, это вообще свойство мозга – фиксация на отрицательном опыте, которая формирует соответствующее ожидание, дескать, предкам помогало выживать. В итоге забавно, что то, что было необходимо для жизни, сегодня превращает литературу в некрополь, населенный отчаявшимися ревенантами.

Мысли о гибели литературы и конце искусства, конечно, не новые. Вспомнить хотя бы «Умирание искусства» Владимира Вейдле, изданное в 1937 году в Париже, в эмиграции. Казалось бы, время достаточно яркое для искусства – тогда же Пикассо пишет «Гернику». Сомерсет Моэм закончил «Театр». Это время Бунина, Ахматовой, Пастернака, Булгакова, Кандинского и Рахманинова и других. Все это имена, названные наобум. Литература и искусство, однако, живы, а Вейдле давно нет.

Что касается 2010-х, то «упадничество» – не выдумка, это вовсе не игра воображения, а самому дискурсу уже лет двадцать, если не больше. В среде толстых журналов говорят о гибели журналов и об угрозе Интернета все это время, однако умирать по-настоящему «толстяки» начали лишь сейчас – то есть двадцать лет они только готовились; или все-таки были попытки предотвратить катастрофу? Что и говорить, Рунету четверть века, а «Звезда» и «Октябрь» так и не обзавелись сайтами.

Кто-то сказал, что критика умрет последней и поэтому сможет констатировать смерть литературы.

Главные крики раздаются со стороны критиков. Кончилась поэзия! Кончилась драматургия! Кончилось кино! И даже критика сама! Роман Сенчин пишет о том, что обмельчали и перевелись критики [184], затем о том, как плохо в драматургии [185], наконец – о гибели художественной литературы [186]. Все это только за этого года. Не знаю, насколько много Сенчину удается читать (тут бы «Фейсбук» осилить), однако давно заметил, что по факту самые читающие критики и самые позитивно мыслящие, такие, как Ольга Балла, Анна Жучкова или Валерия Пустовая. Кажется, что книгу еще не выпустили или даже она еще не закончена, а они ее уже прочли всю и написали статьи.

Не является ли в таком случае «упадничество» признаком отставания или потери реального интереса, своеобразной литературной фрустрацией или формой пресыщенности и способом маскировки всего перечисленного?

Этот вопрос я задаю и самому себе, чего греха таить, ведь я тоже склонен к «упадничеству» – в отношении к поэзии.

Однако критиковать без позитивной программы безответственно. С другой стороны, мы забываем о разнице между словами и поступками, а также об экзистенциальной силе наших слов и мыслей. У писателей эта сила особенная. Скажу банальность, но в литературе все так плохо может быть только потому, что мы так думаем и говорим. Как только придут те, кто думает и говорит иначе (соответственно, и делает), ситуация тут же изменится в противоположную сторону. В этом отчасти я смог убедиться на одном из вечеров «Живых поэтов», который проходил с размахом рок-концерта – в полутьме, с прожекторами, пивом и толпой, в то время как это была презентация антологии современной поэзии, причем крайне хаотичной по содержанию, но зато оформленной по последнему слову пошлости.

И все-таки одно соображение по поводу внешних причин.

В 1973 году социальные психологи Джон Дарли и Дэниел Бэтсон провели эксперимент, установив прямую зависимость между моралью и временем: «Спешка снижает уровень отзывчивости… нравственные ценности становятся роскошью, по мере того как возрастает скорость повседневной жизни»[187] – вот главный вывод, ими сделанный.

(На самом деле намного раньше, и, по сути, об этом же сказал Какудзо Окакура: «Человек безнравственен только потому, что он погружен в себя»[188].) Такую же взаимосвязь я прослеживаю между искусством и временем (технологиями). Нужно просто заменить слова в законе Дарли – Бэтсона на соответствующие.

Скоро и само «упадничество» станет роскошью.

Сергей Чередниченко

О толстом журнале как большой и настоящей любви и остановке «Журнального зала»[189]

Много лет назад я решил, что буду писать максимально безличным стилем. Стилем учебника, словаря… И никогда не использовать в тексте местоимение «я». Но бывают моменты, когда общественное и индивидуальное оказываются синонимами, и тогда нельзя писать так, будто происходящее тебя не касается. Поэтому здесь я отступлю от своего стилистического правила.

Когда мне было 16 лет (то есть в 1997 году), я узнал о том, что существуют толстые журналы, в которых печатают современную литературу. Кажется, учительница рассказывала нам про Некрасова и упомянула «Современник», а я спросил, выходит ли он сейчас. Дело было в Кызыле, и я пошел в тувинскую Национальную библиотеку имени Пушкина на улице Ленина. На абонементе я их нашел. Несколько стеллажей с журналами, перед которыми можно было стоять бесконечно, перелистывая тонкие хрупкие страницы. Потрясение было настолько велико, что сравнить его можно, пожалуй, только с большой настоящей любовью. Я ходил в библиотеку раз в неделю, брал два-три журнала – наугад, без какого-то порядка.

Этот процесс неистового погружения в бессистемное, стихийное чтение много раз описан в мировой литературе. У самых разных авторов – у Шукшина, у Сартра… Я думаю, что читательский запой, с которого все и начинается, знаком всем литераторам. Особенность моего опыта в том, что первоначально это было не книжное, а журнальное чтение.

Второй раз толстожурнальное потрясение я испытал году в 2001-м, когда в сибирских провинциальных городах появился Интернет, и я впервые зашел в «Журнальный зал».

Я жил то на съемных квартирах, то в общагах, поэтому постоянного выхода в сеть (через модем, подключенный к телефонной линии!) у меня не было, и я ходил на почту, в интернет-салоны, в библиотеки, где можно было скопировать новые номера журналов (на дискету 3,5 дюйма!), чтобы прочитать их дома с монитора. Именно тогда и именно вследствие сочетания содержательности и технологичности ЖЗ у меня появилась мечта работать в редакции литературного журнала, которая спустя десять лет счастливо сбылась.

С середины нулевых, когда Интернет в жилище появился, я захожу в ЖЗ почти ежедневно. Несмотря на все его идеологические и технические недостатки (не буду о них говорить), я очень люблю ЖЗ.

30 сентября ЖЗ сообщил, что обновления прекращены. Но эта заметка, как может показаться, вовсе не очередной призыв к спасению портала. Эта заметка о том, что в октябре 2018 года я вновь испытал потрясение, когда стал читать свежие публикации на персональных журнальных сайтах, а отчасти и на бумаге. («Новый мир» и «Иностранка» читались не в ЖЗ и раньше.) И это дало возможность вновь увидеть лицо (обложки и макет изданий, дизайн и фишки сайтов), а через него – отчетливее разглядеть и индивидуальный облик каждого журнала.

Конечно, есть ощущение, что с прекращением ЖЗ, как говорится, «закончилась эпоха». Кроме того, это аспект более общей темы кризиса толстожурнального формата. Но я далек от желания петь заупокойные плачи. Важная особенность нашего времени в том, что технологии не просто дают новые возможности, а становятся двигателями развития цивилизации и культуры. Появившийся в конце 1990-х, на заре Рунета, ЖЗ в тот момент был огромным культурно-технологическим прорывом. Мне представляется, что теперь, утратив возможность быть представленными в общей обойме, журналы получили шанс к персональному обновлению.

Сергей Чередниченко

О том, как писателю выбраться из жизни, опрокинутой в прошлое[190]

Прошлого нет – настоящее есть. На первый взгляд тезис несколько парадоксальный как с точки зрения формальной логики, так и со стороны простого восприятия человеком мира и себя-в-мире. Но используем его как руководство к размышлению и действию.

Что наблюдает критика в интеллектуальной прозе последних лет в плане отношений писателя с понятием времени? В 2000-х одним из главных жанров стала антиутопия. Войнович (роман «Москва 2042» написан еще в 1986-м, но в середине 2000-х приобрел новую актуальность), Волос, Славникова, Рубанов, Сорокин, Толстая… Общество искало новую идентичность, прозаики всматривались в современность («новые реалисты») и в грядущее (сатирики и постмодернисты). Но от пристального всматривания их лица превращались в маски отвращения и ужаса.

Страх перед будущим обернулся бегством в прошлое. На исходе 2010-х можно точно сказать, что одним из ведущих жанров прозы десятилетия стал исторический роман (в разных вариациях жанра). Кульминация – юбилейный 2017-й, в котором – а кто мог усомниться?! – крупнейшая премия присуждена книге Л. Данилкина о Ленине. Сработала наша страсть к юбилеям. Тренд шире: Алешковский, Варламов, Водолазкин, Гиголашвили, Шаров, Юзефович, Яхина etc. Даже бывшие «новые реалисты» Прилепин и Шаргунов обратились к сюжетам ХХ века.

Тренд движется в фарватере государственного и общественного внимания – прошлое России (а не будущее и даже не настоящее). Вспомним недавние медийные сюжеты из «сферы культуры»: памятники князю Владимиру и М. Калашникову, травля «Матильды» (чтобы уйти от серьезного разговора о 1917 годе на официальном уровне)…

В отличие от 1917-го, сейчас общество беременно своим прошлым, а не будущим. До тошноты, до токсикоза, до истерики, до депрессии. Неважно, чем романисты-«историографы» заняты в плане содержания – ревизионизмом, ура-патриотизмом, исповедальным интимизмом, бесстрастным документализмом… С точки зрения структуры они заняты все тем же, чем 30, 50, 80 лет назад: гос- и соцзаказом. И как светская власть не может и не хочет дать обществу внятный образ будущего, так и общество в лице писателей не может переехать из прошлого в настоящее.

Есть ли пути выхода из застоя? Как писателям выбраться из жизни, опрокинутой в прошлое? Как максимум – писать о мире и человеке вне времени (но эта задача почти невозможная для литературы). Как минимум – разглядеть, наконец, подлинные проблемы актуальной реальности-в-высшем-смысле. Например:

1. не человек, прикованный к галере истории, а человек в глобализирующемся мире, в бесконечном потоке ремодернизации;

2. не столкновение человека и прошлого, а человек в столкновении с технологиями, знаковыми системами и виртуальностью;

3. не страх перед будущим, не антиутопия, а поиск идеала будущего и утопия.

В итоге принцип для рубежа 2010–2020 годов: о чем можно вспомнить, о том нельзя писать.

Александр Евсюков

О читателях-романтиках, которых все меньше, и нон-фикшн как браке по расчету

«Брак по любви… О, это, конечно, очень хорошая вещь! К сожалению, такие браки очень редки. Чаще всего под ними разумеются браки по влюбленности. Да ведь такие браки – самые ужасные из всех! Ужаснее даже, чем холодные браки по взаимному расчету. Там люди, по крайней мере, видят, что берут»[191]. Эта мысль писателя и врача Викентия Вересаева кажется мне все более верной характеристикой не только брачных союзов, но также и отношений читателей с книжными новинками.

Читателей-романтиков, не ставших циниками, остается все меньше. Никому не хочется снова и снова обманываться в своих ожиданиях. Поэтому читатели доверяют все больше документальным историям, произведениям, основанным на эмпирическом опыте, чувствуя в них опору хотя бы на факты. В самом деле, рядом со скверным вымыслом надежная цепочка фактов выглядит куда более выигрышно.

Гораздо интереснее узнать подробности биографий «звезд» своего или нашего времени, особенности быта советского человека, новые теории происхождения жизни на Земле или причины бегства Льва Толстого из яснополянского «рая». Наиболее чуткие к жанровым веяниям современные авторы, такие как Роман Сенчин, Захар Прилепин или Алексей Варламов, давно освоились в той области литературы, которой чужд беллетристический вымысел. Причем эта отечественная тенденция с успехом встраивается и в мировой тренд (с середины 2010-х продажи книг нон-фикшн стабильно превосходят худлит).

И, казалось бы, что здесь не так? Вспомним хотя бы определение главреда «Знамени» Сергея Чупринина, согласно которому нон-фикшн – «литература, содержащая в себе все признаки художественности – но только за вычетом вымысла»[192]. Значит, можно предположить, что литература без этого самого подозрительного и часто бесплодного вымысла только ярче заиграет всеми оставшимися красками, станет одновременно глубже, эмоциональнее, ближе к читателям.

Не случайно и такое пожелание от яркого современного критика Валерии Пустовой: «Вы знаете, а мне иногда очень хочется сузить литературу. Ее возможности. Сделать ей тесно. Высечь наконец это напряжение, без которого сейчас писатели так уютно научились изливаться в слове»[193]. Действительно, и мне хочется добавить литературе напряжения, пустить ток по проводам. Но самый ли это подходящий способ?

Хорошо бы определиться, мешает ли нам вымысел как таковой или явная либо скрытая вторичность вымысла, когда автор заимствует и строит свое здание целиком из материалов, «бывших в употреблении»? Пустой, бесплодный вымысел в какой-то момент обнаруживает себя – и «здание» текста рушится прямо во время чтения.

У нон-фикшн, безусловно, есть все возможности, чтобы фиксировать, а порой и прекрасно осмыслять прошлое, проводить параллели и устанавливать связи с настоящим (которое, однако, к моменту выхода книги тоже успевает стать прошлым), но нет полноценного взаимодействия с возможным будущим. Документальность ограничена временными рамками, наличием того, что уже есть или было на такой-то момент. И в этом ее самое уязвимое место.

Напротив, вымысел, живое воображение и изображение того, чего нет сейчас, – это двигатель реальности. Конечно, я имею в виду именно индивидуальное творческое воображение, а не его многочисленные симулякры.

Например, что можно сказать о состоянии и самоощущении современной русской литературы, основываясь на документальных источниках, – многолетний упадок читательского интереса, постоянные сетования и сомнения в ее значимости. Даже кратковременные всплески интереса к отдельным произведениям вряд ли дадут ответ, как сделать современную литературу более востребованной и авторитетной.

Рецепт успеха есть, однако он требует сочетания сразу нескольких важнейших факторов:

1. Нужен гениальный (по масштабу дарования, а не объявленный таковым) автор. А лучше даже несколько.

2. Ему (или им) необходимы мегапрофессиональные редакторы, владеющие всеми нюансами профессии, в том числе осознающие и безусловно принимающие творческое своеобразие автора.

3. На следующем этапе потребуются квалифицированные специалисты по продвижению (применительно к нашим реалиям, я вижу команду единомышленников), которые доведут книгу именно до того читателя, которому она будет интересна и важна. Никакой самый гениальный писатель не может быть интересен всем в равной мере. Восторг одних почти всегда означает недоверие и неприятие других.

4. Воспитание института читателя, который на конкретных примерах убеждается, что интересная, нужная и в определенных жизненных ситуациях незаменимая лично для него современная литература существует, а убедившись – обращается к ней снова.

Что еще хочется добавить – читатель, не способный воспринимать вымысел, ментально стареет. Напротив, активный, молодой (не обязательно по возрасту) читатель ждет не фиксации, а изменений. Литература – проверенный способ личностного изменения мира. То есть мир от нее меняется, но – сначала внутренний, индивидуальный, а затем постепенно – внешний. Именно в таком порядке.

В жизни многое представляется зыбким и даже призрачным. Самый достоверный, подтвержденный надежнейшими источниками факт будет выглядеть фейком, если писатель не нашел для него подходящих средств выражения. Читатель никогда не получает абсолютно объективной информации – сам отбор одних фактов для подробного освещения и умолчание (или беглое упоминание) других уже подразумевает одни выводы и мешает сформироваться другим. На мой взгляд, повышенный интерес к нон-фикшн – это следствие кризиса доверия к литературе как таковой. Тот самый «брак по расчету», который мало кого устраивает по-настоящему, почти всегда оставаясь только синицей в руке, пусть даже порой и довольно упитанной.

Ольга Балла

Об актуальных литературных тенденциях[194]

Среди актуальных литературных тенденций более всего занимает меня размывание границ между жанрами, срастание жанровых форм, усвоение ими возможностей друг друга, что расширяет и смысловое поле каждого из них. Первое – и, пожалуй, самое яркое, – что приходит в голову: «романс» «Памяти памяти» (2018) Марии Степановой. Авторский жанр? Почему бы не продумать этот текст в таком направлении? Книга совмещает и сращивает возможности романа и эссе (притом от последнего заимствуется очень многое), мемуаров и исследования, документа – чужого и доэстетического слова – и авторского, эстетически значимого и пристрастного высказывания.

С другой стороны, художественному, сюжетному явно тесно в собственных рамках, и оно ищет путей саморасширения и самопреодоления, и находит. Из относительно недавних чтений, укрепляющих во мне это чувство, я бы назвала два текста – совсем не родственных друг другу ни в каких иных отношениях, даже, пожалуй, друг другу противоположных. Первый – максимально спонтанный, второй – тщательно выращенный; первый – не озабоченный «красотой» вообще, а более всего стремящийся к точности, второй – самоценно-красивый даже тогда, когда повествует о некрасивом.

Первый – «Дым внутрь погоды» (2017) Андрея Левкина. Текст, ускользающий от жанровых определений вообще, принципиально пренебрегающий – что, впрочем, характерно для Левкина – даже различием между черновиком и чистовиком, между текстом становящимся, нащупывающим свои пути и варианты, всегда готовым от каждого из них отказаться – и обретшим законченность. Это текст-исследование собственного восприятия реальности, «внутренние хроники».

Второй – куда более вроде бы внятный в жанровом отношении роман Лены Элтанг «Царь велел тебя повесить» (2017). Жизнь, вмещенная в этот текст, совершенно перерастает организующий ее сюжет (из числа тех, что более всего обжиты массовой литературой: убийство, расследование, семейные тайны), вытесняет его из читательского внимания, терпит его только потому, что нужно же всему этому обилию жизни на чем-то держаться, нужно же иметь повод сказать себя. Этот текст перерастает все, чего там вообще-то много: и бытописание, и психологию с этнографией, и становится чистым событием языка, торжествующей речи, смыкаясь в этом отношении с поэзией.

Пример с совсем другой стороны той же широкой и размытой полосы явлений межжанрового взаимодействия – «Очень быстро об одном человеке» Шаши Мартыновой. Сборничек из 25 коротких текстов, которые формально, по внешней и внутренней организованности – верлибры, но с родовыми свойствами прозы. У каждого – ясный, динамично изложенный сюжет, притом не столько сюжет-событие, сколько сюжет-формула, сюжет-тайна, обозначающий структуры человеческого существования.

Ольга Балла

О крепнущем жанре постапа

В начале этого года в связи с романом Линор Горалик «Все, способные дышать дыхание» (2019) мне уже случалось упомянуть о «постапокалиптическом тексте» русской литературы. К «постапокалиптике», не без оснований, уже относили этот роман критики, хотя он настолько шире и сложнее «постапокалиптики», что вообще, по сути, о другом. За минувшие с тех пор несколько месяцев в поле моего читательского зрения – совсем вроде бы не заточенного ни под какую постапокалиптику – тексты об устройстве мира (или какой-либо из его частей) после Глобальной Катастрофы, Безвозвратно Изменившей Все, попадают буквально один за другим. И все глобальные – не хуже сразившей мир Катастрофы: не рассказы, не повести, сразу – большие романы, рассматривающие созданный Катастрофой мир подробно, внимательно и со многих сторон. Перечисляю первое, что идет на ум: «Ночь» (2019) Виктора Мартиновича, «Вонгозеро» (2011) Яны Вагнер, «Остров Сахалин» (2018) Эдуарда Веркина, совсем новенький «Промежуток» (2019) Инги Кузнецовой. Наверняка что-то пропустила.

Такая теснота постапокалиптического ряда несомненна (и ох, не избыточна ли?). Разнообразие предлагаемых вариантов Конца Всего (а что в них однообразно – предстоит еще выявить) наводит на мысли о том, что, видимо, пора потихоньку начинать систематически сравнивать такие тексты. Основательно задумываться над их чертами, тенденциями и разновидностями. А главное – над причинами и глубокими стимулами складывающегося и нарастающего на наших глазах постапокалиптического текста русской культуры, полного уже внутренних отсылок разных его частей друг к другу. Делаю пока заметку для чаемого разращивания, чуть менее беглую, чем тогдашнее торопливое замечание.

Корректнее было бы, конечно, говорить о литературе, пишущейся по-русски и при этом далеко не всегда собственно русской (вовсю уже идут и далеко зашли тонкие дифференцирующие процессы), – скажем, сюда относятся и израильтянка Горалик, во многом выговаривающая в своем романе тревоги, свойственные именно израильскому сознанию и для здешних жителей не всегда и прозрачные, и белорус Мартинович, создавший один из двух равноправных вариантов своей «Ночи» – тоже полной внутрибелорусских отсылок и намеков – на русском языке. Стремясь к еще большей корректности, стоило бы говорить о тексте не «постапокалиптическом», а «посткатастрофическом». Разница существенна: определившая представляемый мир Катастрофа в образующих его частных текстах есть всегда (неважно, с какой степенью внятности она обозначена), но Апокалипсиса как такового – «Откровения», в точном значении слова вкупе с его неминуемыми религиозными импликациями вообще-то нет нигде (кроме, может быть, с некоторыми оговорками, «Ночи» Мартиновича). Не говоря уж о том, что во всех вариантах посткатастрофических текстов земная жизнь после Большой Беды с теми или иными трудностями все-таки, приспосабливаясь к новым условиям, продолжается, чего после Апокалипсиса с ней, по идее, быть не должно.

Как легко заметить, тема, во-первых, на редкость востребованная массовым читателем (издают-то все сплошь крупные издательства да большими тиражами), во-вторых, нарастающая в своей настойчивости.

Складывается впечатление, что мир (ну, скажем, – та его часть, что говорит и думает по-русски) просто бредит своим крушением, проговариванием его вариантов. Крушением даже не грядущим – а совсем уже близким: всмотритесь в датировки событий у Горалик (самое начало 2020-х), в приметы застигнутого Ночью мира у Мартиновича – это вообще уже почти сейчас. Мир строит испытательные полигоны для своей травмированности, потерянности, сиротства. Эта тема все увереннее и настойчивее пробивается из фэнтези и хоррора в литературу высокую, с тонкой психологией, изысканной эстетикой, сложной антропологией (как у Горалик) и метафизикой (а то и с мистикой, как у Мартиновича), со сложноустроенными культурными аллюзиями (как, например, у того же Мартиновича, да, пожалуй, и у Веркина). Налицо ее стремление работать со всей, в пределе, культурной памятью в целом – использовать ее ресурсы для понимания и заранее присвоения новой, пока еще только воображаемой ситуации.

Есть все основания предполагать, что у культуры отрастает и крепнет некоторая самостоятельная ветвь с обильными плодами.

(Заметим при этом, что природа Катастрофы, после которой мир приходится заново осваивать, не всегда ясна, это совсем не обязательно ядерная война, – а иногда даже и неинтересна. Важны две вещи: что прежнего больше не будет и главное, главное – что делать дальше.)

Когда лет десять назад Дмитрий Глуховский издал свое «Метро» о посткатастрофическом мире, оно произвело на современников такое сильное впечатление, что породило множество и подражаний, и продолжений, и компьютерных игр, фанатских сообществ и бог знает чего еще – совершенно независимо от своих литературных достоинств, которых у этого произведения, строго говоря, было немного. Зато был детально продуманный мир, буквально нанесенный на карту – со своим бытом и нравами, фольклором, предметной средой, повседневными практиками вплоть до кулинарии… Грубо говоря, все это можно было примерить на себя. И кроме того – роман Глуховского (не уверена, что он был единственный такой, но) стоял тогда особняком. В последние годы путеводители по миру-после-конца посыпались как из рога изобилия и явно независимо друг от друга.

Впору говорить не только о сгущении посткатастрофического, но и о его рутинизации.

Перед нами явно – настойчивые попытки подготовиться к тому, к чему подготовиться, вообще-то, нельзя. Обжить необживаемое. Рутинизировать чрезвычайное. Овладеть неовладеваемым. Помыслить немыслимое. Чтобы не было так страшно.

Все это дает нам материал для размышлений – нет, не для представлений о возможном Конце и о том, что после него, хотя и об этом тоже, но не в первую очередь, – но о том, как устроены и работают защитные механизмы культуры, к которым, несомненно, вся эта «посткатастрофика» должна быть отнесена.

Ольга Балла

О травматическом дискурсе в новейшей русской словесности

Чтение последних месяцев наводит мое внимание на формирование – даже, пожалуй, стремительное созревание и внутреннюю дифференциацию – того, что можно назвать травматическим дискурсом в новейшей русской словесности: складывание корпуса не (обязательно) знающих друг о друге, но определяемых самим воздухом времени текстов, посвященных выговариванию – словесному, символическому освоению – либо травмы (или совокупности таковых), либо принципиальной травмируемости, уязвимости человека, неустранимой хрупкости и бедственности его положения в мире вообще. К этой его бедственности, к принципиальной катастрофичности его удела, несомненно, имеют отношение – даже прямое – и социальные, и политические обстоятельства, но их положение в этом смысле не привилегированное: они – на равных правах со многими иными факторами. Одной из важнейших задач литературы, пишущейся сегодня на русском языке (неважно, по какую сторону от границ государства Российского), видится мне выработка средств к тому, чтобы говорить об этом, видеть это, понимать это, жить с этим.

Если искать свежих примеров в недавно прочитанном, в выполнении этой задачи сходятся, например, – двигаясь из совершенно разных отправных точек, очень разные эстетически – стихотворный сборник Линор Горалик «Всенощная зверь» и «Маннелиг в цепях» Ильи Данишевского – сложноустроенный текст (многотекстье) между (квази?) исповедальной, (квази?) автобиографической прозой и метафизическим, визионерским, шаманским верлибром, расплавляющий в себе элементы и того и другого. Эти два текста тем упорнее видятся выражающими некоторую общую, превосходящую каждый из них тенденцию, что написаны людьми разных поколений и с очень разным социальным опытом.

Оба – если говорить совсем коротко – о глубоком и темном, что сопровождало и сопровождает человека всегда, но чему сопротивляется культурное зрение, отправляет его в зону слепоты – и именно поэтому не слишком умеет его видеть. В предисловии к книге Данишевского Елена Фанайлова не зря замечает, что первое чувство, накрывающее читателя в связи с нею, – «недоумение, что хотел сказать автор. Недоумение от предъявленного потока жизни, от неспособности автора к <…> моральному финалу для зрителя». Автор же «хотел сказать» о корнях человеческого. О лежащем глубже логики и, что еще того важнее, глубже этики (которая ведь – тоже механизм, защищающий от хаоса, особенно внутреннего, от живущих в человеке разрушительных сил – совершенно неотделимых в своем истоке от его витальности, от сил животворящих).

Каждый из этих текстов – на свой лад – совершенно беспощаден и к читателю, и к самому говорящему. «Всенощная зверь» в этом смысле, пожалуй, еще немилосерднее «Всех, способных дышать дыхание» – романа, который тоже имеет прямое отношение к обсуждаемой нами сейчас смысловой работе и к которому – так и хочется думать – «Зверь» образует своего рода поэтический комментарий, по крайней мере, очень естественно в качестве такого комментария читается. Немилосерднее она потому, что роман все-таки основан на фантастическом допущении и действие его сдвинуто хоть и в ближайшее, но все-таки в будущее, а «Зверь» – о том, что здесь, сейчас, всегда. Хотя на самом-то деле эта немилосердность – прямое следствие огромного сострадания к человеку в его «страшной боли бытия».

Каждый сметает границы между «дозволенным» и «недозволенным», каждый выжигает самую возможность успокоительных иллюзий, превращая читателя, чутко следующего предлагаемыми текстом путями, в сплошную разверстую рану. Авторы каждого из этих текстов прямо называют неназываемое, заставляют – себя и нас – смотреть на то, от чего человек уже из простых защитных соображений склонен отводить глаза.

Все это заставляет думать о названных текстах как о ростках – сильных, жизнеспособных – «литературы травмы»: травмы не как того, что должно быть и может быть исцелено, но как коренного свойства человека, в каком-то смысле – как условия самой его человечности. О литературе «болевого зрения». А тем самым – и о расширении области культурной восприимчивости.

Елена Пестерева

О новом явлении – литературе травмы на фоне ситуации с сестрами Хачатурян

Что было главным за прошедшую пару месяцев? Поэтические вечера и концерты, проведенные в поддержку сестер Хачатурян. Мне сложно писать о том, в чем сама же и участвовала. Но бывают случаи, когда необходимо.

Мы часто говорим о новом явлении – литературе травмы. О том, где кончается описание личного опыта и начинается художественное обобщение. О том, как непросто писать о насилии, боли, унижении, стыде – и претендовать на то, чтобы быть в литературе, а не в жанре частной жалобы или газетной заметки. И тон, которым литературное сообщество об этом говорит, заставляет меня волноваться. Поэтому попробую начать с самого начала.

С позиций психотерапии к травмирующим событиям традиционно относят и переживание сексуального и/или физического насилия, лишения свободы, жестокого обращения, нищеты, утрат, катаклизмов и катастроф – и свидетельствование этого. Быть жертвой самому и видеть чужое страдание – разные вещи, но одинаково травматичные: зеркальные нейроны обеспечивают и возможность, и неизбежность сопереживания.

Мы помним: лирика – это род литературы, воспроизводящий чувства и переживания поэта. Очевидно, что травмирующее событие вызывает эмоциональную бурю и наплыв чувств, часто амбивалентных. Очевидно, что они могут быть основой стихотворения. Проще говоря, очевидно, что поэт вполне может писать о том, как его изнасиловали или как его друг-гей повесился на радужном флаге, может, с не меньшим правом, чем сотни лет писал о том, как безответно/взаимно влюбился, как горевал в разлуке, как оплакивал родину, ликовал от победы, был потрясен красотой родного края. Законы лирического произведения просты: в первую очередь осознай как можно точнее свое переживание, то есть разложи его на тонкие эмоции. Во вторую – заставь своего читателя испытать те же самые эмоции посредством текста. А какими средствами это будет достигнуто – в рифму там или нет, с аллюзиями или с метафорами, это уж как хочешь.

Писать про травмирующее событие сложнее всего: нужен и труд души, и труд слова.

Если прочитать в газетной заметке комментарии жертвы: «потом он избил меня. просил прощения. я простила. потом он избил меня. просил прощения. я простила», – то волей-неволей содрогнешься, даже если никто не избивал тебя самого и сам ты никого не избивал. Это нормально. Одновременно с этим любая здоровая психика стремится защитить себя от неприятного переживания. Забывает, вытесняет, обвиняет, отрицает, вот как в случае лирической героини стихотворения Дарьи Серенко, – «прощает». Это тоже нормально.

Я прекрасно понимаю, что для этого содрогания и вытеснения художественного текста не нужно – достаточно одного называния события. Но он необходим для художественного обобщения в следующей строфе:

Так наша квартира стала горячей точкой. Там были военные, были женщины, были дети.

Так частный случай перестает быть только частным, и читатель получает точку, с которой видно проблему целиком. Так в тексте появляется не только муж-пьяница и его жертва, но и все его сослуживцы на этой войне и на всякой другой. Достаточное ли это художественное обобщение, чтобы считать текст Дарьи Серенко стихотворением? Для меня – да.

Если хватает сил, поэт может говорить от лица бессловесных. Выдерживать чужую – или свою – воронку травмы, называть все ее витки по имени и давать им кружиться в тексте. Передавать текстом всю амбивалентность и путаницу чувств, все смятение, и ужас, и ад, и разочарование, и любовь.

Что лучшее поэт может сделать для жертвы насилия? Сказать. Для насильника? Сказать. Для того, кто видел насилие со стороны? Для читателя? Для себя самого? Для истины? Сказать.

В вечерах и концертах в поддержку сестер Хачатурян принимало участие больше трехсот человек. Мне трудно оценить, много это или мало. Но я очень рада, что они есть.

Алексей Саломатин

О вдохновении, а не терапевтическом зуде письма

Понадобилось как-то уточнить цитату из «Поэтического искусства» Буало.

Довольно быстро отыскав нужный фрагмент, неожиданно поймал себя на том, что не спешу откладывать книгу. Зачитался.

Дело не в особом сочувствии тезисам французского классициста, но после длительного мониторинга современной литературной периодики внятные мысли, изложенные дисциплинированным александрийским стихом, показались даже не глотком свежего воздуха – я словно основательно проветрил изрядно накуренную голову.

Кажется, тогда я впервые сформулировал для себя самого, почему классицизм так мне близок: это искусство душевного здоровья, внутренней полноты и строгого достоинства.

Вульгарный романтизм, которым русская словесность инфицирована уже два века кряду, благополучно возвел на пьедестал не исключительную личность в исключительных обстоятельствах, а инфантильного невротика, с упоением профессионального калеки потрясающего своими комплексами, маниями и фобиями. Мании и фобии с течением времени становятся все экзотичнее, а повод к лирическому высказыванию – все смехотворнее.

Открой автор века XVIII наугад несколько журнальных подборок века XXI, он решил бы, что от первого лица заговорили персонажи сатир и эпиграмм. Всерьез заламывать руки по оплакиваемым на страницах журналов пустякам он бы не то что постыдился, ему бы это и в голову не пришло.

Поэты испокон времен идут рука об руку со страданием. И зачастую таким, что и не снилось нынешним стихослагателям. Но пронзительные строки Василия Петрова, обращенные к умершему сыну, или захлебывающаяся мольба затравленного Мандельштама о читателе, советчике, враче – это не истерика, а трезвый взгляд на свое отчаяние извне, из пространства внеположной ему гармонии, куда уносит (выносит?) поэта подлинное вдохновение.

Вдохновение, а не терапевтический зуд письма.

Сознание художника – на том стоял и стоять буду – сознание религиозное.

Боже сохрани от проповедей. Дело в функционировании.

Творческое мышление основано на синтезе, и его носитель не может существовать в аналитически разъятом мире частностей, стремясь если не претворить хаос в космос, то хотя бы разглядеть за первым второй. Отсюда – и пресловутое сопряжение далековатого, и тщание склеить позвонки столетий, и жажда облечь в отчетливую оду даже предсмертный стон. Осознавая мир как единое и неделимое целое, художник рано или поздно приходит к идее всепроникающего синтеза всего и вся, некоего абсолюта, бесконечного пространства и предвечного времени. Воплощена же эта идея может быть как в образе творца-демиурга, так и в сциентистской утопии – например у Заболоцкого.

Религиозное сознание не только не требует религиозного мировоззрения, но и довольно мирно уживается даже с атеизмом. «Я не могу найти выражение лучше, чем „религия“, для обозначения веры в рациональную природу реальности, по крайней мере, той ее части, которая доступна человеческому сознанию. Там, где отсутствует это чувство, наука вырождается в бесплотную эмпирию»[195], – писал известный категоричностью антиклерикальных взглядов Эйнштейн.

В конце концов, с точки зрения сознания триединство Бога и двуединство волны и частицы не столь различны меж собой – и то и другое в ведении не разума, а веры.

А вот чего религиозное сознание требует, так это способности принять себя как часть универсума. Не центр вселенной и не пуп земли. Об этом, собственно, «Дума» Тарковского. Не о комплексе исключительности, а о сопричастности и ответственности. В том числе – и перед культурой. Потому что стихотворение это – еще и о поэзии: строки «А кто служил добру, летит вниз головой / В их омут царственный и смерти не боится» окликают Фета с Ходасевичем (счастлив, кто падает с седьмого этажа вниз головой с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху…).

Впрочем, для эгоцентрика, пестующего детскую болезнь романтизма, целостность, ответственность и традиция – лишь звук пустой. О каких одах может идти речь, когда весь мир воспринимается через призму неизбывной жалости к себе и неизжитых подростковых обид? Я, я, я…

Вот и тянется по журнальным страницам бесконечный протокол душевных терзаний, не только не претендующий на обобщение или выход за пределы себя самого, но и не подразумевающий не то что творческого – технического задания. Околопостмодернистский потоковый верлибр или монолог «подборисовика» о безрадостной юности на районе настолько укоренились в литературном бессознательном, что превращают акт письма в своего рода караоке.

Но более всего удручает анемичность этих темных и вялых лирических дневников, приличных скорее жеманным гимназисткам, нежели их взрослым и вполне благополучным авторам.

А вот куда как достойный сострадания Буало, недуг которого из суеверия, присущего всем пишущим, я даже поминать остерегусь, находил в себе силы создавать полнокровные вещи, задор которых ощущается даже сквозь время и переводы.

Потому что поэтическое искусство заключается в преодолении. Себя, инерции шаблона, разорванности бытия.

Все прочее – история болезни.

Алексей Саломатин

О феминитивах, лингвистике и политике

История знает немало примеров, когда лингвистическое оказывается неразрывно связано с политическим. Достаточно вспомнить русских эмигрантов, для которых принципиальная верность дореформенной орфографии символизировала верность утраченной России.

Филологическая же мысль новейшего времени убедительно показала, что любое высказывание (а в особенности – публичное и литературное) неизбежно несет в себе политический заряд.

Поэтому нынешние лингвоактивисты куда подкован-нее в аспектах и нюансах, нежели эмигранты начала прошлого века.

Репрессивная функция диктата языка для них – не звук пустой.

Они затвердили уроки французов, знают толк в языкознанье, а то, что конвенциональные нормы канонизированной системы служат ретрансляции тоталитарного дискурса, впитали с азами грамоты.

Они сохраняют неизменную бдительность в своих речевых практиках, помня, что политически окрашенными могут быть не только лексические группы, но и словоформы и предложно-падежные конструкции.

Разумеется, все перечисленное позволило добиться на лингвистическом фронте несомненных успехов.

В первую очередь необходимо отметить героическую борьбу за право использовать лишенный имперских коннотаций предлог «в» вместо позорного для мыслящего человека «на». В то же время нельзя не обратить внимание на некоторое упрощение реальной картины, выразившееся в чрезмерной сфокусированности на единственном примере. Иначе как преступной халатностью нельзя объяснить повсеместное безнаказанное бытование в языке ряда аналогичных оборотов, воплощающих деструктивный модус официальной идеологии.

Язвительное «на Кубе», безусловно, подчеркивает островной статус гордого государства, в шовинистическом «на Аляске (Камчатке, Чукотке)», очевидно, сказалось высокомерие белых колонизаторов по отношению к народностям Севера, а в бесчеловечном «на Кавказе» так и слышится кровавое эхо захватнических войн Российской империи… Что же до Руси, то она, как мы помним, Киевская – дальнейшее и в комментариях, как говорится, не нуждается…

Радует и мужественное внедрение в активный языковой фонд феминитивов.

Следует, однако, отметить и некоторые перегибы на местах. Так, в наш век флюидных гендеров и текущих идентичностей представляется непростительной косностью навязывание словам, способным согласовываться с прилагательными и глаголами как мужского, так и женского рода, консервативной бигендерной дихотомии.

Да и тоталитарная машина языка норовит подставить ножку в лице таких пережитков инерционного мышления, как продуктивные модели и принцип аналогии, согласно которым суффикс – к- служит скорее диминутивно-пейоративным целям, делая, скажем, из девы девку, что может быть использовано токсичными абьюзерами в их информационной войне с прогрессивно мыслящими персонками…

…В жизни учащихся средних классов, как правило, наступает период, когда родители вдруг становятся предками или родаками, характеризующийся сознательной деформацией языка, на котором пресловутые предки и родаки изъясняются с целью утверждения своего пубертатного эго. Обычно, правда, этот лингвистический нонконформизм исчерпывает себя годам к шестнадцати.

Но в наше прогрессивное время, похоже, флюиден еще и психологический возраст.

Анна Жучкова

О нормальной мужской прозе

В пору всеобщего увлечения феминизмом и ЛГБТ меня радует тенденция к нормальной мужской прозе, наметившаяся в середине 2010-х годов: с нормальной мужской тематикой, мужским отношением к жизни и героем-мужчиной. Этот новый тип мужской прозы отличается от двух прежних: пацанской и прозы рефлексирующих интеллигентов. Чтобы понять, в чем различие этих трех видов, введем понятие «литературной личности».

Предложенное Ю. Тыняновым в статье «Литературный факт», это понятие не получило дальнейшей разработки в филологии [196], редуцировав до весьма условного «лирического героя». Условного, потому что в современной школе термин почти утерял изначальный смысл, встречаясь в заданиях типа «найдите лирического героя стихотворения „Анчар“»[197]. Но что же такое литературная личность?

Литературная личность не равна биографическому писателю, но соотносится с его психотипом и мировоззрением. Не равна она и герою, но взаимодействует с ним. Литературная личность больше, чем лирический герой, и включает его в себя: «В отличие от «лирического героя», который мог, по-видимому, связываться и с представлением об одном каком-нибудь тексте, «литературная личность» – категория более широкая, преимущественно межтекстовая – относящаяся ко многим или ко всем текстам писателя»[198].

Литературную личность можно объяснить, обратившись к героическому эпосу. Воссозданный в нем народный характер не равен целиком ни герою, ни автору. Так же примерно проявляется литературная личность в прозе – как некий личностный образ, воссозданный в текстах и не равный ни герою, ни писателю во плоти и крови.

Посмотрим, с какими типами литературных личностей мы имеем дело в случае трех видов мужской прозы.

Случай первый. Для литературы традиционен образ поэта/художника как духовного существа, испившего священного меда и ставшего выше гендерного и человеческого. Но у этого образа есть сниженный вариант, когда литературная личность духовного уровня не достигла, а маску внегендерного существа уже надела. В таком случае перед нами литературная личность филолога, занимающего позицию принципиального недействия, прикрытую множественностью дискурсов и стилистической игрой. При такой литературной личности герой может стремиться к нулю, как в прозе М. Шишкина, быть объектом благодушной усмешки (Д. Бавильский, «Красная точка») или сливаться с личностью автора в акте совместного нытья (Б. Ханов, «Гнев»). Это филологический тип мужской прозы. Подчеркну: речь идет не о писательской личности с ее «биографией насморка» и не о «личности творца», а о личности, восстающей из текста, – в данном случае очень схематизированной и глубоко литературной. Случай второй: брутальная проза нулевых. Литературная личность этого типа – «настоящий мужик», «мачо мэн», знакомый всем по произведениям З. Прилепина, А. Рубанова и А. Снегирева. Я самый ловкий, самый быстрый, самый сильный, самый-самый… Меня женщины любят. Вот так любят, а еще вот эдак. Но под маской брутального мачо скрывается неуверенный подросток, безотцовщина, чье становление пришлось на смену эпох, когда былой порядок ухнул в небытие, а отцы перестали быть «отцами». Любопытно, что два «самых настоящих мужика», и Снегирев, и Прилепин – псевдонимы. Этот тип литературной личности противоречив и недолговечен, зарождение его мы видим в прозе Лимонова, закат – в рассказах Снегирева, где концепт брутальной мужественности раскрывается как пародийный и затрудняющий проявление человеческого потенциала.

Со второй половины 10-х годов формируется новый тип литературной личности – нормальный мужчина. Андрей Рубанов топит своего пацанского героя в океане («Патриот») и начинает рассказывать о себе настоящем («Жестко и угрюмо»). От «нового» к настоящему реализму после 2017 года переходит Роман Сенчин («Квартирантка с двумя детьми»). К писателям, работающим в ключе нормальной мужской прозы, я отношу С. Солоуха («Рассказы о животных»), А. Бушковского («Рымба»), А. Дергунова («Элемент 68»), Д. Орлова («Чеснок») и группу питерских «активных реалистов». По общим характеристикам этот тип литературной личности совпадает с образом обычного русского мужчины, который:

• Работает. И этим понемногу меняет мир.

• Любит жену и родину (что взаимосвязано).

• Действует по совести и судит по справедливости.

• Полагается на себя (и на Бога) и несет ответственность за других.

В общем, нормальный мужчина. Не очень нежный, не очень разговорчивый. Честный. Ответственный. Настоящий.

Сергей Баталов

О тенденции эпоса на примере премии «Поэзия»

В литературном сегменте русскоязычной части «Фейсбука» новое поветрие: все говорят о стихах. Что удивительно, поскольку не такое уж это частое явление для социальных сетей. Бывает, говорят о своем отношении к конкретному поэту или поэзии вообще. А чтобы разбирать конкретное стихотворение – такого и не припомню.

Новую моду сформировала премия «Поэзия», «премиальный лист» которой состоит не из фамилий авторов, а из списка отобранных экспертами стихотворений-претендентов.

И этот перечень вызвал нежданные страсти. Конечно, вновь был поставлен традиционный вопрос о границах допустимого в критике. Мнения по этому поводу высказаны разные, но понятно, что в условиях соцсетей каждый все равно будет писать отзывы так, как сочтет нужным.

Так что это не очень интересно. А вот то, кто какие стихотворения выбирает, на чем акцентирует внимание, какими критериями руководствуется – это, безусловно, требует дальнейшего осмысления.

Но мы пока не об этом.

Премии «Поэзия» мы можем быть благодарны за моментальный срез литературного поля. Эксперты в рамках собственных представлений номинировали абсолютно разные тексты, в результате чего в премиальном листе присутствуют авторы от Ильи Данишевского до Дмитрия Быкова, от Веры Полозковой до Александра Кабанова.

При последовательном чтении стихов, которые никогда не могли бы быть напечатаны на страницах одного журнала, поскольку нет у нас такого журнала, который напечатал бы всех этих авторов, напрашиваются интересные выводы.

Во-первых, совершенно нетипичное для нашего премиального процесса многообразие. Очень разные поэтики. Очень разные направления. Авангард, верлибры, классическая и не очень силлаботоника. В этой связи не позавидуешь жюри, когда оно будет делать окончательный выбор, потому что в значительной степени это будет выбор между направлениями. То есть оно буквально вынуждено будет ответить на вопрос, что из всего этого для него в большей степени – «поэзия».

Второе – имена. Нельзя сказать, что в списке присутствуют все поэты, чьи имена на слуху у читающей публики, но очень и очень многие. Есть имена, известные просто всем, есть широко известные в узких кругах. Есть живые классики, есть звезды интернет-поэзии. Есть и имена, которые видишь впервые, но тем не менее очевидно, что жюри придется выбирать из очень авторитетных имен. Так что интрига присутствует.

Но самое, конечно, интересное, что, при всей разности представленных стихотворений, прослеживаются очень четкие тенденции. Мало лирики. Уже даже не удивительно, что нет любовной поэзии. Но куда-то подевалась, например, «провинциальная» лирика – стихи, в метафизическом ключе осмысляющие картины русской провинции. Недавно их писали практически все, сейчас – судя по листу – почти никто.

Зато появился эпос. Попытка передать образ времени через голоса конкретных людей, как, например, у Сергея Завьялова. Или через рассказанную историю, как у Григория Горнова. Ну а то, что это время периодически приобретает черты безвременья, – так не к поэтам вопрос.

Время вообще сквозная тема большинства стихотворений. Очень много стихотворений о прошлом. Конкретно, о советском прошлом. Преимущественно в связи с какой-то личной или семейной историей. Как правило, этот опыт трагический. Не забыты ни репрессии, ни голод, а главное, отчетливо проявляется драма обманутой мечты. Так, в стихотворении Даны Курской смерть отца осмысляется через цитаты из знаменитой советской песни, в силу чего личная трагедия обретает черты трагедии поколенческой, трагедии несбывшейся надежды.

Естественным образом к теме прошлого примыкают тема детства и старости, невозвратности первого и неожиданности последней, которые возникают в стихах многих поэтов, от Дмитрия Веденяпина до Виктора Куллэ. В остроте переживания скоротечности человеческой жизни чувствуется стремление к ее осмысленности.

Ладно книгой, хотя бы культей абзаца,

парой строк куда-нибудь да вписаться,

расшибая лоб, матеря иное,

все ломиться в мнимое, плотяное,

пробивая бреши в небесной гжели,

вопрошая: Господи, неужели?..

(Елена Лапшина)

Осмысляется и настоящее – в частности, через наиболее трагические моменты современной истории, как у Юлия Гуголева в стихотворении о трагедии в ТЦ «Зимняя вишня», или опять же через призму прошлого, как в стихотворении о шествии «Бессмертного полка» у Татьяны Вольтской. Много размышлений и о русской цивилизации: от лирической миниатюры Михаила Еремина до баллады Всеволода Емелина, в целом сводящихся к невозможности постичь ее тайну.

При всем при этом, если рассматривать весь корпус стихов как единый многоголосый текст, как голоса некоего единого романа, нетрудно заметить, что в его кульминации травма преодолевается и появляется любовь к стране, переданная через любовь то к детской игрушке – как у Ксении Букши, то к футболу, как у Дмитрия Данилова. Всерьез подозреваю, что эти тексты будут относиться к числу самых популярных среди читателей.

Есть, конечно, попытки понять страну и время не только сердцем, но и умом. И в этом плане осмысление Дмитрием Быковым ситуации в 30-х в Испании и Аллой Боссарт в современном Израиле могут навести читателя на смелые аналогии. Но это разговор отдельный, не только и не столько о поэзии.

Впрочем, надо сказать, что тенденция не закон, и многие поэты размышляют о смысле существования человека и человечества вообще, без привязки к конкретному времени или месту. Им интересны, как Александру Кабанову, «волны и новые племена», не меньше. Но и в этом случае в центре внимания оказывается человеческая судьба на фоне «большой истории». То есть, опять же, эпос.

Наверное, сам факт обнаружения его в премиальном листе уже оправдывает появление премии. И вообще, эта тяга к осмыслению времени вызывает умеренный оптимизм и заставляет надеяться на то, что вслед за постановкой вопросов мы сможем получить от поэзии и некие ответы. Ибо познавательная функция поэзии, хоть и не считается основной, на самом деле определяет все остальные.

я постоянно жду таких стихов которые можно разделить

с другими

и авторской позиции, которой можно поделиться,

как предлагают еду вечернему внезапному гостю

вот возьми:

что у тебя то и у меня

(Илья Кукулин)

Но оправдаются ли наши ожидания, покажут уже другие сезоны премии.

Игорь Савельев

О назначении Шаргунова главным редактором «Юности»

Сначала было «жилисто и тряско», и оно чуть было не испортило все на корню. Всего лишь потому, что мы слегка отвыкли от барочной творческой манеры Сергея Шаргунова. В начале нулевых эта манера отваживала одних, заставляла усмехаться других, а третьих – искать черты «реабилитации пафоса» в новом литературном поколении. История «нового назначения», рассказанная совершенно по-шаргуновски – слегка безумно, мило-самовлюбленно и взахлеб, – чуть не потопила все смыслы.

Сергей Шаргунов возглавил литературный журнал «Юность». Уже само то, как это произошло, достойно изучения (на фоне того, что после четвертьвековых флегматичных разговоров о скорой смерти толстых журналов этот механизм вдруг начал и взаправду сыпаться: «Октябрь», «Арион», вы куда?). Но главное, разумеется, то, что Сергей собрался с этим журналом делать, потому что его планы – если сбудутся и если я правильно считал их в уклончивости общих слов о «русском „Нью-Йоркере“»[199], – обещают большую встряску упомянутому механизму. Однако на первый план, потеснив живого Шаргунова, вдруг вышел мертвый Катаев, и это история еще и о том, как любая чудинка способна подмять под себя смыслы в эпоху диктата развлекательного чтения.

Шаргунов рассказал в интервью, что «приглашению на царство» предшествовал сон, когда под потолком редакции, давно не знающей ремонта (так можно понять детальное описание серых советских плафонов), к лирическому герою подплыл Катаев-призрак и «жилисто и тряско» жал ему руку. (Вряд ли здесь надо пояснять, что Валентин Катаев был создателем и первым редактором журнала, а его биографию, вышедшую в ЖЗЛ в 2016 году, написал Сергей Шаргунов.) Чему удивляться, что публикация об этой «кадровой перестановке» в самой массовой российской газете называлась «Жилисто и тряско: умерший редактор назначил себе преемника через вещий сон»[200]. Причем дальше эта дурная инерция раскручивалась, и в новых интервью, посвященных будущему «Юности», Сергея неизменно спрашивали, главным образом, про сон, и он неизменно на это велся.

На второй план ушли действительно важные вопросы: как произошло приглашение «варяга» (Сергей не был членом редколлегии и автором журнала) и что будет дальше? За первым вопросом в тусовке последовало ерничанье, а не «пригласят» ли, например, Захара Прилепина в «Наш современник» – как пригласили, кстати, в МХАТ Горького (в театральной прессе операцию с оттеснением Дорониной называли даже рейдерским захватом). Но МХАТ – учреждение государственное. Здесь начинается самое интересное, потому что «Юность» – нет.

Как мы помним, государственных литжурналов в России не осталось – вынесем за скобки региональные. Если те же театры были «унаследованы» российским Минкультом от советского, то условное «Министерство литературы СССР» в 1990 году растворилось в воздухе, а учредителями «толстяков» стали трудовые коллективы. Но непростые отношения с государством на этом не прекратились, выливаясь в самые различные формы – от споров вокруг зданий (причем каждый раз, когда власти пытались выселить очередной журнал из центра Москвы, в петициях неизменно возникала тема, что эти журналы как национальное достояние – дело де-факто государственное) – до конфликтов с субсидированием подписки библиотек. То, как искрила эта тема столкновения «частного» и «государственного», можно увидеть на примерах журналов, вырвавшихся из статуса региональных: раздвоение «Волги», переходы «Урала» из одной формы собственности в другую и т. д.

Даже далекая от этих тем «Комсомолка» пишет, что «приход Шаргунова на пост главы „Юности“ многие литераторы восприняли с надеждой, что власти наконец обратят внимание на проблему легендарных изданий, и процесс их умирания будет приостановлен»[201]. То есть, не опровергая официальную версию (столкнувшись с кризисом, частное предприятие «Юность» пригласило эффективного менеджера со стороны), делает акцент на «власти». Да, многие восприняли Шаргунова как креатуру власти – несмотря на оппозиционный статус КПРФ, которую он представляет в Госдуме, и его независимость как депутата в таких резонансных вопросах, как повышение пенсионного возраста. А если это и правда креатура власти, то кто все-таки был инициатором – журнал («Нефть в обмен на продовольствие»?) или не журнал – и тогда шутка про Захара Прилепина и «Наш современник» перестает быть шуткой?..

Вопрос о том, что Сергей будет делать из «Юности», пока не более чем гадание на кофейной гуще: конкретных программ озвучено не было (да и рановато). Пока можно только, во-первых, усмирить скептиков, уже разглядевших на горизонте взвод сервильных да провластных авторов: любой тренд, противоположный тренду «Октября» и «Ариона», можно приветствовать, а Сергей, несмотря на весь свой опыт партстроителя, пока не был замечен в сколачивании именно писательских взводов. А во-вторых, потенциал «Юности» огромен, и вот тут есть интересный нюанс.

Назовем вещи своими именами. «Юность» была, по сути, призраком лет двадцать (жилисто и тряско?..). Журнал выходил, но отсутствовал в литературном процессе напрочь. Трудно сказать, почему так получилось. Был «Журнальный зал»; была его условная альтернатива вокруг того же «Нашего современника»; были премиальные списки; был, наверное, такой более объективный показатель, как книги на прилавках/полках, перед тем прошедшие журнальную публикацию там-то или там-то. То, что делала «Юность», не обнаруживалось никакими радарами. О ней никто ничего не слышал. И тем не менее сегодня у журнала появились шансы вернуть позиции. Это говорит только о колоссальной силе брендов, которую мы недооцениваем. Какой запас прочности только у имени – вернуться после десятилетий в небытии? Так, может, и «Октябрь» поторопился с закрытием? Его сотрудникам, его авторскому активу показалось, что все уже исчерпано, – но, может быть, одних только ресурсов бренда хватит, чтобы легко возродиться и в 2039 году?

Алексей Саломатин

О блогерах и легитимизации дилетантизма в искусстве

И хотелось бы начать за здравие, да опять все не слава богу.

Не успели дружно выдохнуть по случаю благополучного завершения краудфандинговой эпопеи с «Журнальным залом-2» – грянуло откуда не ждали: объявил о своем закрытии журнал «Арион». Только что отметивший четвертьвековой юбилей, он, с первых номеров принятый в семью литературных «толстяков» не младшим братом, а равным среди равных, казался в этой семье, пожалуй, самым стрессоустойчивым и ударостойким. Так что известие застало всех врасплох похлеще финала «Пролетая над гнездом кукушки».

Вообще, есть какая-то ядовитая ирония в этой инверсии хрестоматийного сюжета: сумасшедший корабль, пусть давно давший течь и тянущий на одном весле, покидает соименник таинственного певца…

Впрочем, лить слезы по живому (нас еще ожидает финальный номер) не время и не место. Уместнее задуматься о роли «Ариона» в отечественном литературном процессе.

«Арион» был и остается единственным в России специализированным поэтическим журналом (можно долго сотрясать воздух, произнося громкие слова, но: был и остается). На протяжении двадцати пяти лет на его страницах был представлен срез текущей русскоязычной поэзии и отклики на последнюю (часто – полярные) в формате от краткой рецензии до развернутой проблемной статьи. Не считая переводов, архивов, мистификаций и многого другого.

При этом рядом с подборкой маститого автора вполне мог быть опубликован героически выловленный из самотека опыт никому не известного стихотворца – возможно, вообще единственное достойное печати из созданного им за годы упорного литературного труда. Можно сколь угодно спорить о вкусах редакции, но в целом панорама получалась вполне репрезентативная. И закрытие «Ариона» скажется в первую очередь на детальности ландшафта: литературные генералы и майоры рассредоточатся по уцелевшим журналам, рядовую же массу останется лишь вынести за скобки. На смену срезу придет выборка, а интересующийся поэзией читатель вынужденно окажется в разреженном контексте (о штудировании читателем в попытке этот контекст восстановить литературных порталов и изданных на авторские средства сборников говорить всерьез как-то нелепо).

Вообще, задача литературного журнала, помимо формирования литературного пространства, еще и в – по возможности – добросовестном этого пространства представлении. В нынешней ситуации литературного перепроизводства сориентироваться во всей массе печатной продукции не под силу и профессиональному филологу. И роль редакционного отбора как некоего первичного фильтра трудно переоценить – если еще столетие назад толстый журнал знакомил читателя с новинками литературы, то теперь помогает в том числе избежать нежелательных знакомств – при разнообразии эстетических платформ и предпочтений художественно значимому произведению не миновать публикации не в одном, так в другом издании.

Сказанное представляется настолько очевидным, что и говорить об этом было бы неприлично, если бы в последнее время не стали активно раздаваться реплики об исчерпанности института толстых журналов в целом. Тем удивительнее, что реплики эти раздаются из стана критики – сегмента, без литературной периодики обреченного.

В качестве альтернативы предлагаются литературные блоги и книжные каналы на ютубе. Желание идти в ногу со временем, безусловно, похвально, хотя все это, конечно, очень напоминает слова персонажа советского оскароносца о том, что скоро не будет ни кино, ни театра, а одно сплошное телевидение. Да и за прогрессивной сменой формата угадывается попытка построения очередной альтернативной иерархии, что само по себе и не ново. Ново то, что базируется эта иерархия на легитимизации дилетантизма, пусть прямо и не называемого.

Простой пример. Большинство читающих эти строки узнает прогноз погоды не в урочный час в теленовостях, а из приложения в телефоне или на специализированном сайте. Однако во всех случаях прогноз основывается на данных, полученных профессионалами, меняется лишь формат ретрансляции этих данных. Можно, впрочем, ориентироваться и на самочувствие проверенной соседки – спину ломит к ненастью, нос чешется на вёдро. И предсказания эти вполне могут не уступать в точности сведениям Гидрометцентра. Вот только если прогноз не сбудется, предъявлять претензии будет несколько странно…

Профессионал отличается от дилетанта не тем, что безукоризненно компетентен или априори застрахован от ошибок, а степенью ответственности за свои действия. Коротко: с профессионала есть спрос.

К существующим толстым журналам, разумеется, тоже есть масса вопросов. Но вопросы эти не бессмысленны именно потому, что деятельность журналов относится к сфере деятельности профессиональной, предполагающей дискуссии и обязывающей к аргументированности тезисов.

Блогер же, ставя новомодного рэпера выше Пушкина, просто озвучивает частное мнение, а републикуя чудовищную графоманию за подписью Пастернака – демонстрирует искреннее заблуждение.

Это вовсе не означает, что все авторы литературных постов – помешанные на хайпе невежды. Но само пространство блога автоматически уравнивает в правах обоснованное суждение и произвольную оценочность, тем самым упраздняя первое, а следовательно – необходимость знать историю вопроса, ориентироваться в контексте, анализировать факты, обладать элементарными представлениями о предмете… Окно Овертона не стоит на месте.

И взятки, как говорится, гладки. Потому что блогерам закон не писан. Если это не закон Даннинга-Крюгера.

…а корабль плывет.

Сергей Чередниченко

О противостоянии вербального и визуального, о полном собрании сочинений Толстого, которое должно быть напечатано на стенах электричек[202]

В противостоянии между визуальным и вербальным искусством в последние десятилетия в мире и в отечестве выигрывает визуальное. Мир вокруг нас переполнен картинками: киношки, фотки, видео на любую тему на YouTube, реклама, бомбардирующая людей с телеэкрана и интернет-страниц, аватарки, смайлики, котики… Ежедневно люди переписываются в соцсетях и мессенджерах, и, как правило, эмоции и оценки выражаются не словом, а смайликом, гифкой. Не упрощается ли набор и качество эмоций от обозначения их однозначным, лишенным смысловых оттенков знаком? С появлением объективов в каждом смартфоне и смартфона в каждой руке люди перестали рассказывать – легче показать и скупо прокомментировать. Событие жизни, запечатленное в картинке, а не в слове, опускает человека XXI века на уровень предка, открывшего для себя наскальную живопись. Эти примеры столкновения визуального и вербального говорят не только о механизмах культуры в современном мире – они свидетельствуют об изменении механизмов сознания, вербального по своей природе, но, похоже, перерождающегося в визуальное.

В музейный мирок художественной словесности этот процесс ворвался не так бешено, но и здесь он ощущается. Не романы, а сериалы – подлинный эпос современности. Выходящие книги в интеллектуальных кружках обсуждаются с неизмеримо меньшим жаром, чем «Игра престолов» или «Мир Дикого Запада». Чтобы быть на острие времени, журнал «Новый мир» с прошлого года даже ввел специальную рубрику для обзоров сериальной кинопродукции. Современная книга, по которой не сняли фильм, какие бы премии она ни собрала, быстро пропадает с полки «хиты продаж»; и наоборот – после сериала по «Идиоту» или «Московской саге» эти романы выныривают с задних полок и вдруг начинают раскупаться.

Знаковые и обсуждаемые события литературной жизни минувшего лета – закрытие (так и хочется выделить это слово интернетовским капслоком) премий «Поэт» и «Русский Букер». Самое важное событие культурной жизни – выставка Banksy в ЦДХ. Граффити Banksy – яркий пример того, как произведение визуального искусства способно концентрировать смыслы и идеи. Но парадокс в том, что расшифровка и интерпретация этих изображений невозможны без вербализации, и, посетив выставку без использования аудиогида, вы увидите несколько десятков впечатляющих картинок, но не поймете этого художественного мира. Таким образом, происходит симбиотическое сращение, в котором кричащая визуальность – абсолютный синтез, а рефлексирующая вербальность – анализ.

Сделаем допущение, что искусство граффити и стрит-арт в целом – это главное, что вообще происходит сейчас в художественной деятельности. Главное в том смысле, который подразумевал Мандельштам, когда кричал о ворованном воздухе и произведениях, написанных без разрешения. Согласно законодательству развитых стран, в том числе и России, стрит-арт – это вандализм, то есть то самое искусство, созданное вопреки принятым филистерским нормам жизни.

И поэтому интересно задаться, казалось бы, нелепым вопросом: что текущая художественная словесность может перенять у стрит-арта?

Он не гнушается педалирования и стремится к максимизации зрительского аффекта, и в этом плане он всегда стоит перед чертой, за которой начинается агитплакат.

Он готов кричать на злобу дня. Он отважен и не боится ангажированности и радикализма. Он присвоил лозунг «Личное – это политическое», родившийся внутри второй волны феминизма, и научился совмещать интимность и социальность. Внутри него вспыхивают яркие личности и быстро уходят в расцвете сил, как и положено романтическим гениям. Последний пример такого типа художника – Павел Пухов (более известный под псевдонимом Р183), московский стрит-артер и акционист.

Стрит-арт обращен не только к личности, но и к восставшим массам. Высший пилотаж художника – раскрасить поезд метро, чтобы его увидели миллионы. В 2012 году литературно-критическая группа «ПоПуГан» выкладывала на YouTube ролики – стебные интервью с современными прозаиками. Герой одного из них, Дмитрий Данилов, поведал, что когда он станет мэром Москвы, то будет писать крупной прозой на заборах. В 2016 году в честь 450-летия Шекспира Британский совет и Московский метрополитен запустили на Филевской линии поезд «Шекспировские страсти», правда, раскрашен он был довольно безвкусно и катался всего полгода. Однако обе идеи ценны, продуктивны и требуют развития: дома в Камергерском переулке должны быть украшены не тошнотворно-розовенькими цветочками, а цитатами из «Доктора Живаго», и на стенах электричек тульского направления должно быть напечатано полное собрание сочинений Льва Николаевича.

Кирилл Молоков

О писателях-роботах и о том, как роман, написанный роботом, попал в шорт-лист национальной премии

В прошлый раз я писал об интерактивной литературе, ее перспективах и возможной интеграции искусства слова с технологиями. Для закоренелых консерваторов подобное развитие событий может показаться едва ли не богохульством, однако, как бы то ни было, литература при подобном сценарии все-таки продолжит существовать и даже, скорее всего, расширит свои границы. Куда большую опасность для литературы представляют роботы, уже давно научившиеся писать добротные романы и теперь, судя по всему, вышедшие на совершенно иной уровень, который мы, впрочем, пока вряд ли сможем оценить.

В декабре 2018 года Интернет заполонили мемы о человеке в костюме робота, которого один из главных российских телеканалов «Россия 24» едва ли не выдал за технологический прорыв нашего времени. Все это смешно и грустно, а если брать во внимание последнее известное достижение гонконгской компании «Hanson Robotics» – робота Софию, которая получила паспорт Саудовской Аравии и выступает на конференциях ООН, – то даже становится стыдно. Однако удивительно не то, насколько телевидение уже давно скомпрометировало себя, потеряв грань между адекватной реальностью и безумными сюрреалистичными сказками, а то, что этот случай даже афишировался рядом иностранных СМИ. При этом почему-то новость о том, что пару лет назад японский робот-писатель едва не выиграл одну из национальных литературных премий, прошла как-то практически незаметно.

Вспоминая мой прошлый этюд на тему интерактивной литературы, хотелось бы отметить, что Япония вообще шагает в этом отношении семимильными шагами.

Визуальные романы[203] там выпускаются пачками уже не первое десятилетие (пусть и 99,9 % из них пока оказываются третьесортными), в 2007 году на свет родилась первая виртуальная певица Мику Хацунэ, созданная компанией «Crypton Future Media» (между прочим, ее голограмма собирает целые стадионы, а сама певица получила статус поп-идола; YouTube и Google вам в помощь), и вот наконец в 2016 году роман, написанный искусственным интеллектом, едва не выиграл литературную премию Хоси Синъити. Тогда в конкурсе принимали участие порядка полутора тысяч писателей, среди которых около десяти были роботами. Разумеется, для непредвзятости в отношении к «бесчувственному» искусственному интеллекту, никто не афишировал, что некоторые участники не были живыми людьми. В итоге в шорт-лист от роботов залетел один роман – «День, когда компьютер напишет роман», который, по некоторым источникам, в итоге финишировал на второй строчке. По словам критиков, одним из немногих минусов романа являлась плохая проработка персонажей, однако в целом произведение было на голову выше типичной беллетристики и даже некоторых горе-бестселлеров.

На дворе 2019 год. С того претенциозного случая, когда робот едва не получил национальную премию по литературе, прошло всего несколько лет, но уже совсем недавно компания «OpenAI», одним из основателей которой является вездесущий Илон Маск, заявила о создании настолько первоклассного текстового генератора, что ей пришлось отказаться от его выпуска в силу того, что робот может «попасть не в те руки». Если верить их отчетам, то бот способен написать статью, в которой даже лингвист вряд ли сможет обнаружить робота. Здесь стоит сделать особый акцент на слове «статья», поскольку роботы-журналисты уже давно используются некоторыми IT-гигантами (у «Яндекса» даже есть автопоэт, который пишет стихи на основе поисковых запросов пользователей). Правда, способности этих ботов редко уходят за рамки короткой новости и игры с текстом по принципу конструктора «Лего». Именно поэтому новость о том, что «OpenAI» побоялись выпускать свой продукт из-за этических соображений, кажется настолько жуткой, что напоминает дешевый маркетинговый ход. А почему нет? Проект компании не увенчался успехом, и вместо того, чтобы честно сказать об этом, они вполне могли придумать вот такую байку, ловко выкрутившись из ситуации и еще при этом сделав пиар-ход конем – и благородное дело сделали, и создали супербота-журналиста. Возможно, что так оно и есть, но вернемся на секунду в 2016 год в Японию, где романы были представлены высококвалифицированными программистами, а не крупными IT-корпорациями, которые сегодня имеют куда больший потенциал. А ведь тогда робот едва не взял национальную премию.

Очевидно, что роботы-писатели в ближайшие десятилетия станут неотъемлемой частью техномира, однако тут возникает резонный вопрос: кто автор? Формально большинство нынешних роботов лишь следуют строгим инструкциям, которые прописаны в программах. Является ли тогда программист автором? И да, и нет. С таким же успехом можно было бы назвать природу автором «Гамлета» или «Божественной комедии». С другой стороны, роль программиста в этом действительно велика, так как сейчас роботы по большей части скорее собирают тексты из отдельных пазлов, нежели сочиняют сами (кстати, чем вам не постмодернизм?). Но это только пока, поскольку история робототехники уже запечатлела своим объективом «разговор» роботов на их собственном выдуманном языке, который при этом развивался с колоссальной скоростью. Кому-то от этого может стать не по себе – вообразите, что через лет 10–20 робот за пару дней будет писать роман флоберовского качества и выкидывать философские пассажи на уровне Манна или Достоевского. Возможно, что это уничтожит литературу, сведя ее ценность к нулю.

Возможно, что мы вообще перестанем нуждаться в ней, начав также интегрироваться с технологиями, ведь, простите меня за корявый, но все же актуальный каламбур, литература – это часть humanities, а не cyborgities. А возможно, что литература, наоборот, взлетит на совершенно иной уровень, ибо тягаться нам придется с машинами, которые априори будут делать это гораздо быстрее и лучше. Выживает искуснейший.

Артем Скворцов

О проблемах литературы в эпоху «постковида»

Продолжим разговор о том, как чувствует себя литература в «постковидную» эпоху.

С какими проблемами сталкиваются прозаики и поэты?

Откровенно говоря, прозаикам не позавидуешь. Давление на них чудовищное, и связано оно далеко не только с пандемическим издательским коллапсом. Увы, их кризис глубже и системнее. Похоже, это кризис читательского восприятия, развивавшийся долгие годы, и коронавирусный «черный лебедь» даже не усилил, а окончательно обозначил грустную ситуацию.

Читатель превратился в зрителя. Во всяком случае, читатель объемных романов. Причем даже не всякое отечественное кино на большом экране кажется ему привлекательным: «Зрителей по-прежнему „притягивают“ наши высокобюджетные фильмы-события, пусть они и никак не отражают их жизнь. Спроса на реальность нет, и это тема для отдельного исследования»[204].

Похожая история и с другими зрелищами, требующими личного присутствия потребителя культурного продукта. Наш массовый российский театрал, как выяснилось, консервативный конформист, и театр услужливо подстраивается под его вкусы: «Доминирование классических произведений, современного непритязательного комедийного материала, расхожего набора произведений для детей и юношества слабо оттеняется наличием материала из „зоны риска“, коей является актуальная литература более глубокого содержания. Талантливые авторы, стремящиеся к новаторству и осмыслению насущных современных проблем, к сожалению, особой тенденции не создают и никакую моду не диктуют»[205].

Тут бы и развернуться современной русской прозе – и привлечь вдумчивого читателя исследованием пресловутых зон риска. Но у нее есть мощнейший конкурент. Даже два: телевидение и Интернет с их сериалами. Причем это не внутрироссийская, а мировая тенденция. Вот как ее изображает Александр Генис, характеризуя отношения литературы и визуального контента в Америке: «Сериалы дают то, что раньше предлагали другие виды искусства, то есть массированную иллюзию реальности, вкрадчивое погружение в вымышленную жизнь, мерную ритмически организованную композицию, чередование нарративной активности и темпераментных всплесков, океан занимательных подробностей и море интересных лиц. Короче, все то, что нам давали толстые книги Диккенса и Толстого.

Собственно, они вместе со всеми авторами „романов с продолжением“ и были родоначальниками сериалов»[206].

Следом за классиками поближе к сериальности тянутся и современники. И вот уже многие нынешние романы откровенно пишутся с прицелом на экранизацию.

Ну, хорошо (то есть плохо…). А что же у поэтов?

А у поэтов все по-старому. Массового читателя, разумеется, как не было, так и нет (хочется спрогнозировать – и не будет). Но прежний никуда не делся. И книжно-издательские проблемы поэта тоже, в общем-то, задевают не сильно, поскольку ему и так нечего терять, кроме своего ноутбука, а книжки, выпущенные на собственные средства тиражом в 300 экземпляров, он уже давно раздает знакомым и незнакомым людям безвозмездно, то есть даром.

Итак, ощутимо страдают прозаики и драматурги, худо-бедно приспосабливаются к нынешней ситуации литераторы-прикладники, способные быстро делать киносценарии и адаптации художественных текстов для малого экрана.

Вот и получается, что в поле литературы такое глубоко архаичное дело, как стихописание, оказывается, значительно лучше приспособлено к выживанию, чем все прочее.

Отсюда следует много интересных выводов и предположений. В частности, такое: а что, если от околокороновирусного времени останется в истории литературы лишь несколько сотен стихотворений?..

Право, для литературы это был бы не худший итог.

Кино и литература

Евгений Абдуллаев

О «Довлатове» Алексея Германа-младшего и о российском кино, которое лучше смотреть без звука[207]

Бракоразводный процесс российского кинематографа с российской прозой идет давно. Пока вроде не завершен: что-то редко, но экранизируется. Пелевин. Улицкая. Иванов. Осокин…

Что-то раз в два-три года выходит.

Отмотаем, для сравнения, на тридцать лет назад, год 1988-й.

Сокуровские «Дни затмения», снятые по повести братьев Стругацких. Нашумевшие «Воры в законе» – по рассказам Искандера. «Защитник Седов» – по повести И. Зверева. «Гражданин убегающий» – по повести В. Маканина. «Вы чье, старичье?» – по повести Б. Васильева. «ЧП районного масштаба» – по повести Ю. Полякова. «Двое и одна» – по рассказу Г. Щербаковой. «День ангела» – по рассказу М. Коновальчука. «Елки-палки» – по рассказам Шукшина…

Все это вышло на экраны только в один год. Список еще неполный.

Что сегодня? Только прошу, не нужно о Лукьяненко или Акунине, которых экранизируют чаще. Я сейчас не о масслите, пусть даже качественном. В 80-е тоже был свой масслит (Семенов, Пикуль, братья Вайнеры), и экранизировался он регулярно. Что не мешало, тем не менее, снимать фильмы по Трифонову и Маканину. Или приглашать для работы над сценарием Битова или Искандера.

Писатели современные писать разучились?

Простите, не верю. Могу с ходу назвать с десяток авторов, чья проза буквально «просится» на экран: Юрий Буйда, Андрей Волос, Мария Галина, Майя Кучерская, Анна Матвеева, Валерий Бочков… Или современные режиссеры разучились читать (не классику – а именно «современику»)?

Или просто, как говаривал один государственный деятель (и по совместительству прозаик), «экономика должна быть экономной»? Снимать по произведению современного автора – еще и «возиться» с авторскими правами… Да и автор может попасться капризный… Нет, лучше по Достоевскому, по Достоевскому. Классики – беспроигрышный вариант. С современниками – и риска больше, и мороки…

Результат – один из – падение литературного уровня российского кино. Снова и снова заставляю себя знакомиться с новинками, из разряда «серьезных», «оцененных» и «отмеченных». Зрительского терпения хватает минут на двадцать. Тексты – «деревянные».

И вот еще, похоже, новая тенденция. Чем меньше в современном кино интереса к литературе, тем больше интереса к литераторам.

Только успел забыться телесериал по мемуару Аксенова – а на экранах уже «Довлатов» Алексея Германа-младшего.

У Аксенова – и в сериале – литераторы были под выдуманными (и выморочными) именами – Кукуш Октава, Нэлла Аххо… В «Довлатове» – никаких «кукушей»; все – начиная с имени главного героя, ставшего названием фильма, – как бы документально. Все приближено к реалиям начала 70-х, и улицы, и лица, и все, вроде похоже. И Довлатов в фильме похож на Довлатова, и Бродский похож на Бродского. И все это вместе похоже на серьезное кино. Пока актеры не открывают рот и не начинают произносить текст. С бытовыми фразами все еще более-менее гладко, но как только речь усложняется, хочется убрать звук.

Поскольку речь у них скучная, картонная, стертая.

И дело даже не в «несоответствии времени». Хотя и в нем тоже. Речь в 70-х, да еще и в артистической тусовке – была живая, сочная, с «веселостью едкой литературной шутки», с фразами из анекдотов, с розыгрышами, с постоянным вращением вокруг каких-то важных (тогда) книг, фильмов, идей…

Напрасно искать этого в фильме.

Оба автора сценария, Герман-младший и Тупикина, родились во второй половине 70-х. Они могут не помнить. Но живых свидетелей тех времен – в том числе из писательского цеха – более чем достаточно.

Анна Наринская («Новая газета») хвалит фильм за то, что в нем получилось передать «воздух 70-х». Не заметил. На мой вкус, это «ворованный воздух». И совсем не в мандельштамовском смысле. Это воздух наших 10-х, захламленный реквизитом 70-х. А может, даже и не 10-х, а просто – никакой. В котором ходят унылые, мрачные люди (в первых же кадрах сообщается, что закончились радужные 60-е и наступили серые 70-е) и произносят унылые фразы. Начиная с главного героя, которого сыграл Милан Марич. Кто-то написал о «большой кастинговой удаче». Кастинговой – да. Возможно, она была бы и актерской – если бы было что играть. Но играть – так уж написан сценарий – нечего. Довлатов пошел туда. Довлатов пошел сюда. Посидел. Что-то сказал, выпил. Снова пошел куда-то. Что хочет? Опубликоваться в журнале. И еще – достать куклу дочке. Для разнообразия в кадре периодически выскакивают какие-то женщины и клеятся к главному герою. Но он их игнорирует, и они исчезают; появляются новые, несть им числа. А любит он, похоже, свою прежнюю жену. И дочку, для которой весь фильм разыскивает большую немецкую куклу. Таков главный сюжет.

Нет, есть в фильме и забавные эпизоды. Пуск корабля с участием «ряженых» из заводской самодеятельности. Встреча героя со стукачом, фарцующим запретным Набоковым. Есть и удачные актерские работы (например, Анна Екатерининская, сыгравшая начальницу писателя). Про старательно подобранный реквизит уже было сказано. Но в целом…

Мемуарная книга Евгения Рейна называлась «Мне скучно без Довлатова».

Если бы в «Легкой кавалерии» нужно было давать названия, я бы назвал эту колонку – «Мне скучно с „Довлатовым“».

И недостаток этот – не одного фильма, он, повторюсь, системный. На литературно слабом сценарии можно вырастить только вот такое, что хочется смотреть без звука. Честно говоря, так порой с современными российскими фильмами и поступаю, особенно в самолетах. Пялишься от нечего делать в экран, там красивые (иногда – очень) картинки сменяют одна другую…

А может, это уже тенденция такая, и наступает вторая эпоха немого кино? Раз так все предельно визуализируется – не честнее ли перейти на кино без звука? Тогда и о литературном уровне не нужно будет думать. Вообще. И бракоразводный процесс кинематографа с современной литературой наконец завершится, без слез и сцен. Литература, конечно, что-то потеряет, но не очень много. Существовала же она до начала прошлого века как-то без экранизаци и еще без них посуществует. А кино – жалко.

Анна Жучкова

О фильме «Форма воды», перепутанных гендерных ролях и нормах бытия, о новой женской прозе[208]

«Форма воды», незашедший в России оскароносный фильм Гильермо дель Торо о разных формах ненормативности, дает повод к размышлению о гендерных ролях в современном обществе. Традиционная маскулинность в нем представлена двумя типами: брутальный мужик с большой палкой и хлюпик-ученый в очках. «Торжество ненормативности» – тоже двумя: пожилой гей и чудовище-амфибия. Коллизия фильма состоит в победе чудовища – амбивалентного существа с накачанным торсом, но без фаллоса, живущего в воде, которая, как известно, стихия женская, – над брутальным самцом с палкой. Это, по словам А. Долина, «мощное», «бескомпромиссное заявление о том, как опасна и тоталитарна любая норма», созвучно упразднению полов, отмене слов «мама» и «папа» и прочим гей-процессам толерантной Европы. Заметим, что амфибия даже не дает себе труда стать человеком, личностью, от стадии «зверя» переходя сразу к стадии «бога» и утягивая возлюбленную в подводный мир. Идея человека как высшей ценности уходит из западной аксиологии. Хотя и правда, ради кого стараться, становиться мужчиной и личностью? Женские гендерные роли здесь еще более убоги: большая черная мамочка, кормящая половозрелого мужа и заботящаяся обо всех подряд, и забитая Золушка, которая каждое утро приносит яйца соседу-гею. Зря приносит, кстати, они ему не нужны. А вот амфибия принимает яйца с интересом. Ежеутреннее количество яиц растет до тех пор, пока дело не доходит… до секса, точнее, до сиреневых искорок на чешуе амфибии, гладкой, как пупс. Но Золушка и этим довольна. Ранее-то никому не была нужна.

И наступает новый мир. Правда, непонятно для кого. Брутальный мужик с палкой убит геем. Золушка с отросшими жабрами и амфибия живут и радуются в мутной воде городского канала. Род человеческий продолжать некому. «Форма воды» – это фильм-катастрофа. Весть о том, что, когда нарушен баланс жизни, перепутаны гендерные роли и нормы бытия, человечеству остается только слиться.

Неудивительно, что «Форму воды» в России приняли с иронией. Наша культура находится сейчас в противофазе общеевропейским процессам. Мы захвачены стремлением не упразднить, а осознать гендерные роли в их изначальной онтологии, что, оказывается, намного сложнее, чем пришить или отрезать фаллос.

В нашей литературе и культуре все более значимой становится представленность женщины. Так на вызовы времени наша литература откликается активностью женской прозы. Прежняя литературная эпоха закончилась в середине 90-х. А новая началась с женской прозы нулевых. Но тогда инициативу перехватили по-пацански дерзкие «новые реалисты». Перехватили рано: время патриархальности как закрепления нового «статуса-кво» еще не пришло. Потому сегодня мы снова наблюдаем – нет, не феминизм или матриархат, а все возрастающую роль женщины и женского в литературе. К сегодняшней женской прозе не отнесешься снисходительно, ведь она предлагает то, что так долго ждали: новый угол зрения на современность сквозь призму личности и семьи: О. Славникова, А. Матвеева, Г. Яхина, И. Богатырева, А. Козлова, Д. Бобылева, А. Николаенко и др. Можно за многое упрекать «Зулейху» Гузели Яхиной, но самое сильное в ней – образ женской силы и женской власти, любви и самоотверженности.

Нивелирование всех норм, чем восхищается Антон Долин, – утопия, потому что отменить внутренне вшитое понятие нормы как правильного способа бытия, стремление всех стать всеми – путь в никуда. Любое движение, и движение жизни в том числе, обусловлено наличием противоречий и разнообразием форм. Воевать за «идеальную норму» – фашизм. Но и отмена гендерной нормы, провозглашаемая как апофеоз толерантности, тоже ведь похожа на геноцид человечества. Разность, в идеале, должна быть не отменена, а осмыслена.

Женская ветвь отечественной прозы противопоставляет толерантности любовь. Не романтические иллюзии, а, как сказала Дарья Бобылева в романе «Вьюрки», «…искреннее, серьезное уважение к самому факту существования другого, так отличающегося от собственного».

Яркая представленность женщин в современной литературе говорит о том, что пришло время чувствовать и любить. Но как же сложно это пока дается! Последний «нацбестовский» скандал тому свидетельство: истерика почитателей Анны Старобинец, вышедших за рамки отношений «текст – критик» и яростно доказывающих, как именно чувствовать можно, а как нельзя.

А чтобы чувствовать и уважать чувства другого, надо научиться чувствовать себя. Это сложно для наших женщин, которые и коня, и избу, и мужика, и детей – все сами. Какое уж тут чувство себя. Максимум – слияние, симбиоз с другим. Слияние как служение (образ Жени в «Учителе Дымове» С. Кузнецова, Лизы в «Вечной жизни Лизы К.» М. Вишневецкой) или как требование служения (героиня Анна в «Посмотри на него» А. Старобинец).

И вот современная женская проза потихоньку начинает разговор о том, как важно женщине научиться уважать и любить себя. Без оглядки на оценку окружающих. Без выставления оценок себе. Об этом «Замкадыш» И. Богатыревой, «Прыжок в длину» О. Славниковой, «Вечная жизнь Лизы К.» М. Вишневецкой, «F20» А. Козловой.

Любовь безоценочна. Она не изгоняет, а принимает. Не протестует, а старается понять. Как Д. Бобылева в романе «Вьюрки», как Е. Погорелая в поэтическом сборнике «Медные спицы». Да, в поэзии представленность женщин сегодня еще очевиднее.

Мы же девочки, мы чувствуем.

Екатерина Иванова

О новом американском сериале «Чернобыль» и критике очевидцев

«Какова цена лжи?» – задается вопросом Валерий Легасов. Не настоящий, а тот, который из американского сериала «Чернобыль». Настоящий Валерий Легасов ничего такого, конечно, не говорил и не писал, расшифровки его кассет опубликованы… Но. Я сейчас написала «Валерий Легасов» и не стала давать никаких пояснений насчет того, что он был ликвидатором, ученым, сотрудником Института атомной энергии имени И. В. Курчатова, героем.

Ничего этого теперь не нужно объяснять, а три месяца назад мне пришлось бы давать развернутую биографическую справку.

Все знают, кто такой Валерий Легасов, потому что про него сняли кино, полухудожественное, полудокументальное – о цене лжи. Искажений фактов в нем много, все и не перечислишь. Причем искажения касаются ключевых моментов, скажем, причины аварии и действий персонала станции – Анатолия Дятлова, Александра Акимова, Леонида Топтунова – непосредственно до и после катастрофы. Яркая, красочная, талантливо снятая как бы документальная иллюстрация к событиям той страшной ночи не имеет вообще никакого отношения, и это не предмет дискуссии. Это факт: последовательность действий персонала на большом щите управления в ту страшную ночь известна в деталях и чуть ли не посекундно, благодаря судебному разбирательству. Дятлов не матюгался, ни с кем не спорил, не бросался папками, не посылал на три буквы уже погибшего на тот момент Ходемчука, а, наоборот, организовал группу поиска и сам пошел искать его по завалам, хватая лишние дозы радиации. Но какая разница? Кому из зрителей рейтингового сериала вообще есть дело до какого-то Дятлова, который то ли преступник, то ли нет? Кто теперь разберет? Кому, кроме родственников оболганного человека и редких энтузиастов, есть до него дело?

Сериал-то хороший? Хороший! Более того, сериал выполнил очень важную функцию: создал в общественном сознании художественный образ того ужасного события, поместил его на карту народной памяти – куда-то рядом с полетом в космос, победой в Великой Отечественной, гласностью и перестройкой. Теперь, когда событие обрело некие контуры, пусть и размытые, желающие могут забить в поиск слово «Чернобыль» и на них обрушится вал информации: документы, книги, воспоминания очевидцев, того же Дятлова, автора потрясающей книги «Чернобыль. Как это было».

Анатолий Дятлов тонко чувствует драматургию текста и драматургию собственной жизни. Он интуитивно понимает, в какой момент прервать рассказ о той самой кнопке, из-за которой произошел взрыв, и начать рассказывать о себе. Примерно половина книги – это отчаянная попытка донести до неспециалистов, что же пошло не так 26 апреля 1986 года. Пустое. Неспециалист все равно не поймет и будет верить в то, во что ему хочется верить. Но есть и вторая половина, она гораздо ценнее. Это рассказ об экзистенциальном опыте переживания катастрофы, изложенный не профессиональным писателем, но человеком, несомненно, литературно одаренным, чутким – уникальный опыт проживания личной трагедии. Ты никого не спас, ничего не доказал, дело твоей жизни – мирный атом, обернулось ужасающей катастрофой. Жизнь прошла впустую. Стоит ли ее продолжать? Вот бы экранизировать эту книгу, да куда там! Отечественные сериальщики уже анонсировали выход «нашего ответа» HBO, в котором задействованы американские спецслужбы.

В Сети в свободном доступе лежит документальный фильм Роллана Сергиенко «Колокол Чернобыля», в котором показан один из самых ярких и страшных моментов серила: «биороботы» (то есть солдаты срочной службы) сбрасывают радиоактивный графит с крыши. Этот подвиг был снят на пленку в реальном времени! И все это всегда было доступно любому желающему. Вот только желающих было немного. Историки-профессионалы и те, кого реально коснулось смертельное дыхание «мирного» атома.

Можно посетовать на то, что мы ленивы и не любопытны. А можно подумать о роли искусства, в том числе и «важнейшего из…», в культурной жизни общества. Нет у нас, ни у общества в целом, ни у каждого конкретного человека, другого способа объяснить себе самого себя, кроме известного еще с доисторических времен – на языке художественных образов.

Вымысел не есть обман? Вот только почему обман получается не «возвышающий», а уничижающий? Почему реальная история оказывается куда возвышеннее и человечнее?

И если искусство, немыслимое без обмана, рассказывает нам про нас, есть ли у общества шанс построить правдивую картину собственной духовной истории, а не очередную сказку о «комиссарах в пыльных шлемах»?

Так какова цена вымысла? Можно ли без него обойтись, и если нельзя, то как сделать его менее «радиоактивным»? Честное слово, я не знаю ответа на этот вопрос. А вы?

Санджар Янышев

О новом американо-британском сериале «Чернобыль»

Смотрю новейший американо-британский мини-сериал «Чернобыль» (режиссер Йохан Ренк). Про нас, про русских. Извините, что примазываюсь, – могу и отмазаться. Есть в английском языке определение – a russian. Так говорят о человеке (любой национальности), который находится в состоянии постоянной депрессии, который видит мир исключительно в мрачных тонах. Человек-тромб.

Узнаёте? Нет, разумеется. Сами себя мы такими не видим. Мы – разные. Даже шутим иногда. Реже про себя, чаще про других. И подлавливаем их на нелепостях, и дурацкий акцент высмеиваем у играющих нас актеров. Например, какого черта они без конца дают «товарища». В СССР это слово не юзали с такой частотой, форм было гораздо больше: «женщина», «мужчина», «девушка», «молодой человек», «парень», имя-отчество, в конце концов.

Почему им никогда не приходит в голову нанять за три копейки консультанта, прожившего в России хотя бы лет 90? Он бы заодно имена героям подобрал – реальные, а не бутафорские. А то сплошь гомункулы, вроде Дятлова (здесь это не перевал, а замначальника атомной станции); либо коронованные кокошником экзотизмы (Топтунов, Акимов, Ульяна Хомюк); либо вообще страннозвучащие конструкты: Легасов, Пикалов, Брюханов.

Так думал я, пока смотрел первую серию «Чернобыля». Претензии росли – и тут же привычно выскакивали контраргументы (уж так устроен мой мозг). О том, что в производстве имен для персонажей мы сами не копенгагены. Скажем, автор шпионских бестселлеров Юлиан Семенов с именами героев особо не заморачивался. Поэтому даже «наши» у него подчас – какие-то никнеймы из шифрованных донесений: Константинов, Славин («ТАСС уполномочен заявить»)… А господа из «забугорья», судя по именам, – вообще лапчатые кентавры: Джон Глэбб, Пол Дик, Нельсон Грин, Дональд Джи…

Или вот смотрю параллельно советскую тетралогию о «резиденте» (сценаристы О. Шмелев, В. Востоков). Имена иностранцев: Кинг, Апдайк, Мортимер, Стивенсон, Лоуренс… Мне одному тут мерещатся фамилии писателей и литературных персонажей?

…О, как я был посрамлен! Первый же запрос в гугле дал мне лица участников и ликвидаторов аварии – почти все они в «Чернобыле» подлинные: и Дятлов, и Пикалов, и даже Топтунов. Все – кроме Ульяны Хомюк из минского Института ядерной энергетики АН БССР (великолепная роль Эмили Уотсон).

Простите мне мое неведение, сгинувшие и выжившие. Когда произошла трагедия, я был тринадцатилетним, глупым, бессмертным – и жил за 3000 километров от Припяти; те облака приплыли ко мне гораздо позже. Журналист Тимур Олевский прав: за 33 года Чернобыль никуда не делся, он продолжается, и это не фигура речи. Об этом говорит главный герой фильма, замдиректора Курчатовского института атомной энергии Валерий Легасов (роль Джареда Харриса): «Большинство этих «пуль» продолжит летать сотню лет, а некоторые – и пятьдесят тысяч лет». Такова природа атома – никогда не «мирного», поскольку именно он является роковым таймером, который жизнелюбивое человечество включило себе в качестве обратного отсчета.

Но, если хотите, можно и «фигурально»: радиация – это такая колоссальная метафора античного Аида, только без присущей мифам обратимости. Ты уже мертв, но все еще чего-то ждешь, куда-то бежишь, как герои другого фильма о чернобыльском ужасе – «В субботу». По мне – так более мощного, поскольку Александр Миндадзе даже не стал прибегать к треску дозиметра (который в «Чернобыле» Йохана Ренка служит опознавательным знаком смерти, весь саундтрек на нем держится); не показывал распад клеток человеческой плоти. При этом фильм насквозь пропитан радиацией, она визуализована через работу режиссера со временем, через вибрацию камеры – и монтажно.

«Чернобыль» воздействует иначе. Это классический фильм-катастрофа; но, в отличие от других образцов жанра, катастрофа тут не увенчивает фабулу, она фабулу создает. Ведь главное – не взрыв, а то, что он высвобождает и чему конца уже не будет. Мои учителя называли этот прием – «труп в трюме корабля».

Под стать ему и липкий абсурд, как нельзя лучше отвечающий месту действия: российской (пардон, советской) империи.

«Этого не может быть!» – лейтмотив первой половины фильма. Правда «Чернобыля» как художественного произведения в том, что люди врут не другим, они врут самим себе. Самая высокая квалификация, самая очевидная очевидность, даже явленная воочию смерть – тут бессильны. Большой дозиметр сгорел сразу после включения – «обычное дело». Принесли другой, он зашкалил – «чушь!». «Как можно получить такие цифры от воды из взорванного бака? – Никак. – Тогда какого хрена вы несете? – Там на земле лежит графит, кусками… – Вы не видели графита. – Видел! – Не видели. Не видели! Потому что его там нет!!! Я сам пойду на крышу блока, оттуда хорошо видно здание четвертого реактора, и все увижу собственными…» – не договорив, Дятлов блюет, его уносят. На крышу блока отправляют главного инженера. Под конвоем. Это он принес дурную весть – вот пусть и проверит ее на себе. Дальше все повторяется на уровне ЦК и правительства.

Абсурд не вытекает из незнания, абсурд – в самой основе системы, которую западный мир силится понять. И фильм прежде всего об этом. Носитель правды Валерий Легасов противопоставляет справедливый и разумный мир Чернобылю, в котором «не было ничего разумного; а было – во всем, даже в хорошем – безумие». Вся Россия – это Чернобыль. Выработанные миллионами лет природные механизмы, равно как и новейшие достижения цивилизации – тут одинаково не работают; накопленные ценности всякий раз обесценены.

Бессмыслен героический труд пожарных; бессмысленно водружение флага над трубой энергоблока (в знак победы над зверем), поскольку цена этого действия – еще две бесценные никому не нужные жизни. Символ не может бежать впереди целесообразности, а тут – может. И водка, которую здесь хлещут ВО СПАСЕНИЕ, называется «Галерная» (все верно, самообман – наши фирменные «русские галеры»). И шахтеры при рытье котлована обнажаются полностью: в морге одежка без надобности.

Роль главного «русского медведя» в фильме досталась министру энергетики, зампреду Совета Министров СССР, Борису Щербине (его играет любимый актер Триера, швед Стеллан Скарсгорд). Малообразованный и взбалмошный, жестокий и ранимый, он воплощает тот русский характер, который долгие годы был жупелом для Запада, которого и сейчас опасаются во всем мире за алогичность и непредсказуемость. После того как Легасов под страхом быть выброшенным из вертолета рассказывает Щербине принцип работы ядерного реактора, министр заявляет: «Теперь я знаю, как работает реактор. Вы мне не нужны». И зритель ждет: вот теперь Легасова точно выбросят из вертолета.

Однако именно Щербине принадлежит главная формула, прозвучавшая в разговоре с Ульяной Хомюк (о грядущем выступлении Легасова перед международным сообществом в Вене) и лежащая в основе всех наших национальных комплексов: «Вы предлагаете ему унизить нацию, которая одержима тем, чтобы не быть униженной».

Да, это не про то, что случилось с нами треть века назад. Это про сегодня.

Константин Комаров

О сомнительных претензиях на духовидчество и надрывных рыданьицах актера Антона Шагина

Не хочется повторять заезженные истины, но ведь банальность – это мудрость, просто стершаяся от частого употребления. И кажется, именно о вещах проходных (и в силу этого – преступно игнорируемых) сегодня следует напоминать чаще, чем о сложных и тонких неочевидностях. Один из таких этических штампов сводится к следующему: то, что человек делает, он должен делать по возможности хорошо и находиться, таким образом, на своем месте, развивая себя и двигая вперед свое дело, свое ремесло. Это относится к любой профессии, но в сфере профессий творческих этот вопрос стоит особенно остро. А применительно к поэзии – прямо-таки с бритвенной остротой.

Вот известный драматург и режиссер Николай Коляда, рекламируя поэтическое выступление в своем театре известного актера Антона Шагина, пишет: «Антон Шагин – изумительный поэт». «Изумительность» стихов Шагина можно оценить, зайдя на его личный сайт. Берем пару строф наугад:

Птичьи свадебные песнопенья

оголтело летящие с юга.

Нараспашку открытые двери

на порог распростертого луга.

Льется солнечный свет легко

и чернильного вальса строка.

Вновь бежит как с плиты молоко

полноводная жизни река.

Подобную примитивную натурфилософию, псевдоумиление, сомнительные претензии на духовидчество, елейные восторги (равно как и надрывные рыданьица) – находим практически в каждом тексте. Семь лет назад в программе «Вслух» Ольга Седакова (чей авторитет в области художественной словесности, думаю, неоспорим), презрев толерантность (свойственную в целом высказываниям мэтров о молодых поэтах, звучавшим в этой программе), жестко, но справедливо припечатала и сильно ошеломила привыкшего к априорной популярности Шагина: «Сказать мне об этих стихах нечего, потому что к поэзии они отношения не имеют». Судя по всему, за прошедшее время приблизились они к поэзии не сильно.

При этом Шагин – талантливый актер. Многим запомнилась роль Мэлса в «Стилягах» или менее известная, но, на мой взгляд, более сильная роль в фильме Александра Миндадзе «В субботу», посвященном чернобыльской трагедии. Спектаклей с участием Шагина я не смотрел, но не исключаю, что они могли бы мне понравиться. Наверное, это связано с тем, что к своей основной работе он относится с соответствующей отдачей и выкладкой и законы театрального искусства не игнорирует. Поэзия же здесь как будто сбоку припеку. По крайней мере, так видится со стороны.

Похожая история происходит с неплохим актером Александром Петровым, выпустившим убойным для поэтической книги тиражом сборник убойной графомании. Об этом в нашей рубрике в прошлом году уже писала Евгения Коробкова [209], не буду повторяться.

Как к этому относиться? Гнев, сарказм, разочарование, прискорбие – целый спектр эмоций. Трудно спокойно смотреть, как талантливые люди дискредитируют свой талант, выставляя напоказ свою очевидную бездарность в другом роде творчества. Невооруженным глазом видно, что стихописание для них – не более чем хобби, а поэзия подобного не прощает. Очень жаль, что пример большого актера Валентина Гафта, зачем-то пробавлявшегося откровенно слабыми лирическими миниатюрами и дружескими эпиграммками (с которых, впрочем, и спрос другой, нежели с лирики, претендующей на вскапывание онтологического чернозема), никого ничему не научил. Искренне жаль. Стихи нельзя «пописывать», их можно только писать. В случае Шагина, Петрова и иже с ними мы имеем дело именно с пописыванием, что бы они и их аудитория (которую жаль отдельно) сами себе ни думали. При этом оба в интервью в один голос пережевывают старую жвачку: мы, мол, не поэты, но нам периодически необходимо самовыразиться именно таким образом, и иначе никак. Ну, привет. Скажу пафосно, но честно: не надо гадить на поле, которое иные поливают кровью. Не надо засорять ноосферу, она и так страшно загажена.

Все более убеждаюсь: одна из главных причин того, что у нас «все не так, как надо», заключается в том, что люди элементарно занимаются не своим делом. Прошу понять правильно: я далек от желания разрешать или запрещать кому-то писать стихи. Как средство аутотерапии зарифмовывание нехитрых эмоций доступно каждому. Я не «властитель дум», чтобы, как Дмитрий Кузьмин в свое время, заявлять: «Поэтом будет тот, кого я поэтом назначу». Помнится, многие тогда справедливо посмеялись над таким громогласием. Однако человек, всерьез вступающий на эту тропу, должен иметь перед собой планку профессионализма – по крайней мере, не ниже, чем та, с которой он подходит к своей основной профессии. Иначе результат не просто выглядит жалко и убого, но и попросту социально опасен, ибо медийные личности волей-неволей задают некие стандарты вкуса, на которые могут ориентироваться неокрепшие умы, процесс набирает инерцию, и культурное искажение становится необратимым. Таким образом, поборники духа и разных мастей «самовыразители» приходят к результатам прямо противоположным своим благородным задачам – исключительно из-за того, что относятся к поэзии наплевательски, игнорируя ее нелинейные законы и сложное внутреннее устройство.

Когда я писал этот текст, мне во «ВКонтакте» на глаза попался пост моего друга, поэта Алексея Котельникова, где он произносит крайне правильные слова о противостоянии высокого артистизма, подразумевающего подлинный пушкинский, протеический дар перевоплощения во все, к чему прикасаешься, и низкого лицедейского актерства. Этими словами и закончу: «На фига говорить о непредъявленном. Во-первых, это терапия упрека. Во-вторых, это лучше, чем то, на что иногда натыкаюсь в Сети: железная уверенность людей в том, что ими музицируемое и сочиняемое является-таки творчеством… Но как только ты созреваешь, тебя халтура перестает касаться. Вспоминается Папанов – уже поздний: от жалобы на некомпетентного партнера до сочувствия ему, вплоть до нонсенса: ну не умеет он иначе. Истерзанный: до него одна Раневская, мне мерещится, так изнемогала. Вспоминается Гердт, один раз сорвавшийся и в лоб противопоставивший Пушкина и Лерму[210] пляшущим сорокалетним мальчикам-суперстар».

Алексей Саломатин

Об инерции восприятия и проблеме «прочтения поэзии» на фоне нового кино Тарантино

Смотреть новый фильм Тарантино в зале, полном хипстеров обоих полов, – впечатление сколь неизгладимое, столь и поучительное. Обставшая темнота, похрустывая безглютеновым попкорном, то и дело разражалась смехом в самых неподходящих местах или глубокомысленно комментировала происходящее: «Офигееееть! Это же… это же… я про него читал, он на самом деле был, у него еще своя секта… блиин».

Впрочем, беглое знакомство с откликами кинокритиков показывает, что и профессиональное сообщество рецензентов самый взрослый фильм голливудского хулигана застал врасплох. Словно соревнуясь в том, кто отыщет больше аллюзий на метр пленки, все твердят о смене кинематографических вех и ностальгии по Золотому Веку Голливуда. Хотя, казалось бы, более безоговорочный приговор Фабрике Грез представить трудно, а бескомпромиссный сарказм фильма оставляет далеко позади «Бартона Финка» и «Цезаря» братьев Коэн, которым (вкупе с Вуди Алленом) Тарантино как будто уступает свое режиссерское кресло едва не до финальной сцены.

А ведь фильм только что не дидактичен.

Закрадывается настойчивое подозрение, что никому просто в голову не пришло искать горькую пилюлю в легкомысленном антураже ностальгической комедии.

Еще меньше повезло «Запрещенному приему» Зака Снайдера, провалившемуся в прокате и не охаянному только ленивым. За нарочито китчевыми декорациями кислотного комикса не разглядели историю о неоднозначности внутреннего выбора и попытке сохранить (предварительно найдя) себя, да и просто – один из самых замысловато исполненных фильмов уходящего десятилетия.

Пятьдесят без малого лет по ведомству развлекательного кино проходит (и чудовищный ремейк – тому доказательство) «Плетеный человек» Робина Харди, мрачная притча об иллюзорности понимания, упакованная в форму залихватского постмодернистского карнавала, в котором совсем по-борхесовски выворачиваются наизнанку каноны жанра и освященные традицией модели поведения героев, а безукоризненно правильный выбор ведет к неотвратимому проигрышу.

А сколько лет понадобилось, чтобы к фильмам Альфреда Хичкока перестали относиться с пренебрежением?..

Кажется, режиссер, рискнувший обратиться к языку жанрового кино, почти наверняка обречен на не(до)понимание: массовая аудитория с радостью примет все за чистую монету, а высоколобая критика вдумчивому анализу предпочтет глубокомысленный трактат по мотивам какого-нибудь трудноусвояемого артхауса.

Подобную картину не первый год можно наблюдать и в мире поэзии. В чести нынче нарочитая, скажем, прогрессивность поэтики. Автор, формально остающийся в рамках поэтики традиционалистской, давно официально оставленной в забаву эпигонам и дилетантам, будет в большинстве случаев прочитан крайне поверхностно, если не проигнорирован вовсе.

Проблема не сводится к противостоянию литературных коалиций, более или менее активно продвигающих собственных кандидатов. Для того чтобы понять, что дело не столько в тактике, сколько в оптике, достаточно обратиться к безусловным величинам, почитаемым во всех лагерях.

Кажется, сейчас уже никто не будет спорить, что Мандельштам и Ходасевич – два полюса русской поэзии первой половины XX века, однако если редкий месяц обходится без появления пространной статьи, а то и книги о первом, то обстоятельных высказываний о втором приходится ждать несоизмеримо дольше, «An Approach to Khodasevich» не маячит даже в отдаленной перспективе, а многие хрестоматийные стихотворения до сих пор не получили внятного комментария… Ситуация складывается поистине парадоксальная: статус Ходасевича, казалось бы, неоспорим, но при этом мысль о том, что в стихах его, в которых на первый взгляд все понятно, все на русском языке, смыслы находятся в не менее сложных отношениях, чем, допустим, в «Стихах о неизвестном солдате», многим до сих пор кажется удивительной.

Внешне более простые произведения требуют от воспринимающей стороны куда большей концентрации и больших усилий. И дело не только в преодолении инерции восприятия. Произведение, не имеющее отличительных знаков, заверяющих его принадлежность высокой культуре, требует от читателя или зрителя сделать выбор самостоятельно, и подворачивающийся под руку принцип формальной аналогии способен тут сыграть злую шутку.

И не в том беда, что ожидание всенепременнейшей нетрадиционности открывает дорогу многочисленным имитаторам от искусства, старательно воспроизводящим условно авангардные практики (эти со временем благополучно отсеются), а в том, что целый пласт культуры остается невостребованным, будучи обнесен глухой стеной «А что в этом такого-то?».

Вот такое кино.

Сергей Чередниченко

О фильме «История одного назначения», о несоразмерности наказания содеянному и о том, почему это про нас

В сентябре 2018 года вышел в прокат фильм А. Смирновой «История одного назначения». Над сценарием работали П. Басинский, А. Пармас, А. Смирнова. Фильм основан на реальных событиях лета 1866 года, произошедших в пехотном полку в Тульской губернии: пьяный писарь Шабунин оскорбил («морда поляцкая») и ударил ротного командира капитана Яцевича, писаря судила офицерская тройка военно-полевого суда, на заседании в качестве адвоката выступил граф Л. Н. Толстой, писаря по закону приговорили к расстрелу, могила «мученика» стала местом почитания у крестьян и поэтому была срыта военными.

Если бы в это дело не вмешался Толстой, о рядовом Василии Шабунине сейчас едва ли кто-нибудь помнил. В советское время о нем говорили как о типичной жертве «царского режима». В книге П. Басинского «Святой против Льва» история Шабунина занимает четыре страницы.

Да и то рассказана она между делом, в ряду других эпизодов, иллюстрирующих становление толстовского отвращения к насилию. Сам Басинский в каком-то интервью говорил, что этот случай адвокатской практики Толстого можно было и не включать в книгу.

Но вдруг оказалось, что мелкое по меркам воинской истории происшествие приобретает значение именно в дне сегодняшнем. В верхнем смысловом слое фильма Смирновой это значение социально-политическое – очевидны намеки на современных жертв «кровавого» теперь уже «путинского режима». Все, кого преследуют за лайки и репосты, одиночные пикеты и белые ленточки, участницы группы «Pussy Riot», которым, по выражению президента, «суд залепил двушечку», историк Ю. Дмитриев, режиссер К. Серебренников, журналист И. Голунов – все они Василии Шабунины 2010-х годов. Общее место этих уголовных дел – несоразмерность наказания содеянному.

«Не могут же они его казнить за пощечину!» – восклицает Софья Андреевна, когда узнает о готовящемся суде. Лев Николаевич отвечает с мукой: «Соня, ты понимаешь, что это закон!» Софья Андреевна: «Ну так значит, дикий закон, дурацкий!» Именно поэтому только на исходе 2010-х годов, которые – это ясно уже сейчас – войдут в историю России как время диких дурацких законов и беззаконного произвола, должен был появиться фильм с таким сюжетом. Кстати, в одном интервью Смирнова призналась, после ареста Серебренникова она решила не брать деньги на фильм у Минкультуры; благо спонсоры нашлись – А. Чубайс и Р. Абрамович.

Однако фильм Смирновой устроен так, что в нем социально-политическое высказывание лежит на поверхности и события служат для создания нескольких сложных психологических линий, в которых рождается «диалектика души» каждого персонажа.

Скажем, Шабунин – кто он? Бастард, мечтающий о том, что вдруг объявится его вымышленный высокородный отец и заступится за него, неряха, неумеха (опрокинул кастрюлю щей), почти что идиот. И в то же время – мученик, которому набожные крестьяне несут в темницу дары, религиозный мечтатель, замышляющий бежать к молоканам, где нет ни командиров, ни попов.

Молодой поручик Григорий Колокольцев – персонаж, вокруг которого закручиваются все сюжетные линии, это его назначение в полк послужило толчком сюжету. Либеральные кино- и литкритики трактуют этот образ как авторский приговор любым либеральным мечтаниям. Ведь приезжает московский генеральский сынок в расположение войск с намерениями обучать солдат грамоте и проводить военную реформу, а заканчивает тем, что командует вытаптыванием могилы Шабунина, которого сам же и погубил, и бесконечной муштрой: «На-асоктя-ануть!» Но мотивом поступков молодого Колокольцева служат прежде всего отношениями с отцом. Важно, что накануне заседания суда, на котором поручик должен сделать роковой для себя выбор, он получает письмо с фотографией отца, а на ее обороте надпись: «Как ты?» – максимальное выражение генеральской нежности к сыну. Генерал Колокольцев – человек долга. И сын хочет приблизиться к этому идеалу. Так рождается его внутренний конфликт.

Есть в фильме и семейно-любовная линия: история скандально расторгнутой помолвки сестры Софьи Андреевны Татьяны Берс (в замужестве Кузминской) с братом Толстого Сергеем Николаевичем, прижившим троих детей в невенчанном браке с цыганкой.

В общем, русская жизнь в фильме полна всяческих пошлостей и уродств. Пожалуй, апогеем этого мрачного сонма явилась произнесенная на суде речь обвинителя, наполненная опять же вполне современной охранительской параноидальностью: «Сегодняшнее положение России, окруженной агрессивными врагами извне и поражаемой врагами внутренними, умышляющими против престола, заставляет видеть в преступлении рядового Шабунина зловещее начало неповиновения войска». Знал бы этот защитник престола, желающий преподать урок солдатам, какое неповиновение войска узнает Россия в годы Первой мировой войны.

Один положительный образ в фильме есть – помещик, семьянин, гражданин и писатель Л. Н. Толстой (в замечательном исполнении актера Е. Харитонова). Каждый поступок Толстого продиктован стремлением к благу ближнего. Он верит в общественный и хозяйственный прогресс. Учреждает школу для крестьянских детей и восхищается их мышлением. Приобретает свиней «японской породы» и намеревается импортировать из Аргентины для удобрения почвы помет питающихся морской рыбой птиц. «Свиньи из Японии, говно из Аргентины!» – ворчит его управляющий. Толстой – любящий и заботливый муж. Когда Софья Андреевна за обедом упрекает его в том, что он ее разлюбил, он изящно ее в этом разубеждает: «Непрестанно думаю о тебе!»

Толстой – писатель в каждую минуту экранного времени. Сцена на конюшне – и перед зрителем мастер остранения, рассказывающий, о чем думает лошадь, будущий автор «Холстомера». Разговор с Колокольцевым о крестьянских школах, и в нем Толстой – автор статьи «Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». А на суде выступает уже автор статьи «Не могу молчать!». Многие критики (теперь уже в основном из патриотического лагеря) дотошно уличали фильм в том, что сценарий в некоторых моментах отступает от исторической достоверности, в частности речь Толстого на суде придумана, а не взята из 37-го тома полного собрания сочинений. Но в этом как раз и состоит главное художественное достоинство фильма: Толстой изображен как бы вне хронологии, времена его жизни преобразованы в художественное время фильма. А поборникам исторической достоверности, обличающим Басинского и Смирнову в искажении биографии классика, стоит прочесть его автокомментарий «Несколько слов по поводу книги „Война и мир“».

Но не слишком ли идеальным и приторным получился этот образ? Куда дели Толстого – картежника, развратника, гневливого антиклерикала, хулителя шекспировского театра страстей? И где – Толстой, перепуганный сознанием своей смертности? Может быть, в этой бесподобной идеализации сказалась еще одна важная, но пока не вполне осознанная черта нашего времени – запрос на писателя-гражданина, защитника угнетенных, бросающего в лицо ожесточенности современного общества напоминание о милосердии как высшей добродетели.

Кажется, что А. Смирнова создала этого идеального героя, словно в назидание всем современным русским писателям. Ведь по сути Толстой в фильме повторяет пушкинскую формулу: «…и милость к падшим призывал». А сейчас в российском культурно-информационном пространстве напоминание о милосердии и смягчении нравов звучит почти так же нелепо, как для управляющего толстовским имением распоряжение чудака-барина о закупке богатого полезным для почвы фосфором помета аргентинских птиц.

Фильм А. Смирновой «История одного назначения» имеет огромный педагогический потенциал: его нужно показывать подросткам и юношеству, обсуждать со старшеклассниками и студентами. Он глубоко затронет всех, в ком есть «чистота нравственного чувства» и еще не выработались навыки житейского конформизма.

Алексей Саломатин

О «Паразитах» и этническом коде

Священные баталии вослед присуждению очередного «Оскара», кажется, отгремели и выветрились даже из мемов. А осадочек, как говорится, и ныне там.

Речь пойдет о «Паразитах».

Не вдаваясь в разговоры о пресловутом либеральном лобби, во имя светоносных идей мультикультурализма обнесшем основного претендента заслуженной статуэткой, задумаемся: а так ли уж корейский фильм, кто бы и с какой целью его ни продвигал, вписывается в либеральную повестку?

Жуликоватое, но очень обаятельное семейство всеми неправдами стремится застолбить себе теплое местечко в прислуге у местных богачей, социальный лифт движется прямо пропорционально окну Овертона, а камень, который герои в первом акте символически закладывают в основание башни своего несостоявшегося благополучия, кажется, и вовсе ведет родословную от Каинова булыжника. Разумеется, кровавый гиньоль в финале не заставит себя ждать.

Вот только дом богачей очень уж на западный манер, нервическая мать пересыпает речь английскими словечками не хуже российского подростка 90-х, малолетний сынишка играет в индейцев, а глава семейства пребывает в уверенности, что американское = лучшее…

Издевательская пародия на западное (а не восточное) общество в фильме, исполненном аллюзий на европейскую (а не азиатскую) культуру и историю, смакуется в каждом кадре. А если держать в уме, что киношные хозяева жизни искренне переняли (в меру разумения) американский модус вивенди, в то время как пронырливые униженные и оскорбленные лишь старательно разыгрывают его ради достижения цели, все получается куда забористее нарочитого употребления слова nigger…

Думаю, если американцы по прошествии времени решат, как это у них принято, сделать адаптированный к местным реалиям ремейк, они будут сильно удивлены вопиющей политнекорректностью получившегося результата.

А пока благородные критики и благодарные зрители ищут мультикультурализм там, где простыни на этот счет не смяты, и проявляют себя, сами того не желая, отъявленными европоцентристами.

Это в традиции именно европоцентризма – рассматривать любое инокультурное высказывание исключительно как занятный этнический артефакт, этим и интересный. То, что носители инокультурного сознания пребывают в неких изолированных мирах, существующих по своим законам, и едва ли могут высказываться по поводам, актуальным для нас, представляется большинству некой аксиомой. Такая дипломатическая несоприкосновенность.

На самом деле нет.

«Не в один глядим Коран, плетем и вирши по улусу», – развивая Державина, писал в 1814 году казанский поэт Николай Ибрагимов, автор пошедшей в народ максимы «с милым рай и в шалаше».

Национальные традиции уже давно и продуктивно впитывают традицию европейскую, переосмысляя ее на свой лад (и те же «Паразиты» служат тому наглядным доказательством). Стоит непредвзято присмотреться к современной литературе народов России, и можно обнаружить, к примеру, стихотворение татарского автора, остроумно инвертирующее классический текст Кавафиса, – в нем новые варвары с тщетной надеждой ожидают прибытия канонизированного носителя и хранителя высокой культуры. Или стихотворение автора якутского, не только причудливо объединяющее исконные формы и формулы якутской поэзии с залихватским постмодернизмом в духе Пелевина, но и насыщенное аллюзиями на Аполлинера.

Вот только большинство предпочитает не видеть за национальным колоритом наднациональных универсалий.

Неудивительно, что в подобной ситуации этнический код оборачивается этническим шифром, который, говори автор хоть с распоследней прямотой, часто оказывается не по зубам аудитории.

Сергей Чередниченко

О «Годе культуры» и «Домашнем аресте», двух новых сериалах, или о литературе-кино-жизни

В 2019 году в проекте «Легкая кавалерия» я буду писать о давно интересующей меня теме: литература-кино-жизнь. А именно о тех смысловых связях, которые по воле авторов или спонтанно возникают между отечественной литературой XIX – ХXI веков, современным российским кинематографом и нашей текущей жизнью. Мне представляется, что в этом смысловом поле найдутся какие-то ключи для понимания того, кто мы есть и куда ж нам плыть.

В конце 2018 года вышли два сериала производства «Comedy Club Production»: «Год культуры» (в роли опального чиновника Министерства образования Виктора Михайловича Сычева Федор Бондарчук) и «Домашний арест» (в роли мэра-взяточника Аркадия Борисовича Аникеева Павел Деревянко). В этих двух сериалах много общего.

Общая и вечная тема, определяемая карамзинским афоризмом: «Как дела в России? – Воруют». Первая сцена «Года культуры»: ВВП с видом великого государственного мужа вещает на «Прямой линии»: «Вообще, коррупция есть везде… не скрою, что у нас особенно бытовая коррупция носит запредельный характер». А в это время четыре коррупционера смотрят по телевизору выступление «папы» и поднимают тост за то, что «если срок, то в Думе, а если зона, то офшорная».

В этих сериалах варианты одного сюжета: чиновник в наказание за то, что перестал делиться с вышестоящими в коррупционной табели о рангах, лишается власти, денег, связей, карьера рушится – вышестоящие отправляют его в ад обычной российской провинциальной жизни. Герой Бондарчука разжалован самим ВВП после «Прямой линии» и сослан работать заведующим кафедрой русской литературы в город Верхнеямск с заведомо невыполнимой задачей вывести провинциальный вуз на уровень мировых рейтингов. Мэр Синеозерска арестован за взятку в ходе операции ФСБ «Золотой ярд» и отправлен под домашний арест по месту прописки – в коммуналку, где прошло его детство под опекой злобной бабки. Показательная сцена, когда в первую ночь после ареста в давно опустевшей пропыленной комнате Аникеев в пьяном бреду произносит монолог: «Ненавижу тебя, кресло! Стол, я тебя ненавижу! Шкаф, а тебя я вообще презираю!» И тут появляется призрак его бабки, которая объясняет ему: «Ты сейчас в аду, миленький. И знаешь почему? Потому что ты ублюдок – ты даже воровать нормально не умеешь!»

Николай Васильевич Гоголь описал русскую жизнь на два века вперед. Из этих сериалов мы вряд ли узнаем что-то принципиально новое о чиновничьем аппарате нашей матушки-Руси. Но сериалы дают два любопытных варианта развития судьбы главных героев.

Сычев и Аникеев – это Чичиковы нашего времени. Умные, волевые, деловитые, целеустремленные, они успешно встроились в коррупционную вертикаль. И кажется, что единственная цель жизни для них – бесконечное обогащение.

На заставке «Домашнего ареста» звучит подходящая песня: «Сколько денег нужно, чтобы стать счастливым? Сколько денег нужно тебе?» Осталось ли в этих героях что-то человеческое, что-то по-гоголевски «живое» в их душах?

Оба героя, как это принято в русской классике, проходят испытание любовью. Примечательно, что главные героини сериалов – вузовские преподавательницы истории и филологии, идеалистки не от мира сего. Видимо, этот женский типаж в глазах массового зрителя сейчас шаблонно комичен. Притом образы героинь отягощены узнаваемыми чертами женщин такого социального положения: Белозерова из «Года культуры» всю себя отдает родному вузу, поэтому у нее «ни котенка, ни ребенка», а Былинкина из «Домашнего ареста» – мать-одиночка, состоящая в интимной связи с начальником. Если сравнить их с героинями литературы XIX века, то ближе всего окажется, как ни странно, образ Сони Мармеладовой. Да, у Белозеровой и Былинкиной другой род занятий, другая социальная среда, но та же психология идеалисток-истеричек, та же функция по отношению к главному герою – спасение.

Вот с такими женщинами сталкиваются неудачливые коррупционеры, оказавшись, по выражению Сычева, «на самом днище, среди интеллигентов». И женщины, как положено, стараются их спасти, но получается это только в одном случае.

В «Годе культуры» Сычев теряет коррупционные сбережения, и это сразу делает его лучше. В финале он отказывается от пяти миллионов рублей, полученных в результате шантажа губернатора, чтобы продемонстрировать Белозеровой, что встал на путь исправления. И даже когда вечером накануне губернаторских выборов обнаруживается фальсификация фальсификации, Сычев поддерживает предложение Белозеровой провести честные выборы. Но когда он снова оказывается у власти, то единственное его желание – сбежать из этого ада обратно в свою роскошную квартирку с окнами на Москву-реку и Кремль. Он зовет с собой и Белозерову, используя убедительнейший аргумент: «Не вечно же в этой перди жить!» В последних кадрах зло в лице вышестоящего чиновника Ивана Андреевича вроде бы наказано, а Сычев возвращен в столицу, но спасения героя не случилось, идеалисты проиграли.

А вот финал «Домашнего ареста» оптимистичнее, хотя и с элементом трагического. Лишившись коррупционных «сорока лямов» долларов, Аникеев предлагает ФСБ красивую многоходовочку и сдает всю региональную верхушку, в результате чего спецоперация меняет название на «Два золотых ярда». «Денег вроде бы больше, а звучит хуже!» – говорит с улыбкой, глядя на пачки долларов и слитки золота, которые теперь перешли в руки высшего звена коррупционной вертикали, генерал ФСБ Круглов (его играет Гоша Куценко). Аникеев же за праздничным столом в компании соседей по коммуналке, ставших друзьями, произносит важную фразу: «Почему-то именно с вами я чувствую себя счастливым. Даже без денег».

Кажется, это последние его слова. В этот момент, ворвавшись в коммуналку, в него стреляет бывший помощник. Следующие кадры: похороны, но не Аникеева, а помощника, и утопическое правление победившего на мэрских выборах народного кандидата. Что это – телесериальный дешевый хеппи-энд или метафоричное изображение рая, в который попадает оказавшаяся живой душа Чичикова-Аникеева? Однозначно ответить нельзя. Но будем верить, что замысел Гоголя привести Чичикова к спасению воплотился хотя бы в таком варианте.

Если уж зашла речь о мечтах, то нельзя не вспомнить странно сбывшуюся мечту другого персонажа «Мертвых душ» – Манилова: «Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг… чрез пруд выстроить каменный мост…» Все-таки что-то меняется в России за два века! Каменный мост мы построили, да не через какой-то там пруд, а через целый Керченский пролив. Впрочем, действительно ли тот мост – осуществленная мечта Манилова о всеобщем немного приторном благоденствии или только очередной дикий каприз Ноздрева, – об этом судить пока рано. Продолжение следует, и оказывается, что жить на свете не так уж скучно, господа.

Примечания

1

«Вопросов литературы». (Прим. ред.)

2

Электронная книга. (Прим. ред.)

3

Judith Butler. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. NY.: Routledge, 1990.

4

П. Басинский. Онегин – добрый мой приятель // Российская газета. 2019. 10 марта. № 52 (7810).

5

Здесь и далее цитаты представляют собой комментарии специалистов и исследователей, взятые автором для статьи. (Прим. ред.)

6

Чтение современного школьника: программное, свободное, проблемное. М.: Совпадение, 2016.

7

Е. Ш. «Верхней границы нет»: как зарабатывать на книгах // Ridero. 2019. 21 августа. URL: https://ridero.ru/blog/?p=3736.

8

Это просто бизнес: что этично и не очень в издательском деле // Прочтение. 2020. 10 июня. URL: https://prochtenie.org/ texts/30227.

9

URL: https://www.youtube.com/watch?v=JyhVzUYqzwo&fea ture=youtu.be.

10

Литературные мастерские Creative Writing School. (Прим. ред.)

11

А. Мелихов. Фабрика фальшивого золота // Иностранная литература. 2008. № 12.

12

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 2.

13

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 2.

14

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 1.

15

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 1.

16

В. Топоров. Фантаст родился // Жесткая ротация. СПб.: Пальмира – М.: Книга по требованию, 2018. С. 372.

17

Е. И. Зейферт. Стереоскопичность картины мира Чингиза Айтматова в контексте идей Льва Толстого // Л. Н. Толстой: Истоки и вехи творческого пути. Казань: Издательство Казанского университета, 2018. С. 128.

18

Е. Коробкова, В. Левенталь. «Наш литературный процесс напоминает пресный супчик в городской больничке. Невкусно, пресно, без перца и без соли» // Комсомольская правда. 2019. 25 февраля. URL: https://www.spb.kp.ru/daily/26946.5/3997927/.

19

Отзывы читателей на «ЛитРес».

20

Е. Шубина. Как Елена Шубина стала издавать главные русские книги современности // Собака. 2017. 26 апреля. URL: http:// www.sobaka.ru/entertainment/books/57140.

21

URL: https://ast.ru/redactions/redaktsiya-eleny-shubinoy/.

22

А. Мягков. «Собачий лес» Александра Гоноровского: дети против памяти // Год литературы. 2019. 12 ноября.

23

Легкая кавалерия. (Прим. ред.)

24

Е. Коробкова. «Немного дерьма не помешает» // Новая Юность. 2018. № 3.

25

В. Галкина. Театр литературы. Названы имена лауреатов «Большой книги»—2019 // Литературная газета. 2019. 18 декабря.

26

См. текст О. Кудрина выше.

27

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 6.

28

Детский дом для детей-инвалидов, в котором содержатся дети от 4 до 18 лет.

29

Психоневрологический интернат для недееспособных пациентов от 18 лет, среди которых большую часть составляют выпускники ДДИ.

30

Кроме критика Анны Наринской, охарактеризовавшей его как «важнейшее человеческое, этическое и литературное высказывание», – но никто из коллег ее не поддержал.

31

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 4.

32

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 4.

33

Ирина Роднянская о литературных впечатлениях 2017 года на литературном портале «Textura.club». URL: http://textura. club/rodnjanskaja-itogi-2017/?fbclid=IwAR2sdkp8gDpg-qcapW HUEdr62R6EyJPPeLaTDfp9ieFBconl27zWytamsGI.

34

Esquire. 2019. Август.

35

Г. Юзефович. Литературе сегодня непросто // Esquire. 2019. Август. С. 16.

36

Там же.

37

Г. Юзефович о Марии Галиной // Esquire. 2019. Август. С. 18.

38

Г. Юзефович. Литературе сегодня непросто // Esquire. 2019. Август. С. 16.

39

Там же.

40

Там же. С. 16.

41

Там же.

42

Там же.

43

См. стр. 395.

44

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 5.

45

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 1.

46

Евгений Горон на своей странице в «Фейсбуке». 2019. 6 октября.

47

К. Корчагин. Движение к самому внутреннему из тел // Новый мир. 2018. № 3.

48

Там же.

49

Там же.

50

Там же.

51

Там же.

52

С. Чупринин. На круги своя, или Утраченные иллюзии. Девять с половиной тезисов // Знамя. 2017. № 2.

53

Г. Русаков. Сроки. М.: Воймега, 2018.

54

В. Ганин. Что там с нефтью, говоришь, любая // Премия Аркадия Драгомощенко. URL: https://atd-premia. ru/2019/07/31/vlad-gagin-2019/.

55

М. Гаспаров. Филология как нравственность // М. Гаспаров. Записи и выписки. М.: НЛО, 2001. С. 100.

56

Отзыв И. Кукулина // Новая литературная карта России. 2009. 21 апреля. URL: http://www.litkarta.ru/studio/review/ poltora2009/view_print

57

URL: https://www.youtube.com/watch?v=5RgdzAHwvvE.

58

Пунктуация и орфография автора сохранены. (Прим. ред.)

59

Л. Горалик. Частные лица: Биографии поэтов, рассказанные ими самими. М.: Новое издательство, 2013. С. 81—133.

60

Премия Аркадия Драгомощенко. URL: http://atd-premia.ru/.

61

А. Драгомощенко. Колесо дома / А. Драгомощенко. Избранные эссе из книги «Пыль» // Новая Юность. 2001. № 6.

62

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 3.

63

О. Мандельштам. О природе слова // Собр. соч. в 4 тт. Т 1. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1993–1999. С. 218.

64

Тextura.club. 2020. 7 ноября.

65

«Убить Бобрыкина. История одного убийства» (2016).

66

См. стр. 373.

67

О. Балла. Богдана Агриса / Легкая кавалерия. 2019. № 5 // Вопросы литературы. URL: https://voplit.ru/ column-post/11721.

68

См. стр. 304.

69

О. Балла. Богдана Агриса.

70

А. Тавров. Революция поэтического (еще раз об утрате креативного в поэзии) // Prosodia. 2020. № 12.

71

Вестник ВоГУ. 2019. № 3 (14).

72

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 5.

73

См. кн. Л. Чуковской. «Дневник – большое подспорье…». (Прим. ред.)

74

НЛО. 2017. № 1.

75

Н. Бесхлебная, А. Егоров, В. Павлова, А. Самойлов. «Опыт – это костыль для тех, у кого нет воображения»: еще три поэта о своих стихах // Афиша Daily. 2018. 6 августа.

76

Н. Бесхлебная, А. Черкасов, Л. Горалик, В. Перельман. «Был человек, и нету»: еще три поэта рассказывают о своих стихах // Афиша Daily. 2019. 17 апреля.

77

Н. Бесхлебная, А. Егоров, В. Павлова, А. Самойлов. «Опыт – это костыль для тех, у кого нет воображения»: еще три поэта о своих стихах.

78

Е. Михайлов, А. Орловский, Д. Воденников, А. Герасимова, А. Родионов, А. Хайтлина (Кудряшева), Е. Сергеев, С. Данилов, В. Королев, Л. Никонов, К. Аивер. Воденников, Кудряшева и Родионов – о том, зачем они пишут стихи // Афиша Daily. 2018. 13 апреля.

79

Н. Бесхлебная, А. Черкасов, Л. Горалик, В. Перельман. «Был человек, и нету»: еще три поэта рассказывают о своих стихах.

80

Н. Бесхлебная, А. Гришаев, М. Галина, О. Васякина. Из какого сора: три современных поэта комментируют свои стихи // Афиша Daily. 2018. 28 июня.

81

Н. Бесхлебная, А. Егоров, В. Павлова, А. Самойлов. «Опыт – это костыль для тех, у кого нет воображения»: еще три поэта о своих стихах.

82

Н. Бесхлебная, А. Родионов, А. Цветков, Е. Соколова. «Я просто стоял рядом и смотрел»: поэты рассказывают, как они пишут свои стихи // Афиша Daily. 2018. 13 декабря.

83

Знамя. 2012. № 2.

84

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 6.

85

Л. Виноградов, О. Седакова. Венедикт Ерофеев – человек Страстей // Правмир. 2013. 24 октября.

86

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 3.

87

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 2.

88

2018. № 8.

89

Положение о премии «Поэзия». URL: http://poetryprize.ru/ about/polozhenie-o-premii/.

90

Там же.

91

О. Дарк. Записка постороннего. «Об одной статье Дмитрия Кузьмина» // Мегалит. URL: https://www.promegalit.ru/pub- lic/8746_oleg_dark_zapiska_postoronnegoob_odnoj_state_dmitri- ja_kuzmina.html.

92

Е. Абдуллаев. Большой Филфак или «экспертное сообщество»? // Знамя. 2011. № 1.

93

Д. Кузьмин. Поколение «Дебюта» или поколение «Транслита»? // Новый мир. 2012. № 3.

94

Премия «Дебют» // Современная русская литература с Вячеславом Курицыным. URL: http://old.guelman.ru/slava/ debut/polozhenie.htm.

95

Б. Ханов, Р. Амелин, С. Оробий, Ю. Угольников, М. Ионова, В. Бородин, М. Алпатов, Ж. Декина, К. Комаров, Е. Бесчастный, В. Нацентов. Молодые авторы о литературной иерархии: pro et contra. Опрос // Textura.club. 2019. 1 сентября.

96

К. Комаров. Только затылки // Вопросы литературы. 2017. № 2.

97

Новый мир. 2018. № 11.

98

Е. Макеенко. Человек, который видел рассвет // Новый мир. 2017. № 3.

99

А. Чанцев. Бибихин: Но поэзия! // Rara Avis. 2018. 11 апреля.

100

Лонг-лист премии «Неистовый Виссарион» 2019 года.

101

Б. Кутенков. Литобзор (конец апреля – первая половина мая) // Год литературы. 2019. 15 мая.

102

Д. Воденников. Не улыбайся мне // Современная литература. 2020. 17 октября. URL: https://sovlit.ru/tpost/ yry7h7uju4-ne-ulibaisya-mne.

103

А. Павлов. Метамодернизм: критическое видение // Р. Ван ден Аккер. Метамодернизм. М.: РИПОЛ-классик, 2019. С.11.

104

См. кн. О. Уайльда «Критик как художник».

105

См. кн. О. Уайльда «Критик как художник».

106

Там же.

107

См. кн. О. Уайльда «Критик как художник».

108

В. Новиков. Художественные параметры литературно критической деятельности. Тезисы доклада. 2017. 1 февраля. URL: http://novikov.poet-premium.ru/texts/296/.

109

Н. Кузьмин Сколько стоит подвиг. Документальная повесть о писателе Юрии Домбровском // Молодая гвардия. 1993. № 10. С.35.

110

А. Комаров, Е. Федорчук (Иванова). «Литературная критика – это объяснение в любви…» // Excellent. URL: http://sarme- diaart.ru/intervyu/94-ekaterina-fedorchuk.html.

111

В. Ширяев. О человеке настроения Наринской и ее стронг опиньенз / Легкая кавалерия. 2019. № 5 // Вопросы литературы. URL: https://voplit.ru/column-post/11720.

112

А. Долин, А. Наринская. В нашем обществе совершенно нет разговора // Вести FM. 2016. 28 февраля.

113

И. Козлов, Г. Юзефович. «Бестселлер измельчал в труху»: Галина Юзефович и литература времен разрушения иерархий // Звезда. 2019. 13 февраля.

114

Там же.

115

Н. Ломыкина. Неоправданные ожидания: вышли два новых больших романа Сальникова и Рубанова // Москва24. 2019. 18 февраля.

116

В. Чепелев. Непосредственно. О поэтическом генезисе успеха романов Алексея Сальникова // Textonly. 2019. № 48.

117

Там же.

118

О. Степанянц. Петровы не то, чем они кажутся (Алексей Сальников. Петровы в гриппе и вокруг него) // Октябрь. 2018. № 4. URL: https://magazines.gorky.media/octo- ber/2018/4/petrovy-ne-to-chem-oni-kazhutsya.html#_ftn3.

119

Е. Ермолин. Петров где-то рядом // Знамя. 2018. № 4. URL: https://magazines.gorky.media/znamia/2018/4/petrov-gde-to-ryadom.html.

120

О. Брейнингер. Хлеб наш. «Мы не должны говорить человеку, что он дно, если читает Донцову» // Дружба народов. 2019. № 7.

121

Б. Ханов, Р. Амелин, С. Оробий, Ю. Угольников, М. Ионова, В. Бородин, М. Алпатов, Ж. Декина, К. Комаров, Е. Бесчастный, В. Нацентов. Молодые авторы о литературной иерархии: pro et contra. Опрос // Textura.club. 2019. 1 сентября.

122

См. текст Д. Бавильского выше.

123

См. текст Р. Сенчина выше.

124

Там же.

125

См.: Н. Чернышевский. Эстетические отношения искусства к действительности (Диссертация) // Собр. соч. в 5 тт. Т. 4. М.: Правда, 1974.

126

См.: Д. Писарев. Разрушение эстетики // Д. Писарев. Литературная критика. Л.: Художественная литература, 1981. В 3 тт. Т. 2.

127

См.: И. Кант. Критика способности суждения. М.: Искусство, 1994.

128

С. Зонтаг. Против интерпретации и другие эссе. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 24.

129

Ф. Шлегель. Эстетика. Философия. Критика. В 2 тт. М.: Искусство, 1983. Т. 1. С. 17.

130

Ап. Григорьев. Цит. по: С. Вайман, «К сердцу сердцем…» (Об «органической критике» Аполлона Григорьева) // Вопросы литературы. 1988. № 2.

131

В. Соловьев. Красота в природе // В. Соловьев. Красота как преображающая сила. М.: Рипол Классик, 2017. С. 11.

132

Там же.

133

А. Кузнецова. Развитие литературы вошло в стадию застоя // Лиterraтура. 2017. 28 июня.

134

См.: С. Чупринин. Русская литература сегодня. Жизнь по понятиям. М.: Время, 2007.

135

О. В. Соколова. От авангарда к неоавангарду: язык, субъективность, культурные переносы. М.: Культурная революция, 2019.

136

О. В. Соколова. От авангарда к неоавангарду: язык, субъективность, культурные переносы. С. 224.

137

Там же. С. 143.

138

Там же. С. 159.

139

Там же. С. 142.

140

Б. Кутенков, А. Наринская. «Онлайн убьет важнейшие особенности образования» // Учительская газета. 2020. 20 октября.

141

Н. Ломыкина. 7 главных трендов современной российской литературы: от исторического романа до магического реализма. URL: https://blog-russia.storytel.com/uznat-no- voe/7-glavnykh-trendov-sovremennoy-rossiyskoy-literatury-ot-is- toricheskogo-romana-do-magicheskogo-realiz.

142

URL: https://fantlab.ru/autor34973.

143

С. Замлелова, В. Чекунов. «Она забудется, вся эта сегодняшняя премиальщина…» // Камертон. 2020. № 133.

144

См. текст А. Жучковой выше.

145

См. стр. 79.

146

См. текст А. Жучковой выше.

147

М.: V-A-C press, Artguide Editions, 2019.

148

Там же. С. 50.

149

Там же. С. 74.

150

И. Дуардович. Вступительное слово // Новая Юность. 2018. № 1.

151

https://voplit.ru/ column-post/o-sovremennom-formate-literaturnoj-kritiki/

152

Пунктуация и орфография автора сохранены. (Прим. ред.)

153

Б. Кутенков, А. Гаврилов. «Нормальный способ существования культуры – быть в кризисе» // Лиterraтура. 2016. 19 июня.

154

Александр Гаврилов в передаче «Детские недетские вопросы» на «ITON-TV» (15 декабря 2015 года). URL: https://www.you- tube.com/watch?v=dp99Bwaw2xU.

155

И. Гулин. Что происходит с текстом? // Сигма. 2019. 12 марта.

156

Пунктуация и орфография автора сохранены. (Прим. ред.)

157

Н. Федорова, Г. Юзефович. «Сегодняшняя литературная Россия очень маленькая и провинциальная» // Реальное время. 2017. 17 сентября.

158

Дж. Свифт. Сказка бочки.

159

Там же.

160

О. Балла, Г. Юзефович. «У литературы не может быть конкурентов» // Лиterraтура. 2016. 3 июня.

161

«На столике у них маслице да фуяслице…» – А. Солженицын, «Один день Ивана Денисовича».

162

URL: https://thequestion.ru/interview/17/galina-yuzefovich.

163

Там же.

164

И. Кириенков, Г. Юзефович. «Я стараюсь держаться от писателей подальше» // Афиша Daily. 2016. 23 сентября.

165

О. Балла, Г. Юзефович. «У литературы не может быть конкурентов».

166

См. стр. 174

167

Пунктуация и орфография автора сохранены. (Прим. ред.)

168

Евгений Никитин. Избранные Fb-записи разных лет // Лиter raтура. 2015. 13 февраля.

169

Там же. С. 7—50.

170

Там же. С. 40.

171

Там же. С. 37.

172

Там же. С. 46.

173

М. Нестеренко. Про это вот все. Что не так с новой биографией Лили Брик // Горький. 2019. 14 мая.

174

А. Кузьменков. Курдючный шашлык из Лили Брик // Камертон. 2019. № 120.

175

Р. Сенчин. Четвертый кот и другие истории. Рецензия на книгу Анны Матвеевой «Спрятанные реки» // Горький. 2018. 1 ноября.

176

Там же.

177

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 3.

178

URL: https://kulturologia.ru/blogs/260419/42929/?fbclid=IwAR25Y1aZjuMnbfXcEFU01Un8W5GsPPgY9SedhItQHeIAZUhOUY5L8CWIrA.

179

Г. Иванов. Собр. соч. в 3-х тт. Т. 1. М.: Согласие, 1994. С. 495.

180

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 5.

181

В. Березин. Черновик // Rara Avis. 2018. 31 августа.

182

См. текст А. Скворцова выше.

183

Борис Пастернак на своей странице в «Фейсбуке». 2020. 17 апреля.

184

Р. Сенчин. О критике – куда она делась? / Легкая кавалерия. 2019. № 1 // Вопросы литературы. URL: https://voplit.ru/ column-post/roman-senchin/.

185

Р. Сенчин. Драма драматургии // Известия. 2019. 27 февраля.

186

Р. Сенчин. Проза в жизни // Известия. 2019. 19 апреля.

187

From Jerusalem to Jerico: A study of situational and dispositional variables in helping behavior. Reading About the Social Animal. NY.: Freeman, 1995. (Пер. с англ. Ю. Пиминовой.)

188

К. Окакура. Книга чая. Мн.: Харвест, 2002. С. 34.

189

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 5.

190

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 1.

191

См. кн.: Вересаев В. «Записи для себя». СПб.: Лениздат, 2012.

192

Чупринин С. Non fiction литература // Русская литература сегодня. Жизнь по понятиям. М.: Время, 2007. С. 367.

193

В. Пустовая, М. Алпатов. Документ vs. вымысел. Будущее литератур // Rara Avis. 2017. 19 апреля. URL: https://rara-rara. ru/menu-texts/dokument_vs_vymysel_budushchee_literatury.

194

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 1.

195

А. Эйнштейн. Письмо Морису Соловину от 1 января 1951 года // А. Эйнштейн. Собрание научных трудов в четырех томах. Т. IV. М.: Наука, 1967. С. 564.

196

Некоторые идеи Тынянова не получили развития в позднейшей филологии. Таково введенное в статье «Литературный факт» понятие «литературной личности», противопоставленное «индивидуальности литератора», «личности творца» – в том отношении, в котором эволюция и смена литературных явлений противопоставлена у него «психологическому генезису» (Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 512).

197

М. Павловец. О пяти ошибках школьного литературоведения. Видео, опубликованое в «Фейсбуке» 14 сентября 2019 года.

198

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 512.

199

Е. Коробкова, С. Шаргунов. Сделаем из журнала «Юность» русский «Нью-Йоркер». Писатель, журналист и депутат Сергей Шаргунов – о первых реформах на посту главного редактора легендарного журнала // Комсомольская правда. 2019. 6 мая.

200

С. Селедкин. Жилисто и тряско: умерший редактор назначил себе преемника через вещий сон. Известный писатель Сергей Шаргунов стал главредом литературного журнала «Юность» // Комсомольская правда. 2019. 6 мая.

201

Е. Коробкова, С. Шаргунов. Сделаем из журнала «Юность» русский «Нью-Йоркер».

202

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 4.

203

Визуальный роман (от японского бидзюару нобэру) – книга-игра с визуализированными внешними атрибутами, которые крайне статичны и представляют собой лишь приятное графическое дополнение к чтению.

204

С. Лавров. Русская доля: отечественный кинорынок в условиях конкуренции. Рекордсмены, сборы, беды // Искусство кино. 2020. 13 февраля.

205

Е. Прощин. Репертуарная политика современных российских театров в сезоне 2018–2019 годов // Палимпсест. 2019. № 2. С. 95–96.

206

А. Генис. Метемпсихоз. Сериал как загробная жизнь романа // Новая газета. 2020. 4 марта.

207

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 4.

208

Впервые опубликовано в журнале «Новая Юность». 2018. № 2.

209

См. стр. 137

210

Лермонтова. (Прим. ред.)

Content

Как мы читаем: заметки, записки, посты о современной литературе

Благодарности

От редакции «Вопросов литературы»

О книге

Автор, читатель и литература

Артем Скворцов О том, что говорят и думают о нас классики

Дмитрий Бавильский О первом поколении онлайн-читателей и актуальной словесности, проигрывающей классике

Евгений Абдуллаев Об э-книге и революции в книгоиздании

Яна Семёшкина О проблеме подросткового чтения и поколении Z – тех, кто родился после 1996 года

Алексей Сальников О современном читателе в Сети

Кирилл Молоков О пользе и вреде аудиокниг и чтеце как посреднике между писателем и читателем

Владимир Новиков Об этике и эстетике общего дела

Алексей Варламов О каналье в барашковой шапке

Шамиль Идиатуллин Про здесь и сейчас и смысл литературы

Григорий Служитель О вневременности литературы и редком ингредиенте в кухне современной прозы

Сергей Лебеденко О приеме «пугала», лжедокторе, обманутых читателях и неэтичных книгоиздателях

Ольга Славникова Об одном вопросе, которым не должен задаваться автор

Александр Мелихов О цепной реакции аристократизма

Сергей Чередниченко О трагическом треугольнике российской истории, о том, кто такой настоящий писатель-интеллигент и как им стать (дается «инструкция»)

О прозе

Евгения Коробкова О причинах народной любви к Татьяне Толстой

Андрей Пермяков О том, как собутыльник обманул Романа Сенчина

Станислав Секретов О «тык-дыках»

Елена Погорелая Об «исторической фантасмагории» как новом жанре

Анна Жучкова О повороте литературы от идеологии к личности

Ольга Балла О судьбе русского романа как способа высказывания, или о «жанре-реципиенте» и «жанре-доноре»

Роман Сенчин О двух главных качествах в литературе на примере одной книги

Андрей Волос О постоянном споре между формой и содержанием и прочтении Гузели Яхиной

Анна Жучкова О трех «этажах» литературы и загадке Гузели Яхиной

Олег Кудрин О гарантированных «классиках» «Редакции Елены Шубиной»

Роман Сенчин Об издательстве Елены Шубиной и о том, почему туда стремятся

Елена Погорелая О двух романах – «Остров Сахалин» Эдуарда Веркина и «Наверно я дурак» Анны Клепиковой

Олег Кудрин О любимце «нулевых» Гришковце, его новой книге, его творчестве и его призвании

Евгения Коробкова О «Днях Савелия» Григория Служителя

Олег Кудрин О романе Олега Ермакова, написанном с помощью Google-переводчика, о гугловско-«бандитском шике» автора

Ольга Балла О книге Линор Горалик «Все, способные дышать дыхание»

Олег Кудрин О романе Ольгерда Бахаревича «Собаки Европы»

Игорь Дуардович О России в литературном номере «Esquire»

Андрей Пермяков О попытках говорить с Богом на человеческом языке в романе Игоря Савельева

Олег Кудрин О пандемии и литературе

О поэзии

Елена Пестерева О современной поэзии в школе – вместо контрольной по математике

Глеб Шульпяков О нелюбопытстве молодых поэтов

Андрей Фамицкий О поэзии профессиональной и народной

Евгения Коробкова О сравнении Олега Чухонцева с Ах Астаховой, а также о метящем в поэты Саше Петрове

Дмитрий Воденников Об убийцах, которые читают Сэлинджера

Анна Жучкова О преемственности в современной поэзии, с которой якобы все ОК

Артем Скворцов О спорах «традиционалистов» с «новейшими»

Сергей Баталов О популярной разновидности современного верлибра

Константин Комаров Об Иване Полторацком и о практике современных «филоложных» стихотворцев

Василий Ширяев О Дмитрии Кузьмине – внуке Норы Галь

Сергей Баталов Об отсутствии поэтической личности в актуальной поэзии

Игорь Дуардович О кризисе в поэзии 2010-х – поэзия как «искусство секонд-хенд»

Сергей Баталов Об эпической поэзии

Константин Комаров О поэзии Василия Бородина и кисломолочных стихотворцах

Игорь Дуардович О сбое экспертизы профнепригодности в деле поэзии

Константин Комаров О противоположном верлибру крае Великого Графоманского Княжества – крае так называемой патриотической лирики

Елена Пестерева О прощании Наты Сучковой с прежней эстетикой

Евгения Коробкова О новом шоу на канале ТНТ «Суперстихи», о богородицыном сборе, факторе продаж и попытке уничтожить поэзию

Дмитрий Воденников О «плохих» стихах Лидии Чуковской и поступке женщины с раком четвертой стадии

Максим Алпатов О новой поэтической рубрике на портале «Афиша Daily» и разговоре о стихах с забыванием про поэзию

Евгения Коробкова О том, как мычат на рэперском русском

Дмитрий Воденников О встрече с Ольгой Седаковой и мгновенном алкоголизме

Санджар Янышев О выражении «вот это вот всё» как средстве поэзии

Дмитрий Воденников О том, как ушли и вернулись стихи

О премиях

Анна Жучкова Об институте литературных премий

Олег Кудрин О симптоматичном обилии жестокости в романах «Русского Букера – 2017»

Евгения Коробкова О непрофессиональных итогах шорт-листа «Нацбеста», глупом скандале Анны Старобинец и Аглаи Топоровой

Игорь Савельев О премии «Лицей» на фоне канувшего «Дебюта» и поколениях «молодых писателей»

Евгений Абдуллаев Об особенностях дирижирования премией «Поэзия»

Константин Комаров О том, кто может примирить Дмитрия Кузьмина с силлаботоникой

Дмитрий Бавильский О впечатлениях и мыслях после работы в жюри фантастической премии «Новые Горизонты»

Екатерина Иванова О премии для критиков «Неистовый Виссарион» и ее итогах

Евгений Абдуллаев О соотношении возрастов и поколений в связи с новой и первой премией за критику «Неистовый Виссарион»

Критики и блогеры

Константин Комаров О макаронных мушках в ушах критиков и «овощном» бессмертии поэтов

Анна Жучкова О критике – что она такое и зачем нужна

Игорь Дуардович О еще одном определении критики и нереализованной творческой концепции

Максим Алпатов О критике, которая болтает

Станислав Секретов О «войне» литературных критиков с книжными блогерами

Яна Семёшкина Об evergreen content – подкастах и правиле «трех „и“»

Дмитрий Бавильский О молодых критиках, классику не нюхавших

Роман Сенчин О разнице между ловлей блох и порождением идей в критике

Анна Жучкова О Романе Сенчине, который хочет критику идеологическую вместо эстетической

Максим Алпатов О «филологической критике», которая все чаще звучит как ругательство, и о книге Ольги Соколовой «От авангарда к неоавангарду»

Анна Жучкова О современном формате литературной критики

Игорь Дуардович О новой критике и о явлении «кавалеризма»

Василий Ширяев О короне главного литературного критика и стремлении Александра Гаврилова «пожевать текст»

Максим Алпатов О статье Игоря Гулина «Что происходит с текстом?» и мантии пророка, которую примерил критик

Василий Ширяев О разнице между «лягушками в банке» и «любви к чтению» и Галине Юзефович

Ольга Балла О критериях профессиональной полемики

Василий Ширяев О дерзости, «Кодексе критика» и сокрытии отсутствия

Михаил Гундарин О критическом высказывании, ответственности и самопознании

Роман Сенчин О лучах света для обиженных, уверенных, что наша современная литература – дерьмо

Алиса Ганиева О базаре и харассменте

Станислав Секретов О том, что жопа есть, а слова нет

Тенденции, события, практики

Сергей Чередниченко О периоде пост-пост-литературы, ожидании поколения «нео» и России, обреченной быть литературоцентричной страной

Алексей Саломатин Об убийственной наглядности форумов молодых писателей и они-же-детях от литературы

Андрей Фамицкий О литературной иерархии

Алексей Саломатин О современной литературе – царстве карго-культуры

Анна Жучкова О сарафанной критике

Артем Скворцов О ведущих авторах современной литературы

Евгений Абдуллаев Об одноразовой литературе

Игорь Дуардович Об «упадничестве» как жанре и как сюжете литературы 2010-х

Сергей Чередниченко О толстом журнале как большой и настоящей любви и остановке «Журнального зала»

Сергей Чередниченко О том, как писателю выбраться из жизни, опрокинутой в прошлое

Александр Евсюков О читателях-романтиках, которых все меньше, и нон-фикшн как браке по расчету

Ольга Балла Об актуальных литературных тенденциях

Ольга Балла О крепнущем жанре постапа

Ольга Балла О травматическом дискурсе в новейшей русской словесности

Елена Пестерева О новом явлении – литературе травмы на фоне ситуации с сестрами Хачатурян

Алексей Саломатин О вдохновении, а не терапевтическом зуде письма

Алексей Саломатин О феминитивах, лингвистике и политике

Анна Жучкова О нормальной мужской прозе

Сергей Баталов О тенденции эпоса на примере премии «Поэзия»

Игорь Савельев О назначении Шаргунова главным редактором «Юности»

Алексей Саломатин О блогерах и легитимизации дилетантизма в искусстве

Сергей Чередниченко О противостоянии вербального и визуального, о полном собрании сочинений Толстого, которое должно быть напечатано на стенах электричек

Кирилл Молоков О писателях-роботах и о том, как роман, написанный роботом, попал в шорт-лист национальной премии

Артем Скворцов О проблемах литературы в эпоху «постковида»

Кино и литература

Евгений Абдуллаев О «Довлатове» Алексея Германа-младшего и о российском кино, которое лучше смотреть без звука

Анна Жучкова О фильме «Форма воды», перепутанных гендерных ролях и нормах бытия, о новой женской прозе

Екатерина Иванова О новом американском сериале «Чернобыль» и критике очевидцев

Санджар Янышев О новом американо-британском сериале «Чернобыль»

Константин Комаров О сомнительных претензиях на духовидчество и надрывных рыданьицах актера Антона Шагина

Алексей Саломатин Об инерции восприятия и проблеме «прочтения поэзии» на фоне нового кино Тарантино

Сергей Чередниченко О фильме «История одного назначения», о несоразмерности наказания содеянному и о том, почему это про нас

Алексей Саломатин О «Паразитах» и этническом коде

Сергей Чередниченко О «Годе культуры» и «Домашнем аресте», двух новых сериалах, или о литературе-кино-жизни

Примечания