Дин Эбигейл

Девушка А

Эбигейл Дин. Девушка А

First published by Harper Collins Publishers 2021

Copyright © Abigail Dean 2021

Abigail Dean asserts the moral right to be identified as the author of this work

All rights reserved

В оформлении издания использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

Jacket design by Claire Ward

© Harper Collins Publishers Ltd 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Маме, папе и Ричу

1. Лекс (Девочка А)

Вы не знаете меня, но мое лицо наверняка вам знакомо. В самом начале на фотографиях нам не просто размывали лица — нас забивали пикселями по пояс, потому что выдать нас могли даже волосы. Но время шло, история сдувалась, наши защитники — тоже, и в темных уголках интернета стало легко отыскать неотредактированные снимки. Самый популярный — тот, где мы сентябрьским вечером стоим на фоне дома на Мур Вудс-роуд. Выйдя из дома, мы вшестером встали по росту, а Итан держал на руках Ноя; Отец тем временем выстраивал общую композицию. На заднем плане — дом в лучах заходящего солнца; дверь и окна отбрасывают тени. Мы стояли не двигаясь и смотрели в объектив. Фото должно было получиться идеальным. Но прямо перед тем, как Отец нажал кнопку, Эви сжала мою ладонь, повернула голову и поглядела на меня снизу вверх. Так мы и остались на той фотографии: она вот-вот скажет мне что-то, мои губы изгибаются в улыбке. Не помню, что она тогда произнесла, но точно знаю: потом мы за это поплатились.

В тюрьму я приехала немного за полдень. Доро́гой слушала «Доброго дня!» — плейлист, который составил еще Джей Пи; когда я заглушила мотор, в салоне резко повисла тишина. Открыла дверцу — мчавшиеся по трассе машины шумели, как океан.

Администрация тюрьмы сделала краткое заявление, подтверждавшее смерть Матери. Я прочла несколько онлайн-статей накануне вечером, все они были формальными и, с разными вариациями, заканчивались оптимистично. Считалось, что у детей Грейси, часть из которых уже перестала скрываться, все хорошо. Я сидела в одном полотенце на кровати в гостиничном номере, разложив вокруг себя ужин, и смеялась.

На завтраке возле кофемашины я увидела газетную стойку. Фотография Матери была на первой полосе, ниже — статья о поножовщине в «Вимпи Бургере». Тихий денек…

В стоимость моего номера входил шведский стол, и я сидела в ресторане и ела без конца, пока не подошла официантка и не сказала, что в кухне начинают готовиться к обеду.

— Неужели кто-то приходит на обед? — спросила я.

— Вы и не представляете, сколько народу, — ответила она. И тут же добавила, как бы извиняясь: — Но обед не включен в стоимость вашего номера, к сожалению.

— Да-да, конечно, — сказала я. — Спасибо. Все было на уровне.

Когда я только начинала работать, Джулия Девлин, моя наставница, говорила: наступит время — и я стану равнодушна к бесплатным еде и алкоголю. Огромные блюда с изысканными канапе перестанут меня будоражить, и я уже не буду вскакивать по будильнику, лишь бы не пропустить начало завтрака.

Что ж, Джулия часто оказывалась права, но не в этом случае.

Тюрьму я никогда не посещала, но она была почти такой, какой я себе ее и представляла. Сразу за парковкой — белые стены, увенчанные колючей проволокой. Дразняще неприступные, как в сказке. За ними — четыре башни, возвышающиеся над бетонным рвом, и серая крепость в центре. Ничтожная жизнь Матери.

Я припарковалась слишком далеко, и мне пришлось пересечь море пустого пространства; я шла по широким белым линиям разметки там, где это было возможно. На стоянке обнаружилась всего одна машина кроме моей: какая-то старушка сидела в салоне, крепко вцепившись в руль. Увидев меня, она помахала, как будто мы были знакомы, и я махнула ей в ответ.

Асфальт под ногами плавился от жары, подошвы слегка к нему прилипали. Я вся вспотела, пока добралась до входа: грудь под бюстгальтером, волосы, шея сзади — все было влажным. Моя летняя одежда осталась в Нью-Йорке. Я помнила, что лето в Великобритании обычно робкое, и теперь беззастенчиво-синее небо всякий раз, как выходила на улицу, ошеломляло меня. Утром я битый час проторчала перед зеркалом полуголая — выбирала, чего бы такого надеть. Случай-то все-таки особый. В итоге — белая рубашка, свободные джинсы, новенькие кроссовки, дерзкие темные очки. «Не слишком бодренько?» — набрала я текст поверх селфи и отправила сообщение Оливии, но она была на свадьбе в Италии, на стенах Вольтерры[1], и не ответила мне.

Меня встретила девушка-администратор, как в каком-нибудь офисе.

— Вам назначено? — спросила она.

— Да, меня ждет начальница тюрьмы.

— Директор?

— Точно, директор.

— Вы — Александра?

— Да.

Начальница встретила меня в холле.

— По субботам после обеда у нас работает неполный штат, — сказала она. — И никаких посетителей после трех часов. Так что никто нам не помешает.

— Как раз то что надо, — ответила я. — Спасибо.

— Я, конечно, не должна этого говорить, но это идеальное время для какого-нибудь грандиозного побега.

Начальница шла по коридору, заполняя собой все пространство. Я читала о ней в интернете.

Первая женщина-директор учреждения строгого режима, после назначения она дала несколько интервью и рассказала, что собиралась стать полицейским, но тогда предъявляли строгие требования к росту и ей не хватило пяти сантиметров. Позже выяснилось: по росту она проходит в тюремные надзиратели — логики никакой, но она согласилась.

На ней был синий костюм оттенка электрик — в нем же начальница красовалась на снимках, размещенных рядом с интервью, — и неуместно изящные туфельки, как будто кто-то сказал ей, что они делают образ мягче. Она верила — абсолютно и безоговорочно — в раскаяние и перевоспитание.

Сейчас она выглядела гораздо более уставшей — чего не скажешь о ней, когда смотришь на те самые ее фотографии.

— Александра, — она взяла меня за руку, — я скорблю о вашей потере.

— А я — нет. Так что не переживайте.

Она махнула рукой в ту сторону, откуда пришла:

— Я прямо из зоны для посетителей. Прошу вас.

Коридор тепло-желтого цвета, потертые плинтусы, на стенах сморщенные постеры с информацией о беременности и медитациях. В самом конце — рамка металлоискателя, конвейерная лента и интроскоп для проверки личных вещей. Стальные ячейки камер хранения от пола до потолка.

— Формальности, — пояснила начальница. — По крайней мере, здесь всегда пусто.

— Прямо как в аэропорту, — сказала я, вспомнив, как вылетала из Нью-Йорка два дня назад. Серый лоток, в нем ноутбук, наушники и изящная прозрачная косметичка, которую я пристроила рядышком. Для тех, кто летает часто, есть отдельный проход, и мне никогда не приходилось стоять в очереди.

— Да, это точно.

Начальница выгрузила содержимое карманов и прошла через рамку. На конвейере оказались ее рабочий пропуск, розовый веер и детский солнцезащитный крем.

— Мы все в семье рыжие, — пояснила она. — Совсем не приспособлены к таким солнечным дням.

С фотографии на пропуске смотрела молоденькая девушка, которой, казалось, не терпелось приступить к работе.

Мои карманы пустовали, и я просто отправилась следом за начальницей.

Внутри тоже никого не оказалось. Мы прошли через зону для посетителей. Пластиковые столы и закрепленные стулья неподвижно стояли в ожидании следующего сеанса свиданий. В другом конце помещения обнаружилась металлическая дверь без окошек, и я подумала, что где-то за ней жила Мать — там начинался и заканчивался каждый из ее ничтожных дней. Я коснулась одного из стульев мимоходом и представила, как мои сестра и брат сидели здесь, в этой душной комнате, и ждали, пока к ним выведут Мать: Далила часто ее навещала, а Итан пришел однажды — продемонстрировать благородство. Потом он еще написал заметку в The Sunday Times, она называлась «Трудности прощения». Трудностей у него отыскалось много, и все они оказались вполне предсказуемы.

В кабинет директора вела другая дверь. Начальница поднесла пропуск к стене и охлопала себя в поисках последнего ключа, который оказался в левом нагрудном кармане. К нему был прикреплен прозрачный кармашек с фотографией, полной рыжеволосых детей.

— Ну вот, — сказала она. — Мы пришли.

Шероховатые стены, окна с видом на автотрассу — кабинет не впечатлял. Видимо, понимая это, хозяйка решила, что так не годится, и в помещении появились солидный письменный стол из дерева и офисное кресло. У нее нашлись средства и на два кожаных дивана — для разговоров по душам. На стенах висели ее дипломы и карта Соединенного Королевства.

— Мы с вами совсем не знакомы, но я хотела бы кое-что сказать вам, прежде чем к нам присоединится адвокат.

Она махнула рукой в сторону диванов. Я терпеть не могла вести официальные беседы на мягкой мебели: никогда не знаешь, как лучше сесть. На столике перед нами лежали картонная коробка и тонкий коричневый конверт, на котором были написаны имя и фамилия Матери.

— Надеюсь, вы не расцените это как бестактность, — начала она, — но я помню вас и вашу семью по тогдашним новостям. Мои дети были совсем маленькими. Те заголовки — они долго не шли у меня из головы, даже когда я еще не устроилась сюда. Здесь у нас чего только не увидишь. Что-то попадает на полосы газет, что-то — нет. И даже спустя столько лет некоторые истории — их совсем мало — все же поражают меня. Знакомые спрашивают: «Неужели ты еще чему-то удивляешься?» Что ж, я отказываюсь не удивляться.

Она вытащила веер из кармана костюма. Теперь можно было разглядеть, что его сделал или ребенок, или кто-то из заключенных.

— Ваши родители удивили меня, — подытожила она.

Я смотрела мимо нее — солнечный луч подрагивал на оконной раме, стремясь ворваться в комнату.

— То, что вы пережили, — ужасно. Все мы, кто работает здесь, надеемся, что вы сумеете это преодолеть, и желаем вам обрести покой.

— Если вы не против, давайте все же перейдем к тому, зачем я приехала, — сказала я.

Адвокат стоял за дверью наготове, как актер, ожидающий своего выхода. На нем был серый костюм с веселеньким галстуком, и адвокат в нем сильно потел.

Он присел на диван, кожаная обивка скрипнула. Представился:

— Билл. — И тут же снова вскочил, чтобы пожать мне руку.

Ворот его рубашки промок от пота и стал таким же серым, как костюм.

— Я знаю, — сразу продолжил он, — что вы тоже юрист.

Он оказался моложе, чем я ожидала. Может, даже младше меня. Вероятно, мы учились в университетах примерно в одно время.

— Всего лишь штатный юрист в компании, — ответила я и, чтобы придать ему уверенности, добавила: — Я ничего не смыслю в завещаниях.

— Ничего, как раз для этого я и здесь.

Я улыбнулась ему ободряюще.

— Что ж, тогда приступим, — произнес Билл и побарабанил пальцами по коробке. — Это личные вещи, а этот документ — ее последняя воля.

Он пододвинул ко мне конверт, я взяла его и вскрыла. В завещании, написанном Маминым нетвердым почерком, было сказано, что Дебора Грейси назначает дочь, Александру Грейси, исполнителем своей воли; что все имущество Деборы Грейси, состоящее: первое — из личных вещей, находящихся в тюрьме Ее Величества Нордвуд; второе — из двадцати тысяч фунтов стерлингов, унаследованных ею от мужа, Чарльза Грейси, после его кончины; третье — из недвижимого имущества, расположенного по адресу: Холлоуфилд, Мур Вудс-роуд, 11, — надлежит разделить поровну между всеми ныне здравствующими детьми Деборы Грейси.

— Исполнителем, — повторила я вслух.

— Насколько я понял, она была уверена, что вы справитесь, — сказал Билл.

Я рассмеялась. Мне представилась Мать, сидящая в камере: как она перебирает светлые волосы, длинные-предлинные, доходящие до самых колен. Она могла спокойно сидеть на них — это была ее фишка. Она составляет завещание под руководством Билла, который жалеет ее и от души желает помочь — и потеет, совсем как сейчас. У него куча вопросов, а Мать держит ручку, и ее бьет дрожь напускного отчаяния.

— Быть исполнителем, — объясняет ей Билл. — Это почетно. Правда, с другой стороны, — это, конечно, административная ответственность; кроме того, исполнитель обязан общаться с бенефициарами[2].

И Мать — с пожирающим ее желудок раком, сознающая, что издеваться над нами ей осталось считаные месяцы, — точно знает, кого ей назначить.

— Вы не обязаны за это браться, если не хотите, — сказал мне Билл.

— Я понимаю.

Билл повел плечами.

— Давайте я объясню вам самое основное. Наследство не очень большое, это не займет много времени. Самое главное — то, о чем важно не забывать, — это держать бенефициаров в курсе. Как бы вы ни решили распорядиться наследством, в первую очередь вам следует получить на то согласие ваших родственников.

У меня был забронирован билет назад до Нью-Йорка на завтрашний дневной рейс. Я подумала о прохладном воздухе салона, об аккуратненьких меню, которые раздают сразу после взлета. Представила, как после трех дней, убитых напитками из бара, я погружаюсь в путешествие, затем просыпаюсь — а снаружи теплый вечер, и черная машина ждет меня, чтобы отвезти домой.

— Мне нужно все обдумать, — сказала я. — Сейчас не самое подходящее время.

Билл подал мне листочек в линейку; имя и номер телефона были написаны от руки. Визитки тюремным бюджетом не предусмотрены.

— Буду ждать от вас звонка. И если вы не захотите, то, может, подскажете, кто захотел бы? Кто-то еще из бенефициаров, возможно?

Я представила, как предлагаю это Итану, Гэбриелу или Далиле, и ответила:

— Возможно.

— Для начала, — произнес Билл, держа картонную коробку на ладони, — вот все личные вещи вашей матери, которые она хранила тут, в Нордвуде. Я могу оформить их передачу уже сегодня.

Коробка почти ничего не весила.

— Боюсь только, что они не имеют никакой ценности, — продолжил он. — Тут благодарности и поощрения за образцовое поведение и тому подобные вещи, но вне этих стен они бесполезны.

— Вот досада, — съязвила я.

— Кроме этого, — уточнила начальница, — остается еще тело.

Она подошла к письменному столу и вытащила из ящика папку на кольцах, c пластиковыми карманами внутри. В каждом из них был рекламный листок или буклет. Она раскрыла передо мной эту папку, как официант раскрывает меню в ресторане, — мелькнули соболезнующие лица, траурный шрифт.

— Вот здесь можно выбрать, — и она перевернула страницу, — если хотите, разные бюро похоронных услуг. В некоторых брошюрах довольно подробная информация: можно посмотреть, какие услуги они предлагают, гробы и все такое. Все находятся неподалеку, километров девяносто — сто.

— Боюсь, вы не понимаете, — произнесла я.

Начальница захлопнула папку на странице с леопардовым гробом.

— Мы не будем забирать тело.

— Вот как? — Билл был потрясен.

Начальница тюрьмы осталась невозмутимой. Или же она хорошо скрывала чувства.

— В этом случае, по нашему негласному внутреннему распорядку, мы похороним вашу мать в безымянной могиле. Если не возражаете.

— Нет, — ответила я. — Абсолютно никаких возражений.

Мне предстояла еще одна встреча — с тюремной капелланшей, она хотела о чем-то со мной поговорить. Попросила прийти в часовню для посетителей, которая располагалась на парковке. Одна из помощниц директора проводила меня в небольшой приземистый флигель. Над входом — деревянный крест, окна украшены цветной гофрированной бумагой — витражи, сотворенные, казалось, детскими руками. Скамьи в шесть рядов, перед ними — самодельный помост с рипидой и аналоем, среднего размера распятие.

Священнослужительница сидела на второй от входа скамье. Она поднялась мне навстречу; все в ней было округлым и влажным: лицо в полумраке, белое одеяние, маленькие ладони, сжавшие мои руки.

— Александра?

— Здравствуйте.

— Вы, должно быть, недоумеваете, зачем я позвала вас?

Ее тон отличался той мягкостью, которая достигается путем многих тренировок. Я так и видела, как с бейджиком на груди она сидит в конференц-зале какой-нибудь дешевой гостиницы и внимательно смотрит презентацию, и в этой презентации объясняется, что паузы в разговоре очень важны, ведь они дают собеседнику возможность высказаться.

Я промолчала.

Не дождавшись от меня ответа, она продолжила:

— Последние несколько лет я проводила с вашей матерью довольно много времени. Я, конечно, и раньше с ней работала, но в последние годы стала замечать некоторые изменения в ней. Я подумала, быть может, это послужит вам утешением в столь скорбный день.

— Изменения? — повторила я, чувствуя, как мои губы расползаются в ухмылке.

— Она писала вам много раз за прошедшие годы. И вам, и Итану, и Далиле. Я слышала обо всех вас. Гэбриелу и Ною. Дэниелу и Эви она тоже писала. Матери, каких бы грехов она ни натворила, страшно терять детей — а она потеряла так много. Все свои письма она приносила мне, чтобы я исправляла ошибки и проверяла адреса. Она все думала, раз вы не отвечаете, значит, адреса не те.

Солнечные лучи проникали в часовню сквозь гофрированную бумагу и заливали проход между скамьями радужным светом. Взглянув на украшения на окнах в первый раз, я подумала, что, может, это творение заключенных; теперь же мне представилось, как сама капелланша, окончив службу, взбирается на стул и наводит красоту в своем Царствии божием.

— Я позвала вас, чтобы поговорить о прощении, — сказала она. — Ибо если вы простите тех, кто грешил против вас, наш Небесный Отец тоже простит вам ваши грехи.

Она положила руку мне на колено, и от ее ладони мне через джинсы передалось — точнее, будто пролилось — тепло.

— Но если не простите вы, то и вам не будет прощения.

— Прощение. — Это угловатое слово будто застряло у меня в горле, я по-прежнему улыбалась.

— Вы их получали? — спросила она. — Ее письма?

Я получала их. Все до единого. Я просила Папу — я говорю о моем настоящем отце; не о том, от чьей гнилой плоти я родилась, — уничтожать каждое из этих писем, когда они будут приходить. То, что это письмо от заключенного Нордвудской тюрьмы, можно было понять по штемпелю и пометке.

Вскоре после того, как мне исполнился двадцать один год и я приехала домой на каникулы, Папа пришел ко мне с коробкой в руках, доверху набитой этими мерзкими письмами, — и признанием. «Я просто подумал… когда подрастешь, может, захочешь взглянуть…»

Наверное, это случилось на зимних каникулах, потому что барбекю-гриль перенесли в сарай, стоявший в саду. Папа помог мне разжечь его. Мы стояли там, в пальто — он со своей трубкой, я с чашкой чая в руке — и кидали письма в огонь, одно за другим.

— Мне кажется, у вас сложилось неправильное представление, — сказала я священнослужительнице. — Бывает — и вы часто это наблюдали, — что из таких историй выходит толк. Преступник ждет, что к нему придут, надеясь вымолить у пришедшего прощение. Тот, кого заключенный ждет, может годами сомневаться, стоит ему приходить или нет. Но в конце концов все же решается и приходит, и между ними — между родителем и ребенком или преступником и его жертвой — происходит разговор. И даже если в итоге этого разговора заключенный не получает прощения, они все равно оба что-то да вынесут из этой встречи. Моя же мать, как вы знаете, мертва. И я не навещала ее — никогда.

Слезы предательски подступили к глазам, и, чтобы скрыть их, я опустила на глаза солнечные очки. В сумраке капелланша превратилась в белое округлое привидение.

— Ничем, к сожалению, не могу вам помочь, — бросила я невпопад и, спотыкаясь, попятилась к выходу.

Солнце, наконец, немного смягчилось — самое время что-нибудь выпить. Мне представились гостиничный бар, первый бокал, наливающиеся ленивой тяжестью руки и ноги.

Помощница директора ждала меня снаружи.

— Вы закончили? — спросила она.

Тени, черные и длинные, тянулись за нами по асфальту. Когда я подошла к ней, они слились, превратившись в странного, причудливого зверя.

Ее смена, наверное, закончилась.

— Да, мне пора, — ответила я.

Оказавшись в машине, я проверила телефон. «Разве бодренько бывает слишком?» — написала Оливия в ответ на мое утреннее сообщение.

Поставив коробку с вещами Матери на колени, я открыла крышку. Всякая всячина: Библия (кто бы сомневался?), расческа, две журнальные вырезки, скрепленные скотчем. На одной — реклама пляжного отдыха в Мексике, на другой — реклама пеленок: счастливые, чистенькие младенцы лежат рядком на белой простыне. Еще газетная вырезка со статьей о благотворительной работе Итана в Оксфорде. Три плитки шоколада и тюбик из-под помады. Она и здесь ничего не выбрасывала.

В последний раз я видела Мать в тот день, когда сбежала. Я проснулась утром в грязной постели и поняла, что мое время вышло — я так и умру здесь, если ничего не сделаю.

Иногда, в мыслях, я возвращаюсь в нашу комнатушку. Две узкие кровати зажаты в противоположных углах, как можно дальше друг от друга: одна — моя, другая — Эви. С потолка свисает голая лампочка — когда кто-то идет по коридору, она болтается из стороны в сторону. Обычно лампочка не горит, но иногда Отец включает ее, и тогда она светит целыми днями.

Он запечатал окно распрямленной картонной коробкой, намереваясь самолично контролировать время суток, но тусклый коричневатый свет, пробивающийся сквозь эту коробку, дарит нам настоящие дни и ночи. За картоном начинается сад, за ним — вересковый луг. Сейчас как-то слабо верится, что те места — с их дикостью, их атмосферой — все еще существуют.

В торфяном полумраке между нашими кроватями можно различить Территорию, которую мы с Эви знали как свои пять пальцев. Месяцами обсуждали мы, как добраться от моей кровати до ее. Мы знали, как пересечь покатые холмы из полиэтиленовых пакетов, набитых чем-то — мы уже и сами не помнили чем. Мы использовали пластиковую вилку, чтобы переправиться через Тазиковые болота — почерневшие, загустевшие, почти пересохшие. Мы спорили, как лучше преодолеть Пластиковые горы, чтобы не вляпаться в самую грязь: по верхам, рискуя что-нибудь задеть, или же по туннелям, пролегавшим в гниющей под низом массе, внутри которых нас ожидало неизвестно что.

Той ночью я снова обмочилась. Изогнув лодыжки и растопырив пальцы на ногах, я забултыхала ими в воздухе, как будто плыла, — я делала так каждое утро вот уже несколько месяцев. Два. А может быть, и три. Я сказала комнате те слова, что приготовила для первого человека, который встретится мне, когда я буду на свободе: «Меня зовут Александра Грейси, мне пятнадцать лет. Позвоните в полицию, это очень важно». Затем я, как всегда, повернулась, чтобы взглянуть на Эви.

Раньше, когда нас приковывали одинаково, я всегда видела Эви. Теперь же мы лежали в противоположных направлениях, валетом, и нам приходилось изгибаться, чтобы встретиться взглядами. Я видела лишь ее ступни и костлявые ноги. Кожа собралась во впадинках, словно ища тепла.

Эви говорила все реже и реже. Я и уговаривала, и кричала — подбадривала ее, пела песни, которые мы слышали в школе, когда еще ходили туда.

— А теперь — твоя очередь. Готова?

Бесполезно. Вместо того чтобы учить с ней числа, я повторяла их сама. Рассказывала ей сказки в темноте, но она не смеялась, не задавала вопросов, не издавала удивленных возгласов; слышались лишь безмолвие Территории и прерывистое дыхание Эви.

— Эви, — сказала я. — Сегодня у нас получится.

Назад в город я ехала в сумерках. Солнечные лучи еще проскальзывали меж деревьев и заливали густым золотом поля, но деревенские коттеджи и фермерские дома почти утонули в тени. Проехав всю ночь, я добралась до Лондона к рассвету. Смена часовых поясов так подействовала на меня, что всё вокруг казалось странно отчетливым. Если бы я продолжила в том же духе, то спать мне пришлось бы где-нибудь на обочине в Мидлендсе — так себе перспектива. Поэтому на одном из автопривалов я остановилась, нашла гостиницу в Манчестере, в которой были свободные номера с кондиционерами, и забронировала один.

* * *

В первый год, когда все стало плохо, мы только о побеге и говорили. Это была Эпоха привязывания: нас привязывали только по ночам, не туго, мягкими белыми тряпками. Мы с Эви спали в одной постели, держа друг друга за руку; вторая рука и у меня, и у нее была привязаны к ножкам кровати.

Мать и Отец все время проводили с нами, но периодически мы чем-нибудь занимались (подробно изучали Библию — какая-никакая всемирная история); делали физические упражнения (возле дома в штанах и майках; дети из Холлоуфилда пробирались иногда сквозь крапивные заросли на заднем дворе, только чтобы поглазеть на нас и погоготать); перекусывали (хлебом да водой — и то не каждый день). Кроме того, в течение дня мы могли перемещаться свободно, без ограничений. Наш знаменитый снимок сделан как раз в конце Эпохи привязывания; потом началась Эпоха цепей, и мы, даже по меркам наших родителей, выглядели уже совсем не для фотосессий. Мы обсуждали между собой, что тряпки, которыми нас привязывали, можно разорвать зубами; что можно стянуть нож и вынести его из кухни в кармане рубахи. Бегая во дворе, разогнаться, пронестись не останавливаясь через садовую калитку и припустить вниз по Мур Вудс-роуд. В кармане у Отца лежал мобильный телефон — его просто стащить. Вспоминая то время, я всегда терзаюсь сомнениями, развеять которые оказались бессильны даже весомые доводы доктора Кэй. В глазах полицейских, журналистов, медсестер я видела один и тот же вопрос, но задать его так никто и не решился: «Почему вы просто не ушли от них, когда это еще было возможно?»

На самом деле, тогда все не казалось таким уж страшным. Нам все равно было весело друг с другом. Да, мы уставали, иногда голодали, Отец бил нас время от времени — он, например, мог ударить так, что налившийся кровью глаз не проходил целую неделю (как у Гэбриела), или в груди, под сердцем, после удара его кулака слышался странный треск (как у Дэниела). Но мы и предположить не могли, чем все это обернется. Как школьник в библиотеке вытирает пыль с книг, внимательно просматривая каждую полку, так и я ночь за ночью прочесывала воспоминания в поисках того самого момента, когда нужно было понять: так дальше нельзя — пора действовать. Но нужная книга неизменно ускользала от меня. Ее давным-давно выдали на руки и так и не вернули обратно. Отец учил нас за кухонным столом, принимая повиновение за преданность, Мать заходила к нам перед сном — убедиться, что мы привязаны. Я просыпалась рано утром рядышком с Эви, чувствуя ее тепло. Мы говорили о будущем.

Все было не так страшно.

* * *

Сначала я поговорила с Девлин, спросила ее, можно ли мне поработать из Лондона недельку. Или больше.

— Трагедия последней воли, — сказала она. — Какая захватывающая история!

В Нью-Йорке было едва за полдень, и Девлин, уже слегка опьяневшая, ответила тотчас. Судя по слышавшемуся в трубке гомону, она находилась в каком-то кафе или баре.

— Не то слово, — ответила я.

— Будь по-твоему. Найдем тебе рабочее место в Лондоне, не волнуйся. И работу тоже найдем.

Мама и Папа сейчас обедают, с ними можно связаться и попозже. Я набрала Итана, трубку взяла его невеста; он — на открытии галереи, вернется только поздно вечером. Она знает, что я прилетела, они ждут меня в гости — будут очень рады повидаться. Далиле я оставила сообщение на автоответчике, хотя вряд ли она перезвонит. Напоследок я поговорила с Эви. Она была не дома — рядом раздавался чей-то смех.

— Ну, — сказала я, — ведьма, кажется, мертва.

— Ты видела тело?

— Боже упаси. Я не захотела смотреть.

— Но тогда… это точно? Ты уверена?

— Вполне уверена.

Я сказала ей про дом на Мур Вудс-роуд и про наше большое наследство.

— У них было двадцать тысяч фунтов? Ничего себе новость!

— Новость? После нашего-то роскошного детства?

— Не знаю, как ты, а я так и вижу, как Отец делает заначку: «Бог мой да восполнит всякую нужду вашу»[3], — какой бы она ни была.

— И дом! — воскликнула я. — Просто не верится, что он еще стоит.

— Слушай, а найдутся ведь любители таких развлечений. В Лос-Анджелесе, думаю, есть такие экскурсии: посещение мест убийств, смерти знаменитостей и всякое такое. Короче — извращение.

— Ну, Холлоуфилд далековато находится для таких экскурсий, ты не находишь? Да и не тянет наша история на «Черную Орхидею»[4].

— Боюсь, спрос будет не слишком большой.

— Билеты придется просто раздаривать.

— А вообще экскурсии — это хорошая идея, — сказала Эви. — С нашим участием проект превратится в золотую жилу. Можно будет сменить деятельность, если юриспруденция подкачает.

— Эту нишу уже давно занял Итан, — ответила я. — Но что, в самом деле, делать с этим чертовым домом?

Вновь раздался чей-то смех. На этот раз ближе.

— Ты где? — спросила я.

— На пляже. Тут сейчас будет что-то типа концерта.

— Тогда обязательно сходи.

— Ладно. Я по тебе очень соскучилась. А дом… — Там у нее бушевал ветер, захлестывая солнце через океан. — Нужно, чтобы в нем поселилось счастье. Это взбесило бы Отца больше всего на свете.

— Отличная мысль!

— Ладно, мне уже пора.

— Веселись там!

— Обязательно. А ты сегодня молодец.

* * *

План был такой: мы, как агенты под прикрытием, прислушивались к каждому шагу Отца. В Эпоху привязывания мы даже делали записи в нашей Библии огрызком школьного карандаша (Книга Бытия, 19:17 — тогда мы еще не утратили вкус к мелодраме[5]). Когда мы больше не могли добраться до книги, я выучила отцовский распорядок дня наизусть; мисс Глэйд, когда я еще ходила в школу, научила меня, как нужно запоминать.

— Представь себе дом, — говорила она. — В каждой комнате происходит что-то, что тебе нужно запомнить. В холле свалился Франц Фердинанд — его только что застрелили. Ты идешь в гостиную, и мимо тебя мчатся к выходу сербы, они в панике — начинается война. На кухне — Австро-Венгрия, сидит с оставшимися союзниками. Ну-ка, кто у нас среди них?

Отец присутствовал всюду, поэтому распорядок его дня расшифровать было гораздо проще.

После стольких месяцев, проведенных в комнате, я знала, как скрипит каждая половица, как щелкает каждый выключатель в доме. Я живо представляла себе, как туша Отца передвигается по комнатам.

Мы несколько раз дежурили по ночам, в своих постелях и выяснили — встает он поздно. Зимой, когда раздавались его первые неторопливые шаги, было уже светло. Наша спальня располагалась в самом конце коридора, его — через две двери, так что ночное время никак не подходило: он спал очень чутко и догнал бы нас в считаные секунды. Бывало, я проснусь, а он или в дверях или стоит, склонившись у моей постели, как будто что-то задумал. Но что бы ни было у него на уме, он всегда отступал и через некоторое время растворялся в темноте.

Утро они с Матерью и Ноем проводили внизу. Дом наполняли вкусные запахи, мы слышали, как родители читают молитвы, смеются над чем-то, нам недоступным. Если Ной плакал, Отец тут же уходил в сад. Хлопала кухонная дверь. В саду он занимался — кряхтение доносилось до нашего окна. Иногда заходил к нам перед обедом — сияющий, кожа покрасневшая и влажная — варвар после битвы, несущий полотенце как голову врага. Нет, утро тоже не подходило: входная дверь оставалась запертой, и каким бы путем мы ни спустились вниз — через кухню или прямо через окно, — Отец оказался бы тут как тут.

У нас с Эви было одно разногласие.

— Только через дом, — говорила она. — Окно слишком высоко. Ты просто забыла, как оно высоко.

— Сначала придется взломать замок в нашей двери, потом пройти через весь дом. Мимо комнаты Итана, мимо спальни Отца и Матери, мимо Гэйба и Ди. Спуститься по лестнице. Внизу спит Ной, и Мать — иногда. Это нереально.

— Почему Гэбриел и Далила не сбегут? — спросила Эви и добавила шепотом: — Им ведь проще.

— Не знаю, — ответила я.

На самом деле однажды ночью, много месяцев назад, я слышала нечто такое — тихое и страшное — в другом конце коридора. Неудавшийся побег. Эви тогда спала и так ничего и не узнала. Надежда болталась меж нами на волоске, и я решила, что не стоит ей рассказывать.

После обеда Отец оставался в гостиной, и наступала тишина. Здесь-то я и видела шанс. Пока Отец отдыхал, дом с облегчением вздыхал и расслаблялся. По коридору крался шепот Далилы. В иные дни Итан стучал по стене, совсем как тогда, когда мы были маленькими и горели желанием выучить азбуку Морзе. Иногда к нам приходила Мать. Раньше я умоляла ее сделать хоть что-нибудь, сейчас же лишь комментировала про себя все ее признания и отворачивалась.

— Это единственная возможность, — говорила я Эви. — Когда он не спит, нечего и пытаться.

— Ну хорошо, — отвечала она, но я видела: для нее это всего лишь фантазия, одна из сказок, которые я рассказывала ей, чтобы скоротать дни.

Окно мы обсуждали и раньше. Закрытое картоном, оно оставалось для нас за пределами видимости.

— Ну, оно же открывается, — говорила я. — Разве нет?

Но в памяти не возникало ни шпингалета, ни задвижки; и что там под ним, внизу — трава или бетон? И я признавала:

— Может, я и правда не помню.

— Вряд ли оно открывается, — говорила Эви. — И его все равно уже сто лет никто трогал.

Мы изогнулись так, чтобы увидеть друг друга через Территорию.

— Ну а если разбить окно, — продолжила Эви, — сколько у нас будет времени?

— Пройдет несколько секунд, прежде чем он поймет, что случилось, — ответила я. — Еще несколько — добежит до лестницы. Секунд десять — до нашей двери. И ему еще нужно будет открыть замок. — У меня заныла шея, и я легла обратно. — Всего секунд двадцать.

Эта мизерная цифра повисла в пространстве между нашими кроватями. Эви сказала что-то, но слишком тихо.

— Что-что?

— Тогда давай, — повторила она.

— Давай.

Оставались еще цепи — раньше они были основным препятствием. Но Отец проявил неосмотрительность. После того, как он обнаружил у нас в комнате книгу «Мифы Древней Греции», и того, что за этим последовало, он перестал оставлять нам свет. Мне нравилось думать, будто ему невыносимо видеть меня, но, скорее всего, у него просто не получалось нащупать спьяну выключатель; в любом случае — это уже неважно. Я изо всех сил растопыривала пальцы, и однажды он защелкнул наручники вокруг оснований больших пальцев и мизинцев, а не на запястьях. Значит, это буду я, и уже совсем скоро.

— Он промахнулся, — шепнула я Эви, подождав, пока весь дом уснет.

Лишь тяжелое дыхание в ответ. Я ждала слишком долго. Она тоже уснула.

* * *

Вечер продолжался. Стемнело, но снаружи по-прежнему стояла жара. Я заказала в номер два джин-тоника и осушила стаканы в постели, обнаженная. Мелькнула мысль о пробежке, но отель был окружен дорогами, и мне не хотелось петлять между ними. Лучше выпить, решила я, и с кем-нибудь познакомиться. Черное платье-комбинация, кожаные ботинки; у администратора я заказала такси и еще выпить.

В машине я думала о том, как хорошо все идет: три порции алкоголя, я одна, Мать мертва, и незнакомый город вокруг. Я опустила стекло до самого низа. Желающие повеселиться выстраивались в очередь возле баров, сидели на мостовых.

— Грозу обещали, — сказал таксист.

Он еще что-то добавил, но мы как раз выехали на перекресток, и его слова потонули в дорожном шуме.

— Что, простите?

— Зонтик, — повторил он. — У вас есть с собой зонтик?

— Я, знаете ли, жила раньше здесь поблизости.

Таксист поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и рассмеялся.

— Это значит «да»?

— Это значит «да».

Я попросила, чтобы он высадил меня у какого-нибудь ближайшего оживленного заведения.

Он остановил машину возле отеля, более дешевого, чем мой, и кивнул.

Клуб находился внизу, в подбрюшье отеля, к его входу вела узкая лестница; в глубине помещения была танцплощадка, над ней возвышалась пустая сцена. Народу довольно много. Я села возле барной стойки, заказала водку с тоником и огляделась в поисках кого-нибудь, кто был бы не прочь со мной поболтать.

Одно время мы с Девлин так много разъезжали, что я забывала, на каком континенте нахожусь. Проснувшись в номере, направлялась в ту сторону, где располагался туалет в моей нью-йоркской квартире. В аэропорту мне требовалось прочесть — реально прочесть — в своем посадочном талоне, куда именно мы на этот раз летим. Бары действовали на меня умиротворяюще — они везде были одинаковыми. Одинокие молодые люди со схожими историями и прочие незнакомцы, утомленные еще больше меня.

Через шесть мест от меня сидел мужчина в рубашке с золотым значком пилота, он искал свой бумажник; я заказала для него джин. Когда ему подали бокал, мой новый знакомый обрадовался и удивился. Через несколько секунд он, улыбаясь, тронул меня за плечо. Он оказался старше, чем я подумала вначале. Так даже лучше.

— Привет. Спасибо за джин.

— Не за что. Ты в пути?

— Прилетел из Лос-Анджелеса сегодня.

— Вот это да!

— Ничего особенного, на самом деле, — мой регулярный маршрут. А ты — тоже нездешняя?

— Нет. Уже нет. Ты пилот?

— Да.

— А ты главный пилот или второй пилот?

Он рассмеялся:

— Главный пилот.

Он рассказывал о своей работе. Вообще, это довольно скучно — слушать, как кто-то рассказывает о работе, но с ним все было иначе. Он говорил искренне. Рассказал о стажировке в Европе; о том, как ему в первый раз пришлось вести самолет самостоятельно. Его пальцы нажимали на воображаемые кнопки, тянули рычаги, во вспышках светомузыки я видела, как напрягаются его мускулы.

— Становишься бродягой, — объяснил пилот, — но с деньгами.

Первое время он постоянно нервничал — волновался о том, как будет приземляться в следующий раз. Когда засыпал в гостиничных кроватях, его накрывала паника. Сейчас же он стал самонадеян — настолько, что спит спокойно.

— Главный пилот. — Он все еще смеялся. — Так, чем займемся дальше?

Мы немного потанцевали, но остальные посетители оказались моложе, а мы недостаточно пьяны.

Я как завороженная смотрела на девчонок рядом со мной, они раскачивались в такт, их руки и ноги двигались одновременно. На всех — обтягивающие платья, и они хохотали, как одно многоголовое существо. Глядя на них, я нащупывала морщинки на шее и в уголках глаз. Пилот был сзади, его пальцы касались моих ребер.

— Можно поехать ко мне в отель, — сказала я.

— Завтра я улетаю. Не смогу остаться.

— Ничего страшного.

— Я не хочу разочаровывать тебя. Иногда…

— Я не разочаруюсь.

Как и обещал таксист, полил дождь. Улицы успокоились и блестели, в лужах плавали неоновые отсветы. Мимо проезжали только такси, но ни одна машина не остановилась; нужно было выйти на какой-нибудь оживленный перекресток.

По лицу пилота скользили огни рекламных щитов, я взяла его за руку.

— Мне кое-что понадобится от тебя, чтобы по-настоящему получить удовольствие. — сказала я.

— Вот как? — Он отвернулся, высматривая машину, но по тому, как дрогнуло его лицо, я поняла, что он улыбается.

В номере я первым делом открыла мини-бар, намереваясь достать нам что-нибудь, но пилот остановил меня и сел на кровать. Я сбросила платье, стянула и бросила на пол белье, опустилась перед ним на колени. Он рассматривал меня бесстрастно, как я и ожидала.

— Мне нужно, чтобы ты унизил меня, — сказала я.

Он сглотнул.

— Понимаешь, мне надо — больно.

Его пальцы подергивались. Мое лоно дрогнуло знакомой болью — застучало вторым пульсом. Я опустилась на кровать рядом с ним — животом вниз, положив голову на руки. Он поднялся, подошел ко мне; намерения ясно читались на его лице.

На подушке лежали шоколадки, и я подумала, что в номере побывала горничная.

Когда он ушел, я заказала ужин в номер и подумала наконец о Джей Пи. Получилось, будто он ждал полдня, терпеливо и неназойливо, пока я не вспомню о нем. Вот выпью еще немного и, может быть, позвоню ему. Я знала его рабочий номер, по которому он отвечал всегда. А может, я расстроена смертью Матери, сижу в Манчестере одна-одинешенька, и мне не к кому больше обратиться?!

— Мне еще целую неделю нужно быть в Лондоне, — продолжила бы я свою мысль, — если не дольше.

Я слышала, что он теперь живет в пригороде с новой девушкой и небольшой собачкой.

— Или с небольшой девушкой и новой собачкой, — говорила Оливия. — Я уже не помню.

Мне вспомнился тот день, когда Джей Пи уезжал из нашей квартиры. Я думала, он вызовет фургончик или попросит кого-то из друзей помочь с переездом, но он просто уложил вещи в два чемодана и пару картонных коробок и ждал на улице такси. Шел дождь, подняться обратно он отказался, как будто, если мы снова окажемся рядом, он передумает. Все равно бы не передумал. Ничего нельзя было исправить. Никому из нас.

Я подтянула ноги к груди и нащупала шрамы на коленке — кожа в том месте была более гладкой. Затем отыскала шрамы от других операций. Пальцы следовали привычным маршрутом. Шрамы безукоризненны — не видны даже при близком освещении. Когда я показала их Джей Пи, он никак не отреагировал.

— А я и не замечал, что они там есть, — сказал он, и за это я любила его еще сильнее.

Нет, ничего нельзя было исправить, никому из нас.

Чтобы отвлечься, я стала думать о том, закончился ли праздник, на который пошла Эви. Время позднее, а там, где жила Эви, — уже совсем поздно. Я погасила свет и поставила будильник, чтобы не опоздать на завтрак.

* * *

— Эви, — позвала я. — Сегодня у нас получится.

Бескрайнее утро простиралось перед нами — унылое и пустое. Уже много недель я жила с какой-то странной болью внутри, сегодня стало хуже; запах у крови изменился. С другой стороны, я не понимала, мучит меня именно боль или это предвкушение бьется в моем животе, словно чудовище вылупляется из яйца.

Я попыталась высвободить руки; после того как Отец промахнулся, я пробовала каждый день. Левая рука выскальзывала, а вот правая застревала на костяшках.

— Как сегодня — теплее? — Я продолжала выкручивать кисть, но она, кажется, застряла еще сильнее. Пальцы распухли. У меня возникла одна идея, которую Итан, когда-то увлекавшийся книгами о Диком Западе, назвал бы салуном «Последний шанс»[6]. Мой план не имел обратного хода, и на тот случай, если Отец заглянет к нам перед обедом, я должна была оставаться в цепях. Придется подождать.

Я слышала, что он проснулся: когда Отец спускался, его шаги прогромыхали по лестнице, — неужели мы ошиблись? Может, надо действовать сейчас? Он пришел в кухню, зажурчал утренний разговор, прерываемый завтраком, раздумьями или молитвами, которые все читали про себя. Я давно разуверилась в Отцовском Боге, но сейчас закрыла глаза и стала молиться — другим божествам, неистовым и первобытным. Я молилась и молилась.

Когда я снова проснулась, утро еще не кончилось. Я была в густой темноте, где-то на границе сознания. В кухне бряцали столовые приборы. Запах материнской стряпни, пробравшись по лестнице, теперь клубился в нашей комнате. Я ощутила во рту скудные ниточки слюны.

— Первое, что ты закажешь на свободе? — Эта тема всегда разгоралась быстро. — Чай в «Ритце» или в «Греческой таверне»?

Эви подтянула колени к груди, закашлялась и ничего не ответила. Я вдруг заметила, что ноги у нее стали какими-то странными — ниже голени несоразмерно большими, как башмаки клоуна.

Я зарекалась представлять себе, как едят родители, но тот день был последним, и я решила — можно. Они за кухонным столом, Ной сидит на своем стульчике и таращится на них младенчески бессмысленным взглядом. Мать испекла яблочный пирог и собирается его разрезать. Золотистая корочка присыпана сахаром; там, где кусочки фруктов выкипали наружу, в корочке остались мягкие ямки. Нож входит в тесто, Мать надавливает. Пирог разрезан, и аромат горячих фруктов поднимается над столом. Она отрезает кусок для Отца и подает его на нагретой тарелке. Не торопясь попробовать сама, наблюдает, как он жует. Рассыпчатое тесто и тягучая начинка перемещаются у него во рту. Она наслаждается удовольствием, с которым Отец ест.

В тот день они долго обедали и не укладывали Ноя. Была где-то середина зимы, и к тому моменту, как хлопнула, закрывшись, дверь гостиной, свет, проникавший в комнату через картон, начал тускнеть. В доме все стихло.

— Пора, — сказала я. — Пора.

И, чтобы больше не раздумывать, натянула цепи. Выкрутив левую кисть, я высвободила руку из железного кольца. Правая, распухшая, никак не пролезала, несмотря на то что я изо всех сил вдавливала большой палец в ладонь.

Салун «Последний шанс».

— Не смотри, — сказала я Эви; даже после всего, что мы пережили, оставались еще вещи, которые ей не следовало видеть.

Когда Далиле было девять или десять, она нацепила обручальное кольцо Матери на свой большой палец и не смогла его снять. Я пришла в восторг — Далила редко влипала в неприятности. Усевшись на верхней ступеньке лестницы, я наблюдала, как разворачиваются события в ванной. Далила сидела на краю ванны, вся в слезах; Мать, опустившись перед ней на колени, мылила ей палец. Мокрое мыло оказалось очень действенным средством — кольцо, к моему разочарованию, почти сразу соскользнуло и, коротко звякнув, приземлилось на пол.

Я вытащила руку до костяшек и начала выкручивать кисть во все стороны. На руке уже были ссадины — остались после утренних попыток; кожа вся в синяках — вот-вот лопнет. Закусив зубами простынь, я задвигала рукой быстрее. Реветь, как Далила, я не собиралась. Когда кожа лопнула, моя черно-красная, влажная рука продралась, наконец, через кольцо.

Я засмеялась, прижала руку к груди. Глаза у Эви были испуганными, но она улыбнулась и подняла вверх большой палец. Перегнувшись через край кровати, я стала обшаривать Территорию здоровой рукой в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно было бы разбить стекло. Погружая ее в кучу теплого, влажного мусора, я натыкалась на какие-то предметы; мне показалось, они сами прыгают в руку. Отпрянув в отвращении, я сглотнула и снова стала искать. Объедки, старая полусгнившая обувь, заплесневевшие странички наших детских Библий. Все не годилось — слишком мягкое.

Эви на что-то показала, и я замерла, ожидая увидеть Отца в дверях. Она покачала головой и повторила жест. Проследив за ее взглядом, я поняла — смотреть нужно под мою кровать. Трясущейся рукой я нащупала там нечто твердое. Деревянная палка, вся в засохшей крови и еще какой-то грязи с Территории. Я смотрела на нее несколько мгновений, пытаясь вспомнить, откуда она здесь взялась.

— Да, — сказала я. — То что надо.

Я поднялась, пошатываясь, и дотащилась до окна. Отец не дал себе труда закрепить картон как следует, и клейкая лента, на которой тот держался, обветшала и порвалась. Кусок за куском я сняла остатки и придержала готовый упасть картон.

— Раз, два, три! — сказала я и опустила кусок на пол.

Свет разразился в комнате, как взрыв. Эви спрятала лицо под руками. Я не стала оборачиваться и смотреть на комнату, залитую днем. Нужно было спешить. Я пересекла Территорию, уложилась в три коротких шага, и вот я у кровати Эви. Взяла ее за руку, как в то время, когда мы спали в одной кровати и когда все еще не было так страшно. Она не шевельнулась: теперь я увидела ее позвоночник, проплешины на голове, усилия, которых ей стоил каждый вдох. Как только я выбью стекло, секунды, наши мизерные секунды, что мы высчитывали столько месяцев, побегут.

— Я вернусь за тобой, — сказала я. — Эви?

Ее рука затрепетала.

— Мы скоро встретимся.

Я взгромоздила деревянную палку на плечо.

— Спрячь лицо, — прошептала я ей.

И время тишины закончилось. Я ударила изо всех сил в нижний угол окна. Стекло треснуло, но не разбилось; я ударила еще сильнее, и оно разлетелось вдребезги. Внизу заплакал Ной. В комнате под нами послышались шаги, раздался голос Матери.

На лестнице уже кто-то был. Я попыталась убрать куски стекла, торчавшие из рамы, но один из осколков вонзился мне в ладонь. Их было слишком много, а времени — совсем мало.

Я подтащила одну ногу, оперлась о подоконник, затем — вторую и села лицом наружу. В замке́ заскрежетал ключ — кто-то был уже за дверью. Я велела себе не смотреть вниз. Повернувшись вокруг своей оси, я на мгновенье повисла — туловище было внутри, а ноги уже болтались за окном, в морозном воздухе.

«Нужно будет опуститься как можно ниже, — говорила я когда-то Эви. — Пока не повиснешь на руках — чтобы падать не со всей высоты».

Дверь распахнулась — Отец. Его фигура в проеме. Я соскользнула, но сил, чтобы повиснуть на руках, как мы планировали, у меня не было совсем. Я зацепилась ладонями, но почти сразу упала.

Внизу оказался не бетон, а влажная трава, но земля под ней уже промерзла. Когда я приземлилась, моя правая нога как-то сложилась — так обваливается под своей тяжестью здание с разрушенным фундаментом. Хруст эхом разлетелся по саду. Я упала вперед, и от удара о землю осколок стекла еще глубже вошел мне в руку. Холодный воздух было трудно вдыхать, я плакала и знала, что плачу.

— Вставай же, ради бога! — шепнула я.

Потихоньку выпрямившись, я натянула футболку до колен, и тут в дверях кухни появилась Мать. Я ждала, что она побежит ко мне, но она продолжала стоять. Ее губы шевелились, но я слышала только, как кровь стучит у меня в ушах. Одно мгновенье — последнее, долгое — мы смотрели друг на друга, затем я повернулась и побежала.

Садовая калитка оказалась незапертой. Я проковыляла вокруг дома, держась за стены, выбралась на дорогу и пошла посередине, по белой линии разметки. Вечер был морозным и бархатисто-синим. Я узнавала окрестности: Мур Вудс-роуд, мирные дома, далеко стоящие друг от друга. Окна в сумерках светились, как алтари. Отец скоро догонит меня. Нельзя тратить силы и бежать до чьих-нибудь дверей — он может схватить меня на пороге, прежде чем жильцы успеют открыть. Я так и чувствовала тяжесть его рук на своих плечах. Я закричала, пытаясь дозваться соседей из их гостиных, поднять с мягких диванов, оторвать от вечерних новостей. На деревьях и над парадными дверьми, приветствуя своих обитателей, светились гирлянды. «Рождество…» — оцепенело подумала я.

Дорога, извиваясь, шла под горку, нога у меня подгибалась; я свернула к стене вдоль одной стороны улицы и уцепилась за мокрые камни. Держась для равновесия за стену, я продолжала идти, теперь уже по темной стороне, поскальзываясь на опавших листьях, хрупких от мороза, и подмерзших лужах. Боль ненадолго отступила, я как будто очнулась ото сна; но она вот-вот вернется, и тогда я уже не смогу ее игнорировать.

Показался конец Мур Вудс-роуд. За ним я увидела проносящийся мимо свет — фары. Я рванула на них, руки в примирительном жесте — машина затормозила прямо передо мной. Я опустила их на капот — он был теплым, от моих ладоней на нем остались ржавые отпечатки. Женский силуэт внутри — водитель выбралась со своего сиденья, неуверенно приблизилась ко мне и попала в полосу света. Одетая в костюм, с мобильным телефоном в руках — она показалась мне какой-то необыкновенно яркой и чистой, как гостья из нового ясного мира.

— О господи! — воскликнула она.

— Меня зовут, — начала я, — Александра Грейси. — И больше ничего я вымолвить не смогла. Оглянулась — позади осталась Мур Вудс-роуд, тихая и молчаливая. Я села на дорогу и потянулась к женщине, та дала мне руку, и, пока она звонила в полицию, я так и держалась за нее, не выпуская.

* * *

Я проснулась среди ночи, замерзнув под воздухом, дувшим из кондиционера, и завернулась в одеяло. Снаружи уже рассветало, но транспорт еще не начал ходить. Здорово проснуться вот так — когда до утра еще несколько часов. Утром станет лучше.

Уже почти провалившись в сон, я вдруг напряглась. Вспомнила, как падала из окна пятнадцать лет назад. Удар о землю — полусон-полувоспоминание. Колено пронзила фантомная боль. Мать в дверях кухни. Я перевернулась на другой бок. Я стою в саду в неясном свете зимних сумерек, на мне — грязная футболка и больше ничего. Нога волочится сзади, как цепь с ядром. Матери ничего не стоило меня остановить. На этот раз — во сне — я расслышала, разобрала за стуком собственного сердца: «Беги», — вот что она сказала.

Далеко, к северу отсюда, для нее уже готовили могилу, орудовали лопатами в теплом, розовом рассвете — чтобы похоронить ее, прежде чем взойдет солнце.

Она сказала:

— Беги.

2. Итан (Мальчик А)

Итан перезвонил мне прежде, чем умолк будильник. Мой брат уже совершил пробежку по берегу реки и сейчас кормил собаку, жарил яичницу — в общем, на слух его утро казалось идеальным, как рекламный ролик.

— Ну, рассказывай.

И я рассказала. Ему понравилось, что в коробке с вещами Матери обнаружилась статья о его работе; Итан попросил меня зачитать ее, чтобы понять, о каком именно проекте идет речь.

— А, этот… Ну так это ж старый проект.

— Хорошо, что Times и твои «Трудности прощения» она не увидела.

Итан промолчал.

— Так ты какое-то время будешь здесь? — спросил он. — Обязанности исполнителя и все такое.

— Поработаю в Лондоне эту неделю. Посмотрю, как пойдет. Я думаю, что нам, возможно, придется съездить в дом.

Я, кажется, даже услышала, как он прокручивает все это в голове — вспоминает наши окна, сад, парадную дверь и остальные двери. Каждую из комнат. Я рушила его утро.

— Ладно, найдем время. Слушай, а приезжай-ка ты в Оксфорд — побудешь у нас с Аной. По пятницам ходит вечерний поезд. Ты же сто лет в Англию не приезжала. Будет здорово повидаться до свадьбы.

— Не знаю, надолго ли я смогу остаться, все зависит от работы.

— А ты скажи им, что у тебя умерла мать. По такому случаю тебе положены какие-то дни.

Залаяла собака.

— Черт! — сказал Итан.

— Я думаю, что смогу.

— В пятницу. Когда сядешь на поезд — звони.

Как в самом начале, так и в самом конце — только Итан и я.

Первыми родились — последними усыновлены.

* * *

На то, чтобы уладить все формальности, ушло несколько месяцев. О том времени у меня осталось мало воспоминаний, и каждое из них теперь казалось мне утрированным, как будто я взяла чью-то чужую историю и вообразила, что она — обо мне.

* * *

Когда я очнулась, со дня моего бегства миновало уже несколько дней и несколько операций. Медсестры усадили меня в ванну и принялись мыть. Понемногу проступала кожа — белая; я и забыла, что она такая. Меня отмывали несколько часов, и каждый раз, когда они останавливались, я просила их продолжать: грязь была у меня в ушах, в локтевых сгибах, между пальцами на ногах. Когда они закончили, я ухватилась за ванну и отказалась вставать.

— Еще не все отмыли.

Я отчаянно не желала вылезать из воды, из ее тепла. Я чувствовала себя будто в ласковом море Греции, в которую мы с Эви мечтали переехать.

На лице и плечах у меня вырос тоненький пушок.

— Это твой организм пытался согреть тебя, — объяснила одна из медсестер в ответ на мой вопрос; потом она отвернулась и всё оставшееся время, пока не вышла из палаты, старалась больше не поворачиваться ко мне лицом. Синяки понемногу бледнели, превращаясь в размытые желтые пятна. Кости переставали выпирать, отступая обратно под плоть и жир.

Я думала о том, как же в больнице может не нравиться? Как можно хотеть уйти отсюда? У меня была своя палата. Меня кормили три раза в день. Терпеливые доктора объясняли, что со мной и зачем мне делают операции. Все медсестры ласково разговаривали со мной, и, когда они уходили, порой я даже плакала в этой чистой мирной комнате, как плачут от доброты, вдруг встретившейся посреди ужасного дня.

По ночам во сне я звала Эви и просыпалась. С ее именем на устах. Все вокруг утешали меня. Говорили, она в другой больнице и увидеться нам пока нельзя.

Проснувшись однажды — это случилось примерно через неделю после того, как я впервые пришла в себя, — я обнаружила в своей палате незнакомку. Она сидела на стуле рядом с кроватью и просматривала папку на кольцах. В те несколько мгновений, пока она думала, что я еще сплю, я успела ее рассмотреть. Вместо больничной униформы на ней были платье-карандаш, синий пиджак и туфли на таких высоких каблуках, каких я никогда в жизни не видела. Волосы коротко острижены. Глаза бегали по строчкам, и в зависимости от того, что она читала, складка между ее бровей то появлялась, то разглаживалась.

— Здравствуй, — сказала она, не отрывая глаз от папки. — Я — доктор Кэй.

Спустя много месяцев я поняла, что это ее фамилия — Кэй, как слово К-э-й, а не буква алфавита[7]. Однако к тому времени мы уже знали друг друга достаточно хорошо, и моя интерпретация ее имени понравилась ей больше. «Так гораздо лаконичнее», — заметила она.

Доктор отложила свою папку и протянула мне руку. Я пожала ее и ответила:

— А я — Александра. Но это вы, наверное, и так знаете.

— Знаю, — произнесла она. — Но мне приятно познакомиться с тобой лично. Александра, я — психолог, из тех, которые сотрудничают и с больницей, и с полицией. Ты понимаешь, о чем у нас пойдет речь?

— О разуме, — ответила я.

— Да, — подтвердила она. — Именно так. Пока врачи и медсестры лечат твое тело, мы займемся твоим разумом. Будем разговаривать о том, что ты чувствуешь, о чем думаешь. О том, что с тобой случилось, и о том, чего ты хочешь сейчас. Иногда в наших разговорах будут принимать участие следователи, а иногда мы будем беседовать с глазу на глаз. Когда мы будем разговаривать вдвоем — только ты и я, — все, что ты мне расскажешь, я не передам никому, это станет нашим секретом.

Она встала со стула и опустилась на колени перед моей кроватью.

— Секретом, понимаешь? — повторила доктор Кэй. — Это я тебе обещаю. Я понимаю разум другого человека, умею с ним работать. Верю, что могу привести его в порядок. Но читать мысли я не в силах. Поэтому мы должны быть честны друг с другом. Даже в том, о чем трудно рассказывать. Согласна?

Голос у нее немного сел.

— Согласна, — ответила я.

Доктор еще что-то говорила, но уже на ходу, отдаляясь от меня, и, когда я проснулась в следующий раз, ночью, ее уже не было в палате.

С тех пор доктор Кэй стала приходить каждый день. Иногда ее сопровождали двое следователей; были они и в тот раз, когда она рассказала мне, что Отец покончил с собой почти сразу после того, как я сбежала. Полицейские, прибывшие первыми, нашли его на кухне. Многократные попытки откачать его ничего не дали — помочь ему уже было нельзя.

Его пытались откачать? Интересно, они очень старались?

Вместо этого я спросила: «Как он это сделал?» Следователи посмотрели на доктора Кэй, а доктор Кэй смотрела на меня.

— Он выпил отравляющее вещество, — произнесла доктор. — Яд. По многим признакам понятно, что все было подготовлено, и заранее.

— В доме обнаружился большой запас яда, — пояснил один из следователей. — Мы думаем, что, возможно, готовилась грандиозная развязка.

Они снова переглянулись. На этот раз — с облегчением, как будто что-то, чего они опасались, обернулось лучше, чем они предполагали.

— Ну, ты как? Что чувствуешь? — спросила меня доктор Кэй.

— Не знаю.

Спустя час, оставшись в одиночестве, я сумела сформулировать ответ: «Я совсем не удивлена».

Мать, как они сказали, находилась в тюрьме. Этот яд предназначался и для нее, но она не стала его принимать; сидела в кухне на полу, положив голову Отца себе на колени; охраняла его тело, подобно собаке. О преданности собак написано столько книг — они не покидают хозяина даже после его смерти.

— А остальные? — спросила я.

— Тебе пора отдохнуть, — ответила доктор Кэй. — Поговорим завтра.

Сейчас я понимаю, какие трудности им тогда приходилось разрешать. С нами работала целая команда — наша новая большая семья: полиция, психологи, врачи. Они сутками стояли перед своими магнитными досками, на которых были прикреплены наши фотопортреты с именами. Под этими именами нас знал весь мир: мальчики — от A до Г, девочки — от A до В. Наши фото соединялись линиями, рядом с линиями — комментарии: «близкие отношения», «потенциальная жестокость», «взаимоотношения неизвестны». Схема обрастала все новыми деталями — предположениями или фактами, добытыми в больничных палатах. Карта нашей жизни выстраивалась, как рисунок созвездия в темном небе.

Часто мы с доктором Кэй просто сидели и молчали.

— Ну, как у нас сегодня настроение? Поговорим? — спрашивала она, а я была или уставшей, или у меня везде болело после очередной операции, или меня все раздражало: ее красивый наряд и невозмутимость, мое ощущение собственной неполноценности от того, как, по сравнению с ней, выгляжу я, лежа в этой постели, — какая-то птичья фигура, все линии тела не такие, какими им положено быть.

Но когда вместе с ней приходили следователи, она расспрашивала меня обо всем, что я помнила: не только об Эпохе привязывания и Эпохе цепей, но и о том, как мы жили до них, когда были маленькими. Мои слушатели записывали все подряд — даже то, что, казалось, совсем не относилось к делу, поэтому я старалась рассказать побольше: например, о книгах, которые нравились нам с Эви, или о том, как мы однажды ездили в Блэкпул на выходные.

— Как давно ты перестала ходить в школу?

Я не смогла вспомнить и смутилась от этого.

— Ну а в старшую школу ты перешла?

— Перешла. Тот год был последним. Я не могу точно сказать, когда перестала ходить туда, но помню все, что мы прошли по всем предметам. Почти все.

— А вернуться в школу, — улыбнулась доктор Кэй, — ты хотела бы?

С тех пор каждый день, после обеда, ко мне приходил больничный учитель. Доктор Кэй никогда не упоминала об этом, но я знала, это она — ее безмолвная магия. Она раздобыла мне Библию, ведь я любила почитать перед сном что-нибудь знакомое. Она всегда чувствовала момент, когда меня начинали утомлять вопросы следователей, и захлопывала блокнот, оканчивая тем самым нашу беседу. Поэтому я старалась побольше разговаривать с ней, даже когда меня охватывало раздражение, — это было мое спасибо.

Разговаривали мы и о будущем.

— Задумывалась ли ты когда-нибудь о том, что бы тебе хотелось делать?

— О профессии?

— О профессии и не только. Где бы тебе хотелось жить, что повидать, какие занятия попробовать.

— Мне нравилась история, — ответила я. — В школе. И математика. Мне многие предметы нравились.

— Вот как? — Она глянула на меня поверх очков. — Это нам пригодится.

— У меня была книга «Мифы Древней Греции», — сказала я. — Пожалуй, я хотела бы побывать в Греции. Мы с Эви решили, что когда-нибудь вместе туда отправимся. Мы рассказывали эти мифы друг другу.

— И какой был твой любимый?

— Про Минотавра, конечно. Но Эви он казался страшным. Ей больше нравился про Орфея и Эвридику.

Доктор Кэй убрала блокнот и положила руку рядом с моей, но так, чтобы не коснуться меня.

— Ты непременно побываешь в Греции, Лекс, — сказала она. — И будешь изучать историю, математику и массу других предметов. Я больше чем уверена в этом.

Специалисты, которые занимались с нами, пришли к выводу, что наилучший шанс вернуться к нормальной жизни нам даст усыновление. После долгих раздумий нас решили пристроить в разные семьи. У каждого имелись какие-то свои особенности и потребности, а общение друг с другом только затормаживало процесс реабилитации; кроме того, нас было много. Я, конечно, не знаю наверняка, но мне кажется, что на этом решении настаивала доктор Кэй — именно она боролась за него у белой магнитной доски с нашими фотографиями. Вопреки всему, она верила, что время и занятия помогут нам сбросить с себя прошлое, как вышедшее из моды пальто, которое вообще не стоило покупать.

Лихорадочная деятельность, имевшая место в тот период времени, доходила до нас в последующие месяцы и годы в виде лаконичных заключений.

Самых младших разобрали первыми — они были как пластилин, и выправить их казалось гораздо проще.

Ноя отдали семейной паре, пожелавшей остаться неизвестной даже для нас, — доктор Кэй одобряла такой подход, и второй, и третий психологи тоже. Из времени, проведенного на Мур Вудс-роуд, Ной не будет помнить абсолютно ничего. Первые десять месяцев его жизни можно с легкостью стереть, как будто их никогда и не было.

Гэбриела усыновила местная семья, которая пристально следила за ходом дела и впоследствии сделала ряд громких заявлений, требуя уважать их право на частную жизнь.

Далилу — самую фотогеничную из нас — удочерила супружеская пара из Лондона, которая не могла иметь своих детей.

Эви же повезло больше всех — ее взяла семья, жившая на южном побережье. Мне ничего не рассказали о ней, кроме того, что у нее появились новые брат и сестра и что их дом находится недалеко от пляжа.

Я помню, что сообщить мне эту информацию поручили доктору Кэй; также помню, что спрашивала ее, не найдется ли у них комнаты для еще одного ребенка, будучи при этом абсолютно уверенной — это все можно легко разрешить.

— Я так не думаю, Лекс.

— А вы у них спрашивали?

— Я и так знаю, — ответила она. И неожиданно добавила: — Прости.

Таким образом без семей остались только Итан и я.

После многих недель сомнений и колебаний Пэгги, сестра Матери, согласилась присматривать за Итаном до тех пор, пока тот не окончит школу. Мол, у нее есть два взрослых сына, и она справится еще с одним. Предполагалось, что он покинет ее дом через три года, когда сдаст все экзамены, которые он сдал быстрее; хотя Итан не был бы Итаном, если бы не уложился в два года обучения. Пэгги приходила к нам как-то раз, непосредственно перед тем, как все стало совсем плохо; дверь тогда открыла ей я и поэтому думала — сейчас тетя непременно вспомнит обо мне. Однако, когда ее спросили, она стала отрицать, будто когда-либо приходила на Мур Вудс-роуд. Кроме того, Пэгги заявила, что — да простит ее Господь — она совершенно не знает, как обращаться с девочками-подростками.

Сотрудников лондонского филиала интересовали два вопроса: первый — как дела у Девлин? И второй — после того, как они получили от меня ответ на первый, — почему я вернулась?

Позвольте — теперь я расскажу немного о Девлин.

У Девлин всегда был наготове какой-нибудь потрясающий проект — абсолютно новый, — который переворачивал всю нашу жизнь с ног на голову. Недели без сна; клиенты, подобные Люциферу (сколь сложные, по ее словам, столь же и обаятельные); разнообразные претензии со стороны престарелых джентльменов, разодетых в деловые костюмы, которые она сводила на нет, — Девлин была способна выдержать все что угодно. Она запросто могла повернуться ко мне прямо во время каких-нибудь переговоров и бесстрастно поинтересоваться, как я вообще. Причем ответа Девлин ждала только одного — «Все хорошо». У меня — меняющей за пару суток уже третий часовой пояс, оставшейся без интернета из-за тайфуна, уставшей до тошноты — должно быть все хорошо.

Девлин знала людей, которые могли поставлять (а могли и не поставлять) химикаты венесуэльским наркобаронам; она водила знакомство с султанами некоторых небольших государств Ближнего Востока; и она никогда не сомневалась, что сказать. Ее глаза и залегшие под ними тени были цвета оружейной стали. В сорок два года ее сердце, утомившееся от посещения двух стран в неделю и пяти часов сна в сутки, взбунтовалось на высоте десяти тысяч семисот метров над Тихим океаном, в двух часах полета от аэропорта Чанги. «Я заподозрила неладное, — сказала она, — когда мне вдруг не захотелось выпить шампанского перед вылетом». Из экономкласса примчался врач, и сердце Девлин успокоилось. Она пришла в себя в Сингапуре и заказала напитки для всех, кто был на борту, — в качестве извинения за причиненные неудобства.

Впоследствии ей сделали операцию на сердце — инвазивная хирургия, — и с тех пор, я заметила: если она сердилась или расстраивалась во время переговоров, то неосознанно поглаживала область сердца, как будто успокаивала ребенка, — такой вот у нее появился жест.

Я часто пыталась представить, как выглядит ее шрам под рубашкой — сморщенная кожа соприкасается с белоснежной, выглаженной хлопковой тканью.

Девлин предлагала выдумать какое-нибудь дело, которое требовало бы моего присутствия в Лондоне, но тут как раз подвернулось реальное. Один из ее друзей входил в совет директоров, который собирался купить стартап — компанию, владевшую эксклюзивной кембриджской разработкой в области геномики[8].

— Как я это понимаю, — сказала Девлин. — Ты посылаешь им образец ДНК, и они предсказывают твое будущее.

Шквал информации обрушился на меня во вторник вечером. В Лондоне была полночь, я разговаривала с Девлин и открывала файлы.

— Как гадалка, что ли?

— Ну… надеюсь, что все-таки как высоконаучная гадалка. Они назвали это «ХромоКлик».

Всю неделю я засыпала по ночам, укутываясь в изнеможение, и каждое утро выпутывалась из него, заслышав звонок будильника в номере. Я приступала к работе в офисе с началом лондонского дня и продолжала ночью — с Девлин, звонившей мне из Нью-Йорка. Когда в тихий предрассветный час я выходила из офиса, в Сити было тепло и темно, я открывала окна в такси, чтобы ветерок не давал мне уснуть.

Я не отвечала на звонки Мамы и Папы. Двести сообщений от Оливии и Кристофера в чате я также оставила без внимания. Днем мне звонила доктор Кэй, несколько раз — не подряд, а с промежутками, специально, чтобы меня заинтриговать, — но и ей я не ответила. Эви была единственной, с кем я общалась. Наш план для дома на Мур Вудс-роуд постепенно вырисовывался: общественный центр, где для детей и молодежи будут организовываться такие занятия, которые никогда не одобрили бы наши Отец и Мать. Детская библиотека, групповое чтение для ребят постарше, беседы о контрацепции.

— Дискотека на роликах, — предлагала Эви.

— Буфет «Ешь-сколько-пожелаешь», — не отставала я.

— Первое в стране место для венчания геев.

В среду мне позвонил Билл. Он хотел знать, что же я решила — буду ли исполнителем последней воли? На другой линии у меня висел клиент, за дверью ждал подчиненный. Билл — это просто аномалия какая-то. Неужели тюрьма существовала в том же мире, что и мой офис?

— Дайте мне подумать до выходных, — ответила я.

Вечер пятницы, и по-прежнему тридцать градусов жары. Я ждала поезд из Паддингтона на восемнадцать тридцать один и попутно отправляла Девлин по электронной почте свои соображения насчет разных мелких правонарушений, обнаружившихся за компанией, занимающейся геномикой. Директор компании как-то раз забыл в поезде флешку с незашифрованными личными данными сотрудников — сексуальная ориентация, состояние здоровья, этническая принадлежность. «Короче, — подытожила я, — есть проблемные моменты».

Оливия наделала скриншоты свадебных фотографий и прислала их мне и Кристоферу, снабдив лишенными смысла комментариями: «Гигантские канапе», «Недоплатья. Гендерное меню — что за черт?»

Я перечитала свое послание Девлин и прибавила: «Как бы то ни было, я как раз сажусь на поезд. Постараюсь смотреть в оба».

Я уточнила у Итана адрес и сказала, чтобы они с Аной не встречали меня на станции. Их дом находился в Саммертауне, и мне как раз хотелось там прогуляться — Джей Пи когда-то учился здесь, и мы время от времени приезжали сюда на выходные.

Я катила чемоданчик через парк Джерико по Вудсток-стрит: помню, нам двадцать пять, мы выскакиваем из музея Эшмола[9], кривляясь, изображая посмертные маски. Двадцать семь — и мы шагаем напрямик к Порт-Мидоу[10] с плавками, купальником и бутылкой шампанского. Интересно, а она — его новая миниатюрная девушка — тоже раздевалась, когда он ее об этом просил, отпивала шампанского, прежде чем осторожно коснуться губами его, едва скрытого порослью? Но мне не в чем ее упрекнуть — она появилась гораздо позже.

Забывшись летним сном, за воротами чахли здания факультетов.

Ана увидела меня из окна комнаты на втором этаже и помахала. Вихрем мелькнула в запотевшем стекле парадной двери и в следующую секунду уже открывала мне.

Если бы Итан заказывал себе жену, как в каком-нибудь ресторане, — это была бы именно Ана Айслип. Ее отец преподавал в университете историю искусств; мать принадлежала к греческой династии судоходцев — от вопросов бизнеса она держалась в стороне, но при этом получала ежемесячные дивиденды. Отца Аны Итан узнал благодаря проекту муниципального совета «Искусство атакует», призванному помочь реабилитации жертв жестоких преступлений; спустя десять дней после их первой встречи он напросился к Айслипам на обед, в их дом, построенный исключительно из дерева и стекла, стоявший на берегу реки, — тогда и познакомился с Аной.

— «Искусство атакует»? — переспросила я, когда они вместе рассказывали мне эту историю. У каждого была своя роль, и они оба их отлично знали. — Он реально так называется?

— Да, — ответила Ана. Итан улыбался, глядя в сторону.

В тот день, когда он должен был прийти к ним на обед, Ана с утра ушла поплавать в Исиде[11]. Когда появился Итан, она сидела на берегу в купальнике и ждала, пока обсохнет. Ужасно неудобно вышло — ведь он пришел в гости раньше назначенного времени.

— Счастливый случай, — добавил Итан и поднял свой бокал.

Ана была художницей. От нее слегка пахло краской, на руках и ногах виднелись не до конца смытые мазки красок разных цветов. Ее полотна висели на стенах или стояли на полу в каждой комнате. Она писала воду и падающий на нее свет: серо-зеленую, почти гладкую поверхность Исиды; океан в последних, перед самым штормом, солнечных лучах; дрожь чьей-то руки, ставящей на стол чашку чая. В моем лофте, в Нью-Йорке, тоже висела картина Аны Айслип — море, искрящееся в полуденном солнце. «Это Греция, — пояснила она в приложенной открытке, — мой второй дом. Итан сказал, тебе понравится».

Сейчас она распахнула дверь передо мной и сразу же обняла.

— Ваша мама, — сказала она. — Господи, мне так жаль…

— Не стоит, правда.

— Вам всем, должно быть, очень непросто сейчас. — И Ана тут же просияла, покончив с соболезнованиями. — Итан в саду, идем-идем. Он уже откупорил вино, хоть я и просила его подождать. Лекс, ты выглядишь так, как будто неделю не спала.

Через отделанный деревом холл, мимо мастерско́й Аны, мимо гостиной мы прошли прямо в кухню, из которой в сад вела двухстворчатая дверь. Сквозь нее и окна на крыше вплывал внутрь летний вечер. Родители Аны оплатили перепланировку — сделали им такой подарок по случаю помолвки.

Гораций, пес Итана, примчался поздороваться со мной. Сам же Итан сидел снаружи, спиной к дому.

— Привет, Лекс, — поздоровался он.

Солнце уже клонилось к горизонту, и все, что я смогла различить, — копну белых волос. Его можно было принять за любого из нас.

Последний раз мы с Итаном виделись в Лондоне, полгода назад, когда он пригласил меня на заседание круглого стола в Королевской академии. «Образование и вдохновение: как учить юных художников», — звучала тема дискуссии, и Итан был председателем этого мероприятия. После наших с Девлин посиделок я опоздала, и соваться в аудиторию, пожалуй, уже не имело смысла — я решила подождать его в баре. На каждом столике лежала пачка листовок с рекламой заседания: на одной стороне рисунок — двое детей, входящих в океан, на другой — сведения о докладчиках.

Итан Чарльз Грейси — директор Школы Уэсли в Оксфорде. Школа с яркой историей, она отличается выдающимися достижениями и имеет ряд признанных инноваций в области искусства в разных возрастных группах. На момент своего назначения Итан стал самым молодым старшим преподавателем Великобритании. Он является членом совета нескольких благотворительных организаций графства Оксфордшир; члены правительства обращаются к нему за консультациями по вопросам, касающимся образовательных реформ; кроме того, он читает лекции и ведет международные семинары о своем личном опыте преодоления психологической травмы.

Я заказала себе еще выпить. Двери распахнулись, и из аудитории вывалилась гомонящая толпа. Итан вышел одним из последних, беседуя с двумя джентльменами в костюмах и с леди, у которой на шее висел бейджик. Он поймал мой взгляд, и на его лице, как и положено, появилась улыбка; остальные в мою сторону даже не взглянули.

Перекинув плотный пиджак через руку, он говорил о чем-то забавном и явно подходил к кульминации — перевернул ладони вверх, словно готовясь поймать смех слушателей. Когда Итан что-нибудь рассказывал, он делал это в точности как наш Отец — так же убедительно, пропуская историю через всего себя: через каждую жилу, каждый мускул, — но его глаза и губы при этом оставались безучастными, как будто на уровне шеи контакт с телом прерывался.

Вокруг, там, куда не падал его взгляд, его ожидали люди, желавшие поговорить. Я уселась поудобнее. Придется подождать и мне.

Спустя полчаса и три выпитых бокала наконец-то подошла и моя очередь.

— Привет! — Итан расцеловал меня в обе щеки. — Ну как тебе?

— Очень интересно! — воскликнула я.

— А моя идея с домиками на деревьях?

— Она-то мне и понравилась больше всего!

— Ну-ну — ты даже не зашла!

Я посмотрела на него и рассмеялась. Он — тоже.

— Просто задержалась на работе. Не сомневаюсь — ты был великолепен! Ну, как у тебя дела? Как Ана?

— Ана не смогла прийти. К сожалению. Я рассчитывал, что она составит тебе компанию. Ана не очень хорошо себя чувствует. Думаю, что у нее тот недуг — ну, печаль, как у художников в девятнадцатом веке, ею еще страдал высший свет. Как там она называлась?

— Истерия?

— Нет, полегче.

— Хандра?

— Да, точно. В общем, ничего страшного — пройдет.

Ему приходилось делать усилие, чтобы не отрывать от меня взгляда: люди вокруг говорили о чем-то гораздо более значительном.

— Хочешь, я тебя с кем-нибудь познакомлю? Мне просто нужно тут покрутиться.

— У меня тоже есть еще дела, — соврала я. — Так что крутись на здоровье. Похоже, для тебя это важно.

— Будут события и поважнее, уверяю тебя. Договорим на улице, ладно?

На Пикадилли было по-прежнему людно. Бело-синие огни над дорогой, покупатели, увешанные бумажными пакетами. Морозно — в самый раз для снега. Парочки — он в смокинге, она в вечернем платье — ныряли в вестибюли гостиниц. В магазинах, в каждой витрине — милая сказка. Декабрьский Лондон. Я намеревалась купить что-нибудь дорогое и вернуться назад, в свой отель, через Мейфэр[12]. Мне нравилось разглядывать форму швейцаров и освещенные окна квартир над улицей. Итан помог мне надеть куртку. Моя рука все еще сжимала рекламный листок.

— А это… — начал уже было он.

— Картинку ты выбирал?

— Да. Не узнаешь? «Дети на берегу моря»?

— Нет.

— Хоаки́н Сорóлья-и-Басти́да[13]?

— Я все равно не знаю.

— Напомнила мне о тебе, — пояснил он. — О тебе и о Эви, наверное.

— И впечатляющая биография, кстати. Горжусь тобой. Даже если все это ты сам написал.

Он уже хотел вернуться в академию и приготовил свою фирменную — «я снова с вами» — улыбочку.

— Просто безобидная выдумка, — проговорил он. — Так ведь?

* * *

История рождения Итана стала частью семейного фольклора задолго до моего появления на свет. Из моей же вместо достойного продолжения вышло сплошное разочарование. Она окончилась банально: на больничной койке на свет появилась девочка. Так что Отец редко рассказывал о моем рождении.

Мать была на восьмом месяце и работала секретаршей в той же конторе, где Отец чинил электроприборы, в часе езды от Манчестера. На этом сроке Мать уже с трудом дотягивалась до пишущей машинки, а над ее походкой хохотали все остальные секретарши; Отец по три раза в день поднимался к ней из полуподвала, где располагался отдел технического обслуживания, — носил еду в контейнерах и делал массаж. В тот день она не чувствовала ничего такого, что предсказывало бы скорое рождение ребенка, за исключением странного дискомфорта и лишь предчувствия боли. Но вдруг — во́ды — в трусиках и на дешевом офисном кресле.

В четвертый за этот день раз Отец поднялся по лестнице. Один из директоров компании, мистер Бедфорд — о да, однозначно «злодей»[14] в этой истории, — был уже рядом с Матерью и держал в руке трубку телефона, стоявшего на ее столе. Мать тоже держалась за трубку и просила, чтобы — пожалуйста — мистер Бедфорд ее положил, ведь они с мужем заранее решили: ребенок родится дома, и они сейчас же поедут туда. Мистер Бедфорд, как выяснилось, уже дважды пытался вызвать такси до больницы, но Мать каждый раз нажимала на рычаг прежде, чем он успевал договорить.

Мистер Бедфорд не сдавался. Раз ребенок торопится выйти на свет, матери следует ехать в больницу. Если они не дадут вызвать такси из приемной — где Отец уже выдернул из розетки шнур телефона, поднял его высоко и держал так, чтобы мистер Бедфорд не смог до него дотянуться, — значит, он позвонит из своего кабинета. Волоча за собой телефонный аппарат и разливая амниотическую жидкость, родители рванули прочь. Они проковыляли через медленно разъехавшиеся двери, через парк — к «Форду Эскорт», на котором ездили на работу. В машине Мать упала на заднее сиденье. Отец вставил ключи в замок зажигания. Выехав на трассу «А», они услышали вой сирены — мимо них, мигая аварийными огнями, промчалась скорая.

«Мистеру Бедфорду, — говорил Отец, — должно быть, пришлось долго объясняться».

Оказавшись дома двадцать минут спустя, они расстелили мягкие, чистые простыни, которые Отец купил на свою рождественскую премию. Спустили на пол подушки с дивана, задернули шторы. Мать легла на эту импровизированную постель. Ее лицо блестело в полумраке от слюны и слез.

Итан появился на свет через сорок часов. В самом конце, как рассказывал Отец, Мать то и дело проваливалась в сон, и ему приходилось будить ее, легонько постукивая по голове. (Интересно, не мечтала ли она тогда о бело-синих лампах и больничной палате?)

Они взвесили ребенка на весах в ванной. Три килограмма сто восемьдесят граммов, здоровенький. Сын. Он пробил себе путь в этот мир, боролся, чтобы прийти пораньше. Они лежали на полу, прижавшись друг к другу, обнаженные и окровавленные, будто последние уцелевшие в какой-то кровавой резне люди на Земле. Или же — первые.

Месть мистера Бедфорда, последовавшая через несколько недель, стала той частью истории рождения Итана, которую Отец предпочитал в своем рассказе опускать. Супруги Грейси посягнули на собственность компании, не подчинились прямым указаниям руководства. К тому же сотрудники отдела технического обслуживания недолюбливали Отца. Жаловались, что он всех высмеивает и постоянно торчит у рабочего места своей жены, делая ей массаж. Мистер Бедфорд поздравил родителей с рождением сына и попросил их не возвращаться на работу. «Расчет, — написал он, — вы получите по почте».

С тех пор Мать больше никогда не работала. Следующие семнадцать лет она была вся в детях и принимала эту роль как мученическую. Она исполняла миссию, дарованную ей Господом, и была намерена исполнять ее как подобает. Более всего она ценила нас, когда мы находились у нее внутри, в тесноте ее тела, и сидели спокойно. С тех пор как я себя помню, Мать постоянно была беременна. На улицу она выходила в платьях, сквозь тонкую ткань которых, как опухоль на ранней стадии, выпирал пупок; дома она вечно сидела на диване и кормила нас — неизменно в трусах и заляпанной футболке. Мы вопили наперебой, иногда сразу двое из нас, и дрались друг с другом за более полную грудь. В моем нынешнем возрасте у нее уже были Итан, я, Далила и на подходе Эви. От Матери противно пахло — чем-то нутряным. Она протекала. Содержимое ее организма так и стремилось наружу.

Когда Мать была маленькой, она мечтала стать журналисткой. Жила в деревне, со всех сторон окруженной холмами, с родителями и сестрой. В череде примыкающих друг к другу домов их был самым крайним; слегка накрененный, как бы падающий, он походил на Пизанскую башню.

Она брала интервью у жителей деревни, и ее отец купил ей блокнот у продавца газет. На первой странице красивым почерком Мать старательно вывела: «Заметки Деборы». По выходным, а иногда и после школы она ходила в гости к соседям и беседовала с ними о том о сем. Оказалось, они и рады были поверить ей скромные мечты: кто-то хотел выиграть в лотерею, к примеру, кто-то — переехать жить к океану, съездить во Францию или Северную Америку. А еще им нравилось сплетничать о том, что за семья поселилась неподалеку: может быть, супруги, а может — и очень даже вероятно — отец и дочь.

Я видела фотоснимки Матери, сделанные в то время, — ее тогдашний успех был вполне понятен: белоснежные волосы, взрослый, понимающий взгляд. Такой девочке кто угодно открыл бы свои секреты.

Она не ожидала, что в ее жизни случится, как она назвала это позже, Парад.

Однажды, когда ей исполнилось десять и она собиралась поступать в гимназию в соседнем городке, в деревне отмечали праздник урожая, и к парадному шествию все украшали свои повозки. Хозяйки мастерили пугала и разбрасывали их повсюду. Ребятишки, наряженные фруктами и овощами, топали по улицам одной живой грядкой. В тот год посредством некой сомнительной демократической процедуры Мать избрали Принцессой урожая. В золотом платье (что, по сравнению с прошлогодним костюмом картошки, она сочла грандиозным достижением) она шествовала впереди всех, и, когда процессия проходила мимо ее дома, рядовые с повозки Общества ветеранов дали торжественный ружейный залп.

Мать не увидела, что произошло. Веревка, соединявшая повозку Сельской христианской церкви с их «Морис Мариной»[15], лопнула в самой высокой точке подъема на Хилли Филдс-роуд. Мать услышала крики, раздавшиеся, когда повозка наехала на ее отца, но решила, что это просто шумит взбудораженная толпа, и принялась размахивать руками с еще большим воодушевлением. Ведущий, желая ее остановить, преградил ей путь, но Мать лишь вежливо улыбнулась и просто обошла его.

Несколько дней в деревне работала столичная пресса. В результате несчастного случая отец нашей Матери лишился ноги, а одного ребенка, в костюмчике тыквы, придавило насмерть. Мать была взбудоражена. Ей очень нравились шустрые, сообразительные репортеры с такими же, как у нее, блокнотами. Она определенно стала королевой этой трагедии: и жертвой, и невольной участницей одновременно.

Сидя рядом со своей матерью на диване в гостиной, зажав в кулаке носовой платок, она выдавала корреспондентам версию событий глазами очевидца. В конце каждого интервью наша Мать добавляла: в свете случившегося на нее снизошло озарение — она тоже хотела бы стать журналистом и давать людям возможность поведать миру то, о чем они хотели бы рассказать. На последней страничке своего блокнота она записывала все имена, фамилии и номера телефонов репортеров, в скобках указывая заголовки их статей; проставила звездочки каждой публикации, и критериями ее оценок служили профессионализм автора и количество времени, которое он уделил лично ей. Когда придет ее час, она будет знать, к кому обратиться.

Кроме журналистов к ним наведались однажды и представительницы Сельской христианской церкви.

Однажды вечером в дом тихонько постучались — Мать даже не сразу поняла, что это был за звук. Стук повторился. Под дождем, не приближаясь на всякий случай к двери, стояли три женщины — на головах платки, лиц в тени не разглядеть. Самая взрослая на вид держала в руках корзинку с теплым хлебом, накрытую кухонным полотенцем; когда она протянула ее Матери, та испугалась. Почему-то у нее мелькнула мысль, что в корзине лежит ребенок.

— Мы каждый день молимся за тебя, — сказала одна из женщин.

Другая добавила:

— И за твоего отца.

— Да, за него тоже. Можем ли мы увидеть его?

— Он еще в больнице, — ответила Мать. — Дома мама и сестренка.

— Если вдруг тебе станет одиноко, — проговорила самая старшая представительница церкви, — обязательно приходи к нам.

— Детей полагается ждать с распростертыми объятиями, — заключила третья.

Ее отца выписали из больницы через месяц. Столичная пресса разъехалась, погибшего ребенка похоронили — траурная процессия прошла тем же путем, что и на празднике урожая. Отец сидел перед телевизором — тихо и неподвижно. Левая штанина его брюк болталась спереди, как призрак ноги. Мыть окна он больше не мог. Тогда-то наша Мать в первый раз пожелала, чтобы всего этого не случилось.

«Вот так и начался Парад», — рассказывала она.

Парад ее злоключений.

«Ну вот», — вздыхала она всякий раз, когда что-то случалось — уволили ли Отца, учитель ли позвонил узнать, почему кого-то из нас не было в школе, ударил ли впервые Отец Итана. «Это Парад, — говорила она. — Ничего не поделаешь!»

Перестав быть всем известной Принцессой урожая, Мать ухаживала за своим отцом, так как ее мама работала в деревенском магазине сверхурочно. Дочь следила, чтобы отец съедал завтрак, ведь мама заподозрила, что он пытается уморить себя голодом; проверяла обрубок ноги — не попала ли в рану инфекция. Отец сидел в кресле, дочь стояла на коленях на полу. Наша Мать гордилась своими обязанностями. Она касалась гладкой, запечатанной кожи, багрового рубца, оставшегося там, где накладывали шов, и думала, что, может быть, она станет доктором.

Во время осмотров оба — и отец, и дочь — хранили молчание. Отец больше не расспрашивал о новых интервью, а ей нечего было ему показать. Кроме отца наша Мать присматривала еще и за сестрой. Пэгги исполнилось восемь, и она доставляла много хлопот.

«У нее нет таких способностей, как у тебя, Деб, — говорила ей мама, — ей нужно помогать».

Покончив со своими уроками, Мать садилась за уроки Пэгги, с грустью — задания были по-детски просты. На некоторые вопросы она специально отвечала неправильно, чтобы учителя ничего не заподозрили, но иногда здания оказывались совсем уж элементарными, и она надеялась, что Пэгги однажды вызовут к доске и попросят ответить.

Вступительные экзамены в гимназию Мать провалила. Семья никак на это не отреагировала, как будто она и не подавала никогда никаких надежд. Парад продолжался. Мать пошла в местную общеобразовательную школу, наводненную болванами-фермерами и их будущими женами, и все они воняли навозом. У нее была одна-единственная подруга — Карен, болезненно худая, бесконечно скучная; ее семья переехала в деревню недавно. Когда Карен прикуривала сигарету, в глаза бросались ее кровоточащие, поломанные ногти. Учителя говорили, что Мать рассеянна и учится через пень-колоду. А разве могло быть иначе, ведь ясно как день: ее место не здесь. У нее появился псориаз — зудящие пятна на локтях и под глазами, — и она стала очень чувствительной. Мама так и объясняла жителям деревни, когда ее спрашивали в магазине, что же случилось с Деборой: она очень чувствительная девочка. В довершение всех бед Пэгги как-то умудрилась сдать экзамены в ту самую гимназию и теперь разговаривала со всеми отрывисто и жеманно, и голос ее пронзал все стены их наклоненного дома. И это Пэгги, для которой она пожертвовала всем.

Иногда по вечерам можно было увидеть, как Мать, не сменив школьную форму, направляется через всю деревню в Сельскую христианскую церковь — на мессу. Она шла быстрым шагом, согнув руки в локтях, колготки на щиколотках собирались складками, — и всегда одна. Приходила прямо перед началом службы и уходила до того, как прихожане поднимались со своих мест. В деревне ее называли образцом всепрощения. На самом же деле ей просто нравилось уходить по вечерам из дома, а еще — видеть, как облегченно улыбаются прихожане, радуясь тому, что она их простила.

В шестнадцать лет, обладая довольно поверхностными знаниями, Мать распрощалась со школой, записалась на курсы секретарей в городе и, как только представилась возможность, уехала из деревни — перебралась за болота, в пригород, избавившись таким образом от Пэгги с ее новой манерой речи и от необходимости ухаживать за отцом, который все больше уходил в себя. Со временем он иссох, вжался в обивку своего кресла. Когда она подошла, чтобы поцеловать его прощание, он вздрогнул, словно от удара.

Когда мы с Итаном были маленькими и еще не конкурировали друг с другом, родители позволяли нам выбрать историю на ночь. (Отец считал, что книги не идут ни в какое сравнение с его рассказами; «Кому нужна была бумага во времена Гомера!» — говорил он, не удосужившись заглянуть в историю развития бумажной промышленности.) Итан больше всего любил слушать драматическое повествование о своем появлении на свет, которое всегда заканчивалась тем, что Мать сдвигала ковер в гостиной и показывала коричневое «родимое» пятно, оставшееся на напольном покрытии в том месте, где родился сын. Моей же любимой оставалась история о том, как познакомились наши родители.

Как-то в субботний вечер Карен уговорила Мать поехать с ней в город. «Ну ты вообще стала скучная, — сказала она, — даже скучнее, чем раньше». (На тот момент Мать думала, что Карен не замужем, по-прежнему живет с родителями и у нее не все в порядке с головой; «Кто тут еще скучный», — говорила Мать.) Они нарядились в квартирке Матери; тогда она носила черное, распускала белоснежные волосы до самой талии и по любому поводу включала какую-нибудь грустную песню Элвиса. Прихватив бутылку рислинга, чтобы распить ее по дороге, они с Карен сели в автобус.

Вечер обернулся кошмаром. Они приехали в бар, расположенный довольно далеко от центра, — шаткие стулья, игровые автоматы, липкий пол, — где один из бывших любовников Карен работал барменом. Оба притворились, будто не ожидали увидеть друг друга, но Мать прекрасно поняла: они обо всем договорились заранее. Она была третьей лишней, и Карен позвала ее, чтобы не скучать, пока ее дружок работает. Они выпили водки с апельсиновым соком за счет заведения, и бармен подмигнул Матери, когда Карен отлучилась в туалет. В одиннадцать поставили пластинку — что-то тяжелое, Мать не слышала такой музыки раньше, — и Карен с барменом пошли танцевать. К ним присоединилась беззубая женщина, вся в блестках, а один из завсегдатаев, едва державшийся на ногах, виляя бедрами, направился прямо к Матери. Попереминавшись с ноги на ногу, она схватила со стула свою куртку и ушла прочь.

Она не знала, где находится, и побрела к автобусной остановке, в глазах стояли слезы. Обычно в это время она уже забывалась сном под своим теплым одеялом. В этой части города дома́ располагались далеко друг от друга, и в пустырях между ними повисла такая темнота, что Мать не видела собственных туфель. Она шла через мертвые зоны, то и дело оступаясь, попадая то в лужу, то в рытвину. Она была абсолютно уверена, что совершенно заблудилась.

Примерно через полчаса Мать набрела на церковь, стоявшую в стороне от улиц, в самом конце дорожки из гравия, вьющейся среди могил. Стены из кирпича теплого терракотового оттенка едва виднелись в темноте. Уже миновала полночь, но в цветных окошках мерцал огонек — то горели свечи. Значит, внутри кто-то был.

Недолго думая, Мать распахнула двери. Она решила, что здесь можно переждать до утра и уйти задолго до начала первой воскресной службы. Она разулась на пороге, одернула подол. На каменном полу оставались влажные следы ее ног. В глубине придела горели пять свечей. Она прошла к ним на цыпочках, внимательно оглядывая каждую скамью. Дойдя до кафедры, обернулась и, изображая, будто приветствует прихожан, произнесла:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте! — откликнулся наш Отец.

У Матери затрепетало сердце. Он стоял на хо́рах, прямо над ней, опершись ладонями о перила.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — повторил Отец. — Я не ожидал, что кто-то зайдет.

— Я так глупо себя чувствую, — поделилась Мать. — Но я заблудилась.

— Это вовсе не глупо, — ответил Отец.

— А вы что здесь делаете?

— Помогаю. Проверяю новое освещение. Не хотите присоединиться? — И он поманил ее рукой.

Мать все еще дрожала.

— Да не бойтесь вы, — рассмеялся он, увидев, что она не двигается с места.

— Я и не боюсь. Как к вам подняться?

— Идите назад, ко входу. Сейчас я вам подсвечу.

Он исчез, и придел озарился ярким светом. Ей стало спокойно — как глупо все-таки бояться темноты. Путаясь в платье и придерживаясь за стены, обходя провода, транспаранты и штабеля стульев, Мать поднялась по лестнице так быстро, как только могла. Наверху она поискала его глазами, опасаясь, что это все розыгрыш и Отец, должно быть, где-то спрятался. Но он ждал ее, повернувшись к ней спиной.

— Кажется, вечерок у вас был тот еще.

В руках он держал коробку с предохранителями. На его предплечьях проступали мышцы, извивались вены. Он был как новый, неизведанный мир.

— Да. Не нужно было соглашаться. Просто моя подруга… очень давняя подруга. В общем, это была ее затея.

Он так и не соизволил к ней повернуться.

— Ну и где же она?

— С каким-то парнем, я думаю.

— Не похоже на настоящую подругу.

— Не похоже.

Он поднял прожектор, свисающий с хоров, и направил свет ей в лицо.

— Вот это волосы! — воскликнул Отец. — Весь свет вселенной собрался в них!

(«Весь свет вселенной собрался в них!» — превосходная фраза, не так ли? Хоть я и отрицаю это, но одно время — в детстве — она сильно впечатляла меня.)

— Ну а вы, — спросила Мать, — всегда проводите субботние вечера вот так?

— Нет. Иногда. Мне, знаете ли, нравится всякая техника. И вообще, мне нравится помогать.

Мать прислонилась к перилам рядом с ним. Ее волосы коснулись его руки.

— Но никогда прежде у меня не было компании, — сказал Отец и улыбнулся. — Так гораздо интереснее.

— О, я вовсе не интересная, — ответила Мать. — Можно даже сказать — скучная.

— Не может быть! Лучшее, что случалось в вашей жизни?

— Не поняла.

— Расскажите о самом лучшем, что случилось с вами в жизни. Когда рассказываешь о таком, невозможно быть скучным. Ну, давайте же!

Мать вспомнила о платье Принцессы, вспомнила лица жителей деревни на празднике урожая. В ее памяти их стало намного больше, и теперь она вела Парад на виду уже у сотен тысяч поклонников.

— Ладно, — согласилась она и уже знала, как именно будет об этом рассказывать.

Когда история была окончена, Отец сказал:

— Вот видите. Совсем не скучно. Хоть это и не самое лучшее, что случилось в вашей жизни.

— Серьезно?

— Ну разумеется, нет, — ответил Отец.

Он сосредоточил внимание на распределительном щитке и перекладывал его из одной огромной ладони в другую. Улыбался, сдерживал смех.

— Самое лучшее, — произнес он, — случилось с вами сегодня ночью.

— Это же скучно, — говорил Итан каждый раз, когда ему это рассказывали. — И почему тебе так нравится эта история?!

— Ты думаешь, все так и было? — спросила у меня Эви, услышав об этом впервые. — Или они повстречались на воскресной службе?

Я удивилась ее неверию — сама я почему-то никогда не сомневалась в правдивости этой истории. На самом деле мне просто хотелось, чтобы все происходило именно так. Мои родители в сумрачном, искрящемся свете — возлюбленные, парящие на хорах. Такими они нравились мне больше всего.

* * *

У Итана были свои планы относительно дома на Мур Вудс-роуд. И в пятницу, пока мы ужинали, и в субботу утром, во время арт-тура, организованного Аной, он держал их при себе. Но к полудню его терпение иссякло. Ана приготовила греческий салат и отыскала пляжный зонтик; мы сидели в саду, ели и разговаривали о работе Итана.

— А не прогуляться ли нам с тобой после обеда? — предложил он мне многозначительно.

Я тут же представила себе, как в Школе Уэсли он, должно быть, решительным шагом входит в учительскую и так же многозначительно приглашает пройтись кого-нибудь из коллег, а те наверняка думают: «О! Прогулка с мистером Грейси…»

— Почему бы и нет, — ответила я.

Пройдя мимо площадок для крикета и цветочных клумб, мы вышли прямо к университетским паркам — там обнаружилась тенистая тропа, ведущая к колледжу Червелл. На открытых местах трава выцвела, стала пустынно-желтой, но под деревьями и вдоль реки она по-прежнему зеленела. Солнечные лучи как будто украли у Итана его достоинства. Его кожа сразу же побледнела, а едкие морщинки на лбу и между бровями не разглаживались теперь, даже когда он улыбался.

— А у тебя волосы стали еще темнее, — заметил Итан, — не понимаю, зачем ты красишься.

— Неужели? — ответила я. — Правда не понимаешь?

— Тебе больше идет быть блондинкой.

Я знала Итана достаточно хорошо, чтобы распознать в его словах боевой клич. Он сделал несколько зарубок в стене вражеской крепости, прежде чем перейти в наступление.

— Я просто не хочу видеть Мать, когда смотрю в зеркало, — сказала я. — Да и выгоды мне от этого никакой.

— В отличие от меня, ты хочешь сказать?

— Тому, кто сделал темой своих лекций личную травму, уже ничего не страшно.

— Исцеление личной травмы. И я ни в коем случае не осуждаю тебя, Лекс, правда, но… И тебе пора бы как-то выбираться. Ты знаешь, у стольких людей это нашло отклик. И если ты присоединишься, все только выиграют от этого, точно тебе говорю. Я собираюсь в Нью-Йорк осенью. И мог бы тебя поддержать.

У меня горело лицо. Я остановилась и сглотнула, но Итан не заметил этого. Он теперь шагал впереди.

— Это превосходная платформа для того, чтобы говорить об образовании, — продолжал Итан.

— И о себе.

— Об образовании в контексте себя, в контексте собственного опыта. Ты же помнишь, как мы радовались, когда вернулись в школу? Я хочу, чтобы все дети радовались так же. Научились быть выше обстоятельств. Лекс, видела бы ты ребят, которых я учил, когда мне было за двадцать. Каждый — пуст внутри. В общем, я — за энтузиазм, такой, какой был у нас в свое время. И я не понимаю, в чем тут проблема.

— Да брось, Итан! Всем известно, что ты начинаешь со слайда с фотографиями типа «их разыскивает полиция».

— Нужно же как-то привлечь внимание.

Мы дошли до реки. За деревьями было видно, как лодки скользят по воде.

Я села на траву.

— В общем, учитывая все это, я хотел бы поговорить о доме. Номер одиннадцать по Мур Вудс-роуд.

Я закрыла глаза.

— Неужели?

— Мне кажется, это прекрасная возможность для нас. Для всех нас. Уникальная возможность.

— Да уж, уникальней некуда.

— Послушай, я предлагаю почти то же, что и ты. С небольшими корректировками. Общественный центр — да. Но пусть он носит наше имя: Общественный центр Грейси, Холлоуфилд. Если мы сделаем так, о нас напишут статьи в газетах, и получится организовать церемонию открытия. Можно привлечь государственное финансирование. Ты поможешь многим людям. Подумай об этом. И потом, вполне логично какую-то часть этого дома посвятить нашей семье, разве нет? Какой-нибудь мемориал? Или, может, цикл аудиорассказов. Мы могли бы… могли бы даже оставить одну из комнат такой, как она есть, — чтобы люди понимали, через что нам пришлось пройти. Не знаю. Я еще не до конца все обдумал.

— Короче — музей.

— Я не говорил о музее.

— Никто в городе не захочет устраивать там храм, посвященный такому прошлому.

— Почему нет? Если это привлечет внимание и инвестиции?

— Мы совсем не прославили Холлоуфилд тогда, — сказала я. — Нет, Итан. Не нужна там наша фамилия. Просто полезный обществу центр. Что тебя не устраивает?

— Впустую потраченные усилия. Я много чего мог бы из этого извлечь, Лекс. Хотя бы подумай.

— Нет, без вариантов.

— Но тебе потребуется и мое согласие, не забывай. Это палка о двух концах. С кем кроме меня ты успела поговорить? С Далилой? Гэбриелом?

— Нет. Только с Эви.

Итан рассмеялся. Отмахнулся от меня, как от нерадивой ученицы, которая, что ни делай, все равно безнадежна.

— Ну да, — сказал он. — Конечно.

Я сказала Итану, что домой хочу пойти одна; он ушел, а я нашла тихое солнечное местечко и позвонила Биллу. Он не ответил. Я так и думала. Возможно, он где-то в зоопарке или на пикнике, и на нем, скорее всего, виснут его дети. И наверняка он опять потеет.

Разговор с Итаном взбудоражил меня, и я набрала номер Билла снова.

Он ответил с третьего раза.

— Я тут подумала, — начала я, — и я согласна.

— Александра? Это вы?

Из трубки доносилась музыка, а Билл уходил от нее, как будто искал укромный уголок. Я смутилась. Наверное, он шепчет сейчас всей своей родне: «Это девочка Грейси. Та самая. Я на минутку».

— Счастлив это слышать! — воскликнул он. — И ваша мама — она тоже была бы счастлива.

Счастье Матери — истрепанное, как ветхая веревка.

— Сомневаюсь, — ответила я. — Как бы то ни было, у нас с сестрой есть идея…

И я «повела» его по всем комнатам нашего центра; когда мы «пришли» в сад (кругом нарциссы, да еще грядка овощей, выращенных ребятишками из начальной школы), он засмеялся и едва не выронил телефон.

— Это же здорово! Здорово, Лекс. А остальные бенефициары — они согласны?

— Мы работаем над этим, — ответила я и, не дождавшись ответа, добавила: — Мы в процессе.

«В процессе» — это было выражение Девлин из ее «Современного разговорника для общения с клиентами» — синоним «вскоре» и «в самое ближайшее время».

— Кроме того, нужно будет еще узнать о возможности финансирования. Для того, чтобы все перестроить. Это окажется намного сложнее, чем мы ожидали, Билл. Вы вовсе не обязаны нам помогать.

— Знаю, Лекс. Но я очень хотел бы.

Мне оставалось лишь получить согласие остальных бенефициаров. Он же пообещал заняться документами. Заявки на перепланировку, утверждение завещания, акт, подписанный исполнителем завещания. Для меня — новый язык смерти и недвижимости.

— Учитывая то, откуда взяты деньги, нужно хорошенько продумать, как лучше подавать заявку в комитет. Возможно — если вам захочется, — мы могли бы проехаться до Холлоуфилда и подать заявку лично. Блудная дочь возвращается! — воскликнул Билл.

Несмотря на то что он провел с моей матерью уйму времени, Евангелие он явно не читал.

После ужина Итан ушел. У него намечалась встреча в центре города, в отеле, с несколькими членами правления Школы Уэсли; встреча была поздняя, и он сказал, чтобы мы его не ждали.

— Поначалу они ведь терпеть меня не могли, — возмущался он. — Слишком молодой, слишком высоко взобрался. Слишком — как там они говорили, Ана? — слишком «революционный». А теперь хотят, чтобы я ужинал с ними в чертов выходной.

Весь вечер он был мрачнее тучи, критиковал стряпню Аны и так рьяно подливал вино, что оно скатывалось по ножкам бокалов и растекалось по деревянной столешнице.

— Слава богу, ушел, наконец! — сказала Ана. — Извини, Лекс.

Мы молча убирали со стола. Тарелки Ана расписала вручную; по мере того, как с них исчезала еда, проступали кипарисы и оливковые деревья.

— Не убирай бокалы, — попросила она. — Я открою еще бутылку.

Я взяла из раковины тряпку и вытерла со стола красные следы от вина. Мы уселись на улице друг напротив друга, скрестив ноги по-турецки, как дети, которые собрались играть в ладушки.

— Ну, — протянула я, — расскажи мне о свадьбе.

До знаменательного события оставалось три месяца. Они поженятся в Греции, на острове Парос. Там есть аэропорт; ну как аэропорт — просто низенькое здание, будто лачуга, да бетонная взлетная полоса.

В детстве Ана приезжала туда на каникулы и уже тогда безапелляционно заявляла отцу, что ее свадьба состоится здесь, и только здесь. Ей нравилась белая церквушка на вершине горы — на пике мира, как ей чудилось тогда. С наступлением сумерек оттуда был виден каждый огонек на острове, будь то машина или дом. Ана представляла, как какая-нибудь пара возвращается домой с ужина в автомобиле и по дороге выясняет отношения или же как одинокая вдова, лежа в постели, протягивает руку, чтобы выключить светильник перед сном.

— И всегда такие вот печальные картинки, — пояснила Ана. — Я была очень меланхоличным ребенком. — Она оторвала взгляд от неба, словно вспомнив, что рядом нахожусь я, и добавила: — Но без всяких на то причин.

— Я уже забронировала билеты. Жду не дождусь, — сказала я.

— Ты по-прежнему можешь приехать с кем-нибудь, если хочешь.

Я рассмеялась.

— Ну, если я успею закрутить с кем-нибудь роман — времени-то осталось всего ничего.

— Ты в любом случае не будешь одна. Далила тоже приедет.

— Да уж. Интересная выйдет встреча.

Даже в темноте я заметила, как Ана будто вспыхнула от неловкости. Ей очень хотелось бы, чтобы все мы, веселые, наряженные в шифон, сидели на церковных скамьях, на половине жениха. А что в итоге? Эви и Гэбриел не приглашены вовсе, а я и Далила не разговариваем. Мы с Эви долго изучали список приглашенных и вместе с тем открывали, насколько корыстолюбив Итан. Пришли к выводу, что ее место займет или член парламента, или же председатель благотворительного общества.

— Кто-нибудь до такой степени полезный, что никто не захочет сидеть с ним рядом, — заметила Эви, умолкла на мгновенье, а потом пожала плечами: — Ну, мы, в общем-то, и не дружили никогда.

— Лекс…

Ана подняла ладонь и потерла пальцами, словно пытаясь схватить в воздухе нужные слова.

— Иногда, — продолжила она, — мне просто становится интересно…

Она пристально смотрела на кухню в другом конце сада — пустую, утопающую в мягком свете. Наконец-то стало прохладно. Над нашими головами, сталкиваясь друг с другом, раскачивались на ветру дубовые ветки, и казалось, будто они пьянее нас. Ана поставила на землю бокал и вытерла слезинки в уголках глаз.

— Извини, — сказала она.

— Ничего, — ответила я.

— С Итаном непросто. Во всем у него должен быть успех. Школа, презентации, благотворительные дела. Наша свадьба. Ты знаешь, что он плохо спит, так ведь? Я проснусь среди ночи, а он читает или работает. И так было с самого начала. Сейчас я часто слышу, как он бродит по дому. А днем он, бывает, вдруг закрывается, и между нами образуется стена… и я не могу через нее перебраться. Не понимаю его. Мне достаточно, когда мы с ним счастливы вдвоем. Но для него все иначе.

— Успех любой ценой, — кивнула я.

— Да. Именно так. И человека, который по ту сторону стены… Я боюсь, что совсем не знаю его. Порой, когда, например, я задам какой-то глупый вопрос или скажу, что подготовиться к собранию можно и утром, он так на меня посмотрит… мне кажется, это кто-то другой, просто с лицом Итана. И… — Она рассмеялась. — Не могу сказать, что этот человек мне сильно нравится.

— Он когда-нибудь рассказывал тебе о нашем детстве?

— О чем-то рассказывал, — ответила Ана, — а о чем-то нет. И, знаешь, я отношусь к этому с уважением. Я ходила на его выступления. Знаю, сколько он выстрадал. Мне бы только… нашлось бы хоть что-то, что помогло бы мне его понять. Заставлять мне его говорить или нет? Можешь ли ты подсказать?

«Бросай его», — подумала я. Эти слова висели у меня на кончике языка; я чувствовала их вкус; слышала, как они прозвучат, когда слетят с моих губ. Тебе нужно понять, объяснила бы я ей, который из этих двоих на самом деле мой брат: человек, с которым ты давно знакома, или же тот, которого ты открыла для себя совсем недавно.

Но я представила себе, что будет, если я это все-таки скажу: Итан бродит по кучкам щебня, в который превратилось все то, что он выстроил.

— Просто жди его, — произнесла я. — Когда он становится таким, он просто уходит; туда, куда ты, как мне кажется, навряд ли захочешь за ним последовать. Но он всякий раз будет возвращаться — к тебе.

— Ты так думаешь?

— Уверена.

Она подалась вперед, коснувшись коленями травы, и взяла меня за руки.

— Спасибо тебе. — Слеза катилась по ее щеке, но Ана улыбалась. — Моя новая сестра.

* * *

Когда я подросла и уже поняла, куда уходит Итан, я каждый день стояла в прихожей, сжимая в руках подушку, и с нетерпением ждала его и Мать. Он учился в начальной школе на улице Джаспер в восьми минутах ходьбы от нашего дома, вверх по дороге, но мне каждый раз казалось, что перед тем, как вернуться домой — торжествующим и готовым, хоть иногда и неохотно, поделиться новыми знаниями, — он обошел весь мир. В третьем классе, когда Итану исполнилось семь, их учителем был мистер Грегс. На своих занятиях он обсуждал с учениками факт дня, слово дня и новость дня.

Факт, слово и новость дня — первое, что сообщал мне Итан, вернувшись из школы, пока Мать кормила Далилу.

По словам Итана, истории одноклассников были и интересными, и не очень. Мишель, например, поведала классу, что она заняла второе место на соревнованиях по гимнастике, — ну разве это новость?!

Каждый раз, когда наступала очередь Итана, он выходил из дома на цыпочках, охваченный радостным волнением, а я выкрикивала пункты ему вслед. Я была уверена: мой брат — самый умный человек в мире.

Некоторые из фактов дня Итана я помню до сих пор: однажды, сидя в пабе с Джей Пи, я взяла карандаш и ответила на вопрос викторины — нужно было написать столицу Тувалу[16].

— «Фунафути», — прочел Джей Пи. — Ты не могла это придумать.

Мы получили по бесплатной текиле как единственные, ответившие верно; когда я опустила стакан, Джей Пи лишь руками развел.

— Фунафути, — повторил он. — Будь я проклят!

Прежде чем устроиться преподавателем в школу на Джаспер-стрит, мистер Грегс целый год колесил по миру. Однажды мы пили чай, и Итан с круглыми, словно глобусы, глазами рассказывал мне о вещах, которые хранились у учителя в кабинете. Он видел там «русских кукол» — тех, что живут одна внутри другой, — и маленькую бронзовую копию моста «Золотые Ворота» в Сан-Франциско. Лежало у мистера Грегса и кимоно из Японии — оно подходило и мальчикам, и девочкам, потому что в Японии его носят и те и другие, — и ковбойская шляпа с настоящего Дикого Запада.

Вернувшийся в это время с работы Отец зашел к нам на кухню. Был скучный февральский вечер, Отец еще не снял пальто, и оно пахло морозом. Он вытащил из холодильника четыре куска хлеба, сунул их в тостер.

— Дикий Запад — это не место, — сказал он.

— Что?

— Дикий Запад. Этот мистер Грегс просто посмеялся над тобой, Итан. Он не мог там побывать, потому что на Земле такого места нет.

Я взглянула на Итана, но тот сосредоточенно смотрел на свои ладони, сложенные в молитвенном жесте.

Отец намазал масло на тост и покачал головой:

— Не думал я, что ты настолько тупой. Купиться на такую чушь!

Отец не давал нам фактов, он учил нас разным философиям. Согласно одной из них ни один человек — даже хорошо образованный или очень богатый — не мог быть лучше, чем другие; в особенности ни один человек на свете не мог быть лучше Грейси.

— Кто он такой? Дебора? — позвал он.

Мать с трудом вышла из гостиной с Далилой на руках и с Эви в животе.

— Что такое?

— Этот мистер Грегс, учитель Итана.

— Да, что там с ним?

— Он как вообще? Нормальный? — спросил Отец и, согнув последний кусочек тоста вдвое, умял его со своей ухмылкой.

— Немного со странностями, — ответила Мать. — Так мне показалось на собрании.

Отец рассмеялся. Он был доволен.

Синий рабочий комбинезон, который он носил, не вмещал его гогот; Отцовские телеса выпирали из него, как магма, изливающаяся на земную поверхность.

После того как мистер Бедфорд уволил его, отец работал электриком в Блэкпуле, в «Викторианском отеле», стоявшем прямо на побережье, и должен был носить ту же униформу, что и уборщики.

— Конечно же, это временно, — говорил он.

Когда они с Матерью познакомились, Отец говорил, что он — бизнесмен; в некотором смысле это было правдой.

Вечерами по выходным он по-прежнему сидел в городском офисе — грязно-белые жалюзи, табличка, напечатанная на заказ: «“СиДжи Консалтинг” — идеи с огоньком». Он давал консультации по выбору компьютеров, чинил кассетные плееры, а в субботу после обеда вел никому не интересные занятия по программированию. Он принимал детей любого возраста, но даже в самые лучшие дни к нему приходило не больше двух-трех угрюмых мальчишек, которые входили в помещение один за другим в сопровождении своих матерей. Мальчишкам нравилось стучать по клавиатуре, матерям — разговаривать с Отцом. Отцу хотелось рассказывать о компьютерах, мамашам — беседовать о нем самом. Отец начинал говорить, только убедившись, что аудитория внимает ему, затаив дыхание; каждую фразу он тщательно взвешивал, оттачивал и провозглашал.

Когда он заканчивал, мамаши молчали, предвкушая его следующую речь: им нравились его спокойствие, борода, темная шевелюра и крепкие руки, бегающие по клавиатуре, — представлять, как его пальцы касаются их кожи, было так легко.

— Я обратно, — сказал Отец и встал из-за стола.

Одна мамочка из клуба программистов попросила его о встрече — хотела проконсультироваться, какой ей лучше приобрести компьютер: «Макинтош» или IBM. Ему предстояло провести насыщенный вечер в «СиДжи Консалтинг». Итан ждал, когда хлопнет входная дверь. Как только это произошло, он пулей промчался мимо нас с Матерью и устремился вверх по лестнице. Он тоже спешил «на работу».

Воскресный ужин: раз в две недели нашу выдержку проверяли пудингом с говядиной и почками. От этой лопающейся во рту массы меня тошнило.

Накануне, в субботу утром, Итан сбегал в городскую библиотеку, тайком пронес в дом целый рюкзак книг и никому их не показывал; он сложил свою добычу стопочкой на кровати и выпроводил меня из комнаты.

Мы сидели за кухонным столом и ждали его. Далила капризничала и вертелась у Матери на руках. С глухим шлепком Мать извлекла грудь из своего платья и предложила ей.

— Ну все, — сказал Отец и поднялся. — Я сейчас приведу его.

Но этого не потребовалось. На лестнице послышались легкие шаги, и в дверях кухни появился Итан.

— Извините, — произнес он.

Он молчал, пока мы ели пудинг с говядиной и почками; молчал, когда мы убирали посуду в раковину; молчал, когда Отец велел принести ему ликер, — осторожно вынул бутылку из запретного буфета и наполнил отцовский свадебный стакан так, как его учили. Как и Отец, Итан хорошо понимал, насколько важно выбрать правильный момент для того, чтобы заговорить. Когда мы все снова сидели за столом и наблюдали, как Отец пьет, Итан откашлялся. Он очень нервничал, поэтому сразу, без всяких вступлений, перешел к делу.

— Такое место есть, — сказал он. — Дикий Запад.

Я подняла взгляд. Отец облизнул мокрые губы. Он катал стакан донышком по столу, наблюдая, как его янтарная поверхность переливается в свете кухонной лампы.

— Что это? — спросила Мать.

— Ну, куда ездил мистер Грегс. Я прочитал. Так называли зону освоения на западе, когда на ней впервые поселились люди. Там не было никаких законов, только ковбои, первопроходцы и салуны. Сейчас там уже, конечно, все по-другому, но поехать туда можно. В Техас, или в Аризону, или в Неваду, или в Нью-Мехико, где и побывал мистер Грегс.

Отец оставил в покое бокал и откинулся на спинку стула.

— То есть ты хочешь сказать, что вы с мистером Грегсом гораздо умнее меня? Так, что ли?

Я тяжело сглотнула. Мне показалось, что пудинг застрял где-то между горлом и животом.

— Нет, — ответил Итан. — Я просто говорю, что ты ошибся насчет Дикого Запада. Такое место существует, и мистер Грегс вовсе не дурачил меня.

— Не понимаю, Итан, о чем ты говоришь, — сказала Мать.

— Ты не слушала, что ли? — спросил Отец. — Он говорит, что он намного умнее всех нас. — И снова обратился к Итану: — Ну а чему еще ты можешь научить свою семью? Давай, расскажи нам еще что-нибудь!

— Я могу рассказать о ковбоях, — отозвался Итан. — А еще я читал о жизни первых поселенцев. Они получали письма от друзей, родственников с фронтира — те звали их к себе, на запад…

Отец расхохотался.

— Знаешь, Итан, что происходит, когда считаешь себя очень умным? — спросил он. — Ты становишься невыносимо скучным и всем надоедаешь.

В глазах Итана задрожали слезы.

— Тебе просто не понравилось, что я прав, а ты — нет!

Последующие движения Отца напомнили мне о крокодилах, которых показывали в телепередачах о природе — тогда я ими очень увлекалась, — мирных и безмятежных до тех пор, пока их добыча не зайдет в воду. Отец вскочил, перегнулся через стол и ударил Итана так сильно, что тот слетел со стула, забрызгав кровью стол.

Далила, разбуженная грохотом, заревела.

— Меня сейчас стошнит, — прошептала я Матери, и это произошло тут же, в нескольких шагах от моего стула. Отец перешагнул через меня, скорчившуюся на полу — перед лицом все тот же пудинг с почками, — и распахнул парадную дверь. Он не закрыл ее за собой, и влажный ночной холодок проник в дом. Мать вытерла лицо Итана, мою рвоту и Далилу. Уже тогда ее подбородок и груди вытянулись от огорчений. Она стала угрюмой; взгляд, такой проникновенный на детских фотографиях, стал тяжелым и смиренным. Она допила ликер из Отцовского бокала и стала ждать его возвращения. В ее утробе ворочался новый ребенок. Парад продолжался.

* * *

Итан вернулся глубокой ночью. Я услышала, как внизу он говорит что-то Горацию, а потом снова уснула. Когда я проснулась вновь, он стоял на пороге моей комнаты, в коридоре позади него горел свет. Я вспомнила другой дверной проем — в доме на Мур Вудс-роуд; он стоял там точно так же. Его силуэт с тех пор не изменился.

— Поговорим? — предложил Итан.

Будто облучил меня, спящую, своим бодрствованием. Тонкая ткань дешевенькой пижамы, купленной на вокзале, собралась складками на моем животе и между ног. Я натянула одеяло до подбородка и щурилась, глядя на свет.

— Что такое?

— Ну, ты же у меня в гостях, значит, должна меня развлекать, — ответил Итан.

— На самом деле все должно быть наоборот, — заметила я.

Он прикрыл за собой дверь. В комнате запахло выдохшимся вином. На мгновение, пока он нащупывал выключатель, мы оба оказались в темноте.

— Как все прошло? — спросила я.

Он стоял, прислонившись к стене, и улыбался, как будто знал что-то, чего не знала я.

— Больше всего мне понравилось наблюдать, как они пытаются определить для себя, чего же им хочется больше — чтобы я преуспел или провалился. — Он замолчал, мысленно возвращаясь в гостиничный бар. По лицу было видно, что Итан доволен. Он не лез за словом в карман, метнул в них все свои претензии, и они еще не достигли цели — членов правления накроет позже, где-то к середине ночи.

— Ну а вы как провели вечер? Вы с Аной?

— Хорошо.

— Хорошо? Как именно хорошо?

— К чему ты клонишь, Итан?

— Для начала, — сказал он, — мне бы хотелось узнать, о чем вы разговаривали.

— Ни о чем. О свадьбе. О ее платье. Об острове. Ничего особенного.

— Мур Вудс-роуд?

— Эта не для беседы в субботний вечер, тебе так не кажется?

— Я хочу, чтобы ты поняла: у меня все сейчас складывается хорошо. Помехи мне совершенно ни к чему, Лекс. Я не могу отвлекаться на твои россказни, особенно сейчас.

— Мои россказни? — Я засмеялась.

— Я тщательно выбирал, что рассказывать Ане. Ты понимаешь, о чем я. Не хотел ее расстраивать. Есть вещи — конкретные вещи, — о которых ей не нужно знать.

— Правда, что ли? Неужели есть? — Я уже хохотала в голос. — Конкретные какие-то?

— Прекрати смеяться, Лекс! — закричал он. — Лекс!

Он пересек комнату и схватил меня за горло. Его ладонь обхватила мою шею. Всего на миг. Он просто показал мне, что может. Как только Итан отпустил меня, я выбралась из кровати, кашляя от потрясения.

— Прекрати, — произнес он. — Лекс, Лекс, пожалуйста.

Он протянул ко мне руки, всем своим видом демонстрируя, что желает примириться. Но на лице, как обычно, не отразилось ни одной эмоции. Я прислонилась к стене, отодвинувшись от него как можно дальше. Пот тек с головы на спину, перебирался на паучьих лапках.

— Только не разбуди Ану, — попросил он. — Пожалуйста.

— Некоторые конкретные… — Я ждала, когда перестану дрожать, чтобы закончить фразу. — Какие, например? То, что ты — наследник трона? Истинный сын своего отца?

— Это нечестно!

— Знаешь, я всегда считала, это ты нас спасешь, — продолжала я. — Ждала, думала: его ведь даже не привязывают. Ну не сегодня, так завтра. Когда ему стукнет восемнадцать. Когда он сможет выходить из дома в любое время.

— Я пытался, Лекс! Когда мы были маленькими. Ты разве не помнишь? Тогда я еще мог. Потом мне уже не хватало смелости.

Мы разглядывали друг друга через кровать. Теперь он казался мне меньше — Итан, которому не хватило смелости. Итан c милым личиком, вызывающим сочувствие.

— А по-моему, все было не так, — сказала я. — Я помню все совсем иначе.

Он присел на кровать и принялся разглаживать складки на одеяле.

Мы прислушались, не проснулась ли Ана, но в доме было тихо: полы, книжные полки, эркерные окна — все дышало спокойствием.

— Так или иначе, сегодня мы разговаривали о других вещах, — сказала я.

Он кивнул.

— Иди спать, Итан.

— То, о чем я говорил, — произнес он. — Ну, про членов правления…

— Да?

— Я не провалюсь. Правда ведь?

— Не сомневаюсь.

Он пьяно улыбнулся. Улыбнулся весь. Глаза — тоже. Как будто уже забыл о случившемся пару мгновений назад.

— Спасибо. — Он поднялся и, пошатываясь, пошел к двери.

Я слышала, как он удаляется по коридору к себе в спальню, задевает картину где-то на полпути. Затем зашуршал их с Аной матрас. Я сидела, прислонившись к стене и вытянув ноги, и держала себя за горло так же, как держал он, — сначала сильно, затем слабее, — убеждаясь, что пальцы слушаются меня, а тело подчиняется командам, поступающим из мозга. Я вернулась в постель только после того, как почувствовала, что мне стало от этого приятно…

* * *

Когда больничная палата надоедала, доктор Кэй помогала мне забираться в инвалидное кресло, и мы кружили по коридорам. Мне нравился больничный двор, хотя это был просто лысеющий садик между отделениями, в котором чаще всего курили и вели важные телефонные переговоры. Врачи требовали, чтобы, выходя наружу, я всегда надевала темные очки, и доктор Кэй, которой не понравились те, что мне выдали в больнице, обещала принести свои. Так меня и выкатывали — в пижаме, закутанную в одеяло и в «Вэйфарерсах»[17].

В тот день следователей не было.

— Меня попросили задать тебе один конкретный вопрос, — начала доктор Кэй. — Довольно деликатный.

Мы сидели рядышком — она на скамейке, я в инвалидном кресле. Она полагала, что разговаривать о трудных вещах проще, когда не смотришь друг на друга.

— О твоем брате. Итане.

Я догадывалась, ждала чего-то подобного. До сих пор следователи не задавали вопросов о нем. Прошло, наверное, больше месяца с тех пор, как я последний раз слышала его имя.

— Видишь ли, — продолжила доктор Кэй. — Он выглядел не так, как вы. Крепче. У него ничего не было сломано. Он не был прикован.

Я сцепила пальцы и убедилась, что доктор Кэй не видит их под одеялом.

— По данным видеонаблюдения можно предположить, что ему даже разрешалось выходить из дома.

Я представила, как следователи сидят, сгорбившись перед экраном, и просматривают видео — целый год одной и той же скучной улицы. Искали кого-нибудь, похожего на Итана.

— Полицейские интересуются, — продолжала доктор Кэй, — страдал ли он вообще? Или он играл совсем другую роль?

Следователи работали целый месяц. Они ждут звонка доктора Кэй по итогам нашего разговора. Их челюсти плотно сжаты, все документы уже готовы.

— Итан когда-нибудь причинял тебе вред? — спросила она.

Я постаралась сделать лицо, как у нее — словно фасад дома, — и ответила:

— Нет.

— Мне, наверное, не следует этого говорить, но я все-таки скажу: время выгораживать кого бы то ни было прошло.

— Он ничего не мог поделать. Как и все мы.

— Точно?

Я решилась посмотреть ей в глаза, поверх очков — так, чтобы она поняла: я действительно уверена в своих словах, — и ответила:

— Да.

* * *

Оксфордский дом этим утром был прекрасен. Солнечный свет покоился на моем стеганом одеяле большим прямоугольником. На холсте, висевшем в гостевой комнате, Ана изобразила реку в движении; она повесила его напротив окна, и сложно было понять, где свет был нарисованным, а где — настоящим. Пинком отбросив одеяло, я потянулась навстречу теплому дню. Представила на мгновенье, будто этот дом — мой и я в нем одна. Я взяла бы в кабинете какую-нибудь книгу и провела бы с ней все утро в саду. И ни с кем не разговаривала бы потом целый день.

Ана и Итан были внизу, на кухне — стояли рядышком, касаясь друг друга. Идиллия воссоединения.

— Как твоя встреча? — поинтересовалась я.

Итан обернулся ко мне и невозмутимо ответил:

— Отлично!

Рубашка поло, волосы влажные.

— Они пришли прямо с генеральной планерки, в преддверии подведения итогов. Предсказать, конечно, ничего нельзя. Но я настроен оптимистично.

Итан налил мне кофе, белки́ его глаз были желтоватыми, с красными прожилками.

— Ты, наверное, поздно вернулся? Я не слышала, когда ты пришел.

— Да нет, не очень. Сегодня в школе день спорта — мне нужно быть в форме. Мы с Аной — ведущие. Здорово, если и ты присоединишься.

— Спасибо, но я поеду обратно в Лондон, на поезде. Как ты верно заметил, мне нужно обдумать, что сказать остальным.

— Ладно. Мы готовим яичницу, останься хотя бы на завтрак.

Мы ели молча, глядя на сад. Закончив, Итан взял Ану за руку.

— Да, пока я не забыл, — сказал он, хотя забыть он, конечно, никак не мог. — Мы с Аной обсудили твое предложение — о том, что можно сделать с домом.

Рот у меня был занят. Я просто кивнула.

— Прекрасная идея — устроить общественный центр в таком городке. И никаких ассоциаций с нами. Звучит интересно, Лекс. Скажи, что я должен подписать.

— Я думаю, мы сможем помогать, — добавила Ана. — Краски, бумага… все анонимно, конечно.

— Да, — ответила я. — Разумеется.

Я вдруг вспомнила, как на переговорах Девлин демонстрирует напускную мягкость, когда оппонент ожидает от нее этого меньше всего; возникает ощущение, что она доверила ему самый ценный секрет, и не остается ничего другого, кроме как проникнуться к ней симпатией.

— Можно, пожалуй, придать этому делу небольшую огласку, — сказала я. — Если ты думаешь, что это поможет привлечь финансирование.

— Это просто здорово! — воскликнула Ана.

Она хлопнула в ладоши, вскочила из-за стола и поцеловала Итана в макушку.

— Летнее платье на выход? — спросила она. — Или что-нибудь менее официальное?

— Надень платье, — попросил Итан.

Ана кивнула и умчалась наверх.

Я взглянула на брата.

— Что? — спросил он. — Я просто подумал… мне это не нужно на самом деле. Если это сделает тебя счастливой — вперед. Ну и твоя идея очень понравилась Ане.

— Ты уверен, что не нужно?

— Почти. У меня есть одно условие.

— Шутишь, да?

— Я все подпишу. Но раз мы делаем по-твоему, ты сама всем и занимаешься — сносом, финансированием, чем там еще… Я больше и слышать об этом не желаю. Я хочу сказать: оглянись вокруг — вот так я сейчас живу.

Я посмотрела на сонных пчел, кружащих над травой; на расписанные вручную тарелки с остатками яичницы; на Горация, дремлющего в другом конце сада под подсолнухами, которые вырастила Ана. («Каждый год здесь проходит соревнование, — пояснила она серьезно, — между старушками Саммертауна. Но в этом году его выиграю я».)

— Даже видеть тебя — иногда уже чересчур, — закончил Итан.

Я много чего могла бы на это ответить, но любой из этих ответов испортил бы мне все дело.

Кивнув, сказала:

— Хорошо.

Мы пожали друг другу руки, как будто снова стали детьми и всерьез поспорили, кто правильно назовет столицу Танзании. Вспомнив это, я улыбнулась, но название столицы в голову не пришло, и тогда я спросила у Итана. И поступила правильно: это оказалось шагом к перемирию.

— Это точно не Дар-эс-Салам, — произес он.

— Определенно, — согласилась я.

— Додома. — Он посмотрел на меня торжествующе, затем задумался. — Мистер Грегс и его столицы…

— Я помню их.

— Хотя нет — не Додома.

— Не Додома.

— Знаешь, в прошлом году я проводил презентацию на конференции школьных директоров. Это крупное событие. Туда съезжаются директора школ со всего мира. В самом конце моей речи, когда в зале раздались аплодисменты и уже можно было расслабиться, я посмотрел в зал и вдруг в толпе увидел его — мистера Грегса. Он сидел на одном из задних рядов, хлопал. Мне даже показалось, я поймал его взгляд. Потом я искал его у стойки с напитками, но там было столько народу. Да и на прощальном вечере я так и не увидел его. Но решил, что все равно разыщу мистера Грегса. Запросил список участников конференции — его там не оказалось. Я подумал, в списке опечатка или его просто пропустили, затем искал среди всех школьных директоров страны. И опять не нашел. Я искал везде и всюду. И выяснил: на той конференции его никак не могло быть, потому что он умер. Пятью годами раньше. Он так и остался учителем, преподавал в одной общеобразовательной школе, в Манчестере, и умер прямо на работе.

Я вспомнила, как Итан уходил на уроки в те дни, когда была его очередь выступать, — его просто распирало от знаний.

— Мне жаль.

— Не стоит. Он ведь, в общем-то, мне никто. Но учителем был отличным.

Раздались шаги — к нам спускалась Ана. Мы стояли вдвоем и смотрели, как она идет через кухню. В желтом платье, раскинув руки на солнечном свету, она будто собиралась обнять нас.

— Как это ни странно, — успел сказать Итан прямо перед тем, как Ана подошла, — я вспоминаю его каждый раз, когда где-нибудь выступаю. И мне нравится думать, что он до сих пор где-то там, в толпе.

3. Далила (Девочка Б)

Старшему инспектору Грегу Джеймсону шестьдесят пять, он толстый, давно в отставке — как старый и уже никуда не годный цирковой пес. Каждое утро его жена Элис наливает ему чай, намазывает маслом тосты, кладет газету и приносит все это на старом больничном подносе, который унесла с работы. В качестве компенсации за бесконечно длинные ночные дежурства, как она сказала. Десять часов, шторы в спальне колышутся, утопая в утреннем солнце, и в эти минуты кажется, что ночные смены окончательно позабыты.

Его дни насыщенны. Он любит сад и слушать крикет по радио. Ему нравится плавать в открытом бассейне «Пелз» раз в неделю, но только летом. Стоя на траве и снимая с себя одежду, он каждый раз изумляется огромному белому животу и седым волосам на груди. Еще его удивляет, что он не тонет. Зимой он впадает в спячку, поедая печенье и читая спортивные биографии. Он выступает в школах и общественных центрах в Лондоне, рассказывает о своих дежурствах; о том, как был следователем; говорит детям, что и они могли бы этим заниматься. Иногда те задают ему интересные вопросы, и тогда он понимает, что они действительно слушали — значит, день прошел не зря. А в следующий раз вдруг спросят: «А вы носили шляпу?»

Временами. И тогда он начнет вспоминать.

Бывали дни, когда Джейсмон возвращался домой под утро, в его душе разгоралась ненависть ко всей человеческой расе, и он задумывался, а не собрать ли ему рюкзак и не переехать ли в какое-нибудь местечко, самое что ни на есть уединенное — Бен Армин[18], может быть, или Сноудонию[19], — и вести там жизнь отшельника. («А лучше, — пораскинул он умом, — прикинуться местным чудаком»; тогда ему будут давать горячую еду в придачу и пускать в пабы.)

Случались дни, когда он не мог разговаривать с Элис, потому что она была немыслимо далека от его смен и от дежурств, — верила, что люди в целом добры. Она пела на кухне, но расстраивалась и переживала, когда получала по почте благотворительные листовки о жестоком обращении с животными. Что тут скажешь?

Да. Временами он носил шляпу.

Он раскрыл много дел и выбросил их из головы.

Но были и другие — открытые, как дверь зимой, и Джейсмон до сих пор чувствовал, как от них тянет стужей.

Вот например: двадцатилетний парень, Фредди Клюжек, пришел к другу на вечеринку, которая проходила в пабе, в зале для мероприятий. Второй этаж. Камера скрытого наблюдения, установленная на лестнице, ведущей к этой комнате, зафиксировала Фредди с двумя приятелями и подарком в руках.

Когда вечеринка окончилась и зажегся свет, друзья стали искать его, но напрасно. Ничего особенного — ушел пораньше, потому что слишком устал или много выпил. Спустя два дня его девушка забила тревогу. Оказалось, после праздника его никто не видел. Записи видеонаблюдения легли на рабочий стол Джейсона, как долгожданное приглашение. Все сотрудники собрались вокруг и, вытянув шеи, жадно вглядывались в экран — выявляли детали. Семьдесят два часа провел Джеймсон, отслеживая каждого, кто поднимался по этой лестнице в тот день, и все они спустились обратно, кроме Фредди Клюжека. Особенно Джеймсона волновал подарок. Он тоже бесследно исчез. Следователь чувствовал себя очень нелепо, объясняя отцу Фредди, что его сын, по всей вероятности, выбрался из помещения через окно с коробкой в руках, но другого объяснения не нашлось — к тому времени каждую стену заведения разве что не разобрали на части, а хозяина паба уже тошнило от полиции и детективов.

Или другое дело: пятилетний ребенок вскарабкался на подоконник на третьем этаже и выпрыгнул. Джордж Каспер не умел читать и писать, к тому же был практически немым. Не мог, по словам его учителя, даже переворачивать страницы в книге, лишь смотрел на них, как на что-то мертвое и плоское. Любил птиц, как сообщила его мать. И дала случившемуся такое объяснение: Джордж придвинул стул к окну, чтобы рассмотреть их ближе. Сорвался с подоконника — перепачканный Икар, полуголый, неспособный даже закричать.

— Какой именно стул? — спрашивал Джеймсон, но мать не смогла вспомнить; она якобы отодвинула его, чтобы выглянуть из окна и посмотреть на распластанное на земле тело. Джеймсон попробовал на вес все три стула в этой квартире — ну не мог этот щуплый ребенок сдвинуть с места ни один из них. В комнатах обнаружилась настоящая какофония ДНК: мальчик побывал везде и всюду. Во всех постелях были следы всех проживающих в квартире; эксперты даже анализ собачьего дерьма сделали по ошибке.

Джеймсон не знал точно, как так получилось, что ребенок упал на бетон, но, глядя на его родителей, заподозрил: они не просто недоглядели — они проявили жестокость.

Действия, которые он предпринял дальше, нельзя назвать профессиональными. Те месяцы стали самыми гнусными за всю его карьеру. В джинсах и рубашке Джеймсон прохаживался под дверью их квартиры по вечерам, после работы — слушал, что у них там происходит. Однажды последовал за отчимом мальчика в паб и выпил там шесть порций виски — шесть! — надеясь услышать что-нибудь, прежде чем всех посетителей попросят сделать последний заказ.

— Где ты был? — пробормотала Элис, когда он вернулся: запах табака, одежда, которую он стаскивал с себя в темноте, шуршала не так, как шуршала обычно его рабочая форма.

Однажды Джеймсон наткнулся на мать мальчика во дворе перед домом. Она несла сумки с покупками, а живот ее выглядел набухшим. Свернуть с дороги он бы не успел, поэтому просто улыбнулся ей — она сперва отвела взгляд, затем оглянулась.

— Вы же полицейский? — Она искала глазами форму или хотя бы значок.

— Да-да, просто патрулирую в штатском. Как поживаете?

Он взял у нее пакеты и поднялся с ней по лестнице. Она сказала, что будет очень рада снова стать матерью. Они такие милые, когда рождаются, — как щеночки.

— У вас есть дети? — спросила она, и он ответил, мол, нет, но он надеется, что когда-нибудь будут. Пожелал ей удачи.

В ту ночь он лег в постель не раздеваясь. Элис проснулась от того, что он плакал. От его рыданий сотрясался матрас. К тому моменту они уже пять лет как пытались завести ребенка. Он схватил жену в охапку — или это она схватила его, — осушил лицо, уткнувшись ей в волосы. Что толку сетовать на несправедливость жизни — и они давно решили этого не делать, но иногда…

Они могли найти себе сотню других занятий, да и у младшего брата Элис было три дочери, так что Джеймсоны часто присматривали за девочками. У старшей из них день рождения совпадал с днем рождения Грега; когда ей исполнялось десять, он потратил целый день, чтобы к семейному празднику установить садовый батут и привязать воздушные шарики к ножкам стульев. Это оказалось так утомительно, что, закончив, Джеймсон повалился на коврик. Элис стояла в дверях кухни с чашкой чая в руках и смеялась.

— Проще или сложнее, — спросила она, — чем собирать мебель по инструкции?

Она оставила чашку на пороге и, минуя его, вскарабкалась на батут. Запрыгала, рискуя упасть, с одной ноги на другую.

— Не смеши людей, — сказал он.

— Да ну, брось!

Они держались друг за друга, визжали и выдохлись в считаные секунды.

Всем очень понравился батут — для ребятишек, приходивших к ним в гости, он какое-то время неизменно становился центром внимания.

Когда девочки подросли, компания взрослых стала им не нужна, батут заржавел и каждую осень покрывался новым слоем опавших листьев.

Дело Грейси попало к Джеймсону, когда ему исполнилось пятьдесят. Был январь. Шляпу он давно уже не носил. Они с Элис только что вернулись с работы и снимали новогодние украшения. Этот процесс почему-то напрягал его, хотя наряжать дом в декабре ему нравилось. Разбирать елку, аккуратно укладывать игрушки обратно в коробки — для кого это все?

Они сели ужинать. Элис рассказывала о больничных делах, о новом парне их племянницы, о самом ужасном вызове за сегодня — и вдруг раздался телефонный звонок. Его просили срочно вернуться на работу — на совещание по новому делу.

Криминалисты прислали фотоснимки внутренних помещений дома, и главный инспектор «провел» их по всем комнатам.

Вот — тело отца. Здесь, в кроватке — мальчик Г; девочка Б и мальчик Б обнаружены в первой комнате наверху — прикованными. Криминалисты проведут раскопки в саду и исследуют фундамент дома, но это займет много времени. Дети, исходя из характера их травм, распределены по разным больницам; все они истощены, и все, за исключением двух мальчиков, находятся в критическом состоянии.

Семеро детей.

Джеймсон разглядывал снимки — комнаты разные, но везде одно и то же. Грязные ковры, мокрые матрасы, мешки с гнильем.

Он представил Элис — как она в своих очках для телевизора съежилась на диване.

— Звучит ужасно, — проговорила она перед тем, как он ушел. — Я тебя дождусь.

— Не нужно, Элис.

— Я все равно дождусь.

Главный инспектор сказал: у них две главные задачи. Первая — это сохранить улики; вторая — собрать показания свидетелей. Как это произошло; когда детей видели в последний раз; кто их друзья; где их родственники. Медицинские отчеты будут готовы завтра. Мать задержана. Нашлась их тетя, и она, кажется, хочет поговорить.

— Беседовать с детьми пока нельзя, — добавил он, и Джеймсон понял, что этот пункт вызывал разногласия и мнение их начальника было иным.

Джеймсону поручили побеседовать с Пэгги Грэйнджер.

— Через некоторое время вы сможете заняться девочкой А. Детский психолог уже изучает ее дело. Доктор Кэй. Не знаете ее? Молодая, но впечатляет. Мне уже приходилось с ней работать. Некоторые считают, что у нее новаторский подход.

— Девочка А, — повторил Джеймсон. — Та самая, которая сбежала?

Домой он вернулся за полночь.

Элис лежала на диване, горела лампа, а рядом, на ковре, стояли две чашки чая.

— Говорили мне: «Не выходи за полицейского», — пробормотала она. — И ведь были правы.

Джеймсон знал, что она думала об этом весь вечер, подыскивала слова, которые заставили бы его улыбнуться. Он приподнял ее ноги, сел на диван и положил их себе на колени.

— Мне как будто сто лет, — произнес он.

— А выглядишь на все двести семь… Ну как?

— Ужасно.

Элис потянулась, взяла кружку и подала ему.

— И негодяй уже мертв.

— Мне жаль, — сказала она.

— Помнишь, я плакал иногда по ночам? — спросил он. — Я всегда думал, что виной всему те ужасы, которых я насмотрелся. Все худшее, на что только способен человек…

— Ш-ш-ш. Не нужно, не…

— Так вот, — продолжил он. — На самом деле причина не в этом. Я плакал от облегчения, от благодарности. Понимаешь? За нас, за то, как мы живем.

В последующие месяцы он хорошо узнал доктора Кэй. Они вместе провели много часов в больнице, слушая истории худенькой, израненной девочки.

Бывали дни, когда ему становилось трудно даже смотреть на эту девочку и вместо этого он разглядывал свои записи или значки на экранах медицинских приборов — незнакомый, непонятный ему цифровой язык. Но девочка становилась все крепче, и, когда он начинал сомневаться в методах доктора Кэй, в ее выборе того, что озвучить, а о чем умолчать, психолог всегда напоминала ему об этом.

— Девочке А с каждым днем становится лучше, — говорила доктор Кэй. — Она мысленно уходит от того дома все дальше и дальше, и гораздо быстрее остальных. Вы разве не видите?

— Вижу, конечно.

— Тогда позвольте мне продолжать свою работу.

Когда все улики собрали и допросы завершили, его перекинули на другие дела, но он часто спрашивал о детях Грейси и не переставал следить за ходом их дела.

Однажды поздним вечером, когда он уже заканчивал работу, к нему пришла доктор Кэй. Была весна, бледный вечерний свет проскальзывал сквозь жалюзи. Он собирал сумку и уже представлял свою кровать: как она пахнет, постельное белье на ней, немного протертое, как он любил.

Тут же в памяти всплыли кровати на Мур Вудс-роуд. Доктор Кэй ждала его, сидя на дешевом пластиковом стуле, каждый штрих ее образа выпадал из окружающей обстановки: мягкость свитера, очки — «кошачьи глаза», сложенные на коленях руки с гламурным маникюром.

— Привет, Грег. — Она поднялась, чтобы обнять его.

— Кофе? — предложил он, и доктор Кэй кивнула, хотя они оба знали, что этот кофе она так и не выпьет.

Он провел ее в одну из комнат для допросов. Стоящие у стола стулья стояли в хаотичном порядке, как будто комнату покидали в спешке.

— Будь как дома, — сказал Джеймсон.

Стоя у кофемашины, он понял, что боится. Он готовился увидеть Кэй снова только в зале суда, на слушании дела Деборы Грейси. Джеймсон вытащил напиток, прежде чем аппарат закончил работать, и горячая вода обожгла ему руку.

— Как там они все? — спросил он, вернувшись. — Нормально?

Он поставил кофе на стол, доктор Кэй взяла один из теплых стаканчиков и ответила:

— Нормально. Ты, конечно, читал газеты: «О нынешнем местонахождении детей ничего не известно».

— Значит, их уже усыновили, — сказал Джеймсон. — А больше людям ничего и не нужно знать.

Он поднял свой стаканчик и произнес:

— Надеюсь, теперь они будут жить долго и счастливо — все без исключения!

— Одно исключение все же есть, — заметила доктор Кэй.

Она выдохнула и прикрыла глаза руками. Он придвинулся.

— Я решилась к тебе обратиться только из-за тех слов, которые ты говорил мне прежде. О том, что некоторые принимают как данность. О том, чего вы с женой, возможно, хотели бы.

Она прикрыла глаза, чтобы не смотреть на него. Лицо ее под ладонями выражало глубокую усталость, но в то же время решительность. Она точно знала, что делает.

Сейчас ему шестьдесят пять, и телефон снова звонит.

Джеймсон в саду, изучает воскресную газету. Элис лежит на траве и просматривает рубрику о путешествиях.

— Тебе ближе идти, — говорит она.

Он, ворча, поднимается, собирает телеса, вытряхивается из шезлонга. Считает звонки и сознает, что стал еще медлительнее. С каждым годом он добирается до трубки все дольше и дольше.

— Алло? Алло, Папа? — говорю я.

— Лекс! Мы волновались.

* * *

Далила всю неделю игнорировала мои сообщения, и приветствие в ее голосовой почте сначала звучало таинственно, а затем и вовсе язвительно. Таким образом, вторая половина воскресного дня в Лондоне у меня освободилась, а выбор, чем заняться, оказался невелик. На улицах еще было тихо, хотя любители выпить с утра пораньше уже собирались за столиками, залитыми солнцем. За затемненными витринами я видела, как официанты вытирают столы, моют полы — выходить наружу они желанием не горели. Недопитое пиво и остатки еды уже тухли. Канализационные люки испускали горячий, влажный пар; на такой жаре город не мог скрыть подноготную. Я купила кофе, села в сквере Сохо и позвонила домой.

Папа хотел, чтобы я приехала хоть ненадолго.

— Не знаю, как на тебе скажется общение с семьей, — сказал он.

Старый спор, который начинался вновь и вновь, и поводом могло послужить все что угодно. Весь прошлый год Папа убеждал меня, что не нужно ехать на свадьбу Итана.

Когда родители меня удочерили, они переехали как можно дальше от Холлоуфилда. И хотя Мама уверяла, будто ей всегда хотелось жить поближе к морю, я подозревала, что они просто планировали увезти меня из тех мест. Мое прошлое представлялось им заразой, от которой мои братья и сестры еще не вылечились, — общаясь с ними, я могла подхватить ее снова.

— Я приеду.

В Сассексе у них было много свободного времени и неустойчивый интернет, и сейчас они хотели знать все: про Нью-Йорк, как прошли выходные с Итаном, чем конкретно будет заниматься компания, специализирующаяся на геномике.

— Приеду, — повторила я, — только не сейчас.

Я рассказала Папе о тюрьме и о разговоре с капелланшей.

— Нужно было отправить ее к тебе. Ты ведь мой соучастник. Помнишь, как мы сжигали письма?

— Конечно, помню. А еще я помню, что это была твоя идея. Знаешь… Зря, наверное, я не поехал с тобой в тюрьму.

— Все нормально. Я справилась.

— Как представлю, что ты была там совсем одна…

— Говорю же — нормально все прошло. Мне нужно еще уладить дела с остальными.

— И что, есть от них какая-то польза?

— Кажется, не особенно.

— Ты разговаривала с Эви, Лекс?

Вот опять — все то же стремление оградить меня от остальных.

— Допустим. И что?

Я знала, что он не ответит.

Разговор подходил к концу, а прощаться всегда следует только на хорошей ноте.

— Послушай, если ты не можешь сейчас приехать домой, поговори хотя бы с доктором Кэй.

— Не думаю, что в этом есть необходимость.

— Может, нет, а может, идея не так уж плоха.

Я вспомнила, что говорила Девлин, когда ей предлагали сделать что-то, чего она сама не хотела: «Спасибо за ваш вклад». Вежливое безразличие действовало эффективнее, чем отказ или возражение. Я представила отпечатки Папиных пальцев на телефонной трубке, ужас, который терзал его, пока он гадал, почему же я ему не звоню.

— Я подумаю, — сказала я. — Обещаю.

Вернувшись в номер в «Ромилли Таунхаус», я позвонила Оливии.

— Я на работе, — сказала она. — И в ужасном настроении.

— Что так?

— У нас отключили кондиционеры на выходные. И кто только додумался до этого?!

— Приходи ко мне в гостиницу, — предложила я. — Здесь есть ванна.

— И кондиционер?

— И он тоже.

* * *

Я познакомилась с Оливией в тот же день, когда приехала в университет. У нас была одна ванная на двоих.

Она относилась к тому типу людей, которых замечаешь сразу же, даже если они сидят в противоположном углу бара и с кем-то болтают.

Я заселилась в общежитие раньше нее. Папа помогал мне затаскивать вещи в комнату. Он выглядел старше других отцов.

— Давай я буду вынимать вещи из машины, — предложила я, — а ты заноси их в вестибюль.

Я потратила полдня, выбирая себе покрывало в общежитие; мамины варианты отклонила, называя их то подростковыми, то старомодными, то цветастыми, то «тетушкиными», то просто страшненькими. В итоге остановилась на темно-синем, с вышитыми созвездиями и месяцем. Сейчас оно тоже казалось мне убогим. Я разгладила его трясущимися руками: кровать стояла в углу — каждое утро я буду просыпаться, лежа головой к окну.

— А можно передвинуть кровать к другой стене? — попросила я.

Мы сделали перестановку. Папа сел на стул, держась за спину, и вытащил из кармана список.

— Мама велела, — проговорил он и покачал головой. — Давай-ка проверим. Бандаж на колено?

— Есть.

— Продукты?

— Есть.

— Маскарадный костюм?

Нас предупредили о праздниках, которые планируются в первые недели семестра, и сказали, какая одежда понадобится.

— Я упаковывала, — ответила я.

— И ты пойдешь на праздник?

— Посмотрю, как все пойдет, пап. Ты можешь уже ехать.

— Ну ладно. — Он обнял меня, поцеловал в лоб. — Обещай, что сходишь на приветственный фуршет, Лекс.

— Обещаю.

На приветственном фуршете подавали чай и сквош[20] — не особо «приветственные» напитки. Старшекурсник, задачей которого было помочь нам освоиться, задал мне пару вежливых вопросов: откуда я, что буду изучать, как провела лето. Девчонка в джинсовке за его спиной что-то сказала, и все разразились хохотом. Я извинилась и ушла к себе — принять душ и подготовиться к первой неделе лекций.

Прошло пять дней. В тишине новой, странной комнаты, нарушаемой доносящимися через парк звуками из административного корпуса, они показались мне очень долгими.

Я сидела за столом, читала о старых нормах права, как вдруг раздался легкий стук в дверь. Я подкралась на цыпочках и глянула в замочную скважину — там, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, стояла та самая девчонка в джинсовке. Она постучала раз, потом другой и, озадаченная, повернулась, чтобы уйти.

Я открыла.

— Привет! — сказала она. — Может, это и не лучшее начало знакомства, но у нас с тобой общая ванная. — И она протянула мне худенькую руку.

У нее были вампирские клыки, неровные ямочки на щеках, но они не портили ее красоту, и это всякий раз, как я смотрела на нее, удивляло.

— Этот приветственный фуршет, — сказала она, — был не очень.

Оливия изучала экономику. Весь прошлый год она проработала няней в семье директора австралийской нефтяной компании; там она поняла, что счастья за деньги не купишь — и на самом деле это чистая правда. Одна из девочек в самый первый день напугала ее, сказав, что дольше недели она не продержится.

— И что? Через год она ревела — не хотела, чтобы я уезжала. Победа, можно сказать!

В общежитии она уже познакомилась с парнем, который жил прямо под нами; его звали Кристофер, он изучал архитектуру. Мама прислала ему брауни для всех соседей по этажу, и он пришел в ужас. Когда Оливия заходила к нему в комнату, он как раз лихорадочно запихивал их под кровать.

Оливия взглянула на мои вещи, сложенные в кучу посреди комнаты, как будто держать их вот так было надежней.

— Ух ты! — воскликнула она. — Какое классное покрывало!

* * *

Оливия встретила меня в шампань-баре гостиницы и крепко обняла. Очки-авиаторы, костюм и тонкий шелковый шарфик с вышитыми муравьями.

Мы поговорили об Италии, о свадьбе, о torta al testo, которые подавали в полночь.

— По правде говоря, — сказала Оливия, — эта чертова тоненькая лепешка — самое вкусное, что я когда-либо пробовала.

Еще мы поговорили о генеалогии и геномике — в самых общих чертах. Дело Девлин было сугубо конфиденциальным, а Оливия работала в компании, занимающейся новаторскими инвестициями.

— Мой отец сдавал такой текст. Кризис среднего возраста и все такое. Кажется, он выяснил, что мы все из Уэльса — оттуда, где живут наши бабушки и дедушки.

Потом мы обсудили погоду и где лучше шопинг — в Лондоне или Нью-Йорке.

— А их лесть тебя не раздражает? — спросила Оливия.

Наконец, после того как нам налили в четвертый раз, Оливия не выдержала:

— Твоя мать… Ох, Лекс, не буду притворяться — я не знаю, что тут можно сказать. Но… все-таки это она произвела тебя на свет. — Оливия подняла свой бокал. — Так давай же выпьем за это!

* * *

Поначалу я все время порывалась рассказать Оливии и Кристоферу о себе.

Багровыми октябрьскими вечерами мы сидели в университетском баре или в парке, и слова так и подкатывались к горлу, отдавая желчью. Они знали, что у меня приемные родители и что я старше, чем полагается.

Мне интересно, почему тогда они не расспрашивали меня обо всех моих странностях: о нашей с Эви фотографии на тумбочке у кровати, о моем настойчивом желании принимать душ в самый неподходящий момент, о моих отлучках в Лондон раз в две недели — я гуляла по Фицровии[21] с ее строгими таунхаусами и радужными конюшнями и встречалась там с доктором Кэй.

Интересно, обсуждали ли они между собой, стоит ли меня расспрашивать? А может, даже — с какого вопроса лучше начать, чтобы получить самый полный ответ?

В любом случае даже если они обсуждали мои странности, то в итоге решили, что со мной этот вопрос поднимать не стоит. Семестр шел, и моя история стала чем-то вроде имени незнакомца — наступает момент в общении, после которого уже неудобно спрашивать «Как тебя зовут».

Впервые я упомянула о Матери и об Отце, когда мы уже учились на последнем курсе, — и то лишь потому, что меня вынудили к тому обстоятельства.

Наступил конец октября — Хэллоуин: праздничные ужины, вечеринки. С Фенских болот каждый вечер просачивался туман — грандиозная забава осени. Мы с Оливией надели старые костюмы мертвых сестер-близняшек из «Сияния», которые в том году прошли на ура: бледно-голубые платья, гольфы, которые мы нашли на распродаже под названием «Назад в школу». В бар колледжа мы вошли с серьезными лицами, и к нам обернулся Кристофер. Из черепа у него торчал пластиковый нож.

Там уже все собрались, из музыкального автомата звучал Thriller. Новый парень Оливии крутился вокруг нас. Он пришел с приятелем, которого я знала по университетскому беговому клубу и который мне нравился.

Стемнело, как нам показалось, рано, вечер пролетел слишком быстро. Совсем скоро, в весеннем семестре, нам нужно будет готовиться к экзаменам, и времени на такие вот праздники совсем не останется.

Мы вышли из бара позже и пьянее, чем планировали быть, и через внутренний двор направились к воротам колледжа. Над травой расползался туман; свет, падавший во двор сквозь него, причудливо искажался, и казалось, будто из окон кто-то выглядывает.

На полпути к воротам прямо перед нами я услышала шаги. Из тумана вышла компания в причудливых костюмах. Йен Брэйди, прическа, костюм — все как полагается; и заторможенная Майра[22] рядом с ним. О. Джей Симпсон[23] — худенький, маска вместо лица, черная перчатка — совсем неподходящая — свисает с руки. Шипман[24] — с поддельной бородой и в настоящем больничном халате. И позади всех мои Мать и Отец. Ее белые-белые волосы — парик, косо сидящий на голове паренька, — и нелепое серое платье, которое было на ней, когда ее арестовали. На снимке из полицейского досье платье соскользнуло с плеча, и тень от ключицы падала на него косой чертой — эту деталь парень упустил.

Отец — не похож еще больше. Им нарядился самый высокий мальчик в компании, но роста ему все равно не хватало. Стрижка слишком аккуратная, а глаза слишком добрые. Винить его в этом, конечно, не стоит.

— Вкус у ребятишек что надо! — сказала Оливия, когда они прошли мимо нас.

Пластиковый стаканчик выпал у меня из руки. Туман густел, и я уже не различала ни Оливии, ни Кристофера, ни даже своих собственных рук.

— Лив, — позвала я, все еще считая, что потихонечку справлюсь сама и никто ничего не заметит, хотя уже стояла на коленях, а трава под пальцами была мягкой и мокрой. «Тед Банди»[25], которого я знала по юридическому обществу, помог Оливии дотащить меня до комнаты. Своего парня она отправила прочь, принесла два стакана воды и улеглась рядом со мной, на звездном небе.

— Развеселый, однако, получился ужин, — сказала она. — Дебилы и Убийцы. Хотя чертовски жутко, конечно.

Она повернулась ко мне лицом, но я так и лежала на спине, вглядываясь в трещины на потолке, пытаясь проследовать за ними взглядом от одной стены комнаты до другой.

— Итак, — продолжила она, — что это было?

— Не знаю, наверное, перебрала.

Оливия фыркнула:

— Да ну, брось, Лекс! В самом начале вечера? Послушай, я никогда не спрашивала — много такого, о чем я и не хотела спрашивать. Я думала, придет время и ты расскажешь сама. А может, и не расскажешь, не знаю. Мне, в общем, все равно. Но для тебя будет лучше, если расскажешь.

Я почувствовала, как слова подкатывают к горлу, совсем как в первые дни нашей дружбы.

— Если я расскажу… Ты можешь пообещать мне, что, какие бы вопросы у тебя ни возникли и что бы ты ни подумала, мы никогда не будем к этому возвращаться?

— Ох, Лекс! — ответила Оливия. — Ну конечно же, я обещаю.

— Может быть, ты помнишь о Доме Кошмаров? Тебе тогда было около тринадцати …

* * *

С той минуты, как мы покинули «Ромилли Таунхаус», вечер набрал обороты. Оливия состояла в обществе любителей виски, собирающегося в баре неподалеку, Кристофер пришел прямо туда. Его парень пробовал себя в стендапе, и он не мог на это смотреть — наша встреча как раз стала отличным поводом пропустить вечернее шоу.

— Не то чтобы он был так уж плох, — объяснял он нам. — Это просто я на грани. Я все время жду, что кто-нибудь из зала начнет ему хамить. Если это случится, мне ведь придется повалить его в буквальном смысле — прямо на чертов пол.

— А может, тебе стоит поупражняться в остроумии и затыкать словами? Это куда безопаснее.

— Над этим я тоже работаю, — ответил Кристофер и вздохнул. — И все-таки мне больше нравилось, когда он был бухгалтером, самым остроумным на свете.

— Не такой уж он и остряк, — заметила Оливия.

— Она не в настроении, — пояснила я. — Спроси ее о кондиционерах.

— Мое настроение уже улучшилось. Я просто не могу представить его на сцене.

— Вы обе бокалов на сорок впереди меня, — сказал Кристофер и заказал нам всем еще выпить. — Не знал, что ты любишь виски, Лив.

— Да я, в общем-то, не фанатка виски. Мне просто нравится, что есть место, где можно кого-нибудь подцепить. Всегда должно быть такое место, где можно кого-нибудь подцепить.

— Да-да. Именно в таком месте, как это, особая атмосфера.

Только один посетитель был в баре кроме нас — пожилой мужчина в твидовом костюме, про которого Оливия, как только мы пришли, спросила: «Он там живой вообще?»

— Ну ладно-ладно, всегда должно быть место, где для тебя точно найдется стул. Расскажи нам про Нью-Йорк, Лекс.

— Я переехала в дом, — сказала я. — В тот самый, в стиле лофт. Он огромный и у воды, в Бруклине. Но живу с соседями.

— Я бы не смогла делить с кем-то жилье.

— Там только я да старушка, хозяйка лофта. Пространство разгорожено ширмой, правда, она иногда падает. Хоп — и вот она, старушка, лежит в постели или смотрит документальный фильм. Ее зовут Эдна.

— Эдна явно тебя обирает, — заметил Кристофер.

— Точно. Потрать еще немного денег и найди другое жилье, Лекс.

— Да мне, в принципе, это неважно, — ответила я. — Она довольно спокойная, а меня все равно часто не бывает дома.

— Бросай эту Эдну и возвращайся в Лондон.

— А я и так здесь.

— Ты должна остаться на мой день рождения! — сказала Оливия. — Это будет нечто. Все-таки двадцать восемь. Хочу с размахом отпраздновать день, через два года после которого я превращусь в старую и больную женщину.

— Я выжата как лимон, — ответила я.

— Нью-Йорк сам по себе — отличное оправдание, а усталость — нет, — покачала головой Оливия.

Бармен собрал бокалы.

— Какой сорт вам понравился?

Нам давали дегустационные аннотации, но мы их так и не прочли.

— Мне понравились все, — заявила Оливия. — Но вот этот больше всех.

— Как там Джей Пи? — спросил Кристофер.

— А что с Джей Пи?

Кристофер взглянул на Оливию. Опасная тема.

— Собираешься с ним встречаться?

— Навряд ли у меня будет время, — ответила я. — Я работаю на психопатку.

— Он спрашивает о тебе всякий раз, когда мы с ним где-нибудь видимся, — сказала Оливия. — Это так мило. Я говорю ему, что у тебя все просто прекрасно. Рассказываю, какая ты красивая и состоятельная.

— Спасибо, Лив. Честно говоря, я о нем почти не думаю. Так, вспомнила — и сразу же забыла. В общем, все нормально.

— Если хочешь что-нибудь узнать, я могу помочь.

— Я очень хочу больше об этом не разговаривать.

Мы еще попытались попасть в джаз-клуб «Ронни Скотт» на ночное шоу. Но по воскресеньям их, как оказалось, не устраивали, и клуб уже закрывался.

— Идите домой, ребята, — предложил нам швейцар.

Кристоферу нужно было к своему парню — стендап прошел не очень хорошо. Я умоляла Оливию поехать ко мне, чтобы еще посидеть.

— Ноль пятнадцать. — Она подпрыгнула, взглянув на свои часы. — Мне пора, Лекс. Уже давным-давно пора.

Когда пришло такси, она забралась в салон, улеглась на заднее сиденье и посмотрела на меня снизу вверх через открытое окно.

— Какой-то жаркий денек, — сказала она и добавила смеясь: — Неужели сегодня воскресенье?

— Как будто вечер четверга[26].

— До встречи, подруга, до встречи!

Таксист, которому надоело нас слушать, начал выруливать.

Оливия села и взмахнула рукой:

— Лондон! Ну разве он не прекрасен?! — воскликнула она.

Я кивнула. Да, хорошо вновь оказаться в этом городе.

Такси влилось в ночной поток машин. Еще некоторое время я стояла на обочине, вспоминая мужчину, который был у меня после Джей Пи и с которым мы познакомились онлайн. Обычно мы встречались с ним в Мэрилебоне, совсем недалеко отсюда. Я часто вспоминала его в Нью-Йорке, когда впадала в апатию. Нет, это плохая идея. Исходя из того, что я знала, он, скорее всего, уже женат. Мимо темных окон и дверей закрывшихся ресторанов я направилась в свой отель.

Посреди моего номера стояла ванна, до которой я так и не добралась за всю прошедшую неделю. Я села прямо на кафельный пол, смотрела, как она наполняется. Погрузившись в воду, я взяла телефон. Сообщение от Итана: «Школа Уэсли выиграла в крикет». И он, как всегда, был рад меня повидать. Написано, как будто он из совсем другого времени. Я прищурилась, глядя на экран, и написала в ответ: «Отличные новости!» И, поскольку была пьяной и расслабленной, добавила: «Гондурас?»

И последнее задание на сегодня. Я нашла нужный номер, и вновь — задыхающийся голос из автоответчика, как будто она в слезах или только что проснулась.

— Далила, черт тебя подери! Почему ты не перезваниваешь?!

* * *

Врач осмотрел Мать спустя более чем неделю после рождения Итана. Первые несколько дней, воодушевленная, она воспринимала боли как должное. Лихорадка, начавшаяся на седьмой день, напугала ее. Не сводя глаз с Отца, она читала молитвы, умоляла его сделать что-нибудь. Он сдался на десятый день, когда ее трясло уже так, что она не могла держать Итана на руках, — должно быть, мало молилась.

Когда инфекцию вылечили и разрывы зашили, врач проинформировал родителей о том, что если они захотят еще детей, то вероятность осложнений будет очень велика и Матери следует рожать только в больнице. С этим врачом наш Отец считался: сильный, уверенный в себе человек, с которым особо не поспоришь.

Я не помню рождения Далилы, потому что была тогда слишком маленькой, но зато я хорошо помню, как мы приехали в больницу, когда родилась Эви, — вечером, в канун Нового года. Отец оставил нас у сестры Матери, той самой Пэгги — она уже вышла замуж за парня из своей школы и на свадьбе была беременна. Ей повязали на талии шифоновый бант, и до тех пор пока молодожены не вернулись из свадебного путешествия, все делали вид, что ничего не заметно.

Когда родилась Эви, у Пэгги уже росло двое шумных, хулиганистых мальчишек — один возраста Итана и второй постарше; она проводила дни, прибирая дом, который купил ее муж. Тони Грэйнджер работал в Манчестере агентом по продаже недвижимости, и дома бывал очень мало. Итан звал его «человеком без лица», потому что всё, что мы видели, — это как его темно-синий костюм и начищенные туфли, мелькнув, исчезают в одной из комнат их огромного белого дома.

Итан обожал изводить кузенов, как некоторым детям нравится изводить домашних питомцев. Он рассказывал им всякие байки: если они смогут задержать дыхание под водой на одну минуту, их примут в некое тайное общество, в котором он состоит сам; в их городе серийный маньяк охотится на спящих мальчиков, и единственный проверенный способ избежать нападения — не смыкать глаз три ночи подряд. Он мог взять сокровища Бенджамина из его комнаты, подложить их под кровать Майклу и преспокойно ждать неизбежного скандала. Или, пока никого из взрослых нет поблизости, нарочно спихнуть со стола стакан одного из мальчишек, а потом, жуя, сказать: «Ты такой неуклюжий, Бенджамин!» И худенькому Итану, который был к тому же младше и которого неизменно поддерживала я, всегда верили.

Когда Отец пришел из больницы, чтобы забрать нас, мы как раз укладывались спать. Мы с Итаном передрались из-за того, кто будет читать историю на ночь, и Пэгги решила, что все будут читать по очереди, начиная с самого старшего: Майкл, Бенджамин, Итан и я. Трехлетняя Далила, жутко надоедливая, бегала из комнаты в комнату, довольная тем, что ее не укладывают спать.

Мы читали потрясающую книжку о пиратах — гораздо более захватывающую, чем все отцовские истории, даже если ее читать так, как Майкл — монотонно и высокопарно. Итан при этом выпучивал глаза: «Александра — и та читает лучше!»

Я волновалась оттого, что мне предстояло читать перед всеми, и по мере того, как Итан приближался к концу своего отрывка, сердце у меня билось все чаще. Я и вправду читала лучше Бенджамина, а может быть, даже лучше Майкла, и у меня, наконец, появился реальный шанс это доказать. Я откашлялась, вырвала книгу из рук Итана, и тут Отец постучал в дверь.

— Снова девочка, — сообщил он Пэгги и позвал нас.

— Чарльз, сейчас восемь, — сказала Пэгги. — Они уже в пижамах. Пусть переночуют здесь.

Итан и Далила уже стояли возле Отца, я же продолжала сидеть на диване с книгой в руках.

— Сейчас моя очередь. Моя очередь читать!

— Александра, идем!

— Все равно посетителей уже не пускают, — сказала Пэгги. — Ничего страшного, если они познакомятся с сестренкой завтра.

— Мне решать, когда они познакомятся с сестрой. Александра, ну-ка пойдем!

— Всего две страницы осталось!

Итан взглянул на Отца и тоже сказал:

— Идем, Александра.

— Но сейчас же моя очередь!

Отец выпустил руку Итана, отодвинул Пэгги в сторону, вошел в гостиную прямо в ботинках и схватил меня. Я все еще держала книгу, он легко вырвал ее у меня из рук, а потом швырнул в стену. Поверх его плеча я увидела неглубокие грязные следы, оставшиеся на кремовом ковре, и Пэгги, стоявшую с детьми в ярко освещенном холле, который в ночное время казался меньше, чем был на самом деле.

В машине, пока мы ехали, Отец объяснил, что Мать вскрыли. Ребенок занял неправильное положение. Врачам пришлось сделать разрез, чтобы достать его.

Я смотрела на Итана, надеясь, что он все разъяснит мне, но он и сам мало что понимал. Далила расплакалась.

Когда мы подъехали к больнице, я не хотела выходить из машины. Мне представлялось, как Мать лежит на холодном серебристом столе, ее живот распорот и видно, как функционирует каждый ее орган, словно механизмы в циферблате дорогих наручных часов. Из внутренностей выползает младенец, весь скользкий от крови.

На парковке я нащупала руку Итана, ожидая, что он будет смеяться надо мной — в восемь лет он считал себя взрослым для таких жестов. Однако он взял мою руку и сжал ее в ответ.

Конечно же, все оказалось не так, как я представляла. Мы шли по пустынным, ярко освещенным коридорам, читая названия отделений на ходу. Медсестра в родильном проводила нас к Матери. Она разговаривала с нами осторожно, как с ранеными, злобными зверушками.

Мать спала на кровати, целая и невредимая. Рядом стояла пластиковая колыбелька, в которой лежал младенец.

Отец не стал глядеть на ребенка. Он коснулся волос и лица Матери, желая ее разбудить; увидев его, она улыбнулась. Итан, Далила и я окружили колыбельку.

— Мне она не нужна, — сказала Далила.

— Ты еще не доросла! — воскликнула я. — Даже до того, чтобы ее увидеть.

Девочка спала. Я приподняла пальцем одну из ее маленьких безупречных ручек.

— Она так похожа на Александру, — произнесла Мать, и в моей груди разлилась странная, беспричинная гордость. Эта девочка стоила моей очереди читать.

Моя сестра, которая так на меня похожа. Настанет день, когда я буду читать для нее.

— Эту мы назовем Эва, — сказал Отец.

Далила так и не изменила своего отношения к Эви. Почти четыре года она была самым младшим ребенком в семье и теперь воспринимала Эву как захватчика, как злобного придворного, пробравшегося в ее королевство в теле младенца.

Эви должна была спать в комнате Далилы, но ничего хорошего из этого не вышло. Далила забирала себе ее пеленки, устраивала в кроватке ловушки. Так, однажды она подложила туда вилку, затем мои школьные цветные карандаши, щипчики с туалетного столика Матери.

— Это подарочки для малышки, — оправдывалась она.

А потом в доме произошло переселение: отныне я спала в детской, рядом с Эви, а Далила переехала в комнату к Итану.

Далила всегда выходила сухой из воды, но не потому, что она была хитра, как Итан. Ей оттого все сходило с рук, что она была красивой, как Мать. Неоспоримый факт, подобный тем, какие обсуждал с учениками мистер Грегс; со временем я с ним смирилась.

В школе мы обязательно фотографировались каждый год. Кроме классных нам делали и семейные снимки. Когда Далила в первый раз пришла с нами, фотограф сделал вид, будто роняет камеру.

— Что это за маленькая красавица к нам пришла! — восхитился он. — Ну-ка проходи, сюда-сюда. — И он вручил ей толстого плюшевого мишку, с помощью которого обычно успокаивал капризных учеников. — Сначала несколько кадров только с тобой.

Поснимав Далилу с разных сторон, подальше и поближе, он пригласил в кадр нас с Итаном. Мишку Далила отбросила; я подобрала игрушку с пыльного пола актового зала, но фотограф покачал головой.

— Нет-нет, — сказал он, — это только для самых красивых малышек. Да и ты все равно уже слишком большая.

Эту групповую фотосессию заказали наши родители. Беззаботный Итан, торжествующая Далила и раскрасневшаяся я — гляжу в потолок и очень стараюсь не разреветься. Мать купила дешевую рамку в супермаркете, вставила фотографию и повесила в гостиной так, что она все время бросалась в глаза. Далила, вдохновившись ею, попросила посмотреть другие ее детские фотографии.

— Да мы одинаковые! — воскликнула она и добавила, глядя на меня поверх альбома: — А вот Лекс совсем другая.

— У меня такие же волосы, — возразила я.

— Волосы — да. А лицо — другое, глаза — другие, и руки, и ноги — другие!

В детстве я считала Далилу глупой. Оценки в школе у нее были безобразными.

«Далиле нужно заниматься», — писала ее учительница. Или: «У Далилы нет способностей к этому предмету, ей нужно больше стараться».

Я слышала, как два педагога говорят о ней.

«Это точно не Итан», — сказала одна.

А вторая кивнула: «И не Александра».

Когда Далилу усаживали за уроки, она клала голову на руки и тянулась через весь стол к Отцу:

— Ну почему вместо этого мне нельзя послушать одну из твоих историй!

Сейчас, вспоминая, с каким вниманием она слушала россказни Отца, с каким восхищением разглядывала детские фотографии Матери, сделанные задолго до начала ее Парада, я думаю, Далила была умнее нас с Итаном. Гораздо умнее нас всех.

Какое-то время я ныла, что мне теперь приходится спать в одной комнате с Эви. Меня раздражала Далила и то, что я больше не могу болтать с Итаном по ночам — после того как он поделился с семьей своими знаниями о Диком Западе, школьные дела мы обсуждали только ночью. Наша с Эви детская была завалена вещами, оставшимися от отцовских начинаний в бизнесе: на тумбочке валялся компьютер, блестящими внутренностями наружу; под кроваткой свернулись клубком провода. Но Эви оказалась сдержанным, спокойным ребенком, и скоро я полюбила ее. Как и говорила Мать, она очень походила на меня. Сразу стало ясно, чья именно она сестра. Мне как раз не помешал бы союзник. Вместо того чтобы рассказывать Итану, как прошел мой день, я теперь шепотом разговаривала с Эви через комнату. В коробах Отца нашлась лампа, и, когда учитель разрешал нам брать книги домой, я читала ей вслух, дождавшись, пока дом погрузиться в ночь.

— Она тебя даже не понимает, — говорила Далила.

Но я читала не столько для Эви, сколько для себя. Я брала ее на руки, когда она начинала хныкать, — как раз вовремя, чтобы не дать ей совсем расплакаться, — и скоро поняла, что могу сама ее успокоить. Именно я то и дело прибегала на ее плач. Мать с Отцом все чаще занимались чем-то другим.

* * *

Мой телефон зазвонил среди ночи, с воскресенья на понедельник. Всякий раз, когда я просыпалась вот так — толком не понимая, где я, — мне казалось, что я снова на Мур Вудс-роуд. Много лет назад доктор Кэй разработала для меня план на случай таких внезапных пробуждений. В нем было три пункта: сесть в постели и потянуться вверх; подождать, пока глаза не начнут ясно различать комнату; припомнить как можно подробнее, до мелочей, минувший день. Электрический оранжевый свет фонарей Сохо пробивался в комнату через занавески; ванна и письменный стол выступали из темноты. Вчерашнее платье лежало прямо на туфлях, как будто его хозяйка внезапно испарилась.

Я вспомнила Оливию: как она выпустила свой шарфик в окно, когда такси тронулось с места, — и, улыбаясь, взяла телефон. Всего четыре часа. Я ждала, чтобы звонящий заговорил первым.

— Лекс, столько времени прошло.

— Далила, — сказала я. — Ну, конечно.

— Я в Лондоне, мы можем встретиться. Где ты остановилась?

— Ромилли-стрит, — ответила я. — В «Ромилли Таунхаус». Когда тебе будет удобно?

— Времени у меня немного. Я приеду через час. А может, и раньше.

— Что?

— Я приеду, чтобы встретиться.

— Среди ночи, что ли?!

— Все, давай — до скорого.

Я хотела включить маленький свет, но по ошибке попала по верхнему выключателю. Пинком сбросила одеяло и осталась лежать на матрасе в полнейшем ступоре. Чертова Далила, чертов свет в номере, чертовы ударные, репетирующие сейчас в моей голове, чертово общество любителей виски, чертов наклон земной оси, чертов жаркий Лондон, чертов путь от постели до душа!

Стоя под струями чистой, прохладной воды, я засунула два пальца в рот, затем уперлась лбом в кафельную стену.

Далила.

Перестав дрожать, я открыла окно, села за письменный стол и написала краткое и ясное письмо о том, что она дает согласие на открытие в доме на Мур Вудс-роуд общественного центра, который мы с Эви представляли себе, и на использование денег на это открытие. Графу, где указывалось имя подписанта, я оставила пустой. Я ведь даже не знала, как теперь звали Далилу.

Я заказала два кофе и выпила их.

Она всегда заставляла себя ждать.

Далила появилась спустя два часа после нашего разговора. Позвонила еще раз, чтобы спросить номер комнаты, и минутой позже ее шаги стихли перед моей дверью. Она медлила. Находясь по эту сторону двери, я представляла, как она стоит в пустом коридоре и надевает на лицо подходящую маску.

* * *

Библию Отец держал на прикроватной тумбочке. Он посылал нас за ней всякий раз, когда не мог рассказывать нам истории на ночь. Как и в случае с рассказами о жизни наших родителей, мы боролись и за то, чтобы услышать истории из нашей любимой книги. Мне нравилась «Книга пророка Ионы» — из-за кита. Итан любил «Книгу Самуила» и не любил «Книгу Царств» — в ней упоминался его тезка, но лишь с целью подчеркнуть, что Соломон был намного мудрее него[27]. Далила с готовностью слушала все, что бы ни выбрал Отец, а он обычно выбирал историю поназидательнее. Думаю, она просто скрывала, будто не помнит, какая книга о чем.

По воскресеньям мы надевали неудобные наряды, тесные в поясе, с высокими белыми воротничками, и шагали через весь город вслед за Отцом. Мы шли мимо церквей, наполнявшихся в этот час прихожанами, в том числе и мимо суровой каменной церкви, стоявшей неподалеку от центра, в которой нас всех когда-то крестили, — туда, где начинались промышленные районы, к небольшому квадратному зданию бежевого цвета, похожему на коробок. Над входом висел белый козырек, и на нем кто-то от руки написал: «Добро пожаловать!».

Приход церкви «Гейтхаус» был невелик. Одетые в одинаковые балахоны люди, что-то бренчавшие на гитарах. Мамаши, толпящиеся возле печенья и сквоша, — увидев Отца, они приветственно махали. Малыши, разгуливающие по проходу и то и дело спотыкающиеся. Несколько вдов, слушающих музыку на задних рядах. Одна из них, миссис Херст, была слепой. Ее глаза всегда вглядывались в какое-то далекое прошлое, которое располагалось на высоте метра шестидесяти сантиметров прямо над моим правым плечом. Мы спорили, кому из нас вести ее в туалет в конце службы. Мы говорили, что боимся ее, как дети говорят иногда, будто им страшно, оправдывая этим свою жестокость.

Родители здесь, в «Гейтхаусе», считались уважаемыми людьми. Наше семейство занимало целую скамью, и старухи гладили нас по головам, когда мы проходили мимо.

Какая-то молоденькая мамаша как-то спросила у Итана, не альбиносы ли мы, но он не удостоил ее ответом. Иногда по воскресеньям Отец читал гостевые проповеди, и они пользовались не меньшим успехом, чем проповеди пастора Дэвида. Однажды, когда пастор приболел, Отец взял на себя молитвенную группу, которая собиралась по вторникам, — в итоге она так за ним и осталась.

«СиДжи Консалтинг» он закрыл вскоре после рождения Эви. Причина оказалась проста — ни у кого в нашем городе не было компьютеров; в то время они и во всей стране-то мало у кого имелись. «Первопроходцев убивают, поэтому гонку выигрывают поселенцы» — говорил Отец. Он всегда был религиозным человеком, но кроме этого он был и бизнесменом, и учителем, и привлекательным мужчиной — всегда нравился женщинам. Жизнь Отца представлялась мне в виде круговой диаграммы, которую мы однажды проходили в школе. Со временем прочие составляющие занимали все меньше места — их постепенно вытеснял религиозный сектор.

Все это напоминало театр. Когда в первый раз кто-то рухнул на колени — сраженный, по всей видимости, святым духом, — Итан поймал мой взгляд и сразу отвел глаза. Я почувствовала, как у него затряслись плечи. Во второй раз было уже не так смешно, в третий — еще меньше; а уж когда наш Отец опустился на колени и протянул руки к распятию, как бы ожидая ответных объятий, — нам стало совсем не до смеха. Одна Далила знала, что нужно делать. Она кружилась, танцуя, запрокинув лицо к дощатому потолку и стиснув маленькие кулачки. Священные слезы то и дело скатывались у нее по щекам и падали в волосы.

Именно в «Гейтхаусе» мы впервые встретились с Томасом Джолли. В одно из воскресений, когда мы все по очереди входили внутрь, Мать, схватив Отца под руку, кивнула в сторону незнакомого лысого человека, сидевшего на задней скамье. Я наблюдала за ним во время службы. Он пел не так усердно, как наш Отец или те люди с гитарами, но знал каждое слово, и, когда пастор Дэвид заговорил, он закрыл глаза, весь подался вперед и улыбнулся, обнажив мелкие неровные зубы. В конце проповеди он моргнул и поймал мой взгляд. Я отвела глаза и почувствовала, что его улыбка стала шире.

После службы Отец заторопил нас, чтобы мы быстрее вышли в проход.

— Джолли! — воскликнул он, приветствуя незнакомца как старого, доброго друга. Он что-то шепнул ему на ухо, и тот загоготал.

Мать выстроила нас позади себя торжественной ровной линией.

— Вот это семья! — произнес Джолли, обращаясь к Отцу. — Вот это дети! Я столько о них слышал. — Он пожал мне руку и положил на голову свою ладонь.

Он был худым, но руки его были обвиты мышцами, словно веревками, и все его тело пронизывала едва сдерживаемая бешеная энергия.

— Еще кого-то ждете, да? — спросил он, приложив руки к животу Матери.

Она взглянула на Отца — гордится ли он? — и тоже улыбнулась.

По дороге домой Отец был очень воодушевлен.

— Джолли делает потрясающие вещи, — говорил он. — По всему северо-западу. Он специально приехал, чтобы встретиться с нами. — Отец засмеялся и посадил Далилу себе на плечи. Накрапывал дождик, зонтика у нас не было, и холод пробрался мне под одежду.

На болота наползала осень. Я ускорила шаг, Итан бегом догнал меня. Далила по-прежнему ехала у Отца на плечах. Он взял руку Матери, оторвал от коляски и подмял ее под свою.

— Мои чудесные дети! — воскликнул он. — Моя семья!

Джолли оказался пастором в церкви в Блэкпуле, располагавшейся неподалеку от центральной дороги и гостиницы, где работал Отец. Он помогал ему устанавливать новое оборудование — три современных проекционных экрана, для того чтобы демонстрировать видеоролики и фотографии, и новейшие громкоговорители, которые принес из своего отеля.

— Нигде больше не найдете такой атмосферы, как там, — рассказывал он. — Наэлектризованной. Если хотите увидеть, какой станет церковь в будущем, — вам туда.

Каникулы планировались на конец февраля, как раз перед тем, как новый ребенок появится на свет. Ожидались длинные выходные, и у Джолли было назначено много служб и мероприятий. Отец взялся помогать ему морально и технически. Итан, Далила и я пропустили школу в понедельник.

— Вот где ваша настоящая школа! — сказал Отец.

Он обещал нам два номера в гостинице — два самых лучших номера, с видом на океан. Никогда прежде мы не ездили куда-нибудь на каникулы. Приняв решение о поездке, Отец даже помолодел, словно одной только мысли о ней ему было для этого достаточно. Каждый вечер он просил свой ликер и затем очень подробно описывал нам город. «Там есть парк аттракционов, — говорил он, — и огромное чертово колесо». Мы и в самом деле увидели все это — только по дороге домой. Мать слушала его, улыбалась и, закрыв глаза, мысленно уже находилась с ним — в земле обетованной.

Эта беременность давалась ей тяжело. Сильно беспокоил шрам от кесарева сечения — прошло слишком мало времени, он не успел зажить, а кожа опять растянулась. (Интересно, сколько они подождали после Эви, прежде чем он снова ее захотел; сопротивлялась ли она — быть может, молча, отбиваясь руками и ногами, чтобы не разбудить нас, — перед тем, как он оказался внутри нее?) Она показывала нам тоненькую, как отпечаток резинки, аккуратную линию на животе в том месте, откуда Эви появилась на свет. Сейчас шрам изогнулся, оттянутый новой ношей. Мать надолго закрывалась у себя в спальне.

— Ей просто нужен отдых, — утверждал Отец. — И еще морской воздух. И она поправится.

За несколько дней до нашего отъезда он принес домой бумажный сверток.

— Подарок семье.

Далила разорвала упаковку и вытащила тоненькую красную футболку со словами из послания апостола Петра: «Благодать и мир вам да умножатся». На пол выпал целый комплект таких футболок. Всего их было шесть, по одной каждому из нас, детей, Матери и Отцу. Сзади, на спине, наши имена.

— Ух ты! — воскликнула Далила.

Она раздавала нам остальные футболки, держа каждую на вытянутых руках, словно подношение. В пятницу вечером, когда почти совсем стемнело, мы выехали в Блэкпул. Эви ныла на руках у Матери — в это время она обычно или спала, или я сидела с ней.

— Почему мы не выехали пораньше? — спросила я, но тут в машине повисла тишина, и Отец ничего мне не ответил.

Дождь, начавшийся после обеда, шел до сих пор, и мокрая дорога блестела от оранжевых огней. Далила поглаживала новую футболку, машинально касаясь пальцами полиэстера. Итан подставлял учебник свету уличных фонарей и щурился в темноте. Я пожалела, что не догадалась захватить один из своих.

— Когда мы будем на месте, нужно вести себя тихо, — сказал Отец.

Я выпрямила спину и спросила:

— Мы что, уже приехали?

Мы свернули на набережную. Холодное полотно моря сливалось с небом. По другую сторону машины бушевали огни: сверкающие галереи, танцзалы с толпящимися перед ними посетителями, неоновые лошади, мчавшиеся на карусели и зависшие высоко в ночной темноте.

Итан опустил стекло. Трещали игровые автоматы. Какой-то толстяк в костюме инспектора манежа поманил нас к двери, обитой красным бархатом. Возле нее никакой очереди не было.

— Гляди. — Итан дернул меня через сиденье, чтобы я посмотрела. — Там американские горки, видишь? Я обязательно прокачусь!

Чтобы подъехать к гостинице, Отец свернул в сторону от набережной и припарковался в одном из переулков, позади закрытого фургончика с мороженым.

— Помните: ведем себя тихо! — сказал он.

Мы вытащили сумки, коляску и, пошатываясь под их тяжестью, последовали за Отцом — в темноту. Ветер с моря скользил по переулку. Фонари были разбиты, и я не видела своих башмаков. Я наступила на что-то, смявшееся под моей ногой, и поспешила дальше.

Отец привел нас к деревянным воротам и нашел нужный ключ. Пройдя на территорию отеля, мы оказались в саду. Отец работал в блэкпульском «Дорчестере» — этот отель и сейчас стоит на побережье. Лет тринадцать спустя родители Оливии как-то пригласили нас на чай в «Дорчестер» на Парк-Лэйн. Собираясь тогда, я смотрела на свое отражение в огромном зеркале зала суда, предвкушая шампанское, бархатное платье, свежие сконы[28] — и вспоминала другой «Дорчестер», который казался мне когда-то самым чудесным местом в мире.

Одно время я думала, что вернусь туда — с Эви. «Вот где ты провела свои самые первые каникулы», — скажу я ей. Я планировала наш забег по «Плэже Бич»[29] — от одного аттракциона к другому; как мы выиграем огромного плюшевого зверя; как, просоленные и подвыпившие, будем уплетать рыбу с жареной картошкой на пляже. Я находила «Дорчестер» на сайтах, через которые обычно бронировала отели для командировок или выходных с Джей Пи. Отзывы, однако, были отвратительными. («Ужасное место, не советую!», «Мерзко!» или в самом лучшем случае — «Ничего, но нужно все обновить».) Прокручивая фотографии на сайтах, я убеждалась, что «Дорчестера», который я помнила, больше нет. И если я туда вернусь, то, возможно, выясню — его и не было никогда.

Из сада мы заглядывали в окно огромного пустого бального зала. Вокруг танцевального паркета расставили столики, покрытые скатертями. Стеклянный купол, сквозь который виднелось ночное небо, отражался в блестящей поверхности пола. Ясными, безоблачными ночами можно было танцевать на луне. Над бальным залом светились окна номеров, гости в которых еще не спали. Отец тоже смотрел на эти окна.

— Только тихо, ясно? — Он открыл дверь пожарного выхода и запустил нас на узкую лестницу.

Наши номера находились на самом верхнем этаже и воняли краской. Радиаторы работали на полную мощность.

— Вот, все новенькое, недавно поменяли, — воскликнул Отец.

Итан, Далила и я прижались носами к стеклам. Отец сдержал обещание: из окон виднелись пирс и огромное колесо, медленно вращающееся в ночи.

— Мне нужно поспать, — сказала Мать.

Она вытащила Эви из коляски и прошла в смежную комнату. В последнее время она склонялась вперед при ходьбе так, что хотелось поддержать ее при каждом следующем шаге — чего никто из нас, конечно же, не делал. Отец последовал за ней. Мы в своих красных футболках забрались под одеяла и перешептывались. Далила, не такая вредная по ночам, попросила погладить ее по волосам, а я Итана — не задергивать шторы, и это было последнее, что я сделала в тот вечер. Мне хотелось засыпать, глядя на огни набережной, свет которых достигал нашего окна.

Если вам попадались фотографии с Мур Вудс-роуд, вы, должно быть, видели ту, которую сделали на пирсе в Блэкпуле. Субботнее утро, очень ранний час. Мы были так возбуждены, что никому не спалось. Отец с Матерью, ворча, но по-доброму, вывели нас погулять на пляж до начала первой утренней службы, и мы неслись впереди них — под ногами шуршал холодный песок, а в море плескались чайки. Бледно-голубоe небо изре́зали следы самолетов и затянули облака. Мы дразнили волны — подбегали туда, где они могли настичь нас, и кричали, когда они выплескивались на берег. Эви делала осторожные шаги — от меня к Итану и обратно.

Когда мы дошли до пирса, Далила привязалась к какому-то незнакомцу, чтобы он сфотографировал нас.

— Футболки! — скомандовал Отец. — Нужно, чтобы были видны футболки!

Температура была чуть выше нуля, и мы, скинув пальто и кофты, визжали на ветру. И смеялись; даже под пикселями видно, что мы — смеемся. Видно в том, как мы прижимаемся друг другу, видно в лицах наших родителей. Этот снимок — артефакт, память о нашем последнем хорошем дне, и оттого смотреть на него еще горше.

Отец оказался прав: церковь Джолли кипела энергией, какую не найти в «Гейтхаусе». И дело было не в технике, или полностью забитых рядах скамей, или пушистом красном ковре, на котором корчились молящиеся. Дело заключалось в самом Джолли, обладавшем пламенным обаянием. Он стоял на кафедре и одновременно в проходе, держа вас за руку; укачивал бледненьких пузатых детишек, как своих собственных; шипел, потел и плевался. Он радовался всем и каждому, и все приходили к нему: безбедные благодетели, отобравшие кошельки у несговорчивых родителей; женщины со впалыми щеками, шатающиеся на шпильках; чумазые семейства с вереницей отпрысков. Здесь обитали кроткие — те, кто наследовал землю[30].

В перерывах между службами Джолли организовывал секционные заседания. Отец и Мать посещали групповые моления и собрания по разработке стратегии и толкованию Библии; мне, Итану и Далиле надлежало отправляться на детские творческие занятия, которые проходили в надстроенной сверху оранжерее, сырой и полной сопливых карапузов, играющих в ладушки. На второй день Итан возмутился:

— Остальные дети — совсем маленькие, они еще даже разговаривать не умеют!

Мы как раз возвращались в «Дорчестер». Отец в два шага догнал Итана и подставил ему сзади подножку. Я узнала этот приемчик — так делали старшие мальчишки из школы на Джаспер-стрит, которых я старалась обходить стороной.

— Ваша с Александрой беда в том, что вы считаете себя лучше других. Скажешь, нет?

Итан выровнял шаг и ничего ему не ответил. По пути мы видели скелеты трасс «Плэже Бич», врезающиеся в подбрюшье неба. Я изучила расписание на воскресенье и теперь задавалась вопросом, а будет ли вообще у нас время, чтобы покататься на американских горках или чертовом колесе, о которых Отец так много рассказывал. Когда мы вернулись в свой номер, я спросила у Итана, есть ли у нас еще шанс. Может быть, в понедельник утром? Если завтра мы будем вести себя хорошо? Он глянул на меня с тем презрением, которое обычно приберегал для одноклассников или Далилы, и я сразу поняла — надежды нет.

— Ты что, совсем дурочка? — спросил он. — Никто и не собирался никуда нас вести. Мы приехали сюда только ради Джолли и его нудной церкви.

Я почувствовала, что сейчас разревусь, и отвернулась от Итана.

— И еще, — продолжил он, — ни во что я не верю! Джолли, Отец, Господь Бог — ни в кого не верю! Все, что они говорят, — бессмысленно, если вслушаться.

— Не говори так!

— А это правда!

— Только не при Отце, Итан, пожалуйста!

Вечером в воскресенье, после второй службы и объятий, которыми Джолли одарил своих последователей, Отец попросил его поужинать с нами.

— Можно попробовать заказать столик в «Дастинс», — сказал он.

— Чудесная идея для вечера! — Джолли хлопнул Отца по спине, и на рубашке того остался влажный отпечаток.

Он вложил свои пальцы в ладошку Далилы и предложил ей руку, как джентльмен.

Далила вспыхнула и спрятала лицо.

— Тогда вперед, — сказал Отец.

Оказалось, что «Дастинс» — это «Гриль и бар Дастина», находившийся не в «Дорчестере», а в соседнем с ним отеле. Огромный зал освещали две тусклые люстры. В винные бокалы вставили розовые салфетки, булочки лежали на каждом столике, хотя многие из них пустовали. Кроме нас там ужинала еще одна семья. Увидев наши одинаковые футболки, их дети — двое подростков — что-то сказали другу другу шепотом и захихикали. Эви уселась прямо на ковер и стала водить пальцами по затейливым узорам, остальные расселись по местам. Мать смотрела в меню с некоторой тревогой, но Отец не обращал на нее внимания. Он заказал две бутылки вина и расхваливал стейк. Здесь он был завсегдатаем.

— А нам что-нибудь можно? — спросила я.

Отец фыркнул:

— А почему нет? Сегодня особенный вечер!

Прежде мы ели в ресторане лишь однажды, в день рождения Матери, и такой богатый выбор по-прежнему повергал меня в панику. Я уставилась в меню, надеясь, что оно само раскроет мне секреты. Сосиски с жареной картошкой или фирменный «Дастинс-бургер»? В блестящей ламинированной карте отражалось мое озадаченное лицо.

— Иногда я смотрю на прихожан. Кто-то просто кивает, у кого-то слезы на глазах, кто-то одержим. Но я знаю — твердо знаю в душе, — что большинство из них трусы. Одни приходят, чтобы послушать музыку, другие — чтобы пообщаться. Но в жизни они такие, какими им велит быть остальной мир. — Джолли слегка склонил голову, поднял свой бокал и продолжил: — Но только не ты, Чарли! Я это знаю. Вижу. Ты не боишься отличаться от остального мира. С такой-то семьей ты можешь построить свое царство.

Официантка, вытиравшая соседний столик, глянула на нас и отвела глаза.

Отец и Джолли говорили, размахивая руками, не отрывая друг от друга глаз. Зубы у них были красными от вина. Мать, чуть склонившись в их сторону, жадно прислушивалась к разговору, ловя обрывки фраз. Я вытащила Эви из-под стола, усадила к себе на колени и играла с ней в «ку-ку», пряча лицо за салфеткой, пока не принесли еду. Увидев, какой бургер принесли и поставили перед Далилой, я мрачно уставилась на две тщедушные сосиски, лежавшие в моей тарелке.

Отец и Джолли пили до самого вечера, даже после того, как всю еду унесли, и никто из нас их больше не слушал. Когда официантка принесла счет, Отец забрал его у Джолли и принялся отсчитывать наличные. Одной купюры не хватило, и Мать достала свой кошелек.

— Ну, вы бы и так нас отпустили? Не правда ли? — спросил он у официантки.

Та вежливо улыбнулась и взяла деньги у Матери.

— Я принесу вам сдачу.

Вместе со сдачей официантка принесла чашку с леденцами, поставила ее на стол между мной и Далилой и сказала:

— Угощайтесь! Они очень вкусные.

— А что, если нам хочется еще выпить? — спросил Отец. — Почему вы не спросили, не принести ли нам напитков?!

— Мы уже закрываемся. Здесь рядом есть бар — он работает допоздна.

— Ладно, ладно — мы поняли намек.

Мы стояли на набережной, Отец все еще держал в руках бокал из-под вина и досадовал, что ужин окончился так внезапно. В этот час там было спокойно, а чертово колесо неподвижно стояло во тьме. Накрапывал дождь. Мимо нас прошла какая-то парочка: держась за руки, они пытались открыть зонтик.

Я ждала, что мы распрощаемся с Джолли, но тот последовал за нами в «Дорчестер», поднялся по узкой лестнице, прошел до номеров на самом верхнем этаже. Ни Мать, ни Отец не попытались избавиться от него. Казалось, что весь этот вечер был отрепетирован заранее и все шло по плану.

— Спокойной ночи, ребятки, — сказал нам Джолли.

— Заходим, — приказал Отец, открывая дверь нашего номера. — Заходим и ведем себя тихо.

— Александра, — обратилась ко мне Мать, — возьми у меня Эву.

— Зачем?

— Она сегодня спит у вас. Положи ее в коляску, и она проспит до утра. И никакого шума ночью.

— Зачем это он идет в вашу комнату? — спросил Итан.

Мать улыбнулась, обхватила ладонями его щеки и сказала:

— Итан, не хами. Ну же, всем пора спать.

Не успела за ней закрыться дверь, как Далила вскарабкалась на кровать, перепрыгнула на другую и заявила:

— А я не устала. Давайте поиграем с малышкой?

— Нет, — ответила я.

— Эй! — сказал Итан. — Ты все еще хочешь на американские горки?

Американские горки мы соорудили следующим образом: письменный стол стал мостом, соединявшим две кровати. Для того чтобы сделать спуск, мы взяли напольное зеркало, перевернули его лицом вниз и положили так, что одна сторона легла на кровать Итана, а другая уперлась в плинтус. Съезжали на кофейном подносе — нужно было успеть соскочить с него, прежде чем он врежется в стену, и это добавляло остроты ощущениям.

Скатившись несколько раз, мы уселись на поднос все вместе и, продавив зеркало, упали на ковер; мы валялись среди осколков, стонали, хихикали и шикали друг на друга. Никто не пришел, за соседней дверью стояла тишина. Мы разошлись. Итан встал на кровати.

— Сейчас будет служба, — объявил он. — Правила такие: я — Бог.

— Заткнись, Итан! — воскликнула я.

— Я — Бог, — повторила Далила и ухватилась за него.

Он перебежал по столу на нашу с Далилой кровать и запрыгал, перескакивая с одной ноги на другую.

— Сожалею, — сказал он. — Но вместо этого тебе придется быть моим верным слугой.

Эви в своей коляске скорчилась и заплакала.

— Итан, хватит, — попросила я.

— Или же, — продолжил он, — тебя поразит проказа! Выбирай!

Далила прыгнула за ним, визжа — то ли смеясь, то ли плача. Как только они оказались на одной кровати, Итан потерял равновесие. Они повалились на матрас, ножки кровати подогнулись. Каркас грохнулся на пол.

Несколько минут стояла тишина, все молчали, и нам уже начало казаться, что нас пронесет. Затем послышались шаги, одновременно с разных сторон — с лестницы и за соседней дверью.

На пороге появился Отец — как обычно, с голым торсом, — а дверь из коридора распахнул незнакомец. Он был в черном костюме, на нагрудном кармане — нашивка с названием отеля. Надпись на бейдже гласила: «Найджел Коннелл. Добро пожаловать в Блэкпул».

— Чарли? — проговорил Найджел. — Ты какого черта здесь делаешь?! — Он посмотрел на Отца, затем на всех нас. Его взгляд задержался на сломанной кровати, затем на разбитом зеркале. — Ты что, черт возьми, всю семью сюда притащил?!

— Эти комнаты обычно не используются, — сказал Отец. — Я просто подумал…

— Да разве можно просто приехать и жить здесь втихаря?! Ни у кого не спросив, не заплатив ни гроша?!

— Как видишь — можно, — ответил Отец. — Именно так я и сделал.

Через всю комнату я прошла к Эви, которая до сих пор плакала, и опустилась на колени возле ее коляски.

— Все хорошо, — шепнула я ей.

— Я буду вынужден сообщить об этом! — сказал Найджел. — Тем более после случая с динамиками.

— Это твое дело, — ответил Отец. — Ты же у нас бюрократишка. Унылый кусок дерьма — вот ты кто! — И он повернулся к нам: — Собирайтесь! Живо!

На улице шел уже сильный дождь. Мы не успели надеть куртки; Далила потеряла один башмак; походка Матери стала вовсе карикатурной. А Джолли? Куда же подевался Джолли? Красные футболки облепили наши ребра, будто холодные пальцы. Я подошла к машине, вслед за Отцом, и открыла дверцу. Но он отшвырнул меня назад, в ночь. Итан и Далила уже ждали, стоя на тротуаре. Линия огня была готова.

— Сейчас кому-то из вас достанется, — предупредил Отец. — Но я буду справедлив. И щедр. Вы сами решите, кому именно. Итан, кто сломал кровать?

Итан смотрел прямо перед собой.

— Далила, — ответил он.

— Далила, ладно. Далила?

— Это не я! — заревела Далила. — Это Итан, честное слово!

— Ну что ж… Александра? Похоже, твой голос будет решающим.

С тех пор, когда бы я ни вспомнила ту минуту — ночью, после перелета, еще не придя в себя от смены часовых поясов, или одиноким зимним воскресным днем, когда за окном стремительно темнеет, — старый спрут вновь распускает щупальца, и они оплетают мои руки и ноги, тянутся к горлу, скручивают утробу. Это стыд.

— Далила, — ответила я. — Далила сломала.

Как только я произнесла эти слова, Отец схватил ее за руку.

— Остальные — в машину!

Среди шуршащих пакетов и гравия он опустился на одно колено, через другое перекинул Далилу. Стянул с нее фиолетовые брючки и трусики и шлепнул изо всех сил, пять раз.

Поднялась на ноги она уже без слез. Убрав с глаз мокрые волосы и поправив одежду, она смотрела на меня сквозь ручейки дождя, бегущие по окну автомобиля; смотрела туда, где теплее и светлее и где ее уже ждали все мы. Мне навсегда запомнилось выражение ее лица. И я уверена: где бы она ни находилась и чем бы ни занималась в этот воскресный день, она тоже вспоминает тот момент.

* * *

— Проходи, — сказала я.

После нашего освобождения я слышала много историй о Далиле. Вот одна из моих любимых.

Психотерапевт Далилы, надменный молодой человек по фамилии Эклс, был, что называется, в каждой бочке затычка и очень любил рассказывать доктору Кэй, каких успехов достигла его пациентка. По диаграмме виктимности она уже прошла стадию выживания и достигла стадии преодоления.

— Лично мне подобная категоризация не внушает большого доверия, — ответила ему доктор Кэй.

После того как на судебном процессе Далила выдала блистательное слово потерпевшей, доктор Эклс, опираясь на ее речь, написал трактат — всем трактатам трактат — и очень рассчитывал, что его труд опубликуют в британском «Ежегодном обозрении по психологии и психиатрии» и во всех подобных «Обозрениях» всех стран мира. За неделю до выпуска журнала Далила потребовала убрать из работы все упоминания о ней. Она вновь уверовала в Господа, и отныне с ней будет работать Он, а вовсе не мистер Эклс.

— А здесь ничего, — сказала Далила. — Полагаю, быть умненькой — это по-прежнему прибыльное дело.

Далила украсила бы собой любое место, в котором бы ни оказалась. Белое платье, немного помады на губах и крест, который невозможно не заметить. Выскользнув из куртки, она кинула ее на пол и вытянулась на прикроватной банкетке. Длинные изящные ноги касались ковра.

— Ну. И как у тебя дела?

— Хорошо. Но встреться мы попозже, они были бы еще лучше.

— Я занималась волонтерскими делами, когда ты позвонила.

Она сказала «волонтерские дела», явно предполагая, что я задам уточняющий вопрос. Но вместо этого я произнесла:

— О…

— Ты, когда звонила, говорила как-то невнятно, — заметила Далила.

— Встречалась с друзьями. Я уже не ждала, что ты откликнешься.

— Я просто была неподалеку — как раз удобно. Я вообще-то с трудом смогла отлучиться, но дело, судя по твоему голосу, довольно срочное.

Она огляделась вокруг, ища следы стихийных бедствий, но не нашла их и посмотрела на меня в замешательстве.

— Это касается Матери, — сказала я. — Полагаю, что должна выразить тебе соболезнования. Наверное. Я знаю, что ты была с ней более близка, чем я.

Далила рассмеялась. Я увидела, что сзади, с левой стороны, у нее не хватает зуба. После освобождения нам всем требовался стоматолог. Я не помнила, была ли у нее эта дырка раньше.

— Ты так внимательна, благодарю.

— Ее похоронили на территории тюрьмы, на тюремные средства. Я подумала, что так будет лучше всего.

— Ну ты, конечно же, со всеми посоветовалась! — Далила закрыла глаза и выдохнула: — Ты ведь так ни разу к ней и не приехала?!

— Мне было чем заняться по выходным.

— О, в этом я не сомневаюсь! Всегда можно сходить на какую-нибудь лекцию. Или куда там еще — на ужин, может быть?

Сейчас Далила говорила, глядя в потолок, и я не видела ее лица.

— А она, между прочим, постоянно спрашивала о тебе. Ходила по комнате, оглядываясь, будто кого-то искала, и держась за живот, как беременная. Каждый раз, когда она видела меня, то просто не могла поверить своим глазам. Она любила чем-то заниматься; больше, чем разговаривать. На День матери или Рождество в тюрьме устраивали разные мероприятия, и ей нравилось, что мы с ней сидели и… не знаю… были окружены детьми, делали веночки, открытки. Ну знаешь, разные поделки.

— Поделки?

— Поделки. Для каждого ребенка, а после она иногда предлагала сделать что-нибудь для Эвы, или Дэниела, или остальных, и для тебя — обязательно. Всегда.

— Далила…

— Знаю, они вряд ли понравились бы тебе. Бывали и другие дни — она просто хотела узнать, как ты живешь. Просила дать ссылку на твою страничку на сайте твоей компании. В общем, всякую такую ерунду. К ней запрещалось проносить телефоны, и мне приходилось от руки переписывать этот чертов адрес ссылки.

— Зачем ты мне все это говоришь? — спросила я.

Она глубоко вздохнула.

— А ты не устаешь ненавидеть их?

— В общем-то, нет, — ответила я. — Не устаю.

Слово потерпевшей от Далилы стало неожиданным поворотом в судебном процессе. Речь Итана была краткой и порицающей, он не смотрел Матери в глаза. Мою речь зачитывал Папа, пока я была в школе. Слово Гэбриела, переданное его приемной матерью, — это просто слезы. Но Далила! Далила дала людям то, чего они хотели. На фоне двух полицейских, стоявших по правую и левую руку от нее, она казалась совсем маленькой. Кто-то прогонял рукопись ее речи через ламинатор, и в зале суда слышалось жужжание аппарата. Она сказала, что любит своих родителей. Они просто хотели защитить нас, своих детей, — исполнить дело Господа. Пусть они допустили страшные ошибки, но, когда она поняла их истинные намерения, то простила их! Мать рухнула на скамью подсудимых, утопая в волосах и слезах. Скорбь и примирение — такие слова употребляли репортеры, говоря о Далиле, — даже тогда это вызывало у меня улыбку.

Далила внимательно посмотрела на меня, легкое презрение наметилось в складке между бровями.

— Это плохо. Для тебя самой. Вредно для здоровья.

Она слегка качнула головой.

— Эй, у тебя есть кофе?

— А вам разве еще не принесли? — изумился ночной швейцар, услышав мою просьбу.

— Принесли, — подтвердила я, — но мне нужны еще два.

— Трудная ночь, мисс Грейси?

— И не говорите. Спасибо.

Далила осматривала комнату. Открыла шкаф, пробежалась указательным пальцем по моим платьям и костюмам. Взяла тюбик бесплатного крема для тела, стоявшего на бортике ванны, и выдавила немного себе на ладонь. Прочитала письмо о согласии, что лежало на письменном столе, и, дождавшись, когда я положу трубку, произнесла:

— Значит, общественный центр.

— У нас в наследстве два актива, — сказала я. — Дом на Мур Вудс-роуд и двадцать тысяч фунтов…

— Александра Грейси, — перебила Далила. — Филантропка.

— Так нравится тебе идея или нет? — спросила я.

— Что ж, это наш дом, — ответила она. — Я буду рада, если он послужит такому благому делу.

Знакомая мне с детства самодовольная полуулыбка появилась на лице Далилы.

— А вот деньги — это уже интереснее. И, кстати, — откуда они взялись?

Такой оборот дела мне уже нравился. Когда я возвращалась в Лондон на поезде, Билл прислал мне документы по электронной почте и сразу же позвонил.

— Деньги — это дивиденды, полученные от акций одной технологической корпорации, которые ваш отец купил много лет назад, — сказал он. — Если бы он приобрел пару сотен этих акций, вы бы уже были миллионерами.

Наконец-то Отцу повезло, спустя столько лет. Вероятно, он объявил бы себя новым пророком.

— Первопроходцев убивают, — ответила я Биллу.

— Что?

— Ничего. Не обращайте внимания.

— Деньги, — сказала Далила. — Их нужно разделить поровну между всеми нами.

— Видишь ли… без денег дом не перестроить, и тогда он будет абсолютно бесполезен. Комитет должен видеть, что мы настроены серьезно и готовы вкладывать в него собственные средства.

— Я, может, и не против, хотя знаю: тебе так не кажется. Но… я теперь замужем, Лекс. Мой муж — хороший человек. Важный человек. Но ему нужны веские аргументы. А это — это важно для нас с тобой. Но не для него.

Итан видел статью о ее свадьбе на сайте The Telegraph. Муж Далилы был наследником владельцев «Пиццы Серата» — сети пиццерий, разрастающейся из Мейденхеда на север. Бракосочетание состоялось в пятницу, во второй половине дня, церемония прошла довольно скромно. Я знала о «Пицце Серата» то, что они спонсировали благотворительные организации, выступающие против абортов, и что пиццы у них были так себе.

Далила улеглась на кровать и прикрыла глаза рукой.

— Как же так случилось? — произнесла она. — Мы же были семьей. На Мур Вудс-роуд. Разве нет? Мать и Отец — они просто хотели защитить нас. А в итоге получилось, что семья распалась. Кто-то может научиться с этим жить, а кто-то — нет.

Нам принесли кофе. Другой официант в чистенькой хрустящей униформе. Гость из мира живых. Далила одарила его улыбкой.

— Вы спасли мне жизнь, — сказала она.

Кофе был обжигающе горячим. Мы посидели минутку, покачивая в руках чашки и сливочники. Волосы Далилы рассыпались, обрамляя лицо.

— Даже я противилась поначалу. Впервые в жизни — одна, неизвестно где и без семьи. Мать недосягаема, а уж что случилось с Отцом… у меня тоже были сомнения. Но меня ждал Господь.

Далила умела убеждать. Если долго ее слушать, можно увидеть, как она успешно убеждает саму себя.

— А зачем они тебе — деньги? — спросила я.

— Для Гэбриела, — ответила она. — С ним совсем беда.

— Где он?

— Не торопись. Не делай вид, что наконец-то начала переживать о нем. — Она прижала свой кофе к груди, как что-то такое, чем она не желает делиться, и сказала: — Он в клинике. Частной клинике. Он пришел ко мне — от отчаяния, я думаю. Знал, что я помогу. И сейчас ему лучше. У меня хватило денег на первый месяц или около того. Я бы ни за что не стала просить у тебя, Лекс. Но пойми: это для него. Если ты во что-то вмешиваешься, нужно нести за это ответственность.

Размягченный вчерашней пирушкой мозг работал плохо, но что-то здесь явно не срасталось.

— Но ведь до сегодняшнего дня ты ничего не знала о наследстве, — заметила я. — Что ты собиралась делать?

Далила провела рукой по волосам, откидывая их назад. Под ними пряталась все та же полуулыбка.

— Господь любит щедрых, — сказала она.

— Ты собиралась попросить денег у меня, так ведь?

— А ты думаешь, почему я пришла? Но раз вышло так, что теперь ты мне кое-что должна, — это очень кстати.

Итан не стал бы помогать Гэбриелу. Через несколько недель после того, как его назначили директором Школы Уэсли, после того, как в газетах написали об этом и опубликовали интервью, кто-то вломился в их с Аной дом в Оксфорде прямо посреди бела дня, пока они были на благотворительном обеде. Нашелся свидетель, который видел, как некий человек выносил проигрыватель и телевизор через парадную дверь. Он сказал тогда: «Я не заявил об этом, потому что тот человек жил в этом доме».

— Это мог быть кто угодно, — возразила я тогда, беседуя с Итаном.

— Да брось, Лекс! Ты ведь точно знаешь, кто это был.

— Хорошо, — кивнула я Далиле. — У меня есть деньги. Обойдемся без того, что оставила Мать. И я успею сделать платеж в положенный срок, если подпишешь это. Но мне еще нужно знать, в какой Гэбриел клинике. Я хочу сама с ним поговорить.

Далила опустила уголки губ и сморщила лоб, карикатурно изображая мое беспокойство. Она и раньше так делала, когда мы были маленькими. Нашего сходства хватало, чтобы в точности передать выражение моего лица, поэтому ее гримасы так задевали меня.

— Ты такая серьезная, Лекс. Всегда была серьезной. Что бы ни случилось. Покажи, где я должна подписать?

Она старательно, как ребенок в самой первой с начала четверти тетради, вывела внизу свою фамилию. Я взяла документ, чтобы проверить.

— Я никогда не меняла фамилию, — сказала она. — Но меня всегда очень удивляло, что и ты не стала менять.

— Как называется клиника? — Я подала ей гостиничный блокнот, и она написала название одной очень известной психиатрической клиники, которая находилась примерно в часе езды от Лондона.

«Да уж, недешевое местечко», — подумала я.

— И… на твоем месте я бы поторопилась, — сказала Далила.

— Это еще почему?

— Компания, с которой он водится… я думаю, ты не единственная, кто будет претендовать на его долю.

Она огляделась, подобрала свою куртку и направилась к двери.

— Но тебе о его компании неоткуда было узнать, правда же?

Далила всегда немного косолапила. В детстве это придавало ей застенчиво-трогательный вид, но со временем стало раздражать Отца, и он делал ей замечания всякий раз, когда видел, что она ходит носками внутрь. Сейчас же, как я заметила, она исправила походку.

— У Итана скоро свадьба. Я думаю, мы еще увидимся там, — сказала Далила.

— Подожди…

Она уже вышла было в темноту коридора, но шагнула обратно ко мне, в свет раннего утра.

— Ты же на самом деле не веришь в это? — спросила я. — В то, что они любили нас, что просто пытались оградить? После всего случившегося? Вы ведь пытались сбежать, Далила. Я слышала. Вы с Гэбриелом. И я слышала, что случилось с ним после, тогда ночью, в коридоре. То, что они с нами делали…

Далила менялась в лице.

— Все мы верим в то, во что хотим верить, — сказала она. — Разве нет? И ты, Александра, больше, чем кто-либо.

Какая-то решимость проступила в чертах ее лица. Такое выражение бывает у детей, стоящих на самой высокой ступени стартовой тумбы в бассейне, прямо перед прыжком.

— Да, — продолжила Далила. — Ты считаешь, будто понимаешь все лучше нас. Но знаешь, что я думаю? Из нас ты — самая несчастная. Все эти свидания под присмотром, когда мы были маленькими, — от кого нас охраняли? От девочки А — самой ненормальной из всех!

— Я распределю деньги, — отрезала я. — И сообщу, на какой срок их хватит.

— Интересно, а ты помнишь, что сказала мне, когда мы разговаривали в прошлый раз? Как же так получилось? Спорим, ты даже не помнишь?

— Все, Далила, пока.

— Я помолюсь за тебя, Лекс. Я всегда за тебя молюсь.

— Что ж… спасибо.

Подождав, пока она выйдет из гостиницы, я прошла через вестибюль, вышла наружу и зашагала вверх по Харли-стрит. Здание, в котором находился офис доктора Кэй, стояло чуть поодаль от дороги, скрытое за ветвями тонкой высокой груши. Я узнала его по синей табличке на стене и старинной каменной ракушке в козырьке над дверью. «Здесь жил Карл Гаттас — философ, хирург, поэт и художник», — гласила табличка.

— Я думаю, вам лучше ее снять, — сказала я, когда пришла к доктору Кэй в первый раз. — Одной ее хватит, чтобы человек потерял душевный покой.

Улица была окутана предрассветными сумерками, я остановилась на ступеньках и перевела дух. Нашла глазами окна кабинета доктора Кэй с задернутыми шторами. Она придет не раньше, чем через несколько часов, а может быть, она в отъезде или у нее отпуск. И вообще, сегодня понедельник, и мне скоро на работу.

А вот другая история. В переполненном зале суда Матери вынесли приговор — двадцать пять лет тюремного заключения. Зачитав его, судья прибавил, что одна из потерпевших попросила об особом разрешении — подойти к обвиняемой, прежде чем стража уведет ее со скамьи подсудимых. Это была Далила, и она протягивала к Матери руки. Итан звонил мне, стоя на ступеньках здания суда, — ему вся эта истерика не понравилась. В тот же день, несмотря на протесты Мамы и Папы, я скупила все газеты и прочла все репортажи о нас. Художник, работавший в зале суда, запечатлел момент их объятий. Судья серьезен. Черты лица Матери, искаженные горем, изображены торопливым карандашом. Лица Далилы не видно, лишь ее затылок. Она могла рыдать по родителям, ведь она их простила. А могла улыбаться, глядя в свое звездное будущее, в котором Матери уже не будет.

За окном, расположенным прямо над синей табличкой, мы провели много сеансов, и одним из предметов обсуждения на них стала эта зарисовка из зала суда. Рисунок лежал между нами на столе.

Похоже, он утомил даже доктора Кэй.

— На этот вопрос нет иного ответа, чем тот, который ты дашь себе сама, — говорила она.

Но я была одержима и переворачивала рисунок вновь и вновь, как будто с обратной стороны можно было разглядеть лицо Далилы.

4. Гэбриел (Мальчик Б)

Настало время ос. Одна из них кружила в салоне такси, перелетая от одного окна к другому; Девлин перегнулась через меня и прикончила ее, придавив к стеклу мобильным телефоном.

— Делать или нет, — произнесла она, — вот в чем вопрос.

На сиденье между нами лежали два теста для генетического анализа, которые нам вручили на последнем из сегодняшних совещаний.

— Ну, представь: сдала бы я этот тест, сказали бы мне, что у меня слабое сердце. И что? Я бы выбрала другую работу? Стала бы инструктором по йоге или садовницей?

— Вряд ли вы стали бы что-то менять. Но штучка любопытная.

— Штучка? Да у них полно таких штучек.

Презентацию вел Джейк, основатель и главный исполнительный директор «ХромоКлик». Вот предыстория, которую он поведал аудитории. Это случилось шесть лет назад. Тогда он был аспирантом в научной лаборатории. Однажды один из старших научных сотрудников вызвал его к себе. Джейк как раз заканчивал наблюдение за штаммом дрожжей, занявшее целый день; оставалось еще два часа, он поджидал, не начнется ли процесс мутации, и не хотел покидать кабинет. То, что стряслась беда, он понял, когда старший научный сотрудник положил ему руку на плечо и сказал:

— Внимание, парень, я скажу тебе, чем это кончится: мутации не будет. Оставь дрожжи в покое.

Ему сообщили, что его брат свел счеты с жизнью, выстрелив себе в лицо. Джейк, в принципе, ожидал чего-то подобного — его отец кончил так же, а до этого — дед. Джейк стал исключением, той самой мутацией, вероятность которой столь ничтожна.

Он вернулся в лабораторию.

На сегодняшний день компания «ХромоКлик» была самой быстроразвивающейся компанией, предоставляющей услуги, связанные с генетикой, в Европе. Они делали индивидуальные расширенные анализы состояния здоровья, в том числе и на определение наследственных предрасположенностей к тем или иным заболеваниям, и, кроме того, организовали исследовательскую группу, занимавшуюся вопросами, которые Джейк охарактеризовывал как серьезные: как вычистить из наследственных линий существенные изъяны и насколько существенными они должны быть, чтобы их зачистка была оправдана.

— Человечество интересуется своей природой, таков порядок вещей, — говорил Джейк. — Для нас же в порядке вещей интересоваться тем, какую пользу мы можем принести человечеству.

— Красивая у них получилась история, — сказала я.

— И цена тоже красивая.

За мутными окнами проносилась дорога. День был жарким и однообразным — в такие дни все кажется хуже, чем есть на самом деле. Девлин взяла один из наборов, поднесла к свету и вгляделась в упаковку, как будто старалась увидеть там свое отражение.

— Вижу слабоумие, — произнесла она, — и несколько шунтов в коронарных сосудах.

Я подумала о своем списке.

— Мне кажется, что для меня время плевать в пробирку уже миновало, — сделала вывод Девлин. — Если в моей ДНК есть какая-нибудь ерунда, это и так очень скоро себя покажет.

Небо загромождали собою высотные здания и краны.

— Нужно набросать черновик, пока мы едем до Лондона, — сказала я.

Девлин не слушала — сощурив глаза, она продолжала смотреть на тест.

— А вот для тебя — нет. У тебя еще есть время, чтобы сменить профессию и стать садовницей.

Как оказалось, мне звонил Джей Пи. Ночной портье, усы которого при любом телефонном звонке возмущенно подрагивали, позвонил мне в номер и сообщил, что какой-то джентльмен просит со мной соединить.

— Он как-нибудь представился? — Я вертела меню с суши, пытаясь выбрать среди неотличимых друг от друга наборов какой-нибудь на ужин. — Я никого не жду.

— Нормального имени у него нет — одни инициалы, — ответил портье.

— А-а-а, поняла! Соединяйте.

В трубке щелкнуло, Джей Пи откашлялся.

— Лекс? — сказал он, помедлив несколько секунд.

— Привет.

— Ну, привет наконец-то. Вашему портье следует быть полюбезнее.

— Любезность в его деле не главное, выносливость — вот залог успеха.

— Ну да — как-то так и есть. Ладно! В общем, Оливия сказала мне, что ты приехала. Я хотел просто поздороваться. Слышал о твоей Матери.

— Все нормально, — ответила я, хотя он ничего и не спрашивал.

— Это хорошо. Когда обратно?

— Пока не знаю. У меня здесь работа и разные семейные дела. Может быть, задержусь еще на неделю или две.

— Может, посидим где-нибудь, Лекс? Я был бы рад повидаться.

— Даже не знаю. На этих выходных я встречаюсь с братом. Может, в начале следующей недели?

— В понедельник?

— Давай. В понедельник вечером. Я живу в Сохо.

— Договорились. Постараюсь найти что-нибудь приличное.

Мой голос смягчился, совсем как раньше. Мне все еще нравилось его смешить.

— Но ты же понимаешь, что запросы у меня теперь совсем другие? — поинтересовалась я.

— Полагаю, в этом виноват Нью-Йорк, — ответил Джей Пи. — Я постараюсь не подкачать.

— Значит, договорились?

— Договорились.

Итак — сага продолжалась. Свое «фи» я отправила Оливии сообщением. И наконец сделала заказ — выбор пал на сет «Счастье и здоровье».

* * *

Наша семья никогда не была ни богатой, ни даже зажиточной, но и бедными нас тоже нельзя было назвать. Но однажды нищета затянула наше семейство, как плющ затягивает окна: постепенно, незаметно для глаз, раз — и за стеклом уже ничего не видать. Отец придумывал всякие ограничения, весьма странные. Идеи возникали у него лихорадочно. Он бредил ими какое-то время и затем забрасывал. Впрочем, некоторые из них застревали в его голове навсегда. К примеру, однажды Отец решил, что мы даром тратим воду.

— Это необходимая вещь, а не игрушка.

И он составил четкое расписание, по которому мы должны были мыться в душе один раз в неделю; каждый — в свой день. Готовый ужин он лично раскладывал по нашим тарелкам, но не просто так. Если весь день мы вели себя хорошо и не спорили с ним, то всем доставалось поровну; в противном случае провинившийся получал немного меньше остальных. Перечитав «Послание к Коринфянам», он решил: мы должны прославлять Господа телесно, — и целыми вечерами мы только и делали, что поднимались по лестнице и спускались, изо всех сил стараясь не смеяться. Отец скучал. Заседал в гостиной, планируя великое будущее: он сделает веб-сайт и поведает детям всего мира правду о Библии; он сам станет пастором, и Дэвид из «Гейтхауса» подчинится ему; они с Джолли поедут в Америку и будут читать проповеди местной многочисленной пастве.

Отец много времени проводил с Джолли — у нас на кухне; на столе между ними стояла бутылка ликера, на тарелках дымилось мясо. Он ездил в Блэкпул на воскресные службы Джолли, а по вечерам заставлял нас сидеть в гостиной и внимательно слушать, как он учит отрывки из Священного Писания. Мать кивала в такт его интонациям и складывала потрескавшиеся ладони в молитвенном жесте. Далила рядом с ней улыбалась. Во время этих бесконечных вечеров я все пыталась поймать взгляд Итана, но тот смотрел только на Отца, с каждым годом все сильнее сжимая челюсти, и не замечал меня. Начальную школу он окончил. Не было больше никаких диковинок, привезенных из разных стран, или фактов дня. Он ходил в среднюю школу, находившуюся между нашим городом и соседним, где в каждой параллели училось по восемь классов и ученики бегали, хрустя гравием, между пятью бетонным корпусами. С покупкой его школьной формы вышла какая-то загвоздка — из магазина они с Матерью вернулись порознь, не разговаривая друг с другом.

Я наблюдала, как он уходил в школу в первый учебный день; я, Эви и Далила еще сидели за столом и жевали завтрак.

— А почему у Итана на пиджаке нет эмблемы? — спросила Далила, когда он выходил из кухни.

Парадная дверь закрылась за Итаном с оглушительным грохотом.

Он стал терять вещи: учебник по литературе, физкультурные шорты и в конце ноября — пиджак.

— Значит, будешь без пиджака, — отрезал Отец.

Он сидел на диване с клубком проводов и канифолью.

— Ну, выбора как бы нет, — сказал Итан. — Он просто должен быть. Должен быть, чтобы находиться в школе.

— Он потерян. Ты его потерял, и нечего нам тут плакать.

— Может, в секонд-хенде поискать похожий? — предложила Мать.

Тем вечером, перед сном, мне вспомнились подростки из «Дастинс» — как они оба смотрели на нас. Эта картинка потом часто стояла у меня перед глазами, и каждый раз от воспоминаний о ней у меня болел живот. Интересно, а сколько таких взглядов я просто не заметила?

— Ну как в школе? Все нормально? — спросила я Эви, чтобы переключиться.

— Да, — ответила она.

Ее старую кроватку теперь занимал Гэбриел, и его руки и ноги свисали через решетку, а Эви спала со мной. Для зимы, когда в постели я иногда не чувствовала ног от холода, это было просто прекрасное решение.

— Мы проходили животных разных стран.

— Какие животные тебе больше всех нравятся? — спросила я.

Эви уже засыпала, но мне не хотелось возвращаться мыслями в «Дастинс». А хотелось остаться здесь, с ней.

— Моржи. С Северного полюса.

— Почему моржи?

Эви не отвечала. Я пихнула ее локтем под ребра, и она пропыхтела:

— Ну Лекс…

Эви первой назвала меня так. Ей нужно было как-то обращаться ко мне, прежде чем она научилась бы выговаривать мое длинное полное имя.

С тех пор имя Лекс приклеилось ко мне. Учителям было проще писать его в школьном журнале, родителям — легче «зашвыривать» вверх по лестнице. Да и некоторая сентиментальность была не чужда даже нашей семье.

— Давай завтра поговорим про моржей, ладно?

— Завтра? Ну ладно.

У меня снова заболел живот. Я откатилась от Эви, встала и на цыпочках вышла в коридор. Ванная была закрыта, и я слышала прерывистые вздохи, как будто кто-то сдерживал рыдания.

— Итан? — прошептала я и постучала, баюкая свой живот другой рукой. — Итан? Итан, мне нужно в туалет.

Он открыл дверь и вышел, оттолкнув меня и закрыв лицо рукой.

— Отвали, Лекс.

В маленькой холодной ванной я села на унитаз и стала разглядывать полоски плесени вдоль бортиков ванны, куски мыла, криво лежащий коврик, на котором еще с лета остались следы от грязных босых ног. Эти подростки из «Дастинса» были правы — мы грязные и странные. Даже просто смотреть на нас неловко.

Я пыталась хоть немного отмыться. Выходила из дома чуть раньше, чем Далила и Эви. В школе я шла прямиком в туалет для инвалидов, который располагался отдельно от других уборных, сразу за учительской. Я запирала дверь, стаскивала с себя школьный джемпер и рубашку поло. Склонившись над раковиной, плескала водой в подмышки и умывала шею водой, а затем натирала сияющим розовым жидким мылом. Отмотав большой кусок туалетной бумаги, я тщательно вытиралась, следя за тем, чтобы бумажные катышки не остались у меня на коже. Я старалась не смотреть на себя в рябоватое зеркало, висевшее над раковиной. Учительница пятого класса мисс Глэйд видела несколько раз, как я открываю дверь этого туалета. Она всегда выходила из учительской самой последней, в руках у нее были учебники, стаканчик с кофе и сумочка с леопардовым принтом.

— Вы сегодня инвалид, мисс Грейси? — спрашивала она.

Или еще:

— Инвалидное удостоверение с собой?

Я оправдывалась, говоря, что все другие уборные заняты или что я плохо себя почувствовала, и она никому ничего не рассказывала, только улыбалась и махала на меня рукой.

Месячные стали проблемой посерьезнее. Они начались, когда мне исполнилось десять; я ожидала, у меня будет еще год или два, чтобы подготовиться. Из видеоролика, который нам показывали в школе, мы узнали, чего нам ожидать: кровь, спазмы, прокладки. Казалось, все будет чисто и просто. И вот я стояла в ванной полуголая и в полном замешательстве. Никто не рассказывал про неприятный запах, сгустки крови и как быть, если душ дома разрешается принимать только раз в неделю. Я пыталась успокоиться, говоря сама с собой так же решительно, как та актриса из видеоролика. Это, конечно, проблема, но, как и все проблемы, ее можно решить. Я положила в трусики туалетную бумагу и принялась молиться, не будучи, правда, уверенной в том, что компетенции Господа распространяются на эту сферу. Придумать бы что-нибудь получше.

Я никогда не отличалась особой общительностью, но кое-что дать в обмен на дружбу я все же могла. Я довольно быстро бегала, и на физкультуре меня отбирали в числе первых. Я была умненькой, но старалась не выделяться. Не поднимала руку на уроках, не хвалилась оценками. Я уже давно поняла: если я хочу продолжать учиться, то мне не следует повторять ошибок Итана. Я крутилась вокруг группки девочек-отличниц, готовящихся поступать в лучшие школы; они подкалывали меня иногда, а я терпела, как собака, довольствующаяся пинками. Можно много чего вытерпеть, если точно знаешь, что в конце тебя покормят.

— Почему ты никогда не зовешь к себе ночевать? — спрашивали меня Эми, или Джессика, или Каролина. И я отвечала им, что у меня очень строгие родители и что из этого не выйдет ничего веселого.

Или они говорили:

— Моя сестра учится в одном классе с твоим старшим братом — он какой-то странный.

— Да, — отвечала я, — есть такое. — И, чувствуя себя неловко, добавляла: — Но он реально умный.

Или же, в самом худшем случае, когда я чем-то им не угождала, они могли спросить:

— А когда ты в последний раз мыла голову?

После такого пренебрежительного отношения мне легче было решиться претворить в жизнь мой план.

Эми исполнялось десять, и в субботу, после обеда, я пешком через весь город отправилась на ее праздник. Жаркий летний день, да еще вдобавок мухи. Я надела юбку, в которой обычно ходила в церковь, одну из старых блузок Матери, на плечо повесила школьную сумку; из всех своих джинсов и футболок я выросла, и их отдали Далиле. Мы сидели в саду, пили сквош; я смотрела, как девчонки красят друг другу ногти.

— Поскольку желающих нечетное число, тебе придется подождать. — сказала мама Эми.

Я представила себе лицо Отца, когда он увидит мои красные с блестками ногти, и улыбнулась.

— Спасибо. Но у меня аллергия, — ответила я.

Когда мама Эми вынесла праздничный торт и все начали петь «С днем рождения тебя!», я проскользнула в дом, поднялась по лестнице и закрылась в ванной. Я смотрела на белоснежный фарфор, на узоры вокруг ванны. Представила, как забираюсь в нее, наполняю водой так, что она переливается через края, льется на пол, течет вниз по лестнице и весь этот дурацкий дом оказывается затопленным.

Но я пришла сюда не за этим. Я открыла шкафчик с зеркальной дверцей, а затем шкафчик под раковиной. Пластыри, таблетки, чистящие средства. В саду тем временем разрезали торт, я услышала свое имя. В углу стоял плетеный короб, перевязанный ленточками. Я развязала бантик, подняла крышку. Внутри лежал настоящий клад: тампоны, прокладки в картонных коробочках: сиреневые, голубые, ярко-розовые. Я представила, как Эми с матерью выбирают их в супермаркете «Бутс», и обида придала мне смелости. Я взяла инструкцию, около половины тампонов и прокладок из каждой коробочки и запихнула их в свою сумку, затем выскочила из ванной и вернулась на праздник.

* * *

Утром в субботу я спустилась в метро и понеслась далеко на север, прочь от города. На конечной станции я оказалась в вагоне одна — сидела и хлопала глазами на внезапно обрушившийся свет. Ларек с кофе был закрыт. На листке, прилепленном к стеклу, шрифтом Comic Sans напечатали: «До понедельника».

Накануне вечером я разговаривала с Биллом. Он, кажется, всегда звонил именно в тот момент, когда Девлин что-то требовалось от меня, поэтому каждый раз во время нашего разговора в моем голосе не слышалось той благодарности, которую я на самом деле испытывала к нему. Он сказал, что побеседовал с комитетом насчет нашей идеи. Я перестала прокручивать отчет «ХроноКлик» и отвернулась от экранов.

— Понятно. Ну и как?

— Пока не убедил.

— Не убедили?

— Если хотите услышать мое мнение, они вообще хотели бы снести этот дом. Что́ все вспоминают, стоит только упомянуть Холлоуфилд? Вас семерых, как вы стоите в саду. Стоило вашей матери умереть, тут же какие-то типы стали шнырять вокруг и вынюхивать новости, фотографировать дом с разных сторон. К тому же комитет сообщил, что ваш брат что-то написал, прямо на следующий день. Думаю, комитету уже просто все это надоело.

Ах, это… я поняла, о чем речь. Итан присылал мне то эссе, сразу после того, как его опубликовали в T., называлось оно «Мементо Мори. Что смерть заставит вспомнить». Рядом черно-белая фотография: Итан в своем доме в Саммертауне, сидит, взор его падает на сад, Гораций у него на коленях. Эссе я читать не стала, но на его сообщение ответила: «Ваша кухня — просто фантастика».

— Вам нужно лично взяться за них — я так думаю, — сказал Билл. — У вас получится, Лекс. Вы уверены в том, что делаете. Они увидят — это не… не для того, чтобы потешить тщеславие. Они обязательно поймут, чего вы на самом деле хотите.

Я прижалась лбом к оконному стеклу. Улететь бы сейчас от этих зданий со вспыхивающими окнами в Нью-Йорк, и — свободные выходные впереди.

— Кстати. Как продвигаются дела с вашими родственниками?

Я взяла машину напрокат и поехала в сторону Чилтерн-Хиллс. Солнце все лето выжигало поля, и они стали блеклыми и пятнистыми, как дешевые металлические листы.

Клиника располагалась меж двумя торговыми городками, и в конце концов я побывала в обоих, дважды пропустив один хитрый поворот на дороге.

Вернувшись в первый, я остановилась у придорожного кафе — этот день уже утомил меня.

— Вы проехали слишком далеко, — осторожно сказала официантка. Она явно относилась к тем особам, которые взвинчивают цены для каждого второго посетителя и втридорога продают напитки девушкам по вечерам.

К восьми вечера такими темпами я точно сойду с ума, и мне как раз потребуется повторная госпитализация.

— Ориентируйтесь на зеленый указатель, — посоветовала официантка, — тогда точно не промахнетесь.

Подъездная дорожка к клинике вилась в тени лесных деревьев и оканчивалась открытой лужайкой, на противоположном конце которой ждал белый-пребелый дворец — к подобным обычно в конце волшебных сказок приходят герои. В прошлом это была загородная вилла Роберта Уиндема, поэта эпохи романтизма, и вечер пятницы я провела в постели, читая в интернете его опусы о вечерах в саду. Оказывается, здесь гостили послы, королевские особы и Байрон. Раньше у леса стояли статуи, и в сумерках казалось, будто они шевелятся. Какой-то остряк написал, что на территории клиники проводятся языческие оргии с обилием пищи и вина. Сотрудники иронии не оценили, и статуи убрали.

У входа стояли курильщики, тянувшиеся в тенек, как цветы тянутся к солнцу. На объявлении в рамке я прочла, что в прошлом году здесь провели косметический ремонт, и предпочтение отдали цветам, символизирующим благополучие. Благополучие оказалось белым и розовым — именно в таких рубашках встречали посетителей на стойке регистрации.

— Здравствуйте, я приехала навестить своего брата, Гэбриела.

— Фамилию назовите, пожалуйста.

— Гэбриел Грейси.

— Боюсь, он занят.

— Занят?

— У него другой посетитель.

— И кто же?

— Разглашать эту информацию я не имею права. — И администратор приветливо улыбнулась.

— Может, я могу присоединиться к ним? — спросила я. — Я очень долго сюда ехала.

— По правилам разрешается только один посетитель.

— Да неужели? — спросила я, но сотрудница клиники по-прежнему улыбалась.

— Вы можете подождать.

Я ждала. Мимо прошли курильщики, таща за собой запах сигарет. Я листала старый журнал, который, кажется, весь состоял из рекламы домов да клиник пластической хирургии. Старый вентилятор, стоявший позади стойки администратора, медленно поворачивался из стороны в сторону, раздувая волосы сотрудницы. Где-то через полчаса мимо, кажется, спеша по важному делу, стремительно прошагал какой-то человек. В искусственном свете его бледная кожа блестела, как сырое мясо. На воротнике и манжетах остались пятна грязи. Поравнявшись со мной, он улыбнулся, как будто прекрасно знал, кто я такая. Как будто ждал, что я приду. Зубы его оказались безупречными — только они и выглядели здоровыми в этом, как мне показалось, угасающем человеке.

— Спасибо. Как всегда, — сказал он администратору и вышел на улицу, пряча глаза от полуденного солнца.

— Ваша очередь — обратилась ко мне сотрудница. — Он сам к вам выйдет.

Гэбриел шел по коридору неуверенной походкой. Его чистое бледное лицо не выражало никаких эмоций — как будто он побывал у похоронного гримера. Трикотажные брюки, разные носки и длинная-предлинная рубаха, застегнутая наглухо. Он схватился за рукава, как будто те могли от него убежать. Подойдя ко мне, снял очки и улыбнулся, глядя не в мои глаза, а куда-то рядом с ними. Его зрачки блуждали, отыскивая нужную точку.

— Ты нашла меня? — спросил он.

— Не без помощи Далилы. Как ты себя чувствуешь?

— Здесь опасно задавать такие вопросы. Может, выйдем?

— Даже не знаю. А можно?

— Я не прошу тебя помочь мне сбежать, если ты об этом.

Мы стояли рядом, я предложила ему руку. Он, к моему удивлению, принял ее и тяжело оперся на меня. Как одно неуклюжее существо, мы последовали по коридору вперед — к солнцу.

— Не выходите за пределы лужайки, пожалуйста, — предупредила администратор.

Гэбриел фыркнул.

— А отсюда что, правда можно сбежать? — спросила я.

— Кажется, да, — ответил Гэбриел. — Ходят слухи, что лес полон тел, и все беглецы, видишь ли, бедные, заблудшие души; но я думаю, обычно они просто вызывают такси.

— Посидим?

— Нет. Лучше пройдемся.

— Один круг?

— Попробуем один.

Он почти полностью облысел. Участки, где волосы еще могли расти, были выбриты. Из одного кармана он вытащил темные очки, из другого — пластинку жвачки.

— Не смотри на меня, Лекс, — попросил он. — Это всё лекарства. Я весь разваливаюсь к чертям собачьим.

Интересно, когда на нем темные очки, чувствует ли он то же, что и я, — наивную уверенность, будто для всех остальных ты сразу становишься невидимкой? Свои я оставила в машине. Я хотела, чтобы он видел меня. По крайней мере, пока.

— Ты из-за свадьбы Итана приехала? — спросил он.

— Нет. Из-за Матери. До свадьбы еще несколько месяцев.

— Здорово, правда, что он так счастлив?

Гэбриел рассмеялся, но без особой радости. Это был самоуничижительный смех, и потому смеяться вместе с ним мне как-то не хотелось.

— К тебе еще кто-то приходил?

— Друг. Он часто приходит. И Далила тоже.

— Хорошо, что вы общаетесь.

— Мы то общались, то не общались все эти годы. Она делала все, чтобы я не сходил с пути истинного. А в эти несколько недель была так добра ко мне, Лекс. Даже когда я оказывался по уши в дерьме — она оставалась добра ко мне. Когда я попал в больницу, в настоящую больницу — не сюда — никому другому я не позвонил, только ей. Я весь был разобран на кусочки, а она и глазом не моргнула.

— Да. Чтобы удивить Далилу, нужно постараться.

— Ее муж иногда приезжал вместе с ней, но все время сидел в машине. Но это неважно. Ты знаешь, как он ее называет? Таракан. Последний, кто останется на Земле. — Гэбриел рассмеялся. — Она так мне об этом рассказывала, как будто это самый лучший в мире комплимент.

— Таракан, — повторила я.

— А ведь он прав — Далила переживет нас всех.

Мы остановились у первой же скамейки, и он сел на нее так, как это делают старики — проверяя, что сиденье под ним никуда не делось.

Когда я видела Гэбриела в последний раз, он был еще подростком, которого показывали по телевидению на фоне лондонских небоскребов.

Гэбриела ждала ранняя слава. Он был торжественно усыновлен достойными родителями, принят в их скромный дом, и у него появилась новая сестра. Этот «хеппи-энд» до сих пор болтается на YouTube в открытом доступе. А вот его показывают по BBC News — он поступает в среднюю школу; или вот — дает интервью в одном из эпизодов проекта «Я выжил»; а здесь он в студии телепрограммы «Дети в беде» — посредственный футболист поздравляет его с днем рождения и вручает подарок. Криво улыбаясь, Гэбриел входит в студии утренних телепередач. Иногда он герой длинных интервью на тему «прощай, анонимность», иногда — завалявшаяся диковинка, извлеченная на свет для такой передачи, как «Большие дебаты», тема которой — «Жестокое обращение с детьми: поговорим о расовых различиях?»

— Ты мне так и не сказал, как ты себя чувствуешь?

Он вздохнул нарочито глубоко.

— Видишь ли, в этом месте надоедает говорить о себе.

* * *

Новые родителя Гэбриела, мистер и миссис Коулсон-Браун, с самого начала очень ясно дали понять, что он — особенный ребенок, поэтому после почти двух лет индивидуального обучения и как минимум трех появлений в телепередачах школа стала для него разочарованием. Психиатр Гэбриела, Мэнди, предупреждала приемных родителей, что ему, скорее всего, будет трудно включиться в школьную жизнь и, возможно, потребуется особый подход. У Мэнди имелся целый арсенал тщательно отобранных, проверенных отвлекающих маневров, однако у учителей просто не хватит на них времени.

— С ним все будет нормально. Если все это время вы работали как следует, — ответила на это новая мать Гэбриела.

— Самое главное, помни, как нужно общаться. Если чувствуешь, что тебя вот-вот охватит Буйство, выйди из класса. Скажи учительнице или позвони мне, — посоветовала ему Мэнди на самом последнем перед школой сеансе.

Приступы преследовали его еще на Мур Вудс-роуд, правда, «буйствами» они стали называться гораздо позже — так их окрестила Мэнди. Гэбриел мог лежать прикованным к кровати или выполнять упражнения в саду, и из-за какого-нибудь пустяка — муха залетела, Эви нечаянно перебежала ему дорогу — его голова вдруг начинала раскалываться от напряжения. Он не мог ни подавить, ни игнорировать его; напряжение нарастало до тех пор, пока он не давал ему выхода. Он корчился и извивался в наручниках так, что на запястьях оставались кровоточащие следы, или падал ничком и бился головой о землю. Однажды он укусил Отца за руку — не просто, а изо всех сил вгрызаясь в нее зубами. Как бы страшно его ни наказывали потом, он не мог перестать так делать.

Он думал, Буйства прекратятся, когда он покинет Мур Вудс-роуд, но, как оказалось, дело было не в ней. Случались они и в доме Коулсон-Браунов, где, к несчастью, хранилось много хрупких предметов. Миссис Коулсон-Браун собрала и поставила в антикварный сервант (подделка, как потом выяснил Гэбриел, пытавшийся узнать, насколько он ценный) коллекцию хрустальных зверей и китайский сервиз. Однажды Буйство вышло совсем уж непростительным — в гримерке передачи «Доброе утро, Великобритания», когда один из ассистентов попытался забрать у него «сокровища» из дома на Мур Вудс-роуд, чтобы вымыть их перед эфиром. Но они с Мэнди тогда нашли один способ пресекать Буйства. В уголке новой комнаты Гэбриела стоял вигвам. Чувствуя приближение Буйства, брат забирался внутрь. Там стоял ночник и лежал плюшевый мишка в футболке с надписью «Выживший», которого Коулсон-Брауны подарили Гэбриелу, когда он впервые переступил порог их дома. Если же Буйство застигало его вне дома, он, ощутив напряжение, должен был найти какое-нибудь укромное место, залезть туда и представлять, глядя на стену, как по ней медленно плывут киты и дельфины.

— Будет непросто, Гэйб, — предупредила его Мэнди. — Шаг вперед, шаг назад. Но если ты идешь правильным путем, в заминках нет ничего зазорного.

Однако школа оказалась не просто заминкой.

В самый первый день Гэбриела попросили представиться всему классу и рассказать о себе что-нибудь интересное или забавное. Прекрасное начало было у него в кармане — он ведь побывал на телевидении. Гэбриел перечислил те телепередачи, в которых принимал участие, затем рассказал о своей семье — немного, лишь самое главное. Класс слушал затаив дыхание, но учительница его прервала.

— Спасибо, Гэбриел, — сказала она, но по ее лицу он понял: он сморозил что-то не то, — и, смущенный, вернулся на свое место.

Буйства участились. Временами он решал вспоминать не о вигваме и детском ночнике внутри него, а обо всем том, что с ним делал наш Отец; о том, что Мэнди выходит замуж за какого-то шотландца, а значит, сеансов с ней больше не будет; о том, как миссис Коулсон-Браун не захотела читать первую страницу его мемуаров. Когда он приходил в себя, перепуганные лица детей вокруг приводили его в восторг.

Восторг — в этом что-то было. Буйства обеспечили ему авторитет, и потому сверстники — дети из неполных семей, трудные дети, бунтари и льнущие к ним распущенные девчонки — приняли его в свою компанию. Клан — так они себя именовали. Вожаком Клана являлся Джимми Дилэни. Он набил три татуировки, и про него говорили, что в прошлом году, во время одной из экскурсий, он переспал с учительницей-практиканткой (хотя на самом деле никто, и Гэбриел в особенности, не мог знать, правда это или нет). Они собирались в парках по выходным или у кого-нибудь дома, когда родители уходили, курили марихуану или по очереди щупали девчонок. Гэбриел не стал таким полезным и крутым, чтобы оказаться в центре событий, но ему было с кем посидеть в столовой и рассказать свою историю. Напившись, он выкладывал все, что имел за душой, но Джимми всегда старался выжать из него побольше подробностей.

— Почему ты просто его не прикончил? — спрашивал он про Отца. Или: — А твой старик правда был извращенцем?

Компания состояла из детей, каких Коулсон-Брауны ненавидели, и это Гэбриелу тоже нравилось.

Его телевизионная карьера терпела крах. Миссис Коулсон-Браун штурмовала телестудии и издательства, связывалась с местными знаменитостям, спрашивала везде и всюду, не интересно ли кому-нибудь встретиться с ее сыном. Интерес к нему снова возник в годовщину нашего спасения, а потом еще раз — когда слушалось дело Матери. Но, в общем, со временем история исчерпала себя. Вдобавок Гэбриел уже не был тем угловатым мальчиком с Мур Вудс-роуд, который на снимке, попавшем в лонглист конкурса World Press в номинации «Фото года. Раздел срочных новостей», сидит на руках у полицейского. Теперь он превратился в тощего подростка в очках, с сухой, как у Матери, кожей и волосами, темнеющими день ото дня. Он чувствовал, что Коулсон-Брауны теряют к нему интерес. Они не стали хуже с ним обращаться, просто постепенно отдалялись, забывали о нем, как забывают о старых, уже ненужных детских игрушках.

Когда Коулсон-Брауны только усыновили Гэбриела, они с радостью позволяли ему присутствовать на своих вечеринках, которые оказывались вовсе не вечеринками. Во время этих сборищ соседи просто осматривали дома друг друга. Обычно Гэбриела посылали в гостиную с тарелкой сырных канапе и миской чипсов и просили «обработать комнату». Однако с тех пор, как у них на ужине побывали Лоусоны, ему велели оставаться у себя.

Эти Лоусоны жили в единственном на всю улицу доме с пятью спальнями, и у них был автомобиль с двигателем объемом в два с половиной литра. Гэбриел, евший в два раза больше, чем любой из присутствующих, полтора часа ерзал на складном стуле. Взрослые обсуждали дополнительные доходы, креветочные коктейли, наплыв транспорта в новый жилой квартал, мясо по-веллингтонски, детей знакомых. Когда пришел черед карамельного пудинга, разговор наконец-то стал интересным. Лоусоны рассказывали, как их сыну, любителю риска, в Женеве в больнице прикрутили двадцатипятисантиметровую пластину к левой большой берцовой кости.

— А ведь мы ему говорили: «Не сходи с трассы!» — и что теперь?! Рождество в ортопедическом отделении, в чертовой Швейцарии!

— А знали бы вы, сколько там стоят гостиницы! — воскликнула миссис Лоусон. — На такой короткий срок…

— А у меня тоже есть металлическая пластина, — перебил ее Гэбриел. Разговор тут же прекратился. Гэбриел дотронулся до своей челюсти. Повернул голову, чтобы показать им. — Вот здесь.

Он поведал, что в больницу его привезли с сильнейшей аномалией зубной окклюзии, очень довольный тем, что знает такие слова, каких все и не слышали. У него оказался поврежден центр роста в левой челюсти, поэтому одна половина его лица отличалась от другой. Гэбриела и Мэнди позвали к негатоскопу, и они вместе сидели там, пока челюстно-лицевой хирург — ну и рот у него был! — показывал и рассказывал, как устроен череп Гэбриела. Забавно было увидеть свой скелет. Зубы на самом деле намного длиннее, чем он думал. В конце Гэбриел спросил, можно ли ему прийти после операции и посмотреть, как металл выглядит у него в челюсти. «Да у нас тут готовый врач!» — воскликнул хирург, и всю следующую неделю соседи по палате называли его доктором Грейси.

— А каникулы в больнице были прикольными, — сказал он в конце своей истории. — На Пасху там устроили охоту за шоколадными яйцами. Наверное, Рождество они тоже классно отмечают.

Есть все перестали. Лоусоны опустили глаза. Мистер Коулсон-Браун издал сдавленный смешок и поднял ложку.

— Так что там с гостиницами? — спросил он. — Сколько, говоришь, они стоят?

В какой-то момент, отчаявшись, миссис Коулсон-Браун предложила найти Гэбриелу агента, правда, никого конкретно она не знала.

— Гэбриел, тебе уже пора выбирать свой путь. Может, отправишься на телевидение, или напишешь автобиографию, или пойдешь по стопам Матильды.

Матильда была родной дочерью Коулсон-Браунов. Сначала ее готовили в балерины; затем, когда выяснилось, что она крупновата, — к сольной карьере на Вест-Энде. Но петь в требуемом диапазоне Матильда тоже не смогла, поэтому оказалась в подтанцовке. В конце концов она стала хореографом на круизных лайнерах — захотела быть как можно дальше от дома. А всякий раз оказываясь с родителями, смотрела на Гэбриела с тревогой и жалостью и избегала оставаться с ним один на один. Тогда он думал, что Матильда его боится, но сейчас, будучи в том возрасте, в каком она была в то время, он понял: нет. Она стыдилась.

— Как ты думаешь, чем Гэбриелу лучше заняться? — спросила миссис Коулсон-Браун Матильду, когда та приехала на Рождество с Карибских островов и они все вместе сидели за столом.

Матильда посмотрела на Гэбриела, затем опустила глаза, пожала плечами и ответила:

— Я, в общем-то, не знаток.

— Но ты должна что-нибудь ему посоветовать. У тебя такой богатый опыт.

— В таком случае я советую ему жить счастливо.

— А как же его история?! Такая история должна быть рассказана!

— Я знаю одного человека в Лондоне, — произнесла в ответ на это Матильда. — Он агент кое-каких знаменитостей. Правда, не слишком популярных. Да и характер у него — не сахар, насколько я знаю.

— Ну вот видишь! — воскликнула миссис Коулсон-Браун. — Я думаю, он бы нам очень пригодился.

— Тогда я дам его телефон, если тебе это на самом деле нужно, — обратилась Матильда к Гэбриелу.

Она написала номер и имя в блокнотике от CocoCruises, и он повторил его про себя: Оливер Элвин.

— Береги себя, Гэйб. — Матильда на прощанье сжала его плечо.

Когда она уезжала на Санта-Люсию на Новый год, у него на мгновенье мелькнула глупая мысль: а может, попроситься уехать с ней?

Впервые Клан попросил его разыграть Буйство на пробном экзамене в январе.

— Нам нужны смягчающие обстоятельства, — сказал Джимми, пока они стояли у дверей класса, и, ухмыляясь, оглядел дружков. — Нечто травматическое.

— У кого-то есть оружие? — спросил Гэбриел.

Никто не засмеялся. Все посмотрели сначала на него, потом друг на друга, и он понял: Джимми сейчас пошутил, но шутка понятна только Клану.

— Как ты себя чувствуешь, Гэйб? — спросил Джимми. — Случайно не злишься? — Он рассмеялся и хлопнул его по плечу.

— Не надо этого дерьма. Я и без него смогу, — ответил Гэбриел.

Наконец, двери кабинета распахнулись. Сжимая в руках пластиковые пеналы, ученики вошли в класс. Часы висели на самом видном месте. Гэбриел сел сзади, опустил подбородок на сложенные руки и оглядел ряды голов. Светлых голов, ожидающих дальнейших указаний. Джимми, сидевший впереди, обернулся и подмигнул ему. Листы с заданиями уже лежали на столах. Наблюдатель дал ученикам команду начинать. Как выбрать момент, думал Гэбриел. И сможет ли он вообще вызвать — здесь, нарочно — это странное, скрытое в его душе нечто, которое они с Мэнди столько времени пытались приручить?

Экзамен длился два часа. Миновала четверть отведенного времени, он ответил кое-как на несколько вопросов, на остальные не захотел. С каждым движением стрелок на часах его шансы таяли. Если ждать еще — листки начнут собирать. Когда прошло сорок минут, Гэбриел вскочил настолько стремительно, что его стул опрокинулся. Когда все повернули головы и уставились на него, он приступил к делу. Повалился на парту сзади; ученик, сидевший за ней, взвизгнул и метнулся прочь. Гэбриел высунул язык, рухнул на пол и принялся колотить по нему, будто желая, чтобы он разломился и поглотил его. Он выл и шипел все мерзкие слова, какие только знал. Заметив, что к нему приближаются учителя, начал извиваться и ускользать, как рыба на палубе корабля, тяжело дыша, хватая и кусая все, что попадалось под руку: ножки парт и стульев, разбегавшихся учеников, подвернувшийся пенал Hello Kitty. Последний он запустил в приближающегося охранника: «Волшебные фломастеры» фирмы BIC рассыпались радугой по коридору. Понадобилось четверо взрослых, чтобы отвести его — скрученного, обезумевшего — к директору. Ученики выстроились в ряд — посмотреть, как его будут уводить; в толпе раздалось несколько хлопков.

— Блестяще, — беззвучно произнес Джимми, и Гэбриел улыбнулся в ответ.

После того экзамена он теперь часто разыгрывал Буйства по необходимости. В центре досуга; в кинотеатре; в супермаркете, пока Клан под шумок выносил несколько упаковок пива; у входа в дорогой ресторан, где приемные родители заказывали столик по особым случаям. Иногда в разгар припадков он уже сам не понимал, буйствует ли на самом деле или симулирует; где заканчивается болезнь и начинается выполнение приказа Джимми. Предположение, высказанное администрацией, о том, что Гэбриел мог поддаваться Буйствам нарочно, Коулсон-Брауны отмели с негодованием и пригрозили школе двухактной контрмерой — как это назвал их юрист, — судом и привлечением прессы. Тогда учителя, принимая во внимание то, что Гэбриелу осталось учиться только до конца этого года, согласились потерпеть его еще несколько месяцев.

Когда со школой было покончено, Клан собрался за столиком на открытой террасе одного из самых толерантных пабов города. Гэбриел пил до тех пор, пока размножившиеся лица Джимми не остались единственным, что он видел на другом, более важном конце стола.

Он пообещал Коулсон-Браунам, что будет подыскивать работу, но следующие несколько месяцев просто выходил из дома по утрам и слонялся по улицам целыми днями, ничего не ища. Он заглядывал к членам Клана, большинство из которых поступили в колледжи или другие учебные заведения, но редко приглашали его зайти в гости. Джимми все вызубрил, сдал экзамены и решил, что, наверное, все-таки хочет в колледж. Он изучал серьезные предметы, это отнимало уйму времени, и, когда бы Гэбриел ни позвонил, Джимми не было дома. Гэбриел устроился в супермаркет, самый крупный в городке, работал в ночную смену и теперь целыми днями спал. Это весьма его устраивало, поскольку думать о том, чем заполнить часы, теперь стало некогда. Свое девятнадцатилетие, два года спустя, он отпраздновал за столом в доме Коулсон-Браунов пирогом с лососем и бисквитом королевы Виктории, купленными в магазине.

— Я бы не хотела говорить об этом сейчас, — сказала миссис Коулсон-Браун. — Но нам нужно знать твои планы, Гэбриел. — Она обернулась к мужу, ища поддержки.

Тот ободряюще кивнул.

— Как ты понимаешь, мы были очень щедры к тебе, — сказал мистер Коулсон-Браун.

«В общем, так оно и есть», — подумал Гэбриел.

Впервые он приехал в этот дом полжизни назад — на ознакомительный уикенд. Сидел на пышных упругих диванах и слушал о том, как сильно ему будут здесь рады. Опрятные комнаты в бежевых тонах он ошибочно принял за то место, где он мог бы жить. Гэбриел окинул взглядом деревянные подставки под горячее с деревенским пейзажем на них, хрустальных зверей, пианино, на котором никто так никогда не сыграл. Ни по чему из этого он точно скучать не будет.

Тем вечером он нашел блокнотик, оставленный ему Матильдой, забрался в свой вигвам и оттуда позвонил Оливеру Элвину.

Офис Оливера Элвина оказался совсем не таким, каким представлял его Гэбриел. Он располагался над магазином тканей. В приемной сидела женщина в больших квадратных темных очках и, просовывая под них салфетку, промакивала глаза.

Секретарь, девушка лет семнадцати, с ногтями, выкрашенными канцелярской замазкой, попросила Гэбриела подождать. Почитать ничего не нашлось, и он просто разглядывал помещение.

Оливер и его клиенты смотрели на него с фотографий в рамках. Никого из последних он не узнал. Через сорок минут от назначенного времени секретарь пригласила его войти; Оливер готов его принять. Из кабинета за это время, кажется, так никто и не вышел. Гэбриел поднялся, поправил галстук (который вообще-то был галстуком мистера Коулсон-Брауна и который он добрых полчаса завязывал и развязывал сегодня утром) и взял портфолио, собранное им на прошлой неделе. В самом начале он разместил фотографию, а под ней написал следующие слова: «Привет, я Гэбриел Грейси — тот, кто выжил».

Оливер был невероятно хорош собой, будто актер из мыльной оперы или модель, чьи фотографии можно отыскать на разных фотостоках. В кабинете витал аромат дорогого одеколона.

— Что-то может быть дешевым, — говорил ему Оливер, лежа в постели несколько лет спустя, — но только не костюмы и средство после бритья.

Какие конкретно вещи, по его мнению, могли быть дешевыми, Гэбриел так никогда и не выяснил — у Оливера все оказывалось дорогим. Винтажные «Роллекс», купленные у официального представителя фирмы; обувь и бумажник «Сделано в Милане»; самое выдержанное, насколько возможно, вино. Когда Гэбриел вошел в кабинет, Оливер сидел за столом в костюме сливового цвета и что-то печатал на «Макбуке». Головы он не поднял.

— Полагаю, у нас с вами назначена встреча, — произнес Гэбриел.

Оливер моргнул.

— Я — Гэбриел. Гэбриел Грейси.

— Да, конечно, — сказал Оливер. — Ну что ж, Гэбриел, расскажи о себе.

Он протянул ему свое портфолио, держа его обеими руками. Оливер взял папку, пролистал первые несколько страниц и бросил ее на стол.

— Я же попросил — расскажи о себе.

Что ему было терять? Он начал с Мур Вудс-роуд. Увидев, что Оливер слушает его — где кивая, а где покачивая головой, — Гэбриел приободрился, подсел ближе к столу и продолжил. Припомнив все те подробности, которые так жаждал услышать Джимми, — самый смак его истории, — Гэбриел выложил и их тоже. Закончив, он ощутил сперва воодушевление, а затем — неуверенность. Уставившись на свои колени, он ждал вердикта Оливера.

— Что же, ты определенно интересней, чем та девчонка Коулсон-Браунов, — подытожил Оливер. — Надо отдать тебе должное. И твой случай как раз в моей компетенции. Я уже занимался жертвами терроризма, теми, кто чудом избежал каких-то трагических событий, и теми, кто не избежал, — и все получалось.

Оливер нахмурился, подсчитывая что-то на пальцах.

— Скажу тебе честно — было бы лучше, если бы это ты всех спас. Если бы ты сбежал. Но здесь уж ничего не поделаешь. Хотя я вижу пару вариантов, которые можно обдумать. Давай посмотрим, что тут получится сделать.

И они посмотрели.

Он, Гэбриел Грейси, девятнадцати лет от роду, в столице, беседует со своим агентом. Они обсуждают мероприятия, которые он хотел или не хотел бы посетить («Как насчет слайм-вечеринок?» — спрашивает Оливер), есть ли какая-то возможность выйти на девочку А (никаких шансов) и размер причитающегося Оливеру вознаграждения (даже тогда он показался Гэбриелу чертовым грабежом).

Это дело они с Коулсон-Браунами отпраздновали лотарингским пирогом и французским шампанским.

Работа Гэбриела по большей части состояла в том, чтобы посещать различные конференции по борьбе с преступностью. В первый год «вращения» на этой орбите Гэбриела звали выступать на сценах, но со временем он уже просто садился за столиком в вестибюле какой-нибудь трехзвездочной гостиницы, перед ним ставили табличку с его именем, и он оставлял автограф на всяких вещицах. Его потрясло и встревожило то, насколько некоторые участники конференций осведомлены о его семье. Однажды вечером какая-то женщина выложила перед ним маленькую грязную футболку, которая, как она утверждала, принадлежала Эви. Он отшатнулся от нее, но быстро пришел в себя. Оливеру не понравилась бы его брезгливость, да и узнать, настоящая ли эта вещь, все равно было невозможно. Он вспомнил о коробке своих собственных вещей из дома на Мур Вудс-роуд, которая, запечатанная, хранилась на чердаке Коулсон-Браунов, и на мгновение задумался о том, сколько она может стоить.

Осенью, когда приближался Хэллоуин, спрос на Гэбриела возрастал, но эти мероприятия давались ему труднее. На конференциях по борьбе с преступностью он знал, что люди ждали его выступлений: когда он начинал говорить, в зале все замолкали. На хэллоуинских концертах шуму было куда больше, и его почти никто не знал. Он появлялся в университетах или в ночных клубах небольших и мрачных городишек. Смотрел на наряженную в причудливые костюмы толпу и осознавал, что большинство слушателей — его ровесники.

Им всем, как и ему, было по девять, когда полиция ворвалась в дом на Мур Вудс-роуд, и они тоже вряд ли много чего помнили из всей той истории. Он должен был говорить минут пять, а затем объявлять следующую группу, но на пять минут его редко хватало.

— Побольше жути, — просил его студент-организатор, — и чуть поменьше нытья.

Он ожидал, что шика в его жизни станет больше. Но номера в гостиницах чаще всего оказывались паршивыми, пиво — теплым, и все время лил дождь. В Лондоне или даже за границей он хотел общаться с журналистами, выступать перед полными залами. Он верил: его история может что-то изменить. В конечном счете он все-таки добрался до Лондона, но не ради того, чтобы вдохновлять толпу. Он перебрался в столицу, потому что влюбился в Оливера.

Это случилось в декабре, когда вся работа Гэбриела сошла на нет. Пустое письмо от Оливера в электронной почте с темой «НУЖНО ПОГОВОРИТЬ».

Они встретились за ужином, в Лондоне, в ресторане, которым управлял знаменитый шеф-повар, о которой Гэбриел, впрочем, никогда не слышал. Оливер выглядел скверно. Волосы на висках были влажными, а за ароматом одеколона чувствовался другой запах — чего-то тухлого, Гэбриел так и не понял, чего именно. Прямо в начале ужина, едва принесли напитки, Оливер перешел к делу.

— Тебе нужно заняться чем-то еще, — сказал он.

— В смысле? — не понял Гэбриел.

— В смысле приладить к твоему луку еще одну тетиву, — ответил Оливер и, видя, что Гэбриел по-прежнему глядит на него с непониманием и тревогой, опустил свой бокал и вздохнул. — Ладно, скажем по-другому. Сейчас декабрь — кто захочет пригласить человека, с которым в детстве жестоко обращались, на рождественскую вечеринку?

Оливер предложил ему заняться так называемой стандартной работой. Он говорил, что многим его клиентам приходится быть гибкими, чтобы выживать. За небольшую дополнительную плату он все устроит.

— А я думал, что могу стать ну… как бы — вдохновителем, — сказал Гэбриел.

Оливер только фыркнул.

— Ты, конечно, знаменитый ребенок, Гэйб, но ты никого ни на что не вдохновишь.

Блюд было много, их подавали одно за другим, в строгой последовательности.

Когда Оливер и Гэбриел вышли из ресторана, Гэбриел сказал, что ему нужно ехать, — последний поезд до дома отходит через полчаса, а он толком не знает, как ему добраться до вокзала Юстон. На ужине он старался не заплакать и всё дожидался момента — унизительного, личного момента, который уже почти настал, — когда можно будет, наконец, дать волю слезам.

— Тебе не нужно уезжать, — произнес в ответ Оливер.

Очень осторожно, как бы спрашивая разрешения, он обхватил его указательный палец, затем средний и большой и в итоге всю кисть; их пальцы переплелись. Он выпрямился, покачиваясь — в нем было на две бутылки больше, — и, склонившись, приблизил свое лицо к лицу Гэбриела.

Раньше Гэбриел целовался только дома у друзей, с девчонками из школы, которым было все равно. Сила Оливера изумила его. Упорство и решимость во всем — в ладонях, обхвативших его щеки; в языке, приоткрывавшем его губы; и позже, в спальне Оливера с видом на Тауэрский мост — в такой, какой и представлял ее себе Гэбриел, вплоть до черных простыней и сенсорного освещения, — в том, с какой страстью он ласкал его плоть.

Когда Оливер заснул, Гэбриел подошел к окну — не разобравшись с механизмом жалюзи, он просто поднял их, желая выглянуть наружу — и, глядя на город, подумал с жалостью о Джимми Дилэни, спящем сейчас в своем университете в обнимку с эссе, которое нужно дописать.

Лишь однажды после этого Гэбриел вернулся в дом Коулсон-Браунов. Он забрал свою коробку с вещами из дома на Мур Вудс-роуд и все ценное из своей комнаты. Вигвам он оставил. Коулсон-Брауны оплатили ему несколько месяцев аренды квартиры в Кэмдене в обмен, как он подозревал, на то, что он никогда не вернется к ним жить.

— Ну вот. Кажется, на самом деле все, Гэбриел, — сказал мистер Коулсон-Браун.

«Да, — торжествующе подумал Гэбриел, — действительно — все!»

* * *

Он устал, обмяк на скамье, не в силах самостоятельно вернуться в клинику. Я сбегала к стойке администрации, взяла у них инвалидное кресло и помогла ему забраться в него. Тени от леса, падавшие на лужайку, стали гуще.

Гэбриел заговорил снова, лишь когда мы вернулись в палату. Он вылез из кресла, и я выкатила его в коридор, чтобы вечером оно не мозолило ему глаза.

— Ты еще придешь? — спросил он.

— Я пока поживу здесь поблизости. Могу прийти завтра.

Я не знала, как заговорить с ним о доме на Мур Вудс-роуд. Было немыслимо что-либо у него просить, когда он вот так сидел на кровати и пытался стянуть с себя носки.

— Далила ничего не говорила тебе о наследстве?

— Упоминала. Говорила, там дом и немного денег. — Он вытянулся на кровати и стал нащупывать одеяло. — Она рассказала о твоей идее, — продолжил он. — Об общественном центре.

— И что ты думаешь?

— Мне нужно время, — ответил он. — Время, чтобы прикинуть, какие у меня могут быть варианты.

Я замерла на полпути к двери. Гэбриел всегда был таким сговорчивым!

— Посетитель — тот, который приходил передо мной, — это как-то связано с ним?

Вернувшись к кровати, я взяла его за руку.

«Мне нужно успокоить его, — решила я, — или не дать заснуть».

— Это был Оливер? — спросила я и тут же продолжила: — Гэйб, что он с тобой сделал?

Он лежал на спине, сжимая одеяло. Спал, а может, просто не хотел отвечать.

Я села на лужайке и стала заново планировать выходные. В округе были домашние гостиницы с какими-то растительными названиями, и все они оказались заняты. Свободная комната нашлась в одной деревушке, в которой только и были что церковь да паб; я ехала туда в послеобеденный зной. Мама с Папой собирались в Лондон в воскресенье — придется им подождать.

«Все сложнее, чем я предполагала», — отправила я им сообщение.

Еще один день в сумасшедшем доме.

Хозяйка проводила меня в комнату, которая находилась в пристройке дома, вручила тарелку печенья и листок бумаги с паролем для Wi-Fi, написанным от руки. Интернетом желательно было не злоупотреблять.

— Спасибо, просто отлично, — ответила я и вспомнила «Ромилли Таунхаус»: его чистые, комфортные, просторные комнаты, выученный швейцар у входа.

— Я буду гулять с детьми в саду, — сказала хозяйка. — Мы будем рады, если вы присоединитесь.

Мы обе вежливо улыбнулись, уверенные в том, что я не присоединюсь.

Я открыла ноутбук. Окно, у которого стоял письменный стол, выходило прямо на яркий, сверкающий сад. Солнечный свет пронизывал ветви дубов, порхал в траве.

Я ела печенье, работала и смотрела, как хозяйка играет со своими детьми. Она как актриса — сначала превратилась для них в динозавра, потом в принцессу, а сейчас изображала мост, под которым они ползали. По всему саду валялись использованные в играх предметы. В одном Далила точно была правa: я была очень серьезным ребенком. Даже игры, в которые я играла, предполагали абсолютную ответственность. Я попыталась представить, как вышла бы сейчас к этим детям, бегающим вокруг цветочных клумб, играла бы роли, которые мне предложат. Немыслимо. Я не пройду их «кастинг». Нет, и все-таки: все, что ни делается, — к лучшему. Я понаблюдала еще немного, затем закрыла ноутбук и отправилась в паб.

Этой ночью в тепле незнакомой комнаты мне, разморенной после выпитого накануне вина, снился праздник в стиле Роберта Уиндема[31]. Длинные белые столы были красиво расставлены на лужайке. Там присутствовали Далила, Гэбриел, Эви, Итан и Ана. Все были счастливы. Я сидела рядышком с Джей Пи: он рассказывал какой-то потрясающий анекдот, а я прижималась к нему. Вечеринка проходила бурно, и мне приходилось прислушиваться, чтобы не потерять нить повествования. Звякнули бокалы, за столом позади нас раздался взрыв хохота. Я шикнула, потому что хотела дослушать историю, но сосредоточиться оказалось невозможным, и вскоре я оставила попытки. Эви, сидевшая напротив меня, скучала и улыбалась. Она выскользнула из-за стола и пошла через сад туда, где кончалась лужайка и начинался лес. Я тоже поднялась. Когда я выбралась из-за стола, она уже свернула к деревьям. Я окликнула ее, но она не услышала и вскоре скрылась в роще.

* * *

В Холлоуфилд, на Мур Вудс-роуд мы переехали, когда мне исполнилось десять и я училась в классе той самой мисс Глэйд. Гэбриелу требовалась кровать; Итан начал обрабатывать родителей насчет отдельной комнаты; Отцу надоел «Гейтхаус»; он создал сайт, чтобы привлечь собственную паству. Назвал его «Лайфхаус». Говоря о нем, он «сооружал» церковную кафедру из своих кулаков, пальцами прорезая боковой проход. Против переезда выступали только Далила и я.

— У меня здесь друзья! — говорила Далила. — Пожалуйста, папочка, я не хочу уезжать от друзей!

— А до лета нельзя подождать? — спрашивала я. — До конца учебного года?

Из всех учителей школы на Джаспер-стрит больше всего я любила мисс Глэйд. Она не заставляла меня читать в классе и никогда не хвалила при всех. Как-то в начале года, в октябре, она пригласила меня зайти в учительскую во время обеда и сказала, что мои еженедельные отчеты о прочитанных книгах очень впечатлили ее. Не хочу ли я — необязательно, неофициально и все такое, — когда и если мне вдруг станет скучно, почитать что-нибудь дополнительно? С тех пор каждую пятницу, в обеденный перерыв, мы сидели с ней и обсуждали книги, которые она мне советовала. Мисс Глэйд обычно брала с собой какую-нибудь еду — тарелку фруктов, например, или поднос с овсяным печеньем, которое пекла сама, — и всегда угощала. Еды каждый раз было много, и меня неизменно удивляло, как она собиралась съесть все это одна.

Все началось после того, как мисс Глэйд поговорила с Матерью. Мать пришла за Эви и Далилой. Она стояла в своем желтушно-белом платье около детской площадки с Гэбриелом и ранцами, когда мисс Глэйд подошла к ней и спросила, не может ли та зайти на минутку. Вместе с Матерью в класс зашли все остальные. Гэбриел бродил между стульями и столами, вытаскивая из карандашниц восковые мелки, или хватал, хихикая, книги с полок. Узенькая шкодливая мордашка, беззубая улыбка. Он вытаскивал товары из чужих тележек в супермаркете, и ему все прощали — ведь он был таким забавным.

— Ну какой милый мальчик! — восхитилась мисс Глэйд.

Мать кивнула и переступила с ноги на ногу.

— Мы действительно только на минутку. Нам пора домой, — сказала она.

— Новости хорошие, так что я быстро, — ответила мисс Глэйд. — Я просто хотела сказать, что Александра в этом году очень хорошо занимается. Действительно блестящие успехи по всем предметам. Английский, математика, естествознание, пробы пера по некоторым другим предметам. Отличный год — ничего не скажешь.

Далила вытаращила глаза. Эви улыбнулась мне. Мать кивала в ответ на похвалы, ожидая какого-то грандиозного подвоха.

— В общем, я рекомендую вам с мистером Грейси рассмотреть возможность получения стипендии на обучение в одной из самых престижных средних школ. Я знаю, что до этого еще полтора года, но задуматься не помешает. При распределении стипендий, как правило, учитывается финансовое положение семьи. Тут я ничего не могу комментировать, но могу составить для вас список перспективных школ и проговорить основные варианты, которые могут сработать.

— Ясно, — ответила Мать. Она смотрела на меня так, как будто я знала что-то и скрывала это от нее. — Речь ведь об Александре, я правильно поняла? — спросила она у мисс Глэйд.

— Все правильно, — ответила мисс Глэйд.

— Понятно. Ладно, спасибо.

— Может быть, мы прямо сейчас договоримся о встрече? В удобное для вас время.

— Вряд ли это получится, — ответила Мать. — Мы через несколько месяцев переезжаем в Холлоуфилд.

— Вот как, — сказала мисс Глэйд и тоже посмотрела на меня. — А я и не знала. Если это поможет, я могла бы…

Гэбриел крутанул глобус, стоявший на рабочем столе мисс Глэйд, — и Земля рухнула на пол. Он застыл, словно мультяшный злодей, затем, когда взрослые приблизились к нему, съежился.

— Ничего страшного, не переживайте! — поспешила успокоить Мать мисс Глэйд.

Но та уже подошла к Гэбриелу, шлепнула его и взяла на руки.

— Вот видите, сейчас действительно неподходящее время, — сказала она мисс Глэйд.

И мы пошли домой. Декабрь только начался, но некоторые дома уже украсили к Рождеству. Эви и Далила бежали впереди, показывая пальцами на те новогодние елки, которые им понравились. Пар от моего дыхания переплетался в морозном воздухе с паром Матери.

— Как ты знаешь, я так и не пошла в среднюю школу, — сказала она. — Но в конце концов обошлась и без нее.

Я смотрела на коричневую окантовку коляски, на волосы Матери в свете уличных фонарей — ломкие, белоснежные, вьющиеся у лица. Подрастерявшие уже какую-то часть всего света вселенной.

— На твоем месте я бы не стала рассказывать об этом отцу. У него свои планы, Александра. Грандиозные.

— Но это же бесплатно, — возразила я. — Почему бы не попробовать?

Эви и Далила остановились у самого большого на улице дома. За стеклом стоял затейливый кукольный домик, в нем праздновали Рождество. Миниатюрные детишки бежали к подаркам, сложенным под елкой. Отец семейства развалился в кресле. Я поискала глазами фигурку матери в спальнях и на кухне, но ее нигде не было.

— Как красиво! — сказала Эви.

— Идем, — ответила Мать. Она стояла позади нас, постукивая кулаком по ручке коляски.

Прежде чем она тронулась с места, я подошла и встала с ней вровень, так что ей волей-неволей пришлось посмотреть на меня.

— Позволь мне хотя бы попробовать, — попросила я.

Она отвела глаза, как будто ей стало неловко за меня. Чуть улыбнулась, и я заподозрила, что Отец тут был ни при чем.

— Я же сказала — нет.

Мисс Глэйд не сдалась, хотя на Мать надеяться перестала. Наши дискуссии по пятницам стали горячее.

— Тебе, кроме прочего, нужно еще думать, как это воспримут другие читатели, — говорила она. — Мало просто сказать, что книга тебе нравится, нужно еще уметь объяснить почему.

Теперь она предлагала мне самые разные книги — по истории, религии, о Древнем Риме и Древней Греции. За час мы успевали размотать клубок ниток в Лабиринте Минотавра, скользнуть сквозь гиппокамп, извлечь из куска коралла самца морского конька с мешочком, полным икринок, которые туда отложила самка.

— Сколько нам еще осталось? — спрашивала мисс Глэйд всякий раз, когда мы возвращались обратно в комнатушку.

Я озвучивала время на часах, которые висели над ней, но ее, кажется, не особенно интересовал мой ответ. Я думаю, на самом деле мисс Глэйд спрашивала вовсе не об этом.

— Александра, — позвал меня Отец. — К тебе пришли.

Он стоял внизу, у лестницы. Я только что шмыгнула через лестничную площадку с «Изумительным мистером Лисом» в руках, чтобы почистить зубы. У меня был ритуал — засунуть щетку в рот и прочитать три страницы какой-нибудь книги.

— Ко мне? — изумилась я. — А кто?

— А спустись-ка — и увидишь. — И он сделал широкий жест в сторону гостиной, как конферансье, объявляющий новый экзотический номер.

Я положила книгу на бортик раковины и зашлепала по лестнице, к огням большой люстры и запаху только что съеденного рагу. Мисс Глэйд, стоявшая в центре комнаты в шапочке с помпончиком и в полупальто, выглядела немыслимо чистой. Я тогда впервые осознала, что она может существовать вне школы, заниматься другими делами по вечерам, ложиться в кровать с какими-то мыслями. Сейчас мисс Глэйд казалась ниже, чем в классе, но это из-за Отца: было у него такое свойство — люди рядом с ним как будто съеживались, уменьшались. Я скрестила руки на груди поверх пижамной кофты, изношенной настолько, что сквозь ткань просвечивали соски.

— Лекс совсем не обязательно присутствовать, я пришла поговорить с вами.

— Ну что вы, мы очень открытая семья, — ответил Отец.

Она очень старалась смотреть то на меня, то на Отца, но всякий раз ее взгляд невольно скользил по углам комнаты, в которых стояли мешки с мусором, по россыпям старых тряпок, башмаков, среди которых валялось несколько рваных мягких игрушек. На диване, сваленные грудой, лежали простыни Матери, жесткие от грязи.

— Привет, Лекс, — сказала она.

— Здравствуйте, — ответила я и, не доверяя этой новой вечерней мисс Глэйд, которая не желала со мной разговаривать, добавила: — А что вы здесь делаете?

Он взглянула на Отца, который уже ухмылялся, и ответила:

— Помнишь, я говорила о стипендии?

— Помню.

— Так вот, я хотела обсудить это с твоим папой. Стипендию и еще кое-какие вопросы. Ничего такого важного. И точно ничего такого, о чем тебе стоило бы переживать.

Отец расселся на диване и жестом предложил гостье сесть на свободную половину. Мисс Глэйд присела на самый краешек, как будто не хотела, чтобы наш дом хоть как-то касался ее. Она сжимала свои все еще красные от холода руки.

— Если вы не хотите, чтобы она слушала, нет проблем, — сказал Отец.

Мисс Глэйд посмотрела на меня печально и смиренно. Она словно хотела, чтобы я о чем-то догадалась по ее лицу, но я не понимала.

— Прости, Лекс, но мне нужно побеседовать с твоим папой наедине.

— Я поняла.

— Вот и хорошо. Тогда до завтра.

Эви давно спала, я лежала в кровати на одеяле, с включенным светом, настороже, отгоняя сон изо всех сил.

Я считала свою учительницу самым умным человеком из всех, кого знала, но вместе с тем она оказалась самым глупым. Мисс Глэйд смотрела так, будто боялась за меня, в то время как, оставаясь в гостиной один на один с Отцом, ей следовало бояться за себя.

О чем они тогда разговаривали, я так и не узнала, но уже через неделю мы переехали в Холлоуфилд. Я вернулась из школы и обнаружила, что вся семья собралась на кухне. Отец стоял, уперевшись ладонями в стол, Мать — рядом с ним.

— У нас теперь есть дом. Наш собственный.

На лице Далилы произошло мини-землетрясение — задрожали губы, задергались уголки глаз.

— Ненавижу тебя, — сказала она, сморщившись.

— Уже? — спросила я.

— Обстоятельства вынуждают, — ответил Отец. — Собираемся — свистать всех наверх!

Собирая вещи, мы словно бы делали вскрытие дому и нашему детству, проведенному здесь. Тут, под родительской кроватью, лежали простыни — на них мать рожала Итана; там — книга о Диком Западе, которую так и не вернули в библиотеку. Немытые бутылки из-под ликера — в них поселились семейства черных мушек. Сдвинув мебель с привычных мест, мы обнаружили самые отвратительные болячки дома. Коврик под моей кроватью оказался мягким и матовым — плесневые опухоли вздымались до самого матраса. Под колыбелькой валялись сгнившие пижамы, переношенные всеми нами по очереди и ни разу не стиранные. Стены в родительской спальне были продырявлены, и, подставив к отверстиям пальцы, я ощутила холодный воздух, проникающий внутрь.

В глубинах материнского шкафа я обнаружила блокнот, сморщенный, выгоревший, почти расклеившийся. Открыла его примерно на середине. Нескладный почерк — явно детский, но я не сразу поняла, чей именно.

Заметка 17

В субботу днем я ходила домой к миссис Бромптон. Она находилась в саду и была не прочь поговорить….

Я улыбнулась. Заметки Деборы. Контакты журналистов записаны на самой последней странице.

«Сейчас все эти люди уже, наверное, на пенсии, — подумала я, — а кто-то вообще умер. Интересно, она хоть кому-нибудь позвонила?»

Вряд ли. Блокнот был явно забыт, а не спрятан. Я кинула его в кучу мусора.

В свой последний день в школе на Джаспер-стрит я обняла на прощание Эми, Джессику и Кэролайн.

— Мы будем тосковать по тебе, — сказали они и утерли сухие глаза. (Я снабдила их отличной историей для будущих сеансов психотерапии — историю о чувстве вины, наивности и кошмарах; спустя годы всякий раз, когда кто-то неизвестный, но якобы близко знавший нашу семью вдруг оказывался в центре внимания, я гадала, не был ли это кто-то из моих бывших школьных подруг.) Мисс Глэйд испекла торт для всего класса, сверху украсила его раскрытой книгой и написала: «Удачи, Лекс!», — когда я его разре́зала, то обнаружила, что каждый корж разного цвета. Я представила аккуратный теплый домик, мисс Глэйд на кухне, в пижаме и кухонных рукавицах; я позволила себе побыть там чуть-чуть, вдохнуть аромат свежей выпечки, погрузиться в атмосферу пятничных обедов. Я еще не простила ей неожиданный визит в наш дом, но после торта решила все-таки постараться это сделать. После уроков она помогла мне собрать в пакет все, что лежало у меня на столе. Я взяла столько тетрадей, сколько влезало в школьную сумку, и перекинула ее через плечо.

— Постой-ка, Лекс, есть еще кое-что, — окликнула она меня уже у двери и вручила подарок, обернутый газетой.

— Это можно сейчас развернуть? — спросила я.

Она рассмеялась:

— Можешь развернуть, когда захочешь, Лекс.

Я потянула за скотч и разорвала обертку. Внутри оказались «Мифы Древней Греции» в твердом переплете, с иллюстрациями.

— Твои любимые, если я не ошибаюсь.

Я не знала, что сказать. Кивнула и раскрыла книгу посередине. На картинке были изображены подземное царство и Харон, который переправлял через Стикс Персефону, глядевшую на читателя из глубин акварели.

— Спасибо! — ответила я и, освободив в сумке побольше места, положила туда книгу.

Мисс Глэйд кивнула, затем подошла и обняла меня, коротко и сильно, а когда отпустила, мне показалось, будто она сама от себя такого не ожидала.

— Ты там береги себя, ладно? — сказала она.

— Ладно, — ответила я.

— Ну, ступай — а то мама будет ждать.

И я пошла по школьному коридору мимо ярких плакатов и школьных фотографий, мимо написанных от руки рассказов о школьной практике и сочинений на темы «Моя семья» и «Как я провел лето». В самом конце коридора, перед выходом на площадку, я обернулась. Мисс Глэйд, обняв себя за плечи, все еще стояла у двери и смотрела мне вслед. Я помахала ей рукой на прощанье, и она махнула в ответ.

Холлоуфилд стоял у подножия трех холмов, и его, по правде говоря, даже городком-то назвать было нельзя. Вересковая пустошь. Если верить стеле на въезде, у Холлоуфилда имелся побратим — город Лиенц в Австрии; я думала о нем всякий раз, когда мы проезжали мимо этой стелы. Как они стали побратимами? Приезжал ли сюда хоть кто-то из Лиенца, чтобы оценить, какой именно город они принимают в семью?

Мы переезжали в субботу; кто-то из знакомых Джолли одолжил Отцу фургончик. Матери нездоровилось; Отец, Итан и я таскали вещи в машину.

— А ну-ка проверьте все еще раз, — сказал Отец, прежде чем пустить нас в фургончик.

Мы с Итаном ходили по пустым комнатам, изредка перебрасываясь словом-другим.

После себя мы оставили лишь мусор да грязь. Хозяин окупил уборку через пять лет, когда продал снимки комнат дома, сделанные сразу после того, как мы из него выехали. Унылые, грязные, пустые помещения. Из-за низкого разрешения изображений казалось, будто внутри происходит что-то ужасное.

В Холлоуфилд мы ехали в сумерках. Облака грудились вокруг холмов. Мы проезжали мимо старых фабрик с их тонкими длинными трубами и окнами, выбитыми через одно. На главной улице города обнаружились букинистический магазин и кафе, которое как раз закрывалось. У дверей паба, подняв воротники пальто, стояли какие-то люди в сером.

— Далеко еще до нашего дома? — спросила Далила.

— Минут пять, — ответил Отец. — Может, десять.

Он показал нам место, где собирался строить свою церковь. Это оказался полуразрушенный магазин одежды — в витрине все еще лежали сваленные манекены. Но проходимость здесь обещала быть хорошей, а манекены всегда можно разодеть как библейских персонажей. Город кончился, и, проехав вдоль реки мимо сгнившей мельницы и гаража, мы вырулили на Мур Вудс-роуд. В самом начале улицы располагались близко друг к другу аккуратные и ухоженные коттеджи, однако дальше дома́ были разными и стояли все дальше и дальше друг от друга. Темный сарай, бунгало и рядом с ним, как страж, какая-то проржавевшая техника.

Эви открыла окно и стала отсчитывать номера домов.

— Следующий — наш! — закричала она.

Дом номер одиннадцать — чуть в стороне от дороги. Грязно-бежевый фасад, гараж и сад на заднем дворе. В общем, как скажут позже, самый обычный дом.

Этот дом Отец купил у одной пожилой прихожанки Джолли. Ей стало не под силу работать в саду и подниматься по лестнице. Джолли с ней договорился.

«Здесь поселится семья», — сказал он, и старушка очень порадовалась за нас.

Когда мы приехали, внутри еще стояла ее мебель. Под чехлами стулья, столы и кровати приобрели странные очертания и стали похожи на каких-то чудищ. Мы ходили за Отцом по пятам, из комнаты в комнату, пытаясь угадать предмет, прежде чем он его обнажит. Лодка, тело, кит. Перед нашим самым первым в доме на Мур Вудс-роуд ужином Отец нацепил один из чехлов себе на голову и так вошел в кухню, шатаясь и завывая. Он читал молитву, широко улыбаясь и держа руку на бедре Матери, чехол так и висел у него на плечах.

После ужина мы с Эви распаковывали вещи. В коробках все перепуталось. Несколько комплектов унылой одежды, которая ужасно не нравилась нам обеим, и мы по очереди примеряли их, менялись футболками с Гэбриелом и Далилой, швыряя их через коридор. «Мифы Древней Греции» я завернула в джемпер, чтобы уберечь их частично от Отца — ведь это были истории о языческих богах — и частично от Далилы, которая непременно нашла бы способ или присвоить книгу, или уничтожить ее. Когда все стихло, я потихоньку пронесла сверток в комнату Итана.

В этом доме ему выделили отдельную комнату, но вещей, чтобы ее заполнить, ему не хватало. Он зачем-то выставил напоказ некоторые старые предметы. На подоконнике разместилась кучка пластмассовых апостолов. На стене очутился плакат со скелетом, который брат изучал еще в шестом классе. Угол комнаты Отец забил своими проповедями.

— Он, наверное, думает, что я буду все это читать, — сказал Итан и ногой отшвырнул их прочь.

— Хочешь, я покажу тебе кое-что и вправду крутое? — спросила я и развернула джемпер. — Мисс Глэйд подарила мне, но мы можем читать ее вместе.

Итан коснулся обложки, но не открыл книги.

— Детская, — бросил он. — Зачем мне ее читать?

Я глядела на него во все глаза и ждала, что на его лице вот-вот появится улыбка. Но он посмотрел на меня без всякого выражения.

— Но они же тебе нравились, — проговорила я. — Я узнала о них только благодаря тебе.

— И что хорошего они мне дали? На твоем месте, Лекс, я бы их выбросил.

На Эви «Мифы» произвели куда большее впечатление. Вторую кровать надо было ждать еще месяц, поэтому в ту ночь, первую в нашей общей комнате, мы легли вместе, положив книгу между собой. Звуки нового дома тревожили меня: вода, шумевшая в трубах; деревья, скрипевшие в саду позади дома; половицы, стонавшие под чьим-то весом.

— В начале, — прочла я, — не было ничего.

Я ждала, что в Холлоуфилде все пойдет по-другому. Я думала, мы сможем стать теми, кем захотим, ведь здесь нас никто не знал. Джолли часто бывал у нас, приходил без предупреждения, что-нибудь мастерил или ел вместе с Отцом за кухонным столом. Их разговоры были секретными; когда мы входили к ним, они обменивались особенными взглядами. Но по вечерам их голоса долетали до наших спален. Довольно часто звучали слова «возможность» и «начало». Мать разыгрывала из себя хозяйку — подносила им деликатесы, наполняла бокалы, выковыривая тесто из-под ногтей. Иногда по ночам я слышала третий голос, присоединявшийся к ним, — более мягкий и менее решительный. Итан теперь приветствовал Джолли крепким рукопожатием и называл его «сэр». Кроме того, он взял моду шутить над Гэбриелом, как это постоянно делали Отец и Джолли: они подбивали его выполнять разные задания, которые сами же и выдумывали, или помогать им в разных секретных миссиях — и то и другое неизменно оканчивалось для брата позорно.

— Стой здесь и держи этот гвоздь, — велел Гэбриелу однажды Джолли, поднявшись по лестнице до ее середины. — Смотри только, не урони — на нем весь дом держится.

Спустя час Гэбриел все так же стоял, зажав в кулачке гвоздь, решительно и упрямо.

Зимой Итан послал его в сад искать сокровище, которое якобы закопал там прежний хозяин. Они с Джолли и Отцом слетелись в кухню, как на шабаш, и наблюдали за ним из окна.

— Смотри, Лекс, — поманил меня Итан, но я проигнорировала его.

Гэбриел вернулся в сумерках, весь бледный и удрученный, линии на ладошках все забиты грязью. Все загоготали — он тоже засмеялся. Он всегда смеялся, как будто был с ними заодно.

Я старалась избегать Отца и Джолли. В школу уходила, как и прежде, очень рано, чтобы успеть там помыться. После уроков собиралась не спеша. Я забирала Далилу, Эви и Гэбриела, и мы шли домой неторопливым шагом — мимо букинистического магазина, мимо мельницы, мимо двух шелудивых лошаденок, которые паслись в начале Мур Вудс-роуд — они глядели на нас с подозрением. Мать в эту школу не приходила. Они с Отцом поговаривали о новом ребенке, и Мать копила силы.

Школьные будни здесь были не так уж плохи. У меня появилась подруга — самая настоящая, — и это оказалось самым удивительным последствием нашего переезда. Кара с семьей перебралась в Холлоуфилд несколькими месяцами раньше; она носила брекеты, у нее был южный выговор, и она оказалась еще более неуклюжей, чем я.

Кара любила читать и разговаривать о книгах, играла на скрипке. На концертах, стоя перед всеми, она стеснялась и нервничала до тех пор, пока в ее руках не оказывался инструмент. Кара играла, раскачиваясь всем телом, и ребята из-за этого посмеивались над ней. Когда она заканчивала, возникало ощущение, будто она только что пробудилась ото сна. Слушая меня, Кара никогда не хихикала и ни с кем не переглядывалась. Ей не было дела до того, что я сидела тихо на уроках и отвечала, только если учителя меня спрашивали. Я тщательно обдумывала, о чем можно рассказывать, а о чем нет.

— Мои родители работают, — говорила я.

Наш дом на Мур Вудс-роуд я описывала всегда очень пространно.

— Я, кажется, знаю. Это тот, который в самом низу, там еще лошади.

Я неопределенно кивнула.

Кара вздохнула:

— А я до смерти боюсь лошадей.

Я улыбнулась.

У Далилы дела шли хуже, чем у меня, — она никак не могла понять, почему она больше не самая популярная девочка в классе, — но все же лучше, чем у Гэбриела. Из младшей школы до меня долетало, что Гэбриел глупый и что его легко одурачить. В младших классах учили читать, собирая слова в группы — от простых к сложным. В его классе почти все уже дошли до шестой группы, в которую входили такие слова, как ДЕЛЬФИН и ПИНГВИН. Гэбриел же все еще топтался на словах типа БАК, КОТ — в унылой группе номер два. Когда наставал его черед читать, он подносил листок к самым глазам, и это открывало его одноклассникам самые широкие возможности. Можно было ткнуть его, как быка на арене, и он не определил бы, кто это сделал. Можно было написать что-нибудь про него прямо на листке с заданиями — он все равно не прочитал бы, хоть размахивай этим листком перед самым его носом.

— Не понимаю, — сказала Кара, наблюдая за ним через площадку: он крутился вокруг дежурной воспитательницы, как будто предчувствовал угрозу нападения. — Ты же одна из самых блестящих учениц в школе.

«И именно по этой причине мне нельзя вмешиваться» — думала я.

Я сумела подняться по социальной лестнице на довольно шаткую ступень Холлоуфилда; наличие подруги укрепляло мое положение так же, как зависть и уважение одноклассников. По вечерам я читала Эви или слушала Итана, по выходным мы собирались в «Лайфхаусе» — шлифовали скамьи песком, красили стены или молились за успех. Я потратила достаточно времени, чтобы выглядеть нормальной. Эта мысль подбадривала меня, когда я видела, как Гэбриел в одиночестве обедает в школьной столовой или сидит у нас в кухне и читает все ту же вторую группу слов, водя пальчиком по буквам. Но она совсем не грела меня по ночам, когда я оставалась в незнакомой комнате, наедине с собой.

Это случилось в конце весеннего триместра; как-то раз мы с Эви ждали Далилу и Гэбриела после уроков, валяясь на траве. Время, в которое мы возвращались домой, давно миновало; даже самые припозднившиеся родители уже расходились, держа школьный ранец в одной руке и маленькую ладошку в другой.

— Может, они уже ушли, — сказала я.

— Как это? — спросила Эви. — Они всегда нас ждут.

— Значит, нужно пойти и поискать их.

Она растянулась на траве, щурясь на солнце.

— Тебе ближе.

— А ты младше.

Она кинула в меня пучком травы:

— А ты вреднее.

Эви глянула в сторону, затем посмотрела куда-то за меня, и лицо у нее вытянулось.

— Лекси, — только и вымолвила она.

Через площадку к нам направлялась директриса. Она подошла к самой траве, присела на корточки и поманила нас к себе.

— У нас произошел серьезный инцидент, — сказала она.

Инцидент заключался в следующем: накануне вечером Далила взяла отцовскую Библию короля Якова в твердом переплете и положила в свой ранец. После уроков, когда наступило игровое время, она пошла в раздевалку, сняла с крючка ранец, извлекла оттуда фолиант и, держа его в руках, направилась к самому жестокому из обидчиков Гэбриела.

— На, почитай! — И с этими словами врезала книгой ему прямо по лицу.

Уголок книги повредил мальчику глазное яблоко. Зубы были выбиты. Наш Отец уже ехал в школу. Мы ждали его под дверью директорского кабинета, сидя на стульях, на которых обычно сидели хулиганы. Сопливый Гэбриел молился, сложив руки. Далила расправила плечи и вздернула подбородок — так, как это нравилось Отцу.

— Что ты натворила? — спросила я, как только за директрисой закрылась дверь, и Далила резко повернулась ко мне.

— «Прогони кощунника, и удалится раздор, и прекратятся ссора и брань!»[32] — воскликнула она.

Интересно, директрисе она ответила так же?

Прежде чем увидеть Отца, мы услышали его шаги. Каждый следующий — тяжелый и неспешный — приближал его гораздо быстрее, чем этого можно было ожидать по предыдущему.

Когда он появился на пороге, Далила встретила его стоя, готовая принять любое наказание, которое он мог придумать, пока ехал. Но с этим Отец не торопился. Обойдя ее, он вручил мне ключи и постучал в дверь директорского кабинета.

— Вон! — бросил он нам.

Мы молча проследовали к фургончику и расселись в нем по местам. Через несколько минут двери школы распахнулись. Отец шел к нам через детскую площадку, мимо детского городка и скамеек. Он захлопнул за собой дверь фургончика, взялся за руль, но мотор не завел.

— В следующий раз оставь месть Господу Богу! — сказал он и взорвался хохотом.

Отец стучал по рулю так, что сотрясался весь фургончик. Далила заулыбалась, сначала напряженно, потом во весь рот. Ее отстранили от занятий на неделю и заставили писать официальное письмо с извинениями, но дома она шествовала всюду, как торжествующий ангел правосудия. Архангел Рагуил[33] в миниатюре. Поскольку в школу она не ходила, Отец позволил ей покрывать лаком крест для «Лайфхауса», а сам в это время стоял над ней и пересказывал Джолли всю историю.

* * *

Дети, ворвавшиеся в сад, разбудили меня, поэтому в клинику я приехала рано. Гэбриел завтракал, посетителей в столовую не пускали, поэтому я села на стул возле окна и стала ждать. Окно его палаты выходило на парковку, интерьер был предельно прост — ничего лишнего. Еще более унылым его делали закругленные углы и привинченная к полу мебель — для безопасности. Коротенькая вереница детей прошла под окошком в сопровождении медсестер. Одна из девчушек держала в руке плюшевого мишку, свободной же толкала игрушечную тележку.

— Здесь есть и детское отделение, — сказал Гэбриел.

Он оставил дверь открытой и сейчас устраивался на кровати.

— Нас всех следовало отправить в подобное место. С самого начала. Тогда, может, у нас и появился бы шанс.

— Но мы же не были сумасшедшими, — возразила я.

— Да брось, Лекс, неужели?

— Оливер придет сегодня?

— Не знаю, а что?

— Он бывает у тебя каждый день?

— Я ему очень нужен. Ты просто не понимаешь, Лекс.

— Ну, допустим, не понимаю. Объяснишь?

* * *

Так начались самые счастливые годы в жизни Гэбриела. Даже сейчас — даже зная, чем все это закончилось, — он благодарил судьбу за них. Оливер представил его своим друзьям — разношерстной компании изгоев, живущих в подозрительных квартирах и рабочих общежитиях. У Блэйка была фотостудия в Сохо. Крис оказалась той самой девушкой, которая плакала в приемной Оливера, когда Гэбриел впервые приехал в Лондон.

— О господи, это был просто кошмарный день, — поделилась она, когда их повторно представили друг другу.

Пиппа участвовала в «Большом брате».

— В шестом сезоне, — уточнила она, что, впрочем, ни о чем не говорило Гэбриелу.

Многие, как он отметил, работали с Оливером в прошлом, но никто из них не работал с ним сейчас.

Они собирались по вечерам, каждый из которых, как правило, заканчивался какой-то историей.

Как-то раз, под утро, они забрели в студию Блэйка и выпендривались перед камерой в кожаных вещах, приготовленных для съемки каталога — она должна была состояться позже, этим же днем.

Временами, когда их вышвыривали из клубов, их прибивало к Далиле — трезвая как стеклышко, она раздавала им бутылки с водой, — подумать только! Он смутно помнил — все воспоминания тех дней казались смутными, — как пытался объяснить ей, что же с ними приключилось, но она каждый раз прикладывала палец к губам и говорила:

— Ш-ш-ш, не будем об этом сейчас. — И снова оставляла в его мобильнике свой номер.

Как-то раз, в воскресенье — время было около полудня, а они не спали со вчерашнего дня, — они сели в «Ауди» Оливера и, добравшись по М40 до места, где проживал Итан, совершили налет на его дом. Сосед, увидевший Гэбриела с белыми, как у всех Грейси, волосами и телевизором в руках, махнул ему, и Гэбриел ответил кивком. По дороге домой они пересказывали друг другу этот эпизод, как видел его каждый со своей колокольни, и громко хохотали.

(— А если ты обокрал психопата, это все равно считается кражей? — спросил меня Гэбриел.

— Да, — ответила я.)

Смену деятельности Гэбриел представлял совсем по-другому. Оливер объяснил, что и как, когда в первый раз пришел к нему в квартиру. В то время там не было ничего, кроме матраса, кресла и телевизора, и они занимались любовью в прихожей, прямо на полу — так ему не терпелось.

— Я уже все подготовил. Это будет не очень-то легко, — сказал Оливер.

Одной рукой он перебирал волосы Гэбриела, другая путешествовала по изгибам его тела — от бедер к паху и обратно.

— И кое-что может показаться аморальным.

— Ценность морали сильно преувеличена, — улыбнулся желавший ему угодить Гэбриел.

— Все это ненадолго, — обещал Оливер. — Потом твоя карьера снова взлетит.

Нет. Работа определенно оказалась совсем не такой. По большей части она заключалась в том, чтобы ждать.

Гэбриел подвозил девушек, миниатюрных и молчаливых, к отелю и ждал, когда они выйдут оттуда. Сидел в пустых, без мебели, домах и ждал курьера с какой-то посылкой. Однажды он притащил рюкзак в жуткую квартиру в Кройдоне; человек, которому этот рюкзак предназначался, был похож на бритого кота; он пригласил его войти, затем запер дверь на замок и сказал:

— А ну-ка станцуй для меня!

— Извините? — не понял Гэбриел.

— Один танец, и ты свободен.

Откуда-то появился еще один мужчина, он улыбался первому. По этой улыбке Гэбриел понял, что они хорошо друг друга знают. Во втором проглядывало нечто такое, отчего Гэбриел испугался его сильнее, чем первого, — властность в походке; в том, как он передвигался по комнате. Он проверил рюкзак, вытащил из холодильника банку пива и улегся на диван.

— Это и есть посыльный Оливера? — спросил он.

— Да. Он сейчас для нас станцует.

Второй засмеялся.

— Друг наш Оливер, — протянул он. — Ты передай ему, что мы очень ждем встречи.

Гэбриел вылетел из комнаты, защелкал замком. Вслед ему раздался гогот.

Он вывалился в темный подъезд, затем на улицу — в вечер, а когда звонил Оливеру, руки у него все еще тряслись. Оливер извинился; сказал, что те парни порой доставляют хлопоты. Нет, больше ему не придется их видеть. Он говорил как-то невнятно, голос скрипел, будто Оливер только проснулся.

Гэбриел вдруг почувствовал: в нем тоже вот-вот проснется то, что вовсе не исчезло, как ему казалось, а просто крепко спало.

Дальше так продолжаться не могло.

До Гэбриела дошли слухи о финансовых затруднениях Оливера. Тот часто интересовался, нельзя ли перехватить тысчонку-другую у Коулсон-Браунов.

— Заставь их почувствовать, что они чертовски виноваты перед тобой, — говорил он, но Гэбриел точно знал: это дохлый номер.

Однажды, жалуясь Пиппе и Крис на свое жилище в Кэмдене — в каркасе кровати плесень, за окнами машины шумят, вода в душе идет такой тонкой струйкой, что только руки можно помыть, — он позавидовал вслух тому, что у Оливера такая квартира, и рядом с Темзой. Женщины вдруг переглянулись, и брови у обеих удивленно приподнялись.

— Насколько я знаю, — сказала Пиппа, — Оливер полный банкрот.

— Ты поаккуратней со своими заработками. Я серьезно, Гэйб.

И все же Гэбриел удивился, когда однажды в семь утра Оливер, улыбаясь во весь рот, появился на пороге его квартиры с двумя чемоданами на колесах.

— Не будет ли это слишком, ворваться к тебе ненадолго? — спросил он.

— Конечно, нет! — ответил Гэбриел и прыгнул в его объятия.

— Это все чертовы хозяева, — оправдывался Оливер, прижимая его к себе неожиданно крепко.

Они забрались в постель.

Прошел месяц — костюмы Оливера висели в шкафу, туалетные принадлежности были разложены на подоконнике, и Гэбриел с радостью осознал, что тот вовсе не планирует ничего менять. Для бизнеса Оливера настали тяжелые времена.

— Это все социальные сети, — сетовал Оливер. — Каждый теперь думает, что может делать все сам.

Он отказался от офиса в Олдгейте и работал, не выходя из квартиры и сидя в углу с ноутбуком. Всякий раз, когда Гэбриел проходил мимо, у него оказывались открыты или YouPorn, или MrPorter, что вполне, как прикинул Гэбриел, могло быть необходимо ему и по работе. Кроме того, благодаря всем этим проблемам роль Гэбриела в их отношениях стала более весомой. Он перестал быть балластом, зависящим от связей Оливера и его обаяния. Теперь он сам поддерживал Оливера, как Оливер когда-то поддерживал его. Гэбриэл тогда осознал, что Оливер очень нуждался в поддержке — как выяснилось, он зависел от алкоголя и употреблял кокаин. Гэбриел же стал зависим от Оливера в первую очередь и уже во вторую разделял его зависимости — сначала просто из желания угодить, а затем потому что уже не мог остановиться.

Дни тянулись так долго. Гэбриел просыпался около одиннадцати утра, чувствуя себя отвратительно, и, прежде чем он открывал глаза, на него накатывал страх, что до восьми вечера ему нечем будет себя занять. В плохие дни стоило ему сесть в постели, как из носа вытекала струйка крови и падала ему на колени. Они с Оливером обыкновенно начинали день с нескольких бокалов «Отвертки».

— В Нью-Йорке так делают все, — утверждал Оливер.

Затем они проходились по пабам вдоль канала или шли в «Риджентс-парк», выпивая по дороге несколько бутылок вина. Кокаин Оливер покупал у одного старого знакомого из Барнсбери. Когда припекало, они прибегали к этому веществу как к последнему средству, помогающему им встряхнуться. Они шли по берегу, следуя за изгибами реки, — на север, к жилым массивам, прикрываясь руками от блеска башен из стекла и металла и сияния окон вокзала «Кингс-Кросс». Очнувшись, они иногда оказывались снова в квартире, а иногда — на излюбленном садовом пятачке, и уже наступал вечер. Гэбриел не возражал против этого летом, но вот зимой его пугали темнота и провалы в памяти. Он уже не раз терял из-за них работу и знал, что клиенты больше не захотят иметь никаких дел ни с ним, ни с Оливером.

В стенах квартиры всегда стоял какой-то шум. В любое время раздавались крики с улицы, вой сирен, стук каблуков по тротуару, тарахтели автобусы, идущие в Сити. Когда они проезжали под окном, можно было разглядеть пассажиров, сидящих на втором этаже, их лица, размытые дымом или искаженные граффити. Маясь от похмелья, Гэбриел всегда сидел на подлокотнике кресла, разглядывал их и считал, сколько часов еще осталось в проходящем дне.

Но хуже всего было то, что вернулись Буйства. В первый раз это случилось, когда они еще спали. Вдруг раздался звонок в дверь, на пороге Гэбриела приветствовал курьер.

— Мистер Элвин? — спросил он.

Он принес кучу посылок — Гэбриелу пришлось дважды возвращаться на лестничную клетку, чтобы занести их все; они с Оливером открывали их вместе. В них оказалась одежда, много красивой одежды — шарфы с принтом, мягкие белые рубашки, подборка шелковых галстуков и кожаная куртка. Когда Оливер разворачивал упаковку с курткой, его разобрал смех.

— Я, кажется, даже помню, когда успел все это заказать. Когда был в полной заднице. — Он всё хохотал и хохотал.

У Гэбриела перехватило дыхание.

— Я подумал: чем бы себя, трезвого, порадовать, и понял — подарками, конечно! Чем же еще?

Буйство охватило Гэбриела столь внезапно, что он не успел вспомнить, как им управлять. В памяти осталось лишь, как он, лежа на полу, бьется головой о ковер, над ним лицо Оливера. Его веселье сменилось паникой, и Гэбриел почувствовал: кроме ярости им овладело странное удовлетворение, которое осталось и после приступа. Посылки отослали назад.

Гэбриел больше не мог платить за квартиру, и их с Оливером образ жизни тоже стал ему не по карману — он разорился. Пришло время, и Оливер продал свои часы, костюмы, бутылки с коньяком, наполовину пустые. Они продали даже постельное белье и полотенца, хотя те им и не принадлежали. Из ценного остались только вещи из дома на Мур Вудс-роуд. Гэбриелу нравилось думать, что он сопротивляется Оливеру, отказываясь продавать их несколько недель, но это вряд ли — алкоголь делал его очень мягкотелым, а все это время он не просыхал.

Оливер успел завести аккаунт на сайте, который специализировался на торговле вещами с мест преступлений. Чтобы выставить вещи Гэбриела на торги, им пришлось выходить в интернет с компьютера в местной библиотеке — ноутбук Оливера к тому времени тоже уже продали; над текстом они работали вместе.

Уникальное предложение из настоящего Дома Кошмаров

Вы можете стать обладателем памятных вещей из Дома Кошмаров Грейси.

Продаются:

Простыня Гэбриела Грейси (можно посмотреть на нее на этой фотографии Исаака Брахмана, номинированного на несколько крупных премий);

Дневник Гэбриела Грейси (записи сделаны в возрасте 7–8 лет) — приблизительно 20 страниц;

Письмо Далилы Грейси «В плену», адресованное Гэбриелу Грейси, 2 страницы;

Не публиковавшиеся ранее фотографии семьи Грейси, 5 штук;

Семейная Библия Чарльза и Деборы Грейси.

Подтверждение подлинности обеспечим по запросу. При покупке комплекта целиком возможны скидки.

Они спали вместе, переплетая ноги; утром, когда Оливер наконец смог передвигаться, они пошли в библиотеку — посмотреть, оставил ли кто-нибудь заявку на покупку.

— Господи Иисусе, — проговорил Оливер и обнял Гэбриела за плечи.

За некоторые вещи хотели заплатить весьма неплохую сумму: за дневник, например, несколько сотен фунтов; кроме того, некий анонимный покупатель предложил две с половиной тысячи фунтов за все сразу.

— «Я с большим интересом следил за вашим делом, — прочитал Оливер, — и часто вас вспоминаю».

Оливер торжествующе фыркнул:

— Кажется, у тебя еще остались фанаты.

Торги были закрыты через шесть дней. Тот самый покупатель приобрел весь комплект за три с лишним тысячи фунтов.

В тот день прямо из библиотеки Оливер отправился к своему дилеру, Гэбриел же вернулся в квартиру с пачкой конвертов и отпер ящик тумбочки. Именно там, рядом с местом, где он спал и подальше от глаз Оливера, он прятал свою небольшую коллекцию. Отныне его вещи будут храниться в каком-то другом доме, и он даже представления не имел в каком. Гэбриел перечитал собственную хронику дома на Мур Вудс-роуд — буквы скатываются со строчек и, громоздясь одна на другую, собираются внизу листа. «Несчастливый день», — писал он. Или: «Далила очень красивая». Или: «Сегодня много бегали». Он не обладал красноречием ни тогда, ни сейчас; его никто никогда не учил, в отличие от остальных братьев и сестер — они учили друг друга. Он понял, что плачет, и положил дневник в конверт. Если бумага намокнет, это может стоить им нескольких сотен фунтов.

Пришло время праздновать.

Этим вечером он, как обычно, напился. По дороге в паб к Оливеру он купил пол-литра водки и на место прибыл уже навеселе. Но ни за одним из столов Оливера не было, поэтому Гэбриел вышел в сад. В какой-то момент — он как раз спустился по ступенькам и оказался вне зоны угасающего солнечного света — вся ночь предстала перед его взором. И он увидел Оливера, обнимающего незнакомую женщину. Увидел его взгляд — безумный. Его улыбку… Гэбриел был готов проглотить все, что бы сейчас ему ни подвернулось, лишь бы прекратить думать о конвертах, оставленных на кровати, и обо всем остальном.

Очнулся он много часов спустя в незнакомой спальне. Нащупал очки, а надев их, обнаружил, что мир в правой линзе раскололся натрое. На кровати лежало меховое покрывало, слипшееся от пота, на пороге сидела кошка.

— Привет, — сказал он ей, но кошка повернулась и бесшумно вышла.

Его одежда валялась на полу — уже неплохо. Был день — еще лучше. Вслед за кошкой Гэбриел вышел в пустой коридор. Там он обнаружил три закрытые двери и приоткрытую четвертую — за ней оказалась маленькая грязная кухня. На столе стоял торт с надписью «С днем рождения!», наполовину съеденный; по подоконнику ползали подыхающие мухи. Гэбриел набрал воды в ладони, выпил и попытался вспомнить вчерашний вечер. Обычно обрывки воспоминаний, мелькавшие у него в голове, складывались в картинку через несколько дней, а иногда и недель. Например, как в порыве внезапной откровенности он рассказывает незнакомцу, что с ним делал Отец. И как щедрый Оливер пытается заплатить в баре за всех, но на его карте ни фунта, и Гэбриел, жалея его, платит сам. Однако в тот день он не смог вспомнить ничего.

За одной из закрытых дверей послышалось шарканье, и его охватил внезапный тошнотворный ужас. Он бросился к двери с защелкой, вывалился на темную лестничную площадку, затем на улицу.

Его тень, падающая на землю, была длинной. Полдень, скорее всего, давно миновал. Вокруг стояли викторианские дома — тюлевые занавески, облупившиеся белые фасады, — и ни одной живой души. На уличном указателе — SW2. Ни телефона, ни бумажника у него при себе не оказалось, только ключи по-прежнему прицеплены к карману. Зажав их в руке, как талисман, он пустился в долгий путь — домой.

Около трех часов Гэбриел шел, сдерживая слезы, во рту пересохло, а язык так распух, что казалось, будто застрял в глотке. Добравшись наконец в жарких летних сумерках до своей квартиры, он заплакал навзрыд. Скорчился возле двери, отворачиваясь от гуляк, прохаживающихся по Камдену, и придумывал для Оливера оправдания. Неизвестно, в каком тот пребывал настроении. В ярости, потому что Гэбриел опозорил его и испортил вечер? Раздражен, потому что он еще в пижаме и вынужден открывать дверь? Или — Гэбриел рисовал себе эту картину, когда шел по Ламбетскому мосту и всю дорогу через Вестминстер, — сходит с ума от беспокойства? Может, он крепко сожмет его в объятьях, они утешат друг друга и еще не скоро выйдут из дома?

В квартире стояла тишина.

Спальня, ванная, кухня-гостиная с двумя ржавыми конфорками — отсутствие Оливера сразу бросилось в глаза. Ушел, забрав вещи, висевшие на вешалке в спальне; туалетные принадлежности — в последнее время они пользовались ими вместе; последние продукты из кухонных шкафчиков; конверты, по которым Гэбриел днем ранее разложил вещи с Мур Вудс-роуд. Страх подкрадывался, но он попытался справиться с ним. Не может быть — конверты где-то здесь. Он поискал под кроватью, открыл духовку, отдернул шторку для душа и стоял, беспомощно глядя на грязную ванну. Он уговаривал сам себя — тихонько, как мама уговаривает больное дитя поправиться. На обратной стороне чека «Тэско Экспресс», который лежал на диване, Гэбриел прочитал: «Прости. Люблю тебя».

Когда его охватило Буйство, он не думал ни о Мэнди, ни о морских млекопитающих, ни о чертовом вигваме. Он встретил приступ как старого друга — последнего, который у него остался. Он крушил все, что подворачивалось ему под руку. Разорвал ковер, пробил кулаками сухую штукатурку. Перевернул кровать, на которой они вместе спали. Разбил единственное выходившее на улицу окно. Когда с квартирой было покончено, он взял в кухне то, что не прихватил с собой Оливер, — ножницы и нож для чистки овощей; возможно, это была последняя попытка унизить его, — и напал уже на себя самого.

* * *

— Ну а сейчас он к тебе вернулся, — сказала я.

— Он пришел, чтобы извиниться, Лекс. Ему было очень плохо тогда.

— Вот ведь странное какое совпадение! Он снова появился именно сейчас — спустя столько времени с тех пор, как тебя госпитализировали, — и как раз после того, как узнал о нашей Матери.

Гэбриел отвернулся, отгородился от меня подушкой.

— Ты не знаешь его. Ты ничего не знаешь наверняка.

— Новость о ее смерти публиковали во всех газетах, — ответила я, — в Сети. Он мог узнать об этом откуда угодно.

— У нас с ним все могло сложиться лучше. Он мне это сказал. Он готов попробовать снова. И эти деньги… Эти деньги очень помогли бы нам, Лекс. Мы могли бы обзавестись каким-нибудь жильем. Где-то в спокойном месте. Он предложил деревню. Только мы с ним — и больше никого.

— Именно это, Гэйб, я думаю, ты и должен сделать, только сам, один.

Я вытащила документы из сумки и положила на тумбочку, рядом с его кроватью — так, чтобы он увидел их сразу, как проснется.

— Я оставляю их здесь, — сказала я. Потом подождала и добавила: — Подумай об этом.

Оливер стоял, прислонившись к машине. Одет так же, как и вчера. Улыбка победителя. Он прошел мимо меня, направляясь к дверям, и я подумала, что обратно домой поеду на поезде; и о том, что я ничего не сделаю… но тут в памяти всплыла Далила, дубасящая Библией обидчика Гэбриела на детской площадке.

— Эй, — окликнула я его, — эй…

Оливер направился ко мне. Вблизи он оказался костлявым, одежда висела на нем мешком. Лоб и кончики волос взмокли от пота. Он был похож на ночную тварь, что способна выносить дневной свет лишь до поры до времени.

— Я — Лекс, сестра Гэбриела.

— А я знаю, кто вы. — Он театрально вздохнул. — У вас у всех такой вид, как будто где-то глубоко внутри вы до сих пор голодаете.

— Как вы смеете?

— Смею что? Навещать больного друга?

Он сделал несколько шагов по направлению к клинике.

— Вы его использовали, — проговорила я. — Я могу выразиться точнее: вы обманом отняли у него все. И делаете это снова.

— Знаете ли: не я, так другой. Гэбриел — он всегда кого-нибудь найдет. — Он усмехнулся, припомнив, видимо, как именно его дурачил. — Гэбриел — особенный. Единственный в своем роде.

— Он действительно особенный. Он сумел это пережить, сумел спастись от себя самого. — У меня дрогнул голос. Ярость была готова выплеснуться слезами. Только не здесь. Может быть, в поезде, в шатающейся уборной, где никто ничего не увидит. — Тюрьма не будет такой уж особенной. Как думаете, вы-то сумеете стать единственным в своем роде, когда придет ваше время?

Я крепко схватила его за запястье и подумала: «Вот так — до жути неприятно. И ты — со своими чистенькими ручками, прекрасными зубами, склонностью к самодовольству, — ты этого не переживешь».

— В судопроизводстве есть одна интересная вещь, — произнесла я вслух. — Даже самые незначительные иски остаются в открытом доступе. Даже те, которые не были удовлетворены. Это отличный способ разыскать человека.

Он гордо ухмыльнулся.

— Теперь я понимаю, почему именно ты сумела выбраться оттуда. — Он кивнул самому себе. — Ты и я — вместе мы могли бы заработать неплохие деньги.

Он порылся во внутреннем кармане и извлек оттуда карточку, теплую, обтрепанную по углам. Я разобрала его имя и должность, напечатанные крупным шрифтом: «Агент». Оставив меня позади, он пошел в клинику. Я стояла на асфальте, глядя, как он исчезает из виду; подняв глаза к окну Гэбриела, увидела за стеклом его лицо — он тоже следовал за ним взглядом…

* * *

По дороге к вокзалу я думала о том, что стало с Гэбриелом, затем — об этом я вообще часто думала, — как бы все вышло, если бы доктор Кэй лечила его или кого-то из братьев или сестер, а не меня. У нее был совсем иной, чем у других докторов, подход, и она с самого начала заявила об этом. Через несколько лет после нашего освобождения она стала очень известной в своих кругах, участвовала в делах верховного суда, ее выступление на конференции TED набрало около двух миллионов просмотров. Она упоминала и меня, разумеется, но только как девочку А. Лекция называлась: «Правда. Как ее сказать».

Она прекратила мое лечение шесть лет назад. Стоял июль. Я неделю как окончила университет — с отличием. Меня уже дожидалось место в компании Девлин. Весь месяц был залит солнечным светом и прощаниями, и передо мной теперь простирался остаток лета. Я хотела вернуться домой, чтобы побыть с Мамой и Папой, читать, лежа у них саду и валяясь на батуте. Уезжая в Лондон поздним вечером, я жадно предвкушала грядущие жару и безделье. Встреча с доктором Кэй казалась последним препятствием, отделявшим меня от свободы. Назначили ее на самое позднее время.

Приемная доктора Кэй располагалась внизу, около широкой лестницы с ковровой дорожкой, за каждым пациентом она спускалась лично сама. По-прежнему носила шикарные туфли и делала эффектным каждый свой выход. В тот раз она спускалась, раскрыв объятия, с бутылкой шампанского в одной руке и бокалами в другой. Я ждала ее внизу.

— Поздравляю! — Она обняла меня. — Поздравляю, Лекс!

Мы не поднялись в ее кабинет, как обычно; вместо этого прошли через пожарный выход и спустились на вымощенный задний дворик в тени здания. Мы уселись на выброшенные ящики из-под молочной тары, и доктор Кэй откупорила бутылку.

— Мне нравится думать, что именно здесь Карл работал над картинами, — сказала она.

— Нейтральная территория. Это что-то новенькое, — воскликнула я.

Она расспрашивала о торжественной церемонии, посвященной нашему выпуску, об Оливии и Кристофере, о планах на лето. Затем, отвернувшись от меня и глядя на жмущиеся друг к другу таунхаусы и небо между ними, она улыбнулась и сказала:

— Я думаю, Лекс, что нам с тобой нет больше необходимости видеться.

— Что?

— С первого дня нашей встречи в больнице прошло больше девяти лет. Помнишь? Прости. Помнишь, конечно. Ты, может быть, не знаешь, но я тоже переживала. Я была молода и переживала за каждое сказанное слово. Ты поймешь меня, когда сама начнешь работать. Поначалу ведь из-за каждой мелочи переживаешь. И вот — посмотри на результат. Я думаю, уже можно говорить: все было не зря. И для тебя, и для меня.

— А по вам не было заметно, что вы нервничали.

— Это хорошо.

— А вы уверены, что не зря?

— Да, — ответила она. — Уверена. Ты справилась, Лекс. Ты, я и Джеймсоны. Я знаю, бывали тяжкие дни, кое о чем невыносимо было даже слушать. Тем не менее — все получилось. И теперь у тебя вся жизнь впереди.

В тот день доктор Кэй выпила еще до моего прихода. Она безудержно радовалась, я никогда прежде не видела ее такой разгоряченной. Той осенью, когда я поступила в аспирантуру на юридический факультет, я прочла, что ее пригласили читать лекции в Гарварде. Может, это случилось как раз в тот день? В таком случае все это время не только она помогала мне, но и я ей.

— Разумеется, мы можем встречаться, если ты захочешь. Я лишь хочу сказать, что такой необходимости больше нет.

— Мне кажется, время пришло, — ответила я.

Мы разговаривали до темноты, даже после того как шампанское было выпито. Я рассказала, что Папа собрался на пенсию.

— И кому же я теперь буду звонить, когда моя вера в человечество снова иссякнет?

Еще я рассказала, как он не сдержал слез на церемонии, как шел за Мамой по полянке, украдкой вытирая глаза.

— А вот это меня вовсе не удивляет.

Я вдруг захотела показать ей хеппи-энд со всех сторон и поэтому рассказала о мужчине, которого встретила двумя неделями раньше, на одном из университетских балов. Это случилось около четырех утра; завтрак и доклады тогда организовали прямо в саду. Мы с Оливией стояли в очереди за сэндвичами с беконом, а он стоял позади нас. По мере того, как продвигалась очередь, становилось ясно, что сэндвичи заканчиваются. Я хотела подсчитать, достанется ли мне, но не смогла — много выпила и слишком устала.

— Ну почти закончились, — вдруг сказал он.

Мне подали последний сэндвич, а ему предложили вегетарианский пирожок.

— Вряд ли вы захотите поделиться, — произнес он.

На его носу виднелись следы давнего перелома, и он ел так, будто долго голодал. Он уже снял смокинг, ворот рубашки расстегнул — под тонкой тканью проступали мускулистые плечи.

— Ваша правда, — ответила я и откусила от сэндвича.

— Безобразное обслуживание. И чего ради я ехал сюда из Лондона?

— Ну как же — чтобы порадовать нас своим присутствием, — сказала я и тут же пожалела. Все-таки есть разница между подшучиванием и хамством, но я осознала это только после того, как у меня вырвались эти слова.

Он, так же улыбаясь, прожевал свой пирожок и пожал плечами.

— Вообще-то, по вам и не скажешь, что вы из Лондона, — продолжила я, чтобы как-то загладить вину.

— Я живу там не так давно. Но имейте в виду: как только вы выпуститесь отсюда, вам придется стать серьезней. В общем, я бы не советовал.

— Его зовут Жан-Поль[34], — сказала я доктору Кэй. — И при этом он не француз. Вам это не кажется странным?

— Я думаю, странные тут скорее его родители, — ответила она.

— Да уж.

Кое о чем я тогда умолчала. На следующий день — спали мы отдельно — я повела его в город, в кафе, где завтрак подавали целый день. Сэндвич с беконом — это был первый только наш с ним прикол. Той же ночью, в моей комнате, он спросил:

— Значит, ты ничем не делишься?

— Я делюсь постелью, — ответила я. — Так что будь осторожней.

— Дай-ка угадаю, ты — единственный ребенок в семье?

Этого вопроса я никак не ожидала.

— Да, — ответила я и напомнила себе, что он старше меня и уже действующий юрист. Больше мы, возможно, не увидимся, и мне не придется ни поддерживать эту ложь, ни говорить ему правду.

Он рассмеялся и сказал:

— Я тоже. И этим я бы ни за что не поделился.

Доктор Кэй восприняла мои признания как призыв к откровенности; она решила тоже кое-что поведать мне — в ответ. Она придвинулась ко мне очень близко — я увидела на ее лице под тональным кремом поры и морщинки и даже почувствовала слабый запах шампанского изо рта. Я и не думала, что когда-нибудь она так разоткровенничается со мной. Тогда это случилось в первый и последний раз.

— Я тоже хочу тебе кое-что рассказать, — сказала она. — О той ночи, когда ты сбежала. Знаешь, когда появляются подобные дела, в полиции составляют список практикующих специалистов, лучших из тех психологов, с которыми им довелось работать. Попасть в него хотят все, но берут лишь некоторых. И я, конечно, понимала: меня включили одной из последних. Старший следователь, с которым мне приходилось работать раньше, сказал: «Ты — темная лошадка». Но вышло так, что, когда полиция обзванивала нас — а это происходило в час ночи, — я оказалась единственной, кто ответил. Наверное, я работала, сейчас уже точно и не вспомню. Да и неважно. В общем, когда мне позвонили, я потребовала, и довольно решительно, чтобы меня прикрепили именно к тебе.

— Ко мне? Почему?

— Девочка А, — ответила она. — Девочка, которая сумела сбежать. Если кому и было по силам все преодолеть, то только тебе.

* * *

До прибытия поезда оставалось еще двадцать минут. Деревенский вокзал в воскресный вечер — самое одинокое в мире место. Не желая стоять в одиночестве на платформе, я ждала в машине. Мне вдруг стало важно поговорить хоть с кем-нибудь, прежде чем уехать отсюда.

Эви, как всегда, ответила сразу:

— Лекс? У тебя голос грустный.

— Да нет, — ответила я. — Правда, нет.

— Минуточку, — сказала она, и шум вокруг нее стал глуше.

— Прости, я просто…

— Не глупи, Лекс, тебе совершенно не за что извиняться. Как у тебя дела?

— Я нашла Гэбриела. Но, Эви, он так плох! Я не уверена, что он подпишет документы.

— Неужели не подпишет?

— Не знаю. Он совсем запутался.

— Не сдавайся, Лекс! Итан, Далила — они точно знали, что им нужно. Гэйбу тоже наверняка что-нибудь нужно.

— Дело не только в этом. На него жалко смотреть. И еще я вспомнила — уже после того, как ушла от него, — каким он был в детстве. Таким славным ребенком. Он же всегда на все соглашался.

— Ну-ну, перестань, Лекс, все хорошо.

— Не знаю. Видеть его — это ведь… знаешь — как-то сразу вспоминается все то, о чем обычно не думаешь.

— Я приеду, — сказала Эви. — И тогда мы вместе со всем разберемся. И вместе съездим в дом. Я могу приехать в этом месяце в любой день, когда угодно, как только ты закончишь со своей сделкой.

— Нет, Эви.

— Ну, Лекс, пожалуйста, позволь мне — уже столько времени прошло!

— Не нужно, Эви. Со мной все хорошо.

— Перестань, Лекс. Я поеду с тобой. Домой.

Когда она отключилась, я взглянула на себя в зеркало и улыбнулась. Представила, как она ехала бы сейчас со мной на пассажирском сиденье. Она сказала, что побудет в Холлоуфилде. Такое путешествие мы не планировали.

Я смотрела, как подъезжает поезд, постояла и ушла. Никто в него так и не сел. Без подписи Гэбриела все, что уже сделано, теряет смысл. Дом продадут, снесут, или его поглотят верещатники.

Я завела двигатель и развернула машину.

* * *

Летом, перед тем как пойти в среднюю школу, в «Лайфхаусе» с ремонтом наконец покончили. Отец две недели ошивался на центральной улице — рассказывал всем, кто соглашался его слушать, о любви Господа и раздавал листовки, обещавшие грандиозное открытие. Расклеивал объявления в жилых районах по ночам. Оставлял стопки листовок в других церквях, прямо на скамейках, в надежде, что прихожане подумают, будто это сам Господь ведет их в новую церковь. Накануне открытия он велел нам надеть те самые красные футболки, которые были куплены для каникул в Блэкпуле. Моя оказалась неприлично тесна в груди, а футболка Итана, когда он ее надел, лопнула по швам на плечах.

Когда мы появились на кухне, Отец оглядел нас с неприязнью.

— Да что с вами такое?! — воскликнул он и разрешил нам вместо футболок надеть что-нибудь белое и скромное.

Из Блэкпула приехал Джолли. Эви мастерила гирлянды из бумажных ангелов, чтобы развесить их на окнах. Мать вышла из своей спальни и до глубокой ночи возилась у плиты, готовя выпечку. Она не беременела уже довольно давно, и Отец, будто какой-то врач, прописал ей отдых. Она была бледной и сморщенной, как невыглаженная простынь. Когда настало время ложиться спать, я пришла на кухню и предложила свою помощь. Вокруг нее были разложены бисквиты; она взбивала сливки, не сводя глаз с ложки.

— А я думала, ты чересчур умна для такой работы, — произнесла Мать, но от помощи не отказалась.

Лампочки на потолке светили ярко, люстры мы все еще не повесили. Я увидела шершавые пятна у нее на локтях и шее — псориаз. Как только я взяла у нее миску, она обхватила себя руками, вцепившись пальцами в рукава, как бы отгораживаясь от меня.

— А после этого еще что-нибудь нужно будет делать? — спросила я.

— Остальные нужно покрыть сахарной глазурью.

— Пусть это лучше сделает Эви. Я могу испортить.

Наши отражения парили в кухонном окне, тусклые и отстраненные.

— Как в новой школе?

— Нормально. Многое я уже проходила — в школе на Джаспер-стрит. И Итан мне объяснял.

— Ты по-прежнему одна из лучших?

Я подняла глаза — отвернувшись от меня, она отковыривала бумагу для выпечки.

— Не знаю, — сказала я. — Может, и да.

— Старайся, чтобы стало «да» без всякого «может».

Я намазывала сливками кусочки бисквита, а Мать пристраивала сверху вторые половинки. Затем подняла свои неуверенные дрожащие руки и прикрыла ими глаза.

— Господи, пожалуйста, пусть у нас все получится! — произнесла она.

Никогда раньше я не слышала, чтобы Мать молилась вот так — как будто Господь Бог был здесь, у нас на кухне.

* * *

На следующее утро, в восемь часов, мы уже были в «Лайфхаусе» и принесли с собой украшения и выпечку. Я приходила туда в прошлые выходные, неделю назад, чтобы закончить покраску, — внутри приятно пахло свежей древесиной. Я привязывала к кафедре надувные шарики и думала, что из останков магазина Отец умудрился создать нечто простое и необыкновенно прекрасное. Свет падал вниз сквозь стекла старых окон и гулял по приделу. В другом конце комнаты соорудили аккуратный деревянный прилавок — Мать разложила на нем пирожные.

Служба начиналась в одиннадцать («Для начала, — говорил Отец, — сделаем удобное для всех время»). Оставалось пять минут, но пока еще никто не подошел. Сами мы из тактических соображений расселись на двух первых рядах. Итан каждые несколько секунд оборачивался и смотрел на дверь; после того как пробило одиннадцать, он встал, одернул рубашку и вышел наружу, к Отцу. Я слышала их разговоры с прохожими — с кем-то он говорил ласково, с кем-то — насмешливо. Внутрь скользнули две девочки подросткового возраста, они взяли по пригоршне овсяных печений Матери и сели на задний ряд. Поближе к выходу. Вскоре к ним присоединились пенсионер и пьянчужка из паба через дорогу. Вышло так, что эта скудная публика — свидетели отцовского позора — оказалась хуже, чем ничего.

В четверть двенадцатого Отец поднялся на сооружение, временно заменявшее кафедру, и откашлялся. Микрофон ему никогда не требовался. Я слышала, как Итан подошел и сел на скамью рядом со мной, но не посмотрела на него — на нас смотрел Отец, и я хорошо понимала: для него очень важно знать, что абсолютно все наше внимание в этот миг принадлежит ему.

— Итак, — начал он, — добро пожаловать в «Лайфхаус»!

Мне не спалось той ночью, и я услышала, что в кухне кто-то есть. Выпутавшись из одеяла, я вышла в коридор и очень тихо, стараясь не ступать на те половицы, которые, как я знала, точно заскрипят, подошла к лестнице и спустилась. Я надеялась, там Итан, и хотела обсудить с ним сегодняшний день.

Спустившись, я обнаружила, что в кухне за столом сидит Отец. В одной руке он держал бокал с ликером, другой жестикулировал; губы его шевелились, но при этом он не произносил ни звука. Это была последняя на сегодня печальная служба. Я долго стояла в темноте и сомневалась — стоит ли мне подойти к нему или нет. Я и сейчас иногда об этом думаю. Я даже мысленно подобрала тексты из Библии, которые могли бы его успокоить. В ту ночь я развернулась и поднялась обратно в комнату. Мне было всего одиннадцать, я совсем запуталась и не нашла, что сказать.

* * *

На фоне вечернего неба дворец казался оранжево-розовым. На этот раз я не стала парковаться по линиям разметки, разговаривать с администратором и ожидать вызова. Я ворвалась в палату Гэбриела, тяжело дыша, — по пятам за мной гналась медсестра.

— В нашем центре кое-что будет, — выдохнула я. — Для алкоголиков и наркозависимых. И это станет обязательным условием его создания.

Гэбриел в больничной пижаме сидел на стуле у окна.

— Я так и знал, что ты еще вернешься, — произнес он мне и поспешил успокоить медсестру: — Все нормально, я ее знаю.

— Там можно будет проводить собрания анонимных алкоголиков, устраивать сеансы без предварительной записи — все, что, по твоему мнению, сможет им помочь.

— Это было бы здорово, — сказал он и пальцами изобразил в воздухе табличку: — «Спонсируется Гэбриелом Грейси».

— Именно так.

— А я смогу принимать в них участие, как ты думаешь? Я мог бы выступать там, если это кому-то поможет.

— А почему нет? Когда тебе станет получше и тебя выпишут, ты сможешь заниматься чем пожелаешь.

— Ты думаешь?

— Уверена.

— Не знаю, что ты сделала, но это сработало, — сказал Гэбриел.

— Ты о чем?

— Он больше не пришел — после того как ты ушла тогда. Передал мне записку через медсестру — просто чтобы попрощаться. Он и вправду любил меня, Лекс. По-своему.

«По-своему — это может быть», — подумала я.

Гэбриел поднялся, прошелся по палате, касаясь мебели, — так, словно вокруг было темно. Он взял с тумбочки документы, передал их мне, и я увидела, что они уже подписаны.

— Когда я смотрел на тебя из окна в тот раз, ты напомнила мне Далилу.

— О нет, Гэйб. В ярости мне с ней не сравниться.

— Что ты ему сказала? — спросил он.

— Так, ничего особенного. Просто рассказала о некоторых законах, — ответила я.

— Далила использует книги по-своему, — сказал Гэбриел. — А ты, полагаю, по-своему.

5. Ной (Мальчик Г)

Поздно вечером, в ожидании звонка Девлин, я зашла на одну страничку, на которую часто заглядывала, чтобы посмотреть итоги игр за выходные. Юниорская команда по крикету города Крэгфорт выложилась на сто процентов, но все равно потерпела поражение. Не самая удачная неделя.

Я водила курсором вокруг окошка «Как нас найти», находившегося рядом с таблицей результатов.

— Ну, давай же, — сказала я себе и побрела на кухню.

Свет передо мной в коридоре включался сам собой, словно под действием некой космической магии. Было три тридцать утра. Я насыпала себе хлопьев, налила черного кофе и вернулась к письменному столу. Девлин еще не звонила. Курсор застыл на «Как нас найти».

* * *

Прежде я слышала о Крэгфорте лишь однажды, много лет назад. Мне тогда исполнилось двадцать, и меня только что приняли в университет. Мы с родителями как раз закончили ужинать, и Мама ушла наверх, готовиться ко сну. Забравшись на диван и упершись друг в друга ногами, мы с Папой читали одну газету на двоих — каждый свою рубрику. Он удерживал на груди бокал с виски. Я же только притворялась, будто читаю. В голове у меня давно зрел один вопрос, и я прикидывала, как бы получше его задать. Продумывала разные варианты, какие-то отпадали, другие требовали подходящего случая. Сегодня, решила я, можно попытать счастье.

— Вот интересно, а остальные тоже собираются в университет? — произнесла я, не отрывая глаз от газеты. — Я не про Итана, с ним все ясно.

— Не знаю, — ответил Папа. — Хотелось бы надеяться. Но если взять тебя — не сказать чтобы это было так уж просто. Тебе пришлось попотеть, наверстывая упущенное.

Я перевернула страницу и сказала:

— Далиле наверняка тоже. Но остальные — они же были младше нас. К примеру, Ной. Как ты думаешь, он сможет поступить?

— Ной — другое дело. Он вообще ничего не должен помнить. Ему гораздо легче, чем вам всем. Учитывая, что творилось в том доме, он — просто счастливчик.

— А… где он? — спросила я.

Папа перестал читать и посмотрел на меня.

— Лекс, ну ты же знаешь…

— Я просто хотела бы иметь о нем какое-то представление, вот и все.

В ванной наверху зашумел сливной бачок. Значит, скоро появится Мама, чтобы еще раз поздравить меня и пожелать всем спокойной ночи. Мама была суперпрофессионалом — тайну пациентов она охраняла как государственную, и такого рода вопросы ей бы совсем не понравились.

— Да я почти ничего и не знаю, — сказал Папа. — Кроме того, что с ним все хорошо. Его усыновила семья из маленького городка — кажется, из Крэгфорта.

Я вернулась к своей газете. Папа как-то странно замер и читать не продолжил.

— Ты чего? — спросила я.

Он покачал головой и ответил:

— Нет, ничего.

В последующие недели стало ясно: Папа глубоко пожалел о том, что проговорился. Уже на следующее утро он пришел ко мне в комнату в пижаме и принес булочку с изюмом.

— Похоже на взятку, — сказала я и села в постели.

— Я сегодня очень плохо спал, Лекс. Нельзя было тебе рассказывать. Поэтому ты должна мне пообещать не использовать эти сведения никогда и ни за что.

Имени Ноя Папа не решился произнести. Подав мне тарелку, он присел на край кровати.

— Если бы речь шла не о тебе, можно было бы надеяться, что рано или поздно все просто забудется.

— Я не собираюсь ничего делать, — сказала я. — Мне просто хотелось знать, где он в конце концов оказался.

— И никаких сообщений, электронных писем?

Мой интеллект и интернет казались Папе всемогущими. Он думал, мне ничего не стоит установить видеосвязь с Ноем прямо сегодня — да вот хоть после обеда.

— Никаких, — успокоила его я.

Он улыбнулся.

— И никаких почтовых голубей.

— Ни того, ни другого, ни третьего, — подтвердила я.

Какое-то время обещание я выполняла. В университетские годы я время от времени вбивала в строчку поиска «Ной» или «Крэгфорт», но скорее из досужего любопытства — точно так же я отслеживала прогноз погоды или проверяла, не появились ли обновления в законодательстве. Я уже привыкла к тому, что поиск обычно выдавал три результата: теологическое эссе, написанное Брэдли Крэгфортом из Висконсинского государственного университета и содержащее довольно подробный анализ Книги Бытия (очень толковое, надо сказать); учебную программу подготовительного класса Крэгфортской начальной школы, включающую в себя обсуждение некоторых библейских повествований, которые встречаются и в литературе других религий (например, «Ноев ковчег»); анонс любительского спектакля «Гроздья гнева», место проведения — Крэгфорт-парк, лето две тысячи четвертого года, в роли Ноя Джуда — Гари Гаррисон. Прикидывая шансы, я понимала — всякое возможно. Его семья могла переехать жить в другой город или вообще за границу. Кроме того, ему вполне могли сменить имя.

Мне исполнилось двадцать восемь, и я уже жила в Нью-Йорке, когда к этим трем результатам добавился четвертый. Это случилось, когда я ждала документы из офиса в Лос-Анджелесе. Полночь уже миновала, в коридоре почти никого не осталось. Я привычно ввела в строку нужные слова и дождалась результатов. В самом верху странички появилась новая ссылка. Это оказался список игроков Юниорской команды по крикету города Крэгфорт, возрастная категория до пятнадцати лет. Вице-капитан — Ной Кёрби.

Я откинулась на спинку офисного кресла и скрестила руки на груди. Ной Кёрби из Крэгфорта. Я кликнула на «Итоги сезона» — результаты не обновлялись уже давно, но я посмотрела, что в середине июля команда выиграла две игры, проиграла пять и одну игру отложили из-за дождя. Непростой сезон. Если бы кто-то вошел ко мне тогда и спросил, отчего я плачу, я бы не сумела обьяснить. Я и сама не знала.

* * *

В то лето, когда мне предстояло перейти в старшую школу, Отец ввел особый режим. В первый день летних каникул мы спустились на завтрак и увидели на кухонном столе сверкающий золотистый сверток.

— Ой, а что там? — спросила Далила.

Сверток размером с небольшой телевизор или стопку книг был перетянут ленточкой, завязанной бантом.

— Шесть недель примерного поведения, — ответил Отец.

— И тогда его можно будет открыть?

— Я ведь не так уж много прошу, правда?

Лето выдалось сырым и тянулось бесконечно. Отец на кафедре «Лайфхауса» распинался перед пустующими скамейками. Целые мушиные семейства загибались на окнах, не в силах отыскать дверь. В саду на Мур Вудс-роуд стояла вода, и наши игры сводились в основном к тому, чтобы дрызгаться в этом болотце. Когда Отца не бывало дома, мы перелезали через забор и рассыпались по верещатникам, отыскивая слепозмеек да овечьи кости. В особо смелые дни мы совершали вылазки на реку, что протекала внизу, в самом конце нашей улицы. Мы двигались цепочкой вдоль стены, выставляли кого-нибудь — обычно это был Гэбриел — впередсмотрящим, чтобы знать, что ожидает нас за поворотом. Там, в тени мельницы, мы купались возле берега в темной воде, а когда возвращались домой, золотистый сверток смотрел на нас с кухонного стола.

Утроба Матери по-прежнему пустовала. Так нам сказал Отец. Я смотрела на Мать, и мне представлялось, что у нее под одеждой пещера — темная и холодная. Она стала для нас каким-то редким, почти нереальным явлением: то белая ночная рубашка мелькнет в приоткрытой двери, то раздадутся шаги на лестнице: она поднималась в спальню. Каждый вечер под присмотром Отца мы приходили в их комнату, чтобы поцеловать Мать перед сном. Она касалась наших косточек, выступавших из-под кожи, словно камни во время отлива.

— Снова маленькие. Совсем как тогда, когда вы были крохами.

— Ребенок будет обязательно, — говорил Отец. — Но нам нужно подготовиться. Мы должны его заслужить.

Неделю за неделей он корректировал правила, настраиваясь на такой высокий тон, какого мы просто не могли расслышать. Отныне мыть мы должны были только руки, и только до запястий. По воскресеньям в «Лайфхаусе» нужно проводить три службы, а не две. Если мы будем дисциплинированными, ребенок обязательно появится.

На руках у меня остались линии, как от загара, только наоборот — выше них я была грязной. На лопатках появились синяки — от частого сидения на церковной скамье. Еды в наших тарелках становилось все меньше, а в те дни, когда Отец ужинал с Джолли, он вообще ничего нам не давал. При мысли об академии «Файв Филдс», в которую я пойду учиться осенью, у меня, покрытой пленкой из пота и грязи, низенькой — ниже всех своих сверстников, — начинало сводить живот. У меня не было даже школьной формы. Мне случалось встречать учениц этой академии на улицах Холлоуфилда, чаще всего по дороге из школы домой: все как на подбор, а при взгляде на их школьную форму невольно возникали мысли о том, что же она скрывает. Они всюду ходили сплоченными, лощеными стайками, словно принадлежали к другому виду людей.

К сентябрю мы превратились в стервятников. В надежде уловить запах еды мы обнюхивали сверток. Мы шарили по шкафам и подчищали остатки пищи из холодильника. Отец никогда ничего не выбрасывал, и, значит, что-нибудь — заплесневелое или испорченное до неузнаваемости — найти можно было всегда. Вопрос лишь в том, голоден ли ты настолько, чтобы попробовать. Для нас это стало игрой, которую мы назвали «Таинственный суп». Название произошло от самой первой нашей находки: темной субстанции, запечатанной липкой пленкой, на самой нижней полке холодильника. Эви обмакнула в нее палец, облизала его и, кивнув, сказала:

— На самом деле, вполне ничего.

— Но что это такое? — спросила я.

Она пожала плечами, достала себе ложку и ответила:

— Какой-то таинственный суп.

«Таинственным супом» могло стать все что угодно: сыр, завалявшийся на столе и поросший изумрудным пушком; бумажный пакет с объедками жареного цыпленка из закусочной на главной улице, забытый Отцом на столе; коробка крупы годичной давности, так и не распакованная после переезда. У меня энциклопедическая память на всю еду, которая перепадала нам на Мур Вудс-роуд. Она стала так ценна, и я запомнила ее, чтобы потом когда-нибудь поесть снова. За неделю до начала учебного года, когда Отец уехал в Блэкпул, мы рассыпались по кухне и рылись в шкафчиках. Вдруг Гэбриел вскрикнул, вытащил из ящика, в котором Мать когда-то хранила овощи, пригоршню какой-то гнили, и бросил ее на стол на всеобщее обозрение.

— Это не «Таинственный суп», — сказала Далила. — Это мерзость какая-то.

Гэбриел махнул рукой перед ее лицом. Она завизжала и, пригнувшись, отпрянула.

Когда-то это вполне могло быть картошкой размером с кулак, c черными пятнами и зелеными ростками.

— Выбрось, — сказала я.

— Сама и выбрось, — ответила мне Далила.

И в тот момент, когда мы, все пятеро, столпились вокруг стола, дверь открылась и в кухню вошел Отец.

— Это еще что? — прогремел он.

Он пришел слишком рано. В это время мы должны сидеть по своим комнатам и сличать тексты и определения. Он присел на стул у стола и принялся развязывать шнурки на ботинках.

— Ну и кто это нашел? — спросил он.

И Гэбриел со страхом, но гордостью в голосе ответил:

— Это я!

— И где ты это нашел?

— Нигде. В овощном ящике.

— А что ты забыл в овощном ящике?

— Ничего. Мы просто проверяли, есть там что-нибудь или нет.

Отец поднялся, снял рубаху и снова сел, оставшись в одной майке, которая была тесна ему в плечах и животе. Свесив руки за спинку стула, он изучал застывшую перед ним немую сцену — развязка еще не наступила.

— Если ты такой голодный, чего же ты это не съел?

У нас разом закаменели спины и сжались челюсти. Гэбриел хихикнул было, но тут же увидел, что больше никто не засмеялся. Смешок перешел в судорожный вдох. Он смотрел по очереди на каждого из нас большими умоляющими глазами. Я поглядела на свои ноги, потом на Далилу — она разглядывала свои.

— Я не хочу, — ответил Гэбриел.

— Значит, ты не голодный?

— Я… я не знаю.

— Если ты не хочешь голодать, ты это съешь.

Он сидел и ждал. Гэбриел протянул руку и зажал в кулаке гниль. Масса просочилась между пальцами. Он поднял гниль и посмотрел на нее долгим взглядом. Затем, сдвинув брови — мы все перестали дышать, — он поднес руку ко рту. Отец встал, перегнулся через стол и хлопнул Гэбриела по спине. «Таинственный суп» выпал из его руки на кухонный пол.

— Ты что же, думал, я и правда заставлю тебя это съесть?

Он взял со стола золотистый сверток и унес его из кухни.

Ночью, перед первым учебным днем, я проснулась оттого, что кто-то стоял за дверью. В первые, затуманенные сном мгновенья мне показалось — это Отец. Он что-то пристраивал на пороге, сидя на корточках. Но когда он отступил назад, в освещенный коридор, я увидела — это не Отец, а Итан.

С тех пор как мы переехали в Холлоуфилд, я больше не слышала, чтобы он плакал по ночам. Итан побрился налысо и ростом догнал Отца. Перестал, кажется, терять свои вещи. В те дни, когда он сидел в кухне вместе с Отцом и Джолли, я слышала его нарочитый гогот, пробивающийся наверх сквозь половицы. Он даже выступал в «Лайфхаусе», когда на службе присутствовали только члены семьи. Слушая его искреннюю и пылкую проповедь о сыновнем долге, я вспоминала того мальчика, который заявил в Блэкпуле пять лет назад, что он ни в кого не верит.

Я приоткрыла дверь — посмотреть, что он там оставил. Это оказалась одежда для старшей школы. Форменные джемпер и юбка. Вылинявшие, но чистые. То что нужно.

На следующее утро я пришла к нему, встала на пороге и сказала:

— Спасибо.

Он, сгорбившись, разглядывал в карманное зеркальце кожу на шее и даже не посмотрел в мою сторону.

— Где ты ее раздобыл? — спросила я.

На этот раз он поднял глаза — я запомнила этот надменно-любопытный взгляд. Впоследствии на меня много кто так смотрел, но только во взгляде Итана можно было прочитать настоящую свирепость.

— Не понимаю, о чем ты, — ответил он.

Академия «Файв Филдс» принимала учеников из Холлоуфилда и еще из четырех близлежащих деревень. Названия трех из них так же оканчивались на «-филд»; четвертую не так давно большинством голосов переименовали в Додд Бридж. Территория школы включала просторную бетонную площадку для игр, с трех сторон ограниченную кабинетами для занятий, а с четвертой — залом с деревянным полом. Открытие зала в свое время проводил кто-то из младших членов королевской семьи, и в прежние времена он, должно быть, служил предметом гордости; сейчас же потемнел от дождей и пропах занятиями по физкультуре. В первый день я села рядом с Карой — единственной девочкой из двухсот сверстников, благодаря которой следующие семь лет могли стать лучшими в моей жизни. Я пришла к выводу, что зря волновалась о прическе и дырявых туфлях. Незаметной здесь будет сделаться очень легко.

— Ух ты! — сказала Кара, после того как торжественная линейка осталась позади. Она взяла мои руки и развела их в стороны. — Ты так похудела!

Было видно, что хоть ей и немного не по себе, все же мой вид ее впечатляет.

— А ты так загорела! — сказала я в ответ. — Ну, рассказывай — как тебе Франция?

Мы сравнили свои расписания. У нас оказалось три общих предмета, чего, я надеялась, будет достаточно, чтобы продолжать держаться вместе. Ранней осенью мы встречались с ней каждую перемену и в обеденный перерыв где-нибудь за пределами школьного здания и ели сэндвичи, привалившись к деревянной стене. Обед длился час, разговаривать нам особо было не о чем, но Кара приносила из дома книги, которые читала, и делилась ими со мной. Вскоре я стала замечать, как она, изумленно приподняв бровь, заглядывает в мой контейнер поверх страниц. Разве можно протянуть до вечера на двух кусочках хлеба, слегка смазанных вареньем, или вчерашнем холодном супе? Я в свою очередь интересовалась, что принесла на обед она. У нее всегда бывало много всего: салат или сэндвич с начинкой, фрукты или овощи, хранившиеся в специальной коробочке, упаковка шоколадного печенья. При виде него мой рот открылся сам собой даже прежде, чем я успевала подумать, стоит ли спрашивать:

— А можно мне одно?

Поначалу Кара охотно делилась, но со временем ее щедрость сошла на нет. Несколькими неделями позже, открыв коробочку с печеньями «Яффа» — о, этот аромат темного шоколада, смешанный с запахом апельсина! — она повернулась, посмотрела на меня и прижала ее к груди.

— Хватит уже смотреть на мою еду! Меня это бесит!

Где-то через неделю, войдя в холл, я увидела ее с Энни Мюллер, она указала мне на свободное место рядом с собой, и я села, хотя внутри у меня все так и сжалось. Когда я подошла к ним, Энни что-то рассказывала. Она приветственно махнула мне рукой, но не прервала своего монолога. Ее обед состоял из сэндвичей с арахисовым маслом, кукурузных чипсов «Доритос» и банана в специальном герметичном контейнере в форме банана.

— В общем, они в принципе против, — подытожила она свою речь. — Они не могут понять, зачем мне это нужно.

— Родители категорически не разрешают ей прокалывать уши, — пояснила мне Кара.

— У тебя ведь тоже не проколоты, — заметила Энни. Прислонившись к Каре, она яростно жевала жвачку.

— Значит, твои предки тоже ненормальные?

Я развернула два кусочка хлеба — сегодня только с маргарином, — оторвала корочку, чтобы сперва съесть ее, и ответила:

— Наверное — да.

Энни пробыла с нами почти до самого звонка. Когда она отошла к шкафчикам, я повернулась к Каре в ожидании объяснений. Она рылась в своей сумке, отыскивая нужные учебники, и прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она заметила мой взгляд.

— Что? — спросила Кара. — То, что ты всех ненавидишь, не значит, будто и я должна.

Поднявшаяся из воротника горячая волна выплеснулась на щеки, и я пришла в ярость.

— Я с этой Энни вместе хожу на историю, и она тупая!

— Есть немного, — согласилась Кара. — Зато она приглашает меня в гости.

Летняя дисциплина принесла плоды. Поздней осенью Мать забеременела. Отец снова касался ее. Они сидели бок о бок за ужином, декламировали сто двадцать седьмой псалом[35] и улыбались нашим разговорам. Они продолжали держаться за руки, несмотря даже на то, что роняли при этом столовые приборы. Когда я оглядывала собравшихся за столом братьев и сестер, хиревших на глазах, мне казалось, будто Отец и Мать отщипнули по кусочку от каждого из нас и из этого слепили кого-то нового.

* * *

Джей Пи остановил выбор на винном баре «Могилы», который находился в двух кварталах от моей гостиницы.

— Жутковатое названьице, — сказала я, когда он озвучил свое предложение.

— Это территория бордо, Лекс, — ответил Джей Пи.

— Можно подумать, ты об этом знал.

— Узнал после того, как побывал на их сайте, конечно.

Я пришла первой, перед этим целый час провалявшись в ванне «Ромилли», изучая с графином красного вина составленный Биллом план подачи заявок. В номере был специальный деревянный поднос, который крепился к бортику ванны. Свободный вечер.

«Могилы» располагались у подножья черной металлической лестницы, ниже уровня земли. На каждом столике стояли лампы «Бэнкерс». Я поднесла меню к тусклому зеленому свету и заказала себе шампанское с коньяком. Когда вошел Джей Пи, мой бокал уже наполовину опустел. Сначала я узнала его походку — он сутулился и немного наклонялся вперед при ходьбе, затем пальто — тренч, который он купил, потому что в нем становился похожим на секретного агента.

Я любила Джей Пи без оглядки — так, как нельзя любить другого человека. Дидона на костре. Антоний в Александрии. Сука в период течки. Перед моим отъездом в университет Мама, присев ко мне на кровать, попыталась поговорить со мной о делах сердечных, поглаживая мои ноги, укутанные в одеяло. Она, кажется, вполне понимала, что о физиологической стороне отношений мне уже все известно. Любовь же, решила она, совсем другое дело. Мне было ужасно жарко лежать под одеялом, но я понимала: если я его сброшу, она подумает, будто я смутилась.

— Самое главное, никогда не теряй гордости, — сказала она тогда.

Чудесный совет — вот только следовала я ему недолго. В старшей школе я казалась довольно чудной — внешность ничего, но с тараканами в голове. А вот в университете стала вполне себе интересной особой. Я могла сразить своими познаниями в литературе или, спасибо мистеру Грегсу, историями о странах, в которых никогда не бывала. Я переняла остроумие Оливии и оптимизм Кристофера. Я читала блог о моде The Sartorialist. Надевала облегающую темную одежду и нацепляла отрепетированную улыбку. Кроме того, несмотря на частые походы в душ и парфюм от «Кельвин Кляйн», от меня пахло жертвой, меня нужно было спасать, и это нравилось мужчинам больше всего.

Я вспоминала о них иногда — о череде странных мужчин, пытавшихся меня спасти. Одни во имя спасения занимались любовью, другие готовили ужины или дарили мне плюшевого медвежонка Build-а-Bear на самом последнем свидании. Умные парни из солидных школ с великими целями (ну, как минимум с благими). Все они проходили перед моим мысленным взором — бережные руки, заботливый взгляд. Все они спрашивали, почему я не рассказываю о своей семье. Касались моих шрамов — нарочно, чтобы показать, что они не боятся. Они приносили с собой письма, написанные от руки, и наручники, обшитые мехом — мехом — для особых случаев. Они лизали меня не там, где нужно, и погружали в меня свои пальцы так, как будто собирались измерить мне температуру. Они пытались превратить меня во что-то свое. Каждый говорил: «Лежи спокойно, со мной у тебя все будет иначе». Но иначе не получалось. В итоге они разочаровывались и злились. Может, я не такая уж и загадочная на самом деле. Почему у тебя такие странные просьбы; почему я должен причинять тебе боль; почему ты не рассказываешь, что с тобой случилось. Может, ты просто стерва.

А потом появился Джей Пи, и я взяла свою гордость, выложила ее на блюдечко с голубой каемочкой и с поклоном преподнесла ему.

Большую часть лета после окончания учебы я провела в Лондоне. По пятницам, после обеда, Папа привозил меня на вокзал. Я садилась на поезд, всегда на одно и то же место, — один час, семнадцать минут, — и в животе у меня порхали бабочки. У бабочек были когти; у бабочек были зубы. Жаркий, гремящий вагон, затем — тень и прохлада перрона. Джей Пи ждал меня за турникетами на Лондонском мосту. Он стоял, мимо текла толпа, и я любила смотреть на него, когда он меня еще не видел — как его глаза, перебегающие от одного лица к другому, ищут меня. Каждый раз, когда мы встречались, у нас как будто начиналось все заново: в первые двадцать минут мы смущались, постоянно перебивали друг друга — у нас обоих было так мало и так много чего сказать друг другу. В его квартиру на Де Бовуар мы добирались на метро, шли пешком от станции «Ангел», взявшись за руки, и, пока он рассказывал мне — о друзьях, о том, как он провел эту неделю, о планах на выходные, — бабочки у меня в животе становились вялыми и впадали в дрему. Продолговатые окна его квартиры выходили на западную сторону, и вечерний свет ложился аккуратными длинными полосами на половицы, книжные полки, кровать. Никаких интерьерных излишеств он не признавал. И на полу — тоже пусто.

Я старалась не забывать сходить в поезде в туалет прямо перед самым Лондоном, чтобы, когда мы окажемся в его квартире, он смог уложить меня там, где ему захочется — на диване, на письменном столе, по дороге в спальню. Такой секс всегда бывал торопливым, полураздетым, неэлегантным и быстро заканчивался.

— Мне нужно быть внутри тебя, — объяснял он, и мне пришлась по душе эта его потребность; нравилось мне это или нет, он как будто бы всегда должен был ее удовлетворить.

Когда он кончал, мы стаскивали с себя остатки одежды — сбившийся носок, сдвинутый вверх бюстгальтер — и, обнаженные, лежали на кровати или на пледе. Он приподнимался на локте и тянулся ко мне, улыбался, и от этого морщинки набегали на его полуприкрытые глаза.

— Скажи мне, — спросил он в один из первых наших выходных, прикасаясь ко мне, — скажи мне, как ты хочешь?

Я перевернулась на живот, положила руки под голову и ответила:

— Хочу, чтобы ты сделал мне больно.

— Скажи еще раз, — потребовал он.

Я послушно повторила.

Его лицо озарилось неторопливой улыбкой:

— Вот это мне повезло!

Когда я повстречала Джей Пи, за несколько недель до окончания университета, я решила, что его семья окажется такой же уютной и правильной, как и он сам. Мать, отец, дом в каком-нибудь графстве. Джей Пи наверняка умеет кататься на лыжах и играет на музыкальном инструменте. Он говорил с каким-то мягким, неопределимым акцентом и был бесконечно щедр — всегда стремился оплачивать напитки, ужины, мой проездной. Если я отказывалась, то всегда находила потом деньги — точную сумму — или в своем башмаке, или же они выпадали из книги, когда я распаковывала вещи.

Через несколько месяцев я поняла — мое предположение оказалось ошибочным, хотя Джей Пи оценил его высоко. Это было то, к чему он стремился в жизни. На самом же деле его мать жила в Лидсе, он навещал ее три раза в год и каждый раз возвращался замкнутым и помрачневшим. В доме матери было полно безвкусных безделушек и кухонных причиндалов — ему становилось там невыносимо. Приходилось смотреть все, что шло по телевизору. Просто вынос мозга.

Правда, успокоить его оказывалось легко. Я ждала его на диване или у стола в той позе, о которой мы договаривались, или в другой, если хотела сделать ему сюрприз; войдя в квартиру, он решительно бросал сумку на пол и, расстегивая ремень, говорил:

— Лучше дома места нет!

Когда я замечала, как Джей Пи смотрит на меня, возвращаясь к нашему столику от барной стойки, или, оборачиваясь, ухмыляется, сидя за письменным столом, — я каждый раз гадала, насколько не соответствуют действительности его представления обо мне. О Папе и Маме я рассказала ему все. Он знал расположение комнат в их доме, лучшие папины истории, мои подростковые претензии. Кому-нибудь другому могло бы показаться странным, что мои воспоминания начинаются с пятнадцати лет, но, поскольку Джей Пи и сам не горел желанием рассказывать о своем детстве, все мои проколы легко сходили мне с рук. Для обсуждения у нас оставались его дела; отношения Оливии с одним из его старших коллег, которые то прекращались, то возобновлялись; моя грядущая работа; книги, которые стоит взять с собой в Хорватию, чтоб можно было почитать и мне, и ему; новый бойфренд Кристофера, оказавшийся очень серьезным, а хуже этого качества — в этом мы соглашались друг с другом — ничего и представить нельзя. Прошлое для нас обоих стало вроде другой страны, которую никто не желал посещать. У нас оказалось так много других тем для разговоров.

Я осознала, что моя ложь неизбежно вскроется, когда поняла: мне придется знакомить его с родителями. Прошло уже больше года, и мы собирались переехать из наших отдельных квартир в какую-нибудь новую, общую. Если я попрошу, Мама и Папа не откажутся солгать ради меня — я об этом прекрасно знала. Но, представив себе, как они будут сидеть у себя в саду в Сассексе и, подталкивая друг друга локтями, напоминать, что нужно держать лицо, я решила их к этому не принуждать.

— Если ты решилась, — сказала Оливия, — то просто возьми и признайся, пока не довела себя до ручки.

— Но нужно ведь выбрать правильное время, разве нет?

— Брось, Лекс, для такого дела правильного времени не существует.

И так я решилась, и с той поры эта идея висела над моим рабочим столом, сидела рядом со мной в такси, когда я возвращалась домой. Стояла рядом с нашей кроватью по ночам, поглядывая на свои часики.

Я дождалась начала летних банковских каникул. Пятничный вечерний поезд до Лейк-Дистрикт, баночки джин-тоника. До мини-гостиницы, в которой мы забронировали номер и завтрак, мы добрались после полуночи, а к утру из темных очертаний проступили местные пейзажи, такие яркие и текстурные, как будто их только накануне закончили писать.

Я выждала километра полтора от начала нашей прогулки — мы ушли от дороги и начали восхождение. Вспомнила, как доктор Кэй все время твердила, что говорить правду легче, когда не смотришь человеку в глаза, и выбрала место, где тропинка сужалась — идти там можно было исключительно друг за другом.

— Есть одна вещь, которую я должна тебе рассказать, — начала я.

— Звучит как отличное начало выходных.

— Меня удочерили.

— Ясно. Эти твои родители, которые из Сассекса?

— Да.

— И сколько тебе тогда было?

— Больше, чем можно подумать, — пятнадцать.

— Господи, Лекс. Значит, ты знаешь, кто были твои настоящие родители?

— Знаю, — ответила я и почувствовала, как между нами что-то сдвинулось. Вот он край, и мы — совсем рядом, вместе.

Я дала ему только ту информацию, которую он мог найти в открытых источниках. Когда я закончила, он какое-то время молчал, и я мысленно умоляла его обернуться — чтобы увидеть его лицо.

— Господи, Лекс, — сказал он. — Я тебе сочувствую.

И поскольку времени было всего десять утра, а он не умел долго оставаться серьезным, то добавил:

— А попозже ты не могла рассказать? Ну чтоб сразу залить это дело?

Джей Пи повернулся и притянул меня к себе.

— Мы можем поговорить об этом в любое время, — произнес он. — Но я не обижусь, если ты вообще не захочешь об этом говорить.

Мы брели, обнявшись, пока тропинка не стала слишком узкой для двоих, и он снова зашагал впереди меня. Эта картина осталась у меня в памяти — Джей Пи с легким рюкзачком на спине, чуть склонившись, удаляется от меня к горизонту. После того как я столько времени не могла решиться, он бросил мои откровения на эту тропу, как кожуру от фрукта или даже огрызок. И в довершение заговорил об обеде.

Той ночью, после секса, мы лежали с ним в постели, отодвинувшись друг от друга как можно дальше, соприкасаясь лишь руками. Молчание настолько заполнило комнату, что всякий нарушавший его бытовой шум — журчание воды в туалете, звук мелодии из его телефона — казался оглушительным и приводил в замешательство. Я закрыла было глаза, но тут же встрепенулась — чего-то не хватало.

— Вот оно где, — сказала я и подобрала с пола одеяло.

Оказавшись под ним, Джей Пи повернулся ко мне и сказал:

— Мне теперь неловко из-за вещей, которые я с тобой вытворял. Которые мы оба вытворяли. После того, как ты рассказала.

— Почему? Если я сама этого хотела?

— Да. Но все же…

— Знаешь, что бы там ни было, это ни при чем. И даже если бы было при чем…

— Да?

— …какая разница?

— Ну, не знаю.

Я не могла прочитать выражение его лица — было слишком темно. Нашла его на ощупь, коснулась волос, уха. Он придвинулся ближе.

— Когда я где-то далеко и мне хочется о чем-нибудь вспомнить… понимаешь, о чем я?.. Я вспоминаю прежде всего о тебе. Когда мы были в моей квартире и ты сказала, чего тебе хочется. То, как ты это сказала, — я на такое и надеяться-то не смел. Ну и ужаснулся, само собой.

— Это хорошо, — сказала я и за несколько мгновений до того, как мы провалились в сон, добавила: — Мне за многое в жизни было стыдно, но за это — никогда.

Я думала, Джей Пи лукавит: придет время, и он все равно задаст мне все свои вопросы. Я ошибалась. Джей Пи — бесконечно щепетильный во всем, касающемся морали и законов, совсем не выказывал интереса к моим давно прошедшим страданиям. То, как он принял мои признания — спокойно, без всяких осуждений, — убаюкало меня, погрузило в ощущение абсолютной безопасности. Я убедилась — не в том, что он меня любит, об этом он сказал еще раньше, а в том, что я действительно могу перешагнуть через свое прошлое, как и обещала доктор Кэй. Могу жить счастливо. Наша жизнь была такой, о какой я раньше лишь втайне мечтала. Всю неделю мы работали, возвращались домой в десять, одиннадцать, двенадцать, тратили на болтовню в постели последние драгоценные минутки уходящего дня, захватывая иногда начало следующего. Потерянный час сна и небольшая затуманенность по утрам казались совсем небольшой платой за это. По выходным мы встречались с друзьями или садились на самолет в пятницу вечером и улетали в Европу, приземлялись в Порто, Гранаде или Осло уставшие, но в радостном нетерпении. Я покупала открытки для Эви и подписывала их за своим рабочим столом, когда мы возвращалась обратно, — чаще всего какие-нибудь тупые или уродские, чтобы ее рассмешить. Норвежские шоссе или лама, пьющая портвейн. Но иногда верх брала сентиментальность. Например, как-то раз я купила ей снимок Альгамбры в сумерках, чтобы показать, как красиво подсвечены стены. «Помнишь, — написала я, — как мы рассматривали ее в атласе?»

Как же это оказалось глупо — рассчитывать, что он захочет прожить вот так всю жизнь. Через два года к нам в Лондон приехала погостить его мать. Живая история жизни Джей Пи стояла у нас на пороге: на губах — коралловая помада, на ногах — туфли на среднем каблуке. Он заказал ужин на троих в одном гламурном полуподвальном баре в Мэйфере. Там были саке-карта и маленькие тарелочки. Когда я увидела мать Джей Пи, то сразу поняла, что место выбрано крайне неудачно. Стул в ресторане оказался неудобным, меню — запутанным, освещение — тускловатым.

— Что-то не могу разглядеть, чего бы мне хотелось заказать, — сказала она официанту.

Тот ушел и вернулся с маленькой лампочкой на клипсе, которую можно было прикрепить к меню, — Джей Пи поморщился. Когда принесли наш заказ, она жеманно взяла по ложечке от каждого блюда и принялась гонять еду по тарелке. Джей Пи ел молча, не получая никакого удовольствия от пищи.

— Как вкусно! — сказала я и попросила добавки.

— А аппетит у тебя изрядный, — прокомментировала его мама, и я пожала плечами.

Она остановилась в мини-гостинице недалеко от станции Юстон, мы поймали такси и отвезли ее туда. Мы с Джей Пи вышли из машины, чтобы попрощаться. Пока мы ужинали, прошел дождь. Под уличными фонарями блестели лужи света. Здание гостиницы оказалось грязно-кремового цвета, по обеим сторонам от входа — вазоны с цветами.

— Хорошее место, — сказала мама Пи. — Только вот в номере холодновато.

— С днем рождения, — произнесла я.

Мы стояли и смотрели, как она семенит через улицу. У дверей гостиницы ей под ноги попался расшатавшийся камень, она оступилась, и вода из лужи плеснула ей на туфли.

Мы нырнули обратно, в салон такси, и Джей Пи улегся на заднем сиденье, положив голову мне на колени.

— Вот же черт! — сказал он.

— Да брось, — ответила я. — Она вполне нормальная.

— Она ужасна, — не согласился он. — И ты не станешь первой, кто это скажет.

— Она хорошая. Знаешь, одно время необходимость сделать заказ из меню вгоняла меня в жуткий стресс.

— Но сейчас уже нет?

— Нет. Сейчас уже нет.

Джей Пи сел.

— И за это я еще сильнее тебя люблю. — Он вытянул руку, привлек меня к себе и сказал: — Знаешь, однажды у нас с тобой обязательно будет такая семья, какой мы оба заслуживаем.

Это был удар под дых. Сильнее, чем все удары, какие я когда-либо просила мне нанести. Его слова проникли под кожу, в ткани, и, когда чуть позже он смотрел на меня обнаженную, мне казалось удивительным — как это он не замечает их следов на моем теле. Почему для него я осталась прежней?

* * *

Есть такой старый юридический принцип: Caveat emptor. «Пусть покупатель будет бдителен». Предположим, вы продаете недвижимость. У дома крепкие стены, новая крыша, надежный фундамент. Вы знаете это абсолютно точно — вы сами строили этот дом. Каждую весну ваш сад наводняют мясистые корни. Они растут быстро. Вскоре появляются побеги, вздутые и красноватые. Листья по форме напоминают сердце. Летом побеги прирастают по десять сантиметров в день. Вы пытаетесь их срезать, но через день они возвращаются. Тогда вы срезаете растение до самого корня, но через неделю оно вырастает снова. Вы обращаетесь за помощью. Это — рейнутрия японская[36]. И к тому моменту, когда вы это выяснили, ее корни уже проросли под фундамент, свили гнездо на глубине трех метров. Через некоторое время ваша недвижимость будет разрушена. Если на земле останется хоть один стебелек, заражение вспыхнет с новой силой. Цена зачистки запредельно высока.

Должны ли вы поставить покупателя в известность? Если он будет спрашивать — безусловно, да. Но какой именно вопрос должен задать покупатель? Если, к примеру, он спросит об экологических проблемах или загрязняющих веществах, что тогда? Нужно ли отвечать в таком случае правду? И что вы будете чувствовать, глядя, как новые жильцы перевозят и распаковывают свою жизнь, наполняют ею пустые комнаты, и зная о растении, шевелящемся под ними?

В первую секунду Джей Пи смотрел на меня и не узнавал. Затем я слегка махнула рукой, и его лицо смягчилось. Свой наряд я подбирала очень тщательно, следуя советам Кристофера, с которым консультировалась дважды. («Обещай мне, что мы никогда не начнем считать себя выше этого», — сказал он.) Я надела золотистую шелковую маечку (думала о Джей Пи; это единственная вещь из моего багажа, которая ему нравилась), кожаную юбку с большой пряжкой на ремне (помнит ли он на ощупь этот материал и то, как тяжело он собирался вверх к талии, когда ему недосуг было возиться с ремнем?) и вышитые кеды от «Шанель» (ну, я же стала богаче с тех пор, как мы расстались, и вообще — у меня все отлично)

— Привет, — сказал он. — Я опоздал, прости. Клиент. Сейчас подскажу, что лучше выбрать из напитков.

Наш разговор получался на удивление цивилизованным, хотя — чему тут удивляться. Откровения, глубокие и важные, не доставляли удовольствия ни мне, ни ему, плюс у нас было много общего. Так можно разговаривать с бывшим коллегой — искренний интерес вперемешку с разными сплетнями. Он рассказал о своем клиенте, который имел склонность рвать документы на клочки, и о разных международных встречах. Вежливо расспросил о Девлин — он всегда считал ее грубоватой и гораздо менее умной, чем она сама о себе думала. Говорил о том, что старый профессор, преподававший у них право, недавно умер, и Джей Пи ездил в университет, на похороны. После, на поминках, когда его расспрашивали о карьере, кто-то сказал: «Знаешь, я всегда думал, что ты больше похож на вышибалу в клубе, чем на адвоката».

— Прости, я вгоняю тебя в скуку.

— Кстати, о скуке, — откликнулась я. — У меня к тебе есть один вопрос. Юридический.

— Юридический?

— Да, я серьезно.

— Не сомневаюсь. А я тебе точно по карману?

— Даже не знаю. Вообще, ты, конечно, себя переоцениваешь.

Я взяла со стола свой бокал, но в нем уже ничего не осталось.

— К примеру, тебя назначили исполнителем последней воли некоего человека.

— Последней воли твоей матери? К примеру.

— К примеру. Согласно последней воле, дом, принадлежавший этому человеку, должен отойти всем его ныне здравствующим детям. Одного из детей усыновили совсем маленьким много-много лет назад. Он был таким маленьким, что просто не мог ничего помнить. Формально он является ныне здравствующим ребенком. Но он этого даже не знает.

— Лекс, — перебил он меня и покачал головой.

— Нужно ли ставить его в известность? — закончила я.

— У меня нет ответа на этот вопрос.

— Ну а все-таки, — не сдавалась я. — Как бы ты поступил?

— Если все нужно сделать так, чтобы не к чему было придраться, то да — нужно.

— Но…

— Что — но?

— Но ты не думаешь, что мне следует это делать.

Он поднялся, оказавшись надо мной, взял наши бокалы, и, стоя вполоборота к барной стойке, повернулся, и сказал:

— А вот это уже выходит за рамки моего гонорара.

Я видела однажды, как Джей Пи выступал в суде, правда, он об этом так и не узнал. Он всегда категорически противился тому, чтобы я присутствовала на его слушаниях. Это было мелкое, по его меркам, дело, к тому же не оплачиваемое; он выступал защитником одной молодой матери — адвокат по разводам не сумел разъяснить ей ее основные права. Женщина осталась без денег, но с обязательством выплатить тому адвокату гонорар. Работы у меня в тот день оказалось мало, поэтому я села в Сити на автобус и отправилась в захудалый суд в Восточном Лондоне. Чтобы создать видимость научных изысканий, я взяла с собой ноутбук, но в зале суда он, казалось, только привлекал ко мне лишнее внимание. Правда, Джей Пи и не думал смотреть на галерку. Он был резок и лаконичен, вежлив с судьей и своим «ученым коллегой», как называют друг друга в суде адвокаты. Все его фразы я ожидала с каким-то радостным страхом. Я думала, что человек должен быть тебе очень дорог, раз ты так переживаешь за каждое его слово.

Наверное, именно так дороги людям их дети.

Джей Пи принес нам другие напитки. Мы чокнулись.

— Расскажи о Нью-Йорке, — попросил он.

Я тщательно обдумывала все, что собиралась рассказывать коллегам и даже Оливии с Кристофером. Но Джей Пи, казалось, и правда было интересно послушать о Нью-Йорке. Я рассказала, что бегаю в Бэттери-парк по утрам, в самую рань: «В этом Нью-Йорке все люди начинают работать чертовски рано». У меня собственный офис, выходящий окнами на статую Свободы.

— Ты и в самом деле большая шишка, — сказал Джей Пи.

Рассказала я и о том, что у меня есть любимые местечки, где вкусные кофе и рамэн; где можно почитать книги; поесть тако или пастрами. Квалификационный экзамен оказался легче, чем я ожидала. Выходные я часто проводила на Лонг-Айленде — у Девлин там был собственный дом. Иногда по вечерам густой бронзовый свет протягивался от линии горизонта через небо и океан и падал на длинный металлический стол, стоявший на кухне Девлин, за которым мы с ней работали. «Это свет шампанского», — говорила Девлин и, бесшумно ступая, шла в погребок — принести бутылку. Иногда, когда неделя выдавалась трудной, а «свет шампанского» еще едва брезжил, Девлин говорила, что он уже в пути, и спускалась в погребок пораньше.

— У тебя там много друзей?

— Не очень. Так, несколько человек из офиса, — ответила я, вспомнив, как вначале по утрам в понедельник мне отказывал голос, потому что все выходные я им не пользовалась.

Вспомнились мне и некоторые недавние выходные. Есть в Мидтауне один бутик-отель — для свиданий. Я помню, как пахнут там коврики. Знаю, где именно встать на колени, если нужно, чтобы нас было видно в зеркале. С нью-йоркскими друзьями я знакомлюсь там.

— Мы с Девлин часто сидим вдвоем. Кроме того, у меня есть соседка по квартире, ее зовут Эдна, и она старше меня, намного.

— Эдна?

— Да. Отличная компания.

— Ох, Лекс. — Он широко ухмыльнулся, но улыбка тут же сползла с его лица. — Мы ведь собирались туда вместе. Как раз перед…

— И даже гостиницу забронировали. Но взнос нам вернули, если я не ошибаюсь.

Я вспомнила, как мы сидели за столом в нашей квартире с ноутбуками и вместе просматривали сайт издательства туристических путеводителей Lonely Planet. Джей Пи составлял точный маршрут для каждого дня нашей поездки. Вильямсбург, Гарлем, город Бикон на реке Гудзон. Места, где мы собирались побывать вместе и которыми в конечном итоге я наслаждалась в одиночестве.

— Может быть, мы как-нибудь соберемся и навестим тебя, — сказал Джей Пи.

«Мы» вонзилось в меня острым жалом.

Джей Пи откашлялся.

— Мне нужно сказать тебе кое-что. — Он ослабил галстук.

Я нагнула шею, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрел в сторону бара. Лампы за опустевшими столиками погасли, и вокруг нас стало очень темно.

— У меня есть одна новость, о которой я не хотел сообщать тебе по телефону. Я знаю, что ты можешь улететь обратно в Нью-Йорк в любую минуту и неизвестно, когда мы с тобой увидимся в следующий раз.

Я умела сохранять бесстрастность, даже будучи пьяной, и терпеливо ждала, уставившись в одну точку.

— У нас с Элеонорой будет ребенок, — сказал он. — Не буду врать — мы этого не планировали, я — да и она, думаю, тоже — предпочел бы сначала пожениться. Но она так обрадовалась. Да и мы, к счастью, в таком положении, что все, как нам кажется, в наших руках. Хотя этого никогда нельзя точно знать — так ведь? — пока оно не произойдет…

Я как-то смотрела видео филибастеров[37] в американском сенате, и сама концепция, ее абсолютная кровожадность мне нравилась — интересно, не эту ли тактику сейчас пытается применить Джей Пи? С несколькими бокалами и своими страхами он может промусолить эту тему до утра.

— Ну, вот как-то так, — подытожил он. — Надеюсь, ты понимаешь.

— Да. Понимаю, конечно, — сказала я и выдавила улыбку. — Это чудесная новость. Но лучше бы ты сразу сказал. Боюсь, для тоста теперь уже поздновато.

Он выглядел озадаченным. Даже разочарованным.

— Итак, когда же ожидается малыш?

— Через два месяца.

— Господи! Да ты же должен быть дома — готовиться! Здесь-то что — только вино да треп.

Он нашел мои пальцы — руки лежали на середине стола — и переплел со своими. Я смотрела на его изрезанные линиями ладони, на бугорки вен, на волоски на фалангах пальцев и вспоминала много разных «когда» и «где»: когда и где мне доводилось держать одну из этих рук в своих ладонях. В самолете и после ужина; в моей комнате в общежитии на следующий день после того, как мы познакомились; по дороге в ресторан или на вечеринку; в такси в те дни, когда мы возвращались с работы вместе.

Я держала его за руку по ночам, когда для объятий было слишком жарко и когда хотела направить его руку туда, куда нужно — меж моих ног. Зимой, когда мы бывали на улице, он накрывал мои кулачки своими ладонями — чтобы согреть. У его ребенка будут совсем крошечные ручки, в которых и палец-то едва ли уместится.

— Почему же ты грустишь, Джей Пи? — спросила я. — Почему же ты грустишь — ведь ты же получил все, что хотел?

Мы допили, и он проводил меня — две улицы до «Ромилли Таунхауса». Говорить больше стало не о чем, и мы оба достали рабочие телефоны и просматривали пропущенные сообщения. Девлин выходила на связь — наш клиент нашел коммерческие условия приемлемыми, и покупка «ХромоКлика» состоится в ближайшие две недели. «Полный вперед!» — скомандовала она.

Учитывая, сколько мы выпили, я вряд ли могла отреагировать с той живостью, которую подразумевал ее призыв.

У дверей гостиницы Джей Пи раскрыл объятия.

— Я очень рад, что мы повидались! — сказал он, и в тот же момент я произнесла:

— Еще раз поздравляю!

Его руки, обнимавшие меня, его губы, находившиеся так близко от моих, и вино подтолкнули меня к одной из самых моих больших ошибок — я сказала:

— Знаешь, я до сих пор думаю о тебе, когда делаю это сама.

Он взял меня за плечи, отодвинул от себя на расстояние вытянутых рук, я глупо улыбалась. Он стал трехголовым, и каждая голова тряслась. Цербер в негодовании.

— То, что случилось с тобой, всегда останется камнем у меня на сердце, — сказал Джей Пи. — Но не делай так больше, Лекс. Не делай так больше.

Во второй раз я увиделась с матерью Джей Пи на Рождество, за неделю до того, как он меня бросил. Праздник захватил дом, в котором прошло его детство. У его матери стояла настоящая елка — казалось, будто ее притащили из какого-то другого, огромного дома; идя в кухню, ты еле протискивался мимо колючих ветвей. Елка была увешана мишурой и блестящими шарами. На кухне стоял поющий Санта-Клаус с сенсорным датчиком, который пугал меня всякий раз, когда я проходила мимо. Еще мать Джей Пи купила игрушечного набивного эльфа — таких родители обычно переносят с места на место, пока дети спят.

— Это буфетный эльф, — говорила она. — Но где только он не побывал. В духовке. В стиральной машинке. На телевизоре.

Я представила, как ночью, вместо того чтобы спать, она таскает этого эльфа по всем комнатам дома.

— А где он окажется завтра, никто не может знать.

— Никто не может знать, — повторил Джей Пи.

Он купил Financial Times на заправке по дороге и сейчас читал ее, не пропуская ни единого слова.

— Заставить его поверить в Рождество — просто невозможно, — сообщила мне мама. — А уж как я старалась. Ему было пять лет — пять или четыре, — когда он, видишь ли, стал находить логические нестыковки. «Как он может прийти во все дома в мире?» Я сочиняла разные объяснения, но они его не убедили. И через год он уже вручал мне список подарков, которые хотел бы найти в своем носке.

— Нужно было лучше убеждать, — откликнулся Джей Пи.

— А как ты праздновала Рождество, Лекс? — спросила меня его мать.

Той ночью он уперся коленями в мои плечи и сдавил мне горло. Пять секунд, десять секунд — больше. Его мать все еще суетилась на кухне под нами — готовила еду на завтра. Перетаскивала чертового эльфа. Сквозь темноту я разглядела лицо Джей Пи — оно показалось мне не таким, как всегда: я прочитала равнодушие, а еще он совсем не получал удовольствия. Я дала стоп-сигнал.

— Почему? Тебе же нравилось?

— Да. Но не так.

— Как — не так?

— Не так, чтобы ты злился.

Это был канун Рождества. На следующий день, не дожидаясь, пока Джей Пи проснется, я ушла прогуляться и гуляла очень долго, желая, чтобы усталость и холод вытеснили все мысли и ощущения. Свет в домах был погашен, но в некоторых спальнях все же горел. Гирлянды висели на окнах и дверях.

Мы открыли подарки за чаем, мать Джей Пи — все еще сидела в ночной рубашке. Она подарила мне джемпер с рождественским узором и книгу по медитации.

— Эта книга перевернула мою жизнь.

— Как раскраски для взрослых? — уточнил Джей Пи. — Как зумба-фитнес?

За ужином они снова поссорились. Мы надели тематические колпачки и взрывали хлопушки. Я спокойно жевала, глядя в тарелку и периодически пробегая взглядом по выставленным на столе блюдам. Окна покрылись узорами, запечатав нас внутри. Джей Пи рассказывал о том, какая у нас с ним будет семья.

— В людях, которые всю жизнь прожили в Лондоне, есть такая особенность, — сказал он. — Мы с Лекс знаем таких людей. Это такая… ну, уверенность, что ли. Ты растешь и воспитываешься среди культуры, спорта, коммерции. Ничем из этого их не удивить. Мы считаем, что если где и растить детей — то только там.

— Что, прямо в самом центре, там, где вы сейчас живете?

— Прямо в самом центре.

— Ну не знаю. Это же немыслимо. Вы вдвоем, и никого из родственников рядом. Вокруг только выхлопные газы да толпы людей. То ли дело здесь.

— В заднице — ты имеешь в виду!

— Джей Пи. — Я попыталась его одернуть.

— Я советую вам не заводить детей, — сказала его мать. — Чтобы не получить потом такой вот благодарности.

— Вообще-то мы уже и так все решили, — ответила я.

Джей Пи даже пить прекратил. Он вскочил так стремительно, что его стул покачнулся и упал на пол.

— Прошу прощения, — сказал он, не отрывая от меня глаз.

Его мать хихикнула и пояснила:

— Не переживай, он всегда умел устраивать сцены.

— Спасибо еще раз, — ответила я. — Ужин был великолепным.

Она улыбнулась.

— О таких вещах лучше узнать как можно раньше.

Она вертела в руках брелок от своей хлопушки — надевала его то на один палец, то на другой. Я была уверена, что она его сохранит.

— Я пойду посмотрю, как он там, — сказала я.

Откатив раздвижную дверь, я вышла в сад — к Джей Пи. Небольшой островок бетона, со всех сторон окруженный травой. Мы стояли вдвоем на брусчатке — оба одетые не по погоде легко. Я сняла свой колпачок. Небо было темно-белым, как вчерашний снег. Через час уже стемнеет. У меня возникло чувство, что сейчас вечер воскресенья, мы вернулись с отдыха и едем из аэропорта. Ощущения притупились.

— Зачем ты это сказала, Лекс? Откуда ты это взяла вообще?

— Не знаю, — ответила я. — Просто ты был с ней жесток.

— Она несет чушь — чего ты от меня хочешь?!

— Не знаю.

— Ты унизила меня! Ты хоть понимаешь? Здесь — ты всегда должна быть на моей стороне!

— Я всегда на твоей стороне.

— Но не в этот раз. Твоя вечная объективность. И как человек, которому очень часто приходится быть объективным, скажу — это не всегда ценят. Мне нужно, чтобы ты играла за мою команду.

— Команды какие-то… ты говоришь, как маленький ребенок.

— Ты просто не понимаешь, что значит провести детство в этом доме! — воскликнул он. — Это несчастье, Лекс!

— Неужели? Все было настолько, черт возьми, плохо?!

Он промолчал. «Это же все просто слова, Джей Пи, — подумала я и затем, опасаясь, что надумаю еще что-нибудь в этом роде, мысленно прибавила: — Ну, или мне так кажется».

— Что ты имела в виду, насчет детей? — спросил он. — Насчет того, что мы уже все решили?

— Тебе нужна правда? Тогда ты должен узнать кое-что. О нашей будущей семье.

Разумеется, это оказался еще не конец. Мы потом возвращались в Лондон в День подарков, стояли в пробке под звуки сборника рождественских песен, который Джей Пи выключил на середине. Потом сообщения — язвительные и грустные, — которыми мы обменивались, сидя с каменными лицами, — каждый за своим рабочим столом. Кроме того, мы по-прежнему трахались, с каждым разом ненавидя друг друга чуточку больше. В самый последний раз ненависть перевесила наслаждение. И наконец разговор, когда Джей Пи сказал — я цитирую:

— Ты должна была сказать мне, что ты…

— Что я — что? Ну же, говори!

— Что ты… ну, дефективная.

В первый раз за много лет я подумала о том, чтобы встретиться с доктором Кэй. Она праздновала начало всей этой истории — нужно дать ей возможность выразить соболезнования по поводу ее конца. В тот вечер на заднем дворике своего офиса она почувствовала облегчение — я поняла это по ее глазам: я повстречала человека, который поднимет мою самооценку, поможет все забыть и заставит меня осознать, что я не хуже других. Она надеялась, Джей Пи увлечет меня за собой. Я тоже какое-то время надеялась на это. Но мое прошлое — это не такая вещь, которую можно просто выбросить или забыть в набитом хламом доме далеко отсюда. Оно все еще жило во мне, и если Джей Пи хотел принять меня, то ему нужно было принимать меня вместе с ними.

Но с доктором Кэй я так и не встретилась. Ко мне приехала Эви. Она села на поезд в Гатвике[38] и оказалась у меня еще прежде, чем рассвело. Стояла возле моей двери в тоненькой курточке, ежась от холода и засунув руки под низ, чтобы согреться.

— Сюрприз! — сказала она, хотя, прежде чем выехать из аэропорта, позвонила — убедиться, что я не сплю.

— Эви, зачем? Не нужно было… — ответила я, и это была правда — глаза у меня уже высохли, я приняла душ и оделась на работу.

— Знаю, — произнесла Эви.

Она готовила ужины; выискивала отвратительные телепрограммы, носила мои свитера — в конце концов они все пропахли ею. Мы говорили о Джей Пи только один раз, в самом начале.

— Слушай, — сказала она, после того как я все ей объяснила, — а не пошел бы он…

По выходным мы наряжались, шли в бар и, несмотря на отсутствие танцплощадки, отчаянно плясали там, не обращая внимания на то, какие взгляды бросают на нас люди. Затем шли домой — под мелким дождем, вдоль реки, останавливаясь по очереди, чтобы нас стошнило в Темзу. В субботу спали весь день, лежа в обнимку. И, несмотря на похмелье, я начинала чувствовать себя лучше. Профессиональная репутация Девлин перебралась через Атлантику, и я уже договорилась о звонке. Отменила бронь Джей Пи на рейс до Нью-Йорка и подтвердила свою.

Еще одно бегство.

* * *

В Сохо я внезапно проснулась среди ночи, как будто воспоминание о том, как мы расстались после этой встречи, взбудоражило меня. Все же прошло не так уж плохо. Я говорила правду. По большей части. Я могла бы наговорить чего и похуже — о своем одиночестве, например. По сравнению с тем, как он там мямлил — вся эта чертова меланхолия, — я была вполне сдержанна. Это не могло продолжаться долго.

Я нащупала выключатель и побрела в ванную. Вернувшись вечером, я оказалась слишком вымотана, поэтому не пошла в душ, и теперь ощущала себя грязной и мерзкой. Вчера мне привиделась тоска на лице Джей Пи, но ночью, оставшись наедине с собой и протрезвев, я решила, что это была скорее жалость. Я сделала воду настолько горячей, насколько вытерпела рука, и встала под душ. На лицо мне упали волосы; кожа там, куда попадала вода, стала горячей и розовой, как у поросенка. Я мыла тело и старые шрамы очень нежно, как не свои. Потом оттянула кожу на животе, пытаясь представить ребенка в своей утробе. Я иногда видела это во снах — живых и явственных, но, когда просыпалась, мне становилось только хуже. Даже воображать это было невыносимым.

* * *

Конец моего обучения в «Файв Филдс» сопровождали два события. Первым стало исчезновение Отца. Вторым — открытие в Холлоуфилде компьютерного магазина, хотя в то время я не осознавала всей важности этого эпизода. Это случилось много позже, и не без помощи доктора Кэй.

Отец пропал в последний, как потом оказалось, день моей учебы. Я только что вышла с урока английского — одного из немногих предметов, на который мы с Карой ходили вместе. Нам как раз раздали домашние работы — наше первое эссе по повести «Мост в Терабитию», и она пребывала в дурном настроении и дулась. Я получила пятерку, а она только четыре с плюсом.

— Вот как так? — возмущалась она. — Ты — для которой я перетаскала столько книг — до сих пор умудряешься быть впереди.

Я не нашлась, что на это ответить. Мы молча шли на последнее в этот день занятие. У всех в нашей параллели последним уроком по четвергам стояла математика, и толпы учеников поджидали начала занятия в коридоре.

Мы с Карой занимались в разных классах, и у меня отлегло от сердца — Эви сегодня вечером поздравит меня с пятеркой, а Кара завтра к обеденному перерыву уже отойдет и, предвкушая выходные, не станет дальше на меня дуться.

Поначалу мы не поняли, что белое пятно, виднеющееся среди синих джемперов, — это женщина. Она была на голову выше окружавших ее ребят и шла к нам. Когда мы приблизились, Кара остановилась и схватила меня за руку. На женщине была белая ночная рубашка до пола, с желтыми пятнами на горловине и в подмышках, настолько мятая, что казалось, ее не меняли давным-давно. Волосы, лежавшие на ее спине, доходили до самых колен. Она суетилась, поворачиваясь туда-сюда, и вздрагивала, когда к ней приближался кто-то из ребят. Там, где она проходила, гвалт сменялся тихим жужжанием. Она выглядела изможденной, в глаза бросались сжатые челюсти, отвисшие груди и живот.

— О господи, — сказала Кара. — Что с ней стряслось?

Не сразу, с чувством горячего унижения, я осознала, что это — моя Мать.

— Успокойся. Я ее знаю.

Кара недоверчиво обернулась.

— Это моя мать. Наверное, дома беда.

Я подумала о своей незаметности, достигнутой с таким трудом. Плащ-невидимка сползал с меня. Через несколько мгновений он окажется на полу.

— Мне нужно узнать, в чем дело. Встретимся завтра на обеде?

Кара отходила от меня, пятясь вдоль стены. Она мелко переступала обутыми в туфельки ногами, словно надеясь, что так я не замечу ее ухода. Я знала: она уже обдумывает, кого бы ей теперь взять в лучшие подруги вместо меня.

— Прости, Лекс, — сказала она. — Мне правда жаль.

Оставшись одна, я подошла к Матери — та дрожала.

— Что-то с Эви? — спросила я.

Мать покачала головой. Я так давно не видела ее вне дома, что позабыла, какой нервной она бывает. Без Отца она двигалась, как овца, загнанная в угол, — пятилась, пытаясь сбежать. Она положила руку мне на запястье, и я увидела ее ногти глазами других ребят. Не безобидно покоящимися поверх одеяла, когда мы приходили пожелать ей спокойной ночи, а переросшими, желтушными, забитыми грязью.

— Давай отойдем куда-нибудь? В офисе администрации никто ничего не знал, а мне нужно было тебя найти.

— Конечно, — ответила я.

Она взяла меня под руку, и море ребят расступилось, давая нам пройти. «А Каре это будет только на руку, — подумала я, — она может засвидетельствовать мою скрытность, странные привычки». Спрос на ее показания будет огромный. Перед тем как за нами захлопнулась дверь, ведущая на площадку, я услышала, как сзади произошло извержение смеха.

Кара попыталась связаться со мной однажды, я тогда еще жила в Лондоне с Джей Пи. Она разыскала меня в LinkedIn и выразила желание пообщаться. Она не упоминала ни «Файв Филдс», ни события на Мур Вудс-роуд. Писала, мол, тоже стала юристом. Я никогда не слышала о фирме, в которой она трудилась, и не стала ей отвечать, но вовсе не потому, что затаила на нее обиду. Да, мы обе были чуточку умнее сверстников, но больше ничего нас не объединяло. С тех пор я встречала много умных людей и совершенно точно знала — для дружбы этого недостаточно. Окажись я немного добрее, я написала бы ей, что не обиделась на нее тогда в коридоре. Для того, чтобы выжить, некоторые подростки делают вещи и похуже.

Мы с Матерью стояли на площадке. Темнело. Вересковые пустоши на фоне неба уже казались черными. В окнах классов было видно, что идут уроки. Через дорогу старшие мальчишки гоняли в футбол на поле, оранжевом в свете прожекторов.

— Что стряслось? — спросила я.

— Отец. Он не вернулся домой.

Отец уехал на службу Джолли сегодня утром, еще до рассвета. Поцеловал полусонную Мать, коснулся ее живота, словно чуда. Сказал, что вернется к обеду. Я старалась не думать, как проходят ее дни теперь, когда мы все в школе и ей некого успокаивать. Утро она провела, готовясь к возвращению Отца, — замешивая фарш и тесто. Она выставила пирог остывать и заснула на диване среди своих простыней. Проснувшись далеко за полдень, обнаружила, что в доме никого нет, и перепугалась.

— Где же он может быть? — спросила она.

В «Лайфхаус» она уже ходила — в окнах царила темнота.

— Нужно найти остальных и забрать всех домой, — решила я.

Офис администрации уже украсили к Рождеству. Над столом секретаря висела розовая мишура, перед дверью кабинета директора раскинула ветви пластмассовая елка. Я спросила, где мне найти Итана, и секретарь ответила, что он отсутствует сегодня с утра, так же как и вчера, и позавчера, и всю эту неделю.

— А ты разве не его сестра? — спросила она.

— Тут, наверное, какая-то путаница, — ответила я. — Он был в школе с утра. То есть я имею в виду — мы же шли сюда вместе.

— Ну, в журнале отмечено иначе.

Под столом секретаря стоял обогреватель. Сняв туфли, она просунула ноги между решеток и смотрела на меня так, будто не могла дождаться, когда же я, наконец, уйду. Через дверь я видела, как Мать ежится от ветра, стоя с краю площадки, словно ребенок, которого не забрали вовремя.

— Все равно спасибо, — ответила я.

Когда мы вернулись домой, Итан уже ждал нас, смущенный и раздраженный.

— Ты почему в не постели? — спросил он у Матери.

Он слушал рассказ об исчезновении Отца, и глаза у него становились все больше и больше. Когда Мать закончила, он сел за кухонный стол и начал мучить телефон. В Блэкпульской церкви никого не оказалось, номер Джолли не отвечал. Мать стояла над Итаном и дрожала, держась руками за горло. Далила, сидевшая на кушетке, попросила Мать обнять ее. Как только Мать вышла в другую комнату, Итан принялся обзванивать больницы. Без Отца вечер получился до странного спокойным. Я разре́зала пирог на шесть абсолютно равных кусков. Мы ели в гостиной, сидя у ног Матери. Эви свернулась клубком у меня на коленях, как довольная кошка. Склонив головы, мы молились на ночь — с полными животами.

Я чувствовала, как на моем лице мелькает нервная улыбка. Я не знала, о чем молить. Некоторые мысли мелькали у меня в голове, но я точно знала — они приведут меня прямиком в ад. Фургончик перевернулся в верещатниках — в лобовом стекле дыра, формой повторяющая силуэт Отца. Сам он валяется в папоротниках. Отныне мы всегда едим досыта. Аминь.

Спустя какое-то время после полуночи в окна ударил свет фар.

Едва дыша, в дверь вошел Отец. У него все болело — ни дать ни взять человек, который выжил в кровавом крестовом походе. Он позвал Мать, и она пришла к нему. Вместе они удалились в кухню, где она налила ему чаю, достала чипсы — заботливо и нежно, при ярком свете электрических ламп. Пока мы ждали его рассказа, я вычистила тарелку из-под пирога и убрала ее в сервант.

— Я был в полиции, — сказал он.

Его и Джолли задержали в «Дастинсе» прямо посреди завтрака. Заказ только что принесли. Полный английский завтрак с дополнительной порцией кровяной колбасы. Когда полицейские подошли к их столу, Джолли отложил нож и вилку и вздохнул. Эту часть истории Отец рассказывал с тем священным трепетом, с каким обычно говорил разве что о ветхозаветном Боге.

— Дайте нам хотя бы доесть этот чертов завтрак, — сказал Джолли полицейским.

Инквизиция обрушилась на них в полицейском участке. Джолли обвинялся в отмывании денег и мошенничестве. Мошенничество заключалась в том, что он использовал религиозные пожертвования жителей Блэкпула в личных целях — разумеется, он считал, будто обвинение полностью сфабриковано. Я вспомнила прихожан — как они поворачиваются лицом к Джолли, стараясь уловить хоть немного исходящего от него света, скрупулезно отсчитывают сумму, которую могут пожертвовать, и пихают банкноты в его теплые, влажные руки. Полицейские спрашивали Отца, на что Джолли тратит деньги; где он хранит приходно-расходные книги; почему он не делится выручкой с ним, раз они такие близкие друзья. Пока Отец молился за них, он понял, как именно должен отвечать на все их вопросы:

— Без комментариев.

И «без-комментировал» весь оставшийся день.

Отпустили его лишь поздно вечером. Когда ему возвращали личные вещи, офицер взял и стряхнул несколько тонких монет на пол, тем самым вынудив Отца нагнуться и поднять их.

— Смотри не потрать все разом, — сказал офицер.

Отец притянул нас к себе.

— Здесь преследуют таких людей, как мы. Которые хотят жить так, как живем мы, — сказал он.

Я вспомнила смех, поднявшийся в школьном коридоре, когда мы с Матерью выходили наружу. Отец положил мне на шею ладонь, все еще холодную после улицы, и я накрыла ее своими руками, чтобы согреть.

В тот вечер Итан впервые за долгое время захотел со мной поговорить. Я шла мимо его комнаты, собираясь лечь спать, когда он вдруг окликнул меня, так тихо — я даже подумала, что мне послышалось. Он снова окликнул, и на этот раз я, постучавшись, вошла. Он валялся на кровати в школьных брюках, держа над собой Библию. Стоило мне войти, как он внезапно запустил ею в меня — поймать я не успела. Книга больно ударила меня в грудь.

— Что ж, — рассмеялся он, — «не укради».

— Мы еще ничего точно не знаем, — ответила я, и он снова рассмеялся.

— Как ты думаешь, на что он тратил деньги? Готов поспорить, на какие-то реально темные дела. Старина Джолли. Он всегда был того, но такого я от него не ожидал.

— Как ты думаешь, Отец причастен?

— Сомневаюсь. Джолли не из тех, кто станет делиться своим барышом. А если бы и делился, не думаю, что из этого вышел бы толк — Отец-то наш с головой не дружит.

— С чего ты взял? — спросила я и, не удержавшись, добавила: — Ах да, ты же его главный наперсник.

— Во всяком случае со мной считаются.

Итан поднялся. Он всегда был выше меня — Далила и та стала выше меня, — но в последнее время его тело налилось еще и силой. На руках и груди бугрились мускулы. Я слышала, как он делает упражнения по вечерам: характерный звук каждого движения повторялся многократно, сопровождаемый вдохами и выдохами. Он совершенствовал себя. Итан отступил от меня на шаг. Я распрямила плечи, как учил нас Отец, и сделала такое лицо, чтобы нельзя было подумать, будто я испугалась.

— Мне кажется, с головой у него все хуже и хуже. — Итан произнес это тихо. Чтобы расслышать, мне пришлось самой приблизиться к нему. — Сейчас он уже думает, будто весь мир сговорился против него. Всё твердит, что нужно построить собственное царство, прямо здесь, в этом доме. Эта заморочка с полицией только подтвердила все его давние подозрения.

Итану по-прежнему нравилось делиться знаниями. Отчасти из-за благодарности, в которой он искал и находил подтверждение тому, что он умнее всех. Я кивнула, давая понять — мне нужно время, чтобы все обдумать, и задала ему единственный вопрос, имеющий какой-то смысл:

— И что же нам делать?

— Думай сама, Лекс. Я не сделаю этого за тебя.

Для этого он, наверное, меня и позвал. Он держался в стороне от нас, и никакие общие планы его не интересовали. Перед тем как выйти из комнаты, я вспомнила, что знаю теперь о нем одну вещь, а он еще не в курсе.

— А почему это тебя сегодня не было в школе?

— Я был.

— Нет, не был. Мать пришла за нами, и я не смогла тебя найти. И тебя не было всю неделю.

— Ну… может, там и нечему больше учиться.

— Не говори ерунды.

— Ну ладно, я трачу время на более полезные дела. Иногда хожу в библиотеку. Там никогда не скучно. А иногда…

— Что?

— Попрошайничаю на улицах.

— Что ты делаешь?

Он изобразил озабоченную улыбку:

— «Пожалуйста, у вас ведь найдется лишний фунт? Мама забыла положить мне сэндвичи сегодня». — Улыбка на губах дрогнула и рассыпалась смехом.

Через несколько секунд, видя, что я не разделяю его веселья, он утер глаза и опрокинулся на кровать.

— А на школу в приходе Мур Вудс-роуд, думаю, скоро всем будет наплевать, — сказал он.

Я не захотела этого признать, но Итан оказался прав насчет школы — в академию «Файв Филдс» я больше не вернулась. На следующий день после ареста Джолли я услышала, как Отец с раннего утра ходит по дому. На улице еще не рассвело, а я лежала в тепле и даже не была голодна. Я закрыла глаза и натянула одеяло, а когда проснулась в следующий раз, солнце уже взошло. Будильник, обычно стоявший на полу, куда-то делся.

— Мы что, проспали? — спросила Эви, выбираясь по-черепашьи из-под своего одеяла.

— Я не знаю.

Не вылезая из постели, я, чтобы согреться, натянула школьный джемпер — прямо поверх пижамы. Родители сидели в кухне, держась за руки. Мать приглаживала Отцу волосы на висках. На столе перед ними лежала куча часов, не только будильники и часы из коридора и гостиной, но также и пластиковые розовые часики, которые Далила получила в подарок на свои девять лет.

Когда я вошла, родители пересели. Посмотрев на мой джемпер, Отец улыбнулся, как улыбаются детским оплошностям.

— Это тебе больше не понадобится, — сказал он.

На место кухонных часов он повесил крест из «Лайфхауса». Неловко пристроил прямо над плитой.

— Разбуди-ка остальных, мы расскажем вам одну новость, — попросила Мать.

Когда на кухне собралась вся семья, Отец заговорил:

— То, что случилось с Джолли, — омерзительно. Власти плохо относятся к религиозным группам, даже если они мирные, — я это уже давно подозревал. Такая позиция властей, как я вижу, вгоняет нас в уныние, мешает нашему самоосмыслению, является причиной наших грехов и нашей, — тут он бросил взгляд на меня, — циничности. Мы должны перестроить нашу жизнь, сделать ее более свободной и осознанной, избавиться от оков школьного образования.

Он сам будет нас учить.

Новости обрадовался только Гэбриел.

— И что, нам больше не нужно ходить в школу? — спросил он.

Отец кивнул, и Гэбриел, судорожно вздохнув, прижал к груди кулачки. У Отца имелись разные идеи насчет того, как организовать наши дни. Время, как он посчитал, — это лишняя помеха, он сам будет за ним следить. Отныне школьные звонки не будут руководить нашей жизнью, больше не будет наступать время возвращаться домой. Книги, по которым мы учились в школе, предстоит выбросить — он сегодня же лично их соберет. А выбрасывать ли из головы все, что мы из них почерпнули, — это наше дело.

— Вам придется кое-что забыть. Зато сколько нового предстоит узнать.

В то утро Отец написал два письма: одно — на имя директора академии «Файв Филдс», другое — на имя директрисы школы, в которой учились Эви, Гэбриел и Далила. Письма были вежливыми и поверхностными.

Отец желал бы реализовать свое право на домашнее обучение детей. Он изучил куррикулум[39] («Куррикула», — прошептал мне Итан одними губами, не в силах удержаться) и уверен в том, что он и его жена сумеют обеспечить его выполнение. Визитам педагогов из Совета школы они будут только рады.

— Знаешь, на каком мы будем месте в их списке важных дел? — спросил он.

Мать округлила глаза и покачала головой.

— На последнем после самого последнего. Ниже дна, — сказал он и поставил подпись.

Во время обеда я отпросилась в туалет. На полу в нашей комнате лежала кучка книг, которые я взяла в библиотеке неделю назад. Я уже прочла их все, но события, развернувшиеся столь стремительно, помешали мне их вернуть. Я представила, как будет разочарована библиотекарь, которая всегда хвалила мою обязательность и даже сказала как-то, что в ее жизни было время, когда книги нравились ей гораздо больше людей. Я опустилась на колени и стала перебирать корешки. Фантастические романы, ужастики Р. Л. Стайна, какое-то произведение Джуди Блум. Спрятать их все я не могла — они уже, считай, потеряны. Я взяла «Мифы Древней Греции» и, касаясь обложки и золотистого обреза, выпутала их из своего джемпера. Я подумала, это — самая прекрасная вещь из всех, что у меня когда-либо были.

Я запихнула книгу под матрас — Отцу не придет в голову туда заглядывать, а мы с Эви сможем доставать ее по ночам. В ванной я какое-то время стояла перед зеркалом.

— Думай, — сказала я своему отражению, наблюдая, как мои губы вытягиваются в трубочку, произнося это слово. Тогда я в первый раз представила себе, как собираю в рюкзак пожитки и покидаю Мур Вудс-роуд посреди ночи. Я могла бы поступать, как Итан — попрошайничать на улицах. Могла бы добраться до Манчестера или даже Лондона. Могла разыскать мисс Глэйд и упросить ее, чтобы она взяла меня к себе. Идея, конечно, курам на смех. Я распрямила плечи. Да и как можно бросить Эви? Пожалуй, я опережаю события. Я приподняла пальцами уголки губ и вернулась в кухню с улыбкой на лице.

Через два дома от «Лайфхауса» вскоре появился компьютерный магазин, незадолго до закрытия церкви. Он назывался «Бит по биту».

— Чертовы самозванцы, — сказал Отец, подгоняя нас, идущих позади него, когда впервые увидел вывеску. Всякий раз, когда бы мы ни проходили мимо — на воскресные службы или вечерние моления, — народу в магазине оказывалось полным-полно. За прилавком стояла молодая женщина с бритой головой и джунглями татуировок. В окошке висел рекламный плакат — «Бесплатные компьютерные курсы для взрослых». В школе мы изучали компьютерные технологии, и в основном все сводилось к тому, что мальчишки пытались посмотреть порнушку в обход установленных фильтров, однако создать документ или отправить письмо по электронной почте я все-таки научилась. Итана Отец обучил и кое-чему еще, но на других членов семьи эти знания не распространялись.

Как-то раз я мимоходом упомянула «Бит по биту» в беседе с доктором Кэй. Мы тогда разговаривали о Холлоуфилде и о том, как мало я его помню. Она подняла ладонь, нахмурила брови и сказала:

— Давай-ка поговорим об этом магазине и о том, что он значил для твоего Отца.

— Магазин ему не нравился, — сказала я. — Думаю, это более чем ясно.

— А почему, как ты считаешь?

— Потому что его собственное начинание провалилось. Он просто завидовал.

— А может быть, этот магазин стал последней каплей? Живым напоминанием обо всех его провалах? О которых он так пытался забыть, что даже место жительства сменил?

— По-моему, это был просто магазин, и ничего больше, — ответила я.

Доктор Кэй поднялась со стула — всегда так делала, когда оживлялась — и подошла к окну. Это было не то длинное окно, выходившее на Харли-стрит. В те времена мы еще встречались в больнице, расположенной в Южном Лондоне. Ее кабинет находился в цокольном этаже, и ей приходилось все время держать жалюзи закрытыми — другие врачи любили курить возле окна.

— Ну же, Лекс, — сказала она. — Попробуй влезть к нему в голову, хотя это очень неприятное место, я знаю, и проследить перечень его провалов. Занятия по программированию. Работа в отделе технического обслуживания. «Лайфхаус». Падение его идола. Провал за провалом. Мужчины вроде твоего Отца — чудны́е и очень ранимые. Они легко ломаются. Это как трещина с волосо́к в фарфоровом горшке. — Она повернулась ко мне и улыбнулась. — Ты и не узнаешь, что он разбился, пока дерьмо не начнет вытекать наружу.

— Провалы бывают у многих людей. Каждый день. Постоянно, — возразила я.

— И разум каждого из этих людей переваривает провал немного по-разному.

Она пожала плечами и вернулась к своему стулу.

— Я вовсе не собираюсь просить тебя пожалеть его. Только попробовать понять.

Мы, как это часто бывало, зашли в тупик — сидели и молчали, и каждая ожидала, что другая заговорит первой.

— Я прошу тебя об этом, поскольку это может тебе помочь.

Тот день стал первым после моего возвращения в школу. Уже наступил вечер, а мне еще предстояло посетить физиотерапевта и доделать уроки.

— Мы закончили на сегодня?

Она предприняла последнюю попытку:

— А ты не помнишь, когда открылся тот магазин? До Эпохи привязывания или после?

Я уже натягивала пальто.

— Мне пора. Правда. Папа ждет.

Он не ждал. Я сидела возле регистратуры и наблюдала, спрятавшись за фонтаном, как сквозь раздвижные двери проходит череда странных личностей, — на тот случай, если доктор Кэй выйдет из своего кабинета, чтобы уличить меня во лжи. Всякий раз, когда я думала об Отце, мне вспоминались фотографии, опубликованные в газетах после нашего спасения. Отец на церковной кафедре (Проповедник смерти); Отец на Центральном пирсе («Раньше они были нормальной семьей»). Его настоящее живое лицо — расплывающееся ли от удовольствия, подергивающееся ли от разочарования — ускользало от меня. Ему бы понравилось, что он так неуловим.

Разумеется, доктор Кэй была права. Эпоха привязывания началась через несколько месяцев после того, как открылся «Бит по биту». Когда я в последний раз проходила мимо магазина — это было еще в те дни, когда мы могли выходить, — витрина оказалась разбита. Дыру закрыли картоном и прикрепили на него листок с надписью: «По-прежнему открыты для бизнеса».

* * *

В последующие две недели мой мир сжался до офиса и гостиницы. Черные такси, сверкавшие фарами при моем приближении, возили меня туда и обратно. Я спала так мало, что не различала, когда заканчивался один день и начинался следующий. Только мигали, перескакивая с одной даты на другую, числа внизу экранчика моего телефона. Утвержденное судом завещание хранилось в моем номере в сейфе. Я почему-то боялась прийти однажды и не обнаружить документ там. Я попросила Билла перенести наш визит в Холлоуфилд. Он ответил не сразу, и я уже подумала было, что он сейчас откажется. В желтой прессе появилась статья под названием «Дом Кошмаров в Холлоуфилде: что с ними стало?» Я представила, как члены комитета стоят над этой статьей и гадают, кому из нас за это заплатили. Двухстраничный разворот, в центре — знаменитая фотография, та, на которой мы стоим в саду. Вместо наших фигур — семь черных силуэтов, подписанных буквами-псевдонимами. В качестве заметок на полях журналист давал нам характеристики. Итан — это «вдохновение». Кое-кто из окружения Гэбриела называл его проблемным. Девочка А — «неуловимая». Билл вздохнул. Он давал мне еще неделю.

Джейк, со стороны «ХромоКлика», подписал документы в двадцать три сорок семь — за тринадцать минут до того, как истекал установленный нашим клиентом срок. Не все присутствовали при этом событии. Девлин была в Нью-Йорке, юристы «ХромоКлика» куда-то испарились. Когда я попросила секретаршу, дежурившую ночью, принести нам шампанского и два бокала, она вздохнула и поплелась в кухню. Хмурясь, вручила мне бутылку и произнесла при этом:

— Мои поздравления.

Джейк стоял у окна в комнате для совещаний. Когда я вошла, он повернулся ко мне, ухмыляясь во весь рот.

— Согласитесь, нечасто в жизни выпадают такие моменты, — сказал он.

Он только что стал богаче, и я точно знала, на сколько именно.

— Думаю, если вам выпал хотя бы один, значит, ваша жизнь удалась, — ответила я. — Ваше здоровье!

— Ну а вы? Вернетесь теперь к нормальной жизни?

Я рассмеялась:

— Это и есть моя жизнь.

— И вы не устаете?

— Конечно, устаю. Но я не против. Зато всегда есть о чем подумать. Есть куда пойти. В прошлом мне приходилось скучать — реально скучать. А сейчас… все не так уж плохо.

— Ваш босс, кажется, умеет нарезать задачи.

— Она работает в этой компании тридцать пять лет, — сказала я. — Не думаю, чтобы у нее нашлась альтернатива.

Мы оба посмотрели в окно. В соседнем офисе еще оставалось несколько человек. Это немного успокаивало; в Сити всегда найдется кто-то, чья ночь еще тяжелее твоей.

— Я играла с сестрой в одну игру: что бы ты купила, если бы у тебя появился миллион фунтов. Могу ли я спросить, какие идеи есть у вас?

— И немного сверху? — рассмеялся он.

— Я не хотела показаться невежливой.

— Я буду строить дом, — сказал он. — И я давно решил, каким будет этот дом — еще в детстве. Он будет совсем не похож на тот, в котором я вырос. Ну как? Отличается мой ответ от остальных?

— Ну мы-то были маленькими. Я хотела библиотеку. Она — кабриолет.

— У нее останется сдача. Ну а вы, — он немного помолчал, — не сомневаюсь, что в конце концов у вас будет ваша библиотека.

Возле лифтов мы пожали друг другу руки. Возбуждение сошло на нет, и я почувствовала, что сдуваюсь, становлюсь маленькой и будто плоской.

— Скажите. А вы-то сами сделали? Тест от «ХромоКлика»?

Я рассмеялась:

— Нет.

— Позвольте, я раскрою вам один секрет, — начал он, но тут приехал его лифт. Он вошел и, когда двери уже закрывались, сказал: — Я тоже не делал.

Мимо пустующих офисов я пошла к рабочему месту. Там меня ждало сообщение от Девлин: «Позвони мне, когда сможешь». Кроме того, она прислала электронное письмо, в котором писала: «Я послала тебе голосовое сообщение. Прослушай».

— Поздравляю, — сказала она, едва подняв трубку.

— Спасибо. Это было неплохое дело.

— Ты отлично справилась. Все довольны. В Нью-Йорке по этому случаю устроим праздничный ужин.

— Именно это я и хотела услышать.

— Не раньше, чем через пару недель. Джейк улетает, и некоторых других партнеров сейчас тоже нет. Надеюсь, к этому времени ты успеешь вернуться.

— Я уже почти закончила. Осталось одно последнее дело. На выходных ко мне прилетает сестра. С ее помощью все пойдет быстрее.

— Хорошо. Отдохни несколько дней. Нас ждет еще много дел, но на этой неделе — больше ничего.

— Я с удовольствием обсудила бы эти дела сейчас.

— А мне бы это удовольствия не доставило. Иди домой, Лекс.

Я начала было набирать номер такси, но передумала. Двенадцать суток я торчала в офисе целыми днями и частично ночами. Решив, что лучше будет прогуляться, я переобула мокасины и вышла через темный вестибюль наружу — в Сити. Ночи стали холоднее. Вдоль пустынных мостовых, в проходах между темными величественными зданиями носился ветер. Я шагала вдоль стен Банка Англии, мимо его помпезных колонн и скульптур над входом. Веллингтон[40] на своем коне восседал над машинами, проезжающими мимо в этот поздний час. Затем прошла вдоль торговых рядов Чипсайда, мимо Собора Святого Павла, увенчанного мерцающим серым куполом. Я вспомнила все, что обещал мне Сити, когда я приехала сюда впервые, полная надежд, каких не имела прежде, — доктор Кэй выписала меня, и я была влюблена. Подавить воспоминания о чувстве, которое было так похоже на само чувство, оказалось нелегко. Все же некоторые надежды оправдались. Надежда довести до конца ту или иную сделку. Надежда радовать Девлин. Надежда заработать столько денег, чтобы у меня всегда было на что позавтракать и на что купить упаковку тампонов. Я прошла мимо Моста Тысячелетия, мимо окруженных аркадами двориков Темпла. Возможно, Джей Пи до сих пор на работе, сидит сгорбившись в темноте в бесконечном лабиринте комнат. В прошлом году в его офисе случилось нашествие моли, они проели дыры в его мантии и парике. Дойдя до Олдвич-стрит, я повернула на север, назад к обитаемым землям. Швейцар «Ромилли» поприветствовал меня, как делал каждый вечер, и пожелал спокойной ночи.

Я выехала из Лондона во вторник — рано утром. Солнце еще не встало, и лисы в Сохо вовсю обшаривали мусорки. Я проехала до самого Лестера и остановилась на заправке, на набережной, чтобы позавтракать, — жевала, сидя за столиком, и наблюдала, как собираются утренние пробки. Пришло сообщение от Билла, он хотел подтвердить нашу встречу на завтра. Водитель грузовика уселся рядом со мной допить свой кофе. Спросил, куда я направляюсь.

— На вашем месте я бы поторопился, — услышав ответ, сказал он.

До времени, как надо будет забирать Эви из аэропорта и ехать потом в Холлоуфилд, оставалось еще семь часов, но я намеревалась побывать еще кое-где.

— Спасибо, — сказала я водителю, и он махнул мне рукой.

Я вернулась к своей овсянке.

Подождав, пока пробки немного рассосутся, я поехала дальше до Шеффилда и затем в национальный парк Пик-Дистрикт. Жизнь раскидала нас в разные стороны, и, если подумать, места жительства каждого из нас определялось только тем, где находились люди, пожелавшие нас усыновить. И по этой, в частности, причине наши родственные встречи случались так редко. Ной не мог посещать их в принципе — по условиям усыновления. Эви не решалась — она предпочитала подолгу болтать по телефону или приезжать только ко мне одной. Итан поступил в университет и потерял к нам интерес — для него мы были кучкой каких-то детей, собирающихся вместе в комнате, выделенной им одним из опекунов. Гэбриела Коулсон-Брауны всегда привозили — подозреваю, они просто надеялись отыскать новые драгоценные кошмарные детали, которые можно было бы скормить прессе. Что касается Далилы — она всегда приходила неохотно, жевала жвачку и занималась каким-нибудь очередным гаджетом. В конце концов мы с ней разругались. После этого, насколько я помню, встреч больше не было. Доктор Кэй решила, это и к лучшему. Я тоже не сказать чтобы очень по ним скучала.

Подъехав к «Крикетному клубу Крэгфорта», я остановилась на газоне и нацепила на нос темные очки. Выбравшись из машины, увидела, как по направлению ко мне идет пожилой мужчина, одетый в белое. Он держал палку в одной руке, корзину — в другой, и на какое-то мгновенье мне вдруг показалось, что я попалась. Вдруг все население городка только и ждало моего появления и теперь готовилось защищать от меня Ноя всеми возможными средствами?

— Мы собираем по пятьдесят пенсов на автомобильную парковку, если вы можете, — сказал он.

— Да-да, конечно, — ответила я.

Наконечник его палки был выполнен в форме крокетного мяча, на котором даже имелись швы, вытравленные в дереве.

— Классная штука, — воскликнула я.

Он усмехнулся. Я вытащила десятифунтовую банкноту — неловкий момент: сумма оказалась гораздо больше, чем он просил, но купюр мельче у меня не нашлось. Я опустила ее в корзинку.

— Сдачи не нужно.

— Вам нужно и для себя что-то оставить. В клубном баре напитки — два по цене одного, если покупать до шести часов.

— Спасибо. Мне как раз подходит.

Он уже высматривал следующую машину, но все-таки, обернувшись, махнул мне на прощанье, а я махнула ему в ответ.

Обогнув павильон, я вышла к находившемуся за ним крикетному полю. Городок был окружен покатыми зелеными холмами, на одном из ближайших ко мне прогуливались люди — крошечные на фоне неба. Возле зданий, в тени, стояли скамейки, но все болельщики собрались на солнышке, на краю поля. Я встала в нескольких метрах от них и посмотрела на табло. Джей Пи любил крикет, и я довольно неплохо в нем разбиралась. Летом, когда ему приходилось работать по выходным, в нашей квартире звучало радио Test Match Special, специализирующееся на крикете. Его журчание убаюкивало. А вот Отец считал, что крикет — игра для извращенцев.

Команда Крэгфорта отбивала. Пятьдесят два к трем. Очередной отбивающий только что вышел на поле. Он играл неуверенно, пропуская большинство мячей. Я оглянулась на мальчиков, стоявших на трибунах, высматривая сама не знаю кого. Один мужчина отделился от толпы и по краю поля пошел ко мне. На голове у него красовалась кепка с надписью «Крикетная команда Крэгфорта».

— Приветствую, — сказал он. — Неплохое начало, не правда ли?

— Неплохое.

— Вы чья-то мама?

— Да нет. Просто заглянула ненадолго.

— Довольно приятный способ провести время.

— Да.

Я уже вспотела. Поправила очки, отбросила волосы с лица.

— Пойду, пожалуй, чего-нибудь выпью.

— Конечно-конечно. Думаю, у них там сейчас есть разные предложения типа «Последний день лета».

— Ох, как жаль, что я за рулем.

В здании клуба было темно и прохладно. Ковер цвета мокрой травы и фотографии — целая стена фотографий команды. Мужчина с автопарковки сидел за барной стойкой, держа в руках пинту пива, еще не отпитую.

— Вас не пришлось лишний раз уговаривать.

Я рассмеялась.

— Просто диетическую колу, пожалуйста.

Девушка за прилавком кивнула, а мужчина сказал:

— За счет клуба! — И, обращаясь уже к бариста, добавил: — Все свои сбережения она профукала на парковке.

— Спасибо, — откликнулась я.

— Вы едете издалека? — спросила девушка, ожидая, пока наполнится бокал.

— Из Лондона.

— Неудивительно, что у вас такой несчастный вид, — заметил мужчина.

Я ухмыльнулась и, взяв бокал, вышла обратно на солнце.

Мой новый друг в кепке по-прежнему стоял один, и мне показалось странным не подойти к нему. Неуверенного отбивающего уже вывели из игры, и его отец сейчас серьезно с ним разговаривал.

— Вы почти ничего не пропустили, — произнес мужчина в кепке.

— А вы приезжаете каждую неделю?

— Стараюсь. Мой сын раньше играл за эту команду. Хорошие были времена.

— Ясно.

— Это славное сообщество. Все друг друга выручают. Такое редко где встретишь.

— Ваша правда.

На поле вышел следующий отбивающий. Он без видимых усилий совершил пробежку к краю. Я допила колу и всосала лед. Наблюдать за новой парой игроков было интереснее. Они казались дерзкими, агрессивными и через центральную полосу давали друг другу инструкции, которые до меня не долетали. Мне стало тепло и лень что-либо делать. Я подумала, что могла бы пробыть здесь до вечера и заказывать джин с тоником через каждые несколько «оверов», включавших шесть подач.

— Вы разбираетесь в игре? — спросил меня мой новый знакомый.

— Я одно время встречалась с парнем, которому нравился крикет. Впрочем, все это уже в прошлом.

— Ну, хоть что-то из тех отношений вы почерпнули, — заметил он.

— И то правда, — ответила я.

Через несколько подач действующий отбивающий смазал удар, и мяч, описав дугу, попал в руки принимающего игрока. Мой знакомый моргнул и первый разразился аплодисментами. Отбивающий пожал плечами. В одиночестве начал он неблизкий путь к павильону. Выглаженная форма кремового цвета на фоне травы оттенка зеленый электрик. По пути он снял с себя шлем.

Я сдвинула очки на лоб.

Ной Грейси.

Он оказался на голову выше меня. Такие же, как и у всех нас, белые волосы, выгоревшие на солнце. На питче[41] Ной казался младше, но, когда приблизился к зданию клуба, я поняла, что он выглядит не младше остальных мальчишек, ждущих своей очереди отбивать. В детстве — и это факт — мы все выглядели старше своих лет. У ограды, в тени здания, его поджидали две женщины, сидевшие на складных стульчиках около сумки-холодильника. Они были далеко от меня, и я не слышала, о чем они говорили. Одна из них дала ему банан, и он побежал к своей команде.

Ной Кёрби.

Мальчишки расступились, и он влился в гущу. Кто-то протянул ему бутылку воды. Кто-то взъерошил волосы. Мужчина рядом со мной все еще аплодировал.

— У него был хороший сезон, — сказал он.

Будучи не в состоянии говорить, я просто кивнула и тоже захлопала. Одна из тех женщин, что ждали у ограды, открыла банку пива и достала газету, а другая сложила свой стул и жестом показала в сторону деревни. К тому моменту, как она дошла до парковки, я уже следовала за ней.

* * *

Существование «Лайфхауса» стало коротким и бесславным. Он навсегда закрыл свои двери приблизительно в то же время, когда родился следующий ребенок, и в доме на Мур Вудс-роуд стало неожиданно людно. Малыш спал в колыбельке в углу родительской спальни, плакал, и плач его разносился по этажам. Отцу теперь некому было читать свои проповеди, и потому он читал их нам. Мать успокаивала то одного, то второго; порой мы не понимали вовсе, кому на этот раз адресовано ее «ну, ш-ш-ш… тише-тише».

В «Лайфхаусе» по большей части бывали только мы. Глядя на тщетные попытки Отца обратить жителей Холлоуфилда в истинную веру, я осознала: его обаяние куда-то подевалось. Его прежние верные сторонницы — беспокойные мамаши и скучающие девицы, надеющиеся, что спасение души обернется интересным приключением, — больше не смотрели на него, когда он проходил мимо. Он стал напряженным и беспокойным, на коже отчетливо проступили вены. Угрюмость, которую раньше удавалось прятать, теперь стала пугающей, и мамаши, вежливо улыбаясь, старались убирать своих детей с его дороги. Брюхо, дырявая одежда — он не выглядел как человек, который может кого-то спасти.

Я надеялась, что появление на свет малыша подействует на него умиротворяюще. Как маленькое напоминание о его жизненной силе. Но наш новорожденный братик оказался хилым и проблемным. Он родился на месяц раньше срока, с желтушкой, поэтому его оставили в больнице, под искусственным освещением. Те две недели, что Матери не было дома, Отец пребывал в дурном настроении: ему не нравились то наш почерк, то наше поведение, то наша осанка. Ели мы очень мало, поэтому, когда ребенок наконец оказался дома, я вздохнула с облегчением. Эви подарила Матери открытку, на которой нарисовала Иисуса, безмятежно спящего в своих яслях, и Мать отвернула уголок пеленки, чтобы показать нам личико малыша. Он был красный, тощий и старался вывернуться из ее рук. Эви забрала свою открытку.

— Может, он станет таким, когда подрастет, — сказала она.

Я стала замечать, что Мать старается спрятать ребенка от Отца. Она застегивала на нем комбинезончик и подолгу гуляла с коляской по верещатникам, хотя сама еще не оправилась после родов. Во время наших уроков они сидели в саду, закутанные в покрывала, под бледным зимним солнцем. Дверь в сад была закрыта, и из-за нее доносился приглушенный младенческий плач. Как-то, спустившись посреди ночи на кухню за стаканом воды, я увидела их на улице: сгорбленное существо, выдыхающее пар из двух ртов. Это было в марте, на земле еще лежал снег.

Отец считал, будто с ребенком что-то не так.

— Этот крик, — говорил он, — разве дети так плачут?

Он строил разные странные теории о том, что могло произойти в больнице за те две недели.

— Ты хорошо за ним смотрела? — спрашивал он у Матери. — Точно не спускала с него глаз? Ни на минуту?

И когда плач становился громче:

— Ты уверена, что он — наш?

Первыми исчезли книги, затем предметы «роскоши» — разноцветная одежда, шампунь, все наши подарки на дни рождения. Окна Отец заклеил картоном, желая скрыть от представителей власти происходившее у нас в доме. Не то чтобы нам запрещали выходить на улицу, мы — по крайней мере, сначала — сами не хотели никуда ходить. У меня осталось три футболки, которые я чередовала, они пахли душной гнилью, и спортивные брюки с дырами в промежности. Я представляла себе, как встречаю Кару или Энни на центральной улице. Я рисовала самые разные сцены моего унижения: в этот раз они убегают от меня, отчаянно крича; в следующий — изображают вежливость, и не успеваю я отвернуться, как они уже обмениваются долгим изумленным взглядом. В супермаркет за покупками с Отцом ходил только Гэбриел, и каждый раз он возвращался с мокрым носом или синяками. Он видел вещи, которые ему очень хотелось иметь, но забывал, что не должен их просить.

Всё за пределами нашего дома казалось мне сначала размытым, затем и вовсе подернулось дымкой. Я помнила Мур Вудс-роуд — она шла под уклон, вначале мягко, а к перекрестку все круче, — но совершенно не помнила, как выглядели дома; другие детали Холлоуфилда тоже забылись.

Я мечтала, как выйду на центральную улицу и пойду по магазинам. Магазины шли по порядку: книжный, «Бит по биту», благотворительные магазины секонд-хенд, кооператив, клиника. Дальше — «Лайфхаус», окна которого закрыты ставнями. У меня в руках — полные пакеты еды, я останавливаюсь и болтаю с продавцами. Мечты достаточно обычные для того, чтобы сбыться.

Мы должны были обучать друг друга. Отец не давал нам практически ничего, чего бы я не знала раньше, поэтому на его уроках я наблюдала за остальными. Далила все время трагически вздыхала, а иногда падала без сил лицом вниз, утыкаясь в свой дневник. Гэбриел подносил книги очень близко к глазам и безнадежно вглядывался в слова, умоляя их открыть свои секреты. Эви, серьезная и сосредоточенная, записывала каждое сказанное Отцом слово.

Раз или два в неделю Итан предлагал вытащить меня на несколько часов из отцовских лап. Делал он это неохотно, с наигранным раздражением и только тогда, когда ему нужно было о чем-то со мной поговорить. Итан умудрился сохранить гораздо больше своих вещей, чем мы. Он усаживался на кровать в своей комнате спиной к стене и открывал «Математику для экономистов» или «Кентерберийские рассказы».

— Иди сюда, — обращался он ко мне, не поднимая глаз.

И когда я подходила и садилась рядом с ним, говорил быстрыми, сжатыми предложениями, дожидаясь, пока я не скажу «точка», прежде чем начать следующую фразу. Я ждала вечеров, когда кончались все эти скучные уроки, физические упражнения, отцовские вечерние игры. У нас с Эви осталось всего три книги: атлас, иллюстрированный словарь и «Мифы», спрятанные под матрасом. Когда в доме становилось тихо, Эви шла на цыпочках по полу, усеянному мусором, и поднимала мое одеяло. Я ощущала сначала холод комнаты, затем тепло ее тела рядом с моим.

— Ну, какую сегодня? — спрашивала я. Нам казалось важным чередовать книги, чтобы они нам не наскучили.

— Мне все равно.

— Нет, давай выбирай!

— Мне правда все равно. Мне все нравятся.

Я чувствовала, как она улыбается в темноте, иногда мне даже казалось, будто я слышу ее улыбку. Эви включала светильник. Ее любимым словом в словаре было «Машина», сопровождавшееся фотографией «мустанга» на дороге, идущей вдоль океана. Моим — «Дефенестрация». Нашей любимой страной стала, разумеется, Греция. Водя пальцами по страницам атласа, мы прокладывали маршруты путешествий героев и планировали наше собственное.

В первый теплый день весны мы в саду сидели перед Отцом полукругом. Он казался обаятельным и мягким. Мать с малышом остались в доме, поэтому было тихо. Отец изменил программу, и теперь мы говорили об ученичестве.

— Слушайтесь ваших наставников и подчиняйтесь им, — сказал Отец. — Ибо они неусыпно пекутся о душах ваших. — Он закрыл глаза и подставил лицо солнечным лучам. — Не сидит Иуда за моим столом, — добавил он.

Мне казалось очевидным, что Иуда — самый интересный библейский персонаж. Мне нравилось, как он попытался вернуть сребреники, полученные за предательство, будто этим можно было что-то исправить. Мы с Итаном обсуждали, почему существуют разные версии его смерти, и сошлись на одном: Библию нельзя считать исторически достоверным источником. Реально живший человек мог умереть только один раз.

После уроков у нас осталось свободное время, и мы носились по саду, играя в салки. Отец стоял у двери в кухню и наблюдал за нами. Я была водящей; налетев на Далилу, я схватила ее за голень, и мы повалились прямо на грядку, где силились взойти овощи Матери. Валяясь на земле, я смотрела на сестер и брата, которые, согнувшись пополам, вовсю улепетывали от меня, задыхаясь от бега и смеха, и понимала: кто бы ни вошел сейчас в нашу калитку, он увидит прекрасную семью — детишек с одинаковыми волосами в странноватой старомодной одежде. Ничего такого, что могло бы насторожить.

Но бывали и другие дни.

Однажды Гэбриел разбил бутылку с отцовским ликером. Необходимости приносить Отцу ликер больше не было — теперь бутылка, как соль или перец, всегда стояла в центре стола. В тот день Отец пил за обедом, и она оказалась с краю. Не то чтобы Гэбриел смахнул ее или случайно задел, проходя мимо, — он просто хотел опереться ладонями о стол, чтобы подняться с места, и поставил руку прямо на бутылку.

Время странно замерло на секунду перед тем, как мы увидели то ли ликер, то ли кровь — нам еще тогда показалось, будто бутылка уцелела, — но в следующее мгновение она грохнулась и разбилась вдребезги. Отец находился где-то в доме. Сверху раздался плач ребенка, приглушенный тряпьем, в которое он был закутан. Мы ждали. На Гэбриела никто не смотрел. По его запястью струилась кровь. Он стоял один, мы — вокруг него. Он заревел.

— Ради Бога, Гэйб, прекрати! — сказал Итан.

Медленно, не торопясь, Отец шел в кухню. Гадать о том, что случилось, ему не пришлось — все было ясно и так. Он провел рукой по залитой поверхности стола и облизнул палец.

— Ох, Гэйб, какой ты все-таки неуклюжий! — произнес Отец, а потом коснулся ладонью щеки Гэбриела, как бы поглаживая его.

— Ну и что же нам теперь с тобой делать? — Его рука уже не поглаживала, а похлопывала, сначала легко — так похлопывают, когда хотят кого-то разбудить, — затем сильнее.

Пощечина.

— Ты знаешь хоть, сколько он стоит? — Рука Отца снова трансформировалась — на этот раз в кулак.

Я встала между Эви и столом, чтобы она не смотрела.

— Нет же. О ценах ты ничего не знаешь!

— Перестань! — произнесла Далила.

Отец засмеялся и передразнил ее:

— Перестань! Перестань! Перестань! — И каждый раз, произнося это слово, он наносил очередной удар.

Далила выступила из нашего круга. Я не смотрела на нее внимательно давным-давно. Она стала такой худой, гораздо худее, чем я помнила. Ввалившиеся глаза, впалые щеки.

Она вцепилась в отцовскую руку мертвой хваткой и закричала:

— Ты что, не понимаешь?! Он же почти ничего не видит!

Она сжала отцовский кулак, как будто это был какой-то дикий зверь, которого нужно усмирить. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Расстояние вытянутых губ.

— Он же почти ничего не видит, — повторила она.

Гэбриел сел обратно на свой стул. Кровь собралась у него в ямке над верхней губой. Плакать он уже перестал.

— Мы все приберем, — сказала Далила.

— Все мои дети видят нормально, — отрезал Отец и вышел из кухни.

Был еще день, когда к нам приезжала Пэгги. В ее книге тот случай не упоминался, и это удивило меня, хотя чему тут было удивляться — такое вряд ли осталось бы для нее безнаказанным. Закончив свою книгу — «Сестра. Взгляд на трагедию», которую я писала под руководством доктора Кэй, я, желая убедиться, что ничего не упустила, вновь перелистала ее с каким-то тошнотворным удовольствием. Содеянное в тот день тоже не сошло бы мне с рук.

День выдался трудным. Малыш начал плакать еще до рассвета. Его жалкий монотонный крик пронизывал все комнаты дома. Я услышала, как Итан застонал и швырнул что-то в стену, разделявшую наши комнаты. Я, как могла, цеплялась за сон, прячась под покрывалом от первого утреннего света. Эви лежала на спине, губы ее двигались — она что-то рассказывала сама себе. Даже когда ребенок замолчал, я все равно продолжала слышать его крик, поселившийся в стенах.

Опять наступила осень — то самое время, когда дневного света почти не бывает. Отец давал нам указания, что мы должны писать в своих дневниках. Я сидела за кухонным столом и смотрела на чистую страницу. Думала, о чем бы я написала, если бы он ничего не проверял. Мои записи казались до смешного тупыми. «Сегодня мы долго обсуждали, отчего Иисус никогда не поднимал тему гомосексуализма. Я согласна с Отцом в том, что это его упущение нельзя рассматривать как одобрение гомосексуальных отношений». Я глянула на страничку Эви. Она рисовала сад — тщательно выводила каждую прожилку на листьях, растушевывала тени.

— Эдем? — спросила я.

— Не знаю. Просто место, которое мне видится.

Я не умела рисовать — слишком крепко приклеилась к реальному миру. «Ночь была трудной, — написала я, — вся семья проснулась очень рано. Мне нравится мой новый братик, но хорошо бы он спал побольше».

В такие дни я задумывалась, а не зашифровать ли мне какое-нибудь послание? Как бы незаметно отразить, насколько тосклива наша жизнь. Как бы зафиксировать каждую отдельную жестокость. Гэбриел сгорбился так, что страница оказалась в нескольких сантиметрах от его глаз. И непрекращающуюся жестокость — тоже. Как передать пустоту голода? Когда кажется, будто стенки твоего желудка кто-то прогрызает?

«Мать с каждым днем становится все крепче», — сделала еще одну жалкую попытку я.

В саду, который нарисовала Эви, виднелись силуэты двух человек; они прогуливались, взявшись за руки и склонив друг к другу головы, как будто увлеченные беседой.

— Это точно не Эдем?

— Точно.

Она прижалась к моему уху губами:

— Это мы с тобой.

Улыбнулась и приложила палец к губам. Я закатила глаза и тоже улыбнулась. И вдруг раздался стук в дверь. От неожиданности я чиркнула ручкой по листу. Далила вскочила.

— Кто это? — спросила Эви.

Я взяла ее за руку под столом.

В дверь снова постучали.

В кухню тихо вошел Отец.

— К нам пришли, — сказал он и сложил руки так, как будто собирался начать службу. — Сейчас давайте все будем сидеть тихо-тихо. И очень спокойно.

Он опустил ладони мне на плечи и сказал:

— Лекс, идем со мной.

В прихожей он опустился передо мной на колени. Я уже давно избегала его взгляда, и сейчас, когда посмотрела наконец в его глаза, то увидела, какие они воспаленные и дикие. Ко лбу прилипли клочки седых волос, углы рта опустились к подбородку. От него исходил запах — не только изо рта, из-под кожи, как будто под ней пряталось что-то умирающее.

— Мне нужно, чтобы ты открыла дверь, Лекс. И не только. Это твой шанс, Лекс, доказать свою преданность нашей семье.

Он взял меня за волосы — уже такие же длинные, как у Матери, — и повернул мою голову так, что мы оказались лицом к лицу.

— Это тетя Пэгги. Ты знаешь, как она любит лезть не в свое дело. Ты знаешь, ей нравится, когда мы страдаем. Все, что ты должна сказать, — все, что ты должна сделать, — это убедить ее, что папы и мамы нет дома. Ты скажешь: все здоровы, и у нас все прекрасно. Внутрь ее не впускай. Справишься, Лекс?

Я беспомощно оглянулась в сторону кухни.

— Ну же, Лекс! Это важно для меня, это очень важно для нас всех!

Всякий раз, когда я вспоминаю тот день, я думаю именно об этом: о безграничной уверенности Отца в моей преданности. В моем повиновении. И всякий раз у меня скручивает внутренности — от стыда.

Отец поднялся, поцеловал меня в лоб. Он смотрел, как я иду к дверям, мимо гостиной, мимо лестницы. Исходившее из его глаз тепло подталкивало меня. На моих губах заиграла улыбка. Я открыла дверь.

Пэгги Грейнджер вздрогнула. Она уже успела отойти от порога на несколько шагов, чтобы взглянуть на окна спальни. Она постарела, стала круглее и еще более белокурой. Позади нее я увидела Тони, он припарковался на Мур Вудс-роуд и смотрел на нас из машины.

— Здравствуйте, — сказала я.

Пэгги внимательно посмотрела на мои лицо и шею, мое платье, лодыжки и ступни. При дневном свете я оказалась грязнее, чем думала. Я скрестила ноги, чтобы хоть немного спрятать грязь.

— Александра? Это ты?

Я засмеялась и ответила:

— Да. Да, тетя Пэгги, конечно, я, кто же еще.

— Как у тебя дела?

— Нормально. Все хорошо. — И, подумав, прибавила: — А у вас как?

— Очень хорошо, спасибо. Скажи, а мама с папой дома? Мы просто были тут поблизости.

— Их сейчас нет.

— А когда они вернутся?

— Я не знаю.

— Ай-ай-ай. Я тут узнала, что у меня появился еще один племянник. Очень хочу с ним познакомиться. Как он?

— Много плачет, — ответила я, и Пэгги удовлетворенно кивнула. Она по-прежнему легко поддавалась злорадству. — А так все хорошо, — поспешила добавить я.

— Ну что ж, ладно, мы тогда поедем. — Она уже подняла руку, чтобы махнуть, но не двинулась с места. Посмотрела на свои туфли, словно они, в отличие от нее, не желали уходить. — Послушай, Александра. Твой вид меня немного встревожил. Ты выглядишь не очень хорошо, если честно. Даже совсем не хорошо.

Я открыла рот и снова его закрыла. Шифры, послания. Смутные идеи, на которые у меня не хватало сил.

— Александра. — Пэгги шагнула обратно к двери. Умоляющий взгляд, как будто она хотела сказать это за меня. — С тобой все нормально, Лекс?

Рядом со мной, закрывая собой промежуток между моим плечом и косяком, возникла маленькая подвижная фигурка.

— Здравствуйте, тетя Пэгги! — воскликнула Далила.

— А это, должно быть, Далила? Вы только посмотрите — прямо модель!

Далила присела в реверансе и сделала лицо, за которое Отец прощал ей любые выходки.

— Девочки! Вы себя в зеркале видели?!

— Извините, тетя Пэгги, — сказала Далила. — Мы просто играли. И из-за Лекс все остановилось.

— Это не считается. — Пэгги засмеялась.

Далила засмеялась вслед за ней. Через несколько секунд засмеялась и я. Далила взяла меня под руку.

— Скажите своим родителям, что я просила их позвонить нам.

— Хорошо, мы скажем.

— Ну тогда до свиданья, девочки, — попрощалась тетя.

— До свидания.

Я закрыла дверь и развернулась, оказавшись в полумраке прихожей. Там нас ждал Отец. Спокойный и улыбающийся, он пошел по направлению к нам, подняв руку, — с явным намерением что-то сделать. Я закрыла глаза. Когда же я их открыла, он гладил Далилу по голове, при этом не отрывая взгляда от меня.

— Молодец, Далила! — Он выглядел довольным, как после долгого сытного обеда. — Молодец!

За его столом Иуды не было.

С того дня началась Эпоха привязывания.

* * *

Я следовала за мамой Ноя через всю деревню и по дороге разглядывала длинные каменные домики. В церкви звонили колокола, но вокруг было пустынно. Я набрела на кафе — внутри стояла очередь, а снаружи вокруг мисок с водой крутились собаки. На доске объявлений висели реклама хора и объявление: «Продаются котята». Подростки сосали леденцы, рассевшись у кенотафа и сложив друг на друга ноги и руки. На холмах виднелись черные точки — то оказались овцы и велосипедисты.

Мать Ноя шла быстрым шагом, держа складной стул в одной руке и размахивая другой. Со спины ее можно было бы принять за ребенка, если бы не ноги, исчерченные венами, — она страдала от варикоза. Мы перешли ручей, пересыхающий от летней жары и полный уток, и свернули на другую дорогу. Здесь дома, более солидные, стояли дальше друг от друга. Она остановилась возле третьего от начала улицы здания и прислонила к стене складной стульчик.

— Миссис Кёрби? — обратилась я к ней.

Она повернулась и открыто посмотрела на меня. На ее футболке я прочла надпись: «Спасатели Бонди».

— Одна из. Моей жены нет дома.

— У вас ведь есть сын по имени Ной? — продолжила я.

— Да. Я только что виделась с ним, — ответила она. — С ним же ничего не…

Она вгляделась в мое лицо внимательнее. Отперев дверь, мать Ноя не спешила открывать ее.

— Нет, — сказала она.

— Но я не…

— Пожалуйста! — Ее губы сжались в тонкую прямую полоску. Она затрясла головой, и ее сожженная солнцем, натянутая кожа на шее обвисла. — Пожалуйста, — повторила она.

— Мне нужно всего несколько минут.

— Скажите мне, кто вы и чего хотите.

— Меня зовут Лекс. Я его сестра. — Я пожала плечами и добавила: — Девочка А.

Она обмякла и прислонилась к стене.

«Наверное, думает, как со мной поступить — умолять меня уйти или же прибить». Я отступила назад, на газон, подняла руки, но, осознав внезапно, насколько глупо, должно быть, выгляжу, уронила их.

— Раньше я ждала этого каждый день, — призналась миссис Кёрби. — Каждый раз, когда открывалась дверь, раздавался телефонный звонок, я думала: «Ну, вот и все!» Прошло время, и мне начало казаться, что, может быть, нас и пронесет, пресса и родственники не станут нас искать. Что с этим покончено. — Она прикрыла глаза. — Сара всегда говорила мне: однажды кто-нибудь придет. Но последние несколько лет я совсем перестала об этом думать.

— Я вовсе не разыскиваю его. И не хочу с ним встречаться. У меня есть к нему вопрос юридического характера.

— Юридического характера, — повторила она и засмеялась.

— Мне нужна только подпись. Речь о недвижимом имуществе нашей Матери.

— Вашей матери, — снова повторила она, открыла наконец дверь и вошла в дом.

— Когда они вернутся, вас здесь быть не должно.

Я увидела наши отражения в зеркале прихожей. Мое лицо — осунувшееся и ошеломленное. Мы с ней как будто относились к абсолютно разным видам людей. Она наступила одной кроссовкой на другой, чтобы разуться. Я потянулась к своим туфлям, но она остановила меня:

— Не разувайтесь. — И пошла босиком, ведя меня по своему дому. Мы пришли в огромную белую комнату, за которой располагался сад. Возле окон стояли деревянный стол, две скамьи и валялись какие-то вещи: ключи, конверты, недовязанная одежда. Она открыла двери, ведущие во внутренний дворик, и в комнату сразу хлынула жара. Мягко переступая лапами, вошла кошка. Я нерешительно присела, готовая к тому, что хозяйка вот-вот прикажет мне встать. Однако она протянула мне стакан воды и устроилась напротив. Окинула цепким взглядом. «Ищет во мне своего сына», — подумала я. Как будто во мне имелись какие-то черты, частички его, которые я похитила.

— Вы, возможно, знаете, что наша мать умерла.

Я выложила документы перед ней на стол и принялась объяснять суть дела, как объясняла бы клиенту. Я говорила профессионально, а голос звучал чуточку громче, чем обычно. Я редко слышала свой голос, как сейчас, — всего несколько раз. Вот — фотокопия завещания. Вот — согласия родственников. Вот здесь нужно подписать.

— Одну минуту, — прервала она, выуживая очки для чтения из-под диванных подушек.

Над камином висели ловец снов и фотография семьи моего брата. Я старалась на нее не смотреть. Пока миссис Кёрби читала, я проверила, где именно сейчас в небе находится Эви; каждый раз, когда я обновляла карту, ее самолет становился все ближе. Кошка вспрыгнула на стол и глянула меня с крайним неодобрением.

— Не обращайте внимания, она на всех так смотрит, — сказала мама Ноя, перетянула потуже хвостик на голове и спросила: — Что стало с остальными детьми?

«Как много у вас времени?» — подумала я, а вслух сказала:

— У всех все хорошо, учитывая наши обстоятельства.

— А они знают, что мы живем здесь?

На дне вазы с фруктами она откопала ручку и щелкнула ею.

— Нет, — ответила я. — Они ничего не знают.

— Поначалу, сразу после того, как мы принесли его домой, Саре все время снились сны. Точнее, кошмары. Или видеокамеры в колыбельке. Или что ваша мать приезжает из Нордвуда посреди ночи. Сара заказала охранную сигнализацию — такую, знаете, с лазерами, как в кино. Стоило барсуку подойти к дому, как она уже выскакивала наружу со строительным ножом. Прошло несколько лет, прежде чем она снова смогла засыпать спокойно. — Она вздохнула, склонившись над документом. — Я говорила ей — не сходи с ума. Мы с ней даже смеялись над этим — днем. — Она пододвинула мне документы, выглядывая поверх моего плеча в окно, на жаркую улицу, освещенную ярким солнцем.

— Ну, вам уже пора.

Я кивнула. Мы одновременно встали встали, и я протянула ей руку. Она пожала ее. Старая привычка — скреплять рукопожатием каждую завершенную сделку.

— Общественный центр, — произнесла миссис Кёрби. — Прекрасная идея. Мне нравится.

— Спасибо. Это все моя сестра. Идея в основном ее. Эви не похожа на нас всех. Она гораздо лучше.

Я пошла обратно к дверям, а мама Ноя следовала за мной. На этот раз я шла медленнее. Поднос с пчелками и засушенная орхидея на книжной полке. Свадебные фотографии вдоль лестницы. Свет из окон спальни падает на пол коридора. Фигурки героев Marvel охраняют камин. Возле входной двери — корзинка со шляпами, перчатками и солнцезащитными очками.

— Там такая жара. Я могу дать вам солнцезащитный крем, если хотите.

— Спасибо, не беспокойтесь, пожалуйста. Я припарковалась совсем недалеко.

— Вы уж меня простите.

«Легко просить прощения теперь, когда документы подписаны и нежеланная гостья уже стоит на крыльце».

— Все нормально, — сказала я вслух. — Больше я здесь не появлюсь.

— Может, я могу что-то сделать для вас? Я имею в виду, может, вы хотели бы узнать что-нибудь?

«Можете не рассказывать, я уже и так все знаю, — подумала я. — Когда я была в университете, он учился кататься на велосипеде. Зимой он играет в видеоигры или гоняет на горном велосипеде. Он не думает о деньгах или о боге. Он свободно ходит по школьным коридорам и, входя в класс, точно знает, с кем будет сидеть; и в его комнате пятиярусный книжный шкаф. Я представляю, как воскресными вечерами вы ужинаете все вместе, и иногда — я вижу это — вы не расходитесь и продолжаете сидеть за столом, хотя все уже съедено, разговариваете о крикет-клубе или предстоящей неделе. Я больше не буду ничего о нем спрашивать. Теперь я знаю все».

— Нет, — сказала я. — Все нормально.

Она уже начала закрывать дверь и одновременно следила за мной — я видела ее голову сначала в широком промежутке между дверью и косяком, а затем уже в узенькой щели между ними же. Я знала такую любовь. Свирепую до мелочей. Миссис Кёрби нужно было убедиться, что я ушла.

— Но все равно спасибо.

* * *

Ночь казалась бесконечной, крик ребенка, разносившийся по коридору, становился все громче и громче. Вдруг дверь открылась, и в нашу комнату нырнула Мать.

— Девочки, — сказала она. — Девочки, мне нужна ваша помощь.

В ее руках — ворох тряпья, а в него завернут ребенок — извивающийся, дрожащий комочек. Она опустилась на колени посреди Территории и выпутала его из тряпок, затем заметалась между нашими кроватями, ослабляя веревки, которыми нас привязали.

— Девочки, — повторила она. — Вы должны заставить его перестать плакать.

Она смотрела то на меня, то на Эви.

— Пожалуйста!

«Младенцы — это здорово», — подумала я.

У нас всегда был какой-нибудь младенец. Мне нравилась их мягкость, нравилось, как чудно они дергались. Они всегда смеялись, во что бы я с ними ни играла. Я подняла ребенка и положила его себе на колени.

— Эй! — позвала я его. — Эй!

Он таращил глазенки, смотрел куда-то мимо меня, через потолок и через крышу. Я подумала: как-то странно видеть его вот так — здесь. Что-то было не так. И я поняла: я не видела его очень давно. Какое-то время назад я перестала осознавать мир за пределами нашей комнаты. Наклонившись, пощекотала носом его нос. От него пахло этим домом: старой, грязной одеждой, немытыми тарелками, дерьмом.

— Почему же он не прекращает?! — воскликнула Мать.

— Ку-ку, — сказала Эви, выглядывая из-за моего плеча.

— Уже несколько дней… — сказала Мать. — Ваш отец…

И она оглянулась на дверь.

— Ты же у нас умная, — обратилась Мать ко мне. — Придумай что-нибудь!

Я прижала ребенка к себе. Его головка лежала у меня на плече. Он все равно плакал.

— Видать, не такая уж и умная, — бросила Мать.

— Я где-то читала, что чем больше ребенок кричит, тем он умнее, — ответила я.

Я пощекотала братику ступни, он изогнулся, и Мать забрала его, снова зарыла в тряпки. Мы перестали для нее существовать. Они остались вдвоем — мать и ребенок. Она бормотала молитву, обращаясь то к Богу, то к ребенку, шепча его имя. Умоляя его не губить себя.

Первые две недели жизни младенец оставался без имени. «Грейси», — было написано на бирке, прикрепленной к его запястью, по которой медсестры и отыскивали его. Когда ребенка принесли наконец домой, Отец объявил, что малыш провел две недели в логове льва и выжил. Он хотел дать ему такое имя, которое контрастировало бы с его не полностью сформировавшимся тельцем, его салфеточной кожицей. Как будто имя могло преобразить его или вернуть жизнь к самому началу. Родители ушли в кухню и долго совещались. Выйдя наконец оттуда, они объявили, что ребенка будут звать Дэниел[42].

6. Эви (Девочка В)

В аэропорту я пристроилась в очередь из множества машин и стала высматривать Эви. На пассажирском сиденье завибрировал телефон — это наверняка звонила она.

Конец лета, все возвращались домой — пассажиры волнами выплескивались через раздвигающиеся двери, катя тележки и чемоданчики. Эви сидела в стороне от всех, привалившись к стене и скрестив ноги. Она зажала верх рюкзака одной рукой и держала так, не давая ему раскрыться. На ней были темные очки и свободное белое платье на бретелях, которые пристегивались к лифу большими красными пуговицами. Белокурые волосы закручены на макушке в подвижный разъезжающийся тюрбан. Я замахала ей, как сумасшедшая; как машут самым дорогим на свете людям. Она заметила и сдвинула очки вниз, желая убедиться, что это именно я. Я ждала момента, когда она узнает меня. Она узнала и бросилась ко мне через две полосы проезжей части.

— Могла бы приехать и на кабриолете, — сказала она и поцеловала меня через открытое окно.

— Выбор был невелик, — ответила я. — И потом, завтра не обещают солнце.

— Вот облом.

Водитель машины, стоявшей позади нас, посигналил.

— Он разве не видит, что мы разговариваем о погоде?

Она примирительно махнула рукой и спустила свой рюкзак в ноги. Машина сзади снова просигналила.

— О господи! — воскликнула я.

Эви села на пассажирское сиденье за секунду до того, как водитель начал что-то выкрикивать нам из окна.

— Козел, — проговорила она, и мы тронулись с места.

— Ну что? — спросила я. — Следующая остановка — Холлоуфилд?

Эви застонала.

— Знаешь, отсюда мы с тобой куда угодно можем рвануть. Гонконг, Париж, Калифорния…

— Все пункты, которые мы намечали в атласе.

— Не знаю, стоит ли верить атласу — он же был очень старый, — заметила она.

Эви говорила об атласе как о безмолвном старом друге, по которому мы соскучились.

— Я точно помню, что мы собирались съездить в обе Германии.

— А ты там не бывала? — спросила я.

— В Восточной или в Западной?

Излюбленная манера Эви обходить вопросы. Так же она танцевала между машинами, попадая в пробку. Ее жизнь в Европе, как она говорила, шла довольно гладко, но как именно она проводила дни, оставалось для меня тайной. Ее друзей я знала лишь по именам, а о том, кто они и откуда, Эви не рассказывала. Она звонила мне с городских улиц, из квартиры, с пляжа. Ее отношения никогда не становились серьезными. Всякий раз, когда я спрашивала, не собирается ли она вернуться в Англию, Эви умолкала.

— Всю жизнь я только и делаю, что уезжаю подальше от нашей комнаты, — говорила она. — Я не могу просто взять и остановиться.

Вспомнив о доме, она вздрогнула. Как раз поэтому я и не хотела, чтобы она приезжала. Холлоуфилд все еще держал ее своей костлявой рукой — крепче, чем любого из нас. Она звонила мне иногда посреди ночи — в Нью-Йорке в это время был поздний вечер, — чтобы рассказать, какой ей приснился кошмар. Все всегда начиналось у парадной двери дома номер одиннадцать по Мур Вудс-роуд, но вид изнутри какой-то странный — явно дело рук Отца: семья на распятии или библейская равнина и казни египетские на горизонте.

Но сейчас, днем, она — быстрая, легкая и вся в веснушках — светилась улыбкой, обнимала меня за шею одной рукой, сидя на пассажирском сиденье; и я подумала, что эта поездка в Холлоуфилд будет, пожалуй, как минимум сносной. Мы встретимся с Биллом, с членами местного комитета и представим им наше предложение насчет финансирования Общественного центра.

— А они выдадут нам чек? Ну, такой большой и красивый? — спросила Эви.

— Если бы мне требовался повод пофотографироваться, я бы взяла с собой Итана.

— Да при чем тут фотографии? Я просто хочу понять, как это будет. Они отнесут его в банк?

— Может, тебе поменьше говорить и побольше следить за указателями?

Эви рассмеялась и включила радио.

— В холмах сигнал пропадет, — сказала она. — Так что мы можем насладиться им сейчас.

— Тогда сделай погромче.

В Холлоуфилд мы приехали после семи часов. В какой-то момент — не могу точно сказать где — я начала узнавать окрестности. Мне казались знакомыми повороты дороги, и я откуда-то знала, сколько километров до каждого следующего городка, о приближении которого свидетельствовал очередной синий квадратный указатель. Верещатники местами уже стали фиолетовыми, кусты вереска расползались по земле, как синяки. День в этих краях длился дольше, чем в Лондоне, но, когда наступит темень, она будет такой густой, что вести машину станет затруднительно, поэтому времени у нас было мало. В лобовом стекле отражался месяц — тоненький, с ноготок толщиной. Мы въехали в долину.

Холлоуфилд — бездействующий в уставшем свете уходящего летнего дня. Солнце утонуло за верещатниками. Трава в садах и церковных двориках поредела, и могилы обнажились, как старые зубы.

Какая-то девочка с невыразительным лицом ехала по направлению к Мур Вудс-роуд верхом на лошади, плотно сжимая ногами ее отвисшее брюхо. Я повернула на главную улицу. Определить, что действительно изменилось на ней за эти годы, а о чем я просто забыла, оказалось сложно. Книжный магазин обнаружился все там же, по соседству с ним располагались букмекерская контора и благотворительный секонд-хенд. «Лайфхаус» уже успел побывать китайским рестораном — сейчас он был заколочен и выставлен на продажу. На окнах изнутри все еще висели сморщенные листы меню.

Мы с Эви забронировали комнату на двоих в гостинице, располагавшейся на углу. На первом этаже у них находился паб. Я припарковалась в тени здания, возле свалки. Мы посмотрели друг на друга. Официантка сидела на пивном ящике и улыбалась, глядя в экран своего телефона. От моих пальцев на руле остались темные отпечатки. Эви взяла меня за руку.

Внутри паб осадили завсегдатаи. Когда-то Отец использовал его как вербовочную площадку, и я вглядывалась в лица, пытаясь отыскать наших бывших прихожан. Пол был устлан нежно-розовым ковром, на стенах висели фотографии каких-то разрушенных зданий. Паб или, может, Холлоуфилд много лет назад, в самом начале. Все посетители — мужчины и очень скучные. Хозяйка — увешанная бижутерией и с бокалом в руке — как-то странно посмотрела на меня, когда я сказала о брони. Мы были чужими здесь — и сейчас, и тогда, много лет назад. Она молча проводила нас в нашу комнату, не придерживала двери, через которые мы проходили, и они захлопывались за нами с грохотом.

— Да уж. Просто сама любезность, — пробурчала я.

— Да брось, Лекси. Нормальная она. — И Эви пощекотала меня между ребер. — Это все ты со своими новомодными гостиницами и нью-йоркскими запросами. И, кстати, жду не дождусь услышать обо всем. О Нью-Йорке.

— Дай я схожу в душ и потом все тебе расскажу, за ужином.

Будто любовники, мы разговаривали, пока раздевались, и затем опять одевались. В моем теле не осталось ничего такого, чего бы Эви не знала. В нашей комнате стояли две односпальные кровати, придвинутые к противоположным стенам, — не сговариваясь, мы сдвинули их вместе.

В какой-то момент я погрузилась в сон, а через несколько минут Эви уже разбудила меня. Она перекатилась в мою кровать и вжалась в меня всем телом: уткнулась носом в волосы, обхватила рукой под ребра, лодыжками оплела мои голени.

— Мне холодно.

— Да здесь жара. Что с тобой? Ты не заболела?

— Наверное, это из-за перелета.

— Иди-ка сюда, — сказала я и повернулась к ней лицом.

Я обхватила Эви руками — ее кожа была прохладной — и натянула на нас одеяло до самых глаз. Она рассмеялась.

— Дом, — произнесла она. — Как ты думаешь, каким он стал?

— Ничтожным, — ответила я. — Надеюсь. Знаешь, что бы нам здесь не помешало? Греческие мифы. Все же они куда лучше атласа.

Мне нравилось преувеличивать роль, которую сыграл подарок мисс Глэйд в том, что мы сумели выжить. В конце концов мы заплатили высокую цену за наши истории.

— А знаешь, почему они так нам нравились? — спросила Эви. — По сравнению с тем, что в них происходит, наша семья еще ничего.

* * *

— Ты почти ничего не рассказывала нам, — сказала доктор Кэй. — О том времени, когда тебе исполнилось четырнадцать. Пятнадцать.

— Я мало что помню.

— Это объяснимо. Память — странная штука.

Этот разговор состоялся спустя примерно месяц с нашей первой встречи. Я еще находилась в больнице, но уже начала выходить на прогулки. У меня был физиотерапевт по имени Каллум — очень серьезный, похожий на лабрадора. Он праздновал каждый мой шаг с воодушевлением, которое я с трудом вопринимала всерьез. Каждый раз я внимательно вглядывалась в его лицо, отыскивая насмешку, и никогда ее не находила.

Мы сидели с доктором Кэй в больничном дворике. Утро, кустарники, со всех сторон окруженные больничными стенами, еще не оттаяли от изморози. Солнце еще не взошло — лишь выбелило краешек неба.

Я дошла сюда сама, на костылях, и сейчас сидела уставшая и тихая.

— Вот ты рассказала мне о вспышке. Что ты не можешь нащупать ни единой точки, чтобы вспомнить дату или время. Это же все старые как мир дезориентационные механизмы. Ты запуталась, Лекс, и это нормально. Но все равно нужно пытаться.

Один из следователей кружил вокруг нас с блокнотом в руке.

— Два последних года — это переломный период, — сказал он.

— Мы это понимаем, — ответила ему доктор Кэй. — Спасибо.

Она поднялась со скамейки и опустилась передо мной на колени. Подол ее платья коснулся земли.

— Я знаю, что это будет очень нелегко. И память иногда будет отказывать тебе. Она, понимаешь ли, защищает тебя от того, о чем ты не хочешь думать. Она может смягчить некоторые сцены или похоронить их на очень долгое время. Выставить своего рода щит. Проблема сейчас в том, что этот щит прикрывает и твоих родителей.

— Я хочу попробовать, — сказала я, всегда готовая угодить. — Только можно не сегодня?

— Хорошо. Не сегодня.

— А вы принесли какие-нибудь книги? — спросила я.

Она выпрямилась, улыбаясь, и ответила:

— Может быть.

— Может быть?

Но она уже думала о другом. На руках ее были черные перчатки, и она крутила ими, как будто что-то плела.

— Это предмет моего особого интереса. Память.

Детектив наблюдал за нами.

— Мы обязательно научимся использовать ее, — сказала она.

* * *

Паутинка чьих-то волос щекочет мне кожу. Это первое, что я осознала, прежде чем комната вынырнула из темноты. На Мур Вудс-роуд потолки тоже были белыми. В первые мгновенья хочется потянуться, но потом вспоминаешь, что это невозможно. Начинаешь ежедневную проверку: где болит, какие за ночь случились выделения, приподнимаются ли ребра Эви — в какие-то дни ее дыхание становилось еле заметным.

Я подняла руки, ожидая, когда настоящее вернется ко мне.

Стены оклеены обоями в цветочек — Отец ни за что не одобрил бы такие.

Эви уже проснулась, лежала на своей половине кровати и смотрела на меня.

— Эй, — сказала она, уже такая взрослая.

Перекатившись на мою сторону, положила голову мне на грудь. С тех пор как я спала в кровати не одна, прошло уже несколько лет, но мое тело до сих пор иногда тосковало по ощущению уюта. Чтобы заснуть, я переплетала свои ноги и руки и притворялась, будто одна рука и одна нога принадлежат мне, а другие — кому-то еще. Одно время — когда я только переехала в Нью-Йорк, — я старалась так не делать. Это оказалось невозможно. И я позволила себе поддаваться этой слабости: в конце концов, свидетельницей этого унижения становилась только я.

В стоимость нашего пребывания входил завтрак.

— Вот, в этом ты вся, — сказала Эви.

В полутемной комнате, находившейся сразу за баром, мы сидели друг напротив друга, из окна виднелась автостоянка. На лицо Эви падал бетонно-серый свет. Она сидела на стуле, подобрав под себя ноги, и водила пальцем по высохшим следам вчерашней выпивки, оставшимся на столе. Есть она не хотела.

— Ты точно не голодная? — спросила я, когда принесли еду. Остывшие треугольнички тостов, сложенные замысловатой серебристой фигурой, и лужица жира в тарелке, подрагивавшая, когда качался стол.

На ее лице мелькнула улыбка:

— Определенно. Но все равно — спасибо. Ты всегда так заботилась обо мне.

— Ну, кто-то же должен был.

Она подняла на меня глаза.

— А ты помнишь Эмерсона? — спросила она.

Я забыла, но, когда она спросила, сразу вспомнила. Эмерсон — мышь.

Это было еще в Эпоху привязывания. Время от времени Эмерсон появлялся у нас в комнате, пробегал через Территорию или выбегал из-под двери. Мы назвали его в честь редактора нашего иллюстрированного словаря, Дугласа Эмерсона, который, по моим представлениям, должен был непременно носить очки и сгорбившись сидеть в кабинете, набитом книгами.

Позднее всякий раз, как я замечала мышь, пробегавшую мимо порога моего кабинета в ранний утренний час, я швыряла в нее каким-нибудь документом. Но Эмерсона мы не боялись. День за днем мы ждали, когда же он снова к нам придет.

— А я так и подбираю бездомных животных, — сообщила Эви.

Однажды около ее съемной квартиры в Валенсии, рядом с пляжем, появился одичавший кот. Тощий и, по всей вероятности, старый. Под шерстью легко прощупывались ребра. Одна задняя лапа оказалась искривлена. Эви загнала его в угол во дворе и отнесла к хирургу-ветеринару.

— Он был просто бешеный, — рассказывала она. — И ветеринар тоже так сказал.

Кот перенес операцию на ноге, которая длилась несколько часов. А еще его пришлось оставить на ночь под медицинским наблюдением. Эви выложила больше пяти сотен евро за лечение. Через две недели после того, как кота выписали из лечебницы, он мирно скончался у нее в постели.

— Друзья считают меня ненормальной, — сказала Эви.

Я смотрела в свою тарелку и молчала.

— Лекс?

Я расхохоталась.

— Ох уж этот кот, — произнесла она. — Господи!

Тоже засмеявшись, Эви потянулась к моей чашке и сделала оттуда глоток.

После завтрака Эви вдруг почувствовала усталость. Просидев около получаса в ванной, она вышла оттуда, держась руками за живот, вся в холодном поту.

— Не следовало нам сюда приезжать.

— Тебе не следовало сюда приезжать, но это я уже говорила.

— Прости меня, Лекс.

— Давай-ка я одна схожу на встречу. А ты пока побудь здесь. Отдохни.

— Но я ведь приехала ради этого.

— Все равно там будет скукота. И я справлюсь.

Я взяла сюда свой самый строгий деловой костюм: пиджак аспидного цвета и зауженные прямые брюки. Эви со своей кровати наблюдала, как я одеваюсь. Ее улыбка становилась шире.

— Глядя на тебя, можно подумать, что ты собралась перевернуть мир.

Все документы хранились у меня в аккуратном кожаном конверте, который я взяла на работе. Проверила, все ли на месте, и засунула его себе под руку.

— Твои родители могут тобой гордиться, — добавила Эви, и я поцеловала ее в лоб. — Но, говоря по правде, я сама тобой горжусь. Это считается?

— Да, — ответила я. — Это даже лучше.

* * *

Потолок на Мур Вудс-роуд был таким же белым. Под ним мы с Эви коротали месяцы. Сначала я отмечала даты в своем дневнике, но через какое-то время пропустила вторник, затем выходные. Записи — все одинаково банальные — ничего не давали. Различить, что в какой день я писала, не представлялось возможным. Случилось ли это два дня назад или три?

Мы погружались в топь времени.

Наши занятия стали беспорядочными. Мы начали изучать Содом и Гоморру, особое внимание уделяя греху мужеложества и его прогрессирующему распространению в современном мире. («Мужчины Содома у наших ворот», — произнес Отец с такой убежденностью, что я выглянула из кухонного окна, ожидая увидеть толпу этих мужчин.) О том факте, что Лот предлагал отдать толпе своих дочерей, Отцу сказать было особо нечего.

— Он жертвовал ими, дабы защитить Ангелов[43], — только и заявил он. И сразу же после этого перешел к гибели жены Лота, с которой известная метаморфоза произошла оттого, что она оглянулась.

— Зачем она оглянулась? — спросил Отец.

Я вспомнила об Орфее, который тоже оглянулся — на самой границе подземного царства.

— От беспокойства? — предположила я.

— От тоски, — ответил Отец.

В последнее время тоска по прошлому стала одним из самых страшных наших грехов.

Мне уже казалось невозможным, что Кара и Энни по-прежнему встречаются за спортивным залом в обеденный перерыв. Что в классах за выходящими в школьный коридор закрытыми дверями по-прежнему дают знания. Что все так же звенят звонки. За пределами Мур Вудс-роуд я могла представить себе отношения, открывающие мир секса, вождение автомобиля, экзамены. Даже любовь. Тот мир стремительно несся вперед, тогда как наш, где мы сидели за кухонным столом, замер, и в нем мы оставались вечными детьми. Это одна из немногих мыслей, от которых мне до сих пор хотелось плакать; не желая превращаться в соляной столп, я очень старалась думать об этом поменьше.

Физические упражнения Отец свел к минимуму. Наше пребывание вне дома сопрягалось с неизбежным риском; кроме того, нам не следовало расходовать энергию попусту. Этому решению Отца способствовал один случай. Как-то днем Далила, бегая по саду, внезапно остановилась посередине и посмотрела на Отца, который наблюдал за нами, стоя у двери в кухню. Она шевельнула губами, как будто хотела что-то сказать. Немое облачко пара вырвалось у нее изо рта и поднялось над головой. Сверкнув белка́ми, ее глаза закатились, и она грохнулась оземь. В этом была вся Далила — упала в обморок, совсем как в книжках.

Отец положил ее на кухонный стол, словно какое-то праздничное блюдо. Гэбриел взял ее за руку. Мать намочила под краном засаленное кухонное полотенце и протерла ей лоб. Где-то наверху плакал Дэниел. Далила закашляла и скорчилась. Глаза ее еще слезились от холода, и, потянувшись к Отцу, она уронила несколько слезинок.

— Папочка, — прошептала она. — Я так есть хочу.

Он нетерпеливо отошел от нее и открыл было рот — хотел отправить нас обратно в сад, но внезапно остановился. Мать смотрела на него через стол, поверх дочери, лежавшей между ними, и этот взгляд, и все ее лицо говорили ему о чем-то. Он взял Далилу за руку. Кажется, в лице Матери он прочитал то, что пробрало его до нутра.

В тот вечер и на следующий тоже Далилу накормили как следует. Она смотрела на меня поверх тарелки, скользя вилкой по губам. Улыбалась, но так, чтобы этого нельзя было заметить. Ее не привязали на ночь, и она свободно бродила между комнатами. К нам Далила заглянула уже поздним вечером. Свет из коридора явил ей мой запятнанный матрас и Эви, пытающуюся укрыться от слепящего сияния, — у моей груди. Далила встала на пороге, свет падал на нее только сзади, поэтому разглядеть выражение ее лица я не смогла.

— Что? — спросила я.

Она постояла минуту, другую.

— Далила?

— Спокойной ночи, Лекс, — произнесла она и оставила нас одних в темноте.

И снова наша комната. Отец раздобыл кровать для Эви, но она часто выскальзывала по ночам из пут и пробиралась через Территорию. Матрас слегка проседал — совсем чуть-чуть, — как будто на него опустился призрак. Обычно я просыпалась, чтобы принять ее в свои объятия, но иногда она заставала меня во сне, и наши тела радостно сплетались в ночи.

В иные вечера мы отваживались спуститься в Территорию и строили там свои миры. Итаку, например. Салон «Мустанга», направляющегося в Калифорнию. Мне ничего не стоило абстрагироваться от событий дня и войти в роль, которую я сама себе выбирала. Но проходили месяцы, Эви слабела и играла уже не так убедительно. Она не хотела становиться Пенелопой. Нельзя ли ей побыть Эвридикой, чтобы играть, не вставая с кровати? Она не могла удержать тарелку на уровне плеч — роняла ее на колени, — а разве можно ронять руль машины? Я старалась компенсировать это. Мои представления отдавали безумием. Спустя пять лет мне было неловко об этом вспоминать. Но я уже тогда понимала, что мы не можем застревать в этой комнате. Не каждую ночь. Где-то должен быть другой мир, отдельный от этого.

* * *

Билл ждал меня снаружи, около офиса. В одной руке он держал полсэндвича, на запястье другой висел пакет из супермаркета. Он весь казался каким-то мягким — живот, глаза, шея над воротником — и улыбался, как будто думал о чем-то особенном.

— Здравствуйте.

Он моргнул:

— Александра! А я вас не узнал.

— Очень рада вас видеть, — сказала я, и это было действительно так.

Он протянул мне руку, и я пожала ее.

— Я понимаю, что вы вовсе не обязаны здесь быть. И очень ценю, что вы все же приехали.

— Незачем вам встречаться с этими людьми одной, — сказал он.

— Думаю, я с ними справлюсь.

— Вы-то? Вы с кем угодно справитесь!

На самом деле это Билл все устроил. Он порекомендовал юриста — специалиста по завещаниям, который проверил документы, подписанные моими родственниками. Он организовал строительную экспертизу, вызвал инспекторов и внимательно изучил их заключение. Выяснил, каков текущий бюджет комитета и какие предложения у него есть на сегодняшний день. Пригласил членов комитета на обед — они оказались несколько старомодными и с легкостью поддались его обаянию. Добился того, чтобы наша встреча состоялась именно в пятницу утром, когда все — Билл знал это наверняка — будут в самом хорошем расположении духа.

— Ну что, готовы?

— Вот тезисы, а вот чертежи.

Чертежи оказались моим единственным вкладом в эту встречу. Кристофер работал архитектором в одной из высококлассных студий, в Северном Лондоне; он согласился съездить в Холлоуфилд на полдня и сделать первичные чертежи по сниженным расценкам.

— Может быть, мне остаться и провести там выходные, как ты думаешь? — спросил он, прежде чем заказывать билеты.

— Думаю, не стоит, — ответила я.

Аккуратный деревянный тубус он привез мне в «Ромилли» лично. У него тряслись руки, когда он мне его вручал. Подошел к окну и стоял там, глядя вниз, на улицу, пока я вынимала чертежи и раскатывала их на покрывале. Они лежали один на другом, поэтому сначала я увидела наш будущий центр снаружи, в каркасе из дерева и металла. На следующем чертеже наружные стены уже отсутствовали, и можно было посмотреть, как все будет выглядеть изнутри. Маленькие человечки бродили между комнатами, сидели за столами, стояли в коридоре и возле раковины в кухне. На самом последнем чертеже здание изобразили схематично, чтобы показать находящийся за ним сад. Я водила пальцами по тонким карандашным линиям, пытаясь сопоставить картинку с домом из моих воспоминаний. Даже листы, на которых выполнили чертежи, никак не ассоциировались с Мур Вудс-роуд, где каждый клочок бумаги оказывался потрепанным и уже исписанным.

— Разрабатывать проект для друга как-то неловко.

— Он превосходен. — И я рассмеялась. — Это очень дорого?

— Ну могло бы быть…

Секретарь в офисе встрепенулась, как будто ее только что разбудили.

— Вас ждут, — сказала она нам.

И все вместе мы вступили в тускло-серый коридор. В Лондоне подобные здания выглядели презентабельно — за ними следили, ухаживали, прибирали их по ночам; здесь же повсюду валялись стопки старых рекламных листков и местами отсутствовали лампочки. Здесь почти ничего не происходило, а когда и происходило, свидетелями этого становились совсем немногие. Ковровая дорожка — вся в матовых пятнах грязи и клея — норовила свернуться вдоль плинтусов, как будто решила, что с нее хватит.

Члены комитета ждали нас в кабинете — небольшой душной комнате с тяжелыми шторами и столом, который казался чересчур большим для собравшихся за ним людей. Я готовилась к тому, что узнаю их, а они узнают меня, но я не знала ни одного из этих пожилых людей. Я вспомнила Девлин. Первой в комнату совещаний всегда входила она — рука готова к рукопожатию, губы — к улыбке. Девлин слопала бы их и не подавилась.

— Знакомьтесь, это Александра, — представил меня Билл.

— Здравствуйте, — сказала я и пожала по очереди пять рук.

Около стола стояло с дюжину свободных стульев, но я не стала садиться. «Пускай разглядят меня как следует, — подумала я. — Обсудят потом меня за обедом. Пусть смотрят». Я ожидала, что они будут подозрительны и непреклонны, но сейчас осознала, что в основном они грустны.

— Наверное, вы знаете меня как девочку А, — начала я. — Позвольте мне рассказать вам о нашем Общественном центре.

Здание будет построено со стороны верещатников, материалы наружных стен — дерево и металл. С Мур Вудс-роуд к фронтальному стеклянному фасаду проложат деревянный пандус. Тут, как вы видите, гостеприимный вестибюль с круглыми столами и компьютерами. В самый первый год здесь будет стоять запах древесины. В этом вестибюле планируется проводить занятия по программированию — их будет вести местный IT-консультант; раньше в этом городе она держала свой компьютерный магазин. В заднюю часть дома ведет открытый коридор, по обеим сторонам коридора — двери, расположенные друг напротив друга. За одной из них — детская библиотека с книжными полками и креслами-мешками, на стенах — трафаретное изображение двух детей, указывающих путь. За другой дверью — зал с небольшой сценой и кушетками, на которых можно отдохнуть после танцев. В определенные дни здесь смогут собираться взрослые; они сядут в круг и, если захотят, расскажут другим о себе и своих проблемах. Пройдя мимо этих двух дверей, вы увидите, что коридор ведет в еще одну комнату, с окнами в крыше. Когда-то здесь находилась наша кухня, кухней она и останется. Там столешница, раковина и холодильник — для разных случаев. Холодильник всегда полон продуктов. Открыв раздвижные стеклянные двери в конце здания, вы попадете на террасу. Летними вечерами, когда облака вспыхивают заревом, можно будет сидеть там и наблюдать, как холмы поглощают солнце. Также на ней можно проводить небольшие мероприятия — выступление хора, пивной фестиваль, музыкальные представления.

Я понимаю, какое проклятие наша семья навлекла на этот город. Когда-то давно на здешних фабриках производили пряжу, и это приносило деньги. У причала толкались лодки. Важные люди из городов, в которых вы никогда не бывали, приезжали сюда, чтобы оценить возможность вложения средств. Сейчас ваш город не славится ничем масштабным, зато может прославиться личной историей. Короткой и жестокой. Поверьте, я знаю, что это такое. Вы можете снести дом или потребовать, чтобы мы его продали. Но вот прошлое вы не сотрете и не переделаете, как и не измените памяти о нем. Просто возьмите его и используйте во благо. Для вас, как и для нас, это возможность сделать из старого что-то нужное и полезное. Идея амбициозная. Я это признаю, — заключила я.

Одна из членов комитета, сидевшая в середине ряда, жестом предложила мне сесть. Я осознала, что все остальные смотрят на нее. Ждут, когда она заговорит.

— Есть вещи похуже амбиций, точно вам говорю, — сказала она.

Я села напротив нее и вытащила из своей папки чертежи Кристофера и заявку на перепланировку, над которой мы с одним из моих коллег просидели до ночи.

— А название у вас есть? — спросила она. — Название для вашего центра?

Названия я так и не придумала, но, как только она спросила, сразу же поняла.

— «Лайфхаус», — ответила я.

* * *

Дни шли за днями, выходить из комнаты нам запретили, поэтому многое из того, что происходило — раздастся ли шум поздним вечером или нам не принесут еду, — оставалось для меня тайной. Тайные драмы нашего дома. Спектакли по ним до сих пор можно увидеть в спальне оксфордского дома, в Чилтерне, в больничной палате, в съемных квартирах по всей Европе — в те нескончаемые часы, когда весь остальной мир спит.

К примеру, однажды Мать ушла из дома с Дэниелом, мы слышали его крик, слабеющий по мере того, как они уходили вниз по Мур Вудс-роуд. Вернулись они примерно в середине следующей ночи: шаги на лестнице, открывающаяся дверь родительской спальни. На несколько дней после этого Дэниел поуспокоился, а Мать совсем не смотрела на Отца. Не смотрела даже тогда, когда он хватал ее в охапку, прижимал к себе и целовал лицо.

Или еще: рождение Ноя, которое случилось в родительской спальне, без всяких церемоний. Крик Дэниела теперь раздавался из разных мест — его вытащили из колыбельки и перекладывали то на диван, то на кухонный стол, то на пол.

Разговоры Итана с Отцом. Отец снизошел до того, чтобы периодически давать Итану больше свободы, чем было позволено всем нам, и я слышала иногда, как они беседовали в саду. Говорил в основном Отец, Итан же поддакивал ему и смеялся, тем самым смехом, который оттачивал, сидя за обеденным столом с Джолли в те дни, когда мы еще ходили в школу. Иногда через окно спальни я улавливала обрывки их разговоров, правда, пользы в них не находила никакой: «Но ты должен это обдумать…», «Наше собственное царство…», «Ты самый старший…»

В каждый из таких дней я надеялась: Итан заглянет к нам в комнату. Если все зайдет слишком далеко, он это поймет — я думала так. Он точно будет знать, что делать. Один раз после обеда — Отец в это время обычно отдыхал — я услышала на лестнице его шаги. Он прошел мимо комнаты, где были привязаны Далила и Гэбриел, миновал дверь родительской спальни, прошел мимо своей. Дальше шаги замерли. Эви спала — клубок ног и рук под простыней.

— Итан, — позвала я.

Мой голос прозвучал робко, едва ли звук достиг двери.

— Итан, — позвала я громче.

Одна из половиц скрипнула мне в ответ. Шаги отступили.

Затем настала Эпоха цепей.

Все началось с силуэта Отца в утреннем свете — он развязал наши веревки. Мускулы играли у него под рубашкой. Хлеб на завтрак, обычная череда занятий. Теперь мы почти всегда сидели над Ветхим Заветом («Временами мне кажется, что Христос придерживался умеренных взглядов» — говорил Отец). Когда я думаю о том дне, в памяти всплывают Далила и Гэбриел, сидящие голова к голове за кухонным столом. Невозможно определить, где кончается шевелюра одного из них и начинаются волосы другого.

Я пытаюсь вычислить вероятность того, что сегодня нас накормят обедом, основываясь на данных за последние десять дней. Последний обед был настолько давно, что я уже и не помню когда, и это упрощает мне вычисления. Голод — это очень докучливая напасть: мысли о еде обволакивали слова Библии, и я не могла продолжать ее читать. Голод просачивался в наши с Эви игры — так, например, посреди маршрута номер один я могла предложить остановиться, чтобы перекусить гамбургерами и потеряться в мыслях о мясе, луке, булочке. Я сидела и давилась слюной, неспособная что-либо говорить или воображать. Я мечтала о пирах. Когда Мать накладывала нам еду, я делила свою порцию на маленькие части и каждую подолгу держала во рту, передвигая с одного края языка на другой, прежде чем проглотить.

— Александра?

— Да?

— Возвращайтесь к себе в комнаты. Пришло время для размышлений.

Значит, не сегодня. Я подправила свои вычисления.

У себя в комнате мы уселись на кровать. Эви спиной уперлась мне в ребра. Вытащила «Мифы» из-под матраса. Я читала, она переворачивала страницы, мы как будто играли на фортепиано в четыре руки. Где-то посреди осады Трои я дочитала до конца абзаца, но страница не перевернулась. Осторожно, чтобы не разбудить, я вынула книгу у Эви из рук и пролистала до иллюстрации, изображавшей Фиестов пир. С кухни доносился запах выпечки. А может, не с кухни, а со страниц. Меня не интересовало, как Фиест враждовал со своим братом или как вышло, что он съел своих сыновей. Мне просто нравилось смотреть на картинку с едой.

Опадающая листва летела в стекло. Наступил вечер, в углах комнаты стало темно. Я подумала, что на дворе сентябрь, а может, уже и октябрь. Скоро нас должны позвать вниз на ужин или на молитву. Я пересекла Территорию и приоткрыла дверь. Сумрачный коридор оказался пуст. Все двери закрыты. Я вернулась в кровать.

В какой-то момент я, должно быть, уснула, потому что позже меня разбудил шум.

Кто-то что-то выкрикнул. Слов я не разобрала. Из того конца коридора, где спали Гэбриел и Далила, раздалось несколько бешеных глухих ударов, от которых содрогнулся весь дом. Затем последовал более мягкий звук, как будто ударили по чему-то податливому. Эви зашевелилась, и я натянула покрывало, чтобы укрыть нас с головой. Затем послышался новый шум — что-то человеческое и мокрое. Какое-то бульканье. И перекрывающий его голос Отца — непрерывный и вкрадчивый, — он как будто уговаривал маленького ребенка на что-то такое, чего тот делать не хотел.

— Что такое? — спросила Эви.

Я вздрогнула: думала, она по-прежнему спит.

— Ничего, — ответила я.

— А сейчас что? Ночь?

— Неважно. Спи.

Я приподняла уголок одеяла и стала слушать.

В ту ночь Мать к нам так и не пришла, и Отец не пришел, чтобы привязать нас. Он все говорил и говорил — так же тихо и вкрадчиво, до самой поздней ночи. Я лежала, закрывая руками уши Эви. В комнате стало холодно; бульканье через какое-то время прекратилось.

* * *

Я лишь однажды разговаривала о той ночи — с Итаном. Он приехал повидаться ко мне в университет. Мы встречались в одной чайной в центре города. Я не хотела, чтобы он увидел мою комнату, вещи, которые купили мне Джеймсоны, и фотографии моих друзей. Он бы непременно нашел над чем посмеяться.

Был март, шел дождь со снегом. Туристы кутались в меховые куртки с капюшонами. Я увидела Итана раньше, чем он заметил меня; легкой походкой он двигался по мостовой, держа в руках газету и усмехаясь тому, что видел на последней странице.

— Здесь всегда так тоскливо? — спросил он, и я обрадовалась, что мы обнялись и мне не пришлось придумывать остроумный ответ.

Мы сели у окошка, выходящего на улицу. Первый час мы оба держались на высоте. Разговаривали о моей степени и о странном коллективе в колледже. О его учениках, о том, как много среди них таких, которые напоминают его самого или кого-то из нас. О моих визитах в Лондон, к доктору Кэй. О том, какой шикарный у нее там офис.

— Она процветает за твой счет, — сказал Итан.

Я пожала плечами.

— А ты рассказывала кому-нибудь, куда ездишь? — спросил он и сам же рассмеялся, заранее признавая абсурдность вопроса. — Кто ты есть на самом деле? — добавил он по-киношному драматично.

— Пока нет, — ответила я. — Но, думаю, все-таки скажу.

Он приподнял бровь:

— Вот как? Не ожидал от тебя.

— Ну, у меня здесь друзья, — сказала я.

— Да я ведь не упрекаю тебя, Лекс. Это отличная история. В конце концов, ты единственная попыталась, сбежала и всех спасла.

— Знаешь, вообще-то, я в этом сомневаюсь.

Я размякла, мне было хорошо. Хорошо сидеть с ним вот так и по-дружески болтать. По-дружески — я очень хотела ему доверять.

— Был один случай, — продолжила я. — В самый последний год, в последние несколько месяцев. Я точно не помню. Кто-то еще пытался сбежать. Может быть, Гэбриел. Может, даже Далила. Я слышала шум борьбы на лестнице. Кто-то их остановил. А потом был тот ужасный звук, как будто кого-то — я даже не знаю… Кого-то ранили.

Он заказал еще одну булочку и откусил от нее.

— Ты не помнишь? — спросила я.

Он покачал головой с набитым ртом.

— А на следующий день Отец принес цепи.

— Вот это я помню.

Я отвернулась и посмотрела на падающий дождь, скользящие по стеклу капли искажали картинку за окном, вода собиралась на мостовой, скапливаясь между камнями.

— В ту ночь мне показалось, что я слышала тебя. Я еще подумала, может, это ты их и остановил.

— Я вообще ничего этого не помню, Лекс. В том доме чего только не творилось. Это могло быть вообще все что угодно.

— Но разве не странно, что именно после этого — буквально на следующий же день — Отец изменил подход?

— Лекс, — позвал он.

За то время, что я смотрела в сторону, он изменился в лице.

— Вот скажи мне: сейчас, когда ты уже в университете, когда ты немного повзрослела, не пора ли перестать сочинять?

* * *

Цепи — три миллиметра толщиной, полтора метра длиной, с блестящими оцинкованными концами. В магазине было написано, что их можно использовать для подвесных корзин или для собак. На судебном слушании по делу Матери обвинение несколько раз подчеркнуло этот факт. Еще бы — готовый заголовок. Я часто представляла себе, как именно Отец их покупал. Как он ходил между рядами хозяйственного магазина — возможно, это был B&Q, — выискивая нужные ему инструменты. Что он брал на входе — тележку или корзину? Перебросился ли парой слов с молодым человеком на кассе? Попросил ли пакет для покупок?

Наручники он покупал отдельно, в онлайн-магазине.

Цепи сковали нас полностью. Больше не было вечерних вылазок на Территорию; ночных чтений «Мифов Древней Греции» — тоже. Не было больше «Таинственного супа». Не было возможности высвободиться и сходить в туалет или на горшок, который стоял в нашей комнате. Прежде чем обмочиться в первый раз, я кричала Матери два или три часа, пока позыв не превратился в боль, затем — в агонию. С осознанием того, что сразу после наступит облегчение. Ной хныкал весь день. Шагов Отца я не слышала с самого раннего утра.

— Да где же они? — простонала я Эви.

Низ живот вздулся и горел; я старалась не двигаться. Подтянула колени к животу.

— Все пройдет, Лекс. Держись!

Я заплакала. Я ничего не могла сделать.

— Ничего не пройдет.

Похожее чувство я испытала потом в такси, когда мы с Девлин ехали в аэропорт. Это была одна из наших с ней первых деловых поездок. Шел дождь, дороги оказались запружены водой и транспортом. Плотный ряд машин в каждой полосе. За час мы почти не продвинулись.

— Сколько еще? — спросила Девлин, и водитель рассмеялся. Девлин посмотрела на свои часы и сказала: — Мы опаздываем на самолет.

— Нет. Должен быть какой-то выход… — возразила я.

— Лекс! — воскликнула она и вскинула руку, показывая на машины, стенами стоявшие вокруг нас: — Ты только посмотри.

— А в аэропорт нельзя позвонить?

— Они не станут задерживать самолеты. Даже ради меня.

Снова беспомощность — такая же, как тогда, в нашей комнате на Мур Вудс-роуд, когда под меня струилась теплая моча. Я представила, как наш самолет сдает назад.

— Мы можем заплатить, — сказала я водителю.

Схватила сумочку и стала нащупывать там свой бумажник.

Он снова расхохотался, на этот раз громче.

— Оставьте деньги. Сейчас они никак не помогут.

* * *

— Лекс, — позвала меня Эви.

Ночь. Я забылась сном и не сразу смогла заговорить. Я рассердилась на нее.

— Лекс?

— Что?

— Дэниел больше не кричит.

— Что?

— Уже три дня.

— Откуда ты знаешь?

— А ты не заметила? Тишина. Раньше такого не было.

— Он просто стал старше.

— Но разве это не странно?

— Он просто взрослеет.

— Но он все равно еще крошечный.

— На что ты намекаешь?

— Не знаю.

— Тогда спи.

— Но разве это не странно?

— Эви, все будет нормально.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Молчание длилось так долго, что я уже думала, она опять уснула. Но прошло еще полчаса, и опять:

— А все-таки почему же он не кричит?

Я закрыла глаза и мысленно вызвала образ Дэниела, вот он — маленький, теплый — лежит в родительской постели. Он уже подрос и теперь может спокойно проспать всю ночь.

Глаза Эви, круглые, как у опоссума, смотрели на меня из темноты.

— Не знаю, — сказала я. — Я не знаю.

* * *

Встреча с комитетом закончилась, пора домой. Мы купили кофе, ланч с собой и молча пошли к машине. Солнце просачивалось сквозь облака; там, куда падали его лучи, верещатники загорались бронзовым блеском. Билл припарковал машину около паба, и я взглянула на окно нашей спальни в надежде, что там мелькнет лицо Эви. Окно оказалось закрыто, и ее лицо там не мелькнуло.

— Вы были великолепны! — сказал Билл. — Правда. Мне даже не пришлось ничего добавлять.

— А вы планировали?

— Я, наверное, не так выразился. Я только хотел сказать, что вы произвели на всех очень сильное впечатление.

— Спасибо.

Мимо прошла группа устрашающего вида мужчин с голыми торсами, они оглядели меня с любопытством. Не как девочку А, а как незнакомку, которая надела костюм в самый жаркий день лета. Я вытащила из сумочки темные очки. Теперь я — нездешняя, как впрочем, и раньше.

— Думаю, нам не придется долго ждать. Несколько дней, может — неделю, — сказал Билл. — Ну что — готовы?

Он тронулся с места и, воспользовавшись тем, что на меня теперь можно не смотреть, произнес:

— Ваша мама гордилась бы вами.

Я не ответила. Его слова сели с нами в машину, как какой-то мрачный пассажир.

После обнародования нашей истории дом странным образом сам сделался героем новостей. Мать попросила его продать, когда ее арестовали. «Кайли Эстейтс» — компания, которая находилась в одном из соседних, оканчивающихся на «-филд» городков, разместила следующее объявление: «Мур Вудс-роуд, 11. Отдельный дом для семьи, с четырьмя спальнями и прекрасным видом из окон, центральная улица города в шаговой доступности. Имеется небольшой, готовый к ландшафтным работам сад. Возможно, потребуется некоторый ремонт». Несмотря на то что в течение нескольких недель события, происходившие в доме, нигде не упоминались, объявление не вызвало большого интереса. На фотоснимках виднелись грязные ковры, облупившаяся краска и верещатники, захватывающие сад. В конце концов один местный журналист вытащил нашу историю на поверхность. «Дом Кошмаров выставлен на продажу и позиционируется как дом для семьи». После этого «Кайли Эстейтс» затопила волна интереса. Люди спрашивали — нельзя ли посмотреть на дом в сумерках; они приходили с камерами; пытались отодрать кусок обоев, чтобы унести с собой. Затем объявление удалили, и дом начал гнить.

Мы свернули на Мур Вудс-роуд, и Билл, переключив передачу, сбросил скорость.

— Вы знали соседей?

— Нет. Но вот здесь паслись лошади. По дороге из школы домой мы останавливались и разговаривали с ними. Но они нас не запоминали.

— Вы что, кормили их?

— Кормили? Нет. — Я рассмеялась.

За окнами машины молчаливо вырос дом.

— Кормить их мы никак не могли.

Билл вырулил на подъездную дорожку и заглушил мотор.

— Выходить будете? — спросил он.

Каркас дома возвышался на фоне белого неба. Стекла были или разбиты, или отсутствовали. В окнах спален на втором этаже болтались обрывки штор. Крыша провалилась внутрь и выглядела как чья-то физиономия после удара.

— Конечно, — ответила я.

Здесь оказалось прохладнее — со стороны верещатников дул ветер, знаменуя собой конец лета. Я дошла до стены и взглянула на сад. Кучи мусора и сорняки по пояс. В траве запутались старые обертки и обрывки тканей, в которых невозможно было распознать одежду. Круги выжженной земли остались там, где разводили костры местные подростки. Билл стоял у парадной двери и что-то говорил, но из-за ветра я не смогла разобрать слов. На пороге лежало несколько цветочков, завернутых в прозрачный целлофан. Я тронула их ногой. Карточку читать не стала.

— Люди до сих пор приносят цветы, — сообщил Билл. — Это так трогательно.

— Разве?

— Мне кажется, да.

Когда я лежала в больнице, происходило то же самое. Мою палату завалили новыми игрушками и ношеной одеждой. И букетами белых цветов. Как будто я умерла. Доктор Кэй попросила медсестер рассортировать все это и прикрепить ярлыки. Категории следующие: «Приемлемое», «От души, но мимо», «Нечто сумасшедшее».

— Как вы думаете, они поняли суть дела и что из этого может получиться? — спросила я. — Я имею в виду — комитет?

— У них есть цифры.

— Да, цифры есть.

— А вы все так и представляли? — спросил Билл и энергично стукнул по двери.

Мне вдруг захотелось напугать его и сказать: «А вы не хотите посмотреть, что там внутри?»

— Нет. То есть я никогда не представляла.

«А вот он представлял», — подумала я.

Он часто себе это представлял.

Я подошла к машине и взялась за ручку двери, ожидая, когда он разблокирует замок.

— Когда вы приедете в следующий раз, все уже будет снесено, — сказал Билл.

— В следующий раз? — переспросила я.

По дороге назад, когда мы доехали до конца Мур Вудс-роуд, я указала на место сразу за перекрестком.

— Вот здесь меня и нашла та женщина. В тот день, когда мы освободились.

— Прямо на этом самом месте?

— Да, где-то здесь. Знаете, что она сказала потом, когда у нее брали интервью? Она подумала, я — упырь какой-то. Так и сказала. Подумала, будто я — мертвец.

Я приготовилась мило улыбаться. Такое выражение лица я обычно делаю, когда прохожу контроль в аэропорту или даю интервью. Или когда мне что-то нужно.

— Можно задать вам вопрос?

Он взглянул на меня и отвел глаза.

— Почему Мать выбрала исполнителем воли именно меня?

— У меня нет ответа на этот вопрос.

— Да бросьте, Билл. Вы помогали мне, организовывали встречу, договаривались со специалистом по завещаниям. Вы должны были очень хорошо ее узнать, чтобы так заморочиться со всем этим.

— Но это ведь моя работа.

— Разве?

Он шумно выдохнул, щеки у него сдулись. Я порадовалась, что за рулем сидит он и мне можно рассматривать его сколь угодно пристально.

— Ну хорошо. Мы с ней действительно очень ладили. И я на самом деле хотел ей помочь. Вы просто не представляете себе, насколько она была беззащитна. Вся эта злоба, с которой она столкнулась, лишь потому что осталась жива. Но вы, наверное, не захотите об этом слушать. О размере камеры, о насилии, о матерях, которых она встречала в столовой…

— Нет. Не захочу.

— И это все-таки моя работа. Я всегда думал, что стану специалистом по правам человека. И так буду помогать людям. Буду барристером[44]. Думаю, на это у меня просто не хватило ума. В Лондоне сразу после университета я ходил на все собеседования подряд. И нет, моих способностей и близко не хватало.

Мне представился Джей Пи, поднимающийся по огромной каменной лестнице, с зажатыми в руке документами, — вот уж кому ума точно было не занимать.

— А эта работа тоже дает мне возможность помогать. Помогать людям, которые, как все считают, не заслуживают никакой помощи.

Его ладони оставляли на руле влажные отпечатки.

— Как бы то ни было, если вы спрашиваете меня, я отвечу: я думаю, что она уважала вас больше всех.

— Правда? — произнесла я. — Не ожидала. Нет, правда, для меня это настоящий сюрприз.

Я заставила себя рассмеяться, хотя ничего смешного не видела. Больше всего мне хотелось ударить Билла.

— Мне кажется, она пыталась. На самом деле пыталась. Она говорила о той стипендии, на которую вы могли претендовать, когда учились в школе. Рассказывала, что не одну неделю пыталась достучаться до вашего отца, капала ему на мозги, как она это называла. Говорила, что ей приходилось хитрить, всегда приходилось хитрить.

Мы проехали мельницу и свернули обратно к городу.

— Уж что-что, а хитрить она умела, — сказала я. — Этого у нее было не отнять.

— Знаете, что она сказала, когда я предложил связаться с вами? Когда она уже умирала? Я предположил, что вы можете приехать, если я вам сообщу обо всем. А она ответила: «Нет, нет, Лекс для этого слишком умна».

Краска залила его шею и щеки до самых ушей, на меня он больше не смотрел.

Я старалась придумать, о чем бы таком приятном нам поговорить остаток пути. Мне представилось, как через несколько часов он придет домой, где в микроволновке уже разогревается его ужин. Вцепится в рубаху и брюки, стащит их с себя и успокоится — благоразумно, в одиночестве — в своей тихой спальне. «Стерва неблагодарная». Хотя так он вряд ли подумает.

Он не стал выходить из машины, чтобы попрощаться. Я выбралась и встала на тротуаре, глядя на него сквозь открытое окно. Я вся вспотела в рубашке и костюме и стояла, обняв себя за плечи — чтобы он не увидел пятна.

— Я очень ценю вашу помощь, Билл. Но впредь не смогу ее принимать.

Он не смотрел на меня, его глаза не отрывались от скучной дороги.

— Ваш отец, — вдруг произнес он. — Вы думали когда-нибудь, что он с ней делал?

— Знаете, я как-то и без этого всегда находила, о чем подумать.

Эви ждала меня в комнате над пабом, такая крошечная на фоне двух кроватей. Бледная, ссутулившаяся, она все же улыбнулась мне, когда я вошла.

— Расскажи мне. Расскажи мне все.

— Как ты себя чувствуешь?

— Да все пройдет скоро. Ну же, Лекс?

Пока я принимала душ, она сидела в углу ванной, уперевшись позвонками в радиатор. Я поведала ей весь свой день, начиная с туалетной кабинки, жестикулируя в струях воды и выныривая время от времени, чтобы увидеть выражение ее лица.

— Ты их сделала, — произнесла она.

— Абсолютно.

Я рассказала ей о Билле.

— Как Мать ухитрилась обаять его?

И, наконец, о доме — она промолчала в ответ.

— Мне нужно снова там побывать, — сказала Эви. — А ты? Что ты почувствовала?

— Ничего, — ответила я.

— Фирменный ответ Лекс: «Ничего».

— Ну я не знаю, что тут можно еще сказать, — дом и дом. Ну теперь-то ты можешь рассказать мне, как ты себя чувствуешь?

— Так себе.

— Аллергия на Холлоуфилд? — Я пошутила, но Эви задумалась всерьез.

— Не знаю. Это началось, когда мы приехали. Это что-то вроде страха, я думаю. Ужас.

— Мы можем уехать, завтра же. Пожить в Манчестере или вернуться в Лондон. Поищи гостиницу…

— Нет, Лекс, я устала. Давай завтра.

— Хорошо, давай завтра, но первым делом, прямо с утра.

Я сходила в бар за бутылкой вина, и мы распили ее, сидя на стульях около окна в нашей комнате, ожидая, когда начнется гроза. Со стороны верещатников дул ветер, напитанный влагой тех мест, откуда он прилетел. Небо приобрело цвет песка. Я укутала Эви покрывалом и положила ноги на подоконник. Люди на центральной улице выходили из магазинов и спешили к своим машинам. Славно было сидеть вот так — внутри, вдвоем, и день уже близится к концу.

— Я переживала за тебя, — сказала я.

— Я просто устала, — ответила Эви.

— Ты такая маленькая, тебе нужно побольше есть.

— Ш-ш-ш. Расскажи мне лучше сказку, как раньше.

— Однажды в темную ночь началась гроза…

Она засмеялась.

— Счастливую сказку.

— Счастливую? Ну ладно. Жили-были четыре брата и три сестры.

— Не знаю, хочу ли я эту сказку, — она взглянула на меня, приподняв бровь, — мне почему-то кажется, что я уже знаю, чем все закончится.

— Ну а если они будут жить на берегу моря? В большом деревянном доме, прямо на пляже?

— Уже лучше.

— Их родители много работают. Папа занимается небольшим бизнесом, связанным с информационными технологиями, а мама работает редактором местной газеты.

— И она пережила волну сокращений среди журналистов?

— Их веб-сайт выглядит просто потрясающе. Ее муж разработал его.

— Ну тогда конечно!

— Дети то дружат, то нет. Все детство они проводят на пляже. Много читают. Каждый из них хорош в чем-то своем. Самый старший — самый умный…

— Неправда…

— …самый умный. У него свои соображения насчет того, каким должен быть мир. И аргументы у него тоже…

— Девочки. Расскажи о них.

— Ну, одна из них неописуемо красивая, пошла в мать и работает на телевидении. И кто угодно выложит ей все свои секреты. Она знает, чего хочет от жизни, и точно знает, как этого добиться.

— А две другие?

— О, они еще толком не определились. Одна из них хочет стать художницей. Другая сама не знает, кем бы ей хотелось стать. Может, академиком. Может, девушкой по вызову. А может, даже юристом. У них еще куча времени, чтобы все обдумать.

— Они смогут стать, кем пожелают.

— Точно. Но прежде, чем решить окончательно, они уедут из деревянного дома и отправятся путешествовать по свету. Из прочитанных книг они наметили список мест, которые хотели бы посетить. Они будут путешествовать много месяцев или лет.

— Воплощать мечты.

— Затем приедут куда-нибудь поближе к дому, в маленький незнакомый городок, больше похожий на деревню.

— А он не может случайно называться Холлоуфилд?

— Он называется Холлоуфилд.

— Хорошо.

— Оттуда до их дома еще около дня пути. Но они очень устали. Им нужно передохнуть. Они снимают комнату, где их настигает странное чувство — плохое, — как будто им не стоило туда приезжать. Как будто им там не рады. Или, возможно, как будто они уже бывали здесь раньше.

— И что же?

— Ничего. Они сидят у окна в тревоге, пытаются разобраться в себе. Наутро они соберут вещи и отправятся дальше.

— А они хоть знают, как им повезло?

— Нет. Не думаю.

— Как бы я хотела сказать им об этом.

— Не нужно. Пусть живут как живут.

— Ох, Лекс, я так устала.

— Ладно. Хватит нам уже болтать.

Я посмотрела на нее и увидела, что она как будто уменьшилась, стала выглядеть лет на двенадцать-тринадцать. Послышался шум грозы, вдоль центральной улицы надвигалась стена дождя. Я закрыла окно, уложила Эви на кровать и села у изголовья, охраняя ее сон и глядя на то, как в комнате становится темно.

* * *

Ночь. Мать. Сгорбившись, сидит у меня в ногах. Она схватилась руками за голову, пальцы у нее распухли и покрыты коркой застарелой грязи. Прежде чем заговорить, я прислушалась к дыханию Эви. В комнате так холодно, что его можно даже увидеть. В темноте белеют вытянутые над головой истощенные руки.

— Мам, — окликнула я ее.

— О, Лекс…

— Мам, — повторила я, — нужно что-то делать.

И я разревелась. Я гордилась тем, что я так редко плакала, прямо как мои любимые герои. Но мне это давалось тяжелее, чем им. Даже мысли о слезах нельзя было допускать, а в тот раз я спохватилась слишком поздно.

— Пожалуйста! — сказала я.

— Временно, — ответила она, — это все только временно.

— Эви голодает. И еще у нее этот кашель и…

— Не знаю, могу ли я что-нибудь…

— Ты можешь. Кое-что ты можешь.

— Что? Что я могу сделать?

— Ты же выходишь в магазин. Ты пойдешь, может быть, завтра. Может, послезавтра. Ты можешь все подстроить. Подойти к кому-нибудь — к кому угодно. И просто начни говорить. Ты можешь рассказать об Отце. Ты можешь просто — ты можешь объяснить. Ты можешь объяснить, что все вышло из-под контроля. Рассказать, как он начал меняться. Ты можешь сказать им, что боишься. Можешь рассказать — о Дэниеле. — Рыдание рвалось у меня из горла. Я проглотила его. — Пожалуйста!

Она покачала головой и сказала:

— Да разве они поймут?

— Просто все вышло из-под контроля. И все.

— Да. Все должно было быть не так, Лекс. Ты же понимаешь. Мы просто хотели вас защитить. Всего лишь. Мы не видели другого выхода…

— Да. Я это понимаю. У Отца была мечта. И когда все пошло не так…

— Все началось задолго до этого, Лекс. Намного-намного раньше.

— Вот и расскажи все это, — сказала я. — Только поскорее. Обязательно поскорее.

Она коснулась моего плеча, затем лица; от прикосновения ее руки в ямочке между подбородком и краем челюсти остался холодок.

— Может, я так и сделаю. Может быть, сделаю.

Разумеется, она не сделала ничего.

Итан у нас в комнате, в руках у него какая-то розовая ткань.

— Вы должны надеть это, и еще вымыться, — сказал он.

У него был ключ от наручников, и, когда брат склонился надо мной, я вцепилась в его руку. Итан покачал головой.

— Если ты попытаешься что-то сделать… Отец просто убьет нас — и тебя, и меня. Не сегодня, Лекс.

— Тогда когда?

— Я не знаю.

Я села на кровати и потянулась. Мышцы словно сдвинулись и заныли. Едва освободившись, Эви ринулась через Территорию — ко мне на колени; она обхватила меня руками за шею и повисла, как ленивец на ветке.

— Это ненадолго, — сказал Итан. — Я бы не обольщался.

На нем была какая-то старая странная одежда. Двубортный пиджак с пыльными плечами и пристегивающийся галстук-бабочка. Такому костюму не удивишься на процедуре эксгумации.

— Выбирайте, кто из вас пойдет в ванную первой, — произнес Итан.

Оставив Эви в комнате, Итан запер дверь и на лестничной площадке взял меня за локоть. Я решила, что он хочет меня поддержать, но стоило мне пошевелить ногами, я тут же почувствовала, как он сжал пальцы, и поняла — поддержка здесь ни при чем. В ванной он вклинил башмак между дверью и косяком и стал ждать.

— Ты же знаешь, что я не могу просто оставить тебя.

Я ступила на кафель и заглянула в ванну. Прохладная вода, уже не единожды использованная, серая от грязи, смытой с других тел. Я повернулась к Итану и, прежде чем он успел отвернуться, начала стаскивать футболку через голову.

— Не можешь так не можешь, — сказала я.

Забравшись в ванну, я прижала коленки к груди и стала водить растрескавшимся обмылком по рукам и ногам. По сравнению с ванной я была белее. Когда у меня застучали зубы, я выбралась и вытерлась мерзким полотенцем, которое лежало на раковине. Итан, все еще стоявший ко мне спиной, подал мне розовую ткань — платье с закрытым горлом, ниже колена в длину.

— Что это? — спросила я. — Итан, что это?

Он чуть обернулся ко мне — так, чтобы прошептать:

— Он называет это церемонией.

— Уже все, — сказала я. — Можешь поворачиваться.

— Видок у тебя смехотворный.

— А у тебя видок как у мертвеца.

Я сидела на кровати, ждала Эви и пыталась составить план. Я слышала, как она кашляет в ванной. Внезапно появившийся шанс поверг меня в ужас. Я отогнула уголок картона, закрывающего окно. За ним виднелась лишь черная синева сгущающихся сумерек, да бил в стекло дождь.

Дверь снова распахнулась — фуксия.

— Тебе нравится? — спросила я Эви.

Она вздернула бровь. Вздергивать брови — мы тренировали с ней это бесчисленными днями.

— Нет. Мне тоже не нравится.

В нарядных платьях мы спускались по лестнице. Мокрые волосы Эви, идущей впереди, хлопали между лопаток. Из гостиной лился приглушенный мягкий свет — весь остальной дом погрузился во тьму. Мы пришли самыми последними. Мебель в комнате переставили так, что получилось подобие церковного придела: диваны стояли друг напротив друга, и над всем этим возвышался Отец. Он соорудил себе странную кафедру: кассетный магнитофон и Библия; двойной листок, исписанный от руки, и кустик вереска. Гэбриел и Далила уже сидели на диване, и между ними — Ной. Глядя на них, я поняла: наш конец близок. Кости, выпирающие из-под одежды, глаза — огромные и дикие. У Гэбриела что-то с лицом, оно деформировано, как будто сдвинулись кости. «Где же Дэниел?», — подумала я, и эти слова сложились у меня в голове в припев: где — же — Дэ — ни — ел.

— Добрый вечер всей нашей скромной компании, — прогремел Отец.

Он взял листок и закрыл глаза. Я попыталась проникнуть под его веки. Он обращался к «Лайфхаусу», к разгоряченной толпе, окружающей его плотным кольцом, к детям, которых взрослые держали высоко на руках. Кому не хватило места внутри, выливались на центральную улицу, препятствуя движению транспорта.

Отец открыл глаза и сказал:

— Мы так невероятно одиноки. Но это неизбежно. Если люди не избегают тебя, значит, ты не живешь, как велит Господь. Если тебя не допрашивают, не изолируют или не преследуют, значит, ты не живешь, как велит Господь. Это наш крест. Но знаете, мне никогда не приходилось нести его одному.

Он нажал на кнопку воспроизведения. Раздалось шуршание крутящейся кассеты, и прекрасная, грустная песня заполнила комнату. Она не была религиозной, просто старая песня о любви, осколок того мира, который существовал вне нашего дома и до сих пор вращался. Я не слышала музыки так бесконечно давно, что поддалась ей, дала себя убаюкать. Отец смотрел на дверь. Я взглянула на него и увидела: он плачет.

Из коридора к нам медленно шла Мать, одетая в свадебное платье, которое я видела на пожелтевших жизнерадостных фотографиях. Платье с тех пор тоже пожелтело, и ее тело теперь вываливалось из него. Когда она проходила мимо, шифоновый подол щекотнул мне ногу; до этого мгновенья я сомневалась, реальна ли она. Мать не смотрела ни на кого из нас. Она не отрывала глаз от алтаря, она возвращалась к Отцу.

Стоя сверху, Отец взял ее руки в свои.

— Вот уже двадцать лет мы женаты, — произнес он треснувшим голосом. — Я любил тебя в самом начале. И буду любить до самого конца.

Он привлек ее, несопротивляющуюся, к себе, обхватил руками. Спрятал в своих объятиях. Ее лицо то попадало в свете лампы, то выныривало из него, становясь то золотым, то серым; какие-то чувства пробегали по нему — не по поверхности, глубже, — но ни одно из них не выливалось в конкретное выражение.

Отец включал эту песню снова и снова.

— Вставайте, — говорил он. — Все вставайте. Все вместе.

Мы с Эви танцевали, прищелкивая пальцами, кружили юбками. Она все норовила присесть на диван, чтобы отдохнуть. Далила крутилась между родителями, поглаживая платье матери.

Я приплясывала, приближаясь все ближе и ближе к порогу, поглядывая на дверные замки. Пять шагов. Секунда, чтобы откинуть щеколду. Еще две, чтобы снять цепочку. Я качнулась ближе к коридору. Теперь уже четыре шага.

Я смотрела на закрытые глаза Отца, губами он прижался к волосам Матери. Вдвоем они медленно вращались в противоположном от меня направлении. У меня будут эти секунды.

Я сделала шаг из комнаты в темное пространство между кухней и входной дверью. Вот он — сжимающий тело, бьющий в живот удар адреналина. Я смотрела на замки.

— Лекс, — послышался голос Матери. — О, Лекс.

Танцуя, родители развернулись, и она увидела меня. Они отлепились друг от друга, и что-то мрачное заполнило пространство между ними. Отец потянулся и выключил музыку. Мать стояла, протянув ко мне руки ладонями вверх, и ждала, чтобы я вложила в них свои руки.

— Давай останемся здесь, — сказала она. — Так, как сейчас.

Отец изучал маршрут моего танца, как будто я оставила следы на ковре. Его улыбка стала другой.

— Вообще-то, я думаю, что вам уже пора спать.

Он кивнул Итану, и тот начал собирать нас. Сперва меня и Эви, которая сидела, держась за диван, и тяжело дышала.

— Идем, Эви.

Он взял нас сзади за шею и повел наверх. Прежде чем перешагнуть порог, Эви схватилась рукой за косяк и попятилась обратно в комнату.

— А где Дэниел? — спросила она.

— Спит, — ответил Отец.

Мать кивнула в такт, как будто музыка все еще звучала. Не соглашаясь, но повторяя слова старой песни:

— Да, да. Он спал.

Мы спали все больше и больше. Скудный зимний свет укорачивал дни. Эви просыпалась по ночам от кашля и сотрясалась в своих цепях. «Спи, спи», — что еще я могла ей сказать? Разум начинал меня подводить: спасители являлись из черноты, приносили воду, чистые простыни, хлеб. Мисс Глэйд, тетя Пэгги — они что-то мягко шептали на странных языках, которых я не понимала.

Иногда я видела Мать. Я думала о том времени, когда она любила нас больше всего, — когда мы были внутри нее, безмолвные, целиком принадлежащие ей. Я мысленно позволяла ей ухаживать за собой. Иногда она приносила молоко, остатки еды. Она кормила нас с рук. В другой раз она держала полотенце и пластиковый тазик с водой. Она опускалась на колени перед моей кроватью. Разговаривала тихонько сама с собой, как будто тоже была ребенком. Полотенце тем временем скользило по моему телу не переставая — между ключицами и ребрами; по кожаным мешкам на груди и ягодицах — пустым, но еще не сдувшимся, ожидавшим, чтобы их заполнила плоть; и дальше вниз — между ног, где всегда что-то происходило, и я стыдилась. Мое тело не могло пресечь попытки оставаться человеческим. В такие моменты, смягченная нежностью Матери, я понимала, что значит сдаться. Не думать больше о побеге, о том, как защитить Эви, о том, что нужно быть умной. Как это было бы хорошо. Я бы скользнула во все это, как в чистые простыни.

* * *

Хрупкие, темные сны. Я пробудилась в холодном поту и стала шарить рукой по постели в поисках Эви. Дальше, дальше. Край матраса. Я села, стала теребить одеяло. Холодное, несмятое пространство. Ее не было.

— Эви?

Я сорвалась с постели, бросилась через комнату к выключателю возле двери. Жаркая комнатушка, в которой всё на виду, — пустая. Всюду душно и кислый запах бара. Свет в ванной не горел, но я все равно распахнула дверь и затем отдернула шторку.

— Эви?

Я оделась. Внизу у кассового аппарата сидела хозяйка. Пахло перегаром.

— Извините, — обратилась я к ней.

Она взглянула на меня и ничего не ответила.

— Моя сестра не выходила?

На барной стойке были разложены стопки мелочи. Хозяйка нахмурилась. Я прервала ее подсчеты.

— Моя сестра. Мы приехали вместе. Она спускалась на завтрак сегодня.

— Что? — Хозяйка посмотрела на свои руки.

Ее ладони были грязными от банкнот. Она как будто не хотела отвлекаться, пока не зафиксирует что-то в уме — итоговую сумму, видимо. Покачала головой.

— Никто не проходил.

Я проверила комнату, где мы завтракали. Дошла до туалетов и открыла все три кабинки. Вернулась в наш номер. Смятое одеяло и никакой записки. Улицы, ведущие к дому, возникли у меня перед глазами. Поворот — и Мур Вудс-роуд, поднимающаяся к верещатникам. Я надела туфли.

Дорога пустовала. Вода капала с крыш, словно из-под крана, журчала ручьями в канализации у меня под ногами. Темнота и свет фонарей. Два часа ночи, весь город спит. Даже пьяные разошлись.

«Мне нужно там побывать», — так она сказала.

Машина, которую мы взяли напрокат, так и стояла на парковке, влажно поблескивая. Эви пошла пешком. Больная, запутавшаяся, во что бы то ни стало стремящаяся попасть в дом. Я буду там через двадцать минут. Может, через полчаса. Она не в себе. Я могу успеть перехватить ее прежде, чем она дойдет до Мур Вудс-роуд.

Я пошла посередине дороги, ступая по белой линии разметки. Отражение в темных витринах подрагивало, повторяя мои движения. Магазины кончились, и я последовала дальше — вниз, к реке. Ее шум стал слышен еще до того, как показался мост.

Упавшие в реку ветки неспешно барахтались между берегами, вода бугрилась и вспенивалась, набегая на камни и брошенные магазинные тележки.

Я миновала мельницу, за которой кончался город, и стала подниматься вверх по дороге.

С деревьев до сих пор летели капли. Справа и слева от дороги расстилались во тьме пустые поля. Всюду пахло влажной слежавшейся землей, как будто что-то пробуждалось от долгого сна. Я внимательно оглядывала каждый поворот, ища ее — тоненькую фигурку, устремленную в ночь. Я думала, что успею перехватить ее раньше, но вот она — Мур Вудс-роуд, уже прямо передо мной. Последний фонарь, круг света под ногами — я остановилась на самом его краю.

Ночью все кажется страшнее.

Я вспомнила о простых вещах, дающих ощущение надежности и комфорта: телефон в кармане, грядущие посиделки с Кристофером и Оливией, уже в понедельник или во вторник мы будем сидеть с ними в брызгах уходящего лета, и я расскажу всю эту историю.

— И тогда, — скажу я им, а они будут сидеть, непременно раскрыв рты, и, как это и положено друзьям, показывать, что им страшно интересно, — я направилась к дому.

Я осветила телефоном кольцо дороги перед собой. Уже совсем недалеко.

Всякий раз, вспоминая день побега, я была уверена, что бежала минут десять или даже больше. На самом деле до дома оказалось всего несколько сотен метров. Я шла мимо поля, на котором когда-то паслись лошади, светя через изгородь телефоном. Слабый луч выхватывал клочок потрескавшейся земли и упирался в темень. «Это абсурд, — думала я, — лошади давным-давно умерли».

— Эви! — крикнула я в поле.

Вернулась обратно, к дороге. Здесь всегда так тихо. Слишком тихо для того, чтобы забрести сюда случайно. Нашему молодежному центру потребуется реклама. Это нужно будет иметь в виду при распределении финансирования.

Дом молчаливо ждал, за давно гниющими деревянными стенами маячили комнаты. Ступив на подъездную дорожку, я оказалась прямо перед ним и остановилась.

— Эви? — крикнула я, и затем еще раз, уже из всех сил: — Эви!

Парадная дверь была заколочена по всей ширине. Я перешагнула через цветы и надавила на нее, сначала руками, затем всем своим весом. На руках у меня осталась отколупнувшаяся краска, но дверь не поддалась.

Оставалась кухня.

Следуя вдоль стен, я пробиралась по мокрой траве. Заднюю дверь к косяку прижимала петля висячего замка, но он весь проржавел и оказался сломан, поэтому легко разломился у меня в руках. Замок упал в траву, дверь распахнулась.

* * *

Есть такие вещи, забыть о которых не позволяет тело.

Как-то раз, ближе вечеру, к нам в комнату заглянул Отец. Я услышала, как в замке́ повернулся ключ. Отец пришел с улицы, от него пахло морозом. Лицо у него было румяным и счастливым.

— Девочки мои, — сказал он и погладил каждую из нас по голове.

В те дни он уже меньше разговаривал о Боге. Говорил о более скромных вещах. Сказал, что собирается устроить нам каникулы. Мы же никогда не летали на самолетах. Это следует исправить. Помним ли мы выходные в Блэкпуле? Каким бывало море по утрам? Я кивнула.

— У нас снова будут футболки. На этот раз совсем другие. У нас будет семь футболок.

«Шесть», — мысленно сказала я.

— Наша семья так много испытала, — продолжил он, и, когда я повернула голову, чтобы взглянуть на него, стоявшего у окна, лицом к скудному свету, я поняла: он действительно в это верит.

Я посмотрела на Эви, которая лежала напротив, — она качала головой, не отрывая глаз от моей кровати. Ее тело согнулось от ужаса.

Я проследила за ее взглядом. Вот оно: из-под матраса торчал уголок книги.

Наши «Мифы».

Отец обернулся к нам.

Он присел на мою кровать. Под тяжестью его тела матрас просел, и я скатилась к нему. Он запустил пальцы в мои волосы.

— Александра, — произнес он. — Куда бы нам поехать?

Я закрыла глаза и сказала:

— Я не знаю.

— Но ведь вы с Итаном знаете всю географию, разве нет?

— В Европу, — предложила Эви.

— Гляди-ка, вот Эви знает, куда бы ей хотелось. Тебе нужно подумать получше, Александра.

— Или в Америку, — снова вмешалась Эви. Глазами, мокрыми от страха, она старалась приковать его взгляд к себе и сама дрожала от своего мужества. — Там у них Дисней.

— Да. Тебе бы там понравилось, правда? — спросил Отец.

— Да, — ответила я.

Он вздохнул и поднялся.

— Девочки мои, — повторил он и нагнулся, чтобы меня поцеловать.

Не успели его губы коснуться моего лица, как я почувствовала, что он замер.

— А это еще что?

Он взял книгу за уголок и вытащил ее. Красочная обложка, золотистые страницы. Он раскрыл ее посередине и бездумно уставился в текст, как будто не в силах его понять. Выражение его лица менялось — шок перерастал в торжество. Это походило на какое-то безумие, как будто на него снизошло откровение, и я вспомнила Джолли на церковной кафедре. Но Джолли только притворялся безумным. С Отцом дело обстояло иначе.

— Все несчастья нашей семьи. И теперь мы знаем причину.

«Покончить с этим, — подумала я. — Побыстрее. Как это будет? Сможешь ли ты это выдержать? Выдержать с дерзостью. Есть ли это в тебе? В тебе, всегда стремящейся угодить».

Он обхватил мою шею ладонью. Поверх его рук я увидела, что Эви, вся напряженная, бьется в своих цепях. «Не смотри! — хотела я сказать. — Ты не сможешь этого забыть».

Эви такая маленькая. Такая хорошая. Мне вдруг стало очень важно, чтобы она не смотрела — одна из немногих оставшихся важными в тот миг вещей. Я старалась передать мысль взглядом, но это оказалось невозможным. Она все билась и билась.

— Ты хочешь умереть? — спросил Отец. — Умереть и попасть в ад?

Он швырнул меня обратно на матрас.

Притворяться стало незачем, и я расхохоталась:

— А где мы сейчас? Ну же, где, по-твоему, мы сейчас?

Он вышел из комнаты, весь дрожа. Считаные секунды, что оставались до его возвращения, я смотрела на Эви.

— Лекси, — взмолилась она.

— У тебя все будет хорошо, — произнесла я. — С тобой все будет нормально, Эви.

— Ох, Лекс!

— Ничего. Только пообещай мне, что ты не будешь смотреть.

— Я постараюсь.

— Нет, Эви!

— Хорошо. Обещаю.

— Вот и ладно.

Он вернулся, неся в руке какую-то штуковину. Что-то вроде деревянного бруска. «Это от распятия, — подумала я. — Со стены на кухне». Из «Лайфхауса». Он склонился надо мной и освободил мне руки — последняя нежность. Я подтянулась, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

— Господи, — сказал он. — Господи, я любил тебя.

Он ударил меня в живот, и что-то внутри сокрушилось, взорвалось, сместилось. Потом я почувствовала, будто мое тело вскрылось, ощутила немую уязвимость всех нервов, всех органов.

Вот и все.

После этого Эви перестала разговаривать, и я поняла, что скоро — даже совсем скоро — нам придется спасаться.

* * *

Холод и сырость. Пол проминался, оставшиеся куски линолеума сдвигались у меня под ногами. Я ступала по сорнякам и проросшей траве — кое-где в доме уже хозяйничали верещатники. Отовсюду слышался звук падающих капель. Луч фонарика сквозь темноту выхватывал наросты плесени, свисающие с потолка и достающие до поверхностей кухонной мебели, вернее, ее остатков: до плиты с кровавыми пятнами ржавчины, до холодильника, валяющегося на полу. Пылинки порхали в воздухе, оставаясь невидимыми до тех пор, пока их не настигал луч фонарика.

Из коридора выбежала крыса, я вильнула от нее, напугавшись до того, что даже не взвизгнула. Интересно, а может, и Эмерсон был крысой, а мы называли его мышкой лишь потому, что с мыслью о крысе стало бы страшно спать по ночам?

— Эви? — позвала я. — Отзовись, Эви?!

Я прошла мимо гостиной и направила свет фонарика на лестницу. Там было очень темно. Луч выхватывал первые несколько ступенек и растворялся в черноте. Я опустилась на колени, чтобы осмотреть лестницу. Первый слой древесины сгнил, обнажив то, что находилось снизу — мягкое, пожелтевшее и разлагающееся. Я вжалась стену, перенеся на нее большую часть своего веса. Тело сделалось твердым, и — ступенька — вдох — я двинулась наверх.

В комнатах надо мной скрипели половицы.

Вот и лестничная площадка, двери друг напротив друга.

Я остановилась на пороге комнаты Далилы и Гэбриела. За шумом воды слышался другой звук — бульканье. Дом выдавал свои тайны. Первая несчастная спаленка, темень в углах такая густая, что ей не страшен и фонарик. Со стен отслаивается краска. Ветер промчался по дому, и дверь качнулась, но я успела поймать ее прежде, чем она захлопнулась.

Сзади меня, на другом конце лестничной площадки, послышался какой-то шум. Сердце колотилось у меня в голове, руках, животе. Придерживая дверь, я обернулась и посмотрела в противоположную сторону коридора.

— Эви?

Дверь нашей спальни была закрыта.

Я пересекла лестничную площадку, стараясь не думать ни о чем и уверенная в том, что любое воспоминание способно материализоваться из ночной тьмы.

Я вытянула руку, ослепительно-белую в свете фонарика, и приоткрыла дверь спальни.

Я знала: в комнате что-то осталось. Кровати изъяли много лет назад в качестве улик; на стенах, возле которых они стояли, остались лишь белые следы. Территория превратилась в пустырь. Ковровое покрытие и стены истлели, обнажив плоть и скелет дома — белый гипсокартон и деревянные лаги под ногами. В том углу, где стояла кровать Эви, сгорбившись, неподвижно сидел кто-то жуткий и маленький. Когда луч фонарика настиг его, он вздрогнул. Я больше не боялась. Это была она, и она ждала меня.

— Эви, — сказала я.

— О, Лекс, — ответила она. — Я никогда не покидала этой комнаты, неужели ты до сих пор не поняла?

7. Мы все

Я уехала из Англии осенью. В начале октября, высоко подняв воротник, я прошагала по Сохо до «Ромилли Таунхауз» и забрала оттуда свои вещи, которые служащие гостиницы, после того как я отправилась в Холлоуфилд, собрали в чемоданы и положили в комнату для хранения.

— Как провели время? — спросила меня администратор.

Я открыла было рот, чтобы ответить ей, но передумала. По тому, как она смотрела на меня, я поняла: она знала. В гостинице трудно сохранить тайну.

— Насыщенно, — ответила я.

— А что же теперь?

— А теперь, — сказала я, — свадьба.

* * *

К утру я оказалась в больнице — полулежала на койке, опираясь на подушки, среди жужжания аппаратов и болтовни медсестер. Это была не та больница, в которую меня привезли сразу после побега, но в первые неясные минуты я решила, будто это она. Вокруг стоял сладковатый лекарственный запах, который так успокаивал. Я вытянула руку к потолку и посмотрела на нее, убеждаясь — она не прикована. Доктор Кэй тоже посмотрела и кивнула.

Она ждала моего пробуждения. Бледная и постаревшая. Красивое платье кремового цвета беспомощно болталось на ней, обнажая морщины на шее. У меня никак не получалось совместить ее нынешний образ с образом той женщины, которая сидела у моей койки, когда я была ребенком.

Она стала похожа на какого-нибудь мирового лидера в самом конце своего правления. Мы посмотрели друг другу в глаза, и она улыбнулась, правда, не слишком убедительно.

— Лекс.

— Мы в Холлоуфилде?

— Недалеко от него.

— Где меня нашли?

— На полпути между городом и вашим старым домом. Рабочий фабрики возвращался с ночной смены. Думаю, он нашел тебя неподалеку от того места, где тебя подобрали в прошлый раз. Ты совершенно выбилась из сил и бредила.

— Мне опять повезло.

— Мне позвонили из больницы в пять часов утра. Оказалось, в твоей страховке я до сих пор записана как человек, которому следует звонить в первую очередь, если с тобой что-то произойдет.

— Никогда особо не вчитывалась в нее, — сказала я. — Так, просматривала, когда нечего больше было почитать.

Я понимала, что должна сказать что-то еще, и сказала, но не то, чего от меня ждали.

— Я не хотела никого беспокоить. Просто хотела увидеть дом. Вы, наверное, слышали о нашей Матери. Она назначила меня исполнителем последней воли. У нас есть один план для Мур Вудс-роуд. Я поехала туда, чтобы все уладить. Побывала там и… это выбило меня из колеи.

Она поставила локоть на колено и подперла кулаком подбородок. Я говорила не то, что она надеялась услышать.

— А родители? Они здесь? — спросила я.

— Да, — ответила доктор Кэй. — Грег и Элис здесь.

— Они могут зайти ко мне?

— Не сейчас. Сначала мы с тобой должны поговорить. Ты сказала человеку, который нашел тебя, будто ищешь сестру.

— Я так сказала?

— Да. — Она начала было говорить что-то еще, но передумала и вместо этого произнесла: — Я пыталась связаться с тобой с той минуты, как ты приземлилась, но у меня все время не получалось. С того момента, как я узнала о вашей Матери, я постоянно ждала какой-то беды.

Я отвернулась от нее и ответила:

— Думаю, я была не готова ответить на ваш звонок.

— Это я поняла. Но здесь как раз можно найти положительный момент, тебе так не кажется? Думаю, ты знала, о чем я тебе расскажу.

В горле у меня свернулся комок.

Сейчас, спустя годы, я понимаю, какими странными могут показаться мои методы, Лекс, — сказала она. — Но тогда все казалось немного иначе. В те месяцы, первые после твоего побега, они тебе помогали. Я думала, к тому времени, когда я расскажу тебе все — все без утайки, — твой разум окрепнет настолько, чтобы это переварить. И пережить.

— Вы лгали мне. Это вы имеете в виду?

— Да. Совсем недолго. И после этого я потратила кучу времени, пытаясь убедить тебя принять правду.

Она выпрямилась и проговорила, глядя куда-то мимо меня:

— Расскажи мне, Лекс. Расскажи, что произошло с Эви.

— Вы всегда говорили мне, будто цель оправдывает средства, — сказала я. — Ну что ж, посмотрите теперь, к чему это привело.

Слезы скатывались по моим щекам прямо в уши.

— Лекс, мне нужно услышать это от тебя.

* * *

Полиция оказалась у дверей дома через тринадцать минут после того, как я убежала оттуда. Запах внутри стоял такой, что дежурные, прибывшие первыми, сначала отшатнулись от порога. Отца они нашли валяющимся у задней двери, как будто он собирался бежать, но затем передумал. Мать, разумеется, сидела рядом с его трупом и выла. Они нашли Дэниела — его засунули в полиэтиленовый пакет, как бы ненароком, и убрали в ящик буфета на кухне; к моменту обнаружения он уже несколько месяцев как превратился в биомассу. Ной лежал в колыбельке, весь в своих испражнениях. Гэбриел и Далила — как скелеты с вытаращенными глазами. Итан сидел на своей кровати и спокойно ждал, прикидывая, о чем рассказывать, а о чем нет. Эви все еще лежала в нашей комнате, по-прежнему в цепях. Она была без сознания. Когда полицейский поднял ее, он понял, что она весит не больше, чем его собственная дочь. А его дочь еще даже не пошла в школу. Он сам разбил цепи, нарушив протокол. Вынес ее из комнаты, спустился вниз, вышел на улицу, на дорогу, и там ждал приезда медиков. Девочка В. Десять лет. Через день объявили: она скончалась в больнице, не приходя в сознание. Для меня это оказалось самым страшным. Последним, что она видела в жизни, была та комната.

* * *

Еще два дня в больнице, и ничего не осталось, кроме как поехать домой. Мама и Папа забрали меня из палаты, отвели к машине; я забралась на заднее сиденье и смотрела на их волосы над подголовниками, как будто была ребенком.

Когда я проснулась, мы уже приехали в Сассекс, почти что добрались до дома.

Наш коттедж в конце тенистой дорожки, недалеко от одной из трасс, ведущих в город. Рядом с парадной дверью — скамейка, на которой разложен ворох папиных газет и рекламных приложений, придавленных садовыми камушками. Когда идет дождь, страницы обрываются и утекают сквозь рейки. Позади дома — сад, в котором есть пчелы, травы и батут. Рядом с домом — перелаз, ступеньки через забор — можно выбраться на огромное поле, доходящее до самых меловых холмов Даунс. Одинокая белая мельница причудливо вращает лопастями на фоне неба.

Каких жертв потребовал в свое время этот переезд, я поняла лишь спустя какое-то время.

Незадолго до того, как уехать отсюда, я обнаружила пачку фотографий прежнего дома, в окрестностях Манчестера, — три этажа, дорожка, ведущая к парадной двери, выложена изысканной мозаикой. Здесь же у нас были две с половиной спальни и участок земли, занятый идеями родителей. Одни их растения вечно погибали, поскольку вытеснялись другими. Прежде Мама работала старшей медсестрой травматологического отделения и отделения скорой помощи; сейчас она трудилась в отделении общей практики, делала прививки и беседовала с пациентами.

— Все не так однозначно, — ответил мне Папа, когда я задала ему прямой вопрос.

— На мой взгляд, все абсолютно однозначно, — возразила я.

— Веришь или нет, но есть вещи, которых ты пока не понимаешь.

Когда мы подъехали к дому, он выбрался из тесной машины и вытащил из багажника мой чемодан.

— Дай мне, — попросила я, но он покачал головой и сам затащил его внутрь.

— Ну вот и дома, — сказала Мама.

Солнце подрагивало на вершинах холмов. Мы забрались в тенек, туда, где висели корзины с цветами, и решили выпить чаю.

* * *

Когда я ехала сюда в самый первый раз, доктор Кэй и детектив Джеймсон сидели впереди, а я и жена детектива — на заднем сиденье.

Все время, пока мы ехали, ее рука, лежавшая между нами, не знала покоя, как будто она хотела, но боялась дотронуться до меня. На заправке она купила мне чипсы «Квэйверс» и сказала, что я могу называть ее мамой — если хочу.

Табличка «Продается» все еще висела на коттедже, который мне совсем не понравился; доктор Кэй недвусмысленно дала мне понять, что отныне мой дом будет здесь.

— Может, нам сфотографироваться? — предложила Мама, и мы все трое — я и мои новые родители — встали на крыльце, прижавшись друг к другу, не зная, улыбаться нам или нет.

— Я сделала несколько кадров, — сказала доктор Кэй.

Когда с фотографиями покончили, они втроем нырнули в дом. Я же стояла на пороге, как зачуханный вампир, ожидающий приглашения войти.

* * *

Весь сентябрь я только и делала, что читала и спала. Мертвым сном, без всяких, к счастью, снов. Солнце по утрам разливалось по одеялу, подсвечивало детские книжки, плакаты и мой диплом в рамочке. Я просыпалась, точно зная, где нахожусь. По субботам из поезда вываливались Кристофер и Оливия. Звонила Эдна — выясняла, где я нахожусь и в своем ли уме:

— Платить за комнату, которой не пользуешься, — это неэффективная денежная политика, — объяснила она.

Девлин присылала цветы и электронные письма. Ее сообщения походили на выдержки из топорного руководства по самопомощи:

«Ничего не стыдись. Подумай обо всем том дерьме, которое не получилось сделать, потому что было стыдно».

«К черту все это. Я все еще не вычеркнула тебя из зарплатной ведомости».

«Джейк о тебе спрашивал, так что идею выйти замуж за миллионера не стоит отбрасывать».

В ответ на это послание я запросила подробности наших осенних дел, она отправила мне и их.

Я обновляла почтовый ящик настолько часто, насколько у меня хватало выдержки, — ждала новостей от Билла. Всякий раз, когда я это делала, мне представлялось, как он сидит перед ноутбуком и тоже обновляет почтовый ящик — только ждет моих извинений.

Чтение, бег, мастурбации, ванны, еда. В возвращении домой крылась одна проблема — ты всегда возвращаешься к себе, той самой, которая жила здесь раньше. В наших с родителями разговорах мы не затрагивали серьезных тем. Говорили о погоде, разумеется. Лето, как всегда, должно было вот-вот закончиться. Мама расспрашивала меня об Оливии и Кристофере, о Девлин и бешеных клиентах из Нью-Йорка, о Джей Пи — с неприязнью. Я ходила вместе с ней в магазин, в газетный киоск. Несколько дней провела в хирургическом отделении, помогая ей с записями, — мы сидели на полу, спина к спине, обложившись бумагами.

— Я пришлю тебе счет, — шутила я.

Мы не разговаривали о Холлоуфилде. Мы не обсуждали свадьбу Итана.

Я осознала, что родители постарели, и в этом отчасти моя вина. Сообщения, оставленные без ответа, не говоря уже о звоноке от доктора Кэй в пять утра. Разве такие вещи не старят людей сильнее, чем года? Иногда, по ночам, я прислушивалась к их голосам, доносившимся из спальни, и знала: говорят они обо мне. Мешки у Папы под глазами набрякли, стали как два подбородка; еще у него появилась привычка ходить за мной по пятам из комнаты в комнату. Он мог задремать после обеда и вдруг вскочить, взбежать по лестнице на второй этаж и легонько постучать ко мне в дверь или примчаться с необъяснимой поспешностью в кухню, когда я завтракала там, и сконфуженно замереть надо мной.

— Ну чего ты волнуешься? — спрашивала я.

Но он лишь качал головой, не умея объяснить:

— Сам не знаю.

Однажды днем, когда немного потеплело, я набрала ведро воды и пошла в сад — мыть батут. Лучшего места для чтения было не придумать. Я смела все листья и принялась оттирать — сначала сетку, затем — пружины и ножки.

Батут выдерживал меня, если я просто лежала, но если бы я прыгнула, то приземлилась бы уже на бетон. Я принесла подушку и покрывало и читала там до тех пор, пока не опустились сумерки. Тогда-то Папа меня и нашел. Я смотрела, как он идет ко мне через сад. Медленно и осторожно. Заложив руки за спину. Дойдя, он улегся рядом со мной.

— Что ты делаешь?

— Валяюсь с тобой. Как книга?

— Хорошая.

— Ты помнишь, сколько времени мы здесь проводили?

— Еще бы!

— Я думал, ты загоняешь меня до смерти.

— Да брось! Тебе же нравилось.

— Да. Нравилось, конечно. Мы тогда думали, что…

Я отложила книгу и посмотрела на него.

— Лекс.

Я ждала, что Папа продолжит, но он просто лежал и смотрел, как качаются ветки.

— Ты можешь остаться, — произнес он наконец. — До конца года.

— Пап…

— Останься, Лекс. Не езди на эту свадьбу. Я серьезно. Если хочешь, оставайся и насовсем.

— Я не могу. Ты же знаешь.

На самом деле — могла бы. Холмы над нами были расшиты лоскутами — зелеными и золотыми, простеганы живыми изгородями и меловыми тропками.

Я могла представить себя здесь лет через десять, затем через двадцать — живущую в вечном детстве, которого у меня не было. Плакаты у меня в комнате со временем выцветут от солнца. Я буду все так же сладко спать по ночам в своей кровати с бортиками.

— К сожалению, мне нужно жить в реальном мире.

Он кивнул. Попробовать все равно стоило.

— Я тебе надоедаю. Я знаю.

— Никому ты не надоедаешь, пап, — заверила его я.

— Когда ты приехала к нам жить, мне стали сниться сны о тебе. В них ты всегда была такой маленькой. Мы с тобой встречались, как будто знали друг друга давным-давно, затем болтали — целую вечность. Иногда ходили вместе в магазин, иногда ты играла здесь, в саду — на батуте. Совсем крошка. Лет шести или семи. Задолго до того, как я познакомился с тобой наяву. Эти сны всегда начинались так хорошо. Но затем наступал момент, когда тебе пора было уходить, я как будто знал: это неизбежно. И еще я каким-то образом понимал, к чему именно тебе предстоит вернуться.

Он плакал. Я отвернулась. Папа не хотел бы, чтобы я это увидела, и потому прижал ладони к глазам.

— В эти моменты я всегда просыпался, — сказал он.

— Пап.

— Господи, Лекс, прости меня.

— Ничего. Все нормально.

— А когда просыпаешься — даже если очень постараешься, — когда просыпаешься, то уже не можешь вернуться назад.

Обязательным условием свободы стало мое согласие встречаться с доктором Кэй. Она сообщила, что подыскивает мне психотерапевта в Нью-Йорке, но на это нужно время. Это должен быть подходящий специалист. А до тех пор мы будем встречаться с ней один раз в неделю.

Беседовать.

Я не захотела ездить к ней в Лондон, но и мысль, что она будет приезжать к нам — отслеживать динамику и приветствовать Папу как старого хорошего друга, — тоже казалась невыносимой. В качестве компромисса мы выбрали кафе — в городе. Сервис там был так себе, мебель — абсолютно безвкусной, зато кофе — в этом мы согласились — просто отличным.

Она больше не утруждала себя любезностями. Неизменно приходила первой — сумочка на столе, тренч на свободном стуле. Заказ всегда сделан, и на моем месте стоит чашка. Она не поднималась, чтобы поприветствовать меня.

На дощечке над нашим столом мелом было написано: «Живи. Смейся. Люби».

— Как дела?

Я отвечала так, как она от меня требовала — сжато и конкретно. «Все хорошо». «Жажду приступить к работе». «Готовлюсь к возвращению в Нью-Йорк». «Эви умерла давно, почти сразу после нашего освобождения».

— Как ты думаешь, почему ты так долго не могла этого принять? — спрашивала меня доктор Кэй.

Иногда я была готова размышлять о подобных вопросах и отвечала: «Общеизвестно, что тело обладает способностью забывать боль. Так зачем же удивляться и тем более бояться того, что разум обладает такой же способностью?» Или еще проще: «Потому что вы дали мне такую возможность. В те первые, полные страданий больничные дни вы предложили мне ложь. Я вошла в нее нетвердым шагом и закрыла за собой дверь. К тому времени, как вы решились открыть мне правду, я уже жила в этой лжи. Распаковала вещи и сменила в двери замок».

В другие дни я не видела смысла в подобных разговорах. Ну я рассказывала себе сказки — это правда, и что с того? Не вижу плохого в том, чтобы убеждать себя, будто вместо одних событий в прошлом произошли другие. И Итан, и Далила, и Гэбриел, и Ной — у каждого из них свои сказки. Да кто из нас не рассказывает себе сказки, просто чтобы вставать с кровати по утрам. И ничего такого уж страшного в этом нет. В такие дни мне хотелось встать из-за стола и уйти от доктора Кэй. «Оставьте меня с моими сказками в покое», — хотелось мне сказать. Вот так.

Единственное, о чем мы никогда не говорили, — это свадьба; мы не обсуждали ее, поскольку я уверила доктора Кэй, что не собираюсь там быть. Движимая научным интересом, она распрашивала меня о братьях и сестрах, но, когда я рассказывала о них, она становилась похожей на мамашу, стоящую у ворот школы и сравнивающую чужих детей со своим ребенком. Я описала ей Ану, рассказала об успехах Итана; смягчила эпизод в спальне и приукрасила линию любви главных героев.

— Я слышала, Итан скоро женится?

— Да. В октябре.

— Семейное торжество? — спросила она без улыбки.

— Думаю, он захочет быть главным и не пожелает делить всеобщее внимание ни с кем из нас, — ответила я. — Ну вы же знаете Итана.

Она кивнула.

— Итан, — произнесла доктор Кэй, словно пробовала имя, как какое-нибудь блюдо, и пыталась определить тот или иной его ингредиент. — Надеюсь, он живет той жизнью, которую заслужил.

Я утешила себя тем, что, выражаясь языком права, я упустила, нежели сознательно исказила факты, и ничего в этом плохого нет. Представила, как Девлин приподняла бы бровь, слушая всё это. В любом случае, я не хотела больше тратить сеанс на обсуждение чего-то счастливого и приземленного.

Однако, уже застегнув пальто и завязав пояс, доктор Кэй задержалась у стола, перед тем как уйти.

— Насчет свадьбы, — сказала она, не глядя на меня, поскольку так было проще.

— Да?

— Я рада. Рада, что ты на нее не собираешься.

Иногда мне казалось, будто мы сидим там ради сохранения уже ее рассудка.

В такие встречи она говорила больше, чем за все вместе взятые годы, что я ее знала. В приглушенном свете кафе она выглядела осунувшейся и просветленной.

— Мне никогда не забыть, какое у тебя стало лицо, когда я впервые сказала тебе правду. Я все время об этом вспоминаю. Это случилось на третий месяц твоего пребывания в больнице. Ты постоянно спрашивала о ней. Ты стала одержима. Мыслью о ней и ее новой семье. Ты спрашивала снова и снова — ты же помнишь: «Почему и я не могу жить с ними?» Тебе уже стало намного лучше. И я спрашивала себя, правильный ли подход я выбрала. Он, видишь ли, не предполагал решения. Вернее, решение было только одно — сказать тебе правду.

Так я и сделала. Мы пошли с тобой в больничный дворик. Когда я все рассказала, ты не ответила мне ни слова. Просто посмотрела на меня с какой-то… жалостью, что ли. Как будто пожалела меня, ляпнувшую такую глупость. Ты перевела разговор на другую тему, на что-то совершенно отдаленное. Качество больничных обедов. Как будто абсолютно ничего не услышала.

После этого мы каждый день начинали сначала. Ты помнила автора какой-то малоизвестной поэмы, которую я упомянула мимоходом, или как называется животное, которого никогда в жизни не видела. Но это — это ты всегда умудрялась забывать.

И мы пробовали, снова и снова. Что еще можно было сделать? У тебя была новая семья, в сентябре ты пошла в новую школу. Ты снова гуляла. Ты делала такие успехи, Лекс. В точности, как я и надеялась. У Джеймсонов, наконец, появился ребенок, а у меня — подтверждение действенности моих методов. Сказать по правде, мы считали, что ты сама из этого вырастешь.

— Как из пеленок? — поинтересовалась я. — Или чего там еще — сосания пальца?

— Знаешь, что все время повторяла Элис? «Подумаешь, воображаемый друг. У какого ребенка их нет?»

Верная моя Мама. Я постаралась не улыбаться, но все равно почувствовала, как у меня дрогнули губы.

— Со временем я прекратила спрашивать об этом. Почему? Дай-ка подумать. Но это ведь очевидно, да? Потому что во всем остальном ты стала моим грандиозным успехом.

* * *

Не все проходило гладко поначалу. Были, к примеру, большие проблемы с тем, чтобы завести друзей.

Конец лета, я в сопровождении Мамы шагаю по широкой подъездной аллее, обсаженной деревьями. Мы ступаем из света в тень, и обе нервничаем. Ее рука то и дело ударяется о мою. В самом конце аллеи — башня с часами, и старший преподаватель стоит под ней и ждет нас, протягивая руку.

Я сижу в пустом классе и заполняю экзаменационные листы. В невидимых мне внутренних двориках жужжат газонокосилки, скучающий молодой человек предупреждает: у меня осталось полчаса, затем — десять минут. Светлый кабинет, обшитый деревом. Я разговариваю с директором, который в свою очередь спрашивает меня, что я сейчас читаю (это «Волхв» Джона Фаулза; мои родители знают, это книга о Греции, но понятия не имеют о содержащихся в ней сексуальных сценах); о Библии (откуда бы начать); знаю ли я, что такое философия (я знаю); о самом интересном месте, в котором мне довелось побывать (это Блэкпул). Спустя неделю и с опозданием на шесть лет я получила школьную стипендию. Старший преподаватель сказал: чтобы успевать по государственной образовательной программе, мне нужно будет учиться в классе с детьми на два года младше. Это могло бы показаться мне скучноватым, и, если так, мне предлагали не сомневаться и сразу об этом сообщить. Но скучать мне не пришлось.

Семь уроков в день. Нужно научиться завязывать галстук. Сделать домашние задания. Сходить на уроки плавания, где я барахталась поперек дорожек туда-сюда по нескольку раз, мешая другим ученикам. «Майкрософт Ворд». Огромная школьная библиотека, где разрешалось брать по восемь книг («Восемь, представляешь?» — говорила я Маме, когда мы шли домой) и где библиотекарь сказала, что поможет мне достать любую книгу, которая, по моему мнению, достойна внимания, если только это не порнография и не «Майн кампф».

Ко мне прикрепили двух наставниц, девчонок из моего класса, и они ходили со мной на обед, составляли мне компанию на переменах. Они постоянно проверяли, есть ли у меня сосед по парте, те ли в моей сумке учебники и точно ли я знаю, в какой кабинет нужно идти. После первой учебной недели я уже не нуждалась в их помощи, и через некоторое время они отступили, позволив мне самостоятельно курсировать по коридорам. Остальные ученики тоже были ничего, но в болото вечерних текстовых сообщений, которые назавтра становились сплетнями, я не совалась. И в конце первого семестра я обнаружила, что меня не пригласили на весьма немалое количество вечеринок.

Дружба не давалась мне и здесь. Я присматривалась к ребятам на обеде и на переменах, пытаясь понять, в чем магия дружбы. Они так легко смеялись — даже глупо, я бы сказала — буквально над всем. Никто из них не был таким интересным, как Итан, или таким ярким, как Эви.

— Здесь нет никакой магии, Лекс, — говорила мне доктор Кэй. — Тебе просто нужно самой начать общаться.

Я представила, как подхожу бочком к столу, за которым сидят сверстники, и пристраиваю свой поднос между их подносами.

— А где ты до этого училась? — спрашивает кто-нибудь из них. Они уже задавали мне этот вопрос. Я ерзаю на стуле и говорю: — Ну…

Я подняла брови — доктор Кэй рассмеялась.

— Ну, вообще-то, мне самой это тоже никогда не давалось легко, — сказала она.

Но я не была несчастной. Каждый вечер, за ужином, родители бесконечно интересовались, как я провела день. А по ночам я разговаривала с Эви. Поначалу как будто она находилась здесь, рядом со мной, в моей новой чистой кровати. Потом прикладывала к уху телефон — так было легче поверить в эту игру. Никто в классе не смеялся, когда я отвечала на вопрос или читала вслух свое эссе. Обо мне говорили, что я странновата, но относились с терпением.

— Я не одинока, — говорила я доктору Кэй. И это была правда.

А однажды я съела Рождество.

Первый мой декабрь с Джеймсонами. Мы следовали всем семейным традициям. Примеряли неуверенно наши новые жизни. Мы пошли в город и выбрали елку — она пахла морозом и была слишком, сверх всякой меры высока для нашей гостиной.

— Она ни за что не влезет, — сказала я Маме, когда мы стояли около елочного базара и ждали, пока Папа рассчитается. Покупать такую елку казалось мне расточительством, и меня это очень беспокоило.

— Я бы так не волновалась. Это же повторяется каждый год, — попыталась успокоить меня Мама.

И, увидев, что я не перестала хмуриться, добавила:

— Мы потом еще посмеемся над этим, вот увидишь.

У меня появились личные рождественские вещи: диск с классическими рождественскими песнями, рождественский календарь и свитер с пингвинами. Несмотря на мой скептицизм, появился у меня и носок.

— Санта-Клауса нет, — заявила я.

— Ну да, — ответил Папа. — Но подарки-то есть.

Сочельник мы провели, заканчивая разные приготовления. Я заворачивала подарки черепашьим темпом, придирчиво оглядывая каждую деталь.

— Необязательно делать их безупречными, Лекс, — сказала Мама.

Но я решила, что обязательно.

С кухни доносились рождественские песни. Мама пекла так неистово, что каждые полчаса духовка пикала, сигнализируя о новом запахе. Мы с Папой вызывались для странных поручений: нарядить имбирных человечков, пересчитать сыры.

К ночи вкусными запахами пропитался весь дом. Я лежала в кровати, разгоряченная приятными хлопотами прошедшего дня, и перебирала в памяти все, что мы сделали: волнистую корочку мясных пирогов, образ каждого имбирного человечка, бочонок заварного крема с ванилью. В желудке у меня образовался вихрь, поднятый призраками голодного прошлого.

Я подняла руки над головой. Свобода.

Сначала на лестницу, затем в кухню. Из темноты выступал холодильник — набитый битком. «Что-нибудь одно, — подумала я. — Что-то маленькое».

Я дотянулась до тарелки с сырами, которая стояла на верхней полке, стащила ее и поставила на столешницу. Развернула первый бумажный сверточек и откусила кусочек конте. Руки тряслись. Вкус разлился по языку. А мои пальцы уже теребили следующую обертку.

«Пожалуйста, — подумала я, — хватит».

Но куда там. Я ела все быстрее, а голод требовал чего-то новенького. В первом шкафчике, который я открыла, обнаружился рождественский торт, уложенный в специальную праздничную форму. Так, что там еще — имбирные человечки лежали рядом, их я тоже взяла.

Минут пятнадцать я пировала в темноте.

Оголодавший рождественский дух, объедающийся за семейным столом. Еда была у меня на подбородке и под ногтями. Тупой беспомощный ужас сковал мои конечности, придавил к столу. К тому моменту, когда родители появились на пороге, я уже раздумывала, каким же блюдом продолжить свой абсурдный пир: пухлой розовой индейкой или коньячным маслом, стоявшим в дверце холодильника.

Когда на кухне вспыхнул свет, я увидела, как все это выглядело. От торта осталась кучка фруктов. Имбирные человечки расчленены. Сыр — размазан по столу. Холодильник гудит — я не закрыла дверцу.

Я сглотнула.

— Простите меня. Я не хотела.

— Господи, — проговорила Мама. — Все должно было пройти идеально.

В ее лице промелькнуло нечто такое, чего я не видела уже целую вечность. Оно проявилось складками — возле рта и между бровями. Папа тоже это заметил — и схватил ее за руку так, что она взвизгнула.

— Не могла бы ты… — сказал он, и Мама повернулась к нему. Папа что-то сказал ей — очень тихо, и я ничего не расслышала. Руку ее он так и не выпустил. Когда она снова повернулась ко мне, жуткая гримаса исчезла, осталось только недоверчивое изумление. Она как будто собиралась засмеяться.

— А мы-то думали, что ты будешь искать подарки, — произнесла Мама и, вместо того чтобы рассмеяться, уткнулась Папе в грудь и заплакала.

* * *

Дни тянулись, а недели летели.

Когда я разговаривала с Итаном в последний раз, он был немногословен и совсем не интересовался тем, что со мной происходит.

— Ты не поверишь, на какие вопросы мне приходится отвечать эти две недели.

Я сидела у себя в спальне, в руках — книга, и я открыла ее.

— Ну и какие же?

— Как именно мы хотели бы, чтобы нас объявили. Шампанское нам подавать до или после конфетти.

Я нашла то место в книге, на котором остановилась. На стекле появились крапинки дождя, и Мама внизу собирала развешенное белье. Затишье пасмурного воскресенья.

— Как раскладывать, — продолжал он, — эти чертовы столовые приборы. — Он сделал паузу. — Ты ведь приедешь?

— Надеюсь, — ответила я.

Все уже было готово. Мне ясно представлялось это путешествие: поездом до Лондона и самолетом до Афин, затем еще один самолет, поменьше, и вот машина привозит меня к розовой вилле в пятидесяти метрах от моря. И спустя какое-то время — Итан в конце прохода между рядами, он рад меня видеть.

— Для меня очень важно, чтобы ты приехала.

— Я же сказала — я надеюсь.

День перед отъездом я провела у себя в спальне, потроша содержимое своего детства и заполняя ошметками мусорку. Письма и подарки после нашего избавления присылали еще долго. Они продолжали приходить и когда меня уже выписали из больницы. Медсестры пересылали их к нам домой, снабжая порой ироничными сопроводительными записками. Метровый плюшевый мишка: «Мы не уверены, что он подходит тебе по возрасту»; мрачная реплика с фотографии на пляже в Блэкпуле, раскрашенная вручную: «Мы подумали, что это может тебя рассмешить»; бутылка шампанского: «И о чем только люди думали».

В тот первый год иметь собственные вещи оказалось ново для меня. Мою кровать осаждали плюшевые игрушки для детей лет пяти-шести. В углу комнаты я соорудила нечто вроде алтаря для подарков, который я могла инспектировать каждый день: подержать в руках и порассматривать — футболку, мячик, книгу, — и положить обратно, на то же самое место. Открытки я расставляла на подоконнике между стеклом и краем на строго определенном расстоянии. «Дорогая девочка А…»

Даже когда я осознала, насколько это все абсурдно — ведь ребята из моей школы сами выбирали себе вещи, а не полагались на проявления нездорового обожания со стороны незнакомцев, — просто взять и выбросить все это у меня не поднималась рука. Сейчас, разбирая то, что осталось, я вся сжималась от неловкости. Эти подарки походили на сюрпризы из хлопушек — такие же нежеланные и странноватые. Книги с картинками, настольные игры, в которых не доставало деталей, письма, авторы которых выражали множество мыслей и молились за меня, не имея понятия о том, какова была потеря. Имелось среди них одно письмо, которого я ждала; получив его тогда, я забралась в кровать и уселась поудобнее, скрестив ноги. Мне хотелось прочесть его, смакуя каждое слово.

«Дорогая Лекс, — писалось в том письме, — мне потребовалось время, чтобы выразить словами все то, что я хотела бы тебе сказать. Возможно, ты меня не помнишь. Я учила тебя в начальной школе на Джаспер-стрит в тот год, когда тебе было девять — десять лет. Обстановка внутри вашей семьи очень сильно беспокоила меня тогда. Полагаю, я надеялась, будто учебы и книг окажется достаточно, чтобы не дать тебе пойти ко дну, — мнение молодой наивной учительницы, которая не осознавала: эта проблема ей не по зубам. О том, что, несмотря на свои опасения, я так ничего и не предприняла, я сожалела много лет — и до того, как узнала о случившемся с вами, и после. Мне глубоко жаль, что я так мало пыталась помочь тебе. Я буду вспоминать об этом всю оставшуюся жизнь. Я желаю тебе всего самого наилучшего, Лекс, и, хоть книги и не в силах защитить от всего, я надеюсь, ты все так же их читаешь».

Это была мисс Глэйд — вскинула руку в противоположном конце оживленного коридора. Я снова перечитала письмо и положила его в черный мешок.

Последний ужин. Днем Папа куда-то исчез, а потом вернулся, высоко держа две одинаковые бутылки красного вина.

— Твое любимое, если не ошибаюсь, — сообщил он.

Я не узнала этикетку, но кивнула и достала из ящика штопор.

— За Лекс, которая всегда возвращается.

Мы втроем выпили и сели за стол. За все то время, что я провела здесь, мы впервые чувствовали себя неловко, и, чтобы скрыть это, я не переставала пить.

— Надо было приготовить больше овощей, да? — спросила Мама.

— Все отлично, — ответила я.

— Как продвигается уборка?

— Еще несколько мешков. Я оставлю их в спальне. Там стало намного больше места. Можете как-то использовать его.

— Уж как приходили эти посылки, — сказала Мама. — В самом начале я думала, это никогда не прекратится.

Она посмотрела на Папу.

— Доктор Кэй хотела, чтобы мы их выбрасывали, помнишь?

— Помню, — ответил он.

— Но я не видела в них вреда. За исключением разве что пчел.

Та история стала первой в нашем семейном фольклоре. Большую прямоугольную коробку принесли во время завтрака. Почтальон держал ее перед собой как подношение; он поставил ее на порог. «Обращаться с осторожностью, — гласила надпись на ней. — Пакетные пчелы».

— В жизни не видел ничего подобного, — сказал почтальон и ретировался.

Мы трое стояли у парадной двери и разглядывали коробку. В пижамах и сосредоточенные, как саперы. К пчелам прилагалась сопроводительная записка, написанная от руки и на полном серьезе, — с пожеланием мне здоровья и следующим выводом: «Мы обнаружили, что пчеловодство оказывает превосходный терапевтический эффект».

— Терапевтический, — повторил Папа, снова смеясь.

Посылку тогда забрал местный пчеловод. Он оказался очень благодарен нам за то, что мы о нем вспомнили.

Мы ели до тех пор, пока вилки не зазвенели, соприкоснувшись с китайским фарфором.

— Есть кое-что, о чем я должен сказать, — нарушил тишину Папа.

Он поставил руки локтями на стол, ладонями кверху, как будто собирался прочитать застольную молитву. Я взяла его за одну руку, Мама — за другую.

— Мы очень переживаем по поводу этой свадьбы, Лекс.

Снова решили вмешаться. Я выпустила его руку и вернулась к еде.

— Для тебя плохо встречаться с ними, Лекс, — сказала Мама. — Разве доктор Кэй тебе этого не говорила? Мы просто… мы хотим, чтобы ты вернулась в Нью-Йорк. К работе — спокойно и с радостью. Ты ничего не должна Итану.

— Это свадьба. Семейный праздник.

Мама посмотрела на Папу, а Папа посмотрел на меня.

— А что говорит доктор Кэй? — спросил он.

Все то же доверие между ними, выкованное в больничных коридорах, в комнатах без окон.

— Ее это не беспокоит, — сказала я.

— Ну, тогда… — Родители смотрели в свои тарелки, как будто до сих пор ждали добавки.

— Если хотите знать — я еду не одна.

Мы с Оливией вылетали ранним утром, в середине недели. Мы вяло слонялись по аэропорту между магазинами WHSmith и Boots и, скучая, таращили глаза на вещи, которые так и не купили. Примеряли темные очки. Замаскировать мой возраст в этот утренний час оказалось не под силу ни одним.

— Шампанское?

— Непременно.

Мы зашли в один из этих неприятных белых баров, какие обычно располагаются посреди зала вылета. Несколько давно почивших лобстеров томились на льду.

— Ты видела, что у Джей Пи родился ребенок? — спросила я.

В ленте мне попалась фотография Джей Пи с белым свертком на руках. Мама и малыш чувствовали себя хорошо. Они назвали ребенка Аттикус — увидев это, я, даже будучи наедине с собой, закатила глаза.

— Мне кажется, мило, — сказала Оливия.

— Надеюсь, он будет сложным ребенком. Нормальным — ничего такого, но просто сложным.

— Яростным, — подхватила Оливия.

— Чертовски пылким, если уж честно, — заключила я.

Оливия фыркнула в свой бокал для шампанского и коснулась моей руки.

Оливия учила меня не жалеть на себя денег, и, прилетев на остров, я взяла в аэропорту двухместный кабриолет. Все оказалось точно так, как я и представляла в детстве. Стоило нажать кнопочку — крыша убиралась. Увидев машину, Оливия расхохоталась и смеялась всю дорогу, хватаясь то за очки, то за сумочку, то за волосы.

Выложенные галькой ступеньки вели к розовой вилле. Веранда, ставни и гекконы, пробегающие по стенам. Вдалеке маячила гора. Сад, затененный толстым фиговым деревом, сужался, уходя в заросли сосен и диких цветов. Внизу виднелись бухточка и океан. Мы побросали чемоданы на веранде и спустились на пляж; никто из нас не решался заговорить — тишина была абсолютной. Невольно думалось, что нас кто-то слушает. Временная пристань болталась в приливных волнах. Ее доски были скользкими и растрескавшимися. В тени бухты валялась простая лодка, перевернутая вверх дном и без весел. Обычные предметы в таком уединенном месте казались чем-то или волшебным, или проклятым. Оливия уселась на гальку, сняла туфли, носки, а затем и джинсы.

— Ну неужели мы будем чего-то ждать, когда здесь так хорошо?

Держась за руки, мы добрели до моря и ступили на отмель. Алебастровые ноги под водой. Стайки полупрозрачных рыбок, обтекаемых, как волнорезы, вились между нами.

В эту первую ночь в чужой постели с непривычными подушками я получила электронное письмо от Билла. Он писал: «Они согласились профинансировать проект».

Несколько долгих мгновений я лежала и перечитывала письмо вновь и вновь. Ликующее биение моего сердца казалось слишком громким для этой комнаты. Оливия уже спала, а больше об этом поговорить мне было не с кем. Я бесшумно спустилась в кухню, налила себе бокал вина и вышла с ним на веранду. Теплая серебристая ночь. Ни к кому конкретно не обращаясь, я подняла бокал. Вскоре на Мур Вудс-роуд, одиннадцать, появится строительный забор, и за ним дом начнет меняться.

Комнаты его заполнятся рабочими с флягами и электроинструментами. Они осушат полы и сад. Разберут второй этаж, ослабят нагрузку на старые стены и пробьют их. Они будут острить, отпускать шуточки насчет того, чем заполнен сад, но только в дневное время. Будет приезжать Кристофер, одетый в кашемир со светоотражающими элементами. Строительный мусор никого не заинтересует, и даже самого маленького обломка никто не захочет взять.

К Новому году они закончат штукатурить стены и оставят дом просыхать. Вставят окна, повесят светильники, прикрутят розетки и выключатели. Навесят двери и обставят комнаты. И в самом конце займутся дизайном. На стене библиотеки местный художник изобразит мальчика и девочку в натуральную величину. Держась за руки, они будут шагать вприпрыжку так, что покажется, будто вот-вот сойдут со стены. Мальчик — лет семи — восьми, девочка — уже подросток — оба того возраста, какого им не суждено было достичь. И они понимающе улыбаются друг другу.

Три дня мы жили в непрерывном празднике. Неспешно, без всяких планов, все время что-то выпивая. Я бегала по утрам, когда солнечный свет бывал еще холоден и свеж. Перед обедом мы плавали. Оливия уплывала кролем за пределы бухты, в открытое море — в такую даль, где среди воды и солнечного света ее невозможно было разглядеть. Я останавливалась там, где вода доходила до горла, и неэлегантно барахталась в волнах, слушая свое дыхание и плеск прибоя. Я смотрела на пляж и на скалы над ним. Весь остров усеяли скрытые бухточки и оливковые рощи. Здесь хотелось поверить в мифы. Поверить во что угодно. Я брела обратно к берегу, затем ступала по гальке, и соленая вода стекала с меня.

Это казалось счастьем, таким, которое стараешься приберечь на трудные времена. Я снова стала блондинкой — подумала, что Итан одобрит. Днем мы пили и готовили разные экстравагантные блюда: рыбные, мясные, сырные. Мы просиживали на веранде до поздней ночи — читали или разговаривали. Оливия не расспрашивала меня о летних событиях, и я ничего не рассказывала ей.

— Когда состаримся, можем открыть таверну, — говорила она.

— Только без всяких там посетителей.

— Господи, ну конечно — без.

— Мы будем давать им от ворот поворот, — говорила я. — Даже тогда, когда вокруг не будет ни единой живой души.

— «А вы забронировали столик?»

Накануне свадьбы меня разбудили голоса, доносившиеся из бухты. Похоже, кто-то вторгся на наш остров, ну или я еще не до конца проснулась. Я выбралась из постели и с чашкой кофе в руках побрела в нижнюю часть сада. В бухте, в пятидесяти метрах от берега, пришвартовалась яхта, шлюпка уже добралась до пляжа. Мужчина, стоявший на причале, прыгнул и, перевернувшись в воздухе, врезался в воду. Вынырнув, он обернулся и что-то крикнул остальным, оставшимся завтракать на палубе. Англичане. Я почувствовала горькое разочарование. Магия исчезала. Прибывали приглашенные на свадьбу гости.

В ту ночь я никак не давала Оливии уйти с веранды. Миновала полночь, стихла музыка на яхте; вторая бутылка вина, затем — третья.

— Я — все, — почти в два часа ночи сказала она, протестующе вскинув руки. — И тебе того же советую.

Она вернулась через некоторое время, держа во рту зубную щетку, чтобы сообщить:

— Знаешь, а ты можешь и вообще не ходить на эту дурацкую свадьбу.

— Спокойной ночи, Оливия.

— Ложись спать, Лекс.

Уснуть было немыслимо. Я вытерла стол. Приняла душ. Открыла у себя в комнате окно и улеглась поверх покрывала, глядя в ночь. Я была слишком пьяна, чтобы читать. Стоявшая в доме тишина растекалась во все стороны — к океану и на дорогу, в номера к Далиле и Итану, вверх в городок, в банкетный зал, ожидающий завтрашнего торжества. Казалось, будто все люди на острове спят. Чтобы чем-то себя занять, я достала костюм, который собиралась надеть, повесила его на дверь ванной комнаты и стала разглядывать, как будто это могло меня развлечь. Двубортный пиджак и брюки-слаксы. Цвета розового фламинго.

Пусть все смотрят.

Больше делать было нечего, и я стала думать о трех самых насущных вещах. О моей последней встрече с доктором Кэй, когда я сказала ей, что жду не дождусь, когда приземлюсь в Нью-Йорке. О просьбе моих родителей за кухонным столом и их ночные дебаты. Слова, которые я сказала Далиле, но не в «Ромилли», а до этого, в нашу последнюю несчастную семейную встречу.

Каждая такая встреча проходила в некоем центре, где находилось много ярких и интересных вещей, призванных отвлекать нас. Поощрительная беседа уже закончилась, групповое упражнение — тоже; наступило свободное время. Итан, прижав ладонь ко лбу и заложив карандаш за ухо, что-то пересматривал. Гэбриел сосредоточился на своей игровой приставке — крыса на задних лапах пыталась избежать булыжника, но камень настигал ее на каждой без исключения попытке. Я побеждала Далилу в «Скраббл».

— А какой у тебя дом? — спросила она.

— Что?

— Ну, твой дом, где ты сейчас живешь?

— Красивый, — ответила я. — Даже очень.

А потом подумала и добавила:

— У меня там есть своя комната.

Далила фыркнула. Посмотрела с отвращением на свои буквы.

— У всех нас есть своя комната, — сказала она. — А твои родители? Они строгие?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну вот я, например, что хочу, то и делаю. А ты?

— Когда как.

— Когда как? — Она смотрела на меня, не двигаясь. Вся напряженная, как змея перед броском.

Я вернулась к своим буквам.

— Я видела тех людей, которые удочерили тебя. Когда они привезли тебя сюда, — призналась Далила.

Я взглянула на нее.

— Они… какие-то старые.

Я подумала о Маме и Папе. Вспомнила, как они везли меня в Лондон на поезде сегодня утром — домашние сэндвичи, два экземпляра газеты. Я надела новое платье — на вырост, — которое мы выбрали с Мамой для этой встречи и от которого, как только мы вышли из дому, у меня зачесалось все тело. На Далиле были джинсы с разрезами и толстовка с капюшоном.

— Вот что бывает, когда остаешься последней, — заключила она.

Я ухватила за краешек доску для «Скраббла» и запустила ею в Далилу. Доска прошла мимо цели и сложилась на полу. Буквы разлетелись по комнате. Несколько штук отскочили от лица Далилы и прозаически приземлились ей на колени.

— Ты! Почему именно ты умудрилась выжить, — в маленькой комнате мой голос прозвучал до неловкости громко, — тогда как…

Открылись двери, нас схватили чьи-то руки.

И в этот момент Далилу проняло. Он вытерла ладонью рот, как будто проверяя, есть ли кровь. Как будто я ударила ее.

— Лучше бы ты умерла там! — закричала я.

Потом я начала звать Эви. От того, что ее не оказалось в комнате, у меня случился шок. В семье у каждого есть союзник, а я своего потеряла. После всего того, что я сделала, я осталась одна, пристыженная, со старыми родителями и в дешевом платье. Я звала ее, как в самые первые дни в больнице — будто она стояла под окнами. Далила вцепилась в няню, Итан вцепился в стол. В последующие ночи до них дошло: я звала ее так, как зовут того, кого ждут — и кто правда может прийти.

* * *

Очередь из машин поднималась до самой церкви. Вдоль дороги стояли указатели с надписями типа: «До свадьбы две мили!», «До праздника одна миля!», и Оливия, обернувшись ко мне с каменным лицом, спросила, уверена ли я, что мы на правильном пути.

Мы встроились в процессию, встав между «бугатти» и покрытым дорожной пылью такси, которые медленно ползли по направлению к площади.

На пути от дороги до церкви установили цветочные арки, мостовую выстелили пурпурной дорожкой. Я разглядывала яркие, нарядные стайки гостей, фотографирующих друг друга. Ни одного знакомого, как я и предполагала.

— Я тебя дождусь, — сказала Оливия, и я поспешила выбраться из машины, чтобы не передумать.

Я долго размышляла над тем, как лучше приветствовать Итана. В церкви света было меньше. Я заметила брата прямо с порога. Он стоял в тени — в смокинге, такой искренний, а жаждущие его внимания гости выстроились в очередь. С виду совсем не нервничал. Человек, с которым он разговаривал, кивал, смеялся и снова кивал. Я прошла мимо них, скользнула на свободную скамью и приготовила добросердечную улыбку. Господь с иконостаса взирал на меня недоверчиво, как бы спрашивая: «Да неужели?»

Мы с доктором Кэй беседовали о религии иногда.

— Что ты чувствуешь? — спрашивала она.

Этот же вопрос она задавала по отношению к чему угодно.

— К кому?

— К Богу, например.

— Скептицизм.

— Не злость?

— А какой в ней толк?

Мы помолчали.

— Он ни в чем не виноват. Так ведь?

— Ну, ответ будет зависеть от того, кого ты спрашиваешь.

— Нет, не будет.

Двери церкви закрылись. Итан занял свое место, встав в конце прохода, один. Священник стоял наготове.

Я сложила руки. Подумала: «Все хорошо». И моя обычная молитва: «Я не виню тебя».

В тишине, перед тем как священник заговорил, я подняла глаза. Поверх склоненных голов и шляп — Итан смотрел на меня.

Конфетти разлетелись, и мы все толпой высыпали на улицы, чтобы пойти в гостиницу. Провода над нами переплетались с ветками плюща. Незнакомые люди махали, стоя на хлипких балкончиках. Солнце вспыхивало между домами, тени начали удлиняться.

Я нашла Далилу в саду отеля. Территорию поделили на зоны: сначала терраса, где стояли накрытые к ужину столы, затем бассейн и рядом с ним несколько пляжных кроватей с балдахинами; бордюр из дерна спускался до самой городской стены. Далила сидела на краешке бордюра со стаканом воды и сигаретой в руках, одетая в черное платье, открывающее ямочки Венеры на спине.

— Красивая церемония, правда? — сказала она.

— Я была тронута, — ответила я и села рядом с ней.

— Знаешь, я подумала: может, они и вправду женились по любви.

— А почему же еще?

— Да мало ли почему. Как ты думаешь, это у них надолго?

— До тех пор, пока это выгодно Итану, я считаю, — ответила я. — Ты не знаешь, где у них напитки?

— Спрятаны в комнате рядом с туалетами. Принеси и мне, ладно?

По пути туда я прошла мимо Пэгги и Тони Грэйнджеров. Они сидели в тени за столиком с солнцезащитной ширмой, с ними были их сыновья — неизвестно, кто из них кто. Пэгги обмахивалась бланком заказа услуг. Я заподозрила, что Итан пригласил их не для того, чтобы пообщаться, — не такими уж важными персонами он их считал, — а стремясь продемонстрировать все великолепие своей нынешней жизни. Пэгги посмотрела на меня, когда я проходила мимо. Я нарочно улыбнулась ей, и она отвела взгляд. Взяв четыре бокала шампанского, я вернулась к Далиле.

— А ты видела, что тетя Пэгги здесь? — спросила я.

Далила только закатила глаза.

— Ты не читала ее книгу?

— Ох, Лекс, ты же знаешь, я не читатель. Но если бы вдруг решила им стать, эта точно не стала бы книгой, с которой бы я начала.

— Она сделала все возможное, чтобы спасти нас, — сообщила я.

Далила рассмеялась:

— Ну-ну. Черт меня подери.

— Как Гэбриел?

— Пока еще не убил себя.

— И то хорошо.

— Да. Это уж точно.

Она поставила бокал на дерн — шампанское накренилось и встало вровень с краем — и посмотрела поверх городской стены.

— Ты, должно быть, думала об этом? — спросила она.

— Постоянно.

— Знаешь… я столько времени потратила — всю Библию пересмотрела, — искала, чтобы хоть где-нибудь было написано, что делать этого категорически нельзя. Хоть что-то, на что он мог бы опереться. Думаешь, я смогла найти? Ни черта!

Какое-то время мы пили молча.

— Далила?

— Да?

— Я вижу, как много ты делаешь для Гэйба…прости за мою фразу… Ту, которую я бросила в нашу последнюю семейную встречу. Это просто отвратительные слова.

— Надо признать, это было драматично. Но ты никогда меня особо не любила, Лекс. И необязательно начинать делать это сейчас.

Напиток у меня уже закончился, и я просто молча ждала.

— Все нормально, — продолжала она, — собственно, если включить цинизм, мне выгодно верить во всепрощение.

— Что, прости?

Она взяла еще один бокал и еще одну сигарету — в каждой руке по пороку.

— Ты спрашивала меня в тот раз, пытались ли мы сбежать. Я и Гэйб.

— Я слышала вас. Однажды ночью, незадолго до конца…

— Это был не побег, Лекс, — сказала Далила. — Я могу понять, почему ты так решила. Ты подумала, будто мы просто не могли больше это выносить — как вы с Эви. Но на самом деле все было совсем не так. Мы с Гэйбом просто заскучали. И я стала придумывать разные задания, чтобы развлечься. Ты же знаешь Гэбриела, он всегда готов был выполнить любое поручение. Всякую чепуху. Высвободить руку из веревки. Сможет ли коснуться нижней ступеньки? И всякое такое. А в тот вечер я решила, что это будет мой день рождения. Неофициальный, конечно. Да и дата — примерная. Хотя я пыталась отсчитывать от Рождества, может, и не сильно ошиблась. Это был один из тех дней, когда на весь дом пахло тортом. Ты помнишь. Я не обжора и тогда не была, но те дни — они так бесконечно тянулись. И я сказала Гэбриелу, мол, не мог бы ты принести мне подарок. В шутку, конечно. Я думала, он обернется и пошлет меня куда подальше.

— Тебе он бы никогда такого не сказал, — возразила я.

— Я лежала и говорила о подарках, свечках и о том, что это худший день рождения в моей жизни. А в тот день нас привязали слабо. Он встал с кровати и вышел за дверь с такой улыбкой, ну ты знаешь, как будто он — герой. Я надеялась, наверное, что он не попадется. Отец спал, Мать с малышами сидела у них в комнате. Я легла на пол и смотрела, как он спускается по лестнице. Ниже, чем мы обычно с ним спускались. В самом низу он оглянулся и посмотрел на меня, все так же улыбаясь, и я — это правда, Лекс, — я помню, как подумала тогда: все обошлось. Вот он заходит в кухню, я лежу на полу, наблюдаю и жду его. Когда Гэбриел вышел, в руках он нес два куска торта, таких огромных, каких я в жизни не видела. Просто две пластины. И я уже думаю: Гэйб, этого не скроешь потом! Но обратного пути не было. Я лишь хотела, чтобы он донес их наверх, в комнату, там мы сообразили бы, что делать. Придумали бы план. И на предпоследней ступеньке — он же не видел ни черта, — разумеется, он споткнулся. Лимонный торт — везде и всюду. Гэбриел — на полу. И тут открывается дверь чьей, ты думаешь, комнаты?

Она оглянулась на Итана, который в этот момент смотрел на Ану с отрепетированной преданностью, в точности как велел фотограф.

— Я думала, он поможет, — продолжала Далила, — в самые первые секунды я правда так подумала.

— А он? Не помог?

— О, Лекс, ты же знаешь ответ на этот вопрос. Это одна из причин, почему я согласилась приехать сюда. Хотела понять — готова ли уже простить его.

Она умолкла, собираясь с духом, чтобы рассказать до конца. Продолжение истории уже не казалось забавным.

— Гэйб ни словом не упомянул про мой день рождения. Это продолжалось весь вечер, и он не сказал обо мне ни слова. Отец велел отвернуться — чтобы не травмировать меня, наверное, — и я отвернулась. Но слышала все отлично. После этого он никогда уже не стал прежним. Тогда начались его припадки. Самый лучший мальчишка на свете — и это был его конец.

Я вспомнила звуки, которые доносились до меня тогда, через коридор, и представила, каково это — лежа в маленькой темной комнате, отвернувшись лицом к стене, слышать всё.

Итан, освещенный солнцем, собирал семейство Аны для общей фотографии; девочки, которые держали на церемонии букеты, наперебой ловили его за руки; брат дернул одну из них, оторвал от земли и перекинул ее, визжащую от восторга, через свою голову.

— А он присутствовал? — спросила я. — Потом, ночью.

— Ну а как же, Лекс, — сказала Далила, и какое-то длинное мгновенье я не смотрела на нее, зная, что ответ уже там, у нее на лице. — А кто, по-твоему, удерживал Гэбриела?

Ана настояла, чтобы и мы сделали семейный снимок. Она призывала нас энергичными жестами, стоя возле администраторов, и жесты эти не терпели отказа; мы с Далилой переглянулись.

— Сдается мне, у нас нет выбора, — сказала я.

И мы подошли со своими бокалами к бассейну, где цветочная арка отделяла террасу от газона. Я надвинула темные очки на глаза. Нам пришлось подождать, пока семейство Аны закончит, — они разделились на два ряда, и те, что стояли спереди, опустились на одно колено. Девчушки радостно сели в пыль.

— А теперь — фотоприкол, — объявил фотограф, и Итан, посадив Ану себе на колени, поцеловал ее на фоне улюлюкающих родственников.

Настала наша очередь. Далила встала рядом с Аной, я — с другой стороны, рядом с Итаном. Тяжесть его руки казалась сокрушительной, как будто мне на плечи опустился небольших размеров мир.

— Это все? — спросил фотограф.

Итан кивнул:

— Да, это мы все.

За ужином меня посадили между Далилой и мужем одной из подружек невесты. Он был одет в черный фрак; едва определив свое место по имени на карточке, он взял салфетку из бокала, стоявшего на соседнем месте, и вытер вспотевшее лицо.

— Ну, девушки, и с чьей же вы стороны?

— Аны, — ответила Далила и, дотянувшись до моей коленки, сжала ее. — Мы с ней давние подружки, — продолжала она, — познакомились в галерее.

— Художницы, значит, — сказал он и налил три полных бокала вина.

Интересно, часто Итану приходится ужинать с такими типами? Как он выносил их, пытался ли тонко над ними издеваться? Или ему теперь нравится такая компания?

Они с Аной прохаживались между столами, держась за руки, сосредоточившись друг на друге; наш компаньон чуть склонился вперед с видом заговорщика.

— А что вы знаете о нем, кроме общеизвестных фактов? — спросил он, когда стихли аплодисменты.

— Общеизвестных фактов? — переспросила я.

— А вы не знаете? Насилие над детьми и все такое?

Он помолчал, ожидая, пока мы переварим его слова.

— Это была громкая история, даже оглушительная. Много лет назад. Родители обращались со своими детьми как с животными. Держали как в клетках, морили голодом. Это продолжалось годами. Где-то на севере, конечно. И он — я не придумываю — как раз один из тех детей.

— Все это как-то мрачновато для свадьбы, — заметила Далила.

— Мне как-то даже нехорошо стало от этого разговора, — отозвалась я.

— И как все это, интересно, отразилось на нем? — спросила Далила.

— Именно об этом я и хочу сказать, — ответил он. — Как можно вообще доверять такому человеку?

— Передайте мне, пожалуйста, хлеб, — попросила я.

— А что же случилось с остальными детьми? — спросила Далила.

— Бог их знает. Пожизненное лечение. Знаете, мне кажется, несколько из них умерли.

— Всего лишь несколько, — произнесла Далила, обращаясь ко мне, и пожала плечами.

— А чем вы занимаетесь? — спросила я у него.

— Финансами. — Он ответил так, будто, чем бы он там ни занимался, я все равно не смогла бы понять.

Я сказала:

— А я — юрист.

— И хороший? — спросил он.

Я жевала, поэтому Далила перегнулась через меня и ответила:

— Самый лучший.

На этом мы и закончили.

Танцплощадку организовали в нижней части сада — там, где мы с Далилой пили шампанское перед ужином. Несколько поколений семьи Аны ритмично двигались в такт музыке. Девчушки с букетами носились между ними или катались по траве, хватая друг друга за подолы. Кто-то столкнул Итана в бассейн, и теперь он оказался в центре событий — волосы прилизаны, бабочка расстегнута, на танцплощадку капает вода. Я погружалась в себя и сознавала это. Становилась печальнее и слабела. Это танцы так подействовали на меня.

Далила рухнула на стул рядом со мной.

— Что не так? — спросила она.

— Да нет, ничего, — ответила я.

— Мне показалось, ты кого-то высматриваешь.

— Нет. Я просто смотрю.

Она прикрыла глаза и сказала:

— Как всегда, просто смотришь. А потанцевать? — Она положила голову мне на плечо и добавила: — Тот человек, за ужином. Кого он тебе напомнил?

Он стоял где-то с краю, разговаривал с девушкой в платье, которое выглядело дешевле, чем платья остальных дам. Она чуть склонила голову, словно размышляя, какое из двух выражений лица ей выбрать — восторженное или презрительное.

— Отца, — ответила я.

— В том-то и дело, понимаешь, — сказала она. — Таких, как он, в мире полно.

Далила встала и покачнулась. Я протянула руку, чтобы ее поддержать. Она зажгла сигарету, подняла свой бокал, отклонившись назад, одновременно смеясь, потом снова наклонилась вперед, обратно ко мне. Какое-то время я смотрела, как она танцует, и улыбалась ее нелепости — тому, как все убирались с ее пути. В конце песни она обернулась ко мне и сложила из больших и указательных пальцев сердце. Любовь. Легко меняться, принимая ту форму, какой требует праздник, — в этом была вся Далила.

Когда время подошло к двум, я взяла свои пиджак и сумочку. Танцплощадка уже пустовала; оставшиеся гости расселись кучками на траве или пили вино на веранде прямо из бутылок. Ана с одной из подружек невесты валялись на пляжной кровати, у них была полуторалитровая магнум[45] на двоих.

— А Итан где? — спросила я.

Она пожала плечами и сказала:

— Иди сюда. — И потянулась ко мне, как ребенок, который просится на руки.

Я склонилась и обняла ее, зарывшись лицом в ее волосы, и тогда, будучи так близко, она сказала мне, как бы по секрету:

— Сегодня был хороший день.

— Хороший, — согласилась я, — правда хороший.

— Прости, что в прошлый раз…

— Ничего.

— Эй! — произнесла она так, как будто некое воспоминание в этот момент поднялось из глубин ее памяти на поверхность. — Вы с Далилой, что — выдавали себя за других на ужине?

Закончив смеяться, она расцеловала меня в обе щеки:

— Пришли Итана ко мне, ладно?

Я кивнула. Не успев договорить «пока», я вновь обернулась к ней и сказала:

— Когда мы снова встретимся — не сегодня, конечно, — нам нужно будет поговорить. — Я пятилась, держа руки в карманах. — Поговорить о Гэбриеле. Ему уже намного лучше. Я думаю, он тебе понравится.

Итана не было ни в саду, ни у стойки портье. Я вызвала такси к площади и пошла туда, вверх по тихим темным улицам. Несколько заблудившихся гостей сидели, съежившись, у подворотен. Какая-то девушка, спотыкаясь, прошла мимо меня по направлению к гостинице. Ставни на окнах были прикрыты, но сквозь некоторые из них виднелись телевизионные экраны и лица смотревших в них людей. Выйдя на ветер, я застегнула пиджак. Через неделю сюда перестанут летать самолеты — наступит конец сезона.

На площади я обнаружила Итана, он стоял у дверей церкви. Смотрел на центральный проход, держа в руке бокал с янтарной жидкостью. Я поднялась на несколько ступенек, чтобы встать вровень с ним. С порога было видно, как в глубине церкви, томящиеся в темноте, поблескивают иконы.

— Ана ищет тебя, — сказала я.

— Лекс, мы ведь с тобой сегодня и словом не перекинулись.

— Говорят, на собственной свадьбе так всегда и бывает.

— Большую часть этой свадьбы я бы лучше проболтал с тобой.

Порыв ветра ударил меж дверей, ворвался внутрь, там что-то упало.

— Я уже ухожу. Просто подошла попрощаться.

Итан положил руки мне на плечи. Казалось, он подыскивает для меня какие-то слова — очень правильные, — но они все время ускользают от него.

— Еще раз прими мои поздравления! Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Так что увидимся мы, я думаю, теперь нескоро.

Я накрыла ладонями его руки и сняла их со своих плеч.

— Смотри не профукай все, — бросила я на прощение.

Оливия ждала меня, как и обещала. Она читала на веранде, сидя на белом пластиковом стуле, закинув ноги на столик. Мотыльки кружились на свету прямо у нее над волосами. На столике стояли бокал с багровыми разводами внутри и пустая бутылка из-под красного вина.

— Я намеревалась тебе оставить, но ты пришла позже, чем я предполагала.

Я подтащила стул, рухнула в него и пристроила ноги, рядом с ее ногами.

— Ну как? — спросила она, потянулась ко мне, и я позволила взять себя за руку.

— Нормально.

— Вкусная еда? Хорошее вино?

— Да.

— Если хочешь, можно поговорить об этом как-нибудь потом.

— Да, пожалуй.

Она взяла свою книгу и продолжила читать, а через минуту вернула ее на столик и посмотрела на меня поверх бокала.

— Обо всем?

— Да. Обо всем, — ответила я.

Утром я проснулась в холоде и недоумении, скрючившись на матрасе, который мы вытащили на веранду. Типа чтобы проснуться, глядя на океан. Тогда идея показалась отличной.

Я слышала, как тарахтит двигатель автомобиля. Чемодан Оливии стоял у двери. Она с круглыми глазами и полными руками вещей, которые еще предстояло упаковать, осторожно спускалась по лестнице.

— Это нечестно, — сказала она, увидев меня. — Нам стоило остаться здесь еще на день.

— Или еще на год.

Мы говорили шепотом, как обычно разговаривают по утрам. Она запихнула в чемодан оставшиеся вещи, с трудом застегнула молнию, усмехнулась и сказала:

— Вот черт.

Обхватив меня руками, Оливия поцеловала меня в волосы, затем в руке у нее оказался чемодан, и она вышла в утро.

Мой рейс был после полудня, и дел почти никаких не осталось. Я убрала свой розовый костюм и прошлась по комнатам, собирая разные восхитительные безделушки. Старинное каменное пресс-папье на прикроватной тумбочке. Модель гребной лодки, раскрашенную вручную в те же цвета, что и настоящая лодка в бухте. Вчера мы открыли все окна, и плеск волн теперь пронизывал дом.

В первый раз за все эти недели я осталась одна. Стоя под душем, думала о Нью-Йорке. О праздничном ужине, который устроит «ХромоКлик»; о том, что мне надеть, учитывая, что Джейк будет сидеть напротив. Я думала о новом психотерапевте и обо всей той работе, которую нам предстоит проделать. Я знала: доктор Кэй намерена помогать мне и рассчитывает, что и сама я буду себе помогать. Мы договорились побеседовать снова, как только я прилечу. Я еще не выписана. Так она выразилась.

Мы стояли у кафе за несколько дней до моего отъезда, и она искала в сумочке визитку для меня, хотя все ее данные и контакты у меня уже имелись. Давным-давно, еще с тех пор.

— А что, если это займет целую вечность? — спросила я.

— Значит, — ответила она, — займет.

Когда доктор Кэй выпрямилась и посмотрела на меня, в ее глазах полыхнуло чувство, которое она испытывала всегда. И сейчас оно казалось таким же неистовым, как в самый первый раз. Гордость.

Я оделась в белое, отнесла чемодан в машину и, выйдя из дома в сад, спустилась вниз. Бриз раскачивал ветви деревьев, и они подергивались, как человек во сне.

Яхта из бухты уже ушла, и ничем не потревоженное море плескалось в солнечном свете, полупрозрачное над галечным дном и густо-ярко-синее дальше. Послеполуденное пение цикад.

Последние минутки.

«Буду приезжать сюда, — подумала я, — сбегать от городской тоски».

Я приставила к глазам ладошку козырьком.

Какая-то девушка шла по пляжу. Она решительно направлялась к воде. Сухожилия, мышцы, кости — все в движении. Нагретая солнцем кожа. Она была именно такой, какой я всегда ее и представляла.

Я прошла сквозь деревья, спустилась в бухту. Опавшие сосновые иголки втыкались мне в стопы. Я понимала, что спешка ни к чему.

Она дождется меня. Я точно знаю, как именно она мне улыбнется.

— Мы все-таки здесь, — скажет она. — Спустя столько времени.

Я шагнула на солнце и позвала ее по имени. Она стояла у самой воды — лицом к морю; обернувшись ко мне, взмахнула рукой — то ли маня, то ли прощаясь.

Слова благодарности

Я хочу поблагодарить своего замечательного агента — Джульетту Мушенс. Невозможно представить, как бы я преодолела этот сумасшедший путь без нее. Также благодарю сказочную Лизу ДеБлок за ее обыкновенные чудеса.

Благодарю всех соагентов и редакторов, болевших за эту книгу.

Отдельное спасибо Фили Моган и Лауре Тисдел за их проницательность, ум и чувство юмора — без вас эта книга получилась бы не такой.

Также благодарю Джулию Уиздом и чудесную команду HarperFiction в Великобритании и команду Viking в США за их исключительный творческий подход и поддержку.

Огромная благодарность моим коллегам — старым и новым, за понимание и поддержку.

Спасибо учителям, поощрявшим мое желание писать.

Особенно я благодарна мистеру Хоусону и всей кафедре английского языка — вы проявляли ко мне доброту именно тогда, когда я больше всего в ней нуждалась.

Спасибо моим замечательным друзьям и семье. Я благодарю Лесли и Кейт Глив и семью Триник. Спасибо Анне Бонд, Марине Вуд и Джен Лир за все наши беседы о книгах.

Спасибо вам — Уилл Паркер, Анна Пикард, Элизабет и Поль Эдвардсы, Джеймс Кемп, Том Паско, Сара Родин, Наоми Дикин, Софи и Джим Робертсы и Рэйчел Эдмондс — за то, что с самого начала вы разделяли мой энтузиазм.

Благодарю Джиджи Вулстенкрофт, которая поверила в эту книгу задолго до того, как поверила в нее я сама.

Большое спасибо Полю Смиту, Рэйчел Керр, Мэтью Вильмсону и Рут Стир за годы смеха и любви.

Спасибо моим родителям, Рут и Ричарду Дин, за все те истории, которыми они наполняли мое детство, и за то, что они ждут меня дома, — всегда.

И, наконец, мои благодарность и любовь — Ричарду Тринику, моему неутомимому советчику, главной поддержке и опоре, который верил в меня, несмотря ни на что.

Примечания

1

Одна из главных архитектурных достопримечательностей Тосканы. — Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

2

В данном контексте бенефициары — это все остальные лица, которые получают наследство помимо исполнителя воли.

3

Из послания «К Филиппийцам», 4:19.

4

Здесь имеется в виду убийство Элизабет Шорт, известной под прозвищем The Black Dahlia — Черный Георгин, совершенное в 1947 году. Одно из самых громких и загадочных преступлений в США, которое так и не было раскрыто. Известный автор детективов Джеймс Эллрой на основе этого случая написал в 1987 году роман «The Black Dahlia». В переводе на русский он был издан под названием «Черная Орхидея». Его экранизация вышла в 2006 году. — Примеч. пер.

5

Речь о сюжете из Книги Бытия о том, как Бог уничтожил города Содом и Гоморру за грехи, но перед этим племяннику Авраама Лоту велел взять жену и двух дочерей и бежать прочь. Об этом и гласит 19:17: «Когда же вывели их вон, то один из них сказал: “Спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей; спасайся на гору, чтобы тебе не погибнуть”».

6

Last Chance Saloon — популярное в США в XIX веке название баров, располагавшихся рядом с районами, в которых продажа или распитие алкогольных напитков были запрещены. Название бара напрямую указывало, что это последний шанс выпить перед тем, как оказаться в подобном районе.

7

В английском языке буква К произносится как «кей».

8

Раздел молекулярной генетики, посвященный изучению генома и генов живых организмов.

9

Старейший в мире музей, одно из четырех музейных учреждений, действующих при Оксфордском университете.

10

Обширные луга на берегу Темзы в северо-западной части Оксфорда.

11

Исидой называют участок Темзы от ее истока на возвышенности Котсуолд-Хилс до слияния с одним из притоков в Дорчестере-на-Темзе, в Оксфордшире. Происходит от древнего названия Темзы — Tamesis, которое в Средние века ошибочно считалось сочетанием названия реки — Thame — и имени богини Исиды — Isis.

12

Район в центре Лондона.

13

Хоаки́н Сорóлья-и-Басти́да (1863–1923) — художник, один из представителей испанского импрессионизма.

14

Игра слов: bad (англ.) — плохой.

15

Morris Marina — маленький семейный автомобиль британского производства, выпускавшийся с 1971 до 1980 гг.

16

Тихоокеанское государство в Полинезии площадью 26 км^2.

17

Wayfarer — марка солнцезащитных очков.

18

Отдаленный холм в Сазерленде, на крайнем севере Шотландии.

19

Регион на севере Уэльса, где расположен национальный парк.

20

Легкий, освежающий напиток, чаще всего состоящий из цитрусовых и газированной воды с ярко-выраженным цитрусовым ароматом.

21

Район в центре Лондона.

22

Йен Брэйди и Майра Хиндли совершили серию убийств в Великобритании в период с июля 1963 года по октябрь 1965 года («Убийства на болотах»). Их жертвами стали пятеро детей.

23

Орентал Джеймс Симпсон — американский актер и профессиональный игрок в американский футбол. Был обвинен в убийстве своей бывшей жены и случайного свидетеля преступления.

24

Британский серийный убийца; врач, жертвами которого, как правило, становились женщины.

25

Американский серийный убийца, насильник, похититель девушек и некрофил, совершавший преступления в 1970-е годы.

26

В Великобритании по воскресеньям обычно так активно не развлекаются, а вот с вечера четверга начинается бурная ночная жизнь.

27

Речь об Итане Эзрахите. Считается автором 89 псалма.

28

Британский хлеб быстрого приготовления.

29

Парк аттракционов.

30

«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» — стих из Евангелия от Матфея (5:5).

31

Актер и управляющий труппой из девятнадцатого века.

32

Книга притчей Соломоновых, 22:10.

33

Архангел Раугил — один из семи архангелов. Рагуил отмщает миру и светилам, которые нарушили заповеди Божьи, является вестником Божьего наказания, что устанавливает справедливость.

34

Jean Paul — J. P. — Джей Пи.

35

«Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей: так благословится человек, боящийся Господа!»

36

Рейну́трия япо́нская — мощное многолетнее растение высотой около 3 метров. Приблизительно в 1840 г. была завезена в Нидерланды и оттуда впоследствии распространилась в другие страны. С 1990 года в Великобританию запретили ввозить это растение, так как оно может пустить корни на всем участке и разрушить здание. Если оно растет на расстоянии хотя бы десяти метров от собственности, банки отказываются выдавать кредит под залог этой недвижимости. Продать участок с рейнутрией практически невозможно.

37

Филиба́стер (англ. filibuster) — тактика препятствовать законопроектам парламентским меньшинством путем растягивания споров о предмете законопроекта и «утапливания» предмета в большом количестве частных случаев, не всегда существенных. Филибастер как форма парламентской борьбы развился в США благодаря исторической традиции, поскольку продолжительность обсуждения в Сенате США, в отличие от Палаты представителей, не ограничена.

38

Второй по величине аэропорт в Лондоне.

39

Куррикулум — может толковаться как «учебный план» или «курс обучения». Куррикулумом называют формализованную связь курсов по сложности и их содержание, предложенное и утвержденное высшими учебными заведениями как необходимое для успешного воспитания учащихся.

40

Речь идет о статуе британского полководца, герцога Веллингтона (1769–1852).

41

Прямоугольная площадка в центре поля для крикета.

42

Отсылка к истории о пророке Данииле, который был брошен в яму ко львам на растерзание, но чудом выжил.

43

В притче жители Содома потребовали, чтобы Лот вывел к ним двух Ангелов, пришедших к нему, но, желая защитить их, Лот предложил толпе взамен своих дочерей.

44

Юрист в Великобритании, который имеет право выступать в суде.

45

Магнум (фр. Magnum) — использующаяся во Франции разновидность бутылки для шампанского емкостью 1,5 литра.

Content

Дин Эбигейл Девушка А

Эбигейл Дин. Девушка А

1. Лекс (Девочка А)

2. Итан (Мальчик А)

3. Далила (Девочка Б)

4. Гэбриел (Мальчик Б)

5. Ной (Мальчик Г)

6. Эви (Девочка В)

7. Мы все

Слова благодарности

Примечания