Джон Чивер

Исполинское радио

Клад

Никому, разумеется, не пришло бы в голову назвать Ральфа и Лору Уитморов авантюристами. Однако деньги, их запах, блеск, их притягательная сила и напряженное ожидание, что они вот-вот появятся, безусловно, играли огромную роль в жизни этой супружеской пары. Им всегда казалось, что еще немного, и они разбогатеют. Ральф, белокурый молодой человек с неутомимой творческой фантазией, свято верил в романтику и волшебство бизнеса. Скромная должность, которую он занимал в фирме суконщика, была для него всего лишь трамплином.

Уитморы получили добротное буржуазное воспитание, и чувство такта никогда им не изменяло. Никому не навязывали они своей дружбы и ни перед кем не заносились. Особенной красотой Лора не блистала, это была просто милая девушка из штата Висконсин. В Нью-Йорк она прибыла почти тогда же, когда туда приехал Ральф. Впрочем, прошло чуть ли не два года, прежде чем судьба свела их вместе в вестибюле какого-то здания на Пятой авеню. У Ральфа был безошибочный инстинкт, и сердце его никогда не обманывало. Едва завидев светлые волосы Лоры, ее свежие щеки и слегка надутые губы, он понял, что любит ее. Он выбежал на улицу вслед за ней. Так как она ничего не уронила, и у него не было законного предлога с ней заговорить, он стал кричать изо всех сил: «Луиза, Луиза!» Неподдельное отчаяние в его голосе заставило Лору обернуться. Он тотчас принялся просить прощения, сказал, что обознался и что она как две капли походит на девушку, которую зовут Луизой Хетчер. В вечернем январском воздухе пахло гарью, Лора была одинока и свободна от предрассудков. Она согласилась выпить с ним по коктейлю.

Были тридцатые годы, и пора ухаживания длилась недолго. Они поженились через три месяца. Лора перенесла свои вещи к Ральфу в небольшой дом на Мэдисон-авеню, где он занимал квартирку над цветочным магазином и мастерской химической чистки.

Лора нашла себе место секретаря, и их совместных заработков хватало только на то, чтобы сводить концы с концами. Тем не менее они не погрязли в тине мелочных расчетов и скопидомства. Они ходили обедать в драг-сторы[1], а дома над диваном Лора повесила хорошую репродукцию вангоговских «Подсолнухов», истратив на это часть денег, доставшихся ей после смерти родителей.

Тетушек и дядюшек, приезжавших к ним из провинции (у Ральфа тоже не было родителей), они водили обедать в «Риц»[2], а потом в театр. Лора подрубала занавески для окон и чистила Ральфу ботинки, а по воскресеньям они оба валялись в постели до двенадцати часов.

Они стояли на самом пороге благоденствия — так им казалось. Знакомые то и дело слышали от Лоры, что она не спит от волнения, потому что Ральф вот-вот должен получить прекрасное место.

Первый год после женитьбы Ральф просиживал вечера за столом, разрабатывая проект, который, по его расчетам, должен был доставить ему выгодную работу в Техасе. По не зависящим от Ральфа причинам дело это сорвалось. Годом позднее объявилась вакансия в Сиракузах, но туда назначили другого, постарше. Впрочем, между первым проектом и Сиракузами было множество проектов и планов, выгодных и верных, но но той или иной причине не осуществившихся. На третий год супружества перед Ральфом открылась совсем уж блестящая перспектива: во главе одного предприятия, такого же типа и таких же масштабов, как и то, где служил Ральф, встали новые люди и предложили ему перейти к ним. Ральф был не прочь расстаться со старым местом. Там он продвигался черепашьими шагами, и самое большее, на что он мог рассчитывать в будущем, это на жалкую, мизерную обеспеченность. Он встретился с владельцами новой фирмы. Казалось, они только и жаждут заполучить его к себе в сотрудники. Они собирались назначить его начальником целого отделения и платить вдвое больше, чем он получает сейчас. На первое время — недель семь-восемь — покуда новые владельцы не войдут в права, их намерение не подлежало огласке; тем не менее они обменялись дружеским рукопожатием, скрепили свой устный договор стаканчиком виски, и в тот же вечер Ральф повел Лору обедать в дорогой ресторан — отметить наступление новой эры.

Тут же, за столом, они решили приискать себе квартиру побольше, завести ребенка и купить подержанную машину. Они приняли удачу спокойно, ибо давно уже готовились к ней. Нью-Йорк казался им волшебным городом, где раздаются щедрые призы и награды, — одних, как, например, Ральфа, оценивают по достоинству и выдвигают на ответственную должность, другим выпадает шальная удача: судебный каприз или неожиданный поворот в делах фирмы, благодаря которому где-то на периферии открывается выгодная вакансия, или просто — с неба свалившееся наследство. После обеда Ральф и Лора пошли в Центральный парк любоваться луной, и Ральф выкурил сигару. Дома, когда Лора уже уснула, он долго сидел в одной пижаме у раскрытого окна.

Он любил этот пьянящий воздух полночного города, отданного во власть гуляк и сторожей. Его привычное ухо распознавало ночные звуки улиц — и визг автобусного тормоза, и отдаленный вой сирены, и еще какой-то знакомый и непонятный плеск, — словно где-то высоко в небе невидимый ручей вращает мельничное колесо; может быть, это было отраженное эхо всех городских звуков, вместе взятых. Сейчас, когда ему казалось, что в его жизни произошел решительный перелом, он воспринимал все эти звуки с особенной остротой.

Ему было двадцать восемь, он привык отождествлять молодость с бедностью, а теперь наступал конец и той и другой. Жизнь, с которой им предстояло распроститься, не была особенно тяжелой, и он с большим теплом вспоминал засаленную скатерть итальянского ресторанчика, где они справляли все торжественные события в своей жизни, вспоминал, как весело и лихо пробегала Лора под дождем небольшое пространство между станцией метрополитена и автобусной остановкой. Теперь это все позади. Покупка мужских рубашек по удешевленным ценам в подвалах больших магазинов, очереди за мясом, розы, которые он покупал ей в подземке весной, когда розы были дешевы, — это воспоминания бедняка, и, хотя они умиляли и трогали его, он все же был очень рад, что они отодвинулись в прошлое.

Лора, как только забеременела, оставила работу. Между тем что-то, очевидно, застопорилось с реорганизацией новой фирмы и вступлением Ральфа на обещанную должность. Уитморы, впрочем, не унывали.

— Дела идут как нельзя лучше, — говорила Лора всем знакомым, — надо только набраться терпения.

А дела шли медленно, постоянно что-то откладывалось, но они ждали с упорством людей, уверенных в своей правоте. Они оба порядком пообносились, и Ральф как-то предложил коснуться заветного наследства, чтобы пополнить свой гардероб. Лора ни за что не соглашалась. Когда он вновь заговорил об этом, она притворилась, что не слышит. Он вышел из себя, стал кричать. Она заплакала. Тогда он принялся вспоминать всех девушек, на которых мог бы в свое время жениться: и темную блондинку, и благоговевшую перед ним девушку с Кубы, и ту еще — хорошенькую, богатую, у которой слегка косил правый глаз. Все его мечты устремились куда-то за пределы квартирки, обставленной Лорой.

На следующее утро они все еще дулись друг на друга. Ральф, дабы укрепить свои домашние позиции, надумал позвонить хозяевам нового предприятия. Их нет, ни того, ни другого, сказала секретарша. Это заставило Ральфа насторожиться. Он несколько раз звонил из автомата в вестибюле дома, в котором помещалась его служба, и всякий раз слышал в ответ, что они заняты, вышли, что у них совещание с юрисконсультом или междугородный разговор. Изобилие предлогов показалось ему подозрительным. Он ничего не сказал Лоре и пытался дозвониться на следующий день. К вечеру, после нескольких тщетных попыток, он наконец услышал в трубке голос одного из директоров.

— Мы взяли на это место другого, сынок, — сказал он хриплым, сдавленным голосом опечаленного отца. — Так что можете нам не звонить. У нас хватает дел и без ваших звонков. Тот, кого мы взяли, больше нам подходит, сынок. Понятно? Вот и все, и, пожалуйста, не обрывайте телефона.

Несколько миль, отделявших его работу от дома, Ральф прошел в этот вечер пешком, в надежде хоть немного разогнать свою тоску. Он был так потрясен, что шел как в бреду, ничего не сознавая; он шагал, поднимая ноги выше, чем нужно, словно под ним был не тротуар, а зыбучие пески. Перед самым домом он остановился, пытаясь придумать, как лучше сообщить Лоре о постигшей их беде, но как только она открыла ему дверь, он брякнул ей все, как есть.

— Милый, — сказала она мягко и поцеловала его. — Какая жалость!

И принялась поправлять подушечки на диване. Сам он переживал свою неудачу так горячо, ему стоило такого труда вырваться из плена собственных надежд и замыслов, что спокойствие Лоры поразило его.

— Ничего, — сказала она, — ничего страшного. — У нее еще оставалось несколько сотен долларов от отцовских денег. — Ничего.

Когда родилась девочка, они назвали ее Рейчел, и Лора вернулась из больницы в их старую квартирку на Мэдисон-авеню. Она принялась хозяйничать по-прежнему и ухаживала за ребенком сама.

Воображение Ральфа ничуть не оскудело и не утеряло своей гибкости, но он никак не мог придумать, что делать, не имея ни свободного капитала, ни времени. Они вели простую жизнь небогатых людей. Водили в театр родственников, приезжавших из провинции, изредка ходили в гости к знакомым. Настоящую же светскую жизнь Лора осуществляла как бы через третьи руки, благодаря дружбе, которая завязалась у нее в Центральном парке. Первый год своего материнства она чуть ли не каждый день ходила туда после обеда гулять с дочкой. Чувство связанности раздражало ее, но вместе с тем она наслаждалась воздухом и открытым небом. Однажды зимой она увидела в парке женщину, с которой кто-то когда-то на какой-то вечеринке ее познакомил. Когда стало смеркаться и все матери принялись собирать плюшевых зверюшек и кукол и застегивать детские пальто на все пуговицы перед тем, как пуститься в обратный путь, женщина эта пересекла площадку и заговорила с Лорой. Она назвалась Элис Холиншед и напомнила Лоре об их встрече у Галвинсов. У нее было хорошенькое личико, она держалась дружелюбно и дошла с Лорой до самого выхода. Ее сын был примерно того же возраста, что и Рейчел. На другой день женщины снова встретились. Они подружились.

Миссис Холиншед была старше Лоры, но в ее красоте было что-то более юное и отчетливое. Волосы и глаза у нее были черные, правильный овал ее бледного лица казался нежным и прозрачным, голос чистый. Она прикуривала от спичек с этикеткой «Сторк-клаба»[3] и жаловалась на то, как неудобно жить в гостинице с ребенком. Благодаря дружбе с этой хорошенькой женщиной, которая чувствовала себя как рыба в воде в дорогих магазинах и ресторанах, Лора забывала свою собственную серую жизнь.

Если не считать первой встречи у Галвинсов, все их знакомство протекало на лоне убогой и трогательной природы Центрального парка. Женщины говорили главным образом о своих мужьях — игра, в которую можно играть и с пустым кошельком. Хвастая туманными перспективами, которые открывались перед их мужьями, подруги просиживали подле своих играющих детей до самых сумерек; воздух становился мутным от копоти, тянуло гарью, город походил на пылающую бессемеровскую печь, парк — на лесную опушку каменноугольных рудников, а поблескивающие после дождя валуны среди травы можно было принять за шлак. Миссис Холиншед вдруг спохватывалась, что опаздывает,—-она вечно опаздывала на какие-то таинственные и блистательные вечера, — и тогда подруги покидали свой лес. Всякий раз Лора чувствовала, что прикоснулась к миру комфорта и роскоши, и это счастливое чувство сопровождало ее всю дорогу домой, когда она шла из парка, толкая впереди себя коляску; оно не покидало ее и потом, когда она готовила ужин у себя на Мэдисон-авеню, под глухой стук парового утюга, доносившийся из мастерской вместе с запахом химикалий.

Однажды ночью, когда Рейчел было что-то около двух лет, Ральфа одолела бессоница. Его терзала мысль, что ему так и не удается набрести на горную тропинку, которая ведет к благополучию и обеспеченности. Он страшно устал, но сон не шел, и тогда, не зажигая света, он уселся в кресле. Прелесть ночного города не волновала его больше. По Мэдисон-авеню проехал автобус, и беспощадный скрип его тормозов заставил Ральфа вздрогнуть. Он закрыл окно, но шум улицы все равно был слышен. Ему вдруг представилось, что пронзительный голос города угрожает его обитателям смертельной опасностью и что необходимо найти способ его заглушить.

Он принялся мечтать о жалюзи, пропитанном каким-нибудь составом, который отражал бы или поглощал звук. Чтобы приятель, забежавший к вам весенним вечером, не должен был надрываться до хрипоты, стремясь перекричать грузовики, грохочущие у вас под окнами. Чтобы в спальне было тихо... Да, да, в первую очередь надо позаботиться о спальне!

Сейчас Ральфу казалось, что городские жители больше всего страдают от недостатка глубокого, полноценного сна. Все эти люди с измученными лицами, которых видишь на улице в сумерки, когда даже миловидные девушки разговаривают сами с собой вслух, все они не могут спать по ночам. Певицы ночных клубов и любезная публика, посещающаяся эти клубы, люди, поджидающие такси на ступенях «Уолдорфа» в дождливый вечер, полицейские, кассиры, рабочие, моющие витрины, — все они неудачливые охотники за сном.

На другой день вечером он поделился своей мыслью о звукопоглощающем жалюзи с Лорой, и ей эта мысль показалась здравой. Он купил жалюзи, которое подходило к окну их спальни и принялся экспериментировать с различными красителями. Наконец он набрел на краситель, который, высыхая, становился рыхлым и пористым, как фетр. В продолжение четырех дней Ральф слой за слоем наносил краску на планки жалюзи, и все это время в квартире стоял отвратительный запах. Когда краска высохла, они повесили жалюзи и открыли окно для опыта. Тишина — относительная тишина — усладила их слух. Ральф записал состав своей смеси и во время обеденного перерыва отправился к юристу, занимающемуся патентами.

Прошло несколько недель, прежде чем юрист установил, что похожий состав был запатентован несколько лет назад. Юрист посоветовал Ральфу разыскать обладателя патента мистера Феллоуза, который проживал в Нью-Йорке, и попробовать с ним договориться.

И вот однажды вечером после работы Ральф отправился на розыски мистера Феллоуза и попал на мансарду дома на Хадсон-стрит, в котором сдавались меблированные комнаты; хозяйка показала Ральфу пару носков, которые мистер Феллоуз забыл захватить, съезжая с квартиры. Оттуда Ральф проследовал в другие меблированные комнаты, к югу от Хадсон-стрит, потом в третье место, к западу, где расположились матросские лавки и общежития. Каждый вечер, в течение недели, Ральф отправлялся на поиски своего соперника. Его следы вели на юг, в Бауэри, а оттуда — на Вест-сайд[4]. Ральф карабкался по лестницам, заглядывая в открытые двери, мимо комнат, где обучали испанским танцам, где ютились проститутки, где женщины разыгрывали фортепьянные концерты Бетховена. Наконец в один из этих вечеров он нашел мистера Феллоуза. Тот сидел на краю кровати и с помощью бензина пытался вывести какие-то пятна на галстуке.

У мистера Феллоуза оказался большой аппетит. Он потребовал сто долларов наличными плюс пятьдесят процентов выручки. Ральф довел количество процентов до двадцати, но никак не мог сбить первоначальную сумму. Юрист составил договор, в котором точно разграничивались права Ральфа и мистера Феллоуза, а через несколько дней, вечером, Ральф отправился в Бруклин на завод, выпускающий жалюзи; он попал туда после рабочего дня, но в конторе еще горел свет. Управляющий заводом брался изготовить по указаниям Ральфа партию жалюзи, но не соглашался принимать заказ меньше, чем на сто долларов. Ральф, кроме того, обязан был доставить химикалии, которыми следовало обработать жалюзи. Эти затраты поглотили более трех четвертей сбережений, какие еще оставались у Уитморов. И теперь уже надо было не просто заработать деньги, а заработать их как можно скорее. Они дали в газету скромное объявление о том, что им требуется агент для сбыта предметов домашнего обихода, и в течение недели Ральф принимал у себя в гостиной кандидатов на эту должность. Он остановил свой выбор на молодом человеке, который собирался в конце недели отправиться на Средний Запад. Агент справедливо заметил, что в Питтсбурге и Чикаго люди страдают от шума не меньше, чем в Нью-Йорке, и потребовал пятьдесят долларов аванса. К этому времени владельцы магазина, в котором они брали товары в кредит, пригрозили подать в суд, и теперь самый ничтожный пустяк — грипп, несчастный случай, дыра в чулке, пятно на костюме — мог привести к настоящей катастрофе. Их агент обещал написать из Чикаго в конце недели, и они ждали хороших вестей, но не получали никаких. Ральф дважды телеграфировал агенту, и в конце концов тот ответил из Питтсбурга: «Шторы не идут возвращаю образцы экспрессом». Они дали еще одно объявление в газету, и на этот раз наняли первого, кто явился. Это был пожилой джентльмен с васильком в петлице. Он торговал всякой всячиной — от зеркальных корзинок для бумаг до выжималок апельсинного сока — и сказал, что досконально изучил психологию столичного покупателя. Он оказался разговорчивым джентльменом. Когда ему не удалось продать жалюзи, он пришел к Уитморам на квартиру, и с той доброжелательной критикой, на которую мы так щедры с друзьями, доскональнейшим образом разобрал все достоинства и недостатки уитморовского жалюзи.

Ральф пытался взять денег в долг, но ни жалованье его, ни патент не принимались как достаточная гарантия, и с него требовали чудовищные проценты, а в один прекрасный день ему на службе вручили повестку — иск от магазина, где они брали товары в кредит. Ральф отправился в Бруклин и предложил фабриканту, у которого он заказывал жалюзи, взять всю партию назад. Фабрикант дал ему шестьдесят долларов, хотя Ральфу они стоили сто, и Ральф уплатил по иску. Затем они повесили образцы жалюзи у себя на окнах и пытались забыть всю эту историю.

Им совсем уже пришлось туго, так что в понедельник у них на обед была одна чечевица, которую они, по правде говоря, доедали и во вторник. После обеда Лора мыла посуду, а Ральф читал что-нибудь дочке вслух. Как только Рейчел засыпала, он шел в гостиную, где стоял его стол, и продолжал разрабатывать очередной проект. У него всегда что-нибудь да наклевывалось— то в Далласе, то в Перу. Он изобретал пластмассовые супинаторы и автоматические приспособления для дверок в холодильниках, затевал дешевые издания всевозможных справочников, целый месяц возился с проектом плантации рождественских елок под Нью-Йорком и чуть не основал общество доставки предметов роскоши почтой — задержка была за людьми, которые согласились бы вложить капитал в это предприятие. Дела у Уитморов подвигались отлично, и Лора во время завтрака в «Рице», куда они, как всегда, пригласили дядю Джорджа и тетю Хэлен, рассказала о волнующем предложении, которое Ральф только что получил — возглавить торговую контору фирмы в Париже. Они, решили, впрочем, отказаться — дело шло уже к войне.

Война разлучила Ральфа с женой на два года. Лора устроилась на работу. Утром она провожала Рейчел в школу и в конце дня заходила за ней. Лора жила экономно, и на заработанные деньги ей удавалось одеваться самой и одевать Рейчел. Когда Ральф в конце войны вернулся, их дела были не в таком плохом состоянии. То, что ему довелось пережить за это время, как-то встряхнуло его, и хоть он по-прежнему смотрел на свою должность как на временное прибежище, как на козырь, спрятанный про запас, он уже не поговаривал больше о выгодных местах в Венесуэле и Иране. Они вернулись к своему прежнему образу жизни, к прежней своей бережливости и бедности.

Лора ушла с работы и снова стала проводить вечера в Центральном парке с Рейчел. Элис Холиншед ходила туда по-прежнему. И разговоры у них были прежние. Холиншеды все еще жили в гостинице. Мистер Холиншед сделался вице-президентом новой фирмы, производящей безалкогольные напитки; впрочем, несмотря на его блестящее положение, миссис Холиншед являлась в парк в том же платье, в каком она приходила туда до войны. А ее сын — хилый и нервный мальчик — носил габардиновый костюмчик на манер английских школьников, но так же, как и платье на его матери, костюм его имел поношенный вид, да к тому же становился для него тесноват. Как-то вечером они пришли в парк. Мальчик плакал.

— Нет, вы только подумайте, что я наделала! — сказала миссис Холиншед Лоре, — Мы пошли к врачу, и я забыла захватить с собой сумку. Не дадите ли вы мне несколько долларов взаймы, чтобы добраться на такси в гостиницу?

Лора с готовностью протянула ей пять долларов — мельче ничего не оказалось. Мальчик продолжал плакать, и мать потащила его по направлению к Пятой авеню. С того вечера Лора их больше в парке не видела.

Жизнь Ральфа проходила, как всегда, под знаком ожидания. Непосредственно после войны Нью-Йорк, казалось, задыхался под бременем богатства. Самый воздух был напоен деньгами, и Ральфу с Лорой, которые зимой спали, укрываясь своими поношенными пальто, представлялось — еще немножко терпения, изобретательности и просто удачи, и волна всеобщего благоденствия подхватит и их. В воскресные дни, когда была хорошая погода, они гуляли по Пятой авеню, мешаясь с толпой богатых и счастливых людей. Ральфу казалось, что еще месяц (ну, самое большее год), и они попадут в этот мир процветания, которого они давно уже достойны! Они прогуливались по Пятой авеню до самого вечера, а потом шли домой, открывали на обед банку фасоли и, чтобы возместить недостаток витаминов в своей диете, на десерт съедали по яблоку.

Однажды, возвращаясь с воскресной прогулки, еще на лестнице они услышали, как звонит телефон. Ральф поспешил вперед и снял трубку.

Он узнал голос своего дядюшки.

— Рафик, это я, дядя Джордж! — кричал тот.

Дядя Джордж принадлежал к поколению, для которого расстояния еще что-то значили, и он кричал в телефон, словно окликал с берега плывущее мимо судно. Ральф не сразу понял, что дядюшка звонит из Иллинойса, и думал, что они с тетей Хален сюрпризом прибыли в Нью-Йорк.

— Ты меня слышишь? —кричал дядя Джордж.— Ты слышишь меня, Рафик?.. Я звоню тебе по делу, Рафик. Тебя интересует новое дело? Поль Хэдам был здесь проездом — слышишь, Рафик? Поль Хэдам был здесь на той неделе и приходил повидаться со мной. У него уйма денег, Рафик, он ужасно богат, и он затеял новое предприятие с синтетической шерстью. Ты меня слышишь, Рафик?.. Я рассказал ему о тебе, он остановился в «Уолдорфе», так ты к нему сходи. Я как-то спас ему жизнь. Я вытащил его из озера Эри. Ты сходи к нему завтра в «Уолдорф», Рафик. Ты знаешь, где это? Гостиница «Уолдорф»... Погоди минутку, тетя Хэлен хочет сказать тебе два слова.

В трубке раздался женский голос, он был еле слышен. Все его двоюродные братья и сестры собрались к ним на обед, рассказала она. У них была индейка к обеду. Все внуки тоже пришли и держались как ангелы. Джордж повел их всех гулять после обеда. Было жарко, но они все сидели под навесом на крылечке и не чувствовали жары. Тут отчет о воскресном обеде прервался — должно быть, Дядя Джордж выхватил у нее трубку. Он еще раз повторил, чтобы Ральф сходил к мистеру Хэдаму в «Уолдорф».

— Ты к нему сходи завтра, Рафик, девятнадцатого, понимаешь? «Уолдорф». Он тебя ждет. Ты меня слышишь?.. Гостиница «Уолдорф». Он миллионер. Ну, пока...

Мистер Хэдам занимал номер из двух комнат. Он был один, когда Ральф зашел к нему вечером по дороге с работы. Ральфу он показался глубоким стариком, но очень крепким. По тому, как мистер Хэдам жал руку, дергал себя за мочку уха, потягивался и семенил по комнате на кривых ножках, было видно человека, сохранившего всю силу и независимость духа и не потерявшего своей бульдожьей мертвой хватки. Он налил виски себе и Ральфу, хорошенько разбавив свой бокал содовой. Он затевал производство синтетической шерсти на Западном побережье, объяснил он, а сюда приехал искать людей, понаторевших в торговле шерстью. Джордж упомянул Ральфа, а мистеру Хэдаму как раз нужен человек с таким опытом, как у Ральфа. Мистер Хэдам собирался подыскать для Ральфа подходящий дом, помочь с переездом и положить ему для начала жалованье в пятнадцать тысяч долларов. Эта-то сумма и навела Ральфа на мысль, что старик хочет таким образом отблагодарить дядю Джорджа за то, что тот спас ему жизнь. Старик словно угадал мысль Ральфа.

— То, что ваш дядюшка спас мне жизнь, тут ни при чем, — сказал он без обиняков.—Конечно, я очень благодарен ему, еще бы! Но мое предложение ничего общего не имеет с вашим дядюшкой, так что не думайте. Вы не представляете себе, как трудно богатому старику набрести на свежего человека. Все мои старые друзья перемерли — кроме Джорджа. Я окружен кордоном из помощников и родных, и через него чертовски трудно прорваться, так что, если б Джордж не называл мне время от времени чье-нибудь имя, я бы вообще не видел новых лиц. В прошлом году я попал в автомобильную катастрофу. Виноват был я. Я безобразно вожу машину. Ну вот, я помял чужую машину, вылез и подошел к этому малому, у которого я помял машину. Назвал себя. Пока мы ждали аварийную команду, прошло минут двадцать, мы разговорились. А теперь он работает у меня, он едва ли не самый близкий из моих друзей. А если бы я не налетел на него, я бы ни за что с ним не повстречался. Только так старикам и удается знакомиться с людьми — через автомобильную катастрофу, пожар или еще что-нибудь в этом роде.

Он выпрямился в кресле и пригубил свое виски. Комнаты мистера Хэдама находились высоко, и уличный шум туда не проникал. Мистер Хэдам дышал громко и ровно, и в паузах между разговором казалось, что в комнате кто-то спит.

— Но я не хочу торопить вас, — продолжал он. — Завтра утром я отправляюсь к себе в Калифорнию. Вы взвесьте все хорошенько, а я вам позвоню.

Он вынул записную книжку и записал фамилию Ральфа и номер его телефона.

— Я вам позвоню вечером во вторник, двадцать седьмого, часов в девять по вашему времени. Джордж говорит, что у вас милая жена, но сейчас мне некогда. Там на побережье, и познакомимся.

Мистер Хэдам затем поговорил о бейсболе и опять вернулся к дяде Джорджу.

— Он спас мне жизнь. Проклятая лодка перевернулась подо мной и пошла ко дну. Я и сейчас чувствую, как она уходит у меня из-под ног, словно это было вчера. Плавать я не умел. Да и сейчас не умею. Ну что ж, до свидания.

Они пожали друг другу руки, и, как только дверь за Ральфом закрылась, из-за нее раздался кашель — скверный, протяжный стариковский кашель. В нем были и горькая жалоба и озлобленность, и все время, что Ральф ожидал лифта в коридоре, кашель этот беспощадно хлестал его по нервам.

Ральф шел домой и думал: вот оно, долгожданное счастье! Может быть, в самом деле эта нелепая цепь случайностей, начавшаяся с того, что его дядюшка вытащил приятеля из озера Эри, может быть, она-то и несет им спасение? Такие вещи случаются сплошь да рядом. Разумеется, предложение мистера Хэдама было всего-навсего капризом старика, который с возрастом почему-то все острее ощущал благодарность к человеку, спасшему его некогда от смерти. Ральф рассказал Лоре, как держался мистер Хэдам и что он говорил, и, когда Лора, выслушав его, сказала, что, кажется, на этот раз они и в самом деле набрели на золотую жилу, он почти не удивился. Вообще они оба сохраняли редкое спокойствие перед лицом ожидающей их огромной перемены в жизни. Разговоров о том, чтобы отпраздновать это событие, не было и в помине, и как ни в чем не бывало они принялись мыть посуду. Он разыскал на карте место, где находилась новая фабрика мистера Хэдама, и испанское наименование города на берегу Тихого океана к северу от Сан-Франциско сделалось для них синонимом спокойной, обеспеченной жизни.

(отсутствует страница)

чем подойти к Элис. Вечер уже приближался к концу. Лора выходила из уборной, которая открывалась прямо в спальню, и там, на краю постели, сидела Элис и, как показалось Лоре, ее поджидала.

Лора уселась перед туалетным столиком, чтобы поправить прическу, и стала разглядывать свою старую подругу в зеркало.

— Говорят, вы в Калифорнию едете, — сказала Элис.

— Это еще не решено. Завтра будет окончательно известно.

— Это правда, будто дядюшка Ральфа спас ему жизнь?

— Правда.

— Какие вы все-таки счастливые!

— Может быть...

— Ну, конечно же, счастливые!

Элис поднялась, подошла к двери, закрыла ее и снова уселась на постели. Лора смотрела на ее отражение в зеркале: Элис сидела, опустив голову. Она стала немного сутулиться. В движениях ее чувствовалась нервозность.

— Счастливые, — повторила она. — Вы даже не знаете, какие вы счастливые! Дайте я вам расскажу о моем куске мыла. У меня есть, то-есть был, кусок мыла. Пятнадцать лет назад мне подарили его на свадьбу. Кто подарил — не помню. Прислуга или учительница музыки... Не помню! Это было хорошее мыло, хорошее английское мыло, мое любимое, и я решила приберечь его и «обновить» в тот день, когда Гарри улыбнется удача и он повезет меня на Бермудские острова. Я думала, что начну мыться этим мылом, когда он получит место в Баунд-Бруке, на которое он тогда рассчитывал. Потом я думала, что можно будет пустить его в ход, когда мы переедем в Бостон, потом решила — в Вашингтоне, потом — он совсем было получил одно место, и я подумала: вот оно, вот когда я наконец возьму сына из этой гнусной школы, оплачу все счета и распрощаюсь с дешевыми номерами! Целых пятнадцать лет я думала о том дне, когда обновлю мыло. А на прошлой неделе я что-то искала в ящике письменного стола и наткнулась на мыло. Оно высохло и потрескалось. Я его выкинула. Я поняла, что день, когда можно будет этим мылом мыться, никогда не наступит. Вы понимаете, что это значит? Вы представляете себе, каково пятнадцать лет кряду ютиться в этих ужасных, невозможных номерах, жить все время обещаниями, займами и кредитом, ни одного дня из этих пятнадцати лет не быть свободными от долгов и вечно уверять себя, будто именно в этом году, этой зимой, с этой работой, после этой встречи начнется другое. Прожить так пятнадцать лет и наконец понять, что так и будет всю жизнь, что ничего уже не изменится. Вы представляете себе, что это такое?

Она поднялась, подошла к туалетному столику и встала перед Лорой. Большие глаза ее были полны слез, она охрипла и говорила неестественно громко.

— Я никогда не увижу Бермудских островов,— сказала она. — Я даже во Флориде не побываю никогда. Я никогда не вылезу из этого проклятого ломбарда, никогда, никогда, никогда! У меня никогда не будет настоящего дома, я это уже знаю наверное, и вся моя никудышная дрань и рвань так и останутся при мне до конца. До конца моей жизни, до самого своего конца я буду носить рваное белье, драные ночные рубашки и туфли, от которых болят ноги. До конца жизни никто не подойдет ко мне и не скажет: «Какое у вас хорошенькое платье!», потому что у меня уже никогда не будет такого платья. До конца моей жизни каждый шофер такси, каждый швейцар и метрдотель в этом городе с первого же взгляда будут угадывать, что в этой моей черной сумке из искусственной замши, которую я вот уже десять лет таскаю всюду и чищу, чищу каждый день, не лежит и пяти долларов. Почему счастье досталось вам? Чем вы это объясните? Что в вас такого замечательного? Почему именно вам привалила такая удача?

Элис прикоснулась пальцами к обнаженной руке Лоры. Ее платье издавало запах бензина.

— Заразите меня своим счастьем! Ради денег я готова на все — на все, что угодно... Я не остановилась бы и перед убийством... Ей-богу!

Кто-то постучал в дверь. Еще одна гостья — на этот раз незнакомая — искала уборную. Элис впустила ее, а сама вышла. Лора закурила сигарету и выждала минут десять, прежде чем выйти в общую комнату. Холиншеды уже ушли. Лора пододвинула себе виски со льдом, уселась и начала разговаривать с остальными гостями, но мысли ее разбредались, и она замолчала.

Когда-то, когда они только начинали, эта охота, эта погоня за деньгами казалась ей занятием естественным и приятным, и она ничего в нем не видела предосудительного. Теперь оно ей представлялось опасным плаванием на пиратском судне. Еще в начале вечера она подумала о тех, о выбывших из строя. Сейчас они снова припомнились ей. Большая часть погибла, не выдержав бремени неудачи и невзгод. И вот, сидя в этой нарядной и уютной комнате и слушая непринужденную болтовню, Лора представила себе вдруг, что все эти люди — и она с ними — участники чудовищных скачек, в которых проигравший расплачивается страшной ценой. Она почувствовала, что ее знобит, вынула льдинку из своего бокала и переложила ее в цветочную вазу, но виски все равно не согревало ее. Она сказала Ральфу, что хочет домой.

Наступил роковой вторник. Они пообедали. Лора принялась мыть посуду, а Ральф вытирать. Затем он сел читать газету, а она взялась за шитье. Ровно в четверть девятого из спальни раздался телефонный звонок. Ральф спокойно подошел к телефону и снял трубку. Знакомый предлагал два билета в театр, на спектакль, который должен был вот-вот сойти со сцены. Потом телефон долгое время молчал, и в половине десятого Ральф сказал, что вызовет Калифорнию сам. Его соединили сейчас же, и свежий женский голос сказал в трубку:

— А, мистер Уитмор! Мы как раз пытались связаться с вами, но у вас была занята линия.

— Можно поговорить с мистером Хэдамом?

— К сожалению, нельзя, мистер Уитмор. Я — секретарь мистера Хэдама. Что он собирался звонить вам, я узнала из его записной книжки. Миссис Хэдам просила меня выполнить все поручения мистера Хэдама, какие можно, и я прошлась по записям мистера Хэдама. У мистера Хэдама в воскресенье сделался удар. На выздоровление мало надежд. Он, должно быть, что-то вам обещал, но боюсь, что он уже не будет в состоянии сдержать свое слово.

— Примите мои сожаления!—сказал Ральф и повесил трубку.

Лора вошла в спальню во время разговора.

— Милый! —сказала она.

Она положила свою рабочую корзинку на комод и подошла к стенному шкафу. Затем вернулась, чтобы достать что-то из корзинки, и переложила ее на туалетный столик. Затем сняла туфли, надела их на колодки, сняла через голову платье и аккуратно повесила его на плечики. Затем подошла к комоду, поискала на нем свою корзинку с шитьем, вспомнила, что оставила ее на туалетном столике, и отнесла ее в стенной шкаф на полку. Затем взяла гребенку со щеткой, прошла с ними в ванную и открыла кран.

Ральф как бы оцепенел. Он не знал, сколько он так просидел подле телефона. Он услышал, как Лора вышла из ванной, и повернулся, когда она заговорила.

— Мне ужасно жаль старика Хэдама, — сказала она. — Неужели ничем нельзя помочь?

Она уселась в ночной сорочке перед туалетным столиком, словно перед ткацким станком, и ловкими, уверенными движениями стала поднимать со столика и класть на него всевозможные заколочки, склянки, гребенки и щеточки, и то, что она проделывала за своим туалетным столиком, казалось лишь частью какого-то одного бесконечного производственного процесса.

— На этот раз я думала, что мы и в самом деле набрели на клад... — протянула она.

Клад! При этом слове перед глазами Ральфа сверкнуло химерическое видение — золото, клад, полный горшок золота, мерцающего в бледном отсвете радуги[5], и он вдруг почувствовал, что всю свою жизнь был всего лишь кладоискателем. С лопатой и волшебной палочкой домашнего изготовления шествовал он по горам и долам, подставляя голову под палящие лучи солнца и проливные дожди, и копал, копал, копал — всюду, где на картах, им самим начерченных, значились месторождения золота. В шести шагах к востоку от сухой сосны, за пятой панелью от двери в кабинет, под скрипучей половицей, между корней грушевого дерева, или в беседке, обитой диким виноградом, был зарыт горшочек, полный золота.

Между тем Лора повернулась на своей табуретке и с улыбкой протянула ему руки. И как сто, как тысячу, как десять тысяч раз прежде, как всякий раз при этом жесте, сердце его потянулось к ней, и ему показалось, что от ее обнаженных плеч, от худощавых, уже немолодых рук исходит золотое сияние.

Город разбитых надежд

Поезд из Чикаго покинул Олбани, запыхтел вдоль реки и с каждой минутой стал приближаться к Нью-Йорку. Казалось бы, Эвартс и Элис Маллой уже успели пройти через все стадии волнения; и все же они начали дышать так часто, будто им не хватало воздуха. Они напрягались, вытягивали шеи, словно находились в подводной лодке, которой суждено затонуть, и хотели набрать как можно больше кислорода напоследок.

Зато их дочь Милдред-Роз нашла прекрасный способ избежать этого напряжения последних минут путешествия: она спала.

Эвартс хотел снять чемоданы с полки, но Элис посмотрела в расписание и сказала, что рано. Она стала глядеть в окно на благородный Гудзон.

— Почему это Гудзон называют рейдом Америки?— спросила Элис.

— Не рейдом, а Рейном! — поправил Эвартс.

Они покинули свой домик в Уэнтворте (штат Индиана) не дальше как вчера; радостно возбужденные путешествием и мыслями о блистательном будущем, которое раскрывалось перед ними, оба все же нет-нет да и вспоминали с тревогой: «выключили ли мы газ?», «затоптали ли огонь во дворе, когда сжигали мусор за сараем?»

Они были одеты, как провинциалы, которых встречаешь на Таймс-сквер в субботний вечер; чувствовалось, что они заботливо приготовили все для поездки. Светлые полуботинки, которые были на нем, должно быть, стояли где-нибудь в укромном уголке стенного шкафа с самых похорон отца или свадьбы брата. Она же впервые надела свои новые перчатки — те самые, что были подарены ей на рождество лет десять назад. Его потускневшие запонки и скрепка на галстуке с инициалами и золоченой цепочкой, полосатые носки, платок из искусственного шелка в нагрудном кармашке и гвоздика из крашеных перьев в петлице — все это годами хранилось в верхнем ящике шифоньерки и свидетельствовало о неувядаемой вере супругов в то, что жизнь в конце концов приведет их к удачам и радостям.

У Элис были темные прямые волосы, и даже ее собственному мужу, который не догадывался, как сильно любит ее, даже ему подчас ее тощая длинная физиономия напоминала унылый подъезд захудалой гостиницы в ненастный день. Она светилась таким же тусклым светом, была такая же узкая, такая же неодухотворенная, как эта щель в жилище, где ютятся тихие радости и невзгоды бедноты. Эвартс был худощав. Он немного сутулился, потому что прежде работал шофером на автобусе. Их дочка спала, засунув в рот большой палец. У нее были темные волосы, как у матери, и ее запачканное личико было такое же длинное и худое. За свои пять лет она не успела скопить столько парадных нарядов, сколько их было у ее родителей, однако и она была одета по-праздничному, в хорошенькую беленькую шубку. Шапочка и муфта, составлявшие вместе с шубой ансамбль, были утеряны несколько поколений назад, мех на ней местами вытерся, но обветшалые шкурки, должно быть, источали какую-то магию благополучия, потому что девочка и во сне не переставала поглаживать их. «Все хорошо, все хорошо», — напевали ей шкурки в ответ.

Когда проехали Олбани, в вагон вошел проводник и стал собирать билеты; эти пассажиры чем-то привлекли его внимание, и на обратном пути он остановился и завел с ними разговор — сперва о Милдред-Роз, потом о цели их поездки.

— Первый раз в Нью-Йорке? — спросил он.

— Да, — сказал Эвартс.

— Решили прокатиться?

— Ах, нет, — сказала Элис. — Мы по делу.

— Работы ищете? — спросил проводник.

— Совсем нет, — возразила Элис. — Расскажи ему, Эвартс.

— Видите ли, — начал Эвартс, — это не то, чтобы работа. То есть, я хочу сказать, я не то, чтобы ищу работу. То есть я вроде ее нашел, понимаете...

Эвартс был малый открытый и простой, а до проводника никто его делами не интересовался. И вот Эвартс с увлечением принялся рассказывать:

— Я, понимаете, служил в армии, потом вернулся домой и снова стал водить автобус. Ночной. И вот мне осточертела эта работа. От тряски у меня все печенки отбило, а из-за ночной езды болели глаза, и вот в свободные часы после обеда я принялся писать пьесу. Мы, понимаете, живем на седьмом маршруте, за городской чертой, и вот там есть старуха, «мамаша Финелли» ее все зовут, она ведает бензиновой колонкой и разводит змей. Живая старуха, понимаете, с перцем. И вот я решил написать о ней пьесу. У нее, знаете, острые такие словечки. Ну вот, я как раз закончил первое действие, когда Трейси Мэрчисон, — знаете, такой режиссер? — приехал к нам из Нью-Йорка читать лекцию о проблемах театра в женском клубе. Ну вот, Элис и пошла на лекцию, и когда он, то есть Мэрчисон, принялся жаловаться, что мало молодых драматургов, Элис взяла да подняла руку и говорит Мэрчисону, что вот ее муж — молодой драматург, и не угодно ли прочитать его пьесу? Верно, Элис?

— Да, — подтвердила Элис.

— Ну вот, он давай туда-сюда, — продолжал Эвартс, — но, покуда он вилял, Элис приперла его к стенке, потому что народ ведь кругом слышал все. И не успел он кончить свою лекцию, как Элис взбирается прямо на сцену и подает ему рукопись — она ее зачем-то прихватила с собой. Ну вот, Элис отправляется с ним в гостиницу, где он остановился, входит с ним в номер и торчит у него над душой, покуда он не прочтет всю пьесу, то есть все первое действие. Больше я пока и не написал. Да, а в пьесе есть роль, подходящая для его жены, Мэдж Битти. Вы, конечно, знаете Мэдж Битти? И что ж вы думаете? Он тут же садится, пишет чек на тридцать пять долларов и говорит, чтобы мы с Элис приезжали в Нью-Йорк! Хорошо. Мы снимаем свои сбережения с книжки, сжигаем корабли, и все тут.

— Ну что ж, дело денежное, — сказал проводник и, пожелав им удачи, пошел дальше.

Эвартс порывался снять чемоданы и в Поукипси, и в Хармоне, но Элис каждый раз сверялась с расписанием и говорила, что рано. Оба ехали в Нью-Йорк впервые и жадно разглядывали его предместья; их родной Уэнтворт был довольно унылым городишком, и в этот вечер даже трущобы Манхэттена казались им прекрасными. Когда поезд нырнул в темноту под Парк-авеню, Элис почувствовала, что они попали в край грандиозных деяний. Она разбудила Милдред-Роз и дрожащими пальцами завязала тесемки ее капора.

Платформа светилась холодными блестками, и Элис подумала, что в бетон, вероятно, замешаны осколки бриллиантов.

Она запрещала Эвартсу спрашивать дорогу.

— С нас семь шкур сдерут, если узнают, что мы приезжие, — сказала она ему шепотом.

Из мраморного зала ожидания они пошли на шум автомобильных гудков. Им казалось, что это взывает к ним сама жизнь. Элис изучила Нью-Йорк по карте и знала, куда повернуть.

Они отправились пешком по Сорок второй улице до Пятой авеню. На лицах прохожих были написаны сосредоточенность и целеустремленность, как будто от каждого зависела судьба крупной отрасли промышленности, имеющей для всего государства жизненно важное значение.

Эвартс никогда не видел такого множества приятных молодых лиц, такого количества красивых женщин, и притом таких доступных на вид. Зимний день склонялся к вечеру, воздух был прозрачен, тени — лиловые, совсем как на полях под Уэнтвортом.

Отель «Ментона», где они намеревались остановиться, был расположен в переулочке западнее Шестой авеню. Это было тускло освещенное заведение с непроветренными комнатами. Кормили там скверно, зато потолок в вестибюле был украшен лепниной и позолотой, как часовни Ватикана. Старики и старухи почему-то охотно останавливались в этой гостинице. В основном же ее облюбовали люди сомнительной репутации. Супруги Маллой направились сюда лишь оттого, что видели ее рекламы на всех железнодорожных станциях. Впрочем, и до Эвартса с Элис здесь перебывало немало простаков из провинции, и их кроткий, наивный дух витал над гостиницей, врываясь в атмосферу обветшалой роскоши и дешевого разврата, которая бросалась в глаза поначалу. Бой поднял все семейство на лифте и проводил до дверей номера.

Элис первым делом бросилась осматривать ванну, потом раздвинула шторы на окне. Перед окном высилась кирпичная стена, но, когда Элис открыла фрамугу, она услышала шум уличного движения, и снова ей, как тогда на вокзале, показалось, что это сама жизнь к ним взывает своим могучим чарующим голосом.

Семейство Маллой в тот же вечер разыскало знаменитое кафе «Автомат» на Бродвее. Все вызывало их шумный восторг: и волшебный кран, из которого лился кофе, и распахивающиеся стеклянные дверцы шкафов.

— А завтра я возьму печеные бобы, — кричала Элис, — послезавтра — пирог с цыпленком, а потом — рыбную запеканку!

После ужина они вышли погулять. Милдред-Роз шла между родителями, держась за их заскорузлые руки. Темнело, и огни Бродвея были как раз такие, какими они рисуются нехитрому воображению провинциала. Где-то высоко в небе суетились огромные, ярко освещенные изображения окровавленных героев, уродов, преступных любовников и бандитов, вооруженных до зубов. Названия кинофильмов и безалкогольных напитков, ресторанов и сигарет плясали в хаосе огней, а вдали за Гудзоном мерцала беспощадная зимняя заря. На востоке пылали небоскребы — казалось, их темные массивы подверглись внезапному нападению огня. В воздухе носилась музыка, и было светлее, чем днем.

Они несколько часов пробродили по улице вместе с толпой. Милдред-Роз устала и принялась хныкать, так что родителям пришлось вернуться с ней в «Ментону». Элис уже начала ее раздевать, когда послышался мягкий стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Эвартс.

В дверях стоял бой. У него было тщедушное тело ребенка, а лицо — серое, в морщинах.

— Я просто хотел посмотреть, как вы тут устроились, — сказал он. — Может быть, вы хотите лимонаду или воды со льдом?

— Ах нет, спасибо, — поблагодарила Элис. — Вы очень внимательны, спасибо.

— Вы первый раз в Нью-Йорке?—спросил бой, прикрыв за собой дверь и примостившись на подлокотнике кресла.

— Да, — сказал Эвартс. — Мы выехали из Уэнтворта вчера в девять пятнадцать поездом, идущим на Саут-Бэнд. Оттуда — в Чикаго. Мы обедали в Чикаго.

— Я ела куриный пирог, — сказала Элис, надевая ночную рубашку на Милдред-Роз.—Ужасно вкусно!

— А оттуда — в Нью-Йорк, — сказал Эвартс.

— А зачем вы приехали? — спросил бой. — Медная свадьба?

Бой вынул сигарету из пачки, лежавшей на комоде, и соскользнул на сидение кресла.

— Нет, — ответил Эвартс, — мы, понимаете, набрели на золотую жилу.

— У нас большая удача,— сказала Элис.

— Премию в каком-нибудь конкурсе получили? — спросил бой.

— Совсем другое, — сказал Эвартс.

— Расскажи ему все, Эвартс, — попросила Элис.

— Да, да, Эвартс, расскажите мне все,— согласился бой.

— Видите ли, — начал Эвартс.—Дело было так. Эвартс присел на кровать и закурил сигарету.

— Я был в армии, понимаете, а потом демобилизовался и вернулся к себе в Уэнтворт...

И он повторил с начала до конца все, что рассказал проводнику.

— И везет же людям! — воскликнул бой, когда Эвартс кончил свой рассказ. — Трейси Мэрчисон! Мэдж Битти! Ну и повезло!

Он обвел взглядом убогий номер. Элис укладывала Милдред-Роз на диване. Эвартс сидел на кровати, болтая ногами.

— Теперь вам нужно подыскать хорошего агента, — сказал бой, написал что-то на бумажке и протянул ее Эвартсу. — Агентство Хаусера — самое крупное в мире, — сказал он. — А Чарли Левитт — первый человек в агентстве Хаусера. Несите Чарли все ваши заботы и нужды, а если он спросит, кто вас прислал к нему, можете сослаться на Битси.

Бой двинулся к двери.

— Покойной ночи, счастливчики, —сказал он. — Покойной ночи. Приятного сна. Сладких сновидений.

Супруги Маллой всю жизнь привыкли трудиться и встали в половине седьмого, как всегда. Они тщательно вымыли себе уши и почистили зубы мылом. В семь часов они направились к «Автомату». У Эвартса горело во рту от выкуренных накануне сигарет, и нервы были напряжены от бессонной ночи. Шум уличного движения не дал ему уснуть. Нью-Йорк еще спал. Все трое были чрезвычайно удивлены этим и даже несколько обескуражены. Они позавтракали и вернулись в гостиницу. Эвартс позвонил Трейси Мэрчисону на службу, никто не ответил. Эвартс звонил еще и еще.

В десять часов в трубке раздался девичий голос.

— Мистер Мэрчисон примет вас в три часа, — сказала девушка и повесила трубку.

Надо было как-то убить время до трех, и Эвартс повел жену и дочку на Пятую авеню. Они глазели на витрины магазинов, а в одиннадцать часов, как только распахнулись двери мюзик-холла, пошли туда.

Это была счастливая мысль. Час до начала зрелища они слонялись по фойе и заходили в уборные полюбоваться. Когда во время спектакля из оркестра вдруг поднялся огромный самовар и из пего выпорхнуло сорок казаков, поющих хором «О, эти черные глаза», Элис и Милдред-Роз закричали от восторга. В этом зрелище, несмотря на все его великолепие, было что-то очень простое и знакомое, и казалось, что многомильный парчевый занавес колышется и надувается от ветров их родной Индианы. После спектакля Элис и Милдред-Роз сделались как шальные, и на обратном пути в гостиницу Эвартсу стоило немалого труда заставить их шагать по тротуару и не натыкаться на водоразборные краны. Было уже без четверти три, когда они прибыли в «Ментону».

Эвартс поцеловал жену и дочку и отправился к Мэрчисону.

По дороге он заблудился. Ему стало страшно: а вдруг опоздает! Он побежал. Принялся расспрашивать полицейских, одного, другого, и наконец дошел до места.

Приемная Мэрчисона имела непритязательный вид, и Эвартсу хотелось думать, что это так нарочно. Впрочем, все было вполне благопристойно, в комнате толпились, ожидая приема, блестящие, красивые мужчины и женщины. Никто не садился, все оживленно болтали и как будто были довольны, что их не вызывают и дают им возможность побыть вместе. Секретарша провела Эвартса в другую комнату. Там тоже было много народу, но атмосфера совсем другая — атмосфера судорожной спешки, как в осажденном городе.

Мэрчисон энергично приветствовал Эвартса.

— У меня уже заготовлены договоры, — сказал он и протянул Эвартсу перо и пачку бумаг. Эвартс все подписал.

— Теперь идите прямо к Мэдж, — сказал Мэрчисон и, бегло оглядев Эвартса, вырвал торчавшую у него в петлице гвоздику и бросил ее в корзинку для бумаг.

— Скорей, скорей, скорей,— сказал он, — она живет в доме 400 на Парк-авеню. Она жаждет с вами познакомиться. Она вас ждет. Мы еще увидимся с вами вечером. Мэдж, кажется, что-то там задумала, только, ради бога, скорей!

Эвартс выскочил в коридор и вызвал лифт. Не успел он выйти на улицу, как снова заблудился. Кругом были какие-то скорняжные мастерские. Полицейский помог ему добраться до гостиницы. Элис и Милдред-Роз ждали его внизу, в вестибюле, и он им все рассказал.

— А теперь я должен повидаться с Мэдж, — объявил он, — у меня нет ни минуты свободной.

Бнтси проходил в это время мимо с чемоданами в руках и слышал весь разговор. Он поставил чемоданы на пол и объяснил Эвартсу, как пройти на Парк-авеню.

Эвартс поцеловал Элис и Милдред-Роз и побежал, а они махали ему вслед руками.

Эвартс столько раз видел Парк-авеню в кино, что ее унылые просторы показались ему до странности знакомы. Он поднялся на лифте в квартиру Мэрчисонов, и горничная ввела его в нарядную гостиную. В камине горел огонь, а на каминной полке стояли живые цветы. Он вскочил, когда в комнату вошла Мэдж Битти — хрупкая, живая, золотоволосая. Она виртуозно управляла своим хриповатым голосом, и при первых же его звуках Эвартс почувствовал себя раздетым донага.

— Я прочла вашу пьесу, Эвартс,—сказала она. — Я просто влюблена в нее. Влюблена, влюблена и влюблена!

Она легко передвигалась по комнате. Разговаривая с ним, она то смотрела на него прямо, то бросала слова через плечо. Она была не так молода, как ему показалось вначале, и при дневном свете, падавшем из окон, ее лицо выглядело даже староватым.

— Вы, конечно, разовьете мою роль во втором действии, — говорила она. — Вы поднимете ее высоко-высоко!

— Мисс Битти, для вас я готов на все, — сказал Эвартс.

Она уселась наконец, сложив свои прекрасные руки на коленях. Ноги у нее были очень крупные. Эвартса это поразило. Икры тоненькие, и из-за этого ступни казались особенно большими.

— Ах, Эвартс, как нам нравится ваша пьеса,—сказала она. — Мы ее любим, мы нуждаемся в ней, мы жить без нее не можем! Еще как не можем! Мы кругом должны, Эвартс, кругом.

Она положила руку себе на грудь и прошептала:

— Мы должны один миллион девятьсот шестьдесят пять тысяч долларов... Ах, но я отнимаю у вас время, а вам надо писать свою прекрасную пьесу, — и голос ее снова сделался гибким и выразительным. — Я отрываю вас от работы, а я хочу, чтобы вы сидели бы да все писали, писали, писали, и я хочу, чтобы вы пришли сюда с женой сегодня вечером, в любое время после девяти, я вас познакомлю кое с кем из самых близких моих друзей.

Эвартс спросил у швейцара, как добраться до гостиницы «Ментона», но, не поняв его объяснений, снова заблудился. Он долго бродил по Ист-сайду, пока не набрел на полицейского, который наконец вывел его на дорогу к гостинице.

Милдред-Роз плакала от голода. Все трое вымыли руки и отправились в «Автомат», а затем чуть ли не до девяти часов вечера гуляли по Бродвею. Потом вернулись в гостиницу. Элис надела свое вечернее платье, и они оба поцеловали Милдред-Роз на прощанье. В вестибюле они встретили Битси, сказали ему, куда идут, и он обещал им заглядывать к Милдред-Роз.

Путь к Мэрчисонам оказался длиннее, чем он запомнился Эвартсу. Элис была легко одета и вся посинела от холода. Когда они вышли из лифта, к ним навстречу поплыли звуки рояля и женского голоса:

Что поцелуй, что вздохи?..

Горничная приняла от них пальто, а в конце прихожей, в дверях, стоял сам мистер Мэрчисон и приветствовал их. Элис распушила и поправила шелковый пион на груди, и они вошли в комнату.

Народу было много, свет — приглушенный, певица у рояля заканчивала романс. Пьянящий запах меховых накидок вместе с острым ароматом духов наполнял комнату. Мистер Мэрчисон познакомил Элис и Эвартса с парочкой, оказавшейся возле дверей, и покинул их. Парочка тут же повернулась к ним спиной. Эвартс оробел и притих, но Элис была возбуждена и шепотом гадала, кто да кто стоят вокруг рояля. Она была уверена, что все они — кинозвезды. Так оно и было на самом деле.

Романс кончился, певица встала из-за рояля и пошла в другой конец комнаты. Раздались аплодисменты, и потом вдруг все умолкло. Мистер Мэрчисон подошел к другой женщине и попросил ее спеть.

— После нее — как можно! — сказала женщина.

Разговор во всех группах оборвался. Мистер Мэрчисон просил выступить одну за другой, но все отказывались.

— Придется обратиться к миссис Маллой, — сказал он с горечью.

— Ну что ж, — согласилась Элис. Она вышла на середину комнаты, встала в позу, сложила руки на груди и начала петь.

Мать учила Элис, что нельзя отказываться петь, когда просит хозяин, а Элис свято выполняла все заветы матери. Девочкой она брала уроки пения у некой миссис Бахман, пожилой вдовы, проживавшей в Уэнтворте. Она всегда пела на школьных вечерах, и в начальной школе, и в старших классах. На домашних праздниках тоже, рано или поздно, ее непременно просили петь, и тогда она поднималась со своего жесткого дивана подле печки или выходила из кухни, где была занята посудой, и пела песни, которым ее выучила миссис Бахман.

На этот раз предложение спеть что-нибудь пришло так неожиданно, что Эвартс не успел предостеречь ее.

Горечь, с какой мистер Мэрчисон обратился к Элис, не ускользнула от Эвартса, и он хотел было ее остановить, но как только она начала петь, ему все уже показалось несущественным. Голос у нее был приятный, и от всей ее небольшой фигурки веяло строгостью и простодушием. Когда Эвартс оправился от смущения, он стал замечать, что гости слушают ее уважительно и со вниманием. Многие из них и сами выросли в маленьких городках вроде Уэнтворта, сердца их не успели зачерстветь, и простенькая песенка, которую Элис пела своим бесстрашным голоском, напоминала им об их собственной молодости. Гости не перешептывались, не улыбались. Многие слушали, опустив голову, и Эвартс даже видел, как одна дама поднесла платок к глазам. Он уже успокоился и решил, что Элис выйдет с честью из этого испытания, как вдруг с ужасом осознал, что она поет «Анни Лори»[6].

Миссис Бахман, которая давным-давно научила Элис этой песне, научила ее одному эффектному приему, которым Элис с успехом пользовалась и когда была маленькой, и позже, в старших классах; но даже в их затхлой гостиной в Уэнтворте, с ее неизбежным запахом нужды и кухни, этот прием начал уже приедаться и раздражать ее домашних. Фокус заключался в том, чтобы после заключительных слов песни:

За Анни Лори я жизнь готов отдать

— грациозно и безжизненно растянуться на полу. С возрастом Элис стала падать менее стремительно, но все же не отказывалась от этой эффектной концовки, и Эвартс прочел на ее безмятежном лице, что она намерена упасть и сейчас. Подойти к ней, обнять ее и шепнуть, что в гостинице пожар или что Милдред-Роз заболела? Вместо этого он просто отвернулся.

Элис порывисто вздохнула и приступила к последнему куплету. Эвартса бросило в жар.

... я жизнь готов отдать...

— донеслось до его ушей; затем звук падающего тела, всплески безудержного хохота, спазматический кашель курящих и вскрик женщины, у которой рассыпалось жемчужное ожерелье от смеха. Это было как наважденье. Гости Мэрчисона плакали, тряслись, сгибались в три погибели, хлопали друг друга по плечу и ходили кругами по комнате как умалишенные. Когда Эвартс решился наконец повернуться, Элис все еще сидела на полу. Он помог ей встать.

— Идем, моя хорошая, — сказал он. — Идем.

И обняв ее за плечи, вывел в прихожую.

— Почему им не нравится, как я пою?—спросила она и заплакала.

— Ну не все ли равно, дорогая? — сказал Эвартс. —- Все равно, все равно.

Они оделись, вышли на холодную улицу и зашагали к себе в «Ментону».

Битси поджидал их в коридоре у двери их номера. Он жаждал узнать, как прошел вечер. Эвартс впустил Элис в комнату и остался разговаривать с боем. У него не было никакого желания описывать вечеринку. Он только сказал:

— Я больше не хочу иметь дела с Мэрчисонами. Буду искать другого режиссера.

— Вот это правильно! — подхватил Битси. — Вот это другой разговор! Но первым делом вы должны сходить в агентство Хаусера и повидаться с Чарли Левиттом.

— Хорошо, — сказал Эвартс. — Хорошо. Я поговорю с Чарли Левиттом.

Элис плакала, плакала и уснула. А Эвартсу снова не спалось. Только перед самым рассветом он ненадолго задремал.

В семь часов утра он повел семью в «Автомат».

После того как они вернулись, к ним поднялся Битси. Он был крайне возбужден. В какой-то бульварной газетке рядом с сообщениями о премьер-министре и о балканском короле говорилось о прибытии Эвартса в Нью-Йорк. Тут же начал трезвонить телефон. Кто-то предлагал Эвартсу подержанную шубу из норки. После этого звонили адвокат, владелец мастерской химической чистки, портной, директриса детского сада, представители различных агентств, а какой-то человек обещал подыскать им приличную квартиру в Нью-Йорке. На все эти назойливые предложения Эвартс отвечал отказом, однако каждый разговор занимал несколько минут.

Встреча с Чарли Левиттом была назначена на двенадцать часов, и когда пришло время идти к нему, Эвартс поцеловал Элис и Милдред-Роз и вышел на улицу.

«Я ничуть не хуже других, — сказал себе Эвартс, проходя в грозные двери одного из строений в Рэдио-сити, в котором размещалось агентство Хаусера. — Ведь у меня дело».

Агентство Хаусера занимало помещение на двадцать шестом этаже. Эвартс назвал номер этажа уже после того, как лифт тронулся.

— Поздно, — сказал лифтер, — надо было сразу говорить.

Эвартс покраснел от досады: теперь все, кто едет с ним в лифте, знают, что он новичок. Ему пришлось прокатиться до шестидесятого этажа и потом спуститься на двадцать шестой. Лифтер насмешливо фыркнул ему вслед.

В конце длинного коридора он увидел двустворчатые двери, обитые бронзой и скрепленные орлом с распростертыми крыльями. Эвартс повернул крылья царственной птицы и вступил в просторный феодальный холл. Стены были обшиты панелью, изъеденной червоточиной и плесенью. В конце холла в маленькой застекленной клетушке сидела женщина. На голове у нее были наушники, как у телефонистки. Он рассказал, по какому делу он пришел, и она попросила его подождать. Он сел на кожаный диван и закурил. Роскошный холл произвел на него большое впечатление. Вдруг он заметил, что диван покрыт толстым слоем пыли. Пыль лежала и на столике с журналами, и на самих журналах, на лампе, на бронзовом слепке роденовского «Поцелуя» — все в этой огромной комнате было покрыто пылью. Его поразила также какая-то странная тишина. Тут не было обычных звуков, какие бывают в присутственных местах. Откуда-то снизу доносился гимн: «Возрадуйтесь, люди! К вам грядет господь бог!» Это на катке запустили пластинку; гимн исполнялся на колокольчиках. Журналы, лежавшие на столике подле дивана, оказались пятилетней давности.

Через некоторое время секретарша кивнула Эвартсу на дверь в конце холла, и Эвартс робко открыл ее. Кабинет оказался несколько меньше холла. Он был темнее, солиднее и производил еще более внушительное впечатление. Но и сюда доносилась музыка с катка. За старинным письменным столом сидел человек. Он встал, как только Эвартс вошел.

— Добро пожаловать, Эвартс! — закричал он.— Добро пожаловать в агентство Хаусера. У вас, говорят, горячий товарец, а Битси мне сказал, будто вы рассорились с Трейси Мэрчисоном. Хоть я и не читал вашей пьесы, но что годится для Трейси, годится и для меня, и для Сэма Фарли также. У меня есть для вас режиссер, есть звезда, есть театр, и я берусь схлопотать вам контракт. Сто тысяч на бочку и до четырехсот тысяч в случае успеха. Да вы садитесь!

После каждого предложения мистер Левитт шумно и задумчиво причмокивал, как гурман — то ли у него с зубами не ладилось, то ли он в самом деле что-то жевал. Должно быть, жевал, потому что кое-где вокруг рта у него виднелись крошки. Впрочем, может быть, дело было все же в зубах, потому что причмокивание не прекращалось до конца их беседы. Мистер Левитт был весь увешан золотом. У него было несколько золотых перстней, золотой браслет, золотые часы на руке и тяжелый золотой портсигар с драгоценными камнями. Портсигар был пуст, и в продолжение разговора Эвартс угощал его своими сигаретами.

— Ну вот, Эвартс, — кричал мистер Левитт, — вы себе возвращайтесь в гостиницу и ни о чем не думайте! Чарли Левитт берет все на себя! Я хочу, чтобы вы мне обещали не волноваться. Насколько мне известно, вы подписали договор с Мэрчисоном. Я объявлю этот договор аннулированным и недействительным, и мой адвокат объявит его аннулированным и недействительным, а если Мэрчисон начнет оспаривать, мы его потащим в суд, и судья объявит ваш договор аннулированным и недействительным. Впрочем, прежде чем предпринимать какие-либо шаги, — сказал он, понижая голос, — я попросил бы вас подписать вот эти бумаги, в которых вы уполномочиваете меня действовать от вашего имени.

Он протянул Эвартсу какие-то бумаги и золотую самопишущую ручку.

— Вы только подпишите эти бумажки, — голос его на этот раз звучал печально,—и у вас в кармане четыреста тысяч долларов. Писатели! — воскликнул он. — Счастливый народ — писатели!

Как только Эвартс подписал бумаги, мистер Левитт снова принялся кричать:

— Режиссер, которого я вам раздобыл, — Сэм Фарли! Звезда — Сьюзен Хьюит! Сэм Фарли — это брат Тома Фарли! Он женат на Клариссе Дуглас и приходится дядюшкой Джорджу Хауленду! Пэт Леви — его шурин, а Митч Кабейбиан и Хауи Браун — тоже его родня по материнской линии, ведь его мать — Лотти Мейз! Это очень дружная семья. Теплый народ! Когда вашу пьесу повезут обкатывать в Уилмингтон, Сэм Фарли, Том Фарли, Кларисса Дуглас, Джордж Хауленд, Пэт Леви, Митч Кабейбиан и Хауи Браун все как один засядут в гостинице и напишут вам третье действие. Когда пьеса поедет в Балтимор, Сэм Фарли, Том Фарли, Кларисса Дуглас, Джордж Хауленд, Пэт Леви, Митч Кабейбиан и Хауи Браун, они все подымутся и поедут в Балтимор. А когда ваша пьеса пойдет на Бродвее, в шикарной постановке, кто, по-вашему, сядет в первый ряд, кто будет отчаянно хлопать?

Тут мистер Левитт сорвал себе голос и перешел на хриплый шепот:

— Сэм Фарли, Том Фарли, Джордж Хауленд, Кларисса Дуглас, Пэт Леви, Митч Кабейбиан и Хауи Браун.

Он откашлялся и снова закричал:

— Теперь вот о чем я вас попрошу: идите к себе в гостиницу и веселитесь как следует. Я вам позвоню завтра и сообщу, когда Сэм Фарли и Сьюзен Хьюит могут встретиться с вами, и еще позвоню сейчас в Голливуд и скажу Максу Рейберну, что мы согласны дать ему вещь за сто тысяч с потолком в четыреста тысяч, и ни на йоту меньше!

Он потрепал Эвартса по плечу и направил его к двери.

— Смотрите же, Эвартс, веселитесь вовсю!

Секретарша жевала бутерброд. Она поманила Эвартса к себе.

— Хотите рискнуть на новый «бьюик» с откидным верхом? — спросила она шепотом. — Билет стоит всего десять центов.

— Ах нет, спасибо, — ответил Эвартс.

— Может быть, вас интересуют свежие яйца? — спросила она. — Я их привожу сюда из Нью-Джерси каждое утро.

— Нет, спасибо, — сказал Эвартс.

Эвартс торопился продраться сквозь толпу к «Ментоне», где его ожидали Элис, Милдред-Роз и Битси. Он описал им разговор с Левиттом.

— Как только я получу эти четыреста тысяч, — сказал он, — я отошлю немного денег мамаше Финелли.

Элис принялась вспоминать, кто еще очень нуждается в деньгах в Уэнтворте. Чтобы отпраздновать этот день, они вместо «Автомата» пошли в итальянский ресторанчик, а после обеда отправились в мюзик-холл.

Эвартс опять не спал всю ночь.

Элис олицетворяла практический разум в семье. В Уэнтворте это было предметом всевозможных семейных шуток и анекдотов. Она составляла бюджет, она распоряжалась деньгами, которые они выручали, продавая яйца соседям, и близкие говорили,что, если бы не Элис, Эвартс был бы давно без головы. И вот, благодаря этой своей практической жилке, Элис на следующий день напомнила Эвартсу, что все это время он не работает над пьесой.

— Ты сиди себе дома, — сказала она, — и пиши пьесу, а мы с Милдред-Роз погуляем по Пятой авеню, чтобы не мешать.

Эвартс пытался работать, но телефон звонил без конца — ювелиры, театральные юристы, прачечные наперебой предлагали свои услуги. Около одиннадцати часов он поднял трубку и услыхал захлебывающийся от ярости голос Мэрчисона.

— Это я вас вывез из Уэнтворта! — кричал он.—Я из вас человека сделал. А вы, говорят, нарушили договор и связались с Сэмом Фарли. Я вас сломаю, разорю, по судам затаскаю, я...

Эвартс повесил трубку и, когда через минуту телефон снова зазвонил, не стал ее снимать. Он написал записку Элис, надел шляпу и отправился по Пятой авеню в агентство Хаусера.

На этот раз, когда он повернул крылья на бронзовых дверях, он застал мистера Левитта без пиджака, подметающего ковер.

— А, доброе утро, — сказал он. — Гимнастика, гимнастика!

Он спрятал веник и совок за бархатное драпри.

— Заходите, заходите, — закричал он, натягивая пиджак и направляясь в кабинет. — Сегодня у вас состоится встреча с Сэмом Фарли и Сьюзен Хьюит. Вы самый счастливый человек в Нью-Йорке! Иным так никогда до конца жизни не удается повидать Сэма Фарли в лицо! Им не дано упиваться его остроумием, обаянием его исключительной личности. А Сьюзен Хьюит...

Тут он помолчал, словно не находя слов.

— Встреча, — сказал он затем, — назначена на три. Вы познакомитесь с ними в великолепной квартире Сэма Фарли.

Он протянул Эвартсу адрес.

Эвартс хотел было рассказать о телефонном разговоре с Мэрчисоном, но Левитт не дал ему говорить.

— Я ведь просил вас об одном, — закричал он.— Я просил вас ни о чем не думать! Неужели это так трудно? Я прошу вас поговорить с Сэмом Фарли и взглянуть на Сьюзен Хьюит и решить, подходит ли она для вашей героини или нет? Неужели это трудно? Ну вот, теперь ступайте и веселитесь вовсю! Сходите в кино! Зайдите в зоопарк! А в три часа отправляйтесь к Сэму Фарли.

Он потрепал Эвартса по плечу и направил его к двери.

Эвартс закусил вместе с Элис и Милдред-Роз тут же, в «Ментоне». У него болела голова. После завтрака они все отправились гулять по Пятой авеню, а когда время стало приближаться к трем, Элис и Милдред-Роз проводили его до жилища Сэма Фарли. Это было внушительное здание, облицованное нетесаным камнем, как испанская тюрьма.

Он поцеловал Элис и Милдред-Роз и нажал кнопку звонка.

Дверь открыл дворецкий. Эвартс догадался, что он дворецкий, по полосатым брюкам. Дворецкий повел его наверх, в гостиную.

— Я пришел повидаться с мистером Фарли, — сказал Эвартс.

— Знаю, — сказал дворецкий, — вас зовут Эвартс Маллой. Он назначил вам свидание. Но его нет дома. Он застрял в гараже на Сто шестьдесят четвертой улице — у них там крупная игра в кости, только завтра вернется. Ах, если б вы знали, что творится в этом доме! — Он понизил голос до шепота и приблизил свое лицо вплотную к Эвартсу. — Эти стены могли бы кое-что рассказать! С тех пор как мы вернулись из Голливуда, у нас здесь ни разу не топили, а мне он не платит вот уже с двадцать первого июля. Ладно! Хоть бы этот сукин сын научился воду выпускать из ванны. Он принимает ванну и оставляет после себя воду. Так она и стоит, пока не протухнет. В довершение всего, вчера, когда я мыл посуду, я порезал себе палец.

На указательном пальце дворецкого красовался грязный бинт, и он стал поспешно, слой за слоем, разворачивать окровавленную марлю.

— Смотрите, — поднес он рану к самому носу Эвартса. — До самой кости. Вчера даже видно было кость. А крови! Все кругом закапал. Целых полчаса потом убирался. Это еще чудо, что я не схватил заражение крови. — И он покачал головой, дивясь этому чуду. — Так я пришлю вам вашу мышку, как только она прибежит.

Дворецкий побрел прочь, волоча за собой окровавленный бинт.

У Эвартса глаза щипало от бессонных ночей. Он был так утомлен, что если бы прислонился к чему-нибудь головой, то моментально уснул бы. Раздался звонок и вслед за ним голос дворецкого, приветствовавшего Сьюзен Хьюит. Она взбежала вверх по лестнице.

Она была очень молода, и по тому, как она вошла в комнату, можно было подумать, что это и есть ее дом и что она только что вернулась из школы. Это была легонькая, хрупкая блондинка с тонкими чертами лица; на фоне светлых волос каштановые пряди — она не красилась и начинала уже темнеть — походили на прожилки в древесной породе.

— Я так рада с вами познакомиться, Эвартс, — сказала она. —Я хотела сказать вам, что я просто влюблена в вашу пьесу.

Когда она успела прочитать его пьесу, было загадкой для Эвартса, но он был так ошеломлен ее красотой, что не мог ни говорить, ни думать. У него пересохло во рту. Он не знал, от чего — может быть, от сутолоки последних дней и оттого, что он не спал ночами, — но только он почувствовал, что вдруг влюбился.

— Вы напоминаете мне одну девушку, — сказал он. — Она работала в палатке-закусочной, неподалеку от Саут-Бэнда. Вы никогда не работали под Саут-Бэндом?

— Нет, — сказала она.

— И не только в этом дело, — продолжал он. — Вы мне напоминаете все вместе. То есть, я хочу сказать, ночную езду. Я работал шофером автобуса в ночную смену. Вот что я вспоминаю, глядя на вас. Звезды, и железнодорожные переезды, и коровы, стоящие под забором. И девушки за прилавком закусочных. Они все казались красавицами. Но вы не работали в закусочных.

— Не работала, — подтвердила она.

— Берите мою пьесу, пожалуйста, — сказал он. — То есть, я хочу сказать, что вы подходите для главной роли. Пусть Сэм Фарли берет пьесу, пусть берет все.

— Спасибо, Эвартс, — сказала она.

— Можно вас просить об одном одолжении? — спросил Эвартс.

— О каком?

— Я знаю, что это очень глупо, — сказал он. Он встал и сделал круг по комнате. — Впрочем, никого ведь нет, никто не узнает. Ах, но мне стыдно просить вас об этом!

— Чего вы хотите?

— Не позволите ли вы мне поднять вас на минутку?— спросил он. — Только на одну минутку. Чтобы почувствовать, какая вы легонькая.

— Хорошо, — сказала она. — Пальто снять?

— Да, да, да, — сказал он. — Снимите пальто.

Она выпрямилась, и шубка соскользнула с ее плеч на диван.

— Можно? — спросил он.

— Да.

Он подхватил ее, поднял на воздух и мягко опустил.

— Ах, до чего же вы легонькая! — воскликнул он. — Вы такая легонькая, такая хрупкая, вы весите не больше саквояжа. Да ведь я мог бы отнести вас с одного конца Нью-Йорка на другой.

Он надел пальто и шляпу и выбежал на улицу.

Эвартс добрался до гостиницы обессиленный и в полном смятении. Кроме Элис и Милдред-Роз, он застал в номере Битси. Битси все приставал с вопросами о мамаше Финелли. Он хотел знать, где она живет и какой у нее номер телефона. Эвартс наконец вышел из себя и прогнал боя. Он бросился на постель и уже сквозь сон слышал, как Элис и Милдред-Роз продолжали задавать ему свои вопросы. Через час он проснулся и почувствовал себя бодрее. Они отправились в «Автомат», оттуда в мюзик-холл и легли спать пораньше, чтобы Эвартс мог завтра с утра засесть за пьесу.

Он опять не спал всю ночь.

Утром после завтрака Элис и Милдред-Роз оставили Эвартса одного, и он пытался работать. Он не мог работать, но на этот раз виноват был не телефон. Причина, не дававшая ему работать над пьесой, коренилась в нем самом, и, куря одну сигарету за другой, уставясь в кирпичную стену перед окном, он понял, в чем дело: он влюблен в Сьюзен Хьюит. Любовь могла бы окрылить его — помочь работать, служить источником вдохновения, если бы только он не оставил свои творческие силы в Индиане. Он зажмурился, пытаясь вызвать в памяти густой, бесстыдный голос мамаши Финелли. Казалось, вот-вот всплывет какое-то ее словечко, но уличный шум тут же все заглушал.

Если б было хоть что-нибудь, что могло бы высвободить его память из тисков, в которые она была сейчас зажата, — свист паровоза, минута полной тишины, запах деревянного сарая, — он, быть может, и обрел бы вдохновение. Он шагал по комнате из угла в угол, курил, нюхал покрытые сажей шторки на окнах, затыкал себе уши лигнином, но никакими силами не мог вызвать образ родной Индианы в нью-йоркской гостинице. Он не отходил от письменного стола весь день и не пошел завтракать второй раз с Элис и Милдред-Роз. Когда его жена и дочка вернулись из мюзик-холла, куда они ходили после завтрака, он объявил им, что пойдет прогуляться. Хоть бы ворона здесь каркнула, подумал он с тоской.

Он шагал по Пятой авеню, запрокинув голову, пытаясь в мешанине звуков различить какой-нибудь голос, который вывел бы его из тупика. Он быстро шел и достиг Рэдио-сити и уже издали слышал музыку, которая раздавалась на катке. Он вдруг остановился. Прикурил. Ему показалось, что кто-то его окликнул.

— Привет благородному лосю, Эвартс! — кричал женский голос. Это был хриплый, бесстыдный голос мамаши Финелли, и он решил, что от тоски начинает сходить с ума, но, повернув голову, увидел, что она сидит на скамеечке подле высохшего пруда. — Привет благородному лосю, Эвартс! — кричала она, подняв руки над головой, изображая рога. Так она приветствовала в Уэнтворте всех и всегда.

— Привет благородному лосю, мамаша Финелли! — крикнул Эвартс. Он подбежал к ней и сел рядом.— Ах, мамаша Финелли, как я рад! — сказал он. — Вы не поверите, сегодня я целый день думаю о вас. Я так мечтал поговорить с вами!

Он повернулся к ней и стал жадно впитывать в себя ее лисью физиономию и бородатый подбородок.

— Но какими судьбами вы в Нью-Йорке, мамаша Финелли?

— Прилетела, Эвартс, села на воздушный корабль и прилетела! — вскричала она. — Хотите бутерброд?

В руках у нее был бумажный мешочек с бутербродами.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Как вам нравится Нью-Йорк? — спросил он. — Как вам нравится вот это высоченное здание?

— Не знаю, что и сказать, — ответила она, но по лицу ее он видел, что у нее уже зреет меткое словцо. — Верно, оно одно такое и выросло, а то, если бы ему была пара, они бы тут и деток наплодили.

Она громко захохотала и стала бить себя по ляжкам.

— Что же вы делаете в Нью-Йорке, мамаша Финелли? Как это вы решили сюда приехать?

— Да понимаешь, — ответила она. — Какой-то человек, по имени Трейси Мэрчисон, звонит мне по междугородному и велит приехать в Нью-Йорк и судиться с тобой за клевету. Он говорит, что ты написал про меня пьесу, и что я могу подать на тебя в суд за клевету, и что мне будет много денег, и что я с ним поделюсь — все будет по справедливости, говорит он, — и тогда я брошу возиться с бензином и буду жить в свое удовольствие. Он мне, значит, высылает деньги на самолет, я сюда прилетаю, беседую с ним и теперь, значит, подам на тебя в суд за клевету, а с ним поделюсь — ему две трети и мне столько же. За этим-то я и приехала сюда.

Вечером семейство Маллой вернулось в мраморный вестибюль Центрального вокзала, и Эвартс пошел узнавать про поезда на Чикаго. Он нашел подходящий поезд, купил билеты, и они погрузились в вагон. Шел дождь. Мокрая платформа уже не сверкала, как прежде, но Элис оставалась при своем убеждении, и уж дома, во всяком случае, решила рассказывать, что в бетон замешаны бриллианты. Они были уже опытные пассажиры и ловко заняли по нескольку мест каждый. Когда поезд тронулся, Элис подружилась с семьей, расположившейся наискосок от них; это были простые люди, они ехали с грудным младенцем в Лос-Анжелес. У матери грудного ребенка там был брат, и он писал ей восторженные письма о тамошнем климате и о тамошней жизни.

— Поехали в Лос-Анжелес! — сказала Элис. — У нас ведь еще осталось немного денег, и мы можем купить билеты в Чикаго, и ты продашь свою пьесу в Голливуде, где никто не слышал о мамаше Финелли и всей этой бражке.

Эвартс сказал, что до Чикаго еще есть время подумать. Он был очень утомлен и заснул. Милдред-Роз сунула большой палец в рот. Вскоре и она и ее мать тоже погрузились в беспамятство. Милдред-Роз поглаживала вытершийся мех на своей шубке и мех отвечал ей: «все хорошо, все хорошо...»

Быть может, семейство Маллой сошло с поезда в Чикаго и поехало к себе в Уэнтворт. Их возвращение нетрудно себе представить. Друзья и родные встретят их радостно, хоть и не поверят их россказням. А может быть, в Чикаго они пересели на поезд, идущий на запад, и, по правде говоря, это представить себе еще легче. Вот они в салон-вагоне играют с попутчиками в карты, а вот едят бутерброды с сыром во время остановок в пути; и поезд везет их дальше, в Калифорнию — через Канзас, Небраску и Скалистые горы.

Дети

Мистер Хазерли был человек старомодный. Он носил светлые ботинки, спал в шерстяном белье, любил, чтобы в ресторане была музыка, и ходил обедать в «Лучау». В бизнесе он стремился к патриархальным нравам и хотел найти такого молодого человека, который сделался бы его преемником в самом полном значении этого слова, — здесь тоже было что-то старомодное. Выбор его пал на некоего Виктора Маккензи — молодого человека, приплывшего в Америку — то ли из Англии, то ли из Шотландии, — когда ему было шестнадцать или семнадцать лет. Достоверных сведений о том, как Маккензи проделал это путешествие, не имеется. Может быть, он нанялся матросом и таким образом оплатил дорогу, может быть, взял у кого-нибудь денег взаймы, а может, у него просто оказались родственники в Америке, Все это, впрочем, дело темное, и исторический период его жизни начинается с того времени, когда он поступил к мистеру Хазерли. Виктор, — быть может, оттого, что он был выходцем из другого мира, — лелеял в душе несколько устарелый образ американского бизнесмена. А Хазерли как раз и представлял собой тип старинного американского бизнесмена. Начало его карьеры смутно, зато теперь все знали, что он достаточно богат, чтобы сделаться послом. В деловых кругах он имел репутацию жесткого и беспринципного торгаша. Он, не задумываясь, сбивал цены на рынке и умел со вкусом раздавить конкурента.

Роста он был небольшого, очень небольшого, почти карлик. Ножки были тоненькие, и для того, чтобы удержать в равновесии большой живот, ему приходилось сильно откидываться назад всем корпусом. Несколько жидких седых прядей пересекало его лысину, с часовой цепочки свисал изумрудный брелок.

Виктор был высокий мужчина, и лицо его казалось красивым — сначала, пока его как следует не разглядишь. Квадратная челюсть и правильные черты лица внушали представление о незаурядной личности, но уже со второго взгляда становилось ясно, что перед вами просто добрый малый, в меру честолюбивый и немножко себе на уме.

Старый скряга и молодой уроженец Британских островов долгие годы прошагали рядом, бок о бок, словно им было уготовано место в Ноевом ковчеге.

Не сразу, конечно, все сделалось: процесс слияния длился годами. Начал Виктор мальчиком на побегушках, в дырявых носках. Своей энергией и простодушием он напоминал ранних переселенцев. Должно быть, так же, как у его предшественников, разрыв с родиной и новая жизнь в новой стране высвободили силы, таившиеся внутри. Он радостно трудился с утра до вечера и был готов хоть всю ночь торчать в конторе, раскладывая образцы по стеллажам. Вне работы у него, можно сказать, не было жизни. Такое рвение приятно напоминало мистеру Хазерли подмастерьев его юности. А надо сказать, что в нынешнем деловом мире мало что напоминало мистеру Хазерли его юные годы.

Сначала он держал Виктора в строгости, почти не разговаривал с ним, а когда обращался к нему, говорил резким, повелительным тоном. Затем, года через два, старик по-своему, ворча и капризничая, принялся готовить Виктора себе в наследники. Полгода Виктор разъезжал в качестве коммивояжера. Затем работал на заводах Род-Айленда, первый год — в рекламном отделе, второй — в торговом. Определенной должности у него не было, зато мистер Хазерли все больше и больше выказывал ему свое благоволение. Старик стеснялся своей внешности и не любил появляться на людях в одиночку. И вот однажды — это было спустя несколько лет после того, как Виктор начал работать у мистера Хазерли, — Виктор получил приказание являться ежедневно в восемь часов утра к его дому на Пятой авеню, чтобы сопровождать его оттуда на работу. Особых разговоров по дороге они не вели, это верно, но мистер Хазерли вообще не отличался разговорчивостью. В конце рабочего дня Виктор опять за ним приходил и либо сажал его в такси, либо провожал пешком до дома. В тот раз, когда старик улетел в Бар-Харбор, Виктор, а не кто-нибудь другой, вскочил среди ночи и с первым утренним самолетом послал ему вдогонку позабытые дома очки. Когда старик хотел сделать кому-нибудь свадебный подарок, покупать подарок ездил Виктор. Когда старик заболевал, Виктор уговаривал его принять лекарство. Естественно, что Виктор сделался мишенью насмешек, его осуждали, ему завидовали. Его хулители были несправедливы: Виктор был честолюбив не больше других; просто его деловой инстинкт нашел себе применение в том, чтобы подавать мистеру Хазерли пилюли.

Виктор был малый покладистый, но себя не забывал. Прожив восемь лет под башмаком у мистера Хазерли, он однажды пришел и заявил старику, что недоволен платой, которую получает. Старик искусно притворился изумленным, оскорбленным в своих лучших чувствах. Он повел Виктора к своему портному и заказал ему четыре костюма сразу. Через несколько месяцев Виктор опять пришел с жалобой — в этот раз на неопределенность своего положения.

Старик ответил, что Виктор напрасно торопится и что он как раз собирался через неделю-другую поручить ему сделать доклад на правлении. Виктор ничего подобного даже не ожидал и был более чем доволен. Он испытывал живейшую признательность к мистеру Хазерли. Вот что значит Америка!

Он старательно готовился. Он читал свой доклад вслух старику, и тот учил его, когда повышать голос, когда понижать, на кого смотреть, чьего взгляда избегать, в каком месте стучать кулаком по столу, а в каком — налить себе воды из графина. Они обсуждали вместе все — вплоть до костюма, который Виктору следует надеть для доклада. А за пять минут до собрания мистер Хазерли выхватил у Виктора папку, хлопнул дверью и сделал доклад сам.

К концу этого многотрудного дня мистер Хазерли вызвал Виктора к себе в кабинет. Было начало седьмого; секретарши заперли свою чайную посуду в шкафчики и разошлись по домам.

— Простите меня за доклад, — прохрипел мистер Хазерли, и Виктор заметил следы слез у него на лице. Старик сполз с высокого стула, на котором обычно сидел, чтобы придать себе более внушительный вид, и принялся расхаживать по кабинету; этим он как бы подчеркивал доверие, которое он испытывает к Виктору, интимный характер своего отношения к нему.

— Впрочем, я не затем вас позвал, — продолжал он. — Я хотел рассказать вам о своей семье. Нет ничего хуже семейного разлада! Моя жена, — эти два слова он произнес с отвращением, — женщина глупая. Часы, когда мои дети доставляли мне хоть какую-то радость, я могу сосчитать по пальцам. Впрочем, может быть, всему виной я сам, — сказал он, явно этого не думая, — словом, я хотел просить вас помочь мне с сыном, с Джуниором[7]. Я воспитывал его в уважении к деньгам. Мальчиком, до шестнадцатилетнего возраста, он и полуцента не получал от меня даром — все должен был заработать! Следовательно, не моя вина, если он совершенно не умеет обращаться с деньгами. А он не умеет, и я более не намерен возиться с чеками, которые он подписывает направо и налево. Я человек занятой, как вам известно. Я хочу, чтобы вы сделались деловым советчиком моего сына. Я хочу, чтобы вы оплачивали его квартиру и хозяйственные расходы, платили за него алименты, платили его прислуге и раз в неделю выдавали ему карманные деньги.

На какой-то краткий миг Виктор прислушался к голосу здравого смысла, который говорил ему, что у него только что перехватили почетное, ответственное задание и теперь взваливают на него какое-то дурацкое дело; что, по всей вероятности, слезы-то были притворные; и что неспроста разговор этот ведется с ним сейчас, когда они одни в опустевшем здании, при угасающем свете дня. Впрочем, новорожденный скептицизм Виктора не устоял перед обаянием мистера Хазерли и тут же растаял.

«Мистер Хазерли просил меня сообщить...», «Я по поручению мистера Хазерли», «Мистер Хазерли...» Виктор чувствовал, как собственный его голос становится гораздо внушительнее, произнося это имя. Удобная и красивая сорочка, манжеты которой он сейчас теребил в нерешительности, была подарена ему мистером Хазерли. Благодаря мистеру Хазерли он ощущал себя представителем делового мира, и порвать с этим источником влияния было бы для Виктора равносильно смерти. Он молчал.

— А за доклад— простите, — повторил старик. — В следующем году доклад будете делать вы. Даю слово.

Он вздернул плечами, показывая, что с этой темой покончено.

— Приходите завтра в клуб «Метрополитен» в два часа дня, — весело сказал он. —Я там завтракаю с Уорденом. Я покупаю все его акции. Это займет не много времени. Я надеюсь, что он придет со своим адвокатом. Вызовите его адвоката с утра и посмотрите, в порядке ли у них бумаги. Задайте ему жару. Вы это умеете. Вы сделаете очень большое дело для меня, если займетесь моим сыном, — сказал он с одушевлением.— Смотрите же, берегите себя, Виктор! У меня ведь никого, кроме вас, нет.

На следующий день, после завтрака, поверенный мистера Хазерли явился в клуб «Метрополитен» и отправился с ним на квартиру к Джуниору. Сын мистера Хазерли был плотный мужчина, старше Виктора по крайней мере лет на десять; он, казалось, примирился с тем, что у него отбирают источник доходов. Он назвал мистера Хазерли «папой» и уныло протянул ему пачку неоплаченных счетов. Втроем — мистер Хазерли, Виктор и поверенный — рассчитали доходы Джуниора, его долги, приняли во внимание алименты, которые ему приходилось выплачивать, и определили необходимую сумму на расходы и на карманные деньги, за которыми он должен будет являться каждый понедельник утром в кабинет Виктора. С Джуниором расправились в какие-нибудь полчаса.

Каждый понедельник он являлся за карманными деньгами к Виктору и представлял ему свои хозяйственные счета. Иногда он задерживался у него в кабинете, чтобы поговорить об отце, озираясь, словно боялся, что его подслушивают. Мельчайшие подробности, касающиеся образа жизни мистера Хазерли, — и то, что он брился иной раз трижды в день, и то, что у него было до пятидесяти пар обуви, — все это живо интересовало Виктора. Но старик требовал, чтобы аудиенции были как можно короче.

— Скажите ему, чтобы приходил, брал деньги и уходил, — говорил старик. — Дело есть дело. Вот чего Джуниор не хочет понять.

Между тем Виктор повстречался с Терезой и стал подумывать о женитьбе. Ее звали Тереза Мерсер; ее родители были французы, но сама она родилась в Соединенных Штатах. Она рано осиротела, и опекун поместил ее в захолустную школу-интернат.

Кто не знает этих интернатов? Наступает рождество, и директор передает свои права учителю гимнастики, а сам уезжает куда-то. В феврале происходит авария с котлом, замерзают трубы. К этому времени наиболее заботливые из родителей переводят своих детей в другие школы, и к весне в пансионе остается только двенадцать-тринадцать человек. Парочками и в одиночку они бродят по участку в ожидании ужина. Всем им давно уже ясно, что пансион находится при последнем издыхании, но с наступлением тягучей и ненастной весны это чувство близкого конца становится еще острей и невыносимей.

Из кабинета директора доносятся раздраженные голоса: это учитель латыни грозится подать в суд за то, что ему не платят денег.

Запах из окна кухни напоминает, что сегодня на обед опять капуста.

Вот уже распустилось несколько желтых нарциссов, свет все неохотней уступает вечерней мгле, папоротник начинает зеленеть, и казалось бы, все говорит заброшенным детям: «Погодите, все радости впереди». Но дети в глубине души подозревают, что и нарциссы, и малиновки, и вечерняя звезда — всего лишь неудачная попытка заставить их позабыть о неприкрытом ужасе бытия.

Затем подъезжает автомобиль. «Меня зовут миссис Хьюберт-Джоунс, — высовывается из машины женщина, — я приехала за своей дочкой...» Терезу обычно брали самой последней, и эти часы томления, казалось, оставили на ней свой отпечаток на всю жизнь. В ней было что-то от обиженной девочки, и это придавало ей своеобразную прелесть.

В ту зиму Виктор отправился во Флориду с мистером Хазерли, чтобы водружать зонт и играть с ним в карты на пляже. Там-то он и поведал старику о своем намерении жениться. Старик громко негодовал. Виктор стоял на своем.

Однажды вечером, когда они уже вернулись в Нью-Йорк, старик пригласил Виктора прийти к нему с Терезой. Он радушно поздоровался с ней и представил ее миссис Хазерли — худенькой, робкой женщине, которая почему-то все время закрывала рот рукой. Старик походил-походил вдоль стен комнаты и исчез.

— Все хорошо, — шепнула миссис Хазерли, — он пошел за подарком.

Через несколько минут он вернулся и надел на великолепную шею Терезы ожерелье из аметистов. Теперь, когда старик признал Терезу, он, казалось, радовался предстоящему браку. Разумеется, все дела, связанные с устройством свадьбы, решал он. Он же указал, где им следует провести свой медовый месяц; он же снял и обставил для них квартиру — так, между делом: после завтрака с нужным человеком и перед отлетом в Калифорнию у него оставался часок-другой свободный. Тереза, так же как и ее муж, ничуть не возражала против вмешательства мистера Хазерли в их жизнь, и, когда у них родилась девочка, она сама придумала назвать ее Виолеттой — в память этой святой женщины, покойной матушки мистера Хазерли.

В те времена супруги Маккензи и гостей принимали обычно по указке мистера Хазерли. Он вызывал Виктора к себе в кабинет, говорил ему, что следует устроить вечер, и сам назначал день. Он же заказывал вина и закуски и составлял список гостей, имея в виду деловую и светскую карьеру четы Маккензи. Сам он грубо отклонял приглашение на вечер, но неизменно являлся, еще до гостей, с букетом цветов, таким огромным, что его самого за ним почти не было видно. Он следил за тем, чтобы Тереза ставила цветы в подходящую вазу, и шел в детскую, и там прикладывал Виолетте к ушку свои часы. Он обозревал комнаты, переставлял лампы с места на место, сдвигал пепельницы, поправлял шторы. Начинали собираться гости, но Хазерли и не думал уходить. Старика все знали, и всякому было лестно с ним поговорить. Он ходил по комнате, следил, чтобы гостям вовремя подливали вина, хлопотал вокруг стола и присматривал за прислугой. В анекдотах, которыми Виктор иной раз потчевал гостей, чувствовалась большая режиссерская работа, проделанная стариком.

Он всегда уходил последним. Когда все гости разойдутся, он успокаивался, и они втроем за стаканом молока обсуждали прошедший вечер. Старик приходил в веселое настроение — враги не узнали бы его, если бы могли видеть его в такую минуту! Он смеялся так, что по щекам его текли слезы. Иногда он снимал ботинки. Только здесь, в этой небольшой комнате, он и мог чувствовать себя непринужденно. Однако вряд ли мистер Хазерли забывал хоть на миг, что эта молодая пара никакого, по существу, к нему отношения не имеет и что только горькое разочарование в собственной семье заставило его создать для себя эту вторую, искусственную жизнь. Наконец он поднимался с кресла. Тереза поправляла ему галстук, смахивала крошки со смокинга и наклонялась для поцелуя. Виктор подавал ему шубу. Они прощались нежно, как родные.

— Берегите себя хорошенько, — бормотал старик. — Кроме вас, у меня никого нет.

Однажды, после очередного вечера у Маккензи, мистер Хазерли умер ночью, во сне. Хоронить его повезли на родину, в Вустер. Семья, очевидно, хотела скрыть время и место похорон от Виктора, но он без труда все разузнал и вместе с Терезой явился в церковь и оттуда проследовал на кладбище. Старая миссис Хазерли и ее незадачливые дети сгрудились над могилой. Они вряд ли и сами могли разобраться в той мешанине чувств, которую испытывали во время погребения.

— Прощай, прощай! — крикнула миссис Хазерли тусклым, невыразительным голосом и поднесла руки ко рту — привычка, от которой она так и не могла избавиться, несмотря на то, что покойный приходил из-за этого в бешенство и готов был ударить ее.

Если подлинное горе является привилегией, то этой привилегией в полной мере обладали Маккензи. Они были раздавлены. Когда умерли родители Терезы, она была так мала, что об этом горе у нее не осталось сколько-нибудь отчетливых воспоминаний, а родители Виктора — кто бы они ни были — умерли несколько лет назад, то ли в Англии, то ли в Шотландии. И вот у могилы Хазерли оба, казалось, переживали какое-то давно копившееся горе; казалось, в этой могиле они хоронят больше, чем одного старика.

Дети мистера Хазерли не разговаривали с Терезой и Виктором. Маккензи даже не были упомянуты в завещании. Примерно через неделю после похорон правление избрало сына покойного мистера Хазерли президентом фирмы, и новый президент ознаменовал свое вступление тем, что прогнал Виктора. Из года в год ему ставили в пример этого трудолюбивого чужака, поэтому не удивительно, что он испытывал к Виктору глубочайшую неприязнь.

Виктор нашел другую работу, но былая близость с мистером Хазерли оказалась помехой в его деловой карьере. У старика было много врагов, и Виктор унаследовал их всех до единого. Он проработал немногим больше полугода и был вынужден уйти. Затем он нашел себе другую работу — временную, как он говорил себе, пока не подберет что-нибудь получше. Однако ничего не подвертывалось. Им пришлось отказаться от квартиры, нанятой для них еще мистером Хазерли, а мебель продать, и теперь они кочевали с места на место. Впрочем, нет смысла описывать все неприглядные комнаты, в которых они ютились, и рассказывать о различных работах, которые перепробовал Виктор. Попросту говоря, чете Маккензи пришлось туговато, и на некоторое время мы теряем их из виду.

Следующее действие происходит в предместье Питтсбурга, на благотворительном вечере в пользу американской скаутской организации для девочек. Гости пришли в смокингах. Устроители сняли для бала большое помещение Солсбери-холла в надежде, что люди из любопытства раскошелятся и станут покупать двадцатипятидолларовые билеты. Роль хозяйки на балу играет миссис Браунли, вдова стального магната. Дом принадлежит ей и тянется на полмили вдоль одной из гор Аллеганского хребта. Солсбери-холл — замок, вернее, несколько замков и особняков, собранных воедино. Тут есть и башня, и бойница, и подземелье, и ворюга — точное воспроизведение ворот в Шато-Гайяр. Камни и дерево для Большого дома, равно как и латы, украшающие его вестибюль, привезены сюда из-за океана. Хозяевам Солсбери-холла пришлось столкнуться с рядом неразрешимых проблем — непременных спутников всех построек подобного рода. Прикоснитесь к любой кольчуге в оружейной— и ваши пальцы будут в ржавчине, а копия фрески Мантеньи в бальной зале обезображена отвратительными пятнами сырости.

Вечер удался. Танцуют не меньше двухсот человек. Оркестр играет румбу. Среди гостей — Тереза и Виктор Маккензи. Тереза танцует. Волосы у нее светлые по-прежнему — или она стала краситься? — шея и руки великолепны, как всегда. От нее веет все той же печалью, хрупкостью. Виктора среди танцующих нет. Он в зимнем саду, где устроили буфет и торгуют разбавленным вином Он только что уплатил за четыре стакана и, обойдя танцующих в зале, проходит в оружейную, где любознательный гость останавливает его вопросом.

— Я сам интересовался этим делом, — любезно отвечает Виктор. — Это копия кольчуги, которая была заказана к коронации Филиппа Второго. Мистер Браунли привез ее из...

И Виктор шествует дальше, проходит еще с четверть мили через залы и гостиные, через весь Большой дом, и попадает наконец в маленькую гостиную, где сидит миссис Браунли со своими близкими друзьями.

— А вот Вик несет нам вино! —восклицает она.

Миссис Браунли — старая дама, общипанная и накрашенная, с волосами небывалого розового оттенка. На каждом пальце по нескольку колец, а руки—по самые локти в браслетах. На ней ее знаменитое бриллиантовое колье. Впрочем, все ее украшения знамениты, и почти у каждой драгоценности имеется особое название. Тут и тафирские изумруды, и рубины Бертолоти, и демидовский жемчуг. Решив, что лицезрение этой коллекции входит в стоимость билета, миссис Браунли ради скаутской организации американских девочек не пожалела украшений.

— Ну что, Вик, гости веселятся вовсю? — спрашивает она. — Еще бы им не веселиться! Мой дом славится радушием и гостеприимством столько же, сколько богатством художественных ценностей, собранных в нем. Садитесь, Вик, садитесь,— отдохните немного. Я не знаю, что бы я делала без вас и Терезы.

Но Виктору отдыхать некогда. Ему надо проводить лотерею. И он идет назад — через Большой дом, через венецианскую гостиную, через оружейную — в бальную залу. Он взбирается на стул, музыка играет туш.

— Леди и джентльмены! — кричит Виктор в рупор.— Леди и джентльмены! Позвольте завладеть вашим вниманием всего на несколько минут...

В лотерее разыгрывается ящик шотландского виски, ящик пшеничной водки, электромешалка и электрическая косилка. После лотереи — танцы, и Виктор выходит на террасу подышать воздухом. Мы идем вслед за ним и окликаем его:

— Виктор!

— Какая приятная встреча! — говорит он.— Какими судьбами вы в Питтсбурге?

Как все интересные мужчины, он красиво поседел. Над зубами, должно быть, дантист потрудился на совесть, ибо улыбка у Виктора еще белоснежней и ослепительней, чем прежде. У нас происходит разговор, обычный между людьми, которые не виделись лет десять, — да нет, какое десять, — пятнадцать лет, по крайней мере! Говорим о всякой всячине, спрашиваю о Терезе, потом о Виолетте. При имени дочери у него вытягивается лицо. Он ставит рупор на каменные плиты террасы, облокачивается на металлические перила и опускает голову.

— Виолетте уже шестнадцать, понимаете? — говорит он. — Она доставляет мне много огорчений. Полтора месяца назад ее исключили из школы. Мне только что удалось устроить ее в другую школу, в Коннектикуте. Пришлось-таки повозиться.

Он вздыхает.

— А вы давно здесь, в Питтсбурге, Виктор?

— Восемь лет, — отвечает он. Подняв рупор с полу, он приставляет его к глазу и разглядывает в него звезду. — Собственно говоря, девять.

— А что вы делаете?

— Я сейчас как раз ушел с одной работы и устраиваюсь на другую.

Он опускает рупор.

— А где вы живете, Виктор?

— Здесь, — отвечает он.

— Я понимаю, что в Питтсбурге, но где именно?

— Здесь, — повторяет он и смеется.— Мы здесь и живем. В Солсбери-холле. А вот идет председатель бального комитета. Простите, я должен доложить ему о результатах лотереи. Как приятно, однако, было встретить вас!

Кто угодно, — кроме тех, разумеется, кто ест горох с ножа, — кто угодно в те времена мог получить приглашение в Солсбери-холл. Супруги Маккензи тогда только что прибыли в Питтсбург и жили в гостинице. Друзья захватили их с собой, и они прогостили здесь с субботы до понедельника. Всего гостей было пятнадцать человек, не считая Прескота — старшего сына миссис Браунли. Перед обедом произошла неприятная история. В каком-то баре неподалеку от дома Прескот напился пьян, и хозяин бара позвонил миссис Браунли и потребовал, чтобы она за ним прислала, иначе он будет вынужден вызвать полицию.

Старая миссис Браунли привыкла к такого рода историям, то и дело приключавшимся с ее детьми. Но сейчас она не знала, к кому обратиться за помощью. Ниле, шофер, терпеть не мог Прескота. Садовник уже ушел домой. Эрнест, дворецкий, слишком стар. И вдруг ей вспомнилось лицо Виктора, которое она, собственно, видела только мельком в передней, когда их знакомили. Она разыскала его в Большом доме и отозвала в сторонку. Он думал, что его попросят приготовить коктейли. Когда она объяснила, в чем дело, он с готовностью взялся помочь ей. Виктор подъехал на машине к бару, где застрял Прескот. Он сидел за столом с разбитым носом, весь в крови, но все еще исполненный воинственного пыла, и когда Виктор сказал ему, что пора домой, он встал и размахнулся. Виктор уложил его с одного удара. Прескот заплакал, встал и послушно проковылял к машине. Виктор подъехал к черному ходу Солсбери-холла, затем, поддерживая Прескота, еле волочившего ноги, вошел с ним через боковую дверь в оружейную. Их не видел никто. Воздух в этой неотапливаемой комнате был резкий и сырой. Виктор протащил всхлипывающего пьянчужку под флагами и знаменами, свисающими с балок, мимо конной статуи в доспехах. Ему удалось втащить Прескота по мраморным ступеням на второй этаж и уложить его спать. Затем, смахнув опилки со смокинга, он спустился в Большой дом и принялся готовить коктейли.

Об этом инциденте он не рассказал никому, даже Терезе, а на другой день к вечеру миссис Браунли снова отвела его в сторонку и стала благодарить.

— Дорогой мистер Маккензи, — сказала она. — Вы — мой добрый самаритянин. Я прямо не знала, что делать, когда мне позвонили из бара.

В Большом доме послышались шаги. Это был Прескот. Он побрился, умылся и пригладил водой волосы, но успел снова напиться.

— Еду в Нью-Йорк, — пробормотал он. — Эрнест подвезет меня к самолету. Привет!

Он повернулся и пошел назад, через библиотеку в венецианскую гостиную, и скрылся из виду. Мать смотрела ему вслед, стиснув зубы. Затем схватила Виктора за руку и сказала:

— Переезжайте ко мне с вашей очаровательной женой! Я знаю, что вы живете в гостинице. Мой дом столько же славится радушием и гостеприимством, сколько богатством художественных ценностей, собранных в нем. Вы сделаете мне одолжение. Я говорю совершенно серьезно.

Виктор и Тереза как можно деликатнее отклонили предложение и в тот же вечер вернулись в Питтсбург. Через несколько дней Тереза прихворнула. Услыхав об этом, старая дама прислала ей цветы и записку, в которой повторила свое приглашение.

— Надо смотреть на это по-деловому, — сказал Виктор. — Вот и все. Как на практическое решение вполне реальной задачи.

Тереза не могла похвастать здоровьем, и деревенский воздух безусловно пошел бы ей на пользу. Это было главное. Правда, у Виктора была работа в самом городе, но до станции от Солсбери-холла было недалеко, и он мог ездить поездом. Они еще раз поговорили с миссис Браунли и убедили ее брать с них деньги в том размере, в каком они платили бы за жилье и еду: они хотели сохранить независимость. Миссис Браунли предоставила им комнаты на втором этаже в Большом доме.

Все были довольны. Виктор и Тереза жили в просторных комнатах, упивались тишиной, и с миссис Браунли у них сложились самые непринужденные отношения. Неловкость, которую они поначалу невольно испытывали, совершенно рассеялась, когда они убедились, что во многих отношениях могут быть полезны своей хозяйке.

Она нуждалась в том, чтобы в доме был мужчина, а кто станет жить в Солсбери-холле? Гости съезжались сюда только по торжественным случаям, а в остальные дни более половины комнат пустовало. В подвалах шныряли обнаглевшие от безлюдья крысы.

Тереза взяла на себя геркулесовский подвиг — закончить начатые миссис Браунли вышивки гарусом— всего восемьдесят шесть штук. Теннисная площадка была запущена с войны, и Виктор в свободные часы прополол ее, обкатал и привел в полный порядок. Он изучил семейные предания рода Браунли, рассеянного по лицу земли, а также все легенды, связанные с домом, и, когда миссис Браунли чувствовала себя усталой, с удовольствием водил любознательных гостей по ее владениям.

— Весь этот замок, — рассказывал он, — камень за камнем перевезен сюда — из строения эпохи Тюдоров, находящегося неподалеку от знаменитого Солсберийского собора... Обратите внимание на пол — этим мрамором был выложен вестибюль Первого национального банка... А эту венецианскую гостиную мистер Браунли преподнес миссис Браунли в день ее рождения, а вот эти четыре колонны из оникса прибыли из Геркуланума. Их переправили сюда вдоль озера Эри, из Буффало до Аштабулы...

Виктор мог также показать большую царапину на дереве в том месте, где Спенсер Браунли разбил свою машину, и плантацию роз, посаженную в честь Хестер Браунли, когда она была так страшно больна. Мы видели также, как полезна была его деятельность на благотворительном балу в пользу девочек-скаутов.

Все это время Виолетта кочевала по школам и летним лагерям.

— Что это вы тут поселились? — спросила она, когда впервые приехала в Солсбери-холл проведать родителей. — Какая-то гнилая развалина! Да ведь это сплошная труха!

Должно быть, миссис Браунли слышала, как Виолетта смеется над ее домом. Во всяком случае, она сильно невзлюбила единственную дочь Терезы и Виктора, и Виолетта была здесь редкой гостьей. Из детей миссис Браунли один Прескот наведывался к ней время от времени. Но однажды вечером, вскоре после бала, пришла телеграмма от Хестер, которая последние пятнадцать лет жила в Европе. Телеграмму она прислала из Нью-Йорка и на другой день должна была прибыть в Питтсбург.

За обедом миссис Браунли поделилась радостной вестью с Терезой и Виктором. Она была в восторге.

— Вы полюбите Хестер, я знаю, — говорила она. — Вы оба полюбите ее! Она похожа на дрезденский фарфор. Она была болезненным ребенком, и, может, поэтому я любила ее больше остальных. Вот бы она осталась жить с нами! Как жаль, что нет времени покрасить ее комнату! Вы должны уговорить ее остаться, Виктор. Я была бы так счастлива. Уговорите ее. По-моему, вы ей тоже понравитесь.

Голос миссис Браунли гулко разливался по столовой, в которой с успехом мог бы разместиться целый гимнастический зал. Столик, за которым они обедали, был придвинут к окну и отгорожен от остальной части комнаты ширмой. Тереза и Виктор любили здесь обедать. Окно выходило на газоны и лестницы, ведущие в запущенный сад. Чугунные кружева на крышах полуразвалившихся оранжерей, шум фонтанов с разбитыми, потрескавшимися бассейнами, грохот подъемника, на котором им доставляли их пресный обед из кухни в подвале, где жили крысы, — вся эта дурацкая мишура вызывала у обоих Маккензи неподдельное уважение и казалась им исполненной глубокого смысла. Прошлое имело над ними магическую власть. Или они не понимали, что человеку для счастья прошлое ни к чему?

Все еще разговаривая о Хестер, миссис Браунли взглянула невзначай в окно и увидела, как в конце парка через мраморную ограду перевалился какой-то мужчина. Затем какая-то девушка подала ему сверху одеяло, корзинку для пикников, бутылку и, наконец, сама спрыгнула к нему на руки. За ним появились еще две пары. Они обосновались в Храме любви и, собрав обломки деревянной резьбы в кучку, развели костер.

— Прогоните их, Виктор,—приказала миссис Браунли.

Виктор встал из-за стола, пересек террасу, спустился в сад и попросил пришельцев удалиться.

— Я хороший знакомый миссис Браунли, — сказал один из непрошеных гостей.

— Это неважно, — сказал Виктор. — Вам придется уйти.

— Это кто так говорит?

— Я.

— А вы кто такой?

Виктор не отвечал. Он разворошил костер и затоптал тлеющие угли. Физический перевес был, разумеется, на их стороне, и он знал, что если дело дойдет до драки, то ему несдобровать; однако дым от растоптанного костра выгнал их из Храма. Виктор встал на верхнюю ступень и посмотрел на часы.

— Даю вам пять минут на то, чтобы перелезть через ограду, —сказал он.

— Но ведь я друг миссис Браунли!

— Если вы друг миссис Браунли, входите, пожалуйста, в ворота, — сказал Виктор. — Итак, пять минут.

Они все потянулись назад вдоль тропинки, и Виктор дождался, пока они не начали переправлять девушек через ограду. Все девушки были хорошенькие. Затем он вернулся доедать свой обед под нескончаемые разговоры миссис Браунли о крошке Хестер.

Следующий день, несмотря на то, что была суббота, Виктор провел в городе. Он искал места. В четыре часа, когда он вернулся, потный и запыленный, он увидел, что двери Большого дома на террасу распахнуты и рабочие цветочного магазина перетаскивают из грузовика множество бочонков с апельсиновыми деревьями. Горничная подбежала к нему и в страшном волнении крикнула:

— Ниле заболел и не может ехать! Миссис Браунли говорит, чтобы вы поехали на станцию встречать мисс Хестер. Отправляйтесь скорей, поезд приходит в четыре пятнадцать. Она велит, чтобы вы ехали не на своей машине, а взяли бы «ролс-ройс». Она говорит: пусть возьмет «ролс-ройс».

К тому времени как Виктор приехал на станцию, поезд, который должен был прибыть в четыре пятнадцать, не только прибыл, но и отбыл уже. Хестер Браунли стояла в комнате для ожидающих, окруженная чемоданами. Это была женщина средних лет, довольно моложавая; издали она казалась хорошенькой.

— Здравствуйте, мисс Браунли, — сказал Виктор. — Я Виктор Маккензи. Я...

— Да, да, я знаю, — перебила она. — Мне Прескот рассказывал о вас. — Она смотрела мимо него.— Вы опоздали.

— Прошу прощения, — сказал Виктор. — Но миссис Браунли...

— Вот мои вещи, — сказала она, пошла к «ролс-ройсу» и села сзади.

Виктор зажег сигарету и выкурил ровно половину, прежде чем взять чемоданы мисс Браунли и понести их в машину. Он поехал к Солсбери-холлу кружным путем.

— Куда же вы едете? — воскликнула мисс Браунли.— Неужели вы даже дороги не знаете?

— Я везу вас другим путем, — спокойно объяснил Виктор. — Дело в том, что года два назад на той дороге построили завод и к концу рабочего дня там довольно большое движение. Здесь мы скорее доедем. Впрочем, вам тут многое покажется незнакомым. Когда вы были в Солсбери-холл последний раз, мисс Браунли?

Она не ответила. Думая, что она его не расслышала, Виктор повторил свой вопрос:

— Мисс Браунли, вы когда были в Солсбери-холл последний раз?

Оставшуюся часть пути они проделали в полном молчании. Когда они прибыли, Виктор достал чемоданы из машины и поставил их возле двери. Мисс Браунли пересчитала их вслух, затем порылась в кошельке и протянула Виктору двадцать пять центов.

— Что вы!—сказал Виктор. — Очень вам благодарен. Но...

Он спустился в сад, чтобы немного остыть. Терезе он решил об этой встрече не рассказывать. Наконец он поднялся к себе. Тереза была занята рукодельем. Комната, которая служила им гостиной, была загромождена вышивками и кружевами, нуждавшимися в починке. Как всегда после дня, проведенного в разлуке, Тереза нежно обняла Виктора. Виктор уже переодевался к обеду, когда к ним постучалась горничная.

— Миссис Браунли хочет вас видеть, — сказала она. — Обоих. Она у себя в конторе. Сейчас же, говорит, чтобы пришли.

Тереза прижалась к его руке, они так и спускались по лестнице. Контора — захламленная, грязная комнатушка подле лифта — была ярко освещена. Миссис Браунли восседала за столом покойного мужа в полном параде.

— Вы — капля, переполнившая чашу, да, да, и вы, вы — оба! — резко сказала она вошедшим. — Закройте дверь. Я не желаю, чтобы весь дом слышал. Крошка Хестер приезжает домой после пятнадцати лет скитаний. И что же? Не успела она сойти с поезда, как вы ее оскорбляете! На протяжении девяти лет вам предоставлена возможность жить в этом великолепном доме — это же чудо, а не дом!— и вот ваша благодарность! Нет, чаша моя переполнилась. Прескот мне сколько раз уже говорил, что вы оба никуда не годитесь, вот и Хестер то же самое, а теперь наконец прозрела и я.

Грубо размалеванная старуха с изможденным лицом обрушила на чету Маккензи свой священный гнев. Серебристое ее платье сверкало, как плащ Михаила-архангела, в деснице она держала громы и молнии, смерть и погибель.

— Вот уж сколько лет меня все предостерегали относительно вас, — продолжала она. — Я не знаю, может быть, вы и не нарочно, может, вы просто бестолковые, но между прочим, Хестер сразу заметила, что половины вышивок не хватает. Вы всегда чините именно то кресло, на которое я собираюсь сесть, а вы, Виктор, вы сказали мне, что привели в порядок теннисную площадку, — я ведь ничего, разумеется, в этом не смыслю, поскольку сама в теннис не играю, — так что вы можете себе представить, как мне было неловко, когда на той неделе я пригласила Вердонов к нам поиграть в теннис, а они мне сказали, что площадка никуда не годится. А люди, которых вы вчера вечером прогнали из сада... ведь их отец — один из ближайших друзей покойного мистера Браунли! И потом вы уже на две недели запоздали с платой за квартиру.

— Деньги я пришлю, — сказал Виктор.— Мы уезжаем.

Тереза на протяжении всего разговора так и стояла, опираясь на руку мужа, и они вместе вышли из конторы. Шел дождь, и Эрнест подставлял ведра в венецианской гостиной.

— Вы мне не поможете с чемоданами? — спросил Виктор. Но старый дворецкий ничего не ответил. Очевидно, он слышал разговор в конторе.

У Маккензи скопилось довольно много фотографий, серебряных безделушек и тому подобного. Тереза принялась судорожно укладывать весь этот сентиментальный хлам. Виктор спустился в подвал за чемоданами. Оба торопились изо всех сил, не выкурили ни одной сигареты, и все же на сборы ушла большая часть вечера. Когда они кончили, Тереза сняла простыни и наволочки с постели, сунула использованные полотенца в мешок, и Виктор снес вещи вниз. Он написал открытку Виолетте, сообщая, что они меняют адрес. Вскоре спустилась и Тереза.

— Ах, мой милый, — шепнула она. — Куда же мы поедем?

Он пошел за машиной, а она ждала на улице, не пытаясь укрыться от проливного дождя. Куда они поехали, одному богу известно.

Куда они поехали, одному богу известно, однако спустя довольно много лет они вновь выплывают на сцену, и на этот раз в штате Мэн, на побережье Атлантического океана, в курортном местечке, именуемом Хостейл-бич. Виктору удалось найти какую-то работенку в Нью-Йорке, и сейчас они решили провести отпуск в Мэне. Виолетты с ними не было. Она вышла замуж и жила в Сан-Франциско. У нее был ребенок. Родителям она не писала, и Виктор знал, что она к ним не испытывает никаких чувств — ничего, кроме горечи. Непонятная неприязнь единственной дочери огорчала их, но они редко набирались духу говорить об этом друг с другом.

Хэлен Джексон, у которой они жили в Хостейл-бич, была бойкая молодая женщина. У нее было четверо детей, и она развелась с мужем. Всюду в доме под ногами скрипел песок, почти вся мебель была поломана. Виктор и Тереза Маккензи прибыли сюда вечером. Была буря, и северный ветер сотрясал стены дома. Хэлен Джексон ушла в гости, а кухарка, как только они вступили в дом, надела шляпу и отправилась в кино, оставив на них всю четверку детей.

Переступая через мокрые купальники, которыми был усеян пол, супруги внесли свои вещи наверх, уложили детей и обосновались в неотапливаемой комнате для гостей.

Утром миссис Джексон спросила, не будут ли они возражать, если она съездит в Камден вымыть голову в парикмахерской. Несмотря на то, что кухарка так и не пришла, Хэлен собиралась в честь Виктора и Терезы устроить вечер с коктейлями. Она обещала вернуться к двенадцати, но в час ее еще не было, и Тереза принялась готовить второй завтрак. В три часа Хэлен позвонила по телефону: она только что вышла из парикмахерской, и может быть, милая Тереза начнет готовить сэндвичи для вечера? Тереза приготовила сэндвичи, вымела песок из гостиной и подобрала мокрые купальники. Наконец Хэлен вернулась из Камдена. К пяти часам стали собираться гости. Стоял холодный ветреный день. Виктор дрожал в белом чесучовом костюме. Почти все гости были очень молоды, отказывались от коктейлей, пили один эль и, сгрудившись возле фортепиано, пели песни.

Виктор и Тереза привыкли веселиться иначе. Хэлен Джексон безуспешно пыталась вовлечь их в бессмысленное радушие улыбок, приветствий и рукопожатий, составлявших суть этой вечеринки, как и всякой, впрочем, вечеринки вообще.

К половине седьмого гости разошлись, и Хэлен вместе с Виктором и Терезой поужинали оставшимися сэндвичами.

— Скажите, — обратилась затем Хэлен Джексон к Виктору. — Вам очень противно было бы сходить с ребятишками в кино? Понимаете, я обещала, если они будут хорошо вести себя при гостях, пойти с ними в кино, а они были сущие ангелы, и мне не хочется обманывать их, а сама я умираю от усталости.

На следующее утро все еще шел дождь. Виктор видел по лицу жены, что и дом, и погода совсем доконали ее. Большинство из нас научилось мириться с неуютом дачной жизни в холодное дождливое лето. Тереза была исключением. Железные кровати и бумажные шторки наводили на нее ни с чем несообразную тоску. Для нее это были не просто уродливые вещи, а нечто, угрожающее всему ее душевному равновесию.

Во время завтрака Хэлен Джексон предложила им прокатиться в машине по дождю в Камден.

— Погода отвратительная, слов нет, — сказала она, — но почему бы вам не съездить в Камден, — убили бы время, чем плохо? — и там по дороге увидите прелестные деревушки, и потом, если бы вы доехали до Камдена, вы могли бы забежать в библиотеку и взять «Серебряный кубок». Они держат эту книгу для меня вот уже сколько дней, а я никак не выберусь за нею.

Виктор и Тереза проехались в Камден и привезли «Серебряный кубок». Когда они вернулись, Виктора ожидало еще одно поручение. Надо было съездить в гараж сменить аккумуляторы в машине Хэлен Джексон. Затем, несмотря на непогоду, он решил попробовать искупаться, но волна была очень велика и хлестала песком и гравием. Окунувшись раза два, Виктор сдался и отправился домой. Когда он вошел к себе в мокрых трусах, Тереза подняла к нему лицо, и он увидел, что она плакала.

— Милый, — воскликнула она. — Я так хочу домой!

Даже Виктору было трудно понять, что могла означать в ее устах эта фраза. Единственное место, которое они могли сейчас называть своим домом, была однокомнатная квартирка с тесной кухонькой и креслом-кроватью; это было скорее помещение для молодоженов, чем дом, где живут солидные люди, у которых уже растет внук. По какому «дому» могла тосковать Тереза? Неужели по тому архитектурному калейдоскопу, в котором они провели девять лет своей жизни?

— Ну что ж, поедем, — сказал Виктор. — Завтра же утром и поедем. — И увидев, как его слова обрадовали Терезу, прибавил: — Сядем в машину и будем ехать, ехать, ехать, покуда не приедем в Канаду.

Хэлен Джексон тоже, казалось, не без удовольствия отнеслась к их намерению выехать на следующее утро. Она вытащила маршрутную карту и отметила карандашом, как лучше всего добраться до Сент-Мари и границы с Канадой. После обеда они укладывали вещи и рано утром отбыли — Хэлен вышла в одном халате на дорогу проститься. Она держала в руке серебряный кофейник.

— Как хорошо мне было с вами, — сказала она,— несмотря на омерзительную погоду. Но раз уж вы твердо решили ехать через Сент-Мари, может, для вас не составит труда завернуть к моей тетушке и передать ей этот кофейник? Сто лет назад я взяла его у тетушки на время, и с тех пор она все пишет мне грозные письма и звонит по телефону. Вы можете забросить ей кофейник, а там — поезжайте себе дальше. Ее фамилия Сауэр. Они живут тут же, на шоссе.

И Хэлен Джексон наскоро объяснила, где живет ее тетка, поцеловала Терезу и вручила ей кофейник.

— Как мы прелестно провели время вместе, правда? — крикнула она им вслед.

Волны Атлантического океана вздымались высоко, и холодный ветер продолжал дуть в спину, когда они покидали Хостейл-бич. Но понемногу шум моря утих, в воздухе перестало ощущаться его дыхание; подул западный ветер, и в серой неподвижной массе туч появились голубые просветы. Машина въехала в горы. Кругом была совершенно новая, незнакомая природа. Пелена туч все больше и больше приподымалась, всюду был разлит свет, и Тереза чувствовала, как у нее на душе тоже становится ясно. Ей казалось, что она живет в домике на берегу Средиземного моря и распахивает окна и двери. Она никогда не бывала в таком домике, но много лет назад видела его на открытке: шафранные стены отражались в лазурной воде, не теряя ни очертаний, ни цвета. Все окна и двери в доме закрыты. И вот она сейчас их открывает. Начало лета. Она распахивает окна и двери и, высунувшись в одно из окон, на самом верху, следит, как на горизонте постепенно скрывается из глаз, в направлении Африки, единственный парус — судно, увозящее злого короля. Иначе откуда это чувство внезапно нахлынувшего счастья?

Сидя в машине рядом с мужем, она, как всегда, прижалась к нему плечом. Они поднимались все выше и выше в горы, и она чувствовала, как воздух становится все прозрачней и легче, и образ распахнутых окон и дверей покинул ее только тогда, когда они, уже в сумерках, достигли подножия горного перевала, где на берегу маленькой речушки приютилось местечко Сент-Мари.

— Черт бы подрал эту женщину! — сказал Виктор.

На месте, которое указала им по карте Хэлен Джексон, никакого дома не оказалось. Если бы кофейник не был серебряным, Виктор выкинул бы его в канаву и поехал бы дальше.

Они свернули на грунтовую дорогу, которая тянулась параллельно реке, остановились у бензиновой колонки и вышли из машины расспросить дорогу.

— Знаю, как же, — сказал человек, отпускающий бензин. — Знаю, где Сауэры живут. Их причал прямо против дороги, да вот лодочник был только что здесь.

Бензинщик открыл дверку, сложил руки рупором и крикнул:

— Пэрли! Тут вот хотят на тот берег перебраться.

— Мне нужно передать одну вещицу, — сказал Виктор.

— Да вот он вас перевезет. Вы прекрасно проедетесь. Все равно ему нечего делать. Он целый день здесь околачивается, все уши мне прожужжал. Пэрли! Пэрли!

Виктор и Тереза перешли вместе с ним дорогу к маленькому перекошенному речному причалу. Старик сидел и чистил металлические части на катере.

— Я вас сейчас перевезу туда и обратно, мигом.

— Я обожду здесь,—-сказала Тереза.

По обе стороны реки росли деревья, свешиваясь к воде ветвями. Река, широкая в том месте, где был причал, дальше, вверх по течению, сужалась и, извиваясь, исчезала в горах. Тереза так увлеклась пейзажем, что не слышала, о чем говорил Виктор с лодочником.

— Скажите вашей даме, чтобы шла сюда, — сказал старик.

Она повернула голову, Виктор подал ей руку и помог ей перейти в лодку. Старик напялил грязную морскую фуражку, и они поплыли против течения. Течение было сильное, и лодка двигалась медленно, так что они не сразу различили острова, но вот вдруг они увидели, как светлая полоска воды отделяет кусок суши, который до этого казался им простым выступом. Затем они обогнули остров и вдруг очутились у причала в небольшой бухточке. Виктор поднялся по тропинке, которая вела от причала к ветхому дощатому дому цвета морилки. Сад соединялся с домом беседкой, образованной из длинных кедровых прутьев и растущих вдоль них роз.

Виктор нажал звонок. Старая служанка открыла дверь и провела его через весь дом на крылечко, где сидела миссис Сауэр с шитьем на коленях. Она поблагодарила его за кофейник и, когда он повернулся, чтобы уйти, спросила, один ли он приехал или с кем-нибудь.

— Я еду с женой, с миссис Маккензи, — сказал Виктор. — Мы направляемся в Квебек.

— Ну что ж, пришло время пить, как говаривал Галбот, — сказала старая дама.— И вы сделали бы доброе дело, если бы вы и ваша жена согласились выпить со мной по коктейлю.

Виктор вышел на кедровую аллейку, где его ожидала Тереза, и повел ее в дом.

— Я знаю, как вам некогда, дети, — сказала старуха. — Я знаю, что с вашей стороны это жертва — задержаться у нас. Но мы с мистером Сауэром в этом году так одиноки! Сижу себе здесь и подрубаю шторы для кухаркиной комнаты. Скучища...

Она подняла на минутку руки с шитьем и снова опустила их на колени.

—- Но раз уж вы так милы, что соглашаетесь выпить с нами по коктейлю, позвольте просить вас еще об одном одолжении. Я хочу, чтобы вы сами приготовили коктейли. Обычно этим занимается Агнес — та, что открыла вам дверь, — она всегда разбавляет джин водой. Все, что надо, вы найдете в чулане. Идите прямо через столовую.

Индийские коврики устилали пол просторной гостиной. Камин был сложен из нетесаного камня, и над ним, разумеется, красовались оленьи рога. В конце огромной и унылой столовой Виктор обнаружил чулан. Старая служанка вручила ему бутылки и мешалку для коктейля.

— Как хорошо, что вы остаетесь, — сказала она. — Я так и знала, что она вас пригласит. Этот год она так одинока, что мне за нее даже иной раз становится жутко. Это чудесная женщина, чудесная! Но за последнее время она стала на себя не похожа. Пьет каждый день с одиннадцати утра. А то и с десяти.

Мешалка для коктейлей была получена в качестве приза от яхт-клуба, а тяжелый серебряный поднос был подарком мистеру Сауэру от его товарищей по фирме.

Когда Виктор вернулся на крыльцо, Тереза уже сидела и подрубала шторку.

— Как приятно снова почувствовать вкус джина! — воскликнула старая миссис Сауэр. — Не знаю, о чем только думает Агнес, разбавляя коктейли водой. Это превосходная женщина и очень преданная, но она стареет, увы, она стареет! Иногда мне кажется, что ее покидает разум. В холодильнике она держит мыльные стружки, а на ночь кладет себе под подушку топор.

— Какая счастливая звезда привела к нам этих очаровательных гостей? — спросил старый джентльмен, подходя к крыльцу.

Он снял садовые рукавицы и сунул ножницы в карман клетчатой куртки.

— Какие благородные дети, правда? Они согласились посидеть с нами и выпить по коктейлю, — сказала миссис Сауэр после того, как перезнакомила всех.

Старик как будто ничуть не удивился, что она назвала супругов Маккензи детьми.

— Они едут из Хостейл-бич и направляются в Квебек.

—- Мы с миссис Сауэр терпеть не можем Хостейл-бич, — сказал старик. — Когда вы рассчитываете прибыть в Квебек?

— Сегодня к вечеру.

— Сегодня? — переспросила миссис Сауэр.

— Не думаю, чтобы вам удалось туда прибыть к вечеру, — сказал старик.

— Добраться доберетесь. Я знаю, как нынче ездят дети, но только вы прибудете туда ни живые ни мертвые. Оставайтесь лучше пообедать. Оставайтесь ночевать!

— Ах да, отобедайте с нами, — поддержал старик,

— Вы ведь останетесь, правда? — настаивала миссис Сауэр. — Я не принимаю отказа, вот и все! Я старуха, и меня нужно уважать, и, если вы скажете «нет», я притворюсь глухой и не услышу. Ну вот, а раз вы решились остаться, давайте выпьемте еще по коктейлю, вы их восхитительно готовите, и скажите Агнес, чтобы она вам отвела комнату Талбота — да потактичнее, смотрите! Она терпеть не может гостей. Не забывайте, что она очень стара.

Виктор отнес яхтовый приз в дом; в доме было множество окон, и все же в сгущавшихся сумерках он походил на пещеру.

— Мы с миссис Маккензи остаемся обедать и переночуем у вас, — сказал он служанке. — Она просила отвести нам комнату Талбота на ночь.

— Вот и хорошо! Может быть, это ее развлечет.— Она много горя повидала на своем веку. Боюсь, что это отразилось на ее рассудке. Я так и знала, что она попросит вас остаться, и очень рада, что вы согласились. Конечно, больше посуды, и постели стелить, но зато... зато...

— Зато веселей?

— Вот-вот!

Старая служанка затряслась от смеха.

— Вы мне напоминаете Талбота. Он тоже вот так, вечно шутил со мной, когда приходил готовить коктейли. Упокой господи его душу. До сих пор не могу поверить! — прибавила она горестно.

Шагая через пещерообразную гостиную, Виктор слышал, как Тереза и миссис Сауэр говорили о том, что становится свежо, и тут же почувствовал сам, как потянуло холодом. Горный воздух проник в дом. Где-то в темной комнате стояли цветы, и в холодном вечернем воздухе аромат их, смешиваясь с запахом камней, из которых был сложен очаг, ощущался особенно резко. В комнате пахло как в пещере, уставленной цветами.

— Все говорят, что здешний пейзаж напоминает Зальцбург, но я патриотка и считаю, что такие сравнения ничего не прибавляют. Другое дело — общество. Когда-то все к нам ездили, а теперь...

— Да, да, — сказал старик и вздохнул. Он открыл пузырек с цитронеллой[8] и помазал себе запястья и шею.

— Ну вот, — сказала Тереза, — шторка готова!

— Как мне отблагодарить вас! — воскликнула миссис Сауэр. — Если б мне кто-нибудь принес очки, я бы могла полюбоваться вашим рукодельем. Они на камине.

Виктор нашел очки — не на камине, правда, а на столике. Он подал миссис Сауэр ее очки и несколько раз прошелся взад-вперед по крыльцу. Он уже казался членом семьи, а не случайным гостем.

— Ты только посмотри на них, — сказала миссис Сауэр мужу. — Как приятно, когда молодые люди любят друг друга! А вот и закатная пушка бьет. Эту пушку мой брат Джордж подарил яхт-клубу. Она была его гордостью и отрадой. Ах, какой тихий вечер!

Позы и взгляды, которым умилялась миссис Сауэр, видя в них проявления трогательной супружеской нежности, на самом деле означали всего лишь благородную радость двух бездомных, неприкаянных детей, которые нашли себе вдруг пристанище. Каким прелестным, каким драгоценным казался им этот короткий час! На другом островке зажглись огни. Ажурная решетка на крыше полуразвалившейся теплицы четко вырисовывалась на темнеющем небе. Бедные, бедные перелетные птицы! Все их повадки и движения дышат невинностью. Косточки их так хрупки. Неужто вот оно, их назначение — заменять собой умерших? Улетайте скорей, улетайте! — пел ветер в ветвях деревьев, в траве, в кустах, но Виктор и Тереза Маккензи не прислушивались к голосу ветра. Они слушали миссис Сауэр.

— Я надену к обеду свое зеленое бархатное, — говорила она, — но если детям не хочется переодеваться...

Прислуживая за столом в тот вечер, Агнес подумала, что давно уже у них не было так оживленно. Она слышала, как после обеда они отправились играть на биллиарде, купленном некогда для бедняги Талбота. Стало накрапывать, но это был совсем не такой дождь, как в Хостейл-бич. Это был легкий, редкий горный дождик. В одиннадцать часов миссис Сауэр зевнула, и игра на этом кончилась. Все поднялись наверх и там, в коридорчике, под фотографиями, изображающими экипаж Талбота, лошадку Талбота и однокашников Талбота, стали прощаться.

— Покойной ночи, покойной ночи, — воскликнула миссис Сауэр, и затем, решившись откинуть прочь церемонии, прибавила:

— Я так счастлива, что вы не уехали! Я сказать не могу, как много это для меня значит. Я... — Слезы выступили у нее на глазах.

— Здесь так прелестно, — сказала Тереза.

— Покойной ночи, дети, — повторила миссис Сауэр.

— Покойной ночи, покойной ночи, — вторил мистер Сауэр.

— Покойной ночи, — сказал Виктор.

— Покойной ночи, покойной ночи, — подхватила Тереза.

— Спите крепко, — сказала миссис Сауэр, — приятных сновидений.

Прошло десять дней. Сауэры ждали в гости каких-то молодых родственников по фамилии Уичерли. Уичерли еще ни разу не бывали здесь. Они прибыли под вечер. Виктор вышел к ним навстречу.

— Я — Виктор Маккензи, — весело представился он. На нем были теннисные шорты и джемпер, но когда он наклонился поднять чемодан, колени у него громко хрустнули. — Мистер и миссис Сауэр поехали с моей женой прокатиться, — объяснил он. — Они скоро вернутся — в шесть часов мы пьем коктейли.

Молодые родственники миссис Сауэр проследовали за ним через просторную гостиную и поднялись по лестнице.

— Миссис Сауэр решила поместить вас в комнате дяди Джорджа, — сказал Виктор. — Там самый приятный вид из окна и притом — горячая вода. Комната дяди Джорджа — единственная пристройка, сделанная после того, как в тысяча девятьсот третьем году отец мистера Сауэра выстроил этот дом...

Молодые родственники никак не могли понять, кто же такой этот Виктор Маккензи? Кем он приходился им? Кузеном? Или, может быть, дядюшкой? Или совсем дальней родней? Впрочем, в доме уютно, день ясный и солнечный, и почему бы, в конце концов, не поверить, что Виктор таков, каким он кажется? А кажется он человеком безмятежно счастливым.

Жестокий романс

Джек познакомился с Джоун Харрис в Нью-Йорке несколько лет назад. Он привык называть ее про себя «вдовой». Она одевалась во все черное, и, где бы ни жила, у нее всегда царил беспорядок, какой бывает в доме, откуда только что вынесли покойника. Впрочем, Джек окрестил ее так отнюдь не со зла: он очень даже хорошо относился к Джоун. Земляки и ровесники, они выросли в небольшом городке в штате Огайо, и в Нью-Йорк прибыли почти одновременно, в середине тридцатых годов. Свое первое лето в Нью-Йорке они часто встречались после работы и шли в бар пить мартини, а потом в кафе — обедать и играть в шашки.

Джоун начала с того, что поступила на курсы для моделей; полтора месяца она там обучалась искусству ходить с книжкой на голове — для осанки, — а потом выяснилось, что она не фотогенична. Ей удалось устроиться в одном из первоклассных ресторанов в качестве так называемой «хозяйки». В пронзительном розовом свете ламп она стояла у вешалки, потряхивая черной гривой, и приветствовала посетителей, а ее черная юбка колыхалась в такт любовным стонам струнного оркестра. Это была крупная красивая девушка; у нее был прелестный голос, а в лице и во всем ее облике было разлито ровное, здоровое и радостное приятие мира. Она была простодушно и неисправимо общительна и, когда бы ее ни позвали, в любой час ночи, была готова вскочить с постели, одеться и отправиться кутить, — Джек очень ценил в ней это качество. Осенью она поступила в универсальный магазин на какую-то мелкую административную должность. Они с Джеком встречались все реже и реже и вскоре совсем перестали встречаться. Джек сошелся с девушкой, с которой он познакомился на одной из вечеринок, и как-то так получилось, что он ни разу не задумался, куда девалась Джоун.

У подруги Джека были родные в Пенсильвании, и Джек часто проводил с нею там конец недели. Квартирка в Гринич-Вилледж, свободная любовь, поездка ночным поездом по пятницам за город — именно так и представлял себе Джек жизнь в Нью-Йорке. Он чувствовал себя совершенно счастливым.

Однажды он возвращался со своей подругой из Пенсильвании. Поезд лениво тащился через штат Нью-Джерси. Сотни пассажиров ехали в нем. Лица их были обветрены, ноги устали, и все эти люди казались жертвами одного и того же исполинского, изнурительного пикника. И так же, как все, Джек и его подруга не знали, что делать с огромными букетами цветов и зелени, которыми их нагрузили. Поезд остановился на Пенсильванском вокзале, и они двинулись по платформе к эскалатору. Когда они проходили мимо широких ярко освещенных окон вагона-ресторана, Джек повернул голову и увидел Джоун. Он не мог припомнить, когда они встречались в последний раз — то ли в День благодарения[9], то ли на Рождество.

Ее спутник был, по всей видимости, пьян. Он сидел, положив голову и руки на стол. Возле его правого локтя лежал опрокинутый стакан из-под виски с содовой. Джоун осторожно потряхивала его за плечи и что-то ему говорила. Вид у нее был немного растерянный, и вместе с тем она как будто находила что-то забавное в своем положении. Официанты уже убрали с других столов и теперь стояли вокруг Джоун, ожидая, когда она приведет в чувство своего кавалера. Джеку было грустно видеть в такой переделке девушку, которая напоминала ему деревья и газоны родного городка, но он не знал, как ей помочь. Джоун продолжала трясти своего приятеля за плечи, а напиравшая толпа пронесла Джека мимо окон вагон-ресторана, мимо зловонной кухни и вверх по эскалатору.

В то же лето он как-то зашел пообедать в один из ресторанов Гринич-Вилледж и снова увидал Джоун. Сам он был уже с другой девушкой, южанкой. Джек попал в этот ресторан просто потому, что они оказались поблизости. Кормили там ужасно и вместо электричества горели свечи. В самом разгаре обеда Джек заметил Джоун в другом конце зала и, когда кончил есть, подошел к ее столику и заговорил с ней. Она представила его высокому человеку с моноклем. Тот поднялся со стула, поклонился и важно произнес:

— Мы очень рады приветствовать вас!

Затем пробормотал извинение и исчез в уборной.

— Он граф, шведский граф, — сказала Джоун. — Он работает на радио — четыре пятнадцать, по пятницам — правда, интересно?

Она была в восторге и от графа и от этого ужасного ресторана.

Зимой Джек перебрался в восточную часть города, в район Тридцатых улиц. Однажды холодным утром он шел на службу и, переходя Парк-авеню, увидел в толпе женщину, которую несколько раз встречал у Джоун. Он подошел к ней и спросил, как поживает ее приятельница,

— Так вы ничего не слышали? — спросила она, и лицо у нее сделалось печальным. — Я вам, пожалуй, расскажу. Может, вы что-нибудь придумаете.

Джек повел ее завтракать в закусочную на Мэдисон-авеню, и она ему рассказала всю историю.

У графа была программа, которую он назвал то ли «Песней фиордов», то ли еще как-то, — он исполнял шведские народные песни. Все понимали, что он никакой не граф, но это мало заботило Джоун. Познакомились они на вечеринке. Почуяв в Джоун сердобольную душу, он на другой же день переселился к ней. Примерно через неделю он стал жаловаться на боли в спине и объявил, что ему необходим морфий.

Потом оказалось, что морфий ему нужен постоянно. Без морфия он начинал браниться и буянить. Джоун завела знакомство с врачами и аптекарями, продающими наркотики из-под полы, и, когда ей не удавалось раздобыть морфий у них, пускалась во все тяжкие, не гнушаясь никакими источниками. Друзья опасались, как бы ее не прирезали в один прекрасный день в каком-нибудь притоне. Между тем Джоун забеременела. Сделала аборт. Граф бросил ее и переехал в ночлежный дом на Таймс-сквер, но мысль о его беспомощности не давала ей покоя. Она боялась, что он без нее умрет, последовала за ним туда, поселилась в его комнате и продолжала покупать ему морфий. Он снова бросил ее. Джоун прождала неделю в надежде, что он вернется, а потом отправилась обратно в свою квартиру в Гринич-Вилледж, где по соседству проживали ее друзья и знакомые.

Джек очень сокрушался, когда узнал, что эта простодушная девушка из штата Огайо сошлась с грубым и безжалостным морфинистом, что ей пришлось столкнуться с уголовным миром, и он в тот же вечер позвонил ей и пригласил ее в ресторан «Чарлз». От нее по-прежнему веяло спокойствием и здоровьем. Голос ее был прелестен, как всегда, и напоминал родные вязы, зеленые газоны и стеклянные висюльки над крыльцом, которые колышутся на ветру с мелодичным звоном. Джоун рассказала ему про графа. Она говорила о нем кротко, без тени горечи. Голос ее, казалось, был создан для того, чтобы выражать наивное доброжелательство и радость жизни, казалось, что в душе ее не было места для каких-либо иных чувств. Она ела много, с аппетитом, и оживленно болтала о своей новой работе. После обеда они пошли в кино, и он проводил ее до дому.

В ту же зиму Джек встретил девушку, на которой решил жениться. Они объявили о своей помолвке в январе, а свадьбу назначили на июль. Весной Джоун пригласила его к себе пить коктейли. Приглашение пришлось на субботу; в этот день его невеста как раз уезжала в Массачусетс навестить родителей, и, не зная, как убить время, он сел на автобус и поехал в Гринич-Вилледж. Джоуи занимала свою прежнюю квартиру на третьем этаже одного из небольших домов без лифта, где посетители звонят в звоночек над почтовым ящиком в вестибюле и слышат предсмертное хрипенье замка в ответ. К почтовому ящику была прикреплена визитная карточка Джоуи Харрис, украшенная автографом некоего Хью Васкома.

Джек поднялся по двум пролетам лестницы, покрытой ковром. На площадке третьего этажа его встретила Джоуи, как всегда в черном. Она поздоровалась и сейчас же втащила его в комнату.

— Я хочу познакомить тебя с Хью, — сказала она.

Хью — дюжий красномордый парень с бледно-голубыми, воспаленными от пьянства глазами, держался с изысканной вежливостью. Джек постоял немного с ним, а потом увидел знакомого возле камина и подошел к нему. Тут-то, впервые, он и обратил внимание на странный беспорядок, царивший у Джоун. Правда, книги стояли на полках и мебель была вполне приличная, по почему-то все в комнате казалось не на месте. Словно кто-то расставил вещи как попало, не задумываясь. В этот же вечер, и тоже впервые, Джек испытал такое чувство, словно кто-то в этой комнате только что умер.

Гостей собралось человек десять-двенадцать, и Джеку, после того как он несколько раз прошелся по комнате, стало казаться, будто он всех их видел прежде, на других вечеринках. И женщину в модной шляпке, служившую в какой-то конторе, и мужчину, который мастерски изображает Рузвельта, и мрачную чету, у которой принята к постановке пьеса, и журналиста, который поминутно крутит приемник, чтобы узнать последние новости о гражданской войне в Испании. Джек разговаривал с женщиной в модной шляпке и пил мартини. В окне виднелись китайские вязы, растущие на заднем дворе, а где-то вдалеке, на скалистых берегах Гудзона, грохотал гром.

Хью напился. Он стал расплескивать вино по всей комнате, словно пьянка была для него чем-то вроде веселой бойни: кровь льется рекою, а кругом — ужасающий беспорядок. Он выпил всю бутылку, залил себе рубашку вином, опрокинул чей-то бокал. Хотя гости порядком шумели, его хриплый голос покрывал все прочие голоса. Он стал придираться к фотографу, который смирно сидел в уголке с некрасивой женщиной и объяснял ей различные приемы фотосъемок.

— Стоило ходить в гости, чтобы сидеть в углу да разглядывать собственные ботинки! — кричал Хью. — Ну, чего вы пришли сюда? Дома не сидится, что ли?

Фотограф не знал, что ответить. Он и не думал разглядывать свои ботинки. Джоун подошла к Хью своей легкой походкой.

— Ну, прошу тебя, не затевай драки, мой милый, — сказала она. — Хотя бы сегодня.

— Заткнись! — сказал он. — Оставь меня в покое. Не суйся не в свое дело.

Он покачнулся и, в отчаянной попытке сохранить равновесие, опрокинул лампу на пол.

— Ах, Джоун, твоя прелестная лампа! — простонала ее приятельница.

— Лампы!!! — рявкнул Хью и, подняв руки, начал размахивать ими, словно невидимой дубинкой избивал самого себя.

— Лампы. Бокалы. Папиросные коробки. Тарелки и блюдца. Они меня убивают! Поймите же, они убивают меня! Бога ради, уедемте в горы! Уедемте в горы, люди, люди! Будем охотиться и ловить рыбу, будем жить! Давайте, черт возьми, жить как мужчины!

Гости шарахались и жались к стенам, как во время проливного дождя. А на дворе и в самом деле пошел дождь. Кто-то предложил подвезти Джека, он ухватился за этот предлог поскорее уйти. Джоун стояла в дверях, прощаясь с разбегающимися друзьями. Голос ее был мягок, как всегда; в ее манере не было ничего от тех истых христианок, которые, стиснув зубы перед лицом опасности, черпают неизвестно откуда силы и спокойствие: она держалась просто, безыскусственно. Можно было подумать, что она забыла о пьяном звере, который в это время метался по комнате, втирал каблуками стекло в ковер и истязал какого-то беднягу-гостя, не успевшего уйти, рассказом о том, как однажды он, Хью, три недели обходился без пищи.

В июле Джек поехал в Даксбери к невесте. Там, в фруктовом саду ее родителей, они и обвенчались; потом отправились на месяц в Вест-Чоп. Когда они вернулись в город, квартира их была завалена подарками, среди которых оказался кофейный сервиз от Джоун. Жена Джека ограничилась вежливой запиской в ответ.

В самом конце лета Джоун позвонила Джеку на службу и пригласила его к себе в гости с женой. Джек принял приглашение, потому что чувствовал себя виноватым перед Джоун — ведь ему следовало позвонить ей первым. Его жена рассердилась. Это была честолюбивая женщина, которая признавала одни только полезные знакомства, и у нее не было никакого желания ехать в Гринич-Вилледж.

На почтовом ящике поверх имени и фамилии Джоун было написано: «Франц Денцель». Джек с женой поднялись по лестнице — Джоун вышла встречать их на площадку. Они вошли в квартиру и сразу очутились среди непонятных для Джека людей.

Франц Денцель, немолодой немец, с желчным, а может быть, просто изможденным лицом, принял Джека с той витиеватой любезностью, от которой гость неминуемо чувствует, что пришел некстати — то ли раньше времени, то ли опоздал. Франц поднялся с кресла и голосом, не допускающим возражений, приказал Джеку сесть, а сам примостился на батарее. Кроме хозяина, в комнате находилось еще человек пять — все они были немцы и все пили кофе. Впрочем, где-то в углу приютились муж с женой, американцы. Видно было, что им не по себе. Джоун подала новым гостям кофе со взбитыми сливками.

— Эти чашечки когда-то принадлежали матери Франца, — сказала она. — Правда, прелесть? Это — единственное, что он взял с собой, когда удирал от фашистов.

Франц обратился к Джеку и сказал:

— Может быть, вы будете так любезны и изложите нам свое мнение об американской системе образования? Мы как раз ее обсуждаем.

Джек не успел раскрыть рот, как один из гостей, немец, начал яростно нападать на американскую систему образования. Остальные немцы присоединились к нему и принялись описывать все то вульгарное, что поразило их в Америке, и противопоставлять немецкую культуру американской. Где вы найдете в Америке, — с жаром вопрошали они, — что-нибудь подобное немецким вагон-ресторанам, Шварцвальду, Мюнхенской картинной галерее, исполнению Вагнера в Байрейте? Франц и его друзья перешли на немецкий язык. Ни Джек, ни его жена по-немецки не говорили, а американская пара, после того как поздоровалась с ними, упорно молчала. Джоун весело порхала по комнате, подливая гостям кофе, и казалось, что музыка чуждого наречия исполняет ее сердце радостью.

Джек выпил пять чашек кофе. Он чувствовал себя отчаянно неловко. Пока немцы хохотали над своими немецкими остротами, Джоун вышла на кухню, и Джек надеялся, что она вернется с какими-нибудь напитками, но вместо этого она внесла поднос, на котором было мороженое и блюдо с ягодами шелковицы.

— Мило, вы не находите? — спросил Франц, переходя на английский язык.

Джоун собрала кофейные чашки и направилась с ними на кухню, но Франц остановил ее у дверей.

— А у этой уже отбит краешек, да?

— Что ты, милый! — ответила Джоун. — Я не позволяю прислуге касаться их. Я всегда их мою сама.

— А это что? — спросил он, показывая пальцем на одну из чашек.

— Так это же та самая чашка, мой милый, с отбитым краем. Так было, когда ты распаковал сервиз— ты еще сам обратил на нее внимание, помнишь?

— Я привез все чашки в эту страну совершенно целыми, — сказал он.

Джоун прошла на кухню, Франц пошел за ней следом. Джек пытался поддержать разговор с немцами. Из кухни раздался звук пощечины и короткий вскрик. Франц вернулся к гостям и с жадностью накинулся на ягоды. Вскоре вернулась и Джоун, держа в руках блюдечко с мороженым. Голос ее был певуч по-прежнему, а слезы, если она и плакала, высохли мгновенно, как у ребенка. Джек с женой убежали после мороженого. Жена Джека была в бешенстве от загубленного вечера, а Джек считал, что уже больше никогда не встретится с Джоун.

В самом начале осени жена Джека забеременела и с упоением предалась капризам будущей матери — нежилась в постели по утрам, набрасывалась на консервированные персики среди ночи и произносила длинные монологи о своих почечных лоханках. Она хотела видеться только с теми из знакомых, кто, подобно им, ожидал ребенка, и, когда к ним приходили гости, на стол ставились только безалкогольные напитки.

В мае у них родился сын. Джек чувствовал себя счастливым и гордым. Первый его выход в свет с женой был на свадьбу. Новобрачная оказалась знакомой Джека по Огайо.

Венчанье состоялось в церкви святого Иакова, а после был большой банкет в Речном клубе. Музыканты в оркестре были наряжены венграми, к столу подавали виски и шампанское. Уже под вечер, когда Джек вышел в тускло освещенный коридор, он вдруг услышал голос Джоун.

— Ну, милый, ну не надо, — говорила она. — Ты сломаешь мне руку — перестань же, пожалуйста!

Какой-то человек прижал ее к стене и выворачивал ей руку. Увидев Джека, он отпустил ее. Все трое смутились. Джоун пыталась улыбнуться Джеку сквозь слезы. Он поздоровался с ней, не останавливаясь. Когда он шел обратно, в коридоре уже никого не было.

Года через два жена Джека взяла с собой сына, села в самолет и полетела с ним в Неваду — получить развод. Оставив ей квартиру и всю обстановку, Джек переехал в гостиницу возле Центрального вокзала. Сообщение о его разводе попало в газету. Через несколько дней у Джека в конторе раздался телефонный звонок, и он услышал голос Джоун.

— Ах, Джек, мне было так грустно читать о вашем разводе, — сказала она.— Мне она казалась такой славной... Но я звоню тебе по делу. Мне нужна твоя помощь, и я хочу, чтобы ты ко мне зашел сегодня, часов в шесть. Это разговор не телефонный.

Джек покорно отправился в Гринич-Вилледж и поднялся к Джоун. У нее был полный разгром. Картины и шторы сняты, книги уложены в ящики.

— Ты переезжаешь, Джоун? — спросил он.

— Вот об этом-то я и хотела с тобой поговорить, Джек. Но сперва дай я тебе что-нибудь устрою.

Она приготовила два коктейля с апельсином и протянула ему бокал.

— Меня выселяют за безнравственность, понимаешь? Люди, которые живут подо мной (а они казались такими симпатичными!) наговорили агенту домовладельца, будто я — пьяница, проститутка и не знаю уж что еще. Ну, словом, кошмар! А этот агент — он всегда был так мил со мной (вот уж не думала, чтобы он мог всему этому поверить!) — взял да и расторг договор, да еще грозится, что пожалуется на меня в магазин, где я работаю, если я не съеду по-хорошему. Этот милый агент даже разговаривать со мною не хочет! А когда я появляюсь у них в конторе, секретарша ухмыляется, словно я какая-нибудь ужасная женщина. Конечно, у меня довольно часто в гостях бывают мужчины, и мы иногда поднимаем шум, но не могу же я каждый день ложиться в десять часов, правда? Ну так вот, мой агент, очевидно, наговорил всем другим агентам по соседству, что я — безнравственная женщина и пьяница, и теперь никто не хочет сдать мне квартиру. Пошла я к одному разговаривать — такой симпатичный старичок, понимаешь, — а он сделал мне гнусное предложение. Кошмар! Мне велено съехать отсюда до четверга, а мне буквально некуда деваться.

Джек пытался уловить нотку горечи, негодования или хотя бы волнения в голосе у Джоун, но она рассказывала о преследованиях, которым подвергалась со стороны соседей и агентов, с невозмутимым простодушием. Казалось, она не жалуется, а поет о своих невзгодах, и Джеку невольно припомнились «жестокие» романсы, которые распевались у них в провинции, когда он и Джоун были детьми.

— Они отравляют мне жизнь, — тихо ворковала она. — Если в десять часов вечера у меня не выключено радио, они на другое утро звонят агенту и говорят, что у меня происходят оргии. Однажды, когда Филип — ах, ты, кажется, не знаешь Филипа: он из Королевского воздушного флота и сейчас уже уехал к себе в Англию, — словом, когда Филип и еще кое-кто забежали ко мне провести вечерок, соседи вызвали полицию. Полицейские ворвались ко мне и говорили со мною таким тоном, словно я бог знает что такое, да притом ринулись еще в спальню и искали там неизвестно кого. А когда соседям приходит в голову, будто я оставила кого-то ночевать у себя, они звонят мне и говорят всякие гадости. Я могу, конечно, отправить мебель на склад и переехать в гостиницу. Туда-то уж меня пустят, несмотря на мою репутацию, но я подумала, что ты, может быть, знаешь какой-нибудь дом, что, может быть...

Джеку была невыносима мысль, что эту великолепную, сильную молодую женщину травят какие-то соседи и агенты, и он обещал ей сделать все, что в его силах. Он предложил ей пообедать с ним в ресторане, но она сказала, что занята.

От нечего делать Джек решил пойти домой пешком. Вечер был душный. Небо заволокло тучами. Неподалеку от Мэдисон-сквер, по темному переулку, ответвляющемуся от Бродвея, шла демонстрация. В домах уже погасили огни. Демонстранты поравнялись с уличным фонарем, и Джек только тогда стал разбирать, что было написано на лозунгах. Они призывали Соединенные Штаты вступить в войну, и каждая колонна представляла одну из наций, покоренных силами «оси». Они вышли на Бродвей и шли по его неровному булыжнику без музыки, под аккомпанемент собственных шагов. Шли мужчины и женщины, почти все пожилые—поляки, норвежцы, датчане, евреи, китайцы. Под перекрестными взглядами зевак, выстроившихся по обеим сторонам улицы, они шагали по мостовой, напряженно и скованно, словно солдаты неприятельской армии, попавшие в плен. Среди них были и дети—наряженные, как дети на фотоснимках, когда они подносят мэру города пакетик чая, петицию, конституцию, протест, чек или пригласительный билет; Казалось, что через этот темный квартал мансард идут не демонстранты, а остатки народа, разбитого и разоренного неприятелем.

Наутро Джек попросил секретаршу подыскать квартиру для Джоун. Секретарша тут же стала звонить агентам домовладельцев, и примерно к часу дня ей удалось обнаружить две свободные комнаты в районе западных Двадцатых улиц. На следующий день Джоун поблагодарила Джека по телефону и сказала, что въехала в одну из этих квартир.

После этого Джек почти год с ней не виделся.

Как-то в воскресенье он пил коктейли с друзьями и, выйдя от них, решил пройтись пешком до автобусной остановки. Он шел по Пятой авеню, мимо ресторана Бреворта, когда его окликнула Джоун... Свежая, бодрая, она сидела в кафе на улице. Мужчина, который был с ней на этот раз, имел вполне добропорядочный вид. Его звали Пит Бристол. Он предложил Джеку выпить с ними в честь знаменательного события. Германия только что напала на Россию, и они с Джоун решили отпраздновать вступление нового союзника в войну. Они сидели втроем и пили шампанское, потом пообедали, запивая обед шампанским, и на десерт выпили еще шампанского; затем перешли в другое кафе, оттуда еще в одно, и так всю ночь. Тихая, мягкая Джоун была, как всегда, неутомима. Она боялась только одного: как бы компания не разошлась по домам.

Джек ввалился к себе только в четвертом часу утра. На другой день он проснулся совсем разбитый и больной и не мог припомнить, что же они делали последние два часа перед тем, как разойтись. Костюм его был весь перепачкан, шляпы просто не было. В контору он попал только в одиннадцать. Ему сообщили, что Джоун уже дважды звонила. Когда она позвонила в третий раз, голос ее был свеж, как всегда. Она сказала, что ей необходимо с ним повидаться, и он назначил ей свидание в рыбном ресторанчике, на одной из Пятидесятых улиц.

Он поджидал ее у стойки и увидел, как она впорхнула в ресторан. Кто бы мог подумать, что она участвовала в ночном кутеже! Ей нужно было посоветоваться: когда-то ей достались в наследство от бабушки какие-то драгоценности, и теперь она хотела их продать. Она извлекла из своей сумки какие-то браслеты и кольца и стала показывать их Джеку. Он сказал, что в этих делах ничего не понимает, но может просто дать ей денег взаймы.

— Нет, нет, я не могу брать у тебя, — сказала она. — Эти деньги, понимаешь, мне нужны для Пита. Хочу ему помочь. Он собирается открыть рекламную контору. Для начала ему понадобится большая сумма.

Джек не стал навязывать ей деньги, и они заговорили о другом. После ресторана они сразу расстались — и опять надолго.

Однажды Джеку пришлось обедать с приятелем, который тоже знал Джоун. Он был врач.

— Вы давно ее не видели? — спросил он.

Джек сказал, что давно.

— А я на прошлой неделе ее осматривал, — сказал доктор. — Я не знаю, как она жива осталась после всего, что ей пришлось перенести. Вы даже и представить не можете, что выпало ей на долю, а между тем по состоянию ее здоровья можно подумать, что она ведет самый добродетельный, самый нормальный образ жизни. А последнее ее приключение... слышали? Она продала все свои драгоценности, чтобы помочь ему встать на ноги, а он, как только получил деньги, тотчас бросил ее и сошелся с другой; у его новой возлюбленной — машина с откидным верхом.

Весной 1942 года Джека призвали на военную службу. Около месяца он находился в форте Дикс; всякий раз, когда удавалось получить увольнительную, он уезжал в Нью-Йорк. Эти поездки доставляли ему острую радость — сродни той, что испытывает человек, получивший отсрочку казни. Когда он ехал в поезде, женщины смотрели на него так, словно его буро-зеленый китель и в самом деле был погребальным саваном, дарили ему потрепанные номера «Лайфа» и конфеты, которые не успели сами съесть.

Как-то в один из таких вечеров он вспомнил Джоун и позвонил ей с Пенсильванского вокзала.

— Ах, Джек, приходи сейчас же, — сказала она. — Сию минуту! Я хочу познакомить тебя с Ральфом.

Она жила все в той же квартире, которую ей подыскал Джек. Кругом ютилась беднота. Перед самым домом стояли мусорные ящики, и какая-то старушка в них рылась, выбирая отбросы и набивая ими детскую коляску. Дом, в котором жила теперь Джоун, имел обшарпанный вид; но от самой квартиры повеяло чем-то очень знакомым. Та же мебель. И та же Джоун — большая, добродушная.

— Как хорошо, что ты пришел, — сказала она. — До чего же я рада тебя видеть! Погоди, я тебе сейчас приготовлю коктейль. А свой я уже выпила — не дождалась. Странно, что Ральфа все нет. Мы ведь с ним сговорились идти в ресторан.

Джек предложил ей пойти с ним, но она боялась, как бы Ральф не пришел в ее отсутствие.

— Я ведь не особенно голодна. А в девять, если его не будет, я съем бутерброд.

Они стали рассказывать друг другу о себе:. Джек — про армию, она — про магазин.

— Ты знаешь, сколько лет я уже там работаю?

Джек не знал. Он ни разу не видел ее за рабочим столом и не мог представить себе, чем она занимается.

— Ну что это Ральф не идет! — воскликнула она.—Я уверена, что он тебе очень понравится. Он — врач-сердечник, не молодой уже и обожает играть на альте.

Стало смеркаться, и Джоун зажгла свет.

— У него ужасная жена и четверо чудовищно неблагодарных детей, он...

Истошный вой сирены прервал ее речь. Казалось, звук этот был исторгнут болью, казалось, все мятущееся и страждущее в городе нашло в нем свое воплощение. Вдалеке откликнулись другие сирены, вторя первой, наполняя темноту своим шумом.

— Дай-ка я тебе приготовлю еще один коктейль при свете, — сказала Джоун и пошла в кухню.

Потом вернулась с коктейлем и погасила свет. Они смотрели на сгущающийся за окнами мрак, как дети смотрят на грозу. Во всех окнах погасили огни, и только в одном горел свет. Послышались свистки дежурных по противовоздушной обороне. Где-то в дальнем дворе раздался женский голос, хриплый от ярости.

— Погасите свет, фашисты! — кричала женщина.— Эй вы, нацисты, фашисты, немцы, погасите свет! Погасите свет! Погасите свет!

Наконец и в последнем окне стало темно. Они отошли в глубину комнаты и сели.

В темноте Джоун стала рассказывать о своих бывших любовниках. Слушая ее рассказ, Джек понял, что всем им пришлось несладко. Нильс (сомнительный граф) умер. Хью Веском (алкоголик) пошел в торговый флот и пропал без вести где-то в Атлантическом океане. Франц (немец) отравился в ночь, когда немцы бомбили Варшаву.

— Мы с ним вместе слушали радио, — сказала Джоун, — потом он пошел к себе в гостиницу и принял яд. Наутро горничная обнаружила его в ванной мертвым.

Джек спросил о судьбе человека, который собирался открыть рекламное агентство.

— Ах, Пит! — протянула она, помолчав. Она, видимо, не сразу сообразила, кого Джек имеет в виду. — Так ведь это был страшно больной человек. Ему давно следовало отправиться в Саранак[10], а он все откладывал да откладывал, ну и...

Она оборвала себя и стала прислушиваться к шагам на лестнице. «Все еще ждет Ральфа», — подумал Джек. Но шаги не остановились на ее площадке и продолжали идти вверх.

— Что же это Ральфа все нет? — сказала она. — Я так хотела вас познакомить!

Джек еще раз предложил ей отправиться с ним куда-нибудь поесть, она отказалась. Вскоре объявили «отбой», Джек простился и ушел.

Из форта Дикс его перевели на юг страны, а оттуда он попал в Джорджию — в пехотную дивизию. Прожив в этом штате три месяца, он женился. Жена его принадлежала к сливкам общества, населяющего пансионы города Огасты.

Через год Джека погрузили в бесплацкартный вагон и повезли через весь континент к побережью. Он ехал и, настроившись на торжественный лад, думал о том, что какому-то городишке в пустыне, вроде Барстоу, да звуку трамвайных звоночков на мосту через залив в Сан-Франциско и суждено быть последними впечатлениями, которые он увезет с берегов горячо любимой родины. Его отправили на Тихоокеанский фронт, а через двадцать месяцев он вернулся в Соединенные Штаты как ни в чем не бывало, целый и невредимый. Он получил отпуск и тотчас ринулся в Огасту, вручил жене сувениры с островов, рассорился с ней и с ее родней, устроил дела так, чтобы жена могла получить развод в Арканзасе, а сам отправился в Нью-Йорк.

Демобилизация застала его в одном из лагерей на Восточном побережье. Он немного отдохнул, а потом вернулся на свою прежнюю, довоенную, работу. Казалось, можно было продолжать свою жизнь чуть ли не с того самого места, на котором она была прервана войной. И в самом деле, вскоре все вернулось в привычное русло. Почти все друзья уцелели. Погибли только двое.

Он никак не мог собраться позвонить Джоун, но однажды повстречался с ней в автобусе.

Если у Джека еще и оставалось ощущение, что со времени их последней встречи, три или четыре года назад, произошли какие-до события, перемены, то теперь, при виде ее свежего лица и неизменного черного платья, при звуке ее нежного голоса, это ощущение окончательно испарилось. Она тут же пригласила его к себе пить коктейли, и в следующую субботу он снова поднимался к ней по лестнице. И комната и гости, в ней собравшиеся, живо напомнили ему вечеринки прежних лет. Тут была и женщина в модной шляпке, и пожилой врач, и какой-то человек, который припал к приемнику в надежде услышать последние известия с Балкан. Джек стал гадать, кем из присутствующих мужчин завладела Джоун, и остановился почему-то на англичанине, то и дело кашлявшем в платок, который он всякий раз извлекал из рукава. Джек угадал.

— Чудо, какой он умница, этот Стивен, правда? — спросила Джоун. — Столько, сколько знает он о нравах полинезийцев, не знает никто.

Джек вернулся на свою прежнюю службу, к прежнему заработку. Между тем цены после войны возросли ровно вдвое. К тому же Джек теперь выплачивал алименты двум женам. Пришлось коснуться сбережений; Джек задумал поступить на другое место. Там платили лучше, но место оказалось ненадежное, и он вдруг сделался безработным. Джек этим не огорчался. У него еще были кое-какие деньги в банке, к тому же можно всегда было призанять у друзей. Его беспечность не была вызвана ни ленью, ни отчаянием, скорее она была следствием чрезмерного оптимизма. Ему все казалось, что он только что приехал в Нью-Йорк из своего штата Огайо. Он не мог отделаться от ощущения, что он еще молод, что все впереди и что в его распоряжении — вечность.

Каждые пять дней он переезжал из одной гостиницы в другую.

Весной Джек переехал в меблированную комнату в довольно невзрачном переулке к западу от Центрального парка. С деньгами становилось туговато. Он почувствовал, что ему надо найти себе работу во что бы то ни стало. Тут-то он и заболел. Сперва казалось, что он всего лишь простудился. Но болезнь затянулась. Поднялась температура, он стал кашлять кровью. По большей части он находился в состоянии полузабытья, но иногда вдруг вскакивал, встряхивался и шел в кафетерий поесть. Он был уверен, что нынешнее его местопребывание никому не известно, и это его радовало. Но он не знал, что такое Джоун!

Однажды утром он услышал ее голос в коридоре — она расспрашивала о чем-то хозяйку меблированных комнат. Потом постучалась к нему. Джек лежал поверх постели в брюках и заношенной куртке от пижамы и не отозвался на стук. Она постучалась еще раз и вошла, не дожидаясь ответа.

— А я-то тебя разыскиваю повсюду, — сказала она негромко. — Когда я узнала, что ты здесь, я поняла, что ты или без денег, или болен. Даже на всякий случай завернула в банк по дороге. И еще я купила виски. Ведь немножко виски тебе не повредит, правда? Хочешь глотнуть?

Джоун была вся в черном, даже на руках у нее были черные нитяные перчатки. Говорила она ровным тихим голосом и уселась на стул возле постели с таким видом, словно ухаживать за ним изо дня в день было ее привычным делом. Лицо ее, как показалось Джеку, утратило былую нежность очертаний. Морщин, впрочем, почти не было. Она немного отяжелела, и теперь ее, пожалуй, можно было бы назвать полной. Она разыскала две рюмочки и налила в них виски. Джек выпил свою рюмку залпом.

— Вчера легла в четвертом часу, — сказала она. Когда-то ее голос чаровал его своей мягкостью, напоминая ему жалобный романс, слышанный в детстве. Но от того ли, что он был болен, теперь от этих нежных интонаций, траурного платья и вкрадчивых манер ему сделалось не по себе.

— Знаешь, как бывает, — продолжала она.— Сперва отправились в театр. Потом всей компанией ввалились к кому-то домой — даже не помню к кому! Странная такая квартира, знаешь... Растения, которые питаются мясом, коллекция китайских табакерок... И зачем это люди собирают китайские табакерки? Потом каждый из нас расписался на абажуре, а потом... ей-богу, не помню, что потом!

У Джека было смутное чувство, что нужно от чего-то защищаться; он приподнялся на минуту, но тут же в изнеможении откинулся на подушки.

— Как же ты меня разыскала, Джоун? — спросил он.

— Да очень просто, — отвечала она. — Позвонила в гостиницу, в ту, где ты жил прежде. Они мне и дали твой адрес. Я велела секретарю узнать телефон. Хочешь еще глоток?

— Ты никогда не приходила ко мне, — продолжал Джек. — Зачем ты пришла сейчас?

— То есть как «зачем»? Странный вопрос! Мы с тобой знакомы по крайней мере тридцать лет. Из всех моих нью-йоркских друзей ты — самый старый. Помнишь ночь в Гринич-Вилледж, когда никто из нас не ложился, и как вдруг пошел снег, и как мы вместо завтрака пили коктейли? Неужели с тех пор прошло целых двенадцать лет? А помнишь?..

— Слушай... Мне противно принимать тебя здесь, в этой комнате, — перебил он ее. Он провел ладонью по щекам: они обросли щетиной.

— А эти люди, которые изображали Рузвельта, — продолжала она, словно не слышала его слов, словно была глухая. — И кабачок на острове Статен, куда мы ездили обедать, когда у Генри еще была машина. Бедный Генри! Он купил себе домишко в Коннектикуте и как-то поехал туда на воскресенье. Потом уснул с горящей сигаретой в зубах. И все-все — дом, сарай и он сам — сгорело. Этель взяла детей и уехала с ними в Калифорнию.

Она подлила Джеку виски. Потом раскурила сигарету и вставила ее ему в рот. Джека покоробило: интимностью этого жеста она, казалось, не только подчеркивала, что он тяжко болен, но еще и намекала на какие-то, никогда между ними не существовавшие отношения.

— Вот погоди, я поправлюсь, — сказал он, — возьму номер в хорошей гостинице и тогда тебя позову. Очень мило, что ты вздумала меня проведать.

— Да что ты стыдишься этой комнаты, Джек! — возразила она. — Я никогда не обращаю внимания на такие пустяки. У Стенли, например, была отвратительная комната в Челси, — то есть все говорили, что она отвратительная. А я не замечала. Крысы съедали все, что я приносила ему. Приходилось подвешивать продукты к потолку.

— Я позвоню тебе, как только поправлюсь, — повторил Джек. — А сейчас я бы с удовольствием поспал. Меня почему-то все время в сон клонит.

— Милый, ведь ты по-настоящему болен, — сказала она. — У тебя, наверное, жар.— Она присела на край кровати и положила ему руку на лоб.

— Как поживает твой англичанин, Джоун? Ты продолжаешь с ним встречаться?

— Какой англичанин? — спросила она.

— Которого я встретил у тебя. Он все время держал платок в рукаве. И кашлял. Да ты знаешь!

— Ты, должно быть, что-то путаешь, — сказала она. — У меня с самой войны никаких англичан в доме не было. Не знаю, может быть, я забыла кого-нибудь...

Она повернулась к нему лицом, взяла его за руку и переплела его пальцы со своими.

— Он умер, я знаю, — продолжал, Джек. — Тот англичанин умер.

Он спихнул Джоун с постели и встал.

— Уходи! — сказал он.

— Ты болен, мой милый, — сказала она. — Я не могу оставить тебя в таком состоянии одного.

— Уходи! — повторил он и, так как она не двигалась с места, перешел на крик. — Что за гнусный нюх у тебя, что ты сразу чуешь болезнь и смерть?

— Ах ты, мой бедненький!

— Или, наблюдая, как умирают другие, ты молодеешь сама? — продолжал он кричать. — Так вот отчего ты так хорошо сохранилась! Вот зачем ты всегда выряжаешься черной вороной! О, я знаю: как бы я ни оскорблял тебя, ты не обидишься! Нет такой грязи, такого порока, извращения, гнусности, жестокости, к которым бы не прибегали люди в надежде избавиться от тебя. Но на этот раз ты ошиблась. Я еще не готов. Жизнь моя еще не кончилась. У меня еще много светлых, счастливых лет впереди! Счастливых, слышишь! И только когда они пройдут, эти долгие-долгие годы счастья, и когда наступит мое время, тогда я сам позову тебя. Так и быть уж, я позову тебя по старой памяти, я дам тебе упиться зрелищем моего умирания. А до тех пор — убирайся!

Она допила виски и взглянула на часы.

— Надо, пожалуй, показаться на работе, — сказала она. — Так я еще зайду. Вечерком. Тебе к тому времени будет лучше, мой милый.

Она закрыла за собой дверь, и он слышал, как по лестнице удаляются ее легкие шаги.

Джек вылил остатки виски в раковину. Собрал грязное белье и запихнул в мешок. Он дрожал и плакал — от слабости, от ужаса. В окно виднелось синее небо, а Джек не понимал, как это небо может оставаться голубым, облака — белоснежными, как мог кто-то кричать на улице пронзительным детским голосом:

— Я сильнее все-ех! Я сильнее всех! Я сильнее всех!

Джек высыпал окурки и обрезки ногтей из пепельницы, потом принялся подметать пол рубашкой, чтобы от его жизни, от его живого тела не оставалось и следа — к вечеру, когда она за ним придет, жадная и похотливая смерть.

Управляющий

Сигнал тревоги раздался в шесть часов утра.

В квартире на первом этаже, которую управляющий домом Честер Кулидж по своему служебному положению занимал бесплатно, звонок этот был еле слышен, но Честер сразу проснулся: он и во сне не переставал слышать, как стучали и подрагивали механизмы, обслуживающие дом, и малейшие перебои в их работе ощущал, как перебои собственного сердца. Не зажигая света, он быстро оделся и побежал к черной лестнице через вестибюль, едва не споткнувшись по дороге о корзинку из-под персиков, в которой топорщились увядшие гвоздики и розы. Отшвырнув корзинку, он легко сбежал по чугунной лестнице вниз и зашагал по коридору подвала, похожего на катакомбы. С каждым шагом звон становился все слышнее. Честер приближался к помещению, где стояли насосы. Звонок означал, что бак на крыше почти совсем опорожнился и что механизм, регулирующий подачу воды, перестал действовать. Честер включил запасной насос.

В тишине подвала было слышно, как в шахте грузового лифта, спускаясь с этажа на этаж, погромыхивала кабина с молочными бутылками. Для того чтобы запасной насос наполнил бак, понадобится час. Честер решил не будить мастера — надо было только время от времени поглядывать на водомер. Он поднялся к себе и стал бриться и умываться в ожидании завтрака. Кое-кто из жильцов переезжал сегодня на новую квартиру, и, прежде чем сесть за стол, Честер посмотрел на барометр и увидел, что стрелка пошла вниз, а когда взглянул в окно, вдоль всех восемнадцати этажей, на небо, оно показалось ему почти черным. Честер любил, чтобы в дни переездов было сухо и ясно. В прежнее время переезды всегда совершались первого октября, и можно было рассчитывать на хорошую погоду; теперь не то — жильцы переезжают и в дождь и в снег. Бествики переезжали в другой дом, а Негусы перебирались в их квартиру. Больше переездов в тот день не предвиделось. Честер пил свою первую чашку кофе под разговоры жены о Бествиках; их отъезд вызвал у нее какие-то воспоминания и сожаления. Честер не отвечал на ее вопросы, да она и не ждала, чтобы он разговаривал с ней в этакую рань. Она беспечно болтала о том о сем — для того лишь, как она сама себе говорила, чтобы слышать собственный голос.

Честер с женой прибыли в Нью-Йорк из штата Массачусетс двадцать лет назад. Это она придумала переехать. Болезненная и бездетная, миссис Кулидж решила, что в большом городе ей будет веселее, чем в Нью-Бедфорде. Они обосновались в восточной части Нью-Йорка, на одной из Пятидесятых улиц, и она была всем довольна. Она ходила в кино и по магазинам, а один раз ей даже посчастливилось увидеть своими глазами персидского шаха. Единственное, что ей не нравилось в Нью-Йорке, это то, что здесь ее любвеобильное сердце почти не находило себе применения.

— Бедная миссис Бествик, — говорила она. — Как мне жалко эту женщину! Это ты мне сказал, что они отправили детей к бабушке, пока устроятся на новом месте, да? Как бы я хотела им помочь! Толи дело в Нью-Бедфорде — я могла бы пригласить ее к обеду, например, или дать ей с собой корзиночку с вкусной едой. Ты знаешь, кого она мне напоминает из Нью-Бедфорда? Феннеров — две сестры, помнишь? У них тоже бриллианты величиной с орех, а в доме ни электричества, ни ванны. Они еще ходили к Джорджиане Батлер купаться.

Честер не смотрел на жену, но одно ее присутствие воодушевляло и радовало его, ибо он был убежден, что она необыкновенная женщина. Все — и то, как она готовит, и то, как убирает комнату, и то, как она помнит всякую мелочь, и ее мудрое отношение к миру, который она принимает таким, как он есть,— все это указывало на то, что жена его — личность просто гениальная. И сейчас маисовую лепешку, которую она испекла ему на завтрак, он жевал с чувством, близким к благоговению. Он знал наверное, что никто на свете не мог бы испечь маисовую лепешку так хорошо, как его жена, и что во всем Манхэттене никто даже и не догадался бы именно в это утро испечь маисовую лепешку.

После завтрака он закурил сигару и принялся думать о Бествиках. Дом, которым он управлял, пережил несколько эпох, и теперь по всем признакам для него начиналась еще одна новая эпоха. С 1943 года он стал делить жильцов на «постоянных» и «потолковых», то есть на тех, кто оставался в доме все равно, как бы ни повышалась арендная плата, и на тех, кто неминуемо должен был съехать, едва эта плата превысит определенный предел, потолок. Владельцы недавно добились разрешения поднять арендную плату, и он знал, что это поведет к тому, что несколько жильцов из «потолковых» будут вынуждены расстаться со своими квартирами. Первыми уезжали Бествики, и Честер жалел об этом не меньше жены. Мистер Бествик служил в каком-то агентстве. У миссис Бествик была общественная жилка, она имела звание «капитана» Общества Красного креста, вела большую работу в «Обществе борьбы с полиомиелитом» и в скаутской организации для девочек. Никто не знал точно, сколько зарабатывает мистер Бествик, но для обитателя этой части города заработок его был явно недостаточен, и это знали все — хозяин винной лавки и мясник, швейцар и рабочий, который приходил мыть окна. В Кредитном банке уже год как знали об этом. В последнюю очередь признали этот факт сами Бествики. Мистер Бествик ходил в высокой фетровой шляпе, просторном пиджаке, узких брюках и белом плаще. Каждый день, в восемь часов утра, он отправлялся на работу, и по его ковыляющей походке можно было подумать, что ему тесны его английские полуботинки.

Когда-то Бествики были богатые люди, и, донашивая старые платья, миссис Бествик все еще щеголяла в бриллиантах с орех величиной. Семейство Бествиков — у них было две дочери — ни разу не доставило Честеру ни малейшей неприятности.

Примерно месяц назад миссис Бествик как-то под вечер позвонила Честеру и попросила его подняться к ним. Нет, нет, ничего срочного, пояснила она тут же своим приятным голосом. Но она очень хотела бы с ним поговорить, если можно. Миссис Бествик была худенькая, чересчур худенькая женщина с великолепной грудью и очень грациозная. Она встретила Честера приветливо, как всегда, и провела в гостиную, где на диване сидела женщина постарше.

— Познакомьтесь, Честер, это моя мать, миссис Даблдей, — сказала миссис Бествик. — Мама, это Честер Кулидж, наш управляющий.

Миссис Даблдей сказала, что она очень рада, и пригласила его сесть. Честер слышал, как в одной из спален старшая дочь Бествиков пела:

Да здравствует Чейпин,

Спенса — долой!

Повесим мисс Хьюит

Вниз головой![11]

Честер бывал во всех гостиных своего дома, и гостиная Бествиков нравилась ему больше остальных. Вообще же все квартиры в этом доме казались ему некрасивыми и неуютными. А жильцы, проходившие с важным видом по вестибюлю мимо него, — какими-то обездоленными. Ведь они лишены простора, света, покоя, тишины, уединения — всего, что дает человеку право называть свой дом замком. Честер знал, как тщательно маскируют они эти лишения. Взять хотя бы вентилятор, которым они надеются развеять кухонные запахи. Городская квартира не особняк, и если в одном конце ее жарится лук, вы не можете не знать об этом в другом. У всех у них на кухне установлены вытяжные трубы, но в городской квартире, сколько ни старайся, никогда не будет пахнуть так, как в домике, который стоит среди леса. Все гостиные казались Честеру слишком высокими, узкими и темными и совершенно не защищенными от шума и грохота. И он знал, с какой неутомимой энергией, не жалея ни времени, ни денег, женщины рыщут по мебельным магазинам и думают, что, если они сменят ковры и столики, заменят старые лампы новыми, жилище их будет наконец походить на дом, о котором они мечтали всю жизнь. Миссис Бествик удалось осуществить свою мечту в большей мере, чем другим, — так казалось Честеру. Впрочем, может быть, Честеру так казалось именно оттого, что ему нравилась сама миссис Бествик.

— Вы слышали о новой арендной плате, Честер? — спросила она.

— Я ничего не знаю ни об арендной плате, ни о договорах, — солгал Честер. — Всем этим ведают в правлении.

— Нам повысили плату, — сказала миссис Бествик, — а мы столько платить не намерены. Я подумала, что, быть может, вы знаете о какой-нибудь менее дорогой квартире в этом же доме.

— К сожалению, миссис Бествик, ничего такого нет, — ответил Честер.

— Ну что ж, — сказала миссис Бествик.

Он чувствовал, что она не высказывается до конца. Должно быть, надеется, что он сам предложит поговорить в правлении и убедить дирекцию, чтобы она позволила Бествикам, как старым испытанным жильцам, занимать квартиру на прежних условиях. Но миссис Бествик, очевидно, не хотела поставить себя в неловкое положение и просить его о помощи, а у Честера хватило такта промолчать и не говорить, что его влияние ничтожно и что он не может замолвить за нее слово.

— Я слышала, будто Маршалл-Кейвисы имеют какое-то отношение к компании, — сказала миссис Даблдей.

— Верно, — подтвердил Честер.

— Я училась в Фармингтоне с миссис Кейвис, — сказала миссис Даблдей дочери.—Что, если мне поговорить с ней?

— Миссис Кейвис здесь почти не бывает, — ответил Честер. — За все пятнадцать лет, что я тут работаю, я еще ни разу в глаза не видел кого-нибудь из них.

— Да, но все же они — хозяева этого дома, — возразила миссис Даблдей.

— Дом принадлежит «Маршалл-Кейвис корпорейшн», — сказал Честер.

— Сьюзи Кейвис была помолвлена с Бентоном Таулером, — продолжала миссис Даблдей.

— По-моему, сами они мало имеют отношения к дому, — сказал Честер. — Не знаю, но мне кажется, что они даже и не живут в Нью-Йорке.

— Спасибо, Честер, — сказала миссис Бествик.— Я просто думала, может быть, есть свободные квартиры.

Когда звонок зазвонил второй раз — это значило, что бак на крыше наполнился, — Честер прошел через вестибюль, спустился по чугунной лестнице в подвал и выключил насос. Стенли, домовый слесарь, уже проснулся и возился у себя в комнате, и Честер сказал ему, что, очевидно, задвижка на крыше перестала работать, и нужно поглядывать на водомер. В подвале начался день. Принесли молоко и газету; Делейни, швейцар, принялся вытряхивать мусорные ведра, стоявшие у черного хода; одна за другой стали появляться кухарки и уборщицы. Они звонко здоровались с Ферари, лифтером служебного лифта, и Честер — в который раз — подумал, насколько учтивее люди в подвале, чем в вестибюле.

Было без чего-то девять, когда Честер позвонил в правление. Ответила секретарша с незнакомым голосом.

— В баке с водой испортилась автоматическая задвижка, — сказал он. — Нам приходится пользоваться ручной. Пришлите аварийную команду.

— Аварийная команда находится сейчас в другом доме,—ответил незнакомый голос. — Они вернутся не раньше четырех.

— Но ведь у нас авария, черт возьми! — кричал Честер. — У меня тут больше двухсот ванн. Чем наш дом хуже домов на Парк-авеню? Если в ваннах не будет воды, я скажу всем, чтобы жаловались вам, а не мне. Понятно? Сегодня у нас переезжают, мы тут со слесарем и без того с ног сбились — не можем же мы торчать целый день у насоса.

Лицо его покраснело. Голос разносился по всему подвалу. Он повесил трубку. Он не заметил, как в пылу разговора обжег себе губы сигарой. А тут еще подошел Ферари с новой неприятностью. Переезд Бествиков задерживается. Грузовая машина агентства по перевозке, с которым они сговаривались, везла этой ночью груз из Бостона на юг и по дороге сломалась.

Ферари поднял Честера на служебном лифте, и он очутился у черного хода в квартиру девять «Е».

Миссис Бествик открыла ему дверь сама. Она держала чашку кофе в руке, и Честер заметил, что чашка надтреснута, а рука чуть-чуть дрожит.

— Какая досада с машиной, Честер, я так расстроена, — сказала миссис Бествик. — Я прямо не знаю, что делать. У меня все готово, — и она показала на ящики с посудой, заполнившие всю кухню.

Она провела Честера через коридор в гостиную, в которой уже не было ни ковров, ни штор, ни картин.

— Все готово, — повторила она. — Мистер Бествик ждет меня в Пеламе. Мама увезла детей к себе.

— Напрасно вы не посоветовались со мной насчет агентства,—сказал Честер. — Не думайте, что я получаю комиссионные, просто я бы связал вас с какой-нибудь солидной конторой, и, главное, за те же деньги. Люди думают сэкономить на переезде и связываются с каким-нибудь второразрядным агентством, а в конце концов ничего не выгадывают. Миссис Негус — из первой «А», — она хочет внести свои вещи как можно скорей, прямо с утра.

Миссис Бествик ничего не сказала в ответ.

— Мне очень жаль с вами расставаться, миссис Бествик, — сказал Честер, испугавшись, что был слишком резок. — Я буду скучать, ей-богу. И по мистеру Бествику и по девочкам. У нас мало таких жильцов, как вы. За все восемь лет, что вы здесь прожили, вы, по-моему, ни разу ни на что не пожаловались. Увы, миссис Бествик, не те времена! Все с ума посходили, что ли. Цены растут так, что никаких денег не хватит. Я-то помню время, когда в нашем доме жили люди — ни богатые, ни бедные. А теперь — одни богачи. И если б вы знали, миссис Бествик, на что только не жалуются жильцы! Вы б не поверили. Третьего дня, представьте себе, звонит соломенная вдова из седьмой «Д», и, как вы думаете, что ей у нас не нравится? Стульчак, видите ли, ей мал.

Шутка не развеселила миссис Бествик, она едва улыбнулась — чувствовалось, что голова ее занята другим.

— Ну что ж, я сейчас спущусь к миссис Негус и скажу ей, что произошла небольшая заминка, — сказал Честер.

Миссис Негус, которая готовилась занять квартиру миссис Бествик, брала уроки музыки. Ее дверь выходила прямо в вестибюль, и под вечер было слышно, как она разыгрывает гаммы. Она никак не могла овладеть инструментом и выучила всего несколько пьесок. Уроки музыки были новым занятием для миссис Негус. Когда она только въехала в дом, в начале войны, ее звали Мэри Томз, она тогда поселилась вместе с миссис Лассер и миссис Добри. Честер подозревал, что миссис Лассер и миссис Добри женщины легкого поведения, и, когда Мэри Томз к ним присоединилась, он почувствовал беспокойство за ее судьбу — уж очень она была молода и хороша собой. Он тревожился напрасно: легкая жизнь ей ничуть не повредила. Она прибыла бедной девушкой, в суконном платьишке, а к концу года у нее оказалось столько мехов, сколько никому не снилось, и она была беспечна как птичка. Мистер Негус начал ее посещать на следующую зиму. Первая же встреча — случайная, как полагал Честер, — изменила весь ход дальнейшей жизни мистера Негуса. На вид это был человек бывалый и немолодой, и Честер обратил на него внимание из-за его манеры прятать нос в воротник пальто и надвигать шляпу на самые глаза, когда он шел через вестибюль в квартиру один «А». Как только мистер Негус сделался постоянным посетителем Мэри Томз, она дала отставку всем прочим своим знакомым. Один из них, французский офицер, моряк, оказался менее покладистым, чем другие, и пришлось позвать швейцара и полицейского на помощь. Затем мистер Негус указал миссис Добри и миссис Лассер на дверь. Мэри Томз здесь была ни при чем, и она даже старалась достать для своих подруг квартиру в этом же доме. Мистер Негус, однако, был непоколебим, и в конце концов старшим приятельницам Мэри Томз пришлось собрать свои пожитки и переехать на Пятьдесят восьмую улицу. Когда они съехали, был вызван декоратор, и всю квартиру отделали заново. Вслед за декоратором прибыли рояль, пудели, подписка на «Клуб ежемесячной книги» и, наконец, сварливая ирландская служанка. В ту зиму Мэри Томз и мистер Негус съездили в Майами и там поженились, но мистер Негус, даже сделавшись законным мужем, проходил через вестибюль крадучись, как человек, который стыдится своего поведения. А теперь Негусы собирались перенести свои пенаты в квартиру девять «Е». Честер не думал, чтобы они задержались там надолго. Поживут год-другой, а потом миссис Негус захочется переехать в надстройку. А оттуда — в какой-нибудь фешенебельный дом на Пятой авеню. Впрочем, какое ему до этого дело?

Честер позвонил, и миссис Негус, по-прежнему хорошенькая как картинка, открыла дверь.

— Здрасте, Чет, — приветствовала она его. — Заходите. А я думала, что вы раньше одиннадцати меня туда не пустите.

— Там, возможно, произойдет задержка, — сказал Честер. — Машина за вещами той дамы еще не прибыла.

— А мне какое дело, Чет? Мне необходимо поставить туда свое барахло, вот и все.

— Что ж, если за ней не приедут до одиннадцати, я попрошу Делейни и Макса, они вдвоем снесут ее вещи вниз.

— А, Чет! — сказал мистер Негус.

— В чем это у тебя штаны, мой милый? — спросила миссис Негус.

— Ни в чем, — сказал мистер Негус.

— А это что? — спросила миссис Негус. — Видишь, пятнышко?

— Слушай, — сказал мистер Негус, — я их только что получил из чистки.

— Ну и что ж, ты, может быть, за завтраком ел варенье, — возразила миссис Негус, — и сел на него. То есть, я хочу сказать, капнул вареньем на штаны.

— Да не ел я никакого варенья, — сказал он.

— Ну, значит, масло, — настаивала она. — Очень уж бросается в глаза.

— Так я позвоню, — сказал Честер.

— Выкиньте ее барахло оттуда, Чет, — заявила миссис Негус, — я вам дам за это десять долларов. Ведь с двенадцати часов ночи хозяйка этой квартиры — я, почему же мне нельзя поставить там свои вещи?

Миссис Негус взяла салфетку и начала тереть ею пятно на брюках мистера Негуса. Честер вышел и закрыл за собой дверь.

Когда Честер спустился в подвал, он услышал, как у него в конторе звонит телефон. Он снял трубку. Прислуга из пятой «А» сообщила, что у жильцов над ними ванна перелилась через край. Телефон звонил почти безостановочно. Прислуга и жильцы жаловались на неполадки — там окно не закрывается, там никак не откроешь дверь, кран протекает, раковина засорилась. Честер взял инструменты и сам занялся починкой. Жильцы по большей части держались уважительно и мило, но соломенная вдова из квартиры семь «Д» потребовала его к себе в столовую и набросилась на него.

— Вы здешний дворник? — спросила она.

— Я управляющий, — отвечал Честер. — Я пришел сам, потому что мастер занят.

— Словом, я хочу поговорить с вами о черном ходе, — сказала она. — По-моему, в этом доме недостаточно поддерживается чистота. Моя служанка утверждает, что она видела на кухне чуть ли не таракана. У нас никогда не было тараканов.

— Это очень чистый дом, — сказал Честер. — Это один из самых чистых домов в Нью-Йорке. Делейни моет черную лестницу через день, и мы при всяком удобном случае красим ее. Когда-нибудь, когда у вас будет время, спуститесь ко мне в подвал. Я за ним слежу не меньше, чем за вестибюлем.

— Я говорю не о подвале, — сказала женщина, — а о черном ходе.

Честер боялся, что вот-вот взорвется, и поспешил вернуться к себе в контору. Ферари доложил, что аварийная команда прибыла и отправилась на крышу вместе со Стенли. Честер был недоволен тем, что они не явились сперва к нему. Ведь он как-никак управляющий и несет ответственность за все, что здесь происходит: прежде чем приступить к работе в его владениях, им следовало бы с ним посоветоваться. Он поднялся в надстройку «Д» и вышел по черной лестнице на крышу. Северный ветер завывал среди телевизионных антенн, и на соляриях кое-где еще лежал снег. Шезлонги и столики были накрыты брезентом, а на стене одного из соляриев висела вся заледенелая соломенная шляпа. Честер подошел к баку и высоко на чугунной лесенке увидел двух человек в комбинезонах. Они возились с задвижкой. На той же лесенке, двумя-тремя перекладинами ниже, стоял Стенли и подавал им инструмент. Честер подошел к ним и принялся помогать советами. Они слушали его почтительно, но, когда он спускался с лесенки, один из рабочих тихо спросил Стенли:

— Это ваш дворник?

Проглотив обиду — второй раз в этот день! — Честер подошел к самому краю крыши и стал глядеть оттуда на город. Справа виднелась река, вдоль нее, по течению, плыл грузовой пароход. На палубе и в иллюминаторах в неясном свете дня мерцали огни. Он держал путь в океан, но Честеру этот пароход с его огоньками и тишиной напоминал уютный одинокий домик, затерявшийся среди лугов. Маленький домик, уносимый течением. Ни один пароход, подумал Честер, не сравнится с моими владениями. У меня под ногами тысячи артерий, пульсирующих паром, десятки миль водопроводных труб и больше сотни пассажиров, любой из которых, быть может, в эту самую минуту замышляет самоубийство, кражу или поджог. Огромная ответственность лежит на Честере — куда до него капитану какого-то грузового суденышка!

Когда Честер снова спустился к себе в подвал, позвонила миссис Негус — справиться, отбыла ли миссис Бествик. Он сказал, что позвонит ей, и повесил трубку. Десять долларов миссис Негус, казалось бы, обязывали Честера выжить миссис Бествик как можно скорее, но ему не хотелось усугублять ее и без того трудное положение, и он с грустью вспомнил, как хорошо она держала себя все время, пока занимала эту квартиру.

Ненастная погода, мысль о миссис Бествик и воспоминание о том, как его дважды назвали дворником, — все это нагнало на него тоску, и он решил для бодрости пойти почистить обувь.

Но у чистильщика в это утро было пустынно и тихо.

— Мне шестьдесят два года, — сказал Бронко, печально склонившись к ногам Честера, — а я думаю черт знает о чем. Может быть, это оттого, что я все время имею дело с подметками да с каблуками, как по-вашему? Или запах гуталина так действует, а?

Он густо намазал полуботинки Честера и принялся чистить их жесткой щеткой.

— Вот и моя старуха так говорит... — продолжал Бронко. — Она считает, это оттого, что я все время вожусь с этой дрянью. А я весь день только и думаю, что о женщинах, — печально заключил Бронко, — любовь, любовь и любовь. Тьфу, мерзость! Смотрю, например, фотографию в газете: сидит парочка, ужинает. Хорошие, чистые молодые люди, а у меня в голове совсем не то. Или, скажем, заходит дама, просит надбить каблуки. Я ей: «Да, мадам», «Нет, мадам», «Завтра будет готово, мадам», а у самого в голове такое, что и сказать стыдно. Но если это от обуви, так что ж мне делать? Я больше ничем ведь не могу зарабатывать. Для такой работы, как ваша, нужно ведь быть и маляром, и плотником, и дипломатом, и нянькой. Завидую я вам, Честер. Заела где-то оконная рама. Или пробки перегорели. Вас зовут, просят починить. Хозяйка открывает дверь. Она одна. В ночной рубашке. У нее... Бронко умолк и принялся энергично работать бархоткой.

Вернувшись от чистильщика и узнав, что фургон миссис Бествик так и не пришел, Честер сейчас же поднялся в девятую «Е» и позвонил с черного хода. Никто не открывал. В квартире было тихо. Он позвонил несколько раз и наконец открыл дверь своим ключом. И в эту же минуту миссис Бествик вошла в кухню.

— Я не слышала звонка, — сказала она. — Я так расстроилась из-за этого фургона, что не слышала звонка. Я была в угловой комнате.

Она опустилась на стул возле кухонного стола. Лицо у нее было бледное и озабоченное.

— Не унывайте, миссис Бествик,— сказал Честер. — Вам понравится Пелам — вы ведь в Пелам переезжаете? Там деревья, птицы. Девочки начнут поправляться. И у вас будет хорошенький домик.

— Очень маленький, Честер, — сказала миссис Бествик.

— Я, пожалуй, скажу рабочим, чтобы они взяли ваше бара... ваши вещи и снесли их во двор, — сказал Честер. — Они будут там в полной сохранности. А если пойдет дождь, я позабочусь, чтобы их как следует покрыли брезентом. А что, миссис Бествик, чем ждать, почему бы вам не поехать прямехонько в Пелам? — спросил он. — Я тут за всем присмотрю. Почему бы вам не сесть в поезд и не поехать в Пелам?

— Нет уж, я подожду, Честер, спасибо, — сказала миссис Бествик.

Где-то заревела заводская сирена, возвещающая полдень. Честер спустился и стал осматривать вестибюль. Ковры и пол чисты; стекла на эстампах, изображающих скачки, блестят. Затем он постоял под навесом и убедился, что медные подпорки натерты до блеска, что резиновый коврик вымыт и что прочный навес — не в пример другим — выдержал напор зимних ветров.

— Доброе утро, — окликнул его изысканно учтивый голос.

— Доброе утро, миссис Вардсворт, — ответил Честер и только после того, как ответил, понял, что это была не миссис Вардсворт, а Кэйти Шей, ее пожилая служанка. Ошибиться было не мудрено, так как Кэйти была в старой шляпке и пальто миссис Вардсворт и благоухала ее духами — последними каплями из выброшенного флакона. В полумраке навеса старая женщина казалась тенью своей хозяйки.

К подъезду задним ходом подъехал фургон — фургон миссис Бествик. Честер повеселел и пришел к завтраку с хорошим аппетитом.

Миссис Кулидж не села с ним за стол, и он догадался по лиловому платью, что она собирается в кино.

— Женщина из седьмой «Д» назвала меня дворником, — сказал Честер.

— А ты не расстраивайся, Честер, — сказала миссис Кулидж. — Когда я подумаю о всех твоих заботах, обо всем, что тебе нужно делать, мне кажется, ни у кого нет столько работы. Да ведь в любую ночь может вспыхнуть пожар, а кто, кроме тебя и Стенли, знает, где кишка? А потом лифт, электричество, газ, котел... Сколько ты говорил, сожгли в этом котле прошлой зимой, Честер?

— Больше ста тысяч галлонов, — сказал Честер,

— Подумать только! — сказала миссис Кулидж.

Переезд был в самом разгаре. Рабочие сказали Честеру, что миссис Бествик все еще наверху. Он закурил сигару, сел за свой рабочий стол и услышал, как кто-то поет:

У моей крошки

Дивные ножки.

Песня, сопровождаемая смехом и аплодисментами, доносилась из дальнего конца подвала, и Честер пошел на голос.

Он прошел по темному коридору до самой прачечной. В большой, ярко освещенной комнате пахло газовой сушилкой. На гладильных досках валялись бумажки от бутербродов и банановая кожура. Ни одна из шести прачек не работала. Посреди комнаты две девушки отплясывали вовсю, одна — в шелковой комбинации, присланной для стирки, другая — завернувшись в грязную скатерть. Остальные хлопали в ладоши и смеялись. Честер раздумывал, следует ли прерывать веселье, но тут зазвонил телефон, и он поспешил к себе в контору. Это была миссис Негус.

— Гоните эту стерву, Честер,—сказала она.— С двенадцати часов ночи квартира — моя. Сейчас я туда поднимусь.

Честер попросил миссис Негус обождать его в вестибюле. Она была в коротком меховом пальто и темных очках. Они вместе поднялись в девятую «Е», и он позвонил в парадную дверь. Он стал было знакомить дам, но миссис Негус так увлеклась туалетным столиком, который выносили рабочие, что забыла поздороваться, и сказала:

— Шикарная штучка.

— Спасибо, — сказала миссис Бествик.

— Продавать не собираетесь? — спросила миссис Негус.

— Боюсь, что нет, — сказала миссис Бествик. — Мне, право, совестно, что я оставляю квартиру в таком состоянии, — продолжала она. — Но я не успела вызвать уборщицу.

— Это неважно, — сказала миссис Негус. — Я все равно буду делать ремонт. Я просто хотела перетащить свои вещи.

— Почему бы вам не поехать теперь, миссис Бествик? — спросил Честер. — Фургон уже пришел, а я присмотрю за погрузкой.

— Да, да, Честер, я скоро поеду, — сказала миссис Бествик.

— Недурные у вас камешки,— заметила миссис Негус, глядя на кольца миссис Бествик.

— Спасибо, — сказала миссис Бествик.

— Давайте вместе спустимся, миссис Бествик, я вам вызову сейчас такси, а там займусь и погрузкой.

Миссис Бествик надела пальто и шляпу.

— Наверно, следовало бы рассказать вам о разных здешних мелочах, — сказала она миссис Негус. — Но я вдруг все позабыла! Я рада, что познакомилась с вами. Надеюсь, что вам в этой квартире будет так же хорошо, как было нам.

Честер открыл дверь и пропустил ее в коридор.

— Сейчас, Честер,— сказала она.— Одну минутку.

Честер испугался, что она расплачется, но она всего-навсего открыла сумку и стала сосредоточенно в ней рыться.

Честер понимал, что дело не только в том, что она вынуждена расстаться с привычной обстановкой и ехать куда-то в новые места; ей было больно покидать дом, где ее манера говорить, весь ее облик, ее старые костюмы и бриллиантовые перстни все еще доставляли ей какую-то видимость почета и уважения; это была боль перехода из одного класса в другой, и боль была тем сильнее, что переходу этому так никогда и не суждено завершиться. Где-нибудь в Пеламе она непременно встретит соседку, которая тоже училась в каком-нибудь Фармингдейле или в Фармингтоне; подружится с кем-нибудь, у кого тоже бриллианты размером с лесной орех, а перчатки дырявые.

Она простилась с лифтером и швейцаром в вестибюле. Честер вышел вместе с нею, думая, что она простится с ним на крыльце, и уже готовился еще раз сказать, что у них было мало таких хороших жильцов, однако она повернулась к нему спиной и без единого слова быстро зашагала к перекрестку. Ее небрежность удивила и задела Честера, и он все еще смотрел ей вслед с возмущением, когда она вдруг повернулась и пошла назад.

— Боже мой, Честер, с вами-то я и не простилась! — сказала она. — Прощайте и спасибо, и проститесь от моего имени с миссис Кулидж. Передайте миссис Кулидж большой, большой привет.

И ушла.

— А что, пожалуй, может еще и разгуляться! — сказала Кэйти Шей, выходя на крыльцо.

В руках у нее был кулек с крупой. Как только Кэйти перешла улицу, ютившиеся под мостом Куинсборо голуби узнали ее, и стая, словно взмытая ветром, закружилась над ней. Кэйти слышала шум крыльев и видела, как в лужицах стало темно, оттого что птицы заслонили небо, но, казалось, не обращала на них никакого внимания. Мягкой и сильной походкой няньки, окруженной назойливыми детьми, шагала она между ними и даже тогда, когда голуби опустились на тротуар и стали тесниться у ее ног, не сразу принялась кормить их. Наконец она стала раскидывать желтую крупу — сперва старым и немощным, которые топтались у края, а затем остальным.

Рабочий, сошедший с автобуса на перекрестке, увидел стаю птиц и старуху, стоящую среди них. Он раскрыл свою бутербродницу и вытряхнул на тротуар несколько корочек. Кэйти тотчас подскочила к нему.

— Я просила бы вас не кормить их, — сказала она резко. — Видите ли, я живу вон в том доме и наблюдаю за ними, так что у них все есть. Я им насыпаю свежей крупы дважды в день. Зимой — кукурузу. Я трачу на них девять долларов в месяц. Они у меня получают все, что нужно, и я не хочу, чтобы их кормили посторонние.

И носком ботинка скинула корки в водосток.

— Я меняю им воду два раза в день и зимой смотрю, чтобы она не затянулась льдом. Но я не хочу, чтобы их кормили посторонние. Вы, надеюсь, меня понимаете.

Она повернулась спиной к рабочему и вытряхнула остатки из кулька. Чудная, подумал Честер, совсем чудная. Впрочем, кто из них чуднее, неизвестно — она ли, кормящая этих птиц, или он, глядящий на то, как она их кормит?

Кэйти была права: начало проясняться. Тучи исчезли, и Честер увидел в небе просвет. Дни заметно стали прибывать. А сейчас, казалось, день мешкает и никак не хочет уйти. Честер вышел из-под навеса, чтобы полюбоваться на прощание вечерним светом. Заложив руки за спину и закинув голову, он стоял и смотрел. В детстве его учили, что за облаками скрыт град господень, и даже теперь, взрослый, он испытывал к низко нависшим тучам любопытство ребенка, который думает, что ему вот-вот удастся заглянуть через какую-нибудь щелочку в жилище святых и пророков. Но дело было не только в привычке благочестивого детства. Он не мог уловить смысл только что окончившегося дня, и небо, казалось, обещало растолковать ему этот смысл.

Почему этот день оказался таким бессмысленным? Почему он ничем не наполнен? Почему Бронко, и Бествики, и Негусы, и соломенная вдова из квартиры семь «Д», и Кэйти Шей, и прохожий, почему они в сумме составляли нуль? Потому ли, что Бествики, и Негусы, и Честер, и Бронко ничем не могли помочь друг другу? Или потому, что старая дева не дала покормить голубей прохожему? Почему? Почему? — вопрошал Честер, вглядываясь в голубое небо, словно надеясь прочитать в нем ответ. Но небо сказало ему только то, что зима идет на убыль, что долгий день окончен, что уже вечереет и пора домой.

Исполинское радио

По статистике выходило, что Джим и Айрин Уэсткот всеми своими данными (общественное положение, годовой доход, политические идеалы и так далее) соответствовали так называемому среднему уровню. Они окончили колледж, женаты девять лет, имеют двоих детей, живут в большом доме на двенадцатом этаже, неподалеку от Саттон-плейс, посещают театр в среднем 10,3 раза в год и надеются со временем обосноваться в Уэстчестере. Айрин Уэсткот — милая, не очень красивая женщина с пушистыми каштановыми волосами и открытым, широким лбом, на котором ровно ничего не написано. В холодную погоду она носит хорьковую шубу, выкрашенную под норку. Джим Уэсткот не то чтобы моложав, он просто не хочет сдаваться: коротко стрижет свои начинающие седеть волосы, одевается, как одевались у них в колледже, говорит решительно, самоуверенно, с подчеркнутой прямолинейностью.

Единственное, что отличает Уэсткотов от большей части их знакомых, соседей и бывших однокашников, — это любовь, которую они оба питают к серьезной музыке. Они постоянно посещают концерты, а дома часами просиживают у приемника и слушают музыку.

Приемник у них был старенький, капризный, полный неожиданностей и совершенно неизлечимый. Ни Джим, ни Айрин ничего не смыслили в устройстве радиоприемника, как, впрочем, и вообще в механических приспособлениях, которыми они привыкли пользоваться. Когда приемник отказывал, Джим просто начинал стучать рукой по ящику. Иногда помогало.

Как-то вечером, в воскресенье, они слушали Шуберта, и вдруг в самой середине квартета музыка оборвалась. Джим несколько раз стукнул по ящику, но без всякого результата: Шуберт исчез безвозвратно. Джим сказал жене, что купит новый приемник, и на следующий же день, в понедельник, вернувшись со службы домой, объявил ей, что приемник уже куплен.

Утром во вторник покупку доставили к черному ходу. Айрин позвала няню и домового слесаря, и, когда они втроем втащили в гостиную огромный эвкалиптовый ящик, он показался ей чудовищно уродливым. Айрин гордилась своей гостиной: мебель, стены, драпировки были выдержаны в одном стиле; к убранству комнаты она относилась так же серьезно, как к своим нарядам. Новый приемник вторгся в ее владения с назойливостью непрошенного гостя. Она растерялась от количества кружочков и рычажков, которыми он был оснащен, и долго присматривалась к ним, прежде чем воткнуть вилку в штепсель.

В кружочках загорелся зловещий зеленый огонек, и откуда-то издалека полились звуки фортепьянного квинтета. Впрочем, впечатление, будто звук идет издалека, длилось всего какую-нибудь секунду, ибо квинтет со скоростью, превосходящей скорость света, обрушился на Айрин всей своей мощью, заполнил собой комнату и сбросил фарфоровую безделушку со стола на пол.

Айрин кинулась к приемнику уменьшить звук. Она с ужасом глядела на безобразный ящик, таивший в себе такую страшную, неуемную силу. Но тут вернулись дети из школы, и она отправилась с ними в парк. Только под вечер, когда Эмма, накормив детей, купала их в ванне, могла она снова заняться приемником. Она включила его, приглушила звук и уселась слушать знакомый и очень любимый ею квинтет Моцарта. Слышно было хорошо. «У нового приемника звук гораздо чище, чем у старого», — подумала она. И решила, что звук важнее всего, а ящик, в конце концов, можно задвинуть за диван. Но только она примирилась с новым приемником, как начались помехи. К песне струн присоединился треск, словно где-то горел фитиль взрывателя, и музыку все время сопровождало какое-то шуршание, напоминавшее шум морского прибоя. Айрин принялась крутить по очереди все рычажки управления, но помехи ничем не удавалось заглушить. Она перестала возиться с приемником и сидела грустная и растерянная; теперь она уже думала только о том, чтобы не утерять нить мелодии. Стена гостиной выходила на лестницу, и Айрин вдруг поняла происхождение помех: приемник воспроизводил колебания тросов лифта и грохот хлопающих дверок кабины. Он перехватывал все звуковые волны. Он реагировал на электрический ток какого бы то ни было происхождения, и вскоре в музыке Моцарта Айрин стала различать телефонные звонки и жалобный вой пылесоса. А прислушавшись, она уже узнавала звонки в квартиры, треньканье лифта и жужжание электрических бритв.

Приемник передавал шумы, исходящие из соседних квартир.

Убедившись, что не в силах справиться с могучим чудовищем и его злополучным тяготением к диссонансам, она выключила его и пошла к детям.

Джим Уэсткот, как только пришел с работы, бросился к приемнику и доверчиво повернул ручку. Джима постигла та же участь, что и Айрин. По станции, которую он избрал, пел мужской голос — в одну секунду он покрыл огромное пространство и обрел такую мощь, что в квартире задрожали стены. Джим повернул звукорегулятор, и голос приутих. Затем, через одну-две минуты, начались помехи. Послышались телефонные и дверные звонки, к ним присоединились скрежет и жужжание электроплиток и чайников. Характер шумов был теперь другой, чем днем: электрические бритвы были выключены, пылесосы водворены в свои чуланчики, и помехи отразили те изменения в ритме жизни, какие наступают с заходом солнца. Джим еще немного покрутил рычажки, но не мог устранить шумы, и в конце концов выключил радио, сказав жене, что позвонит утром в магазин и задаст им жару.

На другой день Айрин завтракала в городе, а когда вернулась, Эмма сказала, что был мастер и починил радио. Не снимая шляпы и мехов, Айрин прошла в гостиную попробовать, как оно работает теперь. Раздался «Миссурийский вальс». Он напомнил ей жесткие и резкие звуки старого патефона, которые доносились к ним с другого берега, когда они летом жили на озере. Она ждала, что после вальса будут какие-нибудь объяснения, но их не было. Наступила тишина, а затем снова жалобно заскрипела исцарапанная пластинка. Айрин повернула переключатель, и в комнату ворвалась кавказская музыка со всеми своими атрибутами: топотом сапожек без каблуков и глухими ударами в бубен, но сквозь музыку по-прежнему слышались звонки и гул голосов.

Пришли из школы дети, Айрин выключила радио и прошла в детскую.

Джим в тот день вернулся с работы усталый, принял ванну и переоделся. Затем вышел в гостиную, где сидела Айрин. Только он включил радио, как Эмма объявила, что обед готов, и они пошли к столу.

Джим так устал, что даже не пытался поддерживать разговор за столом, и скучающее внимание Айрин, задержавшись ненадолго на еде, перекочевало на серебряные подсвечники с остатками порошка; которым их чистили, а с подсвечников — на доносившуюся из соседней комнаты музыку. Вдруг, к изумлению Айрин, громкий мужской голос заглушил прелюдию Шопена.

— Господи Иисусе, Кэйт! — кричал голос. — Почему это тебе всегда приспичит играть на рояле, когда я дома?

Музыка резко оборвалась.

— А когда же мне играть? — возразил женский голос. — Я целый день на службе.

— Я тоже.

Мужской голос произнес нехорошее слово по адресу пианино. Хлопнула дверь. Снова полились печальные, страстные звуки.

— Ты слышал? — спросила Айрин.

— Что?

Джим расправлялся с десертом.

— Да радио. Кто-то начал разговаривать во время музыки. Он выругался!

— Верно, какая-нибудь пьеса.

— Нет, это не пьеса.

Они налили себе кофе и с чашками в руках пошли в гостиную. Айрин попросила Джима попробовать какую-нибудь другую станцию. Он повернул ручку.

— Ты не видела мои подвязки? — спросил мужчина.

— Застегни мне сзади, — сказала женщина.

— Где мои подвязки? — повторил мужчина.

— Ты застегни, — сказала женщина, — и тогда я найду твои подвязки.

Джим переключил радио на другую станцию.

— Я просил бы тебя не оставлять огрызки яблок в пепельнице! — сказал мужской голос. — Я ненавижу этот запах.

— Странно! — воскликнул Джим.

— Очень даже, — сказала Айрин.

Джим еще раз повернул переключатель.

— «Потеряли котятки на дороге перчатки, — произнес женский голос с подчеркнуто английским акцентом, — и в слезах прибежали домой. «Мама, мама, прости, мы не можем найти…»

— Боже мой! — воскликнула Айрин. — Да ведь это же англичанка, которая смотрит за детьми миссис Суини!

— «Мы не можем найти перчатки…»[12], — продолжал английский голос.

— Выключи эту штуку, — сказала Айрин: — вдруг и они слышат нас.

Джим выключил радио.

— Это мисс Армстронг, гувернантка миссис Суини, — сказала Айрин. — Должно быть, она читает девочке вслух. Они живут в квартире семнадцать «Б». Я разговаривала с мисс Армстронг в парке. Я прекрасно знаю ее голос. Очевидно, мы попадаем в чужие квартиры.

— Этого не может быть! — сказал Джим.

— А я говорю, что это мисс Армстронг! — с жаром повторила Айрин. — Я знаю ее голос. Я прекрасно знаю ее голос. Как ты думаешь, нас она тоже слышит?

Джим опять повернул ручку. Сперва издали, потом все ближе и ближе, славно его несло к ним ветром, послышался голос англичанки.

— «Потеряли перчатки? — вопрошала она. — Вот дурные котятки!»

Джим подошел к радио и громко крикнул:

— Алло!

— «…Я вам нынче не дам пирога, — с той же безупречной дикцией объявила гувернантка. — Мяу-мяу, не дам, мяу-мяу, не дам, я вам нынче не дам пирога!»

— Конечно, не слышит, — сказала Айрин, — Попробуй что-нибудь еще.

Джим включил другую станцию, и гостиная наполнилась шумом вечеринки, вышедшей из берегов. Кто-то играл на рояле и пел.

Стоял жизнерадостный гомон.

— Хватайте бутерброды! — кричала женщина. Послышались взвизги хохота и звон разбитой посуды.

— Это, должно быть, Фуллеры, из одиннадцатой «Е», — сказала Айрин. — Они ждали гостей сегодня, я знаю. Я встретила ее в винной лавке… Ну что за прелесть! Попробуй еще что-нибудь! Интересно бы послушать жильцов из восемнадцатой «В».

В тот вечер Уэсткоты прослушали монолог, посвященный ловле лососей в Канаде, партию в бридж, реплики гостей, которым, должно быть, показывали любительский фильм, повествующий о двухнедельном пребывании на Си-Айленде, и жестокую супружескую ссору, в которой все время фигурировал какой-то банковский чек. Они выключили радио чуть ли не в первом часу и легли спать в полном изнеможении от смеха.

Ночью проснулся мальчик и попросил пить. Айрин дала ему воды.

Она выглянула в окно детской и увидела безлюдную улицу. Огни были всюду погашены. Айрин прошла в гостиную и включила радио. Раздался кашель, стон, и мужской голос спросил:

— Как ты себя чувствуешь, моя милая?

— Да ничего, — отвечал усталый женский голос. — Ничего… Но знаешь, Чарли, — продолжал голос уже с некоторым воодушевлением, — я не знаю, что со мной делается последнее время. Совсем сносно я чувствую себя самое большее минут пятнадцать-двадцать в неделю. Показываться еще одному доктору не хочется: счета от врачей и без того кошмарные, но только я редко чувствую себя прилично, очень редко, Чарли…

Верно, немолодые люди, подумала Айрин. По тембру голосов она решила, что им, должно быть, лет под пятьдесят. Айрин почувствовала, что дрожит, тихий трагический разговор взволновал ее, к тому же дуло из раскрытого окна спальни. Айрин вернулась к себе и легла в постель.

На следующее утро Айрин приготовила завтрак (Эмма жила внизу, в полуподвале, и приходила только к десяти часам), заплела дочке косы и проводила детей и мужа до лифта. Как только они уехали, она пошла в гостиную и включила радио.

— Я не хочу идти в школу, я не пойду в школу! — кричал детский голос. — Я ненавижу школу! Я не пойду в школу! Я ненавижу школу!

— Нет, ты пойдешь в школу! — отвечал разъяренный женский голос. — Мы заплатили восемьсот долларов, чтобы поместить тебя в эту школу, и ты пойдешь, хоть умри!

По другой станции транслировалась изношенная пластинка «Миссурийского вальса». Айрин повернула ручку и застала несколько семейств за утренним завтраком. Многие страдали несварением желудка, многих обуревали различные страсти: кого — чувственность, кого — беспредельное тщеславие. Одни впадали в отчаяние, другие продолжали верить в силы добра. Жизнь Айрин и в самом деле была почти такой, какой она представлялась на поверхности, — простой и безмятежной, и ее сильно озадачил подчас до грубости откровенный язык утренних разговоров. Когда пришла няня, Айрин вдруг спохватилась, что занимается подслушиванием, и быстро выключила радио.

В начале первого Айрин вышла из дому: они с приятельницей условились вместе позавтракать в городе. Она разглядывала красивые равнодушные лица женщин, спускавшихся с ней на лифте, в меховых накидках и шляпках с шелковыми цветами. Которая из них ездила на Си-Айленд? Которая превысила свой кредит в банке? Лифт остановился на десятом этаже, и в кабинку вошла женщина с двумя собачонками. У нее была высокая прическа, на плечах — накидка из норки. Она тихо напевала «Миссурийский вальс».

Во время завтрака, за которым Айрин выпила две рюмки мартини, она пытливо всматривалась в лицо подруги: интересно, какие у нее тайны? Они сговорились, что после завтрака вместе отправятся по магазинам, но Айрин сослалась на срочное дело и пошла домой. Она сказала Эмме, что будет занята, прошла в гостиную, плотно притворила двери и включила радио. Она выслушала какой-то тягучий разговор племянницы с теткой, которая пришла к ней в гости; в другом месте званый завтрак кончился истерическим взрывом; в третьем — хозяйка ожидала гостей к коктейлю.

— Хорошее виски ставьте только тем, у кого седые волосы, — наставляла она прислугу. — Постарайтесь скормить гостям печеночный паштет прежде, чем подавать горячие закуски. И потом вот что, милая, нет ли у вас пяти долларов взаймы? Мне нужно дать лифтеру на чай.

День умирал, а разговоры становились все оживленнее. В окне виднелся кусочек неба над Ист-Ривер. Обрывки облаков толпились в нем, точно южный ветер разорвал зиму в клочья и гнал ее на север. Гости собирались на коктейль, школьники и бизнесмены возвращались домой.

— Смотри, какой огромный бриллиант! Я нашла его утром в ванной… на полу, — сказал женский голос. — Должно быть, выпал из браслета миссис Данстон вчера.

— Продадим, — сказал мужчина. — Понесем на Мэдисон-сквер, к ювелиру, и продадим. Миссис Данстон не разорится, а нам лишние две сотни не повредят…

— «Где ты была сегодня, киска?» — пропела соседская гувернантка. — «У королевы у английской». — «Что ты видала при дворе?..»

— При чем тут шляпа? — взвизгнул женский голос, покрывая гул гостей. — При чем тут шляпа, когда тут просто-напросто роман! Уолтер Флорелл так и говорит. Он говорит, при чем шляпа, когда роман?

Тот же голос, но чуть потише, прибавил:

— Ну, говори же кому-нибудь что-нибудь, мой милый, ну ради бога! Если она заметит, что ты просто так стоишь тут и молчишь, она больше не станет нас приглашать, а я так люблю ходить к ним в гости!

В тот вечер Уэсткоты были званы куда-то обедать, и, когда Джим пришел со службы, Айрин уже одевалась. Заметив, что она грустна и рассеянна, Джим налил ей стаканчик виски. Знакомые жили где-то неподалеку, и они пошли пешком. Небо было просторное, полное света. Стоял прелестный весенний вечер — из тех, что будорожат душу и будят воспоминания. Воздух мягко ласкал лицо и руки.

На перекрестке духовой оркестр «Армии спасения» играл «Иисуса сладчайшего».

Айрин прижала локоть мужа к себе, и оба остановились послушать музыку.

— Все-таки это очень хорошие люди, правда? — спросила она. — Смотри, какие у них хорошие лица! Ах, они, верно, гораздо лучше многих из наших знакомых!

Она вытащила из сумки пять долларов, подошла к оркестру и положила бумажку на барабан. Ее лицо светилось лучезарной печалью — муж никогда еще не видел ее такой. И за столом он заметил, что она держится несколько необычно. Перебивает хозяйку. Самым невежливым образом, в упор, разглядывает гостей. Если бы ее дети вели себя так, они были бы непременно наказаны.

На следующий день Джим вернулся домой часам к шести. Дверь открыла Эмма; он успел снять шляпу и начал уже стягивать с себя пальто, как в коридор вбежала Айрин с растрепанными волосами и мокрым от слез лицом.

— Поднимись в шестнадцатую «В», Джим! — закричала она. — Не снимай пальто. Поднимись в шестнадцатую «В»! Мистер Осборн бьет жену. Они уже два часа как ссорятся, а сейчас он ее избивает. Ступай наверх сейчас же!

В гостиной слышался визг, непристойные ругательства и звуки ударов.

— Зачем ты слушаешь всю эту мерзость? — сказал он и повернул ручку. — Это ведь просто неприлично! Все равно что заглядывать в чужие окна. Совсем ни к чему тебе все это слушать. Ведь можно же выключить.

— Ах, это так ужасно, так отвратительно! — произнесла Айрин сквозь рыдания. — Я целый день слушаю, мне так страшно.

— Зачем же ты слушаешь, если страшно? Я купил этот проклятый приемник, чтобы доставить тебе удовольствие, — сказал он. — Я за него заплатил хорошие деньги. Я думал, что ты будешь радоваться, Я хотел, чтобы ты радовалась.

— Не надо, не надо, не надо со мной ссориться… ну, пожалуйста! — простонала она и положила ему голову на плечо. — Тут все только и делают, что ссорятся. Все, все ссорятся. И сходят с ума из-за денег. У миссис Хатчинсон мать умирает от рака во Флориде, и у них нет денег, чтобы поместить ее в клинику Мейо. По крайней мере мистер Хатчинсон говорит, что у них нет денег. А одна женщина в нашем доме живет со слесарем. Ты только подумай, с этим уродом! Какая гадость! А у миссис Мелвилл больное сердце… А миссис Хендрикс устраивает сцены мистеру Хендриксу за то, что его собираются уволить в апреле… А девушка, которая ставит все время «Миссурийский вальс», — просто шлюха… А у лифтера чахотка… И мистер Осборн бьет миссис Осборн…

Она рыдала, она вся дрожала от горя, и тыльной стороной ладони вытирала слезы.

— Зачем же ты все это слушаешь? — повторил Джим. — Зачем ты слушаешь всю эту чушь, если она так действует на тебя?

— Ну не надо, не надо, не надо! — закричала она. — Жизнь ужасна, гнусна, омерзительна! Но мы с тобой не такие, правда, милый? Правда ведь? И у нас двое детей, у нас прекрасные дети. Ведь в нашей жизни ничего нет гнусного, в нашей с тобой жизни? Ведь нет?

Она обвила его шею руками и пригнула к себе его голову.

— Мы счастливы, мой милый, правда? Счастливы?

— Ну, конечно же, счастливы, — сказал он устало, преодолевая досаду. — Разумеется, счастливы. Я завтра же заставлю их починить это распроклятое радио, или пускай забирают назад.

Он погладил ее шелковистые волосы.

— Бедная!

— Ты меня любишь, правда? — спросила она. — Мы ведь не придираемся друг к другу на каждом шагу, не делаем гадости, и деньги для нас не главное, правда?

— Правда, правда, моя девочка.

Наутро пришел мастер и починил радио. Айрин опасливо повернула ручку и с радостью прослушала рекламу калифорнийского вина и Девятую симфонию с шиллеровской «Одой к счастью». Она не выключала радио весь день, и оно вело себя вполне пристойно.

Когда Джим вернулся с работы, транслировалась какая-то испанская сюита.

— Все в порядке? — спросил он.

Ей показалось, что он немного бледен. Они выпили по коктейлю под звуки «Хора кузнецов» из «Трубадура». За оперой последовало «Море» Дебюсси.

— Я сегодня оплатил счет за приемник, — сказал Джим. — Он стоит четыреста долларов. Надеюсь, что ты будешь получать хоть какое-то удовольствие за эти деньги.

— Еще бы, — сказала Айрин.

— Четыреста долларов на земле не валяются, — продолжал он. — Я хотел купить вещь, которая доставила бы тебе удовольствие. В этом году мы не можем швыряться деньгами, как прежде. Ты, оказывается, еще не оплатила счет за платье. Я видел его у тебя на туалетном столике. — Он посмотрел на нее в упор. — Почему ты сказала, что оплатила его? Зачем ты солгала?

— Ах, Джим, я просто не хотела, чтобы ты волновался, — ответила она. — Я думала расплатиться в этом месяце из хозяйственных денег. В прошлом месяце мы ведь покупали чехлы для мебели, и потом эта вечеринка…

— Пора бы, Айрин, научиться немного разумнее обращаться с деньгами, которые я тебе даю, — сказал он. — Ты должна понять, что в этом году у нас будет меньше денег, чем в прошлом. Мы сегодня поговорили с Митчеллом по душам. Никто ничего не покупает. Мы все бьемся, чтобы распространить новые акции, а ты знаешь, какая это длинная история. Ведь я не становлюсь моложе с каждым годом. Мне тридцать семь. Скоро я буду совсем седой. Дела мои сложились хуже, чем я ожидал, и теперь уже вряд ли поправятся.

— Понимаю, мой милый, — сказала она.

— Придется экономить, — продолжал Джим. — Надо подумать о детях. Скажу тебе честно, наши денежные дела меня очень и очень волнуют. Я совсем не уверен в завтрашнем дне. Никто в нем не уверен. Если бы со мной что случилось, осталась бы страховая пенсия, но в наше время на ней далеко не уедешь. Я работал, как вол, чтобы ты с детьми могла жить в достатке, не зная нужды, — сказал он с горечью. — Но мне тяжело видеть, как все мои силы, вся молодость уходят в меховые накидки, радиоприемники, чехлы какие-то и…

— Замолчи, Джим! — сказала она. — Ну, пожалуйста! Услышат.

— Кто услышит? Эмме не слышно отсюда.

— А радио?

— Надоело! — закричал он. — Мне надоели твои страхи и тревоги. Радио не слышит нас. Никто нас не слышит. А если и услышит, подумаешь! Кому какое дело?

Айрин встала из-за стола и пошла в гостиную. Джим подошел к двери и закричал ей вслед:

— Что это ты вдруг сделалась такой добродетельной. За какие-нибудь сутки превратилась в святошу. Разве это не ты украла драгоценности своей матери еще до того, как завещание вошло в силу? Ты не дала сестре ни цента из денег, которые принадлежали ей по праву. А помнишь, как она нуждалась? Ты отравляла существование Грэйс Хауленд, и где, скажи, были твоя святость и добродетель, когда ты пошла делать аборт? Я забыть не могу твоего спокойствия. Ты сложила свои вещички и отправилась убивать ребенка, словно на курорт собралась. Главное, если бы была какая-нибудь причина, какая-нибудь мало-мальски уважительная причина…

Пристыженная и подавленная, Айрин стояла возле громоздкого ящика, все еще держа руку на переключателе, медля расстаться с музыкой и смутно надеясь, что приемник заговорит с ней добрым голосом гувернантки детей миссис Суини. Джим стоял в дверях и все еще что-то кричал.

— Токио. — Голос в приемнике был ровный, бесстрастный. — В результате железнодорожной катастрофы, имевшей место сегодня на рассвете, погибло двадцать девять человек. Буффало. Сегодня утром монахини католического дома призрения для слепых детей потушили возникший там пожар. Температура воздуха сегодня — восемь градусов. Влажность — восемьдесят девять.

Рождество

На рождество всегда бывает грустно. С этой мыслью Чарли и проснулся, когда зазвенел будильник. Он почувствовал, что нашел, наконец, объяснение той неопределенной тоске, которая томила его еще со вчерашнего вечера.

За окном было черно. Не слезая с постели, Чарли потянул за цепочку и зажег свет. Рождество — один из самых печальных дней в году, подумал он. Миллионы людей населяют Нью-Йорк, и из них из всех почему-то он один в этот праздник должен вставать в шесть часов. Только он.

Чарли оделся и стал спускаться по лестнице. Он жил на самом верху. Из квартир доносилось тупое сонное кряхтенье и храп. Кое-где горел свет, оставленный с ночи. Чарли позавтракал в ночном фургоне-закусочной, сел в надземный поезд и поехал к центру. У Третьей авеню он слез и пошел пешком до Саттон-плейс.

Все спало. Дома подставляли уличным фонарям свои черные окна. Миллионы людей спали, и это всеобщее забытье порождало в нем чувство отрешенности. Он шагал по вымершему городу, в котором время остановилось. Чарли открыл стеклянные двери жилого дома, где он последние полгода работал лифтером, и прошел через элегантный вестибюль в вахтерскую. Там он надел полосатый жилет с медными пуговицами, галстук-бабочку, брюки с голубыми лампасами и сюртук.

В кабине лифта на скамейке подремывал ночной лифтер. Чарли разбудил его. Лифтер хриплым голосом сказал, что дневной швейцар болен и не придет. Значит, некому будет заменить Чарли в обеденный перерыв, и когда кому-нибудь из жильцов потребуется такси, Чарли надо будет выбегать на улицу и свистеть.

Через несколько минут лифт вызвали в четырнадцатую квартиру, где жила миссис Хьюинг, женщина, как говорили, не совсем добропорядочная. Миссис Хьюинг, очевидно, так и не ложилась: она была в меховом пальто, накинутом поверх вечернего платья. За ней следовали ее две чудные собачки. Чарли спустился с миссис Хьюинг и смотрел ей вслед; она вышла на темную улицу и подвела собачек к краю тротуара. Через две-три минуты она вернулась, и он поднял ее в четырнадцатую квартиру. Выходя из лифта, она сказала:

— С праздником, Чарли.

— Какой же это праздник для меня? — ответил Чарли. — По-моему, рождество — самое грустное время. Я ничего не говорю про жильцов, тут народ щедрый и все дают чаевые, но, понимаете, я живу один, в номерах, никого-то у меня нет — ни семьи, ни родных,— так что мне этот праздник не в праздник.

— Бедный Чарли, — сказала миссис Хьюинг. — Вот и у меня нет семьи. Оно вроде тоскливо одному, верно?

Миссис Хьюинг свистнула своим собачонкам и прошла вместе с ними к себе, а Чарли спустился на первый этаж.

Было тихо. Чарли закурил сигарету.

Как всегда в это время, весь дом задрожал частой дрожью. Начинала действовать отопительная система. Пар сердито заурчал — сперва в батареях вестибюля, затем по всем шестнадцати этажам; впрочем, это не было истинным пробуждением дома и не вывело Чарли из его угрюмого одиночества. Чернота за стеклянными дверьми начала синеть, но этот синий свет не имел источника, он появился ниоткуда и повис в воздухе. И когда в этом скорбном свете стала вырисовываться безлюдная улица, Чарли захотелось плакать.

У подъезда остановилось такси, и из него вывалились мистер и миссис Уолсер, пьяные, в вечерних нарядах. Чарли поднял их на самых верхний этаж, где они занимали квартиру. Встреча с Уолсерами навела его на мрачные размышления: как непохожа была его жизнь в номерах на жизнь обитателей этого дома — какой чудовищный контраст!

Начались вызовы из квартир — кое-кто отправлялся к ранней обедне; таких, впрочем, оказалось всего трое. Попозже, к восьми, еще несколько человек отправились в церковь. Большая часть жильцов была погружена в сон, и все же по шахте лифта уже потянулись запахи жареного бекона и кофе.

В самом начале десятого Чарли повез вниз няню с ребенком. У обоих были загорелые лица, они недавно прибыли с Бермудских островов. Чарли никогда не бывал на Бермудах. Восемь часов в сутки он сидит в тюрьме, заточенный в клетку — шесть футов на восемь — и шестнадцать этажей в высоту. Вот уже десять лет Чарли добывает себе хлеб, работая лифтером то в одном доме, то в другом.

По его расчетам, каждая его поездка составляет в среднем восьмую часть мили. Когда он думал о том, что все эти тысячи миль, которые ему довелось проездить на лифте, он мог бы проделать на собственном автомобиле, когда представлял себе, как мчался бы он сквозь туманы, нависшие над берегами Карибского моря, и как потом останавливал бы машину на каком-нибудь коралловом пляже одного из Бермудских островов, в его душе поднималось негодование и он начинал винить в ограниченности своих рейсов не устройство лифта, допускающее движение только по вертикали, а людей, которых ему приходилось возить вверх и вниз в этом лифте. Это они загнали его в клетку лифта, они подрезали ему крылья.

Звонок прервал его размышления. Это вызывали Деполи из девятой. Деполи поздравили его с праздником.

— Спасибо, — ответил Чарли, спускаясь с ними, — но для меня это не такой уж праздник. Рождество — грустная пора для бедного человека. Я живу один в номерах. У меня ведь нет семьи.

— Где вы обедаете сегодня, Чарли? — спросила миссис Деполь.

— У меня никакого рождественского обеда не будет, — сказал Чарли. — Бутерброд — вот и весь мой обед.

— Ах, Чарли!

У толстой миссис Деполь было чувствительное сердце; жалобный стон Чарли ударил по ее праздничному настроению, она словно вдруг увидала человека, мокнущего под проливным дождем.

— Ах, как бы я хотела поделиться с вами своим рождественским обедом! — сказала она. — Я ведь родом из Вермонта, и, когда была маленькой, у нас всегда садилось очень много народу за рождественский стол. Почтальон и школьный учитель и все, у кого не было своей семьи. Ах, как мне хотелось бы разделить с вами рождественский обед — как в детстве... Да и почему бы нет, в самом деле? За стол вас не посадишь, потому что вы ведь не можете отойти от лифта, правда? Но как только мистер Деполь разрежет гуся, я вам позвоню и приготовлю для вас подносик... И вы подниметесь к нам, — ладно? И отведаете наш рождественский обед.

Чарли поблагодарил, дивясь про себя ее доброте; но тут же подумал, что, когда к ним съедутся все их друзья и родственники, она, вероятно, позабудет о нем.

Затем его вызвала старая миссис Гэдсхилл, и, когда она пожелала ему веселого рождества, он понурил голову.

— По правде сказать, миссис Гэдсхилл, что мне рождество? — сказал он. — У меня ведь семьи своей нет. Я живу один, в номерах.

— У меня тоже нет семьи, Чарли, — сказала миссис Гэдсхилл. Голос ее звучал напряженно — чувствовалось, что она силится подавить обиду. — То есть, я хочу сказать, что сегодня никто из детей ко мне не приедет. У меня трое детей и семеро внуков, но никто из них не может выбраться ко мне в Нью-Йорк, чтобы провести рождество со мной. Трудно, я понимаю. Конечно, нелегкое это дело — путешествовать с детьми во время каникул... Я-то, правда, в свое время справлялась... Ну, да всякому свое. Не будем судить, в чужую душу не влезешь. Но я очень сочувствую вам, Чарли. Я тоже, как и вы, без семьи и тоже одинока, как вы.

Слова миссис Гэдсхилл не вызвали у Чарли умиления. Пусть она и одинока, но все же у нее десять комнат в квартире, прислуги — три человека, денег, бриллиантов — горы!.. А какие ей подают обеды и ужины! Еда, которую ее кухарка выносит каждый день на помойку, составила бы целое пиршество для ребятишек, живущих в трущобах... Чарли уселся поглубже в кресло в вестибюле и принялся думать о бедных детях.

Им доставалось хуже всех. С осени их начинали взвинчивать, говоря, будто рождество — это их день. А со Дня благодарения им уже не давали забывать о предстоящем празднике. Все было устроено так, чтобы они не могли забыть о нем. Елочные украшения, гирлянды, колокольный звон, елки на площадях и в парках, изображения Санта-Клауса на каждом углу. А во всех журналах и газетах, в праздничных витринах и на афишах говорилось, что, если они будут хорошо себя вести, они получат все, чего только ни пожелают.

Никто не мог избежать этой предпраздничной суеты, даже неграмотные, даже слепые. Это было в воздухе, которым дышали несчастные дети. Всякий раз, что они выходили на улицу, они видели дорогие игрушки в витринах магазинов и писали письма Санта-Клаусу; родители обещали детям переправить ему эти письма, а сами, уложивши детей, бросали их послания в печку. Но вот наступало рождество. Как было объяснить им, что Санта-Клаус ходит только к богатым детям, а до хороших детей ему дела нет? Какими глазами смотреть на них, когда единственное, что вы можете подарить им, — это воздушный шарик или леденец на палочке?

Возвращаясь с работы несколько дней назад, Чарли видел, как по Пятьдесят девятой улице шла женщина с маленькой девочкой. Девочка плакала. Он подумал, — нет, он был уверен! — что она плачет оттого, что видела столько игрушек в витринах магазинов и не могла понять, почему ей нельзя получить хотя бы одну из них. Ее мать, верно, работает прислугой или официанткой. И Чарли представил себе, как они в сочельник идут домой, представил себе их комнату — те же зеленые стены, что у него, тот же холод, — как они садятся есть суп из консервов; вот девочка подвешивает свой дырявый чулочек и засыпает, а мать роется у себя в сумочке, ищет, что бы туда положить...

Звонок из одиннадцатой квартиры прервал его грезы. Он поднялся; его ждали мистер и миссис Фуллер. Когда они пожелали ему веселого рождества, он ответил:

— Не очень-то мне приходится веселиться на рождество, миссис Фуллер. Рождество — невеселый день для бедного человека.

— У вас нет детей, Чарли?

— Живых четверо, — ответил он. — Двоих похоронил.

От великолепия собственной лжи у него захватило дух.

— Миссис Лири у меня ведь калека, — прибавил он.

— Ах, как грустно, Чарли, — посочувствовала ему миссис Фуллер.

Она вышла из лифта и вдруг повернулась к нему.

— Я хочу подарить что-нибудь вашим детям, Чарли, — сказала она. — Сейчас мы с мистером Фуллером идем в гости, но, когда я вернусь, я непременно дам вам кое-что для ваших детишек.

Он поблагодарил ее. Его вызвала четвертая квартира, и он поехал за Уэстонами.

— Для меня это не ахти какой праздник, — сказал он им в ответ на поздравления. — Ведь рождество — печальный праздник для бедного человека. Я, видите ли, одинок и живу в номерах.

— Бедный Чарли, — сказала миссис Уэстон. —Как я вас понимаю! Во время войны, когда мистер Уэстон был далеко, я провела рождество одна-одинешенька. У меня не было ни елки, ни рождественского обеда, ничего. Я жарила себе яичницу и плакала.

Из вестибюля раздался нетерпеливый голос мистера Уэстона.

— Я вам очень сочувствую, Чарли, — повторила миссис Уэстон и побежала догонять мужа.

К полудню атмосфера в шахте подъемника изменилась: на смену бекону и кофе пришли ароматы домашней птицы и дичи, и весь дом, как одно огромное хозяйство, был поглощен приготовлением огромного пира. Дети все уже возвратились со своими нянями и боннами из Центрального парка. То и дело к дому подъезжали машины с бабушками и тетушками. Люди, проходящие по вестибюлю, были одеты во все праздничное, новое, в великолепные меха, и в руках у них были веселые, разноцветные свертки.

Чарли продолжал жаловаться всем, кто поздравлял его с рождеством, изображая себя, в зависимости от настроения, то одиноким холостяком, то бедным человеком, обремененным огромной семьей. Однако ни собственные меланхолические излияния, ни сочувствие слушателей не утешали его нисколько.

В половине второго девятая квартира вызвала лифт, и, когда Чарли поднялся, в дверях стоял сам мистер Деполь, держа в руках фужер и мешалку для коктейля.

— Вот, Чарли, чтобы и у вас было рождественское настроение, — сказал он, наливая ему коктейль. Затем появилась горничная с подносом, на котором стояли прикрытые тарелками блюда. Из гостиной вышла миссис Деполь.

— С праздником, Чарли, — сказала она. — Я попросила мистера Деполя разрезать гуся пораньше, чтобы и вам, видите ли, отведать. Сладкое я не поставила на поднос, потому что, боюсь, растает. Когда мы дойдем до сладкого, мы вас снова вызовем.

— Какое же рождество без подарков? — сказал мистер Деполь, вынес какую-то большую, плоскую коробку из передней и положил ее поверх тарелок на поднос.

— Из-за вас у меня в самом деле получилось рождество,— сказал Чарли. Слезы навернулись ему на глаза. — Спасибо вам, спасибо!

— С праздником, с праздником! — кричали они ему вслед, покуда он шел с подносом в кабинку лифта. Он спустился и отнес обед и коробку в вахтерскую. На подносе был суп, какая-то рыба под соусом и кусок гуся. Послышался звонок, но прежде чем подойти, он сорвал крышку с картонки и обнаружил в ней домашний халат. Щедрость супругов Деполей, вместе с выпитым коктейлем, слегка ударили ему в голову, и в двенадцатую квартиру он поднимался в состоянии восторга. В дверях стояла горничная миссис Гэдсхилл с подносом, а за ее спиной — сама миссис Гэдсхилл.

— С праздником, Чарли! — сказала она.

Он поблагодарил ее, и на глазах у него снова навернулись слезы. По дороге вниз он выпил рюмку коньяку, которая стояла на подносе миссис Гэдсхилл. На жаркое у миссис Гэдсхилл было рагу. Чарли стал прямо пальцами выбирать куски баранины. Снова зазвонили, и он поднялся в одиннадцатую квартиру.

— С праздником, Чарли, — сказала миссис Фуллер; она стояла в дверях, прижимая к груди множество пакетиков, завернутых в станиолевую бумагу, — совсем как на рекламе. Мистер Фуллер обнимал ее одной рукой, и у обоих был такой вид, словно они вот-вот заплачут.

— У меня тут несколько вещичек для ваших деток,— сказала миссис Фуллер. — А вот это — для миссис Лири, а это вот — для вас. Отнесите их себе в лифт и возвращайтесь. Мы вам тут обед припасли.

Он унес вещи в лифт и вернулся за подносом.

— С праздником, Чарли, — кричали Фуллеры, и Чарли захлопнул дверцу шахты. Он понес обед и подарки в вахтерскую и вскрыл коробку, предназначавшуюся для него лично. В ней лежал бумажник из крокодиловой кожи с инициалами мистера Фуллера в одном из уголков. У них на обед был тоже гусь. Чарли оторвал кусок мяса руками и запил его коктейлем. Раздался звонок. Он снова поднялся. На этот раз вызывали Уэстоны.

— С праздником, Чарли, — сказали они, поднесли ему коктейль со взбитым белком, кусок индейки и подарок — еще один халат. Затем позвонили из седьмой, и он получил там обед и кое-какие игрушки для детей. Затем позвонила четырнадцатая, и, когда он поднялся, в передней стояла миссис Хьюинг, в легком халате, держа в одной руке пару сапог для верховой езды и несколько галстуков в другой. На лице ее были следы недавнего хмеля и слез.

— С праздником, Чарли, — сказала она нежно. — Я хотела подарить вам что-нибудь и все утро думала о вас; я обыскала всю квартиру, и вот все, что я нашла подходящего для мужчины. Мистер Брюер больше ничего не оставил. Вам, наверное, сапоги ни к чему, но вот галстуки, может быть, пригодятся?

Чарли взял три галстука, поблагодарил ее и поспешил в лифт, так как кто-то уже нетерпеливо его вызывал.

К трем часам дня вся вахтерская была уставлена подносами. Они уже не умещались на столе, и на полу от них становилось тесно. Их скопилось четырнадцать штук, а звонок все звонил да звонил. Едва примется Чарли за один обед, как уже надо отправляться за следующим, и в разгаре ростбифа от Парсонов он поднимался к Деполям за сладким. Всякий раз он запирал дверь вахтерской, ибо понимал, что милосердие — дело интимное и что его благодетели были бы огорчены, если бы узнали, что не они одни пытались утешить его в одиночестве. Тут были гуси и индейки, куры и фазаны, вальдшнепы и голуби. Тут были форель и семга, моллюски под кремом и устрицы, омары, крабы, снетки и креветки. Пуддинг из слив, пирожки с мясом, муссы, слоеные торты, бисквиты, эклеры, пирожные с кремом и целые моря растаявшего мороженого. У него образовался склад халатов, носков, галстуков, запонок, носовых платков, а кто-то, спросив, каков номер его воротника, вынес ему три зеленые рубашки. Тут был и стеклянный чайник, наполненный, как гласила этикетка, жасминовым медом, четыре бутылки одеколона, алебастровые подставки для книг и дюжина кухонных ножей. Лавина милосердия, которую Чарли навлек на себя, заполнила весь чулан, и было даже немного жутко — он словно задел какую-то пружину в женском сердце, которая грозила засыпать его халатами и едой. Запасы еды почти не сокращались, потому что все порции были чудовищно большие. Люди, очевидно, думали, что одиночество вызывает волчий аппетит. Он не успел распаковать подарки для воображаемых детей, но вино выпил все, и кругом него выстроились рюмки, бокалы и стопки из-под мартини, рома, виски, шампанского с малиной и всевозможных коктейлей.

Лицо его пылало. Он любит людей, и люди любят его. Какая интересная у него жизнь, какая удивительная и яркая! Сколько невероятных приключений и необычайных встреч! А его профессия, это постоянное преодоление высоты — сотни футов опаснейших путешествий по вертикали, — ведь все это требовало сообразительности и отваги летчика. Неприятные стороны жизни — зеленые стены меблированных комнат, долгие месяцы безработицы — все растаяло бесследно. Никто его не вызывал, но он сам зашел в лифт и на максимальной скорости поднялся на верхний этаж, а потом — вниз, и еще раз вверх, вверх и вниз, вверх и вниз, — чтобы испытать свою удивительную власть над пространством.

Позвонили из двенадцатой, и он на мгновение остановился, чтобы прихватить миссис Гэдсхилл. Когда лифт начал спускаться, он вдруг в порыве восторга отпустил ручки управления и крикнул:

— Пристегните ремни, миссис Гэдсхилл! Мы сейчас сделаем мертвую петлю!

Миссис Гэдсхилл взвизгнула и зачем-то села на пол кабины. «Отчего это она вдруг так побледнела? — подумал Чарли. — И зачем она села на пол?». Миссис Гэдсхилл взвизгнула второй раз. Чарли мягко и, как ему показалось, виртуозно, остановил лифт и открыл дверь.

— Простите меня, миссис Гэдсхилл, — сказал он смиренно. — Я не хотел вас пугать, я просто пошутил.

Она взвизгнула третий раз, выбежала в вестибюль и принялась громко звать управляющего.

Управляющий тут же уволил Чарли и встал у лифта сам. На минуту Чарли сделалось не по себе: неужели он — безработный? Это было его первое столкновение с человеческой низостью в тот день. Он уселся у себя в вахтерской и принялся грызть палочку от детского барабана. Пьяный восторг начал понемногу утихать, и он инстинктивно чувствовал, что где-то притаилось и поджидает его горькое похмелье. От обилия подарков и еды он раскис, почувствовал себя виноватым. Он горько раскаивался в том, что солгал, будто у него есть дети. Он ведь одинокий человек с самыми простыми запросами. Зачем понадобилось ему злоупотреблять добротой людей, населяющих все эти этажи? Пропащий он человек!

Вдруг сквозь клубы хмельных мыслей прорвался образ его квартирной хозяйки и ее трех тощих ребятишек. Он представил себе, как они все сидят у себя в подвальчике. Праздник рождества прошел мимо них. Ему сделалось пронзительно жаль их, и он вскочил. Мысль, что он может кого-то облагодетельствовать, может кому-то доставить радость, разогнала хмель. Он схватил большой холщовый мешок, в который собирали мусор, и принялся запихивать в него все — сначала подарки, которые предназначались ему лично, затем те, что были для его воображаемых детей. Он торопился, как человек, чей поезд уже подходит к перрону, — до того не терпелось ему увидеть, как засияют печальные лица матери и детей, когда он появится у них в дверях! Он переоделся и, воодушевленный небывалым чувством своего могущества, закинул мешок через плечо, как завзятый Санта-Клаус, вышел через черный ход, взял такси и поехал к себе на Ист-сайд.

Хозяйка и ее дети только что кончили есть индейку, присланную им местным Демократическим клубом, и еще не оправились от тяжести в желудке, когда Чарли принялся дубасить в дверь и кричать:

— С праздником! С праздником!

Он втащил за собой мешок и вывалил детские подарки прямо на пол. Тут были куклы и шарманки, кубики и шкатулки с швейными принадлежностями, костюм индейца и прялка. Чарли показалось, что его приход в самом деле, как он и предвкушал, рассеял подвальный мрак. Когда дети развернули половину игрушек, он поднес хозяйке купальный костюм и пошел к себе разбирать свои подарки.

Но дело в том, что дети хозяйки к прибытию Чарли получили столько подарков отовсюду, что уже не знали, что с ними делать, и мать позволила им развернуть кое-какие свертки при Чарли только потому, что сердцем почуяла его состояние. Зато, как только он вышел, она встала между игрушками и детьми и сказала:

— Вот что, дети, довольно подарков. Вон у вас сколько их набралось! Да ведь вы еще и с половиной новых игрушек не начали играть. Ты, Мэри-Энн, даже не взглянула на куклу, которую тебе подарило пожарное управление. А что бы нам взять и отнести остальные игрушки этим бедным детям на Хадсон-стрит— как их, Деккеры, что ли? Ведь у них совсем ничего нет.

И лицо ее озарилось каким-то неземным светом: она вдруг поняла, что может кого-то облагодетельствовать, внести в чей-то дом радость, пролить бальзам на раны людей, еще более страждущих, чем она сама. Квартирную хозяйку Чарли обуревали те же чувства, которые вдохновляли миссис Деполь и миссис Уэстон, когда они одаривали Чарли, те же чувства, под влиянием которых сам Чарли пришел к ней со своими дарами; те же чувства, которые потом заставят облагодетельствованную ею миссис Деккер вспомнить о «бедных Шеннонах», — чувства любви к ближнему, жалости и... собственного могущества.

— Скорей, скорей, не мешкайте, собирайте, складывайте подарки, — подгоняла она детей, ибо уже начинало темнеть, и единственный день в году — день разгула всеобщей благотворительности — был на исходе. Она устала, это верно, но отдыхать еще не время, не время...

Брак

У моей жены каштановые волосы, карие глаза и кроткий нрав. Иногда мне даже кажется, что у нее слишком кроткий нрав и что она балует детей. Она не в силах отказать им ни в чем, и они делают с ней что хотят. Мы с Этель оба выросли в Морристоне, штат Нью-Джерси, и я даже не помню, когда мы познакомились. Женаты мы уже десять лет, и все это время мне казалось, что у нас отличные отношения, что брак наш на редкость удачен. Мы живем в восточной части города, в районе Пятидесятых улиц, где занимаем квартиру в небольшом доме без лифта. Сын наш Чарлз — ему шесть лет — ходит в хорошую частную школу, а дочка пойдет только в будущем году. Мы постоянно ворчим, что нас воспитывали неправильно, а между тем изо всех сил стараемся дать своим детям точно такое же воспитание и посылаем их, в конце концов, в те же самые школы и колледжи, в которых учились сами.

Этель окончила женский колледж где-то в восточных штатах, а затем училась в Гренобле, в университете. Вернувшись из Франции, она устроилась на работу в Нью-Йорке, а через год мы с ней поженились. Она повесила было свой диплом над кухонной раковиной, но шутка скоро приелась, и куда с тех пор девался этот диплом, я не знаю. Этель кротка, как я уже говорил, и характер у нее жизнерадостный, легкий. Мы с ней принадлежим к той огромной прослойке среднего класса, которая живет памятью о лучших днях. Деньги, потерянные когда-то в результате неудачных спекуляций, играют огромную роль в нашей жизни, и мне подчас представляется, что мы походим на эмигрантов, на горсточку людей, которые, хотя и решились пустить корни на чужбине, все же никак не могут позабыть скалистые берега своей родины. Бытие наше обусловлено моим скромным жалованьем, дни у Этель походят один на другой, и их нетрудно описать.

В семь часов утра она встает, включает радио и одевается. Потом будит детей и готовит завтрак. В восемь часов сажает сына на школьный автобус и, возвратившись, принимается заплетать косы девочке. В половине девятого я ухожу, но знаю, что каждое движение Этель связно с хозяйственными хлопотами, приготовлением обеда, хождением по магазинам и возней с детьми. Я знаю, что по вторникам и четвергам, между одиннадцатью и двенадцатью, она идет в крупный продовольственный магазин; что от трех до пяти в хорошую погоду она сидит на одной и той же скамейке в одном и том же скверике; что в понедельник, среду и пятницу она убирает квартиру, а в дождливые дни чистит ножи, вилки и серебряные подсвечники. Когда я прихожу домой в шесть часов, она обычно моет овощи или колдует над плитой. Потом, после того как дети, сытые и чистенькие, лежат в своих постельках, а в столовой накрыт стол, она останавливается посреди комнаты, словно потеряла что-то или забыла; и я знаю, что если в эту минуту глубокой задумчивости я попытаюсь с ней заговорить или дети станут звать ее, она все равно не услышит. Но это всего лишь минута. Она зажигает четыре белые свечи в серебряных подсвечниках, и мы усаживаемся за свою скромную трапезу.

Раза два в неделю мы ходим в гости и примерно раз в месяц принимаем гостей. Видимся мы обычно с теми из наших знакомых, кто живет по соседству. Так удобнее. Мы часто бываем у Ньюсомов. Эта гостеприимная чета живет совсем близко, за углом. На вечерах у них всегда многолюдно, публика самая пестрая, и дружба завязывается легко и незаметно.

На одной из таких вечеринок мы почему-то — я так до сих пор и не знаю почему — подружились с доктором Тренчером и его женой. Насколько я помню, инициатива в этой дружбе принадлежала миссис Тренчер, которая после первой же встречи принялась названивать Этель. Мы у них часто обедали, они тоже бывали у нас, а иногда вечерком доктор Тренчер, прогуливая таксу, заглядывал к нам один. Человек он симпатичный, а доктора говорили, что он и врач хороший. Тренчеру около тридцати лет, его жене — побольше.

Я бы назвал миссис Тренчер дурнушкой, однако трудно сказать, чего ей не хватает. Она маленькая, неплохо сложена, у нее правильные черты лица, и я думаю, что все дело в ее чрезмерной застенчивости и преувеличенно низком мнении о себе. Доктор Тренчер не пьет и не курит, и, может быть, поэтому худощавое лицо его всегда выглядит таким свежим, а взгляд голубых глаз так ясен и тверд. Впрочем, моложавость доктора так же, как непривлекательность миссис Тренчер, вероятно, обусловлена причинами внутренними, а не внешними. Он обладает тем особым оптимизмом, который присущ всем преуспевающим врачам; смерть для него лишь досадная неудача, и он убежден, что в принципе всякая болезнь поддается лечению.

Тренчеры тоже живут неподалеку от нас, в старомодном удобном особняке, без затей. Но того человеческого тепла, которое излучают его обитатели, не хватает на весь дом с его большими комнатами и мрачными коридорами.

Побывав у них, уходишь с ощущением, что видел множество нежилых комнат. Миссис Тренчер, должно быть, привязана ко всему, что ей принадлежит: к платьям, драгоценностям, безделушкам и старенькой таксе Фрейлейн. За столом она кормит Фрейлейн исподтишка, словно ее за это наказывают, а после обеда переходит на диван, и Фрейлейн устраивается рядом. Как-то вечером, взглянув на миссис Тренчер и увидев в зеленоватом отблеске телевизора ее изможденное лицо и худые руки, которыми она гладила Фрейлейн, я понял, что передо мной добрая и очень несчастная женщина.

Миссис Тренчер заводила с Этель длинные телефонные разговоры по утрам, приглашала ее на завтраки, звала на утренние спектакли. А Этель днем всегда некогда, и она терпеть не может длинных разговоров по телефону — так по крайней мере она говорит. Этель утверждает, что миссис Тренчер — неугомонная и назойливая сплетница. Однажды под вечер на скверике, куда Этель ходит с детьми гулять, появился доктор Тренчер. Он проходил мимо, увидел ее, подсел, да так и просидел с ней, пока не наступило время вести детей домой. Через несколько дней он снова пришел и с тех пор, как сообщила Этель, стал наведываться туда чуть ли не каждый день. Этель решила, что у него, должно быть, не очень много больных и что от скуки он рад болтать с кем угодно. Потом однажды, когда мы с Этель мыли посуду, она задумчиво сказала, что Тренчер как-то странно держится: «Смотрит, смотрит на меня, а потом вздыхает». Я знаю, в каком виде моя жена появляется в скверике: в стареньком клетчатом пальтишке, в калошах и в моих солдатских перчатках; на голове — косынка. Скверик же — просто-напросто огороженный мощеный пустырь, зажатый между трущобами и рекой. Трудно было допустить, чтобы холеный, щеголеватый доктор в самом деле влюбился в Этель. Несколько дней она не говорила о нем, и я решил, что их встречи прекратились. В конце месяца был день рождения Этель. Я совсем о нем позабыл, но когда вернулся в тот вечер домой, в столовой всюду стояли розы. От Тренчера, пояснила она. Я досадовал на себя за то, что забыл о дне ее рождения, и поэтому розы Тренчера рассердили меня. Я спросил ее, виделась ли она с ним последнее время.

— Еще бы, он чуть ли не каждый день приходит на скверик. Ах да, я ведь тебе не говорила! Он признался мне в любви. Он меня любит. Он жить без меня не может. Он готов шагать по раскаленным углям, чтобы только услышать мой голос. — Она засмеялась. — Так он говорит.

— Когда он это говорил?

— И в скверике. И когда провожал домой. Вчера.

— Когда же он сделал это открытие?

— В том-то и штука! Он знал, что любит меня, еще до того, как мы познакомились у Ньюсомов. Недели за три до того он увидел меня на автобусной остановке и понял, что любит. Он, конечно, сумасшедший.

В тот вечер я был истерзан мыслями о налогах и неоплаченных счетах, и из-за страшной усталости я не мог отнестись к признанию Тренчера всерьез: я видел тут смешное недоразумение, и только. Я считал, что, как все люди, он опутан сетью обязательств, денежных и моральных, и что влюбиться в женщину, которую он увидел на улице, для него так же невозможно, как отправиться гулять пешком по Французской Гвиане или переехать в Чикаго и там начать новую жизнь под новой фамилией. Вся эта сцена в скверике представлялась мне одним из тех случайных эпизодов, из которых сплетается жизнь большого города. Слепой просит вас перевести его через улицу и в ту самую минуту, когда вы собираетесь с ним расстаться, хватает вас за руку и принимается горько жаловаться на жестокость и неблагодарность своих детей; или вы отправились в гости, поднимаетесь на лифте, и вдруг лифтер поворачивается к вам и сообщает, что у его внука полиомиелит. Город полон случайных признаний, едва слышных криков о помощи, он кишит прохожими, которые при первом же намеке на сочувствие расскажут вам свою жизнь. Тренчер в моих глазах был, по существу, таким же лифтером или слепым. Его признание имело не больше отношения к нашей жизни, чем встреча с этими случайными людьми.

Миссис Тренчер больше не звонила, и мы перестали ходить к ним, но изредка, когда я опаздывал на службу, я видел доктора в автобусе. Он в этих случаях проявлял вполне естественное замешательство; впрочем, утренний автобус обычно бывал переполнен, и нам без труда удавалось избегать встречи лицом к лицу.

Примерно в это время я совершил деловую оплошность, которая обошлась фирме в несколько тысяч долларов. Не то чтобы это грозило мне увольнением, но такая возможность всегда где-то маячит у меня в сознании. По этой ли причине или просто оттого, что я вечно поглощен необходимостью зарабатывать все больше и больше денег, только я позабыл об эксцентричном докторе. Целых три недели Этель ни разу не упоминала о нем. Но вот как-то вечером я сижу с книгой и вдруг замечаю, что она стоит у окна и смотрит на улицу.

— А он и вправду тут!

— Кто?

— Тренчер. Поди сюда. Вон, видишь?

Я подошел к окну. На тротуаре на другой стороне улицы виднелось всего трое прохожих. Различить, кто они такие, в темноте было нельзя. Но один из тех — тот, что шагал к перекрестку, — вел на поводке таксу, и поэтому его можно было принять за Тренчера.

— Ну и что ж такого? — сказал я. — Просто прогуливает собаку.

— Это сейчас, а когда я выглянула, он не прогуливал собаку, а стоял на тротуаре и глазел на наши окна. Он так мне и говорил. Он говорил, что ходит сюда смотреть на свет в наших окнах.

— Когда он это говорил?

— Да в скверике.

— Я думал, ты теперь ходишь в другой сквер.

— Ну что ж, что в другой, он и туда приходит. Милый, я знаю, что он сумасшедший, а только мне его ужасно жалко. Он говорит, что простаивает у нас под окнами ночи напролет. Он говорит, что ему постоянно мерещатся то мои брови, то какой-то поворот головы, что он все время слышит мой голос. Он говорит, что никогда в жизни не шел на компромисс, и сейчас, говорит, не пойду. Мне так его жалко, мой милый!

Только теперь я начал понимать, что дело приняло серьезный оборот: Тренчер именно тем и опасен, что жалок. Дело в том, что Этель обладала этим загадочным и драгоценным свойством женского сердца — готовностью отзываться на всякий крик о помощи, на любой голос, в котором слышится страдание. У нее эта готовность доходила до страсти и не подчинялась доводам разума. Я бы, пожалуй, меньше встревожился, если б Этель просто увлеклась доктором как мужчиной — даже это было бы лучше, чем жалость.

Мы уже собирались ложиться спать, как вдруг раздался телефонный звонок. Я подошел, но ответа не было. Через пятнадцать минут звонок раздался снова, и, когда на этот раз опять не последовало ответа, я начал кричать и ругать Тренчера на чем свет стоит. Но он не отвечал, не было даже щелчка, какой бывает, когда вешают трубку, и я чувствовал себя дураком. И оттого, что я чувствовал себя дураком, я стал упрекать Этель, говоря, что она будто бы его завлекала. Мои упреки, впрочем, не произвели на нее ни малейшего впечатления, а мне, после того как я высказал их, стало еще тяжелее. Ведь я прекрасно знал, что она ни в чем не виновата, что не может же она сидеть дома безвыходно: нужно и в магазин и с детьми погулять. И потом я понимал, что нет такого закона, который запретил бы Тренчеру подкарауливать ее на улице или торчать под нашими окнами.

На следующей неделе мы были приглашены к Ньюсомам. Уже в прихожей, снимая пальто, я услышал голос Тренчера. Он ушел через несколько минут после нашего прихода, но вся его манера — печальный взор, обращенный к Этель, то, как он уклонился от встречи со мной, убитый вид, с каким он отвечал на уговоры Ньюсомов остаться, и подчеркнутая предупредительность по отношению к своей унылой жене, — все это бесило меня. А тут мой взгляд упал на Этель, и я увидел, как она разрумянилась, как горят у нее глаза, я понял, что ей сейчас дела нет до туфель миссис Ньюсом, которые она расхваливает с таким жаром. Когда мы вернулись из гостей, женщина, которую мы пригласили посидеть с детьми, сердито сообщила, что дети и не думали спать. Этель поставила им градусник. У Кэрол температура была нормальная, но у мальчика оказался сильный жар —сорок градусов. В ту ночь мы оба почти не спали, а утром Этель позвонила мне на службу и сказала, что у Чарлза бронхит.

Через три дня свалилась и девочка.

Целых две недели мы почти беспрерывно возились с больными детьми. Ночью приходилось давать лекарство сперва в одиннадцать, потом в три часа, и мы не высыпались. Ни проветривать, ни убрать как следует комнаты не было никакой возможности, и, когда я, пройдясь от автобусной остановки, входил с холода в нашу квартиру, меня встречал запах лекарств, табачного дыма, недоеденных яблок и несвежих постелей. Всюду я натыкался на одеяла, подушки, пепельницы и склянки из-под микстур. Мы распределили между собой обязанности по уходу за больными, по очереди вставали к ним ночью, но все равно на другой день засыпали оба — я за своим рабочим столом, Этель — в кресле, после обеда.

Усталость действует одинаково на детей и на взрослых, с той лишь разницей, что дети просто поддаются ей и засыпают, а взрослые стараются ее перебороть. Мы от усталости сделались раздражительны, несправедливы и часто впадали в неописуемое уныние.

Как-то вечером, когда острая стадия болезни уже миновала, я пришел домой и застал в столовой розы. Этель сказала, что их принес Тренчер и что самого его она не впустила. Она захлопнула перед ним дверь. Я схватил розы и выбросил вон. Ссоры не последовало. Дети уснули в девять, а в десятом часу лег и я. Через некоторое время я вдруг проснулся.

В коридоре горел свет. Я встал. В детской и столовой было темно. Этель сидела на кухне за столом и пила кофе.

— Я заварила свежий, — сказала она. — У Кэрол снова заложило грудь, и я дала ей подышать паром. Сейчас они оба спят.

— А ты давно не спишь?

— С половины первого,—сказала она. — А теперь который час?

— Два.

Я налил себе кофе и сел. Она встала из-за стола, сполоснула свою чашку и погляделась в зеркало, которое висит у нас над раковиной. В безжалостном свете кухонной лампы, при котором только и мыть посуду да чистить картошку, она казалась очень измученной. Ночь была ветреная. Где-то в одной из квартир под нами выла собака, о кухонное окно хлопал обрывок радиоантенны.

— Как ветка дерева, — сказал Этель.

— А завтра можно будет детям выйти?

— Надеюсь, — сказала она. — Ведь вот уже больше двух недель, как я не дышала воздухом.

Я был поражен горечью, с какой она произнесла эти слова.

— Целых две недели? Не может быть!

— Больше,— сказала она.

— Ну давай посчитаем, — сказал я. — Дети заболели в субботу вечером — это было четвертого. А сегодня...

— Да перестань! — сказала она. — Я-то знаю, сколько прошло. Я две недели не обувалась — все в шлепанцах.

— Тебя послушать, так страшно становится.

— Конечно, страшно. Я ни разу за это время не причесывалась, не надевала приличного платья.

— Ну-ну, бывает хуже.

— Кухаркам у моей матери жилось лучше!—сказала она, повысив голос.

— Ты разбудишь детей.

— Кухаркам у моей матери жилось лучше. У них были уютные комнаты. Никто не мог войти к ним в кухню без спросу.

Она вытряхнула кофейную гущу в ведро и принялась выполаскивать кофейник.

— Тренчер долго сидел?

— Да нисколько, я же сказала!

— А я не верю. Он тут сидел.

— Нет, не сидел. Я его не впустила. Я не впустила его, потому что стыдилась своего вида. Я не хотела его отпугнуть.

— Почему?

— Не знаю. Пусть он дурак, пускай сумасшедший, а только он говорил такие слова, что мне было изумительно хорошо. Ах, как хорошо!

— И ты хочешь уехать?

— Куда я поеду? — Она протянула руку к кошельку, в котором мы держим деньги для продовольственных расходов, и насчитала два доллара тридцать пять центов. —В Оссининг? В Монтклер?[13]

— Нет, я о Тренчере.

— Не знаю, не знаю, — сказал она. — А почему бы и нет? Что тут плохого? Что хорошего? Кто знает? Я люблю детей, но этого мало, этого очень мало. Я не хотела бы испортить им жизнь, а впрочем, может быть, я бы и не испортила им жизнь, если бы ушла от тебя? Такая ли уж это страшная вещь — развод? И почему, собственно, нужно сохранять семью во что бы то ни стало?

Она опять присела к столу.

— В Гренобле,— продолжала она, — я написала длинное сочинение на французском языке о Карле Первом. Профессор Чикагского университета прислал мне письмо. А теперь я без словаря не могла бы и газету прочесть по-французски. Да у меня и времени нет читать газеты, и мне стыдно своего невежества, стыдно, что я так опустилась. Ну да, я, наверное, тебя люблю и уж, конечно, люблю детей, но я люблю и себя, свою жизнь; она тоже представляет какую-то ценность для меня, я на что-то надеюсь; и розы Тренчера напоминают мне, что я теряю все это, теряю уважение к себе. Ты понимаешь меня, ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Он сумасшедший, — сказал я.

— Но ты меня понимаешь? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, — сказал я, — не понимаю.

Тут проснулся Чарлз и позвал мать. Я велел Этель ложиться, погасил свет на кухне и прошел в детскую.

На другой день детям стало полегче, и, так как было воскресенье, я пошел с ними гулять. Послеполуденное солнце светило ясно и ласково, и сиреневые тени напоминали о том, что зима идет к концу, что рейсовые суда возвращаются в гавань и что через неделю нарциссы будут продаваться по двадцать пять центов букет. Когда мы шли по Лексингтон-авеню, откуда-то сверху раздался бубнящий бас церковного органа, и все, кто был на улице, задрали головы в благочестивом недоумении — можно было подумать, что это наивная толпа богобоязненных прихожан. В небе по направлении к морю летела эскадрилья тяжелых бомбардировщиков.

Вечерело, сделалось холодно, ясно и тихо; фабричные трубы вдоль Ист-Ривер, словно рекламные самолеты «пепси-кола», выводили на тихом небосклоне слова и целые предложения: «берегись... беда...». Издали, впрочем, было трудно разобрать. Казалось, мы присутствуем при угасании года, казалось, в эту пору должны обостриться все гастриты, хронические катары и насморки. Я припомнил былые зимы, и сегодняшнее ущербное освещение окончательно убедило меня в том, что наступает сезон семейных разладов. День был долгий, и, когда мы вернулись, было еще светло.

Должно быть, и дети почувствовали, что произошло что-то значительное, потому что они пришли домой какие-то притихшие. Это чувство значительности происходящего не покидало меня, и мне все чудилось, что наступившая перемена коснулась не только сердец наших, но повлияла также и на стрелки часов, словно изменился самый ход времени. Я старался вызвать в памяти военные годы, когда Этель с такой готовностью следовала за моим полком из Западной Виргинии в Оклахому, в обе Каролины, Северную и Южную, вспоминал, как она ездила в бесплацкартных вагонах, в каких ютилась комнатах, вспомнил улицу в Сан-Франциско, где я простился с ней, покидая родину. Но я не находил слов, чтобы выразить все это, и мы оба молчали. После того как стемнело и дети были накормлены и выкупаны, мы сели ужинать. Часов в девять снизу раздался звонок, я узнал голос Тренчера в домовом репродукторе и попросил его подняться.

Тренчер был в состоянии экстаза. Войдя, он споткнулся о край ковра.

— Я знаю, что вы не рады мне, — произнес он отчетливо, как говорят с глухими. — Я знаю, что мое присутствие нежелательно. Я уважаю ваши чувства. Это ваш дом. Я обычно не хожу к людям без приглашения. Я уважаю ваш дом. Я уважаю ваш брак. Я уважаю ваших детей. Я считаю, что все должно быть по-честному. Я пришел сюда, чтобы сказать вам, что люблю вашу жену.

— Убирайтесь вон! — крикнул я.

— Нет, вы меня выслушайте,— сказал он.— Я люблю вашу жену, я не могу жить без нее. Я пробовал и убедился, что не могу. Даже хотел уехать, перебраться на Западное побережье, но я знаю, что ничего от этого не изменится. Я хочу жениться на ней. Я не романтик. Я трезвый человек. Я очень трезвый человек. Я знаю, что у вас двое детей и не очень много денег. Я знаю, что надо будет решить вопрос о детях, имуществе и так далее. Я не романтик. Я реалист. Я уже переговорил с миссис Тренчер обо всем. Она согласна дать развод. Я действую честно. Ваша жена подтвердит. Я понимаю, что возникнут всякие практические проблемы: дети, имущество и так далее. У меня есть деньги. Я берусь обеспечить Этель полностью — но дети... Это уже как вы с ней решите. Вот чек. Он выписан на имя Этель. Я хочу, чтобы она взяла его и поехала в Неваду[14]. Я человек практичный и понимаю, что ничего нельзя решить, пока она не получит развод.

— Убирайтесь! — сказал я. — К чертям!

Он двинулся к двери. На камине стоял горшок с геранью, и я запустил им в Тренчера. Горшок ударил его чуть пониже поясницы, едва не сшиб с ног, упал на пол и разбился. Этель вскрикнула. Тренчер еще не успел дойти до двери. Я пошел за ним, схватил подсвечник, нацелился ему в голову, но промахнулся. Подсвечник ударился об стену,

— Убирайтесь к черту! — заорал я.

Дверь за ним захлопнулась. Я вернулся в столовую. Этель была бледна, но не плакала. Сверху раздался стук по батарее — призыв к тишине и порядку, выразительный и резкий (так по трубам отопительной системы перестукиваются обитатели тюрьмы). Стало тихо.

Мы легли, а среди ночи я вдруг проснулся. Я не имел представления о времени. Часы были на комоде, и я их не видел. В детской стояла тишина. Кругом ни звука. В окнах всюду погашен свет. Я понял, что проснулся из-за Этель. Она лежала на своем обычном месте с краю и плакала.

— Отчего ты плачешь? — спросил я.

— Отчего я плачу? — повторила она. — Отчего я плачу?

Звук моего голоса и ее собственный ответ словно дали новый толчок ее горю, и она заплакала сильнее.

Она поднялась и, не сходя с постели, просунула руки в рукава халата и принялась шарить по ночному столику, пытаясь нащупать сигареты. Потом чиркнула спичкой, и я увидел ее мокрое лицо. Спичка погасла, и я слышал, как она ходит в темноте.

— Ну, почему ты плачешь?

— Почему я плачу? Почему я плачу? — нетерпеливо переспросила она.—Я плачу потому, что на Третьей авеню старуха била маленького мальчика. Она была пьяна. Я не могу ее забыть. — Этель схватила стеганое одеяло, которое лежало в ногах нашей постели, и побрела с ним к двери. — Я плачу потому, что мой отец умер, когда мне было двенадцать лет, и потому, что мать вышла замуж за человека, которого я ненавидела или думала, что ненавижу. Я плачу потому, что двадцать лет назад мне пришлось пойти на вечеринку в сестрином платье. Оно плохо сидело на мне, и вечер был испорчен. Я плачу потому, что меня когда-то обидели, хотя я уже не помню, как это было. Я плачу потому, что устала, потому что устала и не могу уснуть.

Я слышал, как она укладывается на диване, и потом все замолкло.

Мне хотелось бы думать, что Тренчеры уехали, но и теперь, когда я опаздываю на службу, я встречаю его в автобусе. А однажды я видел его жену, она шла в библиотеку, и Фрейлейн семенила рядом. Миссис Тренчер совсем уже не молодая женщина. Я плохо разбираюсь в возрастах, но не удивился бы, если б оказалось, что она старше мужа на все пятнадцать лет. По-прежнему, когда я прихожу домой с работы, Этель сидит и чистит овощи. Я иду с ней в детскую. Комната ярко освещена. Дети разломали ящик из-под апельсинов и построили из досок нечто чудовищно громоздкое и устремленное ввысь, а я гляжу на Этель, и в ее лице, словно в зеркале, сияет и отражается все: прелесть наших детей, их строительный пыл, яркий свет лампы. Затем она кормит детей, купает их, накрывает на стол и на минутку останавливается посреди комнаты, словно пытаясь найти связь между только что прошедшим днем и наступившим вечером. Но это всего лишь минута. Она зажигает четыре свечи, и мы садимся ужинать.

Приключение на Саттон-Плейс

В воскресенье утром Дебора Теннисон ждала у себя в детской, когда отец подаст ей условный сигнал и можно будет вбежать к родителям в спальню. Ждать пришлось долго, потому что накануне у них до поздней ночи сидел гость — нужный человек из Миннеаполиса, — и они много пили. Но вот отец подал сигнал, и девочка с радостным визгом побежала по коридору, натыкаясь в темноте на стены. Отец взял ее на руки и поцеловал; потом она подошла к постели, где еще лежала мать.

— Здравствуй, моя милая, здравствуй, мое золото,— сказала мать. — Руби тебя покормила? Ты сыта?

— Сегодня такой хороший день,—сказала Дебора. — Бо-же-ственный!

— Пожалей мамочку, — сказал Роберт, — мамочка сегодня с похмелья.

— Мамочка сегодня с похмелья, — повторила Дебора и погладила мать по лицу.

Дебора была прелестная девочка с волнистыми волосами, отливающими золотом и серебром. Ей еще не исполнилось трех лет. Она росла в большом городе, и ее ухо привыкло к таким словам, как «похмелье», «коктейли». Родители целый день пропадали на службе, и Дебора обычно видела их только по вечерам, когда ее приводили прощаться на ночь. У них всегда бывали гости, и они всегда пили. Деборе давали в руки блюдо с копченой семгой, и она обносила им гостей. Коктейли прочно вошли в ее сознание, как необходимая ось, вокруг которой вращается жизнь взрослых. Из мокрого песка она лепила рюмочки и, разглядывая книжки с картинками, ни на минуту не сомневалась, что все изображенные там чашки, бокалы и стаканы наполнены коктейлями и виски.

В ожидании завтрака Теннисоны читали «Таймс». Дебора разложила на полу воскресное приложение к газете и занялась сложным фантастическим ритуальным действом, на который ее родители перестали уже обращать внимание — таким оно сделалось привычным. Она делала вид, что надевает платья и драгоценности, изображенные в газетных рекламах. Кэтрин возмущалась ее жадностью и вульгарным вкусом; и тем не менее, монолог девочки, звонкий и простодушный, казался частью прелестного солнечного утра.

— Надень туфли, — приказывала она себе и делала вид, что обувается. — И накидку из норки.

— В накидке будет жарко, деточка, — вмешалась Кэтрин. — Надень лучше боа.

— Надень боа, — повторила Дебора.

Вошла прислуга с кофе и апельсиновым соком и сказала, что миссис Харли уже ждет. Роберт и Кэтрин поцеловали Дебору и пожелали ей весело провести время в парке.

Миссис Харли приходила каждое утро и занималась с Деборой весь день — для постоянной няни в квартире у Теннисонов не было места. Миссис Харли была вдовой. При муже она ни в чем не нуждалась и жила в свое удовольствие, но капитала у них не было, и после его смерти ей пришлось идти в няньки. Она говорила, будто любит детей и будто всегда мечтала иметь ребенка; на самом же деле это было не так. С детьми ей было скучно, они ее раздражали. Впрочем, сейчас, когда она спускалась с Деборой, можно было и не заметить горькой складки у нее на лице, просто — добрая, темная женщина.

—- Какое чудесное утро, не правда ли?—сказала она лифтеру и швейцару с чисто ирландской приветливостью и благожелательством. — Просто божественное.

Миссис Харли и Дебора дошли до небольшого парка на берегу реки. Они шли, взявшись за руки, похожие на слащавую аллегорию, изображающую Зиму и Весну — старушка во всем черном и сияющий красотою ребенок. Прохожие, глядя на них, улыбались. Кто-то даже спросил:

— Где вы раздобыли такую очаровательную девочку?

Миссис Харли не без удовольствия принимала эти комплименты. Она и сама подчас гордилась Деборой. Впрочем, отношения, которые у них установились, были гораздо сложнее, чем могло показаться.

Они довольно часто ссорились, когда бывали одни, причем ссорились, как взрослые люди — с тонким учетом слабостей противника. Дебора никогда не жаловалась на миссис Харли; казалось, она уже достигла печальную необходимость соблюдения внешних приличий. У девочки не было обычая делиться впечатлениями прожитого дня, и она никогда никому не рассказывала, где была и что делала. Миссис Харли пользовалась этим, и, таким образом, у них были свои секреты от всех.

Все время до пяти часов вечера им полагалось проводить на воздухе, но иногда к концу зимы в более, чем обычно, ненастную погоду, миссис Харли вместо прогулки шла со своей воспитанницей в кино. Дебора сидела, притаившись в темном зале, не жалуясь и не плача. Время от времени она вытягивала шею, чтобы взглянуть на экран, но большей частью сидела, не поднимая головы, и прислушивалась к музыке и разговорам. Была у них и вторая тайна — совсем уж безобидная, по мнению миссис Харли. Дело в том, что миссис Харли иногда подбрасывала Дебору на часок-другой приятельнице Теннисонов, Ренэ Холл. Это случалось обычно в воскресные утра, иногда, впрочем, и в будни, после обеда. Миссис Харли не видела тут особенного греха, но об этих незначительных отступлениях от режима Теннисонам ничего не рассказывала. От того, что они не узнают, их не убудет, рассуждала она. Когда Ренэ брала к себе Дебору в воскресенье, миссис Харли шла в церковь, к поздней обедне, — что ж такого, если старуха сходит в храм божий, помолиться за своих покойников!

Миссис Харли уселась на одной из скамеек парка. Солнце приятно припекало ее старые ноги. Воздух был так прозрачен, что вся перспектива как-то сместилась, и река имела необычный вид. Казалось, остров Благоденствия был совсем рядом — можно камень зашвырнуть, — а мосты, благодаря игре света, придвинуты ближе к центру города. Пароходики шли вверх и вниз по течению, разрезая воду и оставляя терпкий и сырой запах, напоминающий запах земли, поднятой плугом. В парке никого не было, кроме них да еще одной няни с ребенком. Миссис Харли послала Дебору поиграть на песочке. Дебора нашла мертвого голубя.

— Голубь спит, — сказала Дебора, и наклонилась, чтобы потрогать его крылышко.

— Не трогай грязную дохлую птицу!—крикнула миссис Харли.

— Хорошенький голубок, он спит, — сказала Дебора. Лицо ее вдруг омрачилось, на глаза навернулись слезы. Она стояла, скрестив руки на груди и наклонив голову, как забавная пародия на миссис Харли, изображающую «горе»; однако скорбь в ее голосе и выражении лица была неподдельна и шла из самого сердца.

— Оставь грязную дохлую птицу! — повторила миссис Харли, вставая, и отшвырнула голубя ногой. — Иди, поиграй в песочек, — сказала она Деборе. — И что это за ребенок! У самой в комнате стоит игрушечная коляска — верно, за нее не меньше двадцати пяти долларов отвалили родители, — а она, знай себе, с дохлыми птицами возится! Поди посмотри на реку. Вон пароходики идут! Да не лезь на перила, слышишь, а то упадешь. Течение здесь знаешь какое — и косточек твоих не соберут!

Дебора послушно отправилась к реке.

— Ну вот, — заговорила миссис Харли, обращаясь к соседке. — Ну вот, мне уж скоро шестьдесят, из них сорок я прожила в собственном доме, а теперь сижу как бездомная здесь на скамейке, так вот и провожу воскресное утро, а родители девчонки спят себе на своем десятом этаже, никак не очухаются от вчерашнего.

Няня, к которой обратилась миссис Харли, была женщина воспитанная, родом из Шотландии, и не захотела поддерживать разговор. Миссис Харли умолкла и стала напряженно смотреть на ступени, ведущие в парк из Саттон-плейс; там с минуты на минуту должна была появиться Ренэ Холл. Вот уже месяц, как у миссис Харли установились особые отношения с Ренэ.

Ренэ познакомилась с миссис Харли и Деборой у Теннисонов, куда ее ввел один из деловых знакомых Кэтрин. Теннисоны стали приглашать Ренэ к себе на коктейли. Она умела держаться в обществе, была забавна и, что особенно импонировало Кэтрин, хорошо одевалась. Жила она где-то поблизости, никогда не обижалась, если ее приглашали в последнюю минуту, не уведомив заранее, и к тому же мужчины находили ее привлекательной. Она была актрисой, имела какое-то отношение к радио, и ее присутствие оживляло вечеринки — вот все, что о ней знали Теннисоны.

Когда Ренэ пришла к ним первый раз, Дебору привели проститься на ночь с родителями и посадили рядом с ней. Актриса и заброшенный ребенок почувствовали необъяснимое влечение друг к другу. Ренэ позволила девочке играть своими мехами, бусами и браслетками. Она была с ней ласкова потому, что сама об эту пору очень нуждалась в человеческой ласке.

Это была мягкая, добродушная, легкомысленная женщина лет тридцати пяти. Ей хотелось думать, что жизнь, которую она ведет сейчас, всего лишь увертюра к другой жизни — прекрасной, правильной и даже чуть-чуть буржуазной. Эта новая жизнь должна будет наступить то ли в начале следующего года, то ли через год; впрочем, Ренэ становилось все трудней и трудней тешить себя этой надеждой. Она стала замечать, что всякий день, когда она не пьет, она чувствует себя утомленной. Если она не пила, она впадала в уныние, а когда впадала в уныние, начинала ссориться с метрдотелями и парикмахерами, придираться к посторонним в ресторанах, требовать, чтобы они перестали пялить на нее глаза; иной раз она даже имела неосторожность ссориться с теми мужчинами, которые платили ее долги. Она знала, что характер у нее невозможный, но от случайных знакомых, вроде Теннисонов, искусно скрывала свои недостатки, так же, впрочем, как скрывала от них кое-какие факты своей биографии.

Второй раз Ренэ пришла к Теннисонам через неделю. Услышав ее голос, Дебора улизнула от миссис Харли и ринулась в переднюю. Восторженная любовь ребенка взволновала Ренэ. Они снова уселись на диване. Ренэ была вся в мехах, на шляпке у нее высилась гора искусственных цветов. Девочке артистка казалась первой красавицей в мире.

Ренэ сделалась частой гостьей у Теннисонов. В доме шутили, что она приходит не к ним, а к Деборе. Ренэ всегда хотелось иметь детей, и теперь вся ее тоска по неродившимся детям сосредоточилась на сияющем личике Деборы. У Ренэ появилось чувство собственности по отношению к ребенку. Она покупала ей дорогие игрушки и наряды. «Вы ее показывали зубному врачу? Кто ее наблюдает? Почему вы не запишете ее в детский сад?»—теребила она Кэтрин. А однажды имела бестактность намекнуть, что Дебора слишком мало видит родителей и что у девочки из-за этого может развиться чувство собственной неполноценности.

— В банке на ее имя лежит восемь тысяч долларов, — сказала Кэтрин.

Она рассердилась. Ренэ продолжала присылать Деборе затейливые подарки. Дебора называла всех своих кукол и все радости, какие выпадали ей в жизни, именем Ренэ, и несколько ночей кряду плакала в кроватке, взывая к ней, требуя, чтобы к ней пришла Ренэ. Роберт и Кэтрин решили прекратить знакомство с Ренэ. Они перестали ее приглашать.

— Мне с самого начала, — говорила Кэтрин,— чудилось в ней что-то скользкое, двусмысленное.

А Ренэ дважды звонила им, приглашала на коктейли, но Кэтрин оба раза говорила: нет, спасибо, мы никак не можем, у нас у всех насморк.

Ренэ понимала, что Кэтрин лжет, и решила забыть Теннисонов во что бы то ни стало. Она тосковала по девочке, но, если б не случай, наверное, так бы и не встретилась с ней никогда. Однажды вечером, соскучившись в гостях, она довольно рано вернулась домой. Из телефонного бюро, услугами которого она пользовалась, так как боялась пропустить какой-нибудь важный звонок, ей сообщили, что звонила некая миссис Уолтон и оставила свой телефон.

«Уолтон... Уолтон... Уолтон», — повторяла про себя Ренэ и вдруг вспомнила, что некогда у нее был любовник с такой фамилией. Это было лет восемь-девять назад. Как-то к нему из Кливленда приехала мать, и они пошли втроем в ресторан. Она отчетливо помнила тот вечер. Уолтон выпил лишнее, а его мать отвела Ренэ в сторонку и стала говорить, что Ренэ, по ее мнению, имеет на него благотворное влияние — не может ли она воздействовать на него, чтобы он бросил пить и хотя бы изредка ходил в церковь?

В конце концов Ренэ рассорилась с Уолтоном из-за его пьянства и больше уже с ним никогда не встречалась. Может быть, он заболел или спился, а может, собрался жениться. Она никак не могла сообразить, сколько ему должно быть сейчас лет, потому что тридцатые годы смешались в ее памяти, и она уже не помнила, что было в начале этого десятилетия, что — в конце. Ренэ набрала номер и попала в гостиницу. Подошла миссис Уолтон и ответила тонким, надтреснутым старческим голосом.

— Билли умер, Ренэ, — сказала она. И всхлипнула.— Я так рада, что вы позвонили. Похороны завтра. Я бы очень хотела, чтобы вы пришли. Я чувствую себя такой одинокой.

На другой день Рэнэ надела черное платье и отправилась в похоронное бюро. Подобострастный швейцар, в черных перчатках, с лицом, на котором было написано горе, такое глубокое и безысходное, какого Ренэ в жизни не доводилось испытывать, встретил ее в дверях салона. Затем она поднялась на лифте в молельню. Электрический орган исполнял «Какое прекрасное утро»[15]. Ренэ хотела посидеть минутку и собраться с силами, прежде чем встретиться с миссис Уолтон, но тут же увидала ее в дверях. Женщины обнялись, и миссис Уолтон представила Ренэ своей сестре, миссис Хэнлейн. Кроме них троих, не было никого. В другом конце комнаты, в гробу, осененное скудными гладиолусами, лежало тело ее бывшего любовника.

— Он был так одинок, дорогая Ренэ, — сказала миссис Уолтон, — так ужасно одинок. Он умирал в одиночестве, в меблированной комнате, понимаете.

Миссис Уолтон заплакала. Миссис Хэнлейн тоже всплакнула. Пришел священник, и началась панихида. Ренэ опустилась на колени и пыталась вспомнить «Отче наш», но дальше «...на земле, яко на небеси» у нее не пошло. Она заплакала, но не оттого, что вспомнила с нежностью своего любовника: о нем она не думала годами и теперь, напрягши память, могла вспомнить лишь то, что он иногда подавал ей завтрак в постель и сам пришивал себе пуговицы. Она плакала о себе; плакала, потому что боялась, что и сама может умереть так вот, ночью, одна; плакала потому, что у нее души родной не было на свете, потому что хорошо понимала, что эта ее отчаянная и пустая жизнь — не увертюра, а финал; плакала, потому что, куда бы она ни кинула взор, всюду проступали жесткие, грубые очертания гроба.

Все три женщины вышли из молельни вместе, и безутешный швейцар проводил их до лифта. Ренэ сказала, что не может ехать с ними на кладбище, так как ее ждут в одном месте. Ее руки дрожали от страха. Она поцеловала миссис Уолтон и села в такси. Доехав до Саттон-плейс, она вышла и спустилась в скверик, где обычно в это время гуляли Дебора и миссис Харли.

Дебора первой заметила Ренэ. Радостно выкрикнув ее имя, она побежала ей навстречу, карабкаясь по лестнице и становясь на каждую ступеньку обеими ногами. Ренэ взяла ее на руки.

— Милая Ренэ, — лепетала девочка, — милая, хорошая Ренэ.

Они обе уселись на скамейке рядом с миссис Харли.

— Может быть, вам надо в магазин? Я бы могла взять Дебору к себе на часок-другой.

— Право, я не знаю... как-то не совсем... —- замялась миссис Харли.

— Я возьму ее к себе, а вы заходите за ней в пять часов, — сказала Ренэ. — Можете быть совершенно покойны. Мистер и миссис Теннисон ничего и знать не будут.

— Разве что так, — сказала миссис Харли. И с того дня миссис Харли стала выкраивать для себя по нескольку часов в неделю.

К половине одиннадцатого миссис Харли поняла, что Ренэ уже не придет; она очень огорчилась: ей так хотелось побывать в церкви в это утро! Она вспоминала латинские слова, колокольный звон и это удивительное чувство очищения и возрождения, которое охватывало ее всякий раз, когда она вставала с колен. Она с горечью принялась думать о том, что Ренэ Холл нежится в постели, между тем как она по ее милости не может сходить в церковь и как следует помолиться. Утро было на исходе, все больше и больше детишек прибывало в парк. Миссис Харли время от времени выискивала глазами желтое пальтишко Деборы.

Девочка немного ошалела от утреннего летнего солнца. Она нашла несколько сверстников и стала с ними бегать. Они прыгали, пели и кружились вокруг песчаной кучи, как ласточки, без всякой видимой цели. Дебора немного отставала от других, потому что еще не совсем владела своими движениями, и иногда от усердия валилась на спину. Миссис Харли позвала ее, девочка послушно подбежала к ней и, прислонившись к ее старым коленям, принялась болтать о каких-то мальчиках и львах. Миссис Харли спросила ее, не хочет ли она навестить Ренэ.

— Я хочу жить у Ренэ, — сказала девочка.

Миссис Харли взяла ее за руку. Они поднялись по ступенькам, ведущим из сквера на улицу, и пошли пешком к дому, в котором жила Ренэ. Миссис Харли позвонила наверх по внутреннему телефону и через несколько минут услышала сонный голос Ренэ. Пускай приводит девочку, сказала она, она с удовольствием побудет с ней часок. Миссис Харли поднялась с Деборой на пятнадцатый этаж и там с ней простилась. Ренэ была в утреннем капоте, отделанном перьями; в окнах были спущены шторы.

Ренэ закрыла дверь и взяла девочку на руки. У Деборы были мягкие волосы и нежная кожица, и вся она благоухала утренней свежестью. Ренэ целовала ее, щекотала и дула ей за шиворот, так что Дебора чуть не задохлась от смеха. Потом Ренэ подняла шторы, и стало немного светлее. В комнате было не убрано и пахло кислым. Всюду стояли рюмки из-под виски, по всем столам были разбросаны пепельницы, из которых вываливались окурки, а в почерневшей серебряной вазе торчали сухие, увядшие розы.

Ренэ сговорилась на тот день завтракать с кем-то из приятельниц.

— Меня ждут к завтраку,—сказала она Деборе. — Сейчас я приму ванну, потом оденусь, а ты будь умницей. — Она дала Деборе свою коробочку, где у нее хранились бусы, кольца и браслеты, и открыла кран. Дебора тихо сидела за туалетным столиком, надевая одно за другим ожерелья и клипсы. Ренэ вышла из ванны и не успела еще одеться, когда зазвонил звонок. Накинув на плечи халат, она поспешила в гостиную. Дебора побежала за ней. В комнате стоял мужчина.

— Я еду в Олбани, — сказал он Ренэ. — Почему бы тебе не уложить свои вещички и не поехать со мной? А в среду я привезу тебя назад.

— Я бы с удовольствием, милый, — сказала Ренэ. — Но я занята. Я завтракаю с Хэлен Фосс в «Плазе». Я, кажется, через нее могу получить работу.

— Отмени завтрак, — сказал мужчина, — и поедем!

— Невозможно, мой милый, — сказала Ренэ. — Приезжай в среду.

— Чье дите? — спросил мужчина.

— Это девочка Теннисонов. Мне ее подкидывает их няня на то время, что она уходит в церковь.

Мужчина энергично обнял Ренэ, поцеловал ее и ушел, сговорившись встретиться с ней в среду вечером.

— Это был твой богатый и противный дядюшка,— сказала Ренэ девочке.

— У меня есть подруга, — сказала девочка. — Ее зовут Марта.

— Да, да, конечно, у тебя есть подруга, которую зовут Марта,—сказала Ренэ.

Она вдруг заметила, что Дебора насупилась и что на глазах у нее выступили слезы.

— Что такое, деточка? — спросила она. — Что случилось? Ну, не надо, милая, ты лучше посиди вот тут на диванчике и послушай радио. А я займусь своим личиком.

Она вышла в спальню и уселась за туалетный столик.

Через несколько минут снова раздался звонок. На этот раз пришла миссис Харли.

— Хорошо пели?—спросила ее Ренэ. — Сейчас я одену Дебору.

Она стала искать ее пальто и шапку, но на том месте, куда она их положила, их не было. И самой Деборы не было. У Ренэ жестоко забилось сердце. Она прошла в спальню.

— У меня прямо вся душа оживает, как я побуду в церкви, — говорила между тем миссис Харли.

Ренэ с ужасом подумала об окнах. В спальне окно было открыто настежь. Она посмотрела вниз, вдоль пятнадцати этажей. Был виден кусок тротуара, навес над подъездом; на обочине стоял швейцар и свистел проезжавшему мимо такси, да какая-то блондинка прогуливала пуделя. Ренэ вернулась в гостиную.

— Где же Дебора?—спросила миссис Харли.

— Я одевалась, — сказала Ренэ, — она была здесь всего минуту назад. Должно быть, выбежала незаметно. Она могла и сама открыть дверь.

— Что? — закричала миссис Харли. — Вы даже не знаете, где она?

— Ах, ну пожалуйста, не волнуйтесь, — сказала Ренэ. — Никуда она не денется. Ведь она могла спуститься только на лифте.

Ренэ вышла через черный ход и вызвала служебный лифт. Она с ужасом поглядела вниз, на стремительно сбегающие грязно-серые бетонные ступени лестницы. Она стала прислушиваться, наклонившись к лестничной клетке, но до ее ушей доносилось одно шипение газа из кухонь, да чей-то голос, распевающий:

Я — солдат великой армии Христа,

Я — солдат великой...

Ведра со зловонными помоями заполняли служебный лифт.

— У меня в квартире была маленькая девочка,— сказала она лифтеру. — Она пропала. Поищите ее, пожалуйста.

Затем она побежала в переднюю и вызвала пассажирский лифт.

— Как же, видел, — сказал лифтер. — Я сам спустил маленькую девочку минут десять назад. В желтом пальто.

От лифтера пахло виски.

— Я сейчас! — крикнула Ренэ миссис Харли.

Затем вбежала в квартиру за сигаретами.

— Не желаю я здесь торчать одна,—сказала миссис Харли.

Ренэ силой усадила ее в кресло, затем закрыла дверь и спустилась на лифте.

— Я и сам подумал, как это такая маленькая девочка и—одна! — сказал лифтер. — Я подумал, наверное, ее кто-нибудь ждет внизу, в вестибюле.

На Ренэ снова пахнуло виски.

— Вы пьяны, — сказала она. — Если б вы не были пьяны, этого не случилось бы. Разве вы не понимаете, что ребенка в таком возрасте нельзя оставлять одного? Разве вы не знаете, что на работе не пьют?

Лифт остановился на первом этаже, и лифтер с шумом распахнул двери. Ренэ побежала в вестибюль. Она с отвращением смотрела на зеркала, на электрические свечки и на швейцара с его замасленным галстуком-бабочкой.

— Да, как будто видел, — сказал швейцар.— Вроде и в самом деле какая-то маленькая девочка проходила. Я как-то не обратил внимания. Я стоял вон там, такси вызывал.

Ренэ выскочила на улицу. Девочки не было. Она побежала в сторону реки. Ощущение бессилья и растерянности овладело ею. В городе, в котором она жила вот уже пятнадцать лет, она вдруг словно заблудилась. Автомобили и автобусы заполнили всю улицу. Ренэ встала на перекрестке и, сложив руки рупором, принялась кричать:

— Дебора! Де-бо-ра!

Теннисоны собирались в гости и уже одевались, когда позвонил телефон. Роберт взял трубку. Кэтрин услышала голос Ренэ из трубки:

— ...ужасно. Боб, конечно, и я не должна была...

— Вы говорите, миссис Харли оставила ее с вами?

— Да, да. Это ужасно, я знаю. Я искала ее повсюду. Миссис Харли сейчас тут, у меня. Сказать ей, чтобы пришла?

— Нет.

— Позвонить в полицию, может быть?

— Нет, — сказал Роберт.—Я сам позвоню в полицию. Как она была одета?

Роберт повесил трубку и позвонил в полицию.

— Я буду ждать вас, — сказал он. — Пожалуйста, приезжайте поскорее.

Кэтрин стояла в дверях ванной. Она подошла к Роберту. Он обнял ее и прижал к груди. Она заплакала. Затем высвободилась из его объятий и села на край постели. Он подошел к раскрытому окну. По улице проезжал грузовик, на крыше которого было выведено: «компания ковры комфорт». В соседнем дворе играли в теннис, а какая-то старушка ножом срезала ветки бирючника. На ней была круглая шляпа и тяжелая, до пят, шуба. По проворству, с каким она орудовала ножом, то и дело озираясь, не смотрит ли кто, он вдруг понял, что она ворует. Нарезав себе большой пучок зеленых веток, она запихнула их в сумку и торопливо пошла прочь.

Раздался звонок. В дверях стояли сержант полиции и сыщик. Они сняли шляпы.

— Да, тяжелая история, — сказал сержант, — тем более — мать. Давайте еще раз пройдемся по данным, мистер Теннисон. Наши сотрудники уже принялись за поиски. Вы говорите, что она одна спустилась на лифте примерно час назад, так?

Он еще раз выверил все факты.

— Я не хочу вас пугать, — сказал он, — но известно ли вам о ком-либо, кто мог быть заинтересован в похищении вашего ребенка? Необходимо учесть все возможности.

— Да, — сказала Кэтрин неожиданно громко. Она встала и принялась расхаживать по комнате. — Пусть это и глупо, но подумать все же надо и о таком варианте. Весьма возможно, что ее похитили. В последнюю неделю я дважды видела эту женщину поблизости от нашего дома, и мне показалось, что она меня выслеживает. Тогда я еще ничего такого не думала. Но потом она написала мне письмо. Ах, да вы же не знаете! Дело в том, что до миссис Харли за Деборой ходила некая миссис Эмерсон. Я с ней поссорилась из-за воспитания девочки, и в пылу спора она мне сказала... я тебе нарочно не говорила об этом, мой милый, потому что не хотела волновать зря, да и не придавала особенного значения... Так вот, когда мы с ней поссорились, она сказала, что я потеряю своего ребенка. Я постаралась об этом забыть, думала: просто сумасбродка. Мало ли чудаков? Потом раза два на этой неделе я ее видела на улице, и мне показалось, что она меня выслеживает. Она живет в гостинице «Принцесса». Это на Вест-сайд. Во всяком случае, она там проживала когда-то.

— Я поеду туда, — сказал Роберт. — Я сейчас достану машину.

— Я вас подвезу, мистер Теннисон, — сказал сержант.

— Хочешь ехать с нами? —спросил Роберт, обращаясь к Кэтрин.

— Нет, нет, мой милый, — сказала Кэтрин. — Ты за меня не беспокойся.

Роберт надел шляпу и вышел с сержантом.

— Я так огорчен, мистер Теннисон, — сказал лифтер. — Все мы так ее любили! Я позвонил жене, и она тотчас отправилась в церковь святого Иоанна и поставила свечку.

Перед домом стояла полицейская машина. Роберт с сержантом сели в нее и отправились в западную часть города. Роберт поворачивал голову из стороны в сторону. Навязчивая картина гибели Деборы преследовала его. Воображение рисовало ему катастрофу в образе аляповатых, скверно нарисованных плакатов, призывающих к соблюдению правил уличного движения. Он видел человека, несущего бездыханное тельце на фоне такси с предохранительной решеткой; он видел удивление и ужас на личике, которому до сих пор ужас был неведом; он слышал громкие автомобильные гудки, пронзительный визг тормозов; он видел, как из-за горы внезапно возникает машина. Он с усилием заставил себя оторваться от этих страшных образов и взглянуть на залитую солнцем улицу.

Становилось жарко. Стайка стремительных облаков пролетела низко над городом, слегка коснувшись его своею тенью, и темные пятна быстро перебегали с одного дома на другой. На улицах было многолюдно. Сейчас Роберт рассматривал город только с одной точки зрения — смертельной опасности, которую тот в себе таил. Он видел все, как в негативе, и прекрасный летний день заслонялся для него видениями открытых люков, зияющих пропастей и крутых, скользких ступеней, спускающихся в подвалы.

Центральный парк, его зелень, толпы гуляющих казались ему кощунством. Гостиница «Принцесса» помещалась в унылом переулке, ответвляющемся от одной из Семидесятых улиц. Они вступили в затхлый вестибюль. При виде полицейского, портье насторожился. Он взглянул на доску, куда вешали ключи, и сказал, что миссис Эмерсон дома. Пусть поднимутся прямо к ней.

Старик-лифтер повез их в золоченой клетке лифта.

Они постучались, и миссис Эмерсон сказала: «Войдите!» Роберт не был знаком с ней. Он только видел ее, когда она стояла в дверях детской, пока Дебора прощалась с родителями на ночь. Теперь он вспомнил, что она англичанка и что его когда-то поразил ее голос — изысканный, с какой-то затаенной тревогой.

— Ах, это вы, мистер Теннисон,—сказала она, узнав его.

Сержант резко спросил ее, где она провела утро.

— Не волнуйтесь, миссис Эмерсон, — сказал Роберт. Он боялся, как бы с ней не сделалась истерика: тогда уже ничего нельзя будет узнать. — Сегодня утром пропала наша Дебора. Мы думали, может, вы что-нибудь знаете. Миссис Теннисон говорит, вы написали ей письмо.

— Ах, какая беда, — сказала она своим мягким, негромким голосом, исполненным достоинства. — Да, да, конечно, это я ей написала письмо. Мне открылось во сне, что вам сейчас особенно нужно беречь вашу девочку, что иначе вы ее можете потерять. Я ведь толковательница снов — это моя профессия. Когда я уходила от миссис Теннисон, я говорила ей, чтобы она хорошенько присматривала за дочерью. Как-никак, ребенок родился под этой ужасной новой планетой, Плутоном. Я была на Ривьере, когда ее впервые открыли, в тридцать восьмом году. Мы все знали, что должно свершиться что-то ужасное. Я очень любила девочку, — продолжала она, — и сожалею о своем разрыве с миссис Теннисон. Эта девочка отмечена огнем — медленным, потаенным огнем. Я изучила ее ладонь досконально. Я ведь с ней провела немало времени. У нее длинная линия жизни, уравновешенная натура и ясная голова. Правда, имелись кое-какие признаки опрометчивости — тут-то и нужен был родительский глаз. Я видела бездну, нависшую опасность, риск. Потому-то я и написала миссис Теннисон такое письмо. За эту свою услугу я не взяла с нее денег.

— Отчего вы поссорились с миссис Теннисон? — спросил сержант.

— Мы понапрасну тратим время,—сказал Роберт. — Совершенно напрасно. Едемте назад.

Он встал и вышел из комнаты, и сержант последовал за ним. Они ехали долго. Воскресные толпы, скопляясь на перекрестках, поминутно задерживали их. Перед домом прогуливался сыщик.

— Поднимитесь к жене, — сказал он Роберту.

Ни швейцар, ни лифтер с ним больше не заговаривали. Он вошел к себе в квартиру и позвал Кэтрин. Она сидела в спальне, у окна. На коленях у нее лежала черная книга. Это была библия. Какой-то их приятель спьяну стащил ее в гостинице и подарил им. Они ее почти никогда и не раскрывали — разве что понадобится какая-нибудь цитата. За окном виднелась река — широкая, яркая полоса света. В комнате было очень тихо.

— Ну, что миссис Эмерсон? — спросила Кэтрин.

— Чепуха. Смешно было даже думать, что она способна обидеть ребенка.

— Ренэ звонила опять. Она отвезла миссис Харли домой. Она просит позвонить, когда мы найдем Дебору. Я не хочу больше видеть Ренэ.

— Еще бы!

— Если с Деборой что случится, я не прощу себе, — сказала Кэтрин.—Я не прощу себе никогда. Мне все кажется, будто мы принесли ее в жертву. Я только что читала про Авраама.

Она открыла библию и прочла вслух:

— «Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой я скажу тебе. Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения и, встав, пошел на место, о котором сказал ему бог».

Она закрыла книгу.

— Чего я боюсь, это—сойти с ума. Я все время твержу про себя номер нашего телефона и адрес. Ведь это же бессмысленно, правда?

Роберт положил руку ей на лоб и погладил ее по голове. Ее темные волосы были расчесаны на косой пробор, как у девочки.

— Боюсь, что я схожу с ума, — повторила Кэтрин.— Ты знаешь, что я чуть не сделала, когда ты ушел? Я хотела взять ножик, острый ножик, открыть шкаф и порезать все свои платья. Я хотела искромсать их в клочья. Потому что они все такие дорогие. Ведь это бессмысленно, правда? Нет, нет, конечно, я не сошла с ума. Я все понимаю. Ты знаешь, у меня ведь в детстве умер братишка. Его звали Чарлз, Чарлз младший. Его назвали в честь отца, умер он от какой-то болезни (не знаю, какой), когда ему было два с половиной года — столько, сколько Деборе сейчас. Конечно, маме с папой было тяжело, только у нас совсем другое. Я тут сидела и все думала. Я знаю, что я кругом виновата. Я была скверной матерью и скверной женой, и это мне наказание, я знаю. Я нарушила все клятвы, ни одного обета не сдержала. Девочкой я давала себе обеты в новолуние и когда выпадал первый снег. И всегда их нарушала. Но я говорю так, точно мы ее потеряли, но ведь мы не потеряли ее, правда? Они ведь найдут ее, полицейский сказал, что найдут.

— Конечно, найдут, — сказал Роберт.

В комнате стало темно. Низкие тучи совсем уже спустились на город. Слышно было, как дождь бьет в стены и окна.

— Она лежит на улице под дождем! — вскричала Кэтрин, забившись в кресло и закрыв лицо руками. — Она лежит под дождем!

— Они найдут ее, — сказал Роберт. — Дети часто убегают. Я читал несколько случаев в «Таймсе». Такие истории бывают со всеми. Дочка моей сестры, например, упала с лестницы. У нее была трещина в черепе. Думали, не выживет.

— Да, правда, ведь и с другими такое бывает? — спросила она, подняв лицо к мужу. Дождь прекратился внезапно, оставив после себя пронзительную свежесть, словно кто-то разбил на улице бутыль с нашатырным спиртом. Роберт видел, как дождевые тучи потушили блеск реки. — Я хочу сказать, что у всех бывают болезни, несчастные случаи, — сказала Кэтрин,— а нам до сих пор так везло. Ты знаешь, Дебора ведь не обедала. Она будет ужасно голодна. Она с утра ничего не ела.

— Я знаю.

— Милый мой, ты иди, — сказала Кэтрин,— тебе будет легче.

— А ты что будешь делать?

— Я уберу гостиную. Мы вчера оставили окна настежь, и теперь всюду такая копоть. Ступай. Я ничего! — Она улыбнулась. Лицо ее распухло от слез. — Пойди на улицу, тебе будет легче, а я займусь уборкой.

Роберт снова спустился. Полицейская машина стояла перед домом. К Роберту подошел сержант, и они перекинулись несколькими словами.

— Я собираюсь еще раз прочесать ближайшие улицы, — сказал сержант. — Хотите пойти со мной?

Возле их дома стояло полуразрушенное здание пивоварни, которую бросили еще в эпоху сухого закона. Тротуаром завладели окрестные собаки, и он был весь усеян испражнениями. Рядом, за пивоварней, находился гараж с выбитыми стеклами в подвальных окнах. Полицейский сунул фонарь туда, где не было стекла. Роберт вздрогнул, увидев солому и обрывок пожелтевшей бумаги: цвет пальто, в котором ушла Дебора. Он промолчал. Вдали шумел вечерний город.

Они поравнялись с трущобами, довольно зловещими на вид. На подъезде висела надпись: «Добро пожаловать, Джерри!» Железные ворота в подвал были распахнуты. Полицейский сверкнул фонарем вдоль крутой лестницы. Ничего, кроме выщербленных ступеней. Какая-то старуха подозрительно косилась на них с крыльца соседнего дома.

— Там нет моего Джимми! — завизжала она.— Вы его не найдете.

Кто-то раскрыл окно и крикнул ей сверху, чтобы она заткнулась. Старуха была пьяна. Полицейский не обратил на нее никакого внимания. Он методически заглядывал во все подвалы. В следующем доме не было ни лестниц, ни дворов.

Роберт услышал полицейскую сирену. Он остановился и задержал своего спутника.

— Садитесь, мистер Теннисон, — крикнул шофер. — Мы ее нашли. Она у нас в участке. — Сирена снова завизжала, и они поехали, лавируя между машинами.— Мы нашли ее на Третьей авеню, — сказал полицейский. — Она сидела перед антикварным магазином и жевала корочку. Должно быть, кто-то дал ей хлеба. Она не голодная.

Дебора ждала его в участке. Он обхватил ее голову обеими руками, опустился перед ней на колени и стал смеяться. Глаза его сверкали.

— Где ты была, Дебора? Кто дал тебе хлеб? Где ты была? Где ты была?

— Тетя дала мне хлеба, — сказала она. — Я искала Марту.

— Какая тетя, Дебора? Где ты была? Кто такая Марта? Где ты была?

Он знал, что она ему никогда не ответит на эти вопросы и что он никогда в жизни не узнает, где она была и кто такая Марта. Ее сердечко билось об его ладонь, а он все продолжал спрашивать:

— Где ты была? Кто дал тебе хлеба? Кто такая Марта?

Примечания

1

Распространенные в Америке закусочные, где также производится торговля аптекарскими товарами. - Все примечания в книге принадлежат переводчику.

2

Дорогой, аристократический ресторан в Нью-Йорке.

3

Фешенебельное ночное кафе в Нью-Йорке.

4

Бауэри, Вест-сайд - районы, где ютится нью-йоркская беднота.

5

По старинному поверью, в том месте земли, куда упирается своим концом радуга, зарыт горшок с золотом.

6

Старинная шотландская песня

7

Junior - младший (англ.); так в американских семьях иногда зовут сыновей.

8

Средство против комаров.

9

Национальный праздник в США; празднуется ежегодно в последний четверг ноября.

10

Известный туберкулезный санаторий в США.

11

"Чейпин" и "Спенс" - привилегированные школы для девочек.

12

Английские детские стихи - в переводе С. Маршака

13

Пригороды Нью-Йорка.

14

По закону этого штата достаточно прожить в нем шесть недель, чтобы получить развод.

15

Песенка из популярной в 40-е годы оперетты "Оклахома!"

Content

Джон Чивер
Исполинское радио

Клад

Город разбитых надежд

Дети

Жестокий романс

Управляющий

Исполинское радио

Рождество

Брак

Приключение на Саттон-Плейс

Примечания