Гарриет Бичер-Стоу

Хижина дяди Тома

Глава I, в которой читатель знакомится с «гуманным» человеком

Однажды холодным февральским днем двое джентльменов сидели за бутылкой вина в богато убранной столовой в городе Н. штата Кентукки. Прислуги в комнате не было, и они, близко придвинувшись друг к другу, по-видимому, обсуждали какое-то очень важное дело.

Удобства ради мы назвали их обоих джентльменами. Однако, строго говоря, один из них, если отнестись к нему критически, не совсем подходил под это определение. Он был невысокого роста, плотный, с грубыми чертами лица, и его развязный тон выдавал в нем человека низкого звания, который старается во что бы то ни стало пролезть в высшие круги общества. Одет он был крикливо. Пестрый жилет и лихо завязанный синий шейный платок в веселенькую желтую крапинку как нельзя более соответствовали его общему облику. Пальцы его — толстые, заскорузлые — были унизаны перстнями, на массивной золотой цепочке от часов висела целая связка больших разноцветных брелоков, которыми он в пылу беседы самодовольно поигрывал и бренчал.

Речь этого человека находилась в полном противоречии с «Грамматикой» Маррея и была уснащена такими грубыми словечками, что, несмотря на все наше стремление к точности, мы не будем приводить их здесь.

Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева его не только не стесняются в средствах, но живут на широкую ногу. Как мы уже упомянули, мужчины, сидевшие за столом, были заняты серьезным разговором.

— Мне бы хотелось уладить наше дело именно так, — сказал мистер Шелби.

— Нет, я вижу, мы с вами никогда не сторгуемся! Не могу, мистер Шелби, решительно не могу, — сказал его гость, поднимая рюмку с коньяком на свет.

— Позвольте, Гейли! Том стоит таких денег. Это незаурядный негр: надежный, честный, смышленый. Под его присмотром хозяйство у меня идет как часы.

— Честный, да честность-то негритянская! — усмехнулся Гейли, подливая себе коньяку.

— Нет! Честный без всяких оговорок. Том добрый, разумный, набожный негр. Его религиозность неподдельная. Он был принят в лоно церкви четыре года назад, и с тех пор я доверяю ему все: деньги, дом, лошадей. Он у меня повсюду разъезжает один, и мне еще никогда не приходилось сомневаться в его порядочности и преданности.

— Многие толкуют, будто набожных негров вовсе не бывает на свете, а на мой взгляд, это неверно, — доверительным тоном сказал Гейли и широко повел рукой. — В последней партии, которую я отвез в Орлеан нынешний год, был один негр. Вот гимны распевал — просто заслушаешься! Как на молитвенном собрании! И такой покладистый, тихий… Я на нем неплохо заработал. Купил его по дешевке у одного человека, которому волей-неволей пришлось спускать все свое добро, и чистой прибыли у меня оказалось шестьсот долларов. Да что и говорить! Набожность, если только это настоящий товар, — вещь ценная в негре.

— Можете быть уверены, что у Тома это настоящий товар, — сказал мистер Шелби. — Да вот, посудите сами. Прошлой осенью я послал его в Цинциннати по одному делу. Он должен был доставить мне оттуда пятьсот долларов. Говорю ему «Том! Доверяю тебе, как христианину. Я знаю, что ты не обманешь своего хозяина». И он вернулся домой, в чем я ни минуты не сомневался. Нашлись низкие люди, которые подговаривали его: «Том, бежал бы ты в Канаду!» — «Нет, не могу, — ответил Том, — хозяин мне верит». Я только потом об этом узнал. Откровенно говоря, мне очень жаль расставаться с Томом. Он должен пойти в уплату всего моего долга, и вы так бы и посчитали, Гейли, будь в вас хоть капля совести.

— Совести во мне столько, сколько полагается нашему брату коммерсанту, то есть самая малость — только для божбы, — отшутился Гейли. — А друзьям я всегда готов услужить чем могу. Но вы слишком уж многого от меня захотели… слишком многого! — Он сокрушенно вздохнул и снова подлил себе коньяку.

— Так что же вы предлагаете? — спросил мистер Шелби после неловкого молчания.

— А не найдется ли у вас какого-нибудь мальчишки или девчонки в придачу к Тому?

— Гм!.. Нет, лишних не найдется. И вообще только крайняя необходимость вынуждает меня на такую сделку. Мне очень неприятно продавать своих негров.

В эту минуту дверь отворилась, и в столовую вошел очаровательный мальчик-квартерон[1] лет четырех-пяти. Во всем его облике было что-то необычайно милое. Тонкие черные волосы обрамляли шелковистыми локонами круглое, в ямочках лицо; большие, полные огня, темные глаза с любопытством посматривали по сторонам из-под пушистых длинных ресниц. Нарядное, ладна сидевшее на нем платьице из красно-желтой шотландки выгодно подчеркивало его яркую внешность, а забавная уверенность манер, сквозь которую все же пробивалась робость, свидетельствовала о том, что он привык ко всеобщему вниманию и баловству.

— Эй ты, черномазый! — сказал мистер Шелби и, свистнув, бросил мальчику веточку изюма. — Лови!

Мальчуган со всех ног кинулся за подачкой под громкий смех своего хозяина.

— Поди сюда, черномазый, — скомандовал мистер Шелби.

Мальчик подбежал на зов, и хозяин погладил его по кудрявой голове и пощекотал ему подбородок.

— Ну-ка, покажи джентльмену, как ты умеешь петь и плясать.

Мальчик затянул звучным, чистым голоском капризную негритянскую мелодию, сопровождая ее забавными и очень ритмичными движениями рук, ног и всего тела.

— Браво! — крикнул Гейли, бросая ему дольку апельсина.

— А теперь покажи, как ходит дядюшка Каджо, когда у него разыграется ревматизм, — сказал мистер Шелби.

Гибкое тело мальчика мгновенно преобразилось: он сгорбился, скорчил унылую гримасу и, схватив хозяйскую трость, по-стариковски заковылял из угла в угол, то и дело сплевывая направо и налево.

Оба джентльмена громко рассмеялись.

— А теперь, черномазый, представь дедушку Элдера Робинса. Ну, как он поет псалмы?

Пухлая мордочка малыша вытянулась, и он с необычайной серьезностью затянул гнусавым голосом молитвенную мелодию.

— Браво, браво! Ну и молодец! — воскликнул Гейли. — Этот мальчишка далеко пойдет! А знаете что, — он вдруг хлопнул мистера Шелби по плечу, — подбросьте его мне в придачу к Тому — и дело с концом! Тогда все будет по справедливости.

При этих словах дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла молодая — лет двадцати пяти — квартеронка.

Достаточно было перевести взгляд с этой женщины на мальчика, чтобы признать в ней его мать. Те же большие темные глаза с длинными ресницами, тот же волнистый шелк черных кудрей. Румянец, проступавший на смуглом лице квартеронки, вспыхнул еще ярче, когда она увидела, с каким откровенным восхищением смотрит на нее незнакомец. Платье сидело на ней в обтяжку, выгодно подчеркивая изящество фигуры. Нежные руки и маленькие, узкие ступни тоже не укрылись от наметанного глаза работорговца, привыкшего сразу разбираться в тех или иных качествах женского товара.

— Ты что, Элиза? — спросил хозяин, когда она остановилась и нерешительно взглянула на него.

— Простите, сэр, я ищу Гарри.

Мальчик подбежал к матери, показывая ей свою добычу, собранную в подол платья.

— Вот он, можешь увести его отсюда, — сказал мистер Шелби.

Она подхватила ребенка на руки и быстро вышла из комнаты.

— Черт возьми! — воскликнул работорговец, поворачиваясь к мистеру Шелби. — Да на такой красавице в Орлеане можно нажить целое состояние! У меня на глазах по тысяче долларов платили за женщин, которые были ничуть не лучше вашей.

— Я не собираюсь наживать состояние на Элизе, — сухо сказал мистер Шелби и, чтобы переменить тему разговора, откупорил новую бутылку вина и спросил собеседника, как оно ему нравится.

— Отменное, сэр! Первый сорт! — ответил работорговец, потом снова фамильярно похлопал мистера Шелби по плечу и добавил: — Ну, сколько вы хотите за эту красотку? Сторгуемся? Какая ваша цена?

— Она не продается, мистер Гейли, — сказал Шелби. — Оцените ее хоть на вес золота, моя жена все равно с ней не расстанется.

— Э-э, женщины всегда так говорят, потому что не знают цены золоту! А покажите им, сколько можно купить на такие деньги часиков, страусовых перьев и всяких там безделушек, и они сразу пойдут на попятный.

— Об этом даже и говорить не стоит, Гейли. Я сказал нет, значит нет, — твердо ответил Шелби.

— Ну, хоть мальчишку-то отдайте, — настаивал работорговец. — Сами видите, я за ценой не стою.

— Да зачем он вам понадобился? — воскликнул Шелби.

— А у меня есть один приятель, который занимается скупкой смазливых мальчишек. Подрастет такой красавчик, он его и продаст на рынке. Это, конечно, предмет роскоши, их больше берут в лакеи. Товар дорогой, только богачам по карману. Зато какое украшение для ваших хором, когда красивый лакей и дверь отворяет, и за столом прислуживает! На них можно хорошо заработать, а этот чертенок к тому же такой шустрый да голосистый — самый что ни на есть лучший товар.

— Мне бы не хотелось его продавать, — задумчиво проговорил мистер Шелби. — Дело в том, сэр, что, будучи человеком гуманным, я не могу отнимать ребенка у матери, сэр.

— Вот оно что! Да, я вас понимаю. С женщинами иной раз лучше не связываться. Пойдут слезы, вопли — неприятно! Очень даже неприятно! Но у меня, сэр, дело поставлено так, что обходится без этого. Отправьте-ка вы ее куда-нибудь на денек, а то и на недельку, и все обойдется тихо, спокойно. Вернется домой, а дело уже сделано. Ваша супруга подарит ей сережки, или новое платье, или еще какую-нибудь мелочь, вот она и утешится.

— Вряд ли.

— Да будет вам! Не равняйте вы негров с белыми. Если правильно браться за дело, с них мигом все скатывает. Некоторые говорят, — доверительно понизив голос, продолжал Гейли, — некоторые говорят, будто на нашей работе черствеешь душой. Что касается меня, так это неправда. Ведь многие что делают? Вырвут ребенка у матери из рук и выставляют его на продажу, а она тут же криком, кричит. Я так не могу. Разве это дело? Одна порча товара. После этого некоторые женщины и работать не могут. Помню, была одна в Орлеане — писаная красавица, так ее просто загубили таким обращением. Покупатель брал только одну мать, без ребенка, а она горячая была, настоящий порох. Вцепилась в своего малыша, несет невесть что, бьется. Даже вспомнить страшно! В конце концов мальчишку отняли, а ее посадили под замок. Ну, тут она вовсе рехнулась, а через неделю померла. Тысяча долларов — брошенные деньги, а почему? Потому что не умеют обращаться с таким товаром. Нет, сэр, добром скорее возьмешь. Это я по собственному опыту знаю. — Работорговец откинулся на спинку стула и с добродетельным видом скрестил руки на груди — ни дать ни взять второй Уилберфорс.

Разговор этот, по-видимому, представлял для Гейли немалый интерес. Не дождавшись ответа от мистера Шелби, который в раздумье чистил апельсин, он заговорил снова, будто не в силах противостоять стремлению к истине, побуждавшему его добавить еще несколько слов:

— Расхваливать самого себя не годится, но что верно, то верно. Недаром про Гейли идет такая слава, будто у него что ни партия, то все негры как на подбор: сытые, гладкие, молодец к молодцу. И мрут меньше, чем у других. Вот что значит умело вести дела, сэр. У меня, сэр, все строится на гуманном обращении!

Мистер Шелби не нашелся, что ответить на это, и ограничился одним:

— Вот как?

— Меня, сэр, поднимали на смех, убеждали всячески. Что поделаешь, такие взгляды вещь редкая, но я, сэр, твердо их придерживаюсь, твердо, и, могу сказать, они еще ни разу меня не подвели. — И работорговец захохотал, весьма довольный собой.

Такое понимание принципов гуманности было настолько своеобразно и неожиданно, что мистер Шелби не мог не рассмеяться за компанию со своим гостем.

Может быть, вы тоже рассмеетесь, дорогой читатель? Но в наши дни, как вам известно, гуманность принимает самые разнообразные и весьма странные формы, а гуманные люди говорят и делают такое, что просто диву даешься.

Смех Шелби еще более подзадорил Гейли, и он продолжал:

— Странное дело! Сколько я ни пытался вдолбить это людям в голову, все попусту. Взять хотя бы моего прежнего компаньона, Тома Локкера из Натчеза. Ведь неглупый был, а с неграми — сущий дьявол! И все из принципа, потому что на самом-то деле Том добрейшей души человек. Но такая у него, видите ли, была система. Я, бывало, говорю ему: «Том! Если твои девчонки плачут-разливаются, какой смысл кричать на них и хлестать их бичом? Ничему это не поможет. Пусть, говорю, ревут на здоровье. Природа! Тут уж ничего не поделаешь. Гони природу в дверь, она войдет в окно. Кроме того, побои им только во вред, — чахлые они от этого становятся, унылые какие-то и дурнеют очень, особенно мулатки. Ты бы лучше как-нибудь умаслил их, поговорил с ними поласковей. Подпусти немножко гуманности — жалеть не будешь, помяни мое слово. Это куда лучше действует, чем ругань да колотушки, и со временем всегда окупается, верно тебе говорю». Да разве ему вдолбишь! Столько перепортил товара, что пришлось мне с ним расстаться. А жаль, добрейшей души был человек и в делах смыслил.

— Следовательно, вы полагаете, что ваш способ ведения дел имеет некоторые преимущества по сравнению со способом Тома? — спросил мистер Шелби.

— Смею так думать, сэр. Была бы только возможность, а я всегда готов как-нибудь сгладить неприятные стороны нашего ремесла. Например, продажу ребят. Отправлю мать куда-нибудь, чтобы не мешала, — ведь вы сами знаете: с глаз долой, из сердца вон, — а когда дело сделано и назад его не повернешь, она волей-неволей свыкается. Ведь это не белые, которые сызмальства знают, что жена должна жить при муже, а дети — при родителях. Негр на это и не надеется — если, конечно, его правильно воспитать, — значит, он и разлуку переносит легче.

— В таком случае мои, вероятно, воспитаны неправильно, — сказал мистер Шелби.

— Может статься. У вас в Кентукки портят негров. Вы с ними по-доброму, а им эта доброта боком выходит. Сами посудите: какая у негра доля? Мыкаться по белу свету, переходить из рук в руки. А вы носитесь с ним, всячески его ублажаете. Глядишь, он и размечтался не по чину. Каково ему потом придется? Я даже так скажу: на тех плантациях, где другие негры горланят песни да гогочут, словно одержимые, ваши негры чахнут. Мы все, мистер Шелби, думаем каждый про себя, что поступаем правильно, и, по-моему, я со своими, неграми обращаюсь, как они того заслуживают.

— Завидная уверенность! — Мистер Шелби чуть заметно пожал плечами, явно испытывая чувство отвращения от таких разглагольствований.

— Ну-с, — спросил Гейли после долгой паузы, во время которой они оба щелкали орехи, — как же вы решите?

— Я подумаю и поговорю с женой, — ответил Шелби. — И вот вам мой совет, Гейли: если вы хотите уладить это дело по своему же способу, то есть как можно тише, никому ничего не рассказывайте. Не то слухи разойдутся повсюду, и тогда не оберешься хлопот. Увезти кого-нибудь из моих негров не так просто, как вам кажется.

— Ну, конечно! Молчок, молчок! Но мне все-таки хочется поскорее покончить с этим делом — уж очень я тороплюсь, — сказал Гейли, поднимаясь со стула и надевая пальто.

— Хорошо, зайдите сегодня вечером в шесть-семь, и я дам вам окончательный ответ.

Работорговец с поклоном вышел из комнаты.

— С каким удовольствием спустил бы я этого самоуверенного наглеца с лестницы! — пробормотал мистер Шелби, как только Гейли затворил за собой дверь. — Но он знает, что все преимущества на его стороне. Если бы мне кто сказал раньше, что я когда-нибудь продам Тома одному из этих гнусных работорговцев, я бы вспомнил: «Разве раб твой пес, чтобы ты мог сделать такое?» А теперь, видно, ничего другого не придумаешь. И мальчуган Элизы… Предвижу, какой у меня будет из-за него неприятный разговор с женой — из-за него и Тома. И-да, вот что значит влезть в долги. Этот субъект прекрасно знает, что я у него в руках, и не упустит случая прижать меня.

Самые мягкие формы рабства можно наблюдать, пожалуй, и штате Кентукки. Основное занятие там земледелие, а так как спокойный, размеренный ритм связанных с ним работ не требует лихорадочной спешки, которой часто бывают подвержены Южные штаты, то и труд негра в Кентукки зиждется на более естественной и здоровой основе. С другой стороны, и кентуккийские плантаторы, довольствующиеся постепенностью и делах благоприобретения, не знают соблазна стать на путь жестокостей, — соблазна, от которого трудно удержаться слабой человеческой натуре, когда возможность быстрого обогащения перевешивает другую чашу весов, где нет ничего, кроме интересов беззащитных и бесправных рабов.

Те, кому приходилось посещать кентуккийские поместья и видеть благодушное отношение тамошних хозяев и хозяек к невольникам, а также горячую преданность некоторых невольников своим господам, может статься, поверят поэтической легенде о «патриархальном» укладе жизни в тех местах и тому подобным сказкам. Но на самом деле эти отношения омрачает зловещая тень — тень закона. Покуда в свете закона эти человеческие существа, наделенные сердцем и способностью чувствовать, не перестанут быть вещами, собственностью того или: иного владельца, покуда разорение, какое-нибудь несчастье, промах в делах или смерть доброго хозяина будут обрекать их на горе и непосильный труд, до тех пор вы не найдет в рабстве, даже там, где оно обходится без жестокостей, ни одной хорошей, ни одной хоть сколько-нибудь привлекательной черты.

Мистер Шелби принадлежал к тому типу людей, каких немало на белом свете. Он был добродушен, мягок, снисходителен к окружающим, и его негры не могли пожаловаться на тяжелую жизнь. Однако за последнее время Шелби много и довольно безрассудно играл на бирже, наделал больших долгов, и теперь его векселя, выданные на довольно крупные суммы попали в руки Гейли. Эта небольшая справка должна служить ключом к предыдущему разговору.

Что касается Элизы, то, подойдя к дверям столовой, она уловила несколько слов, из которых ей легко было заключить что гость — работорговец и хочет купить кого-то у ее хозяина.

Выйдя в коридор, она хотела подслушать их дальнейшую беседу, но ей пришлось поспешить на зов хозяйки. И все же Элиза была почти уверена, что работорговец предложил мистеру Шелби продать ему ее сына. Неужели это ей только послышалось? Сердце замерло у нее в груди, потом бешено заколотилось, и она так крепко прижала к себе Гарри, что мальчик с удивлением посмотрел ей в лицо.

— Милочка, что с тобой сегодня? — спросила Элизу миссис Шелби, когда та опрокинула умывальный кувшин, уронила рабочую корзинку и, наконец, сама того не замечая, подала хозяйке длинную ночную сорочку вместо шелкового платья, которое ей было приказано достать из гардероба.

Элиза вздрогнула.

— О миссис! — проговорила она, подняв на хозяйку глаза, потом расплакалась и, всхлипывая, упала в кресло.

— Элиза, милая! Что случилось? — воскликнула миссис Шелби.

— О миссис, миссис! К хозяину пришел работорговец, они сидят в столовой и разговаривают. Я сама слышала.

— Вот дурочка! Ну и что же из этого?

— Миссис! Неужели хозяин продаст моего Гарри?

И бедняжка откинулась на спинку кресла, не в силах сдержать судорожные рыдания.

— Продаст Гарри? Какие глупости! Будто ты не знаешь, что твой хозяин не ведет никаких дел с южными работорговцами и не продает своих слуг, разве только тех, которые выходят из повиновения. Ах, дурочка! Да кто захочет купить твоего Гарри? Глупенькая! Сама в нем души не чаешь и думаешь, что все от него в таком же восторге. Ну, перестань плакать и застегни мне платье. Вот так! А теперь уложи мне волосы, заплети их в косы, как я тебя учила, и не смей больше подслушивать под дверями.

— Миссис, а вы не дадите своего согласия, если, если…

— Какой вздор! Разумеется, нет! Что это за разговоры! Ведь не стала бы я продавать своих детей! И твоего тоже не продам. Нет, в самом деле, Элиза, ты уж слишком возомнила о Гарри! Стоит только человеку переступить порог, и тебе уж кажется, что он пришел покупать твоего малыша.

Успокоенная заверениями хозяйки, Элиза ловко и проворно одела ее, посмеиваясь над своими недавними страхами.

Миссис Шелби была женщина незаурядная, наделенная большим умом и сердцем, что не редкость в Кентукки. Доброта и великодушие подкреплялись в ней религиозностью и твердостью убеждений, которым она неукоснительно следовала в жизни. Мистер Шелби, человек безразличный к вопросам религии, тем не менее уважал и ценил твердость взглядов жены и, пожалуй, даже немного побаивался ее. Он не мешал ей заботиться о слугах, учить их, наставлять добру, хотя сам не пронимал в этом никакого участия. Не будучи горячим сторонником доктрины, согласно которой грехи простых смертных искупаются благими деяниями праведников, он все же, вероятно, таил слабую надежду, что набожности и доброты жены хватит с избытком на них обоих и это обеспечит ему место в царстве небесном.

После разговора с работорговцем его больше всего угнетали мысль, как сообщить жене о заключенной сделке и как отразить горячие возражения и настойчивые просьбы, которые он, несомненно, встретит с ее стороны.

Миссис Шелби не подозревала о денежных затруднениях мужа и, полагаясь на мягкость его характера, вполне искренне отмела в сторону подозрения Элизы. Больше того, этот разговор даже не заставил ее призадуматься, и, готовясь к поездке в гости, она ни разу не вспомнила о нем.

Глава II. Мать

Элиза с малых лет воспитывалась у своей хозяйки, которая очень любила и баловала ее.

Путешественники, попадавшие в Южные штаты Америки, вероятно, подмечали своеобразное изящество, мягкость голоса и манер, присущие многим квартеронкам и мулаткам. В квартеронках эти природные качества к тому же часто сочетаются с ослепительной красотой и обаятельностью. Элиза — такая, как она описана здесь, — не плод фантазии автора, а действительно существующая женщина. Мы встречались с ней в Кентукки несколько лет назад и теперь воспроизводим ее по памяти. Подрастая под надежной охраной своей хозяйки, Элиза не знала тех искушений, которые делают красоту столь роковым даром для невольниц.

Когда она стала взрослой девушкой, миссис Шелби выдала ее замуж за наделенного недюжинными способностями молодого мулата, по имени Джордж Гаррис, раба из соседнего поместья.

Хозяин отдал этого молодого человека на фабрику мешковины, где природный ум и находчивость помогли Джорджу выдвинуться на первое место среди рабочих. Он изобрел машину для трепания конопли, что, учитывая отсутствие технической выучки у изобретателя, свидетельствовало о его большом таланте и могло поставить его в одном ряду с создателем хлопкоочистительной машины — Уитни[2].

Своей привлекательной внешностью и обходительностью Джордж завоевал всеобщую любовь на фабрике. Но поскольку перед лицом закона этот одаренный молодой мулат был не человеком, а всего лишь вещью, он находился во власти грубого, ограниченного и деспотичного хозяина. Услышав об изобретении Джорджа, принесшем ему такую славу, сей джентльмен отправился посмотреть на своего умного раба. Владелец фабрики принял его и поздравил с тем, что ему принадлежит такой ценный невольник.

Мистера Гарриса провели по всей фабрике. Джордж с гордостью показал ему свою машину и держался так свободно и так поразил хозяина своей красотой и мужественностью, что тот не мог не почувствовать собственного ничтожества. Как смеет его раб беспрепятственно всюду разгуливать, изобретать какие-то машины и на правах равного беседовать с господами! Надо положить этому конец. Взять его отсюда немедленно, поставить на полевые работы, и тогда посмотрим, будет ли он по-прежнему задирать нос!

Представьте же себе удивление фабриканта и всех, кто работал с Джорджем, когда хозяин вдруг потребовал причитающееся мулату жалованье и заявил о своем намерении увезти его домой!

— Как же так, мистер Гаррис? — запротестовал фабрикант. — Для нас это полная неожиданность!

— Ну и что ж такого? Ведь он принадлежит мне!

— Мы готовы увеличить ему жалованье, сэр.

— Дело не в этом, сэр. У меня нет никакой необходимости посылать своих людей работать на стороне.

— Но, сэр, он ведь словно создан для этой работы!

— Весьма возможно. А для той, на которую его ставил я, видно, не создан?

— Ведь Джордж изобрел машину! — вмешался в разговор один из мастеров, и весьма некстати.

— Ах, машину! Машину, которая сберегает труд? Кому же еще изобрести такую штуку, как не ему! Уж тут насчет негров можете быть спокойны. Они большие любители сберегать свой труд. Нет, пусть собирается домой.

Джордж в оцепенении слушал, как решалась его судьба по поле человека, противиться которому было невозможно. Он стоял, сложив руки на груди, сжав губы, но в душе его бушевал вулкан, огненной лавиной разливавшийся по жилам. Он тяжело дышал, глаза его сверкали, словно раскаленные угли. Еще секунда — и последовал бы взрыв негодования, но доброжелательный фабрикант вовремя тронул его за руку и сказал вполголоса:

— Не спорь, Джордж, уезжай, а потом мы тебя как-нибудь выручим.

Это не ускользнуло от внимания деспота; он понял, о чем идет речь, даже не разобрав слов, и решил во что бы то ни стало проявить хозяйскую власть над своей жертвой.

Джорджа увезли домой и определили на самую черную работу. Он молчал, он не проронил ни одного непочтительного слова, но его сверкающие глаза и беспокойно нахмуренный лоб говорили сами за себя и служили неоспоримым доказательством того, что человека нельзя сделать вещью.

Элиза встретилась с Джорджем и стала его женой в те счастливые времена, когда он работал на фабрике. Фабрикант благоволил к Джорджу и предоставлял ему полную свободу. Миссис Шелби со свойственной женщинам страстью к сватовству всецело одобряла этот брак, радуясь, что ее хорошенькая любимица нашла себе такую подходящую пару. Их обвенчали в парадной гостиной Шелби. Хозяйка сама убрала пышные полосы невесты флердоранжем, накинула на нее подвенечную фату, и вряд ли подвенечной фате приходилось когда-нибудь украшать более очаровательную головку. На этом торжестве не было недостатка ни в белых перчатках, ни в тортах, ни в вине, ни в гостях, превозносивших и невесту и хозяйку, осыпавшую ее своими милостями.

Первые два года Элиза часто виделась с мужем, и счастье их нарушила только смерть двоих младенцев, которых она горячо любила и оплакивала так горько, что миссис Шелби даже мягко журила ее за это, с чисто материнской заботливостью стараясь обуздать страстную натуру молодой женщины и наставить ее на путь разума и покорности воле божией.

Однако после рождения Гарри Элиза постепенно утешилась и нашла душевный покой. Ее измученное сердце раскрылось навстречу этому крохотному существу, раны зажили, и она снова обрела счастье, длившееся до тех пор, пока ее мужа не увели насильно с фабрики и не вернули на ферму, под власть его законного владельца.

Недели через две после ухода Джорджа фабрикант, верный своему слову, посетил мистера Гарриса в надежде, что тот перестал гневаться, и, не скупясь на доводы, пытался уговорить его отпустить молодого мулата на прежнюю работу.

— Не тратьте, лишних слов, — упрямо ответил мистер Гаррис. — Я сам умею вести свои дела, сэр.

— Боже меня упаси в них вмешиваться, сэр! Я только думаю, что в ваших же интересах отпустить к нам Джорджа на тех условиях, которые мы вам предлагаем.

— Я прекрасно вас понимаю! Думаете, никто не заметил, как вы тогда переглядывались и перешептывались? Меня не проведешь, сэр! Мы живем в свободной стране, сэр! Джордж принадлежит мне, и я волен делать с ним что угодно. Вот так-то!

Последняя надежда Джорджа угасла. Впереди его ждала жизнь, полная нудного, непосильного труда, отягченная вдобавок всеми мелкими придирками и унижениями, какие только может измыслить озлобившийся деспот.

Один очень гуманный законовед сказал как-то: «Самое худшее, что можно сделать с человеком, это повесить его». Нет! Это не самое худшее — с человеком поступают и хуже!

Глава III. Муж и отец

Миссис Шелби уехала в гости. Стоя на веранде, Элиза унылым взглядом провожала удаляющуюся коляску, как вдруг плеча ее коснулась чья-то рука. Она быстро повернула голову, и ее красивые глаза радостно вспыхнули.

— Ты меня напугал, Джордж! Как я рада тебе! Миссис уехала до вечера. Пойдем ко мне и поговорим на свободе.

С этими словами Элиза провела Джорджа в соседнюю с верандой маленькую, чисто прибранную комнатку, где она обычно занималась шитьем и всегда могла услышать зов хозяйки.

— Как я рада! Что же ты не улыбнешься? Посмотри на Гарри, — правда, он вырос? (Мальчик стоял рядом, цепляясь за материнскую юбку, и застенчиво поглядывал на отца из-под спутанных кудрей.) И такой стал красавчик! — Элиза откинула сыну волосы со лба и поцеловала его.

— Лучше бы ему не родиться на свет божий! — с горечью воскликнул Джордж. — И ему и мне!

Удивленная и напуганная такими словами, Элиза опустилась на стул, прижалась головой к мужу и залилась слезами.

— Не надо, Элиза! Прости, что я тебя огорчаю, бедняжка моя! — нежно сказал он. — Прости… Зачем мы с тобой встретились! С другим ты была бы счастлива.

— Джордж, Джордж! Как ты можешь так говорить? Разве что-нибудь случилось? Разве нам что-нибудь грозит? Ведь до сих пор мы были счастливы.

— Да, мы были счастливы, дорогая, — сказал Джордж. Потом, посадив Гарри на колени, он пристально посмотрел в прекрасные темные глаза мальчика и обеими руками провел по его длинным кудрям. — Вылитая, мать! А ты, Элиза, красивее и лучше всех женщин на свете. И зачем только мы узнали друг друга!

— Не надо так говорить, Джордж!

— Что нас ждет, Элиза? Несчастье, одно несчастье! Моя жизнь горше полыни. Я гибну. Я жалкий, несчастный раб, который и тебя потянет за собой на дно. Какой смысл стремиться к чему-то, добиваться знаний? Какой смысл жить? Поскорее бы лечь в могилу — и все!

— Это грешно, Джордж! Я знаю, как тебе было тяжело расстаться с фабрикой, и хозяин у тебя жестокий, но потерпи, может быть…

— «Потерпи»? — перебил ее Джордж. — Разве я мало терпел? Разве я сказал хоть слово, когда он ни с того ни с сего взял меня с фабрики, где все были так добры ко мне? Весь мой заработок шел ему, до последнего цента, и никто не скажет, что я плохо работал.

— Да, это ужасно… Но ведь он как-никак твой хозяин.

— Мой хозяин! А кто его поставил надо мной хозяином? Вот что нейдет у меня из ума. Какое он имеет право распоряжаться мною? Я такой же человек, как он. Нет, не такой, а лучше! Я больше его смыслю в делах. Я читаю быстрее, пишу чище. И всем этим я обязан только самому себе, а никак не хозяину. Я научился грамоте против его воли. Какое же он имеет право превращать меня в ломовую лошадь, отнимать у меня возможность заниматься делом, — делом, которое ему не по разуму? Ведь теперешний мой труд под стать только, скотине! Он хочет, чтобы я смирился, хочет унизить меня и нарочно посылает на самую тяжелую, самую черную работу.

— Джордж, Джордж! Не пугай меня! Что с тобой? Ты никогда так не говорил! Я боюсь! Ты задумал что-то страшное! Я все понимаю, но сдержи себя, Джордж, ради меня… ради Гарри!

— Я долго сдерживался и долго терпел, но мне тяжелее день ото дня. Сил человеческих нет выносить такую жизнь! Он не упускает случая, чтобы оскорбить меня, поиздеваться надо мной. Мне думалось так: хорошо, буду работать, буду молчать, а свободное время употреблю на занятия, на чтение книг. Но он видит, что я справляюсь с работой, и подбавляет все больше и больше. «Хоть ты и молчишь, говорит, а в тебе сидит дьявол, и этого дьявола надо вывести на чистую воду». Ну что ж, недалек тот день, когда мой дьявол сорвется с цепи, да только он об этом первый пожалеет!

— О господи! Что же нам делать? — с тоской проговорила Элиза.

— Вот, например, вчера, — продолжал Джордж. — Я грузил камни на телегу, а сын хозяина, молодой мистер Том, стоит рядом и щелкает плетью. Лошадь шарахается. Я попросил его перестать, вежливо попросил — ничего не помогает. Опять прошу, и вдруг он давай меня хлестать. Я удержал его за руку, а он закричал, начал лягаться и кинулся к отцу с жалобой, будто я его ударил. Тот разъярился: «Сейчас ты узнаешь, кто твой хозяин!» Привязал меня к дереву, наломал прутьев и говорит мистеру Тому: «Бей его, пока не устанешь». А тот рад стараться… Когда-нибудь припомнят они этот день! — Молодой мулат нахмурился и так сверкнул глазами, что его жена испуганно вздрогнула. — Кто поставил надо мной этого человека — вот что я хочу знать!

— А я, — грустно проговорила Элиза, — я всегда думала, что должна во всем повиноваться своим хозяевам, как подобает истинной христианке.

— Ты — другое дело. Они растили тебя, как собственного ребенка, кормили, одевали, баловали, обучили грамоте. Это дает им какие-то права. А ведь я знал одни побои, одни колотушки и брань и радовался, когда обо мне забывали. Разве я в долгу перед своим хозяином? Он получил сполна за мое содержание, получил во сто крат больше, чем следовало. Нет, довольно терпеть! Довольно! — воскликнул Джордж, сжимая кулаки.

Элиза молчала. Таким ей еще никогда не приходилось видеть мужа, и ее понятие долга клонилось, словно тростник, под напором его гнева.

— А твой подарок — бедный маленький Карло! — снова заговорил Джордж. — Эта собачонка была моим единственным утешением. Карло спал со мной, днем не отходил от меня ни на шаг, а глаза какие были умные, словно все понимает. Так вот. На днях я собрал у кухни разных объедков и кормлю его, а хозяин увидел и говорит: «За мой счет кормишь! Если все мои негры заведут себе собак, это мне не по карману будет». Велел привязать ему камень на шею и утопить в пруду.

— Джордж! И ты согласился?

— Согласился? Как бы не так! Впрочем, все обошлось без меня. Они с Томом бросили несчастного Карло в воду и закидали его камнями, а он так жалобно на меня смотрел, будто спрашивал: «Что же ты не спасаешь?..» Опять меня били — за то, что отказался топить. А, пускай бьют! Когда-нибудь хозяин поймет, что таких, как я, палкой не смиришь. И пусть остерегается, не то ему плохо придется!

— Что ты задумал, Джордж? Не бери греха на душу! Положись на господа бога, и он избавит тебя от мучений.

— Я не такой добрый христианин, как ты, Элиза. Мое сердце полно злобы. Я не могу положиться на бога, если он допускает такую несправедливость.

— Нельзя терять веру, Джордж! Моя хозяйка говорит — даже в самые тяжелые дни мы должны верить, что господь делает все нам на благо.

— Хорошо так говорить людям, которые нежатся на мягких диванах и разъезжают в каретах! На моем месте они запели бы другую песенку. Я бы рад быть хорошим, добрым, да не выходит. Сердце во мне горит, не могу смириться. И ты не смиришься, когда я скажу тебе то, что надо сказать. Ты еще всего не знаешь.

— Боже мой! О чем ты?

— А вот о чем. Последнее время хозяин несколько раз принимался говорить, что напрасно он позволил мне жениться на стороне, что мистер Шелби и все его друзья ему ненавистны — они гордецы и не хотят с ним знаться, а я будто бы набрался гордости от тебя. Он грозит, что не будет больше отпускать меня сюда, а женит на ком-нибудь из наших. Я сначала принимал это за пустые угрозы, но вчера он приказал мне взять в жены Мину и перебраться к ней в хижину, а если я не соглашусь, он продаст меня на Юг.

— Да ведь ты обвенчан со мной, нас венчал священник, как белых! — простодушно сказала Элиза.

— А разве ты не знаешь, что раб не может жениться? В нашей стране закон его не защищает. Если хозяин захочет разлучить нас, мне тебя не удержать. Вот почему я говорю: зачем мы встретились, зачем я родился на свет божий! Нам с тобой и нашему несчастному ребенку было бы лучше вовсе не родиться. Может быть, и его ждет та же участь!

— Ну что ты! Мой хозяин такой добрый!

— Да, но кто знает, как все сложится дальше? Он может умереть, и тогда Гарри продадут. Какая нам радость, что сын у нас такой красивый и умненький? Говорю тебе, Элиза: каждая минута счастья, которую дает тебе ребенок, отольется потом слезами. Нам не сберечь такого сокровища.

Эти слова поразили Элизу в самое сердце. Перед ее мысленным взором встал работорговец. Бледная, еле переводя дыхание, она выглянула на веранду, куда убежал ее сын, наскучив серьезным разговором родителей. Сейчас он с торжествующим видом скакал там верхом на трости мистера Шелби. Элиза чуть было не рассказала мужу о своих опасениях, но вовремя сдержалась.

«Нет! Довольно с него горя, — подумала она. — Я ничего ему не скажу. Да это все пустые страхи. Миссис никогда нас не обманывает».

— Так вот, Элиза, — с горечью проговорил Джордж, — крепись, моя дорогая… и прощай, я ухожу.

— Уходишь, Джордж? Куда?

— В Канаду, — ответил он, расправляя плечи. — И я тебя выкуплю, как только доберусь туда. Это наша единственная надежда. Твой хозяин добрый, он не откажет мне. Я выкуплю и тебя и сына. Клянусь, что выкуплю!

— Боже мой! А если тебя поймают, Джордж!

— Не поймают. Живым я не дамся. Умру или добьюсь свободы!

— Наложишь на себя руки?

— Это не понадобится. Они сами меня убьют, потому что продать себя на Юг я не позволю.

— Джордж! Не бери греха на душу, хотя бы ради меня! Не губи ни себя, ни других! Искушение велико, но не поддавайся ему. Если ты решил бежать, беги, только будь осторожен! Моли господа, чтобы он помог тебе!

— Подожди, Элиза! Послушай, как я решил. Хозяин послал меня с письмом к мистеру Симзу, который живет за милю отсюда. Он, наверно, рассчитывает, что я зайду к тебе, расскажу обо всем, и радуется — ведь ему лишь бы досадить «этим Шелби». Я вернусь домой печальный, смирный — понимаешь? — будто всему конец. У меня уже почти все готово, есть и люди, которые мне помогут, и через неделю-другую меня хватятся и не найдут. Помолись обо мне, Элиза, может, твои молитвы господь услышит.

— Джордж! Молись сам! Положись на господа бога, и он убережет тебя от греха.

— А теперь прощай, — сказал Джордж и, взяв Элизу за руки, долго смотрел ей в глаза.

Они стояли молча. Потом несколько сказанных напоследок слов, горькие слезы, рыдания… Так прощаются люди, когда их надежды на новую встречу тоньше паутины. И вот муж и жена расстались.

Глава IV. Вечер в хижине дяди Тома

Дядя Том жил в маленькой бревенчатой хижине, стоявшей рядом с «господскими хоромами», как обычно называют негры хозяйский дом. Перед хижиной был разбит небольшой садик, где заботливо выращивались клубника, малина и много других ягод и овощей. Большие ярко-оранжевые бегонии и ползучие розы, переплетаясь между собой, почти скрывали от глаз бревенчатый фасад хижины. Однолетние ноготки, петуния и вербена тоже находили себе уголок в этом саду и распускались пышным цветом, к вящему удовольствию и гордости тетушки Хлои.

А теперь, читатель, войдем в самую хижину.

Ужин в господском доме закончен, и тетушка Хлоя, которая в качестве главной поварихи руководила его приготовлением, предоставила уборку и мытье посуды младшим кухонным чинам и удалилась в свои собственные уютные владения «покормить старика». Следовательно, вы можете не сомневаться, что это она стоит у очага, пристально наблюдая за сковородкой, на которой что-то шипит, и время от времени с озабоченным видом приподнимая крышку кастрюли, откуда несутся запахи, явно свидетельствующие о наличии там чего-то вкусного. Лицо у тетушки Хлои круглое, черное и так лоснится, будто оно смазано яичным белком, как чайные сухарики ее собственного приготовления. Эта пухлая физиономия, увенчанная свеженакрахмаленным клетчатым тюрбаном, сияет спокойной радостью, не лишенной, если уж говорить начистоту, оттенка некоторого самодовольства, как и подобает женщине, заслужившей славу первой кулинарки во всей округе.

Тетушка Хлоя была поварихой по призванию, по сердечной склонности. Завидев ее, каждая курица, каждая индюшка, каждая утка на птичьем дворе впадала в тоску и готовилась к близкой кончине. А тетушка Хлоя действительно была до такой степени поглощена мыслями о всевозможных начинках, о жаренье и паренье, что появление этой женщины не могло не навести ужаса на любую склонную к размышлениям птицу. Ее изделия из маисовой муки — всякие там оладьи, пышки, лепешки и прочее, всего не перечислишь — представляли собой неразрешимую загадку для менее опытных кулинарок, и у тетушки Хлои только бока ходили от смеха, когда она, полная законной гордости, рассказывала о бесплодных попытках какой-нибудь своей товарки подняться на высоты ее искусства.

Приезд гостей в господский дом, приготовление парадных обедов и ужинов пробуждали все душевные силы тетушки Хлои, и ничто так не радовало ее глаз, как зрелище дорожных сундуков, горой наваленных на веранде, ибо они предвещали ей новые хлопоты и новые победы.

Но сейчас тетушка Хлоя заглядывает в кастрюлю, и за этим занятием мы и оставим ее до тех пор, пока не дорисуем нашей картины.

В одном углу хижины стоит кровать, аккуратно застланная белоснежным покрывалом, перед ней — ковер довольно солидных размеров, свидетельствующий о том, что тетушка Хлоя не последний человек в этом мире. И ковер, и кровать, возле которой он лежит, и весь этот уголок окружены особым уважением и по возможности охраняются от набегов и бесчинств детворы. По сути дела, уголок тетушки Хлои служит ни больше, ни меньше как гостиной. У другой стены хижины видна еще одна кровать, не столь пышная и, по-видимому, предназначенная для спанья. Стена над очагом украшена многоцветными литографиями на темы из Священного писания и портретом генерала Вашингтона, исполненным в столь самобытной живописной манере, что сей славный муж был бы немало удивлен, если б ему пришлось увидеть такое свое изображение.

В тот вечер, который мы описываем, на простой деревянной скамье в углу хижины сидели двое курчавых мальчиков с блестящими темными глазами и лоснящимися круглыми рожицами. Они с интересом наблюдали за первыми попытками самостоятельного передвижения крохотной девочки, которые, как это всегда бывает, состояли в том, что она становилась на ноги, секунду пыталась сохранить равновесие и шлепалась на пол, причем каждое ее падение бурно приветствовалось зрителями, как нечто из ряда вон выходящее.

Перед очагом стоял стол, явно страдавший застарелым ревматизмом, на столе была постлана скатерть, а на ней красовались весьма аляповатые чашки, тарелки и другие принадлежности вечерней трапезы. За этим столом сидел лучший работник мистера Шелби, дядя Том, которого мы должны обрисовать читателю с возможно большей полнотой, поскольку он будет главным героем нашей книги. Дядя Том — человек рослый, могучий, широкий в плечах, с типично африканскими чертами лица, в котором сквозит ум, доброта и благодушие. Во всем его облике ощущается большое чувство собственного достоинства, доверчивость и душевная простота.

Дядя Том сидел, устремив внимательный взгляд на лежащую перед ним грифельную доску, на которой он медленно и терпеливо выводил буквы под наблюдением мистера Джорджа — веселого, живого мальчика тринадцати лет, несомненно отдающего себе полный отчет в солидности своего положения как наставника.

— Не так, дядя Том, не так, — быстро проговорил Джордж, увидев, что дядя Том старательно выводит задом наперед букву «Е». — Это получается цифра «3».

— Ах ты, господи! Да неужто? — сказал дядя Том, почтительно и восхищенно глядя, как молодой учитель проворно пишет одну за другой буквы «Е» и цифры «3» для его вразумления. Потом он взял грифель своими толстыми, грубыми пальцами и все с тем же терпением принялся писать дальше.

— А белые за что ни возьмутся — у них все спорится! — сказала тетушка Хлоя, поднимая вилку с кусочком сала, которым она смазывала сковородку, и с гордостью глядя на молодого хозяина. — Вот уж мастер писать, читать! А как вечер, так к нам — и нас учит. До чего же любопытно, прямо заслушаешься!

— А до чего же я проголодался! — сказал Джордж. — Торт еще не скоро будет готов?

— Скоро, мистер Джордж, скоро, — ответила тетушка Хлоя, приподымая крышку и заглядывая в кастрюлю. — Ишь как подрумянился — чистое золото! Уж за меня можете быть спокойны. Вот недавно миссис велела Салли испечь торт. Пусть, говорит, учится. А я говорю: «Да ну вас, миссис! Смотреть тошно, когда добро зря переводят. Вы полюбуйтесь, как он у нее поднялся: с одного боку — ни дать ни взять, мой башмак. Да ну вас!» — говорю.

Выразив этим последним восклицанием все свое презрение к неопытности Салли, тетушка Хлоя быстро сняла крышку с кастрюли и открыла взорам присутствующих великолепно выпеченный торт, которого не постыдился бы любой городской кондитер. Этот торт, по-видимому, должен был служить главным козырем тетушки Хлои, и теперь она всерьез принялась за приготовления к ужину.

— Моз, Пит! Марш отсюда, черномазые! Полли, душенька моя, подожди немножко, мама свою дочку тоже покормит. Теперь, мистер Джордж, уберите книги, садитесь как следует с моим стариком, а я мигом подам колбасу и наложу вам полные тарелки оладьев.

— Меня ждали домой к ужину, — сказал Джордж, — но я не такой простачок, знаю, где лучше.

— Ну еще бы вам не знать, душенька вы моя! — воскликнула тетушка Хлоя, накладывая ему на тарелку гору оладьев. — Ваша старая тетушка всегда вам припасает самый лакомый кусочек. Да ну вас совсем! Еще бы вам не знать! — И с этими словами окончательно развеселившаяся тетушка Хлоя ткнула Джорджа пальцем в бок, после чего снова подскочила к очагу.

— А теперь примемся за торт, — возвестил Джордж, лишь только сковорода прекратила свою бурную деятельность, и взмахнул большим ножом над этим произведением кулинарного искусства.

— Побойтесь бога, мистер Джордж! — в ужасе воскликнула тетушка Хлоя, хватая его за рукав. — Резать мой торт таким огромным ножом! Да вы его сомнете, всю красоту испортите! У меня для этого есть особый ножик — старый, тоненький. Вот, возьмите. Ну что? Точно в пух вошел! Теперь кушайте на здоровье. Лучше этого торта нигде не сыщете.

— А Том Линкен говорит, — с полным ртом забормотал Джордж, — Том Линкен говорит, что их Джинни стряпает лучше тебя.

— Да разве Линкены чего-нибудь стоят по сравнению с нашими хозяевами! — презрительно ответила тетушка Хлоя. — Люди они почтенные, ничего не скажешь, но что касается всяких там премудростей, так где им! Посадите-ка вы мистера Линкена рядом с мистером Шелби! А миссис Линкен? Разве она может войти в гостиную эдакой павой, как моя хозяйка? Да ну вас совсем! Что вы мне рассказываете об этих Линкенах! — И тетушка Хлоя вскинула голову, твердо уверенная в своем знании света.

— Да ты сама говорила, что Джинни неплохая стряпуха! — не унимался Джордж.

— Правильно, — ответила тетушка Хлоя, — я могла так сказать. Джинни умеет стряпать попросту, без затей. Кукурузные лепешки спечет, хлебы поставит, картошку отварит. Оладьи у нее получаются не бог весть какие, но есть можно. Зато уж если надо приготовить что-нибудь позатейливее… Господи помилуй, да разве ей справиться! Она и пироги печет — что верно, то верно, — а какая у них верхняя корочка? Сумеет она замесить тесто, чтобы оно как пух было, во рту таяло? Когда мисс Мери выдавали замуж, Джинн и показала мне, какой она испекла свадебный пирог. Мы с ней подружки, вы сами это знаете, и я, конечно, ни единым словом не обмолвилась, а сама-то думаю — я бы из-за такого пирога семь ночей подряд глаз не сомкнула. Тоже — пирог называется!

— А по-моему, Джинни осталась очень довольна своим пирогом, — сказал Джордж.

— Довольна? Ну еще бы! Потому она мне и похвасталась им, что не знает, какие бывают настоящие-то пироги. А что с Джинни спрашивать? Разве она виновата? В таком уж доме живет. Ах, мистер Джордж, цены вы не знаете своей семье и своему воспитанию! — Тетушка Хлоя вздохнула и с чувством закатила глаза.

— Зато я знаю цену нашим пирогам и пудингам, — сказал Джордж. — Спроси Тома Линкена, как я перед ним задираю нос.

Тетушка Хлоя плюхнулась на стул и залилась веселым смехом, потешаясь над остроумной шуткой своего молодого хозяина. Слезы катились по ее глянцевитым черным щекам, время от времени она переводила дух, хлопала мистера Джорджа по плечу, тыкала его пальцем в бок, говорила: «Да ну вас совсем, да вы меня уморите, как бог свят уморите!», называла его проказником и заливалась смехом все раскатистее и громче, так что Джордж под конец счел свое остроумие крайне опасным и решил впредь шутить с осторожностью.

— Значит, вы ему так напрямик и сказали? Уж эта молодежь, чего она только не придумает! И нос перед ним задираете? Ох, мистер Джордж, вы и мертвого рассмешите!

— Да, да, так напрямик и заявил: «Том, говорю, не мешало бы тебе попробовать пироги нашей тетушки Хлои. Вот объедение-то!»

— А правда, жалко, что он не пробовал, — сказала тетушка Хлоя, чье доброе сердце сразу разжалобила столь горькая участь Тома. — Пригласите его как-нибудь к обеду, мистер Джордж. С вашей стороны это будет очень хорошо. — Потом она добавила прочувствованным тоном: — Знаете, мистер Джордж, как я считаю: хоть вашей семье и цены нет, а все-таки вам нельзя на других сверху вниз смотреть, потому что все блага наши даются нам господом богом. Это всегда надо помнить.

— Да я сам хотел позвать Тома как-нибудь на будущей неделе, — сказал Джордж. — А уж ты постарайся, тетушка Хлоя. Пусть удивляется. Мы его так накормим, что он долго не забудет нашего угощения.

— Хорошо, хорошо! — обрадовалась тетушка Хлоя. — Уж я вас не подведу, вот увидите! Каких мы только обедов не давали! Боже ты мой! Помните, я испекла большой-пребольшой пирог с курятиной, когда у нас был генерал Нокс? Мы с миссис в тот день чуть не повздорили. С этими леди иной раз такое творится, что только руками разводишь. Человек занят важным делом, настроился серьезно, волнуется, а они шагу тебе не дают ступить, во все готовы вмешиваться. Вот и моя миссис: то так мне велит, то эдак. Наконец сил моих больше не стало! «Миссис, говорю, поглядите вы на свои белые ручки да на тонкие пальчики все в кольцах. Ни дать ни взять лилии у нас в саду, когда роса выпадет! А у меня вон какие ручищи — словно черные обрубки. Так как же, по-вашему? Кому господь положил печь пироги, а кому сидеть в гостиной?» Вот я как осмелела, мистер Джордж!

— А что мама сказала?

— Что сказала? Знаете, какие у нее глаза? Большие, красивые. Промелькнул в них смешок, и, слышу, она говорит: «Хорошо, тетушка Хлоя, пусть будет по-твоему», — и ушла к себе в гостиную. Меня бы за такую смелость оттрепать надо, но уж какая я есть, такая и есть — не люблю, когда мне мешают на кухне.

— А вот обед удался на славу, как его все похваливали, — сказал Джордж.

— Похваливали? А вы думаете, я не стояла за дверью, не видела, как генералу три раза подкладывали пирога на тарелку? А он ест и приговаривает: «У вас просто замечательная повариха, миссис Шелби!» Ох! Как я тогда жива осталась!.. Генерал, он понимает, что такое хороший стол, — горделиво продолжала тетушка Хлоя. — Почтенный человек. Их семья одна из самых знатных в старой Виргинии. Он не хуже меня знает толк в пирогах, а в них, мистер Джордж, не всякий разбирается. Я тогда еще подумала: «Ну, генералу все тонкости известны».

К этому времени Джордж достиг той степени насыщения, когда уже кусок не идет в горло (так бывает даже с мальчиками, но при совершенно исключительных обстоятельствах), и наконец-то соизволил заметить две курчавые головки и две пары горящих глаз, которые с жадностью следили с другого конца комнаты за тем, что делается у стола.

— Моз, Пит, получайте! — крикнул он, бросив им по большому куску торта. — Вам, наверно, тоже хочется? Тетушка Хлоя, накорми их.

Гость и хозяин пересели в уютный уголок поближе к очагу, а тетушка Хлоя, нажарив еще целую гору оладий, посадила малютку на колени и начала совать кусочки по очереди то ей, то себе, то Мозу и Питу, которые предпочитали поедать свою порцию, катаясь по полу, щекоча друг друга и то и дело хватая сестренку за ноги.

— Да ну вас совсем! — покрикивала на шалунов мать и, когда возня принимала слишком буйный характер, наудачу пинала их ногой под столом. — Белые в гости пришли, а им хоть бы что! Перестать сию же минуту! Сидите смирно, не то спущу я вас на одну пуговицу ниже, дайте только мистеру Джорджу уйти.

Трудно сказать, что означала эта страшная угроза; во всяком случае, ее зловещая неопределенность не произвела никакого впечатления на малолетних грешников.

— Фу ты, господи! — воскликнул дядя Том. — Им бы целый день веселиться, угомона на них нет.

Тут оба мальчугана вылезли из-под стола и, все перемазанные патокой, кинулись целовать сестренку.

— Да ну вас совсем! — крикнула мать, отстраняя рукой их курчавые головы. — Приклеитесь друг к дружке, потом не разлепишь. Марш к колодцу, умойтесь как следует!

И она сопроводила свои слова довольно увесистым шлепком, который исторг лишь новый взрыв смеха у малышей, кубарем выкатившихся за дверь.

— Видали когда-нибудь таких негодников? — благодушно спросила тетушка Хлоя и, взяв старенькое полотенце, плеснула на него воды из треснувшего чайника и стала смывать патоку с лица и рук малютки.

Натерев дочку до блеска, она посадила ее Тому на колени, а сама занялась уборкой посуды. Девочка тут же начала тянуть отца за нос, царапать ему лицо и — что доставляло ей особенное удовольствие — запускать свои пухлые ручонки в его курчавую шевелюру.

— Ишь озорница! — сказал Том, держа дочку на вытянутых руках, потом встал, посадил ее себе на плечо и давай прыгать и приплясывать с нею по комнате.

Мистер Джордж махал платком, Моз и Пит, уже успевшие вернуться, бегали за ними, ревя, как всамделишные медведи, и под конец тетушка Хлоя заявила, что они своей возней «совсем ее без головы оставили». Поскольку эта хирургическая операция производилась здесь ежедневно, заявление тетушки Хлои нисколько не умерило всеобщего веселья, и тишина наступила в хижине лишь тогда, когда все накричались, набегались и натанцевались до полного изнеможения.

— Ну, кажется, угомонились, — сказала тетушка Хлоя, выдвигая на середину комнаты низенькую кровать на колесиках. — Моз и ты, Пит, ложитесь спать, ведь скоро молитвенное собрание начнется.

— Ма-ама! Мы не хотим спать! Мы хотим на молитвенное собрание! На них весело бывает. Мы любим смотреть, как вы молитесь.

— Тетушка Хлоя, убери кровать! Пусть останутся, — решительно заявил мистер Джордж, отпихнув ногой это топорное сооружение.

Удовлетворившись тем, что приличия были соблюдены, тетушка Хлоя весьма охотно задвинула кровать в угол и пробормотала:

— Ну что ж, может, им это на пользу пойдет.

Теперь все сообща принялись обсуждать, как бы получше приготовиться к молитвенному собранию.

— Откуда нам стулья взять, просто ума не приложу, — сказала тетушка Хлоя.

Но так как эти еженедельные сборища спокон веков происходили у них в хижине при одном и том же количестве стульев, можно было надеяться, что и на сей раз все обойдется как нельзя лучше.

— На прошлой неделе старый дядя Питер пел-пел, разошелся, и двух ножек у стула как не бывало, — сообщил Моз.

— А ну тебя! Ты, наверно, сам их отломал. Мне твои проделки все известны! — прикрикнула на него мать.

— Ничего! Если этот безногий стул приставить к стене, он не упадет, — утешил ее Моз.

— Только дядю Питера на него не сажайте. Он, когда поет, но всей комнате скачет. В тот раз из угла в угол на стуле проехался, — сказал Пит.

— Вот и хорошо! Пусть на него и садится, — обрадовался Моз. — А как заведет: «И праведник и грешник, внемли моим словам!» — так и полетит вверх тормашками. — Моз гнусавым голосом затянул гимн и повалился на пол, изображая грядущую катастрофу.

— Веди себя как следует! — остановила его тетушка Хлоя. — И не стыдно тебе?

Но мистер Джордж расхохотался вслед за озорником и назвал его молодчиной, вследствие чего материнские увещания не достигли своей цели.

— Ну, старик, пора, — сказала тетушка Хлоя, — тащи сюда бочонки.

— У мамы эти бочонки вроде той вдовы, про которую нам читал мистер Джордж, — они тоже устоят перед любым испытанием, — шепнул брату Моз.

— А вот посмотрим — устоят ли! — возразил ему Пит. — Помнишь, на прошлой неделе у одного бочонка днище провалилось во время пения, и все на пол попадали.

Пока Моз и Пит перешептывались между собой, в комнату вкатили два пустых бочонка, подперли их с обеих сторон камнями, а сверху положили доски. К этому устройству добавили несколько колченогих стульев, перевернутые вверх дном ведра, лоханки, и на том подготовка к молитвенному собранию была закончена.

— Я знаю, мистер Джордж не откажет нам сегодня почитать по книжке, — сказала тетушка Хлоя. — Уж больно у него это складно получается. А когда по книжке читают, еще интереснее.

Джордж с готовностью согласился выполнить ее просьбу, ибо ему, как всякому мальчику, было приятно чувствовать значительность своей персоны.

Вскоре в комнате собрались негры всех возрастов, начиная с седовласого старца восьмидесяти лет и кончая пятнадцатилетними юношами и девушками. Начали судачить, впрочем на весьма безобидные темы, например о том, что у тетушки Салли появился откуда-то красный головной платок, что хозяйка собирается отдать Лиззи свое батистовое платье, белой в крапинку, когда сошьет себе новое, и что мистер Шелби думает купить гнедого жеребчика, отчего слава поместья еще приумножится. Кое-кто из богомольцев приходил сюда из соседних поместий, с разрешения своих хозяев. Они тоже сообщали весьма интересные сведения о том, что говорится и делается у них в господском доме и на ферме. И все это выслушивалось здесь с не меньшим интересом, чем выслушиваются подобные же пересуды в высших кругах общества.

Немного погодя, к великому удовольствию всех присутствующих, началось пение хором. Ничто — даже несколько гнусавая манера исполнения — не могло испортить природную свежесть и силу этих голосов, разливавшихся в причудливых и вдохновенных мелодиях. Пелись и всем известные церковные гимны, и духовные песни с более живым, капризным ритмом.

Припев одной из них был спет с особой силой и проникновенностью:

Встречу смерть на поле битвы,

Встречу смерть на поле битвы,

Путь к блаженству обрету.

В другой, видимо, особенно любимой здесь, часто повторялись строки:

Я стремлюсь душой к блаженству

И тебя с собой зову.

Мне кивают головою

Сонмы ангелов в раю.

Видишь город златоверхий?

Там нас всех бессмертье ждет.

«Берега Иордана», «Земля Ханаанская» и «Новый Иерусалим» то и дело упоминались в этих песнях, ибо богатому, пылкому воображению негров особенно милы живописные картины и словесная пышность.

Распевая свои любимые мелодии, они и смеялись, и плакали, и били в ладоши или же горячо пожимали друг другу руки, словно им и в самом деле удалось достичь «берегов Иордана».

Пение перемежалось проповедями, назидательными рассказами. Одна убеленная сединами старушка, уже давно не работающая, но всеми почитаемая, как живая летопись минувших времен, встала с места, опираясь на свой посох, и повела такую речь:

— Дети мои! Не могу вам сказать, как я рада видеть вас и слышать вас, потому что, кто знает, когда мне будет суждено приобщиться к вечному блаженству? Но я готова, дети мои, так готова, что будто и узелок у меня связан в дорогу и чепчик сидит на голове, и я только и жду, когда за мной подъедет повозка и увезет меня домой. Иной раз не спишь ночью и все караулишь — не застучат ли ее колеса. И вы тоже будьте готовы, дети мои, — тут она ударила посохом по полу, — ибо нет ничего слаще вечного блаженства. Говорю вам, дети мои, нет его слаще! Если бы вы только знали, как это хорошо — вечное блаженство! — Не в силах продолжать, старушка опустилась на место вся в слезах, а хор грянул:

О Ханаан! О Ханаан!

Земля обетованная!

По просьбе всех мистер Джордж прочел несколько последних глав из Апокалипсиса, и его то и дело прерывали возгласами: «Боже мой, боже!», «Нет, вы послушайте!», «Подумать только!», «Неужто все так и будет, как тут написано?».

Довольный своим успехом, Джордж, хорошо усвоивший материнские уроки по закону божию, время от времени пускался в собственные толкования текста, чем вызывал восторги у молодежи и чувство умиления у стариков. Под конец слушатели пришли к единодушному выводу, что «сам священник не мог бы так хорошо все объяснить» и что это «просто уму непостижимо».

В вопросах религии дядя Том считался во всей здешней округе чуть ли не духовным пастырем. Высокие нравственные устои, более широкий и развитой ум заставляли его собратьев относиться к нему с уважением, точно к священнику, а доходчивость и душевность его проповедей могла бы найти путь даже к сердцу образованных людей. Но особой проникновенности достигал он во время молений. Трудно представить себе что-нибудь более трогающее своим простодушием и детской серьезностью, чем эти молитвы, украшенные текстами из Священного писания, которые вошли в плоть и кровь Тома и будто сами собой слетали у него с языка.

По словам одного набожного старого негра, Том «молился без осечки». И молитвы его так действовали на внимавшую ему паству, что иной раз им грозила опасность совсем потонуть в горячих откликах, раздававшихся со всех сторон.

Пока все это происходило в хижине работника, в доме хозяина разыгрывалась совсем другая сцена.

Работорговец и мистер Шелби сидели в той же столовой, за тем же столом, на котором возле чернильницы лежали какие-то бумаги.

Мистер Шелби подсчитывал пачки денег и одну за другой передавал их работорговцу.

— Все правильно, — сказал наконец Гейли, — а теперь проставьте свою подпись вот тут и тут.

Мистер Шелби торопливо взял обе купчий, подписал их и отодвинул в сторону вместе с деньгами. Ему, видимо, хотелось поскорее покончить с неприятным делом. Гейли вынул из своего потрепанного саквояжа лист пергаментной бумаги и, просмотрев его, передал мистеру Шелби, который потянулся за ним, стараясь не выдать своего нетерпения.

— Ну, вот и покончили, — сказал работорговец, вставая из-за стола.

— Да, покончили, — в раздумье проговорил мистер Шелби и, глубоко вздохнув, повторил: — Покончили!

— А вы как будто вовсе и не рады? — удивился работорговец.

— Гейли, — сказал мистер Шелби, — я надеюсь, вы будете помнить, что дали мне честное слово не продавать Тома в неизвестные руки.

— Да вы сами только что это сделали, сэр, — сказал работорговец.

— Как вам известно, меня вынудили к этому обстоятельства, — высокомерно ответил Шелби.

— И меня могут вынудить, — сказал работорговец. — Да ладно, уж я постараюсь подыскать вашему Тому местечко получше. А что касается хорошего обращения, так на этот счет можете не беспокоиться. Чего другого, а жестокости во мне, благодарение создателю, и в помине нет.

Памятуя прежние доводы, которые Гейли приводил в доказательство своей гуманности, мистер Шелби не очень-то был обнадежен его заверениями, но так как ни на что другое рассчитывать ему не приходилось, он молча проводил работорговца из комнаты и, оставшись один, закурил сигару.

Глава V показывает, как одушевленная собственность относится к перемене хозяев

Мистер и миссис Шелби ушли к себе в спальню. Сидя в большом кресле, мистер Шелби просматривал дневную почту, а его жена стояла перед зеркалом и расчесывала волосы, так искусно уложенные Элизой. Увидев побледневшее лицо и запавшие глаза своей служанки, миссис Шелби отпустила ее в тот вечер раньше обычного и велела ложиться спать. И сейчас, причесываясь на ночь, она вдруг вспомнила их недавний разговор и спросила мужа небрежным тоном:

— Да, кстати, Артур, кто этот неотесанный субъект, которого вы сегодня привели к обеду?

— Его фамилия Гейли, — ответил Шелби и беспокойно задвигался в кресле, не поднимая головы от письма.

— Гейли? А кто он такой и что ему здесь понадобилось?

— Я вел с ним кое-какие дела, когда был последний раз в Натчезе, — сказал мистер Шелби.

— И только на этом основании он теперь считает себя своим человеком у нас в доме и напрашивается к обеду?

— Нет, я сам его пригласил. Надо было подписать кое-какие бумаги.

— Он работорговец? — спросила миссис Шелби, подметив смущенный тон мужа.

— Откуда вы это взяли, дорогая? — сказал Шелби и взглянул на нее.

— Да, собственно, ниоткуда. Просто вспомнила, как Элиза прибежала ко мне после обеда, расстроенная, вся в слезах, и уверяла, будто бы она слышала, что работорговец предлагал вам продать ее мальчика. Такая чудачка!

— Она слышала? — повторил мистер Шелби и несколько минут не отрывал глаз от письма, не замечая, что держит его вверх ногами.

«Рано или поздно это выяснится, — думал он, — лучше уж признаться сейчас».

— Я отругала Элизу, — продолжала миссис Шелби, расчесывая волосы, — и сказала, что вы никогда не ведете дел с подобными людьми. Ведь вам и в голову не придет продавать наших негров, особенно в такие руки.

— Да, Эмили, — сказал ее муж, — до сих пор не приходило. Но теперь дела мои складываются так, что ничего другого не придумаешь. Кое-кого придется продать.

— Этому человеку? Немыслимо! Мистер Шелби, да вы шутите!

— К сожалению, нет, — сказал Шелби. — Я решил продать Тома.

— Как! Нашего Тома? Доброго, преданного негра, который служит вам с детских лет! Мистер Шелби! Вы же обещали освободить его, мы с вами столько раз говорили ему об этом! В таком случае меня ничто не удивит, меня не удивит даже, если вы захотите продать Гарри, единственного сына несчастной Элизы. — В словах миссис Шелби слышались и негодование и горечь.

— Хорошо, Эмили, узнайте же все до конца. Я решил продать Тома и Гарри. И не понимаю, почему вы считаете меня каким-то извергом! Другие делают это чуть ли не ежедневно.

— Но почему вам понадобилось продавать именно их? Мало ли у нас других негров, если уж надо кого-то продать?

— Потому что за них дают самую высокую цену — вот почему. Вы правы, можно было бы выбрать кого-нибудь еще. Этот человек предлагал мне большие деньги за Элизу. Вас это устраивает?

— Негодяй! — воскликнула миссис Шелби.

— Я даже не стал его слушать, щадя ваши чувства. Отдайте мне справедливость хотя бы в этом.

— Простите меня, — сказала миссис Шелби, овладев собой. — Я напрасно погорячилась. Но это так неожиданно! Позвольте мне хотя бы замолвить слово за этих несчастных. Том негр, но сколько в нем благородства, сколько преданности! Я уверена, мастер Шелби, что, если бы понадобилось, он отдал бы за вас жизнь.

— Да, знаю. Но зачем об этом говорить? Я не могу поступить иначе.

— Давайте пойдем на жертвы. Пусть часть лишений падет и на меня. О мистер Шелби! Я всегда старалась, старалась от всей души, как и подобает христианке, выполнять свой долг по отношению к этим несчастным, бесхитростным существам, которые всецело зависят от нас. Я окружала их заботами, наставляла добру, следила за ними. Вот уже сколько лет они делятся со мной своим горем, своими радостями. Подумайте сами: разве я смогу смотреть в глаза нашим неграм, если ради какой-то ничтожной выгоды мы продадим бедного Тома — прекрасного, безгранично верящего нам человека — и отнимем у него все, что он любит и ценит! Я учила каждого из них быть хорошим семьянином, мужем, отцом, учила детей почитать родителей. Так неужели же теперь мы открыто признаем, что деньги для нас превыше родственных уз, как бы они ни были священны! А Элиза! Сколько я наставляла ее, учила молиться за сына, быть ему хорошей матерью, советовала, как вырастить его истинным христианином. Что же мне сказать ей, если вы отнимете у нее Гарри и продадите его бессмертную душу и тело человеку, лишенному всяких принципов, всякой морали! Я говорила Элизе, что душа наша дороже всех сокровищ. Разве она будет мне верить теперь, убедившись, что мы отказались от собственных слов и продали ее ребенка на верную гибель?

— Мне больно, очень больно огорчать вас, Эмили, — сказал мистер Шелби. — Я уважаю ваши чувства, хотя, не скрою, разделять их с вами полностью не могу. Но — поверьте моему слову — все это бесполезно. Я не в состоянии поступить иначе. Мне не хотелось говорить вам об этом, Эмили, но в двух словах дело обстоит так: продать придется или этих двоих, или решительно все. Другого выхода нет. К Гейли попали мои векселя, и если я не расплачусь с ним, он пустит нас по миру. Я ухищрялся как мог, собрал все деньги, какие у меня были, взял в долг — только что не просил подаяния, но для полного расчета надо продать Тома и Гарри. Мальчик приглянулся Гейли, он потребовал, чтобы я продал его, и только на этом условии согласился уладить наши дела. Я тут ни в чем не волен. Вы принимаете так близко к сердцу продажу этих двоих, но каково будет, если нам придется расстаться со всем, что у нас есть?

Эти слова потрясли миссис Шелби. Она подошла к туалетному столику, закрыла лицо руками, и из ее груди вырвался стон.

— Проклятие божие лежит на рабстве, — тяжкое, тяжкое проклятие, и оно поражает рабов и нас, господ. И я, безумная, думала, что мне удастся исправить это страшное зло! Какой грех владеть рабами при наших законах! Я всегда это чувствовала, всегда, еще с детских лет, а когда осознала свой религиозный долг, почувствовала еще острее. Но меня увлекала мысль, что рабовладельчество можно как-то скрасить добротой, мягкостью, вниманием к неграм, что рабство покажется нашим невольникам лучше свободы! Ну не безумие ли это!

— Эмили! Я вижу, вы стали настоящей аболиционисткой!

— Аболиционисткой? Ах, если бы аболиционисты знали о рабстве то, что знаю о нем я, тогда они могли бы об этом говорить с большим основанием. Нет, нам нечему у них учиться. Меня всегда тяготило то, что у нас есть рабы. Я считаю, что этого не должно быть!

— Следовательно, вы расходитесь во мнениях со многими набожными и умными людьми, — сказал ее муж. — Вспомните последнюю воскресную проповедь мистера Б.

— Я не желаю слушать такие проповеди, и мистеру Б. в нашей церкви вовсе не место. Священники, так же, как и мы, не в силах бороться со злом, но зачем же они оправдывают его! Это всегда казалось мне противным здравому смыслу. И я почти уверена, что вам тоже не понравилась последняя воскресная проповедь.

— Да, — сказал Шелби, — откровенно говоря, служители божии иной раз заходят гораздо дальше нас, бедных грешников. Мы со многим вынуждены мириться, на многое вынуждены смотреть сквозь пальцы, но когда женщины или священники перестают считаться с моралью и с благопристойностью, это уже никуда не годится. Я надеюсь, моя дорогая, что теперь вы убедились, насколько такой шаг необходим, — убедились, что лучшего выхода из положения найти нельзя.

— Да, да, — проговорила миссис Шелби, рассеянно трогая свои золотые часики. — У меня нет крупных драгоценностей, — в раздумье продолжала она. — Но, может быть, вы возьмете вот эти часы? В свое время они стоили дорого. Я пожертвовала бы всем, что у меня есть, лишь бы спасти ребенка Элизы… хотя бы его одного.

— Мне очень больно, Эмили, что это вас так огорчает, — сказал Шелби, — но теперь уж ничем не поможешь. Дело сделано, купчие крепости подписаны, и Гейли увез их с собой. Благодарите бога, что все обошлось сравнительно благополучно. Этот человек мог разорить нас. Если б вы знали Гейли так, как знаю его я, вы бы поняли, что мы были на волосок от гибели.

— Неужели он настолько непреклонен?

— Жестоким Гейли назвать нельзя, но он человек холодный, толстокожий, печется только о своей выгоде, ни перед чем не останавливается и неумолим, как смерть. Если ему посулить хорошие деньги, он продаст родную мать, притом не желая старушке никакого зла.

— И этот негодяй стал хозяином нашего доброго Тома и ребенка Элизы!

— Да, моя дорогая, мне самому трудно примириться с этим. К тому же Гейли торопится и хочет взять их завтра. Я велю оседлать себе лошадь рано утром и уеду, чтобы не встречаться с Томом. А вы тоже уезжайте куда-нибудь и возьмите с собой Элизу. Пусть все это будет сделано без нее.

— Нет, нет! — воскликнула миссис Шелби. — Я не хочу быть пособницей в таком жестоком деле! Я пойду к несчастному Тому — да поможет ему господь в его горе! Пусть они, по крайней мере, почувствуют, что хозяйка на их стороне. А об Элизе мне даже подумать страшно. Да простит нас бог! Чем мы навлекли на себя эту беду!

Мистер и миссис Шелби не подозревали, что их разговор могут подслушать.

К супружеской спальне примыкала маленькая темная комнатка, дверь которой выходила в коридор. Когда миссис Шелби отпустила Элизу на ночь, молодая мать, сама не своя от волнения, вспомнила про эту комнатку. Она спряталась там и, прижавшись ухом к щели в двери, не пропустила ни слова из предыдущего разговора.

Но вот голоса хозяев затихли. Элиза крадучись вышла в коридор. Бледная, дрожащая, с окаменевшим лицом и сжатыми губами, она совсем не походила на прежнее кроткое, застенчивое существо.

Осторожно прошла она по коридору, замедлила на минуту шаги у двери в спальню хозяев, воздела руки, обращаясь с немой мольбой к небесам, и скользнула к себе. Ее тихая, чистенькая комнатка помещалась на одном этаже с хозяйскими покоями. Здесь, у этого залитого солнцем окна, Элиза часто сидела за шитьем, напевая вполголоса; на этой полочке стояли ее книги и безделушки — рождественские подарки миссис Шелби; в шкафу и комоде хранились ее скромные наряды. Короче говоря, этот уголок Элиза считала своим домом и жила в нем счастливо. И тут же на кровати спал ее ребенок. Его длинные кудри в беспорядке рассыпались по подушке, яркие губы были полуоткрыты, маленькие пухлые ручки лежали поверх одеяла, и улыбка, словно солнечный луч, озаряла сонное детское личико.

— Бедный мой, бедный! — прошептала Элиза. — Продали тебя! Но ты не бойся, мать не даст своего сыночка в обиду!

Ни единой слезы не упало на подушку. В такие минуты сердце скупо на них. Оно исходит кровью и молчит. Элиза взяла клочок бумаги и карандаш и второпях написала следующее:

«О миссис! Дорогая миссис! Не корите меня, не обвиняйте в неблагодарности. Я слышала ваш разговор с мистером Шелби. Я попытаюсь спасти своего ребенка. Вы не осудите меня за это! Да вознаградит вас бог за вашу доброту!»

Сложив листок вдвое и надписав его, она подошла к комоду, собрала в узелок кое-что из детской одежды и накрепко привязала его носовым платком к поясу. И такова сила материнской любви, что даже в этот страшный час Элиза не забыла сунуть в узелок две-три любимых игрушки сына, а пестрого попугая отложила в сторону, чтобы позабавить мальчика, когда он проснется. Ей не сразу удалось его разбудить, но вот он проснулся, сел на кровати и, пока мать надевала капор и шаль, занялся своей игрушкой.

— Мама, куда ты идешь? — спросил мальчик, когда Элиза подошла к кровати, держа в руках его пальто и шапочку.

Она нагнулась над ним и так пристально посмотрела ему в глаза, что он сразу насторожился.

— Тс! — шепнула Элиза. — Громко говорить нельзя, не то нас услышат. Злой человек хочет отнять у мамы ее маленького Гарри и унести его темной ночью. Но мама не отдаст своего сыночка. Сейчас она наденет на него пальто и шапочку и убежит с ним, и тот страшный человек их не поймает.

С этими словами она одела его, взяла на руки, снова приказала молчать и, отворив дверь, бесшумно вышла на веранду.

Ночь была холодная, звездная, и мать плотнее закутала ребенка, который, онемев от смутного страха, крепко цеплялся за ее шею.

Большой старый ньюфаундленд Бруно, спавший в дальнем конце веранды, встретил шаги Элизы глухим ворчаньем. Она тихо окликнула его, и пес, ее давнишний баловень и приятель, сейчас же замахал хвостом и отправился за ними следом, хотя ему явно было невдомек, что может означать столь неурочная ночная прогулка. Его, видимо, тревожили неясные сомнения в ее благопристойности, потому что он часто останавливался, бросал тоскливые взгляды то на Элизу, то на дом и, поразмыслив, снова брел дальше. Через несколько минут они подошли к хижине дяди Тома, и Элиза тихонько постучала в окно.

В тот вечер молитвенное собрание затянулось допоздна; когда же все разошлись, дядя Том исполнил несколько гимнов соло, и следствием всего этого было то, что сейчас — за полночь — и он и его жена еще не спали.

— Господи помилуй, кто там? — вздрогнув, сказала тетушка Хлоя и быстро откинула занавеску. — Да никак это Лиззи? Одевайся, старик. И Бруно тоже сюда приплелся. Пойду отворю ей.

Тетушка Хлоя распахнула дверь, и свет сальной свечи, которую поспешил зажечь Том, упал на измученное, с дико блуждающими глазами лицо беглянки.

— Храни нас господь! Лиззи, на тебя смотреть страшно! Что с тобой? Заболела?

— Дядя Том, тетушка Хлоя, я убегаю… Надо спасать Гарри. Хозяин продал его.

— Продал! — в один голос воскликнули те, в ужасе подняв руки.

— Да, продал, — твердо повторила Элиза. — Я спряталась в темной комнате рядом со спальней и слышала, как хозяин сказал миссис Шелби, что он продал моего Гарри и тебя, дядя Том. Завтра утром работорговец возьмет вас обоих, а хозяин уедет из дому на это время.

Слушая Элизу, Том стоял, словно окаменев. Руки у него так и остались воздетыми к небу, глаза были широко открыты. А когда смысл этих слов постепенно дошел до него, он рухнул на стул и уронил голову на колени.

— Боже милостивый, сжалься над нами! — воскликнула тетушка Хлоя. — Неужто это правда? Чем же он провинился, что хозяин продал его!

— Он ни в чем не провинился, дело не в этом. Мистеру Шелби не хочется продавать их, а миссис… вы знаете ее доброе сердце. Я слышала, как она заступалась, просила за нас. Но хозяин сказал, что теперь ничего нельзя поделать. Он задолжал этому человеку, и этот человек держит его в руках. Если не расплатиться с ним, тогда надо будет продавать все имение и всех негров и уезжать отсюда. От этого человека не отделаешься. Я сама слышала, как хозяин говорил, что выбора у него нет — или продать Тома и Гарри, или лишиться всего остального. Ему жалко нас… а миссис! Ведь это ангел во плоти! Если бы вы ее слышали! Нехорошо я с ней поступаю, но иначе я не могу. Она сама, сказала, что душа человеческая дороже всех сокровищ, а когда моего мальчика продадут, кто знает, что станется с его душой. Это верно, верно! Но если я заблуждаюсь, да простит меня господь!

— Старик, — сказала тетушка Хлоя, — а ты что же не уходишь? Хочешь дождаться, когда тебя увезут вниз по реке, туда, где негров морят голодом и непосильной работой? Да я бы лучше умерла! Время есть — беги вместе с Лиззи. С твоим пропуском тебя никто не остановит. Вставай, я сейчас соберу тебе вещи.

Том медленно поднял голову, обвел печальным, но спокойным взглядом хижину и сказал:

— Нет, я никуда не пойду. Пусть Элиза уходит — это ее право. Кто осудит мать? Но ты слышала, что она сказала? Если меня не продадут, тогда все пойдет прахом… Ну что ж, пусть продают, я стерплю это. — Судорожный вздох вырвался из его могучей груди. — Хозяин всегда мог положиться на меня. Я не обманывал его, я никогда не пользовался своим пропуском без надобности и никогда на это не решусь. Пусть продадут одного меня, чем разорят все имение. Хозяина нечего винить, Хлоя. Он не оставит тебя с несчастными…

Том повернулся к кровати, посмотрел на курчавые головы ребятишек, и силы оставили его. Он поник головой на спинку стула и закрыл лицо руками. Тяжкие, хриплые рыдания сотрясали его грудь, крупные слезы, стекая по пальцам, капали на пол. Такие же слезы, сэр, лились и из ваших глаз на гроб, где лежал ваш первенец. Такие же слезы проливали и вы, сударыня, слыша плач вашего умирающего ребенка. Ибо Том такой же человек, сэр, как и вы. И мать, одетая в шелка и блистающая драгоценностями, всего лишь женщина, сердце которой сжимается такой же болью, когда жизнь наносит ей удары.

— Еще два слова, — сказала Элиза с порога. — Я виделась с мужем сегодня днем. Тогда еще никто ничего не знал. Моего Джорджа довели до того, что он больше не может терпеть и решил бежать. Постарайтесь увидать его и скажите ему, почему я ухожу. Скажите, что я попытаюсь найти дорогу в Канаду, и если мы никогда больше не увидимся… — Она отвернулась, пряча лицо, и через минуту проговорила сдавленным голосом: —…Скажите ему: пусть остается таким же хорошим, каким был… И тогда мы встретимся в царстве небесном. Заприте Бруно, — добавила она, — не то он побежит за мной, бедняга.

Короткое, сдержанное прощание, скупые слезы, последние напутствия… и, прижав к груди своего растерянного, испуганного ребенка, Элиза бесшумно скользнула за дверь.

Глава VI. Побег обнаружен

Накануне вечером, после своего затянувшегося спора, мистер и миссис Шелби заснули не сразу и на следующее утро встали позднее обычного.

— Не понимаю, почему Элиза так задержалась? — сказала миссис Шелби, уже не в первый раз дергая звонок.

Мистер Шелби точил бритву, стоя перед зеркалом. Вскоре дверь отворилась, и в спальню вошел мальчик негр с водой для бритья.

— Энди, — обратилась к нему миссис Шелби, — постучись к Элизе и скажи ей, что я уже три раза звонила. Бедняжка! — со вздохом добавила она вполголоса.

Через несколько минут Энди вернулся, тараща глаза от изумления.

— Миссис! У Лиззи все ящики открыты, вещи разбросаны по всей комнате. Не иначе, как она удрала.

Мистер и миссис Шелби мгновенно догадались о случившемся. Он воскликнул:

— Значит, Элиза что-то подозревала и решила убежать!

— Дай бог, чтобы это было так!

— Вы говорите вздор, жена! В каком я окажусь положении? Гейли видел, что мне не хочется продавать ребенка, и заподозрит меня в соучастии. Тут задета моя честь! — И он быстро вышел из комнаты.

В течение следующих пятнадцати минут в доме не прекращалась беготня, слышались охи и ахи, хлопали двери, всюду мелькали взволнованные лица. И только один человек, который мог бы рассказать кое-что о случившемся, хранил молчание. Это была главная повариха, тетушка Хлоя. На ее лице, обычно таком веселом, лежало облако тяжелого раздумья.

Она не говорила ни слова и продолжала жарить оладьи к завтраку, будто не видя и не слыша суматохи вокруг.

На балюстраде веранды уже сидели рядком — ни дать ни взять галчата на жердочке — человек десять черномазых бесенят, которым во что бы то ни стало хотелось первыми увидеть, как примет чужой хозяин свалившуюся на него беду.

— Вот разозлится-то! — сказал Энди.

— А ты послушай, как он ругаться будет! — подхватил маленький Джейк.

— У-ух, здорово ругается! — сказала курчавая Менди. — Я вчера слышала, когда они обедали. Я все слышала: забралась в чулан, где миссис держит большие кувшины, и ни словечка не пропустила.

И Менди, которая вдумывалась в чужие слова не больше, чем котенок, напустила на себя необычайно умный вид и горделиво прошлась по веранде, совсем забыв упомянуть о том обстоятельстве, что хотя она и была в указанное время в чулане, но почивала там мирным сном, свернувшись клубочком между кувшинами.

Когда наконец Гейли подъехал к дому, в сапогах и при шпорах, дурные вести посыпались на него со всех сторон. Маленькие бесенята, торчавшие на веранде, не обманулись в своих ожиданиях и восторженно выслушали поток брани, которой разразился чужой хозяин. Они с хохотом увертывались от его хлыста и под конец повалились в кучу на увядшем газоне у веранды, крича во все горло и отчаянно дрыгая ногами.

— Только попадитесь мне, дьяволята! — пробормотал Гейли сквозь зубы.

— Пока что не попались! — крикнул Энди, торжествующе взмахнув рукой, и, когда незадачливый работорговец отошел на приличное расстояние, скорчил ему вслед зверскую гримасу.

— Это что же у вас творится, Шелби! — сказал Гейли, без доклада входя в гостиную. — Удрала чертовка вместе с мальчишкой?

— Мистер Гейли, здесь находится миссис Шелби! — ответил тот.

— Прошу прощения, сударыня! — Гейли слегка поклонился, не меняя свирепого выражения лица. — Но я еще раз повторяю: странные вести мне приходится слышать, сэр! Неужто это верно?

— Сэр, — сказал мистер Шелби, — если вам угодно побеседовать со мной, будьте любезны соблюдать приличия, как это подобает джентльмену. Энди, прими у мистера Гейли шляпу и хлыст! Садитесь, сэр. Да, сэр, к моему величайшему сожалению, эта молодая женщина, вероятно, подслушала наш разговор или же узнала о нем от кого-нибудь и сегодня ночью скрылась вместе с ребенком.

— Ну, не ждал я от вас такого надувательства! — сказал Гейли.

— Как прикажете понимать ваши слова, сэр? — Мистер Шелби повернулся к нему. — Для тех, кто сомневается в моей честности, у меня есть только один ответ.

Работорговец струсил и сказал уже совсем другим тоном:

— Каково же терпеть порядочному человеку, когда его так подводят!

— Мистер Гейли, — продолжал Шелби, — я вполне понимаю вашу досаду и только поэтому и прощаю вам такое бесцеремонное появление в моей гостиной. Тем не менее считаю своим долгом заявить, что я не позволю подозревать себя в столь неблаговидном поступке и бросать тень на мое честное имя. Более того, я окажу вам всяческую помощь при розыске беглецов. Мои лошади, невольники — все к вашим услугам. Короче говоря, Гейли, — добавил он, сразу вернувшись к своей обычной приветливости, — советую вам не терять хорошего расположения духа и позавтракать вместе с нами, а там мы обсудим, что предпринять дальше.

Миссис Шелби поднялась, сказала, что не сможет быть за завтраком, и, поручив почтенной горничной-мулатке подать джентльменам кофе, вышла из комнаты.

— Ваша хозяйка меня что-то невзлюбила, — сказал Гейли с неуклюжей фамильярностью.

— Я не привык, чтобы о моей жене говорили в таком развязном тоне, — сухо ответил мистер Шелби.

— Прошу прощения. С вами и пошутить нельзя! — И Гейли заключил свои слова деланным смешком.

— Не всякая шутка приятна, — возразил Шелби.

«Ишь как осмелел с тех пор, как рассчитался со мной! — мысленно проговорил Гейли. — Не узнать со вчерашнего дня!»

Весть о судьбе Тома вызвала такую тревогу среди его собратьев, какой не вызвало бы в придворных кругах падение премьер-министра. Ни в доме, ни на полях ни о чем другом не говорили. Побег Элизы — случай небывалый в поместье — тоже немало способствовал всеобщему волнению.

Черный Сэм, заслуживший такое прозвище потому, что он был намного темнее всех здешних негров, весьма глубокомысленно обсуждал эти события главным образом с точки зрения собственного благополучия, а его прозорливость в подобных делах могла бы оказать честь любому белому политикану в Вашингтоне.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, вот оно как случается, — провозгласил Сэм, поддернул штаны и, приладив к подтяжкам длинный гвоздь вместо оборванной пуговицы, остался весьма доволен собственной изобретательностью. — Да, не было бы счастья, да несчастье помогло, — повторил он. — Вот теперь Тому по шапке — значит, вместо него поставят другого негра. А почему, скажем, не меня? Том везде разъезжал. Башмаки начищены, пропуск в кармане — сам черт ему не брат. А почему теперь Сэму не покрасоваться на его месте? Вот я что хочу знать.

— Эй, Сэм! Сэм! Хозяин велит седлать Билла и Джерри! — прервал его рассуждения Энди.

— Что там еще стряслось?

— А ты разве не знаешь, что Лиззи убежала со своим малышом?

— Другим рассказывай! — с бесконечным презрением ответил Сэм. — Я раньше тебя узнал. За кого ты меня принимаешь, за несмышленыша?

— Ладно, ладно! Ты слушай, что хозяин велел. Седлай лошадей, и мы с тобой поедем вместе с мистером Гейли ловить Лиззи.

— Вот это я понимаю! Теперь Сэм понадобился. Сэм будет главным негром. Уж я ее поймаю, будьте покойны. Хозяин увидит, какой Сэм молодец!

— Подожди, Сэм! — осадил его Энди. — Ты сначала подумай хорошенько. Ведь миссис-то не хочет, чтобы Лиззи поймали. Она тебе задаст.

— Э-э! — протянул Сэм, выпучив глаза. — Откуда ты это взял?

— Сам слышал, что миссис говорила сегодня утром, когда я подавал хозяину воду для бритья. Она послала меня посмотреть, почему Лиззи не идет на звонок, а я прибежал обратно и докладываю: «Нет ее, удрала!» Она как услышала, так и вскрикнула: «Дай-то ей бог!» А хозяин ух как рассердился и стал ее отчитывать: «Миссис Шелби, вы говорите вздор!» Да он перед ней не устоит! Я-то знаю, как дальше будет. Ее сторону всегда лучше держать.

Черный Сэм почесал свою кудлатую голову, которая хоть и не была богата умом, зато обладала неким качеством, необходимым для политиканов всех мастей и обличий и называющимся попросту уменьем определять «куда ветер дует». Потом он помолчал минутку, снова подтянул штаны, что, по-видимому, помогало ему думать, и наконец сказал:

— Вот уж правда, в этом мире, не знаешь, где найдешь, где потеряешь!

Судя по ударению, которое Сэм сделал на слове «этом», можно было подумать, что он пришел к такому философскому выводу на основании близкого знакомства с другими мирами.

— А я-то решил, что миссис весь свет готова обыскать, лишь бы найти Лиззи!

— И правильно, — сказал Энди. — А все-таки ты, негр, дальше своего носа ничего не видишь. Миссис не хочет, чтобы мальчишка Лиззи попал в руки мистеру Гейли. Вот в чем дело-то!

— Э-э! — снова протянул Сэм с той неподражаемой интонацией, которая свойственна только неграм.

— Я тебе больше скажу, — продолжал Энди. — Ты поторапливайся с лошадьми, миссис про тебя уже спрашивала. Довольно лясы точить!

Услышав это, Сэм засуетился и вскоре лихо подлетел к дому. Он круто завернул лошадей к коновязи и на полном скаку спрыгнул с седла. Игривый жеребчик мистера Гейли вздрогнул и заплясал на месте, натягивая поводья.

— Хо-хо! — крикнул Сэм. — Не бойсь! — Его черная физиономия так и сияла лукавством. — Сейчас я тобой займусь.

Рядом с коновязью рос огромный бук, и земля под ним была усеяна колючими трехгранниками буковых орешков. Сэм поднял один такой орешек, подошел к жеребчику и стал оглаживать его, будто стараясь успокоить. Потом, поправив для виду седло, он незаметно сунул под него трехгранную колючку с таким расчетом, что как только пугливый жеребчик почувствует тяжесть всадника, эта колючка сразу же даст о себе знать, не причинив жеребчику особого вреда.

— Вот! — сказал Сэм, весьма довольный собой, и закатил глаза. — Готово дело!

В эту минуту на балконе появилась миссис Шелби. Сэм побежал на ее зов с подобострастным видом, словно проситель, добивающийся назначения на вакантное место при Сент-Джеймском дворце или в Вашингтоне.

— Где ты пропадаешь, Сэм? Я уж Энди за тобой посылала.

— Господи помилуй! Разве лошадей ловить — легкое дело? Они, господи, твоя воля, вон куда ускакали — на дальнюю лужайку!

— Сэм! Сколько раз тебе повторять — не упоминай господа бога всуе. Это нехорошо!

— Ах ты боже мой! Забыл, миссис, забыл! Больше не буду так говорить.

— Да ведь ты опять так сказал!

— Неужто! Господи, вот… Да нет, я совсем не то хотел…

— Следи за собой повнимательнее, Сэм.

— Буду следить, буду! Дайте мне только дух перевести, а уж потом я послежу!

— Так вот, Сэм, собирайся, поедешь с мистером Гейли. Помоги ему, покажи дорогу, только смотри, Сэм, береги лошадей. На прошлой неделе Джерри немного прихрамывал, так ты их не очень гони.

Последние слова миссис Шелби проговорила вполголоса, но очень внушительным тоном.

— Я, миссис, понятливый, — сказал Сэм, многозначительно вращая глазами. — Богом клянусь!.. Ох! Это не считается! — И он охнул с таким ужасом, что его хозяйка не могла удержаться от смеха. — Нет, миссис, вы за лошадей не беспокойтесь…

— Знаешь, Энди, — сказал Сэм, вернувшись под буковое дерево, — если лошадка этого джентльмена начнет артачиться, когда он на нее сядет, пусть этому другие дивятся, а я не удивлюсь. Иной раз, Энди, с лошадками еще не то случается. — И Сэм ткнул Энди в бок.

— Э-э! — сказал Энди, мгновенно все смекнув.

— Видишь ли, Энди, в чем дело? Миссис хочет оттянуть время. Это всякий дурак поймет. Ну что ж, я ей немножко помогу. Если эти кони сорвутся с привязи и помчат куда-нибудь к лесу, чужой хозяин не скоро отправится в путь-дорогу.

Энди ухмыльнулся.

— Так вот, Энди, — продолжал Сэм, — допустим, что жеребчик мистера Гейли вдруг начнет артачиться. Что мы с тобой сделаем? А мы бросимся на помощь и уж поможем мистеру Гейли, будьте покойны!

Тут оба они запрокинули головы и, прыснув со смеху, начали прищелкивать пальцами и приплясывать вне себя от восторга.

В эту минуту на веранде появился Гейли. Сменив гнев на: милость после нескольких чашек хорошего кофе, он улыбался, говорил что-то, и, судя по всему, расположение духа у него было сносное.

Сэм и Энди напялили на голову пучки из пальмовых листьев, заменявшие им панамы, и кинулись со всех ног к коновязи «помогать чужому хозяину».

Пальмовые листья на голове у Сэма топорщились в разные стороны, словно воинственный убор какого-нибудь вождя с островов Фиджи. Панама Энди тоже обходилась без полей, и ее обладатель, ловко пришлепнув тулью ладонью, с довольным видом посмотрел по сторонам, будто спрашивая: «А что? Скажете, плохо?»

— Ну, ребята, — обратился к ним Гейли, — пошевеливайтесь! Времени терять нечего!

— Ни минуточки не потеряем, — сказал Сэм, левой рукой подавая Гейли поводья, а правой придерживая стремя.

Энди отвязывал двух других лошадей.

Как только Гейли коснулся седла, горячий жеребчик взвился на дыбы и сбросил своего хозяина на мягкую сухую траву. Сэм с громкими воплями кинулся вперед, протянул руку к поводу, но вышеупомянутые пальмовые листья, как назло, угодили жеребчику в глаза, что отнюдь не способствовало успокоению его нервов. Он опрокинул Сэма, негодующе фыркнул, потом наподдал задними ногами и поскакал галопом к дальнему концу лужайки, сопровождаемый Биллом и Джерри, которых Энди, согласно уговору, не преминул отвязать да еще заулюлюкал им вслед.

Поднялась невообразимая суматоха. Сэм и Энди с криками бегали из стороны в сторону, собаки лаяли, Майк, Моз, Менди, Фенни и прочие малолетние обитатели здешних мест визжали, хлопали в ладоши и без устали носились взад и вперед, проявляя услужливость не по разуму.

Серый жеребчик Гейли, конь резвый, норовистый, с большим азартом принял участие в этом спектакле. Имея в своем распоряжении окруженную со всех сторон лесом лужайку чуть ли не в полмили длиной, он испытывал огромное удовольствие, убеждаясь, что преследователей можно подпускать к себе совсем близко, а потом фыркать, брать с места галопом и нестись по тропинке в глубь леса. У Сэма не было ни малейшего намерения ловить лошадей раньше времени, но усилия, которые он прилагал к их поимке, казались со стороны поистине героическими. Его панама из пальмовых листьев, словно меч Ричарда Львиное Сердце, всегда сверкавший в самой гуще битвы, мелькала во всех тех местах, где лошадям не грозило никакой опасности быть пойманными. Он кидался туда со всех ног с криками: «Вот она! Держи! Лови!» — и тем самым только способствовал усилению всеобщей суматохи.

Гейли бегал взад и вперед, бранился, изрыгал проклятия, топал ногами. Мистер Шелби тщетно пытался руководить с веранды действиями Энди и Сэма, а миссис Шелби, стоя у окна своей комнаты, то заливалась смехом, то недоуменно понимала плечами, в глубине души догадываясь об истинной подоплеке всей этой кутерьмы.

Наконец около полудня победоносный Сэм появился верхом на Джерри, ведя на поводу лошадь Гейли. Жеребчик был весь в мыле, но его горящие глаза и широко раздутые ноздри свидетельствовали о том, что дух свободы еще не угас в нем.

— Поймал! — торжествующим голосом крикнул Сэм. — Если б не я, до сих пор бы ловили, а вот я словчился, поймал!

— Ты поймал! — не слишком любезно буркнул Гейли. — Не будь тебя, ничего бы такого не случилось!

— Да господь с вами, сударь! — сокрушенно воскликнул Сэм. — А я-то старался, бегал! Ведь с меня семь потов сошло!

— Ладно, ладно! — сказал Гейли. — Три часа из-за тебя потерял, растяпа! Ну довольно дурака валять, поехали!

— Что вы, сударь! — взмолился Сэм. — Вы так и нас и лошадей уморите. Мы еле на ногах держимся, а лошади все в мыле. Неужто вы, сударь, захотите уехать без обеда? И лошадку вашу, сударь, надо почистить, глядите» какая она грязная! А Джерри хромает. Миссис забранится, если мы в таком виде отправимся… Да вы не сомневайтесь, сударь, мы Лиззи поймаем. Какой она ходок!

Миссис Шелби с удовольствием прослушала весь этот разговор и решила, что теперь настала пора выступить и ей. Она спустилась на веранду, выразила Гейли свое сожаление по поводу происшедшего и стала уговаривать его остаться обедать, уверяя, что на стол будет подано незамедлительно.

Гейли не оставалось ничего другого, как проследовать в гостиную, что он и сделал с довольно кислой физиономией, а Сэм, скорчив немыслимую гримасу ему вслед, с важным видом повел лошадей на конный двор.

— Видал, Энди? Нет, ты видал? — сказал Сэм, зайдя за конюшню, после того как лошади были привязаны. — Как он ругался, приплясывал, топал ногами, — ну просто загляденье! А я сам себе говорю: «Ругайся, ругайся, старый черт! Сейчас, говорю, тебе лошадку подавать или подождешь, когда поймаем?» Ох, Энди! Забыть его не могу!

И оба они, привалившись к стене конюшни, захохотали во все горло.

— Ты бы видел, как он на меня зыркнул глазами, когда я подвел лошадь. Убил бы на месте, будь его воля! А я стою как ни в чем не бывало — смирненький, знать ничего не знаю, ведать не ведаю.

— Видел, видел! — сказал Энди. — И хитер же ты, Сэм! Настоящая лиса!

— Что верно, то верно, — согласился Сэм. — А миссис стояла у окна и смеялась. Я заметил, а ты?

— Где там заметить — я носился как угорелый! — сказал Энди.

— Вот видишь, Энди, — сказал Сэм, не спеша принимаясь чистить лошадь Гейли. — Я человек замечательный, потому что такая у меня привычка — все замечать. Это очень важно, Энди. И тебе я тоже советую: развивай в себе эту привычку с молодости. Ну-ка, подними ей ногу, Энди. Так вот, Энди, некоторые негры бывают замечательные, а некоторые нет. В этом вся и разница. Разве я не заметил с утра, куда ветер дует? Разве я не заметил, чего нашей миссис надобно, хотя она ли словом об этом не обмолвилась? Значит, я, Энди, замечательный. Ничего не поделаешь — талант! У разных людей и таланты разные — у одних больше, у других меньше, надо развивать их, усердием многого можно добиться.

— Если б я тебе не шепнул кое-что сегодня утром, не был бы ты таким замечательным негром, — усмехнулся Энди.

— Энди, — сказал Сэм, — ты мальчик смышленый, далеко пойдешь. Я тебя, Энди, всегда рад похвалить и ничего не вижу в том зазорного, если позаимствую кое-что у такого, как ты. Каждый из нас может дать промах, Энди, так чего же зря нос задирать? А теперь, Энди, пойдем к дому. Чует мое сердце, что сегодня миссис велит накормить нас повкуснее!

Глава VII. Борьба матери

Невозможно представить себе человеческое существо, более жалкое и одинокое, чем Элиза, когда она направила свои шаги прочь от хижины дяди Тома.

Страдания мужа и опасность, подстерегавшая его ежеминутно, опасность, грозившая ребенку, — все это слилось в ее сознании с гнетущим ощущением риска, которому подвергалась она сама, покидая родное гнездо и лишаясь защиты любимой и уважаемой покровительницы. Ее терзала и разлука с местами, с которыми она так сжилась, — с усадьбой, знакомой с детства, с деревьями, под которыми она играла, с рощей, куда в прежние счастливые времена молодой муж водил ее гулять. Все это вставало теперь перед ней в холодном, ясном свете звезд и словно упрекало ее, спрашивая: куда же ты бежишь из такого дома? Но сильнее всех этих сожалений была материнская любовь, граничившая в минуту такой страшной опасности чуть ли не с безумием.

Гарри был уже большой мальчик, и Элиза обычно водила его за руку. Но сейчас ее пугала даже мысль о том, что можно выпустить сына из своих объятий, и, быстро шагая по дороге, она судорожно прижимала его к груди.

Подмерзшая земля похрустывала у нее под ногами, и она вздрагивала от этих звуков. Шелест листьев, колеблющиеся тени заставляли трепетать ее сердце, заставляли ускорять шаги. Она сама не понимала, откуда у нее берется столько сил, ибо каждый новый приступ страха словно удесятерял их, а ноша ее казалась ей легкой, как перышко.

— Господи, помилуй! Господи, спаси меня! — Эти слова то и дело срывались с ее бескровных губ.

Если б это был ваш Гарри или ваш Уилли, сударыня, и жестокий работорговец должен был бы отнять его у вас завтра утром; если бы вы видели этого человека собственными глазами и знали, что все бумаги уже подписаны и вручены ему, а на то, чтобы спастись бегством, у вас остались считанные часы — от полуночи до рассвета, — вы, думается, тоже не стали бы медлить! Сколько миль пробежали бы вы за короткую ночь, прижимая к сердцу свое сокровище и чувствуя, как его головка сонно клонится к вашему плечу, а маленькие нежные ручки доверчиво обнимают вас за шею?

Гарри спал. Он разгулялся было после неурочного ночного пробуждения, но мать не давала ему вымолвить ни слова, обещая спасти его, если только он будет молчать, и мальчик затих, обвив ручонками ее шею, а когда сон стал одолевать его, спросил:

— Мама, мне нельзя спать?

— Можно, родной, спи, спи.

— А если я усну, он меня не отнимет у тебя?

— Нет, что ты! Господь того не допустит! — воскликнула мать, побледнев еще больше, и ее темные глаза вспыхнули.

— Правда, не отнимет?

— Нет, нет! — повторила она, сама испугавшись своего голоса — таким чужим он ей показался.

Мальчик устало склонил голову на плечо матери и скоро уснул. Какой пыл, какая сила сквозили в каждом движений Элизы, чувствовавшей у себя на шее теплые ручки и безмятежное дыхание сына! Нежное прикосновение доверчиво прильнувшего к ней ребенка пронизывало ее словно электрическим током. Велика власть духа над плотью — так велика, что временами наше тело и нервы становятся неуязвимыми, мускулы приобретают твердость стали, и тогда даже самые слабые существа не знают предела своим силам.

Границы усадьбы, парк, роща промелькнули как во сне, а Элиза все шла, не убавляя шага, не задерживаясь ни на минуту, и розовые рассветные лучи застали ее на широкой проезжей дороге далеко от знакомых мест.

Со своей хозяйкой она не раз бывала в гостях у родственников Шелби, живших в маленьком поселке Т. на берегу реки Огайо, и хорошо знала эту дорогу. Дойти туда, перебраться на другой берег — вот как рисовался ей неясный план побега, а дальше… дальше она полагалась только на бога.

Когда на дороге стали появляться проезжие — верхом и в тележках, — Элиза с быстротой соображения, свойственной человеку в минуту опасности, поняла, что ее торопливый шаг и взволнованный вид могут заинтересовать встречных и возбудить в них подозрения. Поэтому она спустила ребенка с рук, оправила на себе платье и капор и пошла медленно, стараясь соблюдать спокойствие и чинность. Она успела запастись на дорогу пирожками и яблоками и теперь с их помощью подгоняла ребенка — вынимала яблоко из узелка, катила его по дороге, и мальчик со всех ног бежал за ним. Эта уловка помогла им одолеть не одну милю.

Вскоре они подошли к густому лесу, где журчал чистый ручеек. Гарри уже начинал жаловаться на голод и жажду, и Элиза перебралась вместе с ним через изгородь, села на землю за большим камнем так, чтобы никто не увидел их с дороги, и развязала узелок с завтраком. Гарри удивился и опечалился, видя, что мать ничего не ест, и, обняв ее одной рукой за шею, стал совать ей в рот пирожок, но Элиза не могла проглотить ни куска — спазмы душили ее.

— Не надо, Гарри! Мама не станет есть, пока не успокоится за тебя. Мы сейчас дойдем дальше, дальше… к реке. — И она снова вывела его на дорогу и снова заставила себя идти спокойно, не торопясь.

Места, в которых ее знали, остались далеко позади. Теперь, если случайно и встретится знакомый человек, он не подумает, что она убежала от своих хозяев, доброта которых была всем хорошо известна. А чужой, глядя на их светлую кожу, вряд ли сразу заподозрит в ней и Гарри негритянскую кровь.

Около полудня они подошли к чистенькой ферме, и Элиза решила отдохнуть там немного и купить еды себе и ребенку, ибо чем дальше уходила она от опасности, тем больше и больше спадало страшное нервное напряжение и тем сильнее давали себя знать голод и усталость.

Хозяйка фермы, женщина добродушная, разговорчивая, обрадовалась случаю поболтать с гостьей и приняла на веру слова Элизы, сказавшей, что тут неподалеку у нее живут друзья и она хочет погостить у них с недельку. («О, если бы так было на самом деле!» — мелькнуло в мыслях у несчастной беглянки.)

За час до захода солнца Элиза, усталая, но по-прежнему полная решимости, вошла в поселок Т. Первый взгляд ее был обращен к реке, словно Иордан катившей свои воды, которые отделяли этот берег от берега обетованной земли, где ее ждала свобода.

Наступила весна, река вздулась, течение было бурное. Огромные льдины, крутясь, плыли по мутной реке. В этом месте извилистый берег штата Кентукки дугой вдавался в реку. В узком проливе образовались заторы. Льдины громоздились одна на другую, и этот барьер, напоминавший огромный зыбкий плот, заполнял собой почти все пространство между обоими берегами.

Элиза сразу поняла, что о пароме нечего и думать, и вошла в стоявшую на берегу небольшую гостиницу.

Хозяйка, хлопотавшая у плиты, на которой что-то шипело и жарилось, услышала нежный и жалобный голос Элизы и выпрямилась, не выпуская вилки из рук.

— Вам что? — спросила она.

— Скажите, есть тут паром или лодка? Мне нужно попасть в Б., на тот берег.

— Какие там лодки! Они теперь уже не ходят, — ответила женщина, но, заметив, какой разочарованный и удрученный стал вид у Элизы, спросила: — Вам надо на ту сторону? Кто-нибудь заболел? Вы торопитесь?

— У меня ребенок в опасности, — сказала Элиза. — Я узнала об этом только вчера вечером и сегодня весь день была в дороге, думала попасть на паром.

— Вот беда-то! — воскликнула женщина, материнское сердце которой сразу откликнулось на чужое горе. — Не могу вам не посочувствовать… Соломон! — крикнула она, выглянув в окно.

В дверях небольшого сарая появился человек в кожаном фартуке и с запачканными руками.

— Слушай, Сол, — обратилась к нему женщина, — поедут сегодня на тот берег?

— Говорят, опасно очень, но все-таки хотят попробовать, — ответил Сол.

— Здесь есть один фермер, который собирался ехать в Огайо с овощами, если только река позволит. Он придет сюда к ужину, так что советую вам подождать его… Какой у вас хорошенький мальчик! — добавила она, протягивая Гарри пирожок.

Усталый, измученный ребенок расплакался.

— Бедняжка ты мой! Он никогда столько не ходил, а я ему и поспать не дала! — вздохнула Элиза.

— Уложите его в этой комнате, — сказала женщина, отворяя дверь в маленькую спальню, где стояла удобная кровать.

Элиза положила на нее усталого мальчика, взяла его руки в свои и не отходила от него до тех пор, пока он не заснул. О своем отдыхе она и не думала. Мысль о погоне жгла ее огнем, побуждая идти дальше, и она с тоской смотрела на угрюмую, бурную реку, которая лежала между ней и свободой.

А теперь мы на время покинем Элизу и посмотрим, что делают ее преследователи.

Хотя миссис Шелби и обещала не задерживать обеда, но, как говорит старая пословица, «один в поле не воин». Соответствующее распоряжение было отдано в присутствии Гейли и доведено до сведения тетушки Хлои. Однако эта важная особа, выслушав по меньшей мере пятерых юных посланцев, вместо ответа сердито фыркнула, вскинула голову и продолжала свое дело с необычайной для нее медлительностью и кропотливостью.

По каким-то непонятным причинам у всей прислуги создалось впечатление, что хозяйка не будет очень сетовать на задержку, и приходилось только дивиться, сколько всяких помех замедляло ход дела! Одно злосчастное существо ухитрилось опрокинуть соус, и соус пришлось делать de novo[3] с должной тщательностью и с соблюдением сложнейших правил его изготовления. Тетушка Хлоя не сводила с него глаз, еле-еле помешивая в кастрюле ложкой, на все просьбы поторопиться строго отвечала, что «она не собирается подавать на стол недоваренный соус по милости тех, кому понадобилось кого-то ловить». Другой из ее подручных упал с ведром, и к колодцу пришлось идти второй раз. Третий пролил масло. Время от времени на кухню прибегал кто-нибудь и, хихикая, сообщал, что «мистер Гей ли сам не свой, не сидится ему на стуле, ходит взад и вперед, то в окно взглянет, то на веранду выбежит».

— И поделом! — негодовала тетушка Хлоя. — Сейчас сам не свой, а дальше ему еще хуже будет, если не образумится. Владыка небесный когда-нибудь спросит с него за все грехи, посмотрим, что он тогда запоет!

— Быть ему в аду, это как пить дать! — сказал маленький Джейк.

— Туда ему и дорога, — мрачно подтвердила тетушка Хлоя. — Сколько сердец из-за него кровью обливается! Попомните мое слово, — и она подняла руку, в которой держала ложку, — все сбудется по Писанию, как нам мистер Джордж читал: души убиенных плачут пред жертвенником и взывают к господу об отмщении! И настанет час, когда господь услышит их! Услышит!

Тетушку Хлою, пользовавшуюся большим уважением на кухне, всегда слушали с открытым ртом, и теперь, когда обед был уже подан, все внимали на свободе ее словам и по мере сил участвовали в беседе.

— Гореть такому на вечном огне! Ведь правда? — сказал Энди.

— Вот бы полюбоваться, как это будет! — воскликнул Джейк.

— Дети! — раздался голос.

И, услышав его, все вздрогнули. Это был дядя Том, который, остановившись в дверях, слушал их разговор.

— Дети, — повторил он, — вы сами не знаете, о чем говорите. «Вечность» — страшное слово, дети мои. О ней и думать нельзя без ужаса. Вечные мучения. Этого никому нельзя пожелать.

— Такие кровопийцы не в счет, — сказал Энди. — Им, злодеям, все этого желают.

— Сама природа против них вопиет, — сказала тетушка Хлоя. — Разве они не продают младенцев, не отрывают их от материнской груди? И постарше ребятишек тоже продают, те плачут, цепляются за материнскую юбку, а этим извергам хоть бы что — отнимут у матери и продадут. А разве им не приходилось разлучать жену с мужем? — Тетушка Хлоя всхлипнула. — Ведь это все равно, что жизни человека лишить. Им-то горя мало — веселятся, вино пьют, трубочку покуривают. Если и сатане до них дела нет, так зачем он тогда нужен! — Она закрыла лицо клетчатым передником и заплакала навзрыд.

— Священное писание говорит: молись за врагов своих, — сказал дядя Том.

— Молись за врагов! — воскликнула тетушка Хлоя. — Нет! Это мне не по силам. Не могу я за них молиться!

— Ты говоришь, Хлоя, «сама природа против них вопиет». Да, природа сильна в нас, но милость господня преодолеет и ее. Ты только подумай, какая у него душа, у этого человека, и благодари бога, что он сотворил тебя иной. Да пусть меня продадут еще десять раз, только бы мне не иметь его грехов на совести!..

— Я тоже так думаю, — сказал Джейк. — А ты, Энди?

Энди пожал плечами и недоуменно свистнул.

— Хорошо, что хозяин никуда не уехал сегодня, — продолжал Том. — Мне было бы очень тяжело перенести это, тяжелее, чем то, что меня продали. Правда, ему-то легче бы уехать. А каково мне? Ведь я его с детских лет знаю… Все-таки повидались мы с ним, и теперь я покорился воле божией. Хозяин наш ничего другого не мог поделать и рассудил правильно. Боюсь я только, как бы тут без меня не пошло все прахом. Ведь он не станет приглядывать за каждой мелочью, входить во все, как я входил. Народ у нас неплохой, только очень уж беспечный. Вот я о чем тревожусь.

В эту минуту раздался звонок, и Тома позвали в гостиную.

— Том, — ласково начал мистер Шелби, — я хочу, чтобы ты знал следующее: если тебя не окажется на месте, когда этот джентльмен за тобой приедет, мне придется уплатить ему тысячу долларов неустойки. Сегодня он займется другими делами, и ты волен располагать собой. Можешь отлучиться куда угодно.

— Спасибо, хозяин, — сказал Том.

— Запомни это хорошенько, — ввязался в разговор работорговец, — и не вздумай надуть мистера Шелби. Если ты убежишь, я с него все до единого цента взыщу. Говорю ему: не доверяйте неграм, негр — что твой угорь: секунда — и выскользнул из рук, да он меня не слушает.

— Хозяин, — сказал Том, выпрямившись, — мне шел девятый год, когда старая миссис поручила мне вас, а вам тогда и годика не было. «Вот, говорит, Том, это твой маленький хозяин, береги его». И теперь я вас спрашиваю: разве Том хоть когда-нибудь обманывал своего хозяина, хоть когда-нибудь позволил себе ослушаться его, особенно с тех пор, как меня приняли в лоно церкви?

Мистер Шелби был глубоко взволнован, слезы выступили у него на глазах.

— Друг мой, — сказал он, — видит бог, ты говоришь правду, и будь у меня хоть малейшая возможность, я бы не продал тебя ни за какие деньги.

— Верь и моему слову, Том, слову христианки, — сказала миссис Шелби. — Как только я скоплю нужную сумму, мы тебя немедленно выкупим… Сэр, — обратилась она к Гейли, — хорошенько разузнайте человека, которому вы будете продавать Тома, и известите меня, к кому он попадет.

— Непременно извещу, — ответил работорговец. — А может, через годик привезу вашего Тома в целости и сохранности обратно и предложу вам же.

— Мы купим его, и вы на этом хорошо заработаете, — сказала миссис Шелби.

— Ну что ж, мне все равно, кому бы ни продать, лишь бы себе не в убыток. Жить-то надо, сударыня! У нас у всех это первая забота.

Миссис и мистера Шелби коробила наглая развязность работорговца, но они старались не выдавать своих чувств. Чем ярче проявлялись грубость и бессердечие этого человека, тем больнее сжималось сердце миссис Шелби при мысли о том, что ему, быть может, удастся поймать Элизу с ребенком, и тем усерднее пускала она в ход разные женские уловки, стараясь во что бы то ни стало задержать его. Она любезно улыбалась, поддакивала ему, непринужденно болтала — словом, делала все, чтобы время текло незаметно.

Ровно в два часа Сэм и Энди подвели к веранде лошадей, которых утренние скачки, по всей видимости, только освежили и подбодрили.

Сэм, весь лоснящийся после сытного обеда, был полон рвения и готовности сразу пуститься в погоню. Когда Гейли подошел к коновязи, Сэм, не скупясь на слова, стал хвастаться перед Энди, что при его участии «дело выгорит».

— Ваш хозяин собак не держит? — в раздумье спросил Гейли, ставя ногу в стремя.

— А как же! У нас их целая свора! — воскликнул Сэм. — Вон видите, Бруно — зверь, а не пес. И у негров почти у каждого по собачке.

Гейли презрительно фыркнул и добавил еще несколько весьма нелестных слов по адресу вышеупомянутых животных, на что Сэм пробормотал:

— Зачем их зря обижать?

— А ищеек, с которыми негров выслеживают, у вашего хозяина нет? Впрочем, что спрашивать, я и сам это знаю.

Сэм прекрасно его понял, но продолжал прикидываться простачком.

— У наших собак чутье хоть куда. Вам, верно, таких и надо. Правда, они не натасканы выслеживать негров, но собаки хорошие, их только науськать надо как следует. Бруно! — Он свистнул огромному ньюфаундленду, и пес радостно бросился на его зов.

— Поди ты к черту! — сказал Гейли, садясь в седло. — Ну ладно, пошевеливайся!

Сэм выполнил это приказание, ухитрившись незаметно ткнуть Энди пальцем в бок. Энди так и прыснул со смеху, отчего Гейли пришел в ярость и замахнулся на него хлыстом.

— Удивляюсь я тебе, Энди, — степенно проговорил Сэм. — Дело такое серьезное, а ты все хи-хи-хи да ха-ха-ха! Эдакие помощники мистеру Гейли не нужны.

— Поедем напрямик к реке, — решительно сказал работорговец, когда они выехали на границу поместья. — Я этих беглых негров знаю, они все к подпольной дороге[4] тянутся.

— Правильно! — воскликнул Сэм. — Мистер Гейли без промаха в самую цель бьет! Теперь я вот что вам скажу: к реке можно проехать и по старой дороге и по новой. Как мистер Гейли решит?

Энди в простоте душевной с удивлением воззрился на Сэма, впервые слыша о таком факте из области географии, но тут же горячо подтвердил его слова.

— Мне думается, — продолжал Сэм, — что Лиззи выбрала старую дорогу, потому что там не так людно.

Гейли, человек опытный и привыкший опасаться всяческих подвохов, все же попался на эту удочку.

— Вам, пожалуй, поверишь, лгунам бессовестным… — сказал он после минутного размышления.

Неуверенный, задумчивый тон, которым были произнесены эти слова, так развеселил Энди, что он отъехал немного в сторону и весь затрясся от беззвучного смеха, рискуя, того и гляди, свалиться с седла. Но ни один мускул не дрогнул на физиономии Сэма, и он продолжал с серьезной миной взирать на Гейли.

— Дело ваше, сударь. Если решите ехать напрямик, так и поедем. Нам, сударь, все равно. Пожалуй, оно и вернее будет, как поразмыслишь.

— Разумеется, она выбрала безлюдную дорогу, — продолжал Гейли размышлять вслух, не обращая внимания на Сэма.

— Да кто ее знает, — сказал Сэм. — Женщины чудной народ. Поди угадай, что у них на уме! Думаешь, так сделают, а глядишь, все получилось шиворот-навыворот. Они от природы такие. Если вы рассчитываете, что она пошла старой дорогой, поезжайте по другой, тогда наверняка найдете. Я лично думаю, что Лиззи старую дорогу и выбрала, значит нам надо сворачивать на новую.

Эта глубокомысленная оценка всей женской половины рода человеческого не расположила Гейли к выбору проселка. Он решительно заявил, что надо ехать старой дорогой, и спросил Сэма, когда они до нее доберутся.

— Добраться-то недолго, — ответил Сэм, подмигнув Энди. Потом добавил: — Но я думал, думал, и, по-моему, нам этой дорогой ехать не стоит. Я там никогда не бывал. Она безлюдная, еще заплутаемся, не приведи господь.

— И все-таки поедем по ней, — сказал Гейли.

— Вот я еще что вспомнил: говорят, она перегорожена у речки. Верно, Энди?

Энди сказал, что тоже, никогда не ездил той дорогой и знает о ней только понаслышке. Короче говоря, добиться от него путного ответа не удалось.

Гейли, привыкший отыскивать правду где-то посредине между выдумками большего или меньшего размаха, остановил свой выбор на старой дороге. Он решил, что Сэм сболтнул о ней ненароком, а потом спохватился и, не желая подводить Элизу, всячески изворачивается, лишь бы уговорить его ехать другим путем.

Поэтому, как только Сэм показал ему старую дорогу, он пришпорил коня и поскакал по ней в сопровождении обоих негров.

Дорога эта действительно вела когда-то к реке, но после того, как проложили новую, ею никто не пользовался. Первые несколько миль по ней еще можно было ехать, но дальше она упиралась в огороженные поля и фермы. Сэм прекрасно знал об этом, а Энди на самом деле не подозревал о существовании старой дороги, ибо на его памяти по ней уже не ездили. Поэтому он с должной покорностью трусил за Гейли и лишь изредка принимался стонать и жаловаться, что теперь Джерри окончательно собьет себе ногу.

— Вы лучше помалкивайте, — сказал Гейли. — Меня не проведешь! Все равно с этой дороги не сверну, сколько бы вы оба ни скулили.

— Ваше дело хозяйское, — покорно ответил Сэм и так многозначительно подмигнул Энди, что тому стоило больших трудов удержаться от нового взрыва веселья.

Сэм был настроен чрезвычайно бодро. Он крутился по сторонам, притворяясь, что высматривает беглянку, и то ухитрялся увидеть «чей-то капор» на вершине какого-нибудь холма вдалеке, то спрашивал Энди: «Не Лиззи ли бежит вон по той ложбине?» Все свои замечания Сэм приноравливал к самым неровным и каменистым местам дороги, где погонять лошадей было почти невозможно, и таким образом не давал Гейли ни минуты покоя.

Через час всадники галопом спустились с крутого косогора к большому сараю. На дворе возле него не было ни души, по-видимому, все обитатели фермы работали в ноле. Но так как сарай стоял как раз посредине дороги, было ясно, что в этом направлении их путешествие можно считать оконченным.

— Что я вам говорил, сударь? — сказал Сэм с видом оскорбленной невинности. — Вы человек не здешний, наших мест не знаете, а мы здесь родились и выросли.

— Мерзавец! — крикнул Гейли. — Ты знал, что здесь нет проезда!

— А разве я вам этого не говорил? Да ведь вы и слушать меня не захотели! А я предупреждал: сударь, дорога перегорожена, там ни пройти, ни проехать. Спросите Энди, он все слышал.

Сэм был прав — спорить не приходилось, и незадачливому Гейли не оставалось ничего другого, как подавить свою досаду и повернуть обратно.

Вследствие всех этих задержек погоня достигла поселка на берегу реки Огайо минут через сорок после того, как Элиза уложила Гарри спать в маленькой придорожной гостинице. Она стояла у окна, глядя в противоположную от Сэма сторону, но ему достаточно было одного взгляда, чтобы узнать ее. Гейли и Энди ехали сзади. В эту критическую минуту Сэм ухитрился сделать так, что у него снесло ветром панаму, и он громко крикнул. Услышав знакомый голос, Элиза отпрянула в глубь комнаты; всадники проскакали мимо окна и остановились у входной двери.

Тысячу жизней прожила Элиза в один этот миг. Дверь спальни выходила прямо на реку. Она схватила ребенка и бросилась вниз по ступенькам. Работорговец увидел ее уже у самого берега, спрыгнул с седла и, окликнув Сэма и Энди, кинулся в погоню за ней, словно гончая за оленем. Элизе казалось, что ее ноги еле касаются земли; секунда — и она уже подбежала к самой воде. Преследователи были совсем близко. Полная той силы, которую дает господь человеку, доведенному до отчаяния, Элиза дико вскрикнула и в один прыжок перенеслась через мутную, бурлящую у берега воду на льдину. Такой прыжок можно было сделать только в припадке безумия, и, глядя на нее, Гейли, Сэм и Энди тоже невольно вскрикнули и взмахнули руками.

Огромная зеленоватая льдина накренилась и затрещала, но Элиза не задержалась на ней. Громко вскрикивая, она бежала все дальше и дальше, прыгала через разводья, скользила, спотыкалась, падала… Туфли свалились у нее с ног, чулки были разорваны, исцарапанные ступни оставляли кровавые следы на льду. Но она ничего этого не замечала, не чувствовала боли и очнулась лишь тогда, когда увидела перед собой, смутно, словно во сне, противоположный берег и человека, протягивающего ей руку.

— Смелая вы женщина! — сказал этот человек.

Элиза признала в нем фермера, жившего недалеко от ее прежнего дома.

— Мистер Симз, спасите… умоляю вас… спрячьте меня! — крикнула она.

— Позвольте! — сказал фермер. — Да ведь вы у Шелби живете!

— Моего ребенка… сына… продали! Вон его хозяин! — И она показала на другой берег. — Мистер Симз, у вас тоже есть сын!

— Да, есть! — сказал он с грубоватой лаской в голосе, помогая ей взобраться по крутому откосу. — Кроме того, вы храбрая женщина, а я люблю таких отчаянных.

Поднявшись вместе с Элизой на берег, Симз остановился и сказал:

— Я бы рад вам помочь, да мне некуда вас спрятать. Могу только посоветовать: идите вон туда, — и он показал на большой белый дом, стоявший немного в стороне от главной улицы поселка. — Туда идите, там живут добрые люди. Им не впервой, они всем помогают и вас из любой беды выручат.

— Да благословит вас бог! — с чувством сказала Элиза.

— Пустяки! — ответил Симз. — Есть о чем говорить!

— Сэр! Вы никому про меня не расскажете?

— Да будет вам, конечно, не расскажу! За кого вы меня принимаете! Ну, счастливого пути. Свобода вам досталась недаром, и никто у вас ее не отнимет, помяните мое слово!

Молодая женщина прижала ребенка к груди и быстрыми, твердыми шагами пошла прочь от берега. Симз долго смотрел ей вслед.

— Шелби, наверно, сказал бы, что добрые соседи так не поступают. А что мне было делать? Если какая-нибудь из моих негритянок сбежит и попадется ему на глаза, пусть отплатит мне той же монетой. Не охотник я смотреть, как на человека спускают собак, а он бежит из последних сил, задыхается. Да вообще, с какой стати я буду ловить чужих невольников?

Так рассуждал этот бедный, невежественный житель штата Кентукки, не разбиравшийся толком в законах своей страны и поступивший по совести, чего вряд ли можно было от него ожидать, если б он занимал более высокое положение в обществе и был бы человеком более осведомленным.

Гейли стоял как вкопанный, наблюдая за этой сценой, а когда Элиза скрылась из виду, он обратил недоуменно-вопрошающий взгляд на Сэма и Энди.

— Вот это здорово! — воскликнул Сэм.

— Дьявол, что ли, вселился в эту женщину? — растерянно проговорил Гейли. — Как дикая кошка прыгала!

— Ну, сударь, надеюсь, туда вы нас не пошлете? — сказал Сэм, почесывая голову. — Я скакать по льдинам не берусь, уж не взыщите. — И он захихикал.

— Ты еще посмейся у меня! — рявкнул на него работорговец.

— Ох, сударь, сил моих больше нет! — И, дав себе волю, Сэм расхохотался во все горло. — Уж больно смешно было смотреть — прыг, скок… льдины трещат… плюх, плюх! Шлеп! Дальше бежит! И какая ловкая!

Сэм, а с ним заодно и Энди так покатывались со смеху, что их даже слеза прошибла.

— Как бы вам сейчас не захныкать! — крикнул работорговец, замахиваясь на них хлыстом.

Увернувшись от удара, они с криком бросились бежать вдоль по берегу к лошадям.

— Всего вам хорошего, сударь! — степенно сказал Сэм. — Миссис, наверно, давно уж беспокоится о Джерри. Мы мистеру Гейли больше не нужны. Миссис никогда бы нам не позволила гнать лошадей по тому мостику, по которому бежала Лиззи.

Сэм ткнул Энди кулаком в бок, и они поскакали прочь, заливаясь хохотом, отголоски которого ветер еще долго доносил до Гейли.

Глава VIII. Спасена!

Элиза перебежала на берег штата Огайо, когда начали спускаться сумерки. Она сразу скрылась в седом вечернем тумане, медленно поднимавшемся над рекой, а разлив и ледоход представляли собой непреодолимое препятствие для ее преследователя. Раздосадованный Гейли повернулся и медленно побрел к гостинице, раздумывая, что же предпринять дальше. Хозяйка впустила его в маленькую заднюю комнату, где стоял стол, покрытый блестящей черной клеенкой, и несколько стульев с высокими спинками. Пол был застлан ковриком, сшитым из лоскутов; над очагом, в котором еле теплился огонь, стояли на полочке ярко размалеванные гипсовые статуэтки. Гейли сел на длинную, грубо сколоченную скамью у очага и погрузился в размышления о суетности человеческих надежд и человеческого счастья.

— Дался же мне этот мальчишка! — бормотал работорговец. — Сижу теперь в дураках по его милости! — И он отпустил по своему адресу такой набор проклятий, что мы, повинуясь чувству благопристойности, не будем приводить их здесь.

Громкий, резкий голос у дверей гостиницы прервал самобичевания Гейли, и он подошел к окну.

— Ах, черт возьми! Вот удача-то! Правду люди говорят — судьба. Неужто это Том Локкер?

Гейли быстро распахнул дверь. У стойки, в углу комнаты, стоял рослый, широкоплечий детина. На нем была куртка из буйволовой кожи мехом наружу, придававшая его и без того свирепой физиономии нечто звероподобное. Необузданная жестокость сквозила во всем его облике. Если читатель способен вообразить бульдога, разгуливающего на задних лапах в куртке и шляпе, он получит полное представление об этом человеке. Его спутник был полной противоположностью ему. Маленький, щуплый, он напоминал движениями кошку, а его настороженность и явную пронырливость еще больше подчеркивали темные волосы, вихрами торчавшие надо лбом, пронзительный взгляд черных глаз и тонкий, длинный нос.

Великан налил полстакана виски и выпил его залпом. Маленький стал на цыпочки, повертел головой, точно принюхиваясь к бутылкам, и наконец дрожащим, тоненьким голосом заказал себе порцию мятной. Получив стакан, он бросил на него самодовольный взгляд, видимо, уверенный в правильности своего выбора, и стал потягивать мятную маленькими, осторожными глотками.

— Ну и повезло мне! Какая приятная встреча! Здравствуй, Локкер! — сказал Гейли, с протянутой рукой подходя к стойке.

— Вот черт! — последовал ответ. — Как ты сюда попал, Гейли?

Его спутник, которого звали Мэркс, мгновенно отнял стакан ото рта и, вытянув шею, уставился на незнакомца — ни дать ни взять кошка, когда она собирается сцапать сухой лист или какой-нибудь другой движущийся предмет.

— До чего же я тебе рад, Том! Надо мной такая беда стряслась! Помогай! Вся надежда на тебя одного.

— Ну конечно! — буркнул Локкер. — Уж если ты кому рад, значит, это неспроста, значит, что-нибудь понадобилось. Ну, говори, в чем дело?

— Это твой приятель? — спросил Гейли, недоверчиво глядя на Мэркса. — Наверно, компаньон?

— Да. Познакомься, Мэркс. Это тот самый, с кем я работал в Натчезе.

— Очень рад, — сказал Мэркс, протягивая Гейли длинную, сухую, как птичья лапка, руку. — Имею честь видеть мистера Гейли?

— Он самый, сэр, — ответил работорговец. — А теперь, джентльмены, по случаю такой счастливой встречи разрешите вас угостить. Эй ты, любезный, — обратился он к человеку за стойкой, — подай-ка нам горячей воды, сахару, сигар и побольше живительной влаги. Сейчас закатим здесь пир на весь мир.

И вот свечи зажжены, огонь в очаге разгорается чуть пожарче, и трое наших почтеннейших джентльменов восседают за столом, на котором выставлены все перечисленные выше угощения, способствующие дружеской беседе.

Гейли весьма трогательно описал свои неудачи. Локкер хмуро молчал и слушал его внимательно. Мэркс хлопотал над приготовлением пунша по собственному рецепту, но время от времени отрывался от этого занятия и совал свой острый подбородок и нос чуть ли не в самое лицо Гейли, стараясь не пропустить ни одного слова. Конец рассказа, видимо, доставил ему огромное удовольствие, так как он затрясся от беззвучного смеха, скривив свои тонкие губы.

— Выходит, здорово вас надули! Хи-хи-хи! И как все чисто сделано!

— Одни хлопоты с этими мальчишками! — вздохнул Гейли.

— Да-а! Вырастить бы такую породу женщин, которые не любили бы своих детенышей! Вот это было бы усовершенствование! — И Мэркс сопроводил свою шуточку легким смешком.

— Вот именно! — сказал Гейли. — И чего они так за них цепляются, ей-богу, не понимаю! Ведь им с этими ребятишками одно горе. Уж, кажется, отделались от такой обузы, и слава богу. Так нет! Глядишь, заморыш какой-нибудь, ни цента не стоит, а им такие будто еще милее.

— Передайте-ка мне горячую воду, мистер Гейли, — сказал Мэркс. — Да, сэр, с вами нельзя не согласиться. Когда я еще занимался торговлей, попалась мне раз одна негритянка — здоровая, рослая и к тому же смышленая, а мальчишка у нее был хворый какой-то, горбатый, что ли, не знаю. Я отдал его одному человеку задаром — рискни, мол, может, что и заработаешь. Мне и в голову не пришло, что мать будет так убиваться. А вы посмотрели бы, что она вытворяла! Мальчишка больной, капризный, казалось бы — одно мучение с ним, а она в нем души не чает. И притворства тут никакого не было — плачет-разливается, места себе не находит, будто осталась одна-одинешенька на всем белом свете. Смех смотреть! Да, женщины народ чудной, от них всего можно ждать.

— У меня тоже был такой случай, — подхватил Гейли. — Прошлым летом купил я на Ред-Ривер одну негритянку с ребенком. Ребенок был ничего — смазливенький, глаза такие живые, блестящие, и, представьте себе, оказался слепой. Ничего не видит! Ну, думаю, сплавлю это сокровище куда-нибудь, и уже сговорился сменять его на бочонок виски, а попробовал взять у матери, — ну куда там — сущая тигрица, и не подступишься. А дело было у пристани, мы еще не отчалили, и вся моя партия сидела без кандалов. Так, как вы думаете, что она сделала? Вскочила на кипу хлопка, точно кошка, и выхватила кож у одного матроса. Все от нее шарахнулись, кто куда, а потом она поняла, что все равно не убежишь, и прямо вниз головой и кинулась в реку вместе с ребенком — только их и видели.

Том Локкер, слушавший их рассказы с плохо скрываемым презрением, громко фыркнул.

— Растяпы вы оба! У меня негритянки таких штук не проделывают.

— Да ну! Как же ты с ними справляешься? — живо спросил Мэркс.

— Как справляюсь? А вот как. Скажем, покупаю я негритянку, и если при ней ребенок, которого можно продать, я тычу ей кулаком в нос и говорю: «Вот, видала? Попробуй только пикнуть, изобью нещадно. Чтобы я от тебя ни слова, ни полслова не услышал. Ребенок, — говорю, — мой, а не твой, и ты о нем забудь. Я его продам при первом же удобном случае, и не вздумай тут буянить, не то пожалеешь, что на свет божий родилась». Уверяю вас, они прекрасно понимают, что со мной шутки плохи, и молчат, как рыбы. А если какая-нибудь вдруг начнет голосить… — Мистер Локкер стукнул кулаком по столу, заменив этим выразительным жестом недосказанные слова.

— Убедительно, что и говорить! — сказал Мэркс и, ткнув Гейли пальцем в бок, захихикал. — Ну и штучка наш Том! Хи-хи-хи! Он какого угодно безмозглого негра образумит. Да, Том, если ты сам и не дьявол, так родным братцем ему приходишься.

Том выслушал эту похвалу с подобающей скромностью, и даже выражение лица у него стало любезное, насколько любезность может быть свойственна человеку с таким «песьим нравом», как говорит Джон Беньян.

Гейли, приналегший на главное угощение, вскоре же вознесся духом и возомнил бог знает что о своих добродетелях — явление, нередко имеющее место при подобных же обстоятельствах у джентльменов с серьезным складом ума.

— Нет, правда, Том! — начал он. — Я всегда считал, что ты поступаешь нехорошо. Помнишь, сколько раз мы с тобой толковали об этом в Натчезе? Я тебе еще тогда доказывал, что и коммерцию можно вести без убытка и с товаром обращаться по-хорошему — одно другому не мешает. С такой политикой в нашем мире спокойнее жить, и, кроме того, это даст тебе лишний шанс попасть в царство небесное, когда дело дойдет до окончательных расчетов.

— Ты мне доказывал! — возмутился Локкер. — С души воротит слушать такую белиберду. — И он залпом выпил полстакана неразбавленного виски.

— Нет, ты подожди, — продолжал Гейли, откидываясь на спинку стула и взмахивая рукой. — Ты не мешай мне говорить. Я всегда обделывал свои дела так, чтобы перво-наперво выгоды было побольше. Но ведь коммерция и деньги — это не самое главное в жизни, потому что у всех нас есть душа. Хотите — слушайте меня, хотите — нет, воля ваша, а я свое скажу. Я человек религиозный, и дайте мне только сколотить капиталец, тогда я и о душе подумаю, и обо всем прочем. Нет, как хотите! Ни к чему нам зверствовать больше, чем нужно. Это не благоразумно!

— О душе он будет думать! — презрительно повторил Том. — Зря только время потеряешь, потому что в тебе души днем с огнем не сыщешь. Да если б тебя сам дьявол сквозь сито пропустил, и то все его труды пропали бы даром!

— Что же ты злобишься, Том! — сказал Гейли. — Человек тебе добра желает, а ты ему в простой любезности отказываешь.

— Перестань чепуху молоть! — оборвал его Том. — Что угодно от тебя стерплю, только не канючь ты про свою набожность! Да уж если на то пошло, велика ли разница между тобой и мной? Может, ты совестливее или сердце у тебя добрее? Как бы не так! Будто я не вижу твоей подлости, не понимаю, что ты норовишь и самого дьявола вокруг пальца обвести, и шкуру свою сберечь! А уж благочестивым ты себя лучше не выставляй! Слушать тошно! С молодых ногтей с дьяволом снюхался, а придет время с ним рассчитываться, так поминай как звали? Тьфу!

— Джентльмены! Джентльмены! Это не по-деловому! — вмешался в их разговор Мэркс. — Существуют разные подходы, разные взгляды на вещи. Мистер Гейли, без сомнения, человек прекрасный, совестливый, а у тебя, Том, свой способ ведения дел, и способ весьма почтенный. Ссориться вам, джентльмены, не имеет никакого смысла. Давайте перейдем к делу. Так чего же вы от нас хотите, мистер Гейли? Чтобы мы поймали вашу беглянку?

— Мне на нее наплевать, она не моя, а Шелби. Все дело в мальчишке. Дурак я был, что связался с этим чертенком!

— А ты всегда был дураком, — буркнул Локкер.

— Ну-ну, Том, брось грубить! — сказал Мэркс и облизнул губы. — Насколько я понимаю, мистер Гейли предлагает нам выгодное дельце. Помолчи минутку, я с ним сам обо всем договорюсь, это по моей части. Итак, мистер Гейли, что это за женщина? Какая она?

— Красивая, цвет кожи светлый, хорошего воспитания. Я бы за нее ни восьмисот, ни тысячи долларов не пожалел — и то бы неплохо на ней заработал.

— Цвет кожи светлый, красивая и хорошо воспитана, — повторил Мэркс, и его нос, рот и черные глазки пришли в движение. — Слушай, Локкер, а ведь это соблазнительно! Давай возьмемся. Поймаем их обоих, мальчишку, конечно, вернем мистеру Гейли, а мать отвезем в Новый Орлеан и продадим. Плохо ли!

Локкер, слушавший своего приятеля с открытым ртом, щелкнул зубами, точно собака, которой достался кусок мяса, и погрузился в размышления, как бы пережевывая эту новую идею.

— Дело обстоит так, — сказал Мэркс, обращаясь к Гейли и помешивая свой пунш. — Здесь, по всему побережью очень покладистые судьи, с ними вполне можно сговориться. Том мастер по кулачной части, зато когда надо присягнуть в чем-нибудь, тут уж на сцену выступаю я. Разоденусь в пух и прах, сапоги начищу и явлюсь в суд. Вы бы посмотрели, как у меня это получается! — воскликнул он, сияя от гордости. — Сегодня я мистер Твикем из Нового Орлеана, завтра плантатор, только что приехавший с Жемчужной реки, где у меня до семисот негров, а то еще назовусь дальним родственником Генри Клея или какого-нибудь другого почтенного джентльмена из Кентукки. Таланты бывают разные. Например, когда нужно пустить в ход кулаки, лучше Тома этого никто не сделает, но приврать он не умеет — не выходит это у него. А вот если понадобится присягнуть в чем угодно и кому угодно и скорчить при этом постную физиономию, то на это я дока, лучшего во всей стране не найдете! Я в любую щелку пролезу, даже если бы судьи у нас были построже. Иной раз просто обидно становится, что нет у них настоящей строгости, — слишком уж легко все дается, никакого удовольствия не получаешь.

Том Локкер, который, как мы уже отметили, не отличался быстротой соображения, вдруг перебил разглагольствования Мэркса, с такой силой ударив своим тяжелым кулаком по столу, что зазвенела вся посуда.

— Согласен! — крикнул он.

— Господь с тобой, Том, зачем же стаканы бить! — сказал Мэркс. — Прибереги свой кулак до поры до времени, он тебе еще понадобится.

— Позвольте, джентльмены, а как будет со мной? Я получу свою долю прибыли? — спросил Гей ли.

— А то, что мы поймаем мальчишку, этого мало? — сказал Локкер. — Чего тебе еще нужно?

— Да ведь я как-никак предлагаю вам выгодное дело, это чего-нибудь да стоит… Ну, скажем, десять процентов, за вычетом расходов.

— Что? — рявкнул Локкер и выругался, опять стукнув по столу кулачищем. — Будто я тебя не знаю, Дэн Гейли! Хочешь меня надуть? Нет, в самом деле, даром, что ли, мы с Мэрксом ловим беглых негров в угоду таким вот белоручкам! Как же, держи карман! Женщина будет наша, а если ты начнешь скандалить, то мы и мальчишку себе заберем. Кто нам помешает? Ты нас навел на след? Навел. Значит, теперь шансы равные. Если вы с Шелби вздумаете пуститься за нами в погоню, воля ваша — ищите ветра в поле, а найдете — наше вам почтение!

— Ну хорошо, хорошо, пусть будет по-твоему, — заторопился струхнувший Гейли. — Верните мне только мальчишку. Ты, Том, меня никогда не обманывал, я твоему слову верю.

— Еще бы не верить! — сказал Том. — Я не такой, как ты, слезу пускать не умею, но что касается деловых расчетов, так тут я самого дьявола не стану обманывать. Как сказал, так и сделаю, и ты прекрасно это знаешь, Дэн Гейли.

— Правильно, Том, правильно, я то же самое говорю. Ты только пообещай, что через неделю мальчишка будет у меня, и сам назначь место, куда за ним приехать. Больше мне ничего не нужно.

— Зато мне нужно, — сказал Том. — Я ведь недаром вел с тобой дела в Натчезе. Это мне наука была: если поймал угря, держи его крепко. Так вот, раскошеливайся, изволь выложить пятьдесят долларов, иначе не видать тебе твоего мальчишки. Я знаю, как с тобой уговариваться.

— Вот это уж напрасно, Том, — сказал Гейли. — Ведь у тебя чистой прибыли будет тысяча долларов, а то и тысяча шестьсот.

— Ты почем знаешь? Может, у нас своих дел на целый месяц хватило бы! А теперь мы все бросим и начнем всюду шарить, искать твоего мальчишку и в конце концов не найдем. Ты сам знаешь, легко ли женщину поймать. А если не поймаем, тогда что? Заплатишь ты нам хоть сколько-нибудь? Как бы не так! Нет-нет, выкладывай пятьдесят долларов! Если наше дело выгорит и себя оправдает, получишь их обратно. Если нет, это пойдет нам за труды. Правильно я рассудил, Мэркс?

— Конечно, правильно, — примирительным тоном сказал его компаньон. — Пятьдесят долларов будет в виде залога. Хи-хи-хи! Мы законники — ничего с нами не поделаешь. Зачем ссориться? Давайте по-хорошему. Мистер Гейли, скажите, куда вам доставить мальчишку, и Том так и сделает. Верно, Том?

— Если я его найду, приезжай за ним в Цинциннати. Он будет на пристани, у старухи Белчер, — сказал Локкер.

Мэркс вынул из кармана засаленный бумажник, достал оттуда листок и, уставившись в него своими острыми черными глазками, начал читать вполголоса:

— «Барнс, округ Шелби, негр Джим… триста долларов, доставить живым или мертвым… Эдвардс… Дик и Люси — муж и жена, за поимку шестьсот долларов… Негритянка Полли с двумя детьми — шестьсот долларов… Столько же за одну ее голову». Я смотрю, какие у нас есть дела, сможем ли мы взяться за ваше… Локкер, — сказал он после паузы, — этими давно пора заняться. Поручим их Адамсу и Спрингеру.

— Сдерут втридорога, — ответил Том.

— Я сам с ними поговорю. Они в этом деле новички, и запрашивать им не годится. — Мэркс снова взялся за свой список. — Все три поимки легкие… пристрелить на месте или показать под присягой, что они пристрелены, больше ничего не требуется. За такую безделицу можно посчитать подешевле. А с другими время терпит. — И он сложил бумагу. — Теперь перейдем ближе к делу. Итак, мистер Гейли, вы видели, как эта женщина перебежала через реку?

— Как вас сейчас вижу.

— И человека, который помог ей взобраться на берег? — спросил Локкер.

— Тоже видел.

— Ее, по всей вероятности, где-нибудь спрятали, — сказал Мэркс. — Но где? Вот вопрос. Ну, Том, слово за тобой.

— Чего тут раздумывать? Надо сегодня же переправиться на тот берег, — ответил Том.

— Да ведь лодки-то нет, — возразил Мэркс. — Ледоход начался, Том. Опасно!

— Я знать ничего не желаю! Хочешь не хочешь, а переправиться надо, — отрезал Локкер.

— Ах ты боже мой! — засуетился Мэркс. — Как же быть… — Он подошел к окну. — Темно, ни зги не видно… Том…

— Короче говоря: ты струсил, Мэркс? Тебе, видно, хочется посидеть здесь денек-другой, пока эту женщину не переправят по подпольной дороге до Сандаски?

— Ничуть я не струсил, — сказал Мэркс, — только…

— Только что?

— Как быть с переправой? Ведь лодок сейчас не найдешь.

— Здешняя хозяйка говорила, что вечером лодка будет, — какому-то человеку понадобилось на ту сторону. Нам во что бы то ни стало надо к нему пристроиться, — сказал Том.

— Собаки у вас хорошие? — спросил Гейли.

— Собаки-то замечательные, — ответил Мэркс, — да какой от них толк? Ведь у вас ее вещей не осталось, на след навести нечем?

— Кое-что есть, — торжествующе заявил Гейли. — Она второпях забыла свою шаль на кровати. Шаль и капор.

— Нам везет! — сказал Локкер. — Давай их сюда.

— Только как бы ее собаки не изувечили, — спохватился Гейли.

— Гм, действительно! — сказал Мэркс. — В Мобайле наши собачки чуть не загрызли одного негра. Едва успели их оттащить.

— Это не годится. Ведь такой товар за красоту и ценится.

— Правильно, — согласился Мэркс. — Да и то сказать, в Северных штатах с собаками вообще делать нечего. С ними, хорошо работать здесь, на плантациях, где беглому негру никто не помогает.

— Ну-с, так, — сказал Локкер, вернувшись от стойки после разговора с хозяином гостиницы, — лодка будет, этот человек пришел. Значит, Мэркс…

Сей храбрый муж бросил унылый взгляд на уютную комнату, которую приходилось покидать, но все же покорно встал с места. Гейли перекинулся с Локкером несколькими словами относительно дальнейшего, с явной неохотой вручил ему пятьдесят долларов, и почтенная троица разошлась.

Наши благовоспитанные читатели, пожалуй, будут недовольны, что мы вводим их в такую компанию, но это предрассудок, с которым не мешает поскорее расстаться, ибо охота за беглыми неграми занимает теперь место среди самых почтенных профессий в Америке и почитается гражданской доблестью. Если же все огромное пространство между Миссисипи и Тихим океаном превратится в рынок, где торгуют человеческими телами и душами, а живой товар сохранит свою тягу к передвижению, работорговцы и охотники за беглыми рабами, того и гляди, приобщатся к нашей аристократии.

Пока в гостинице разыгрывалась эта сцена, Энди и Сэм, оба в блаженном состоянии духа, возвращались домой.

Сэм ликовал, выражая свой восторг дикими воплями, гиканьем и резкими телодвижениями и жестами. Он то перевертывался в седле задом наперед, лицом к хвосту лошади, то, отчаянно гикнув, садился как следует и начинал строго отчитывать Энди за непрестанный хохот и дурачества, а потом, ухватившись за бока, принимался хохотать сам, да так громко, что гул шел по лесу. Все эти проделки не мешали им скакать во весь опор, и в одиннадцатом часу вечера на усыпанной гравием дорожке, ведущей к веранде, послышалось цоканье подков. Миссис Шелби подбежала к перилам:

— Это ты, Сэм? А где остальные?

— Мистер Гейли остался отдохнуть в гостинице. Он ужасно устал, миссис.

— А Элиза, Сэм?

— Она на том берегу Иордана, в земле Ханаанской, если дозволено так выразиться.

— Что ты говоришь, Сэм! — прерывающимся голосом воскликнула миссис Шелби, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги от ужаса, ибо она истолковала слова Сэма по-своему.

— Да, да, миссис Шелби, господь защищает своих рабов. Лиззи перебралась через реку в Огайо, да так быстро, словно сам господь перевез ее туда на огненной колеснице, запряженной двумя конями.

В присутствии хозяйки благочестие Сэма не знало границ, и он особенно охотно черпал свои сравнения и образы из Библии.

— Сэм, пойди сюда, — сказал мистер Шелби, выходя на веранду. — Расскажи все толком. Успокойтесь, Эмили! — Он обнял жену за талию. — Вы вся дрожите. Ну зачем эта излишняя чувствительность?

— Излишняя чувствительность? Разве я не женщина, не мать? Разве мы оба не отвечаем перед богом за несчастную Элизу? Господи, прости нам этот грех!

— Какой грех, Эмили? Мы поступили так, как нам повелевал долг.

— А меня терзает чувство вины, — сказала миссис Шелби, — и никакими доводами рассудка не победить этого.

— Энди! Поворачивайся живей, черномазый! — крикнул Сэм. — Отведи лошадей на конюшню. Слышишь, хозяин меня зовет? — И через минуту он появился в дверях гостиной, держа в руках свою панаму из пальмовых листьев.

— Ну, Сэм, докладывай все по порядку, — сказал мистер Шелби. — Где Элиза?

— Я, хозяин, сам, своими глазами видел, как она перебежала по льдинам в Огайо. И так ловко, мы просто диву дались. Чудо, да и только! А какой то человек помог ей взобраться на берег, это я тоже видел, а больше ничего нельзя было разглядеть, потому что туман.

— Это что-то невероятное, Сэм! Можно ли перебежать реку по льдинам?

— Можно ли? Да без божьей помощи этого нипочем не сделать! Ведь как все было? Мы трое — мистер Гейли, я и Энди — подъехали к маленькой гостинице на самом берегу. Я ехал немного впереди — сил моих не было, так мне хотелось поймать Лиззи! Ну вот, поравнялся я с гостиницей и вдруг вижу — она у окна стоит, на всем виду, а мистер Гейли и Энди нагоняют меня, уж совсем близко. Тут, как назло, шляпа у меня слетела, я как закричу — мертвого можно разбудить таким криком. Ну, конечно, Лиззи услыхала и метнулась от окна, а мистер Гейли тут как тут, у самой двери. Она выбежала на улицу — и прямо к берегу. Мистер Гейли увидел ее и ну кричать. Тогда мы все втроем — мистер Гейли, я и Энди — кинулись в погоню за Лиззи. А она уж у самой реки. Течение у берега быстрое, разводье широкое, а за ним сплошные льдины, будто большой остров, и крутятся, одна на другую лезут. Мы Лиззи почти догнали, я уж думал — схватит он ее, и вдруг она как взвизгнет да как перемахнет через разводье на льдину, и дальше припустилась! Прыг-прыг, сама вскрикивает, лед под ней скрипит, потрескивает, а она, точно коза, скачет. Господи ты боже мой! Я сроду не видал, чтобы женщина на такое была способна!

Миссис Шелби сидела бледная от волнения и молча слушала Сэма.

— Слава создателю! Элиза жива! — воскликнула она. — Но что с ней будет дальше?

— Господь не оставит ее, — сказал Сэм, благочестиво закатывая глаза. — Это провидение господне. Миссис всегда нас учила, что все мы — орудие в руках господа. Если б не я, мистер Гейли успел бы десять раз поймать Лиззи. А кто упустил утром лошадей и гонялся за ними до самого обеда? Кто уговорил мистера Гейли дать пять миль крюку? Не будь меня, он бы живо ее сцапал, как собака енота. Это все провидение господне.

— Как бы тебе не пожалеть об этом, друг мой любезный! Я не потерплю, чтобы мои люди так обращались с джентльменами! — сказал мистер Шелби, напустив на себя строгий вид.

Но негра так же трудно обмануть напускной суровостью, как и ребенка. Его не проведешь. Негр великолепно чувствует притворство. И Сэма ничуть не огорчил этот выговор, хотя он сразу же состроил покаянную мину и слушал хозяина, скорбно поджав губы.

— Верно, все верно. Я нехорошо поступил, каюсь. Ясное дело, нельзя потакать такому бесчинству. Я сам это понимаю. Но несчастного негра иной раз просто подмывает на нехорошие дела, особенно когда он видит, как такие вот люди, вроде мистера Гейли, начинают куражиться. Да и какой он джентльмен! Мы настоящих джентльменов с малолетства привыкли видеть, нас не обманешь!

— Хорошо, Сэм, — сказала миссис Шелби. — Поскольку ты признаешь свою вину, разрешаю тебе сходить к тетушке Хлое и попросить у нее холодной ветчины, оставшейся от обеда. Вы с Энди, наверно, проголодались.

— Никогда не забуду вашей доброты, миссис, — сказал Сэм, наспех отвесил ей поклон и удалился.

Как мы уже намекали раньше, Сэм обладал одним прирожденным даром, который сослужил бы ему хорошую службу, если б он подвизался у нас на политическом поприще, а именно — даром извлекать для себя пользу из любых жизненных обстоятельств и обращать их на возвеличение и прославление собственной персоны. Так было и на сей раз: ублажив хозяев своим благочестием и покорностью, он лихо нахлобучил панаму набекрень и проследовал во владения тетушки Хлои с намерением всласть покрасоваться на кухне.

«Пусть послушают меня эти негры, — говорил он самому себе. — Такого им порасскажу, что у них глаза на лоб полезут!»

Следует отметить, что больше всего на свете Сэм любил сопровождать своего хозяина на всякие политические сборища. Пристроившись где-нибудь на изгороди или забравшись на дерево, он упивался речами ораторов, а потом, окружив себя толпой чернокожих собратьев, тоже приехавших сюда вместе с хозяевами, удивлял и восхищал их шутовским пересказом всего слышанного, умудряясь сохранить при этом полную серьезность и даже торжественность. Нередко бывало так, что к чернокожим слушателям Сэма присоединялись и белые, и их смех и подмигиванье доставляли огромное удовольствие нашему краснобаю. Сэм считал ораторское искусство своим призванием и никогда не упускал случая блеснуть им.

Между Сэмом и тетушкой Хлоей с давних пор существовала вражда или, если угодно, некоторый холодок в отношениях. Но поскольку Сэм считал необходимым подкрепиться, перед тем как выступать с речами, он решил на сей раз проявить миролюбие. Ему было хорошо известно, что приказание миссис Шелби будет исполнено в точности, но почему бы не расположить к себе исполнительницу хозяйской воли? От этого можно только выиграть. Он предстал перед тетушкой Хлоей исполненный необычайно трогательного смирения и покорности судьбе, наславшей на него неисчислимые муки за помощь ближнему, и, подробно объяснив ей, зачем хозяйка прислала его сюда, тем самым признал владычество тетушки Хлои на вверенной ее попечениям кухне.

Эта уловка подействовала. Ни один простодушный, исполненный добродетелей гражданин не поддавался так легко на заигрывания хитрого политикана, пустившегося во все тяжкие во время предвыборной кампании, как поддалась тетушка Хлоя на лесть Сэма. Будь он блудным сыном, его и то не окружили бы такой поистине материнской заботой, таким радушием. Не прошло и нескольких минут, как перед гордым, счастливым Сэмом появилась большая оловянная миска, полная всяческих лакомств, скопившихся на кухне за последние три дня. Сочные ломти ветчины, золотистые куски маисовых лепешек, горбушки пирогов, куриные крылышки, потроха, ножки — все это представляло собой весьма живописную смесь, и Сэм, в сдвинутой набекрень панаме, с царственным видом восседал за столом, не забывая своими милостями примостившегося справа от него Энди.

Кухня была полна друзей-приятелей Сэма, которые сбежались сюда со всей усадьбы послушать, чем кончился этот полный событий день. Пробил долгожданный час — слава наконец-то осенила Сэма! Он рассказывал о своих подвигах, всячески приукрашивая их для пущего эффекта, подобно тем нашим салонным ораторам, которые не упускают случая навести блеск на любое повествование, исходящее из их уст. Рассказ сопровождался оглушительным хохотом; его подхватывала и мелюзга, набившаяся во все углы кухни и даже лежавшая на полу. Но сам рассказчик хранил полную невозмутимость посреди всего этого шума и гама и только изредка закатывал глаза да уморительно подмигивал слушателям, не сбиваясь с возвышенного и поучительного тона своих россказней.

— Итак, сограждане, — провозгласил под конец Сэм, размахивая ножкой индейки, — теперь вы сами убедились, как приходится хитрить человеку, который решил стать на защиту всех вас — да, всех вас, ибо тот, кто посягнет на одного из нас, посягает на весь наш народ. Здесь важен принцип. И любому работорговцу, который будет тут рыскать и зариться на наших людей, придется иметь дело со мной. Я стану на его пути. Придите ко мне, братья мои! Сэм постоит за вас, Сэм будет защищать ваши права до последнего вздоха…

— Погоди, Сэм, да ведь ты еще сегодня утром собирался помочь мистеру Гейли изловить Лиззи, а теперь сам себе перечишь! — перебил его в недоумении Энди.

— Послушай моего совета, Энди, — высокомерно проговорил Сэм, — не берись судить о том, что тебе не по разуму. Вы, молодежь, народ неплохой, но где вам разбираться в принципах!

Энди виновато умолк, сраженный непонятным словом «принципы», которое произвело не менее сильное впечатление и на его сверстников, находившихся в кухне. А Сэм продолжал:

— Во мне заговорила совесть, Энди. Когда я решил изловить Лиззи, мне думалось, что хозяин этого хочет. А у хозяйки, оказывается, на уме было совсем другое. Вот тут-то совесть во мне и заговорила, потому что держать сторону хозяйки всегда выгоднее. А человек я верный, совесть у меня есть, и от своих принципов я никогда не отступаю. — С этими словами Сэм восторженно взмахнул куриной шейкой. — Какой толк в принципах, если их не придерживаться твердо! Получай, Энди, косточку, я ее не дочиста обглодал, еще немного осталось.

Слушатели Сэма, разинув рот, внимали каждому его слову, и ему не оставалось ничего другого, как продолжать.

— А что касается твердости духа, друзья мои, это вопрос сложный, в нем мало кто разбирается, — заговорил он с таким глубокомысленным видом, какого требуют рассуждения на самые отвлеченные темы. — Тут дело обстоит вот как: допустим, человек сегодня хочет одного, а завтра совсем другого. Про такого человека говорят — и говорят правильно, что твердости в нем ни на грош. Ну-ка, Энди, подай мне оладьи… Теперь вникнем в это дело поглубже. Надеюсь, джентльмены и прекрасный пол простят мне такое нехитрое сравнение… Допустим, я решил взобраться на стог сена. Подставил к нему лестницу — ничего не выходит. Тогда я с той стороны больше и не стараюсь влезать, а подставляю лестницу с другой. Скажете, мало во мне твердости духа? Уж я своего добьюсь и на стог влезу. Поняли?

— Только на это у тебя и хватает твердости духа, — пробормотала тетушка Хлоя, для которой веселье, царившее на кухне, было «что уксус на рану», как говорится в Библии.

— Да, да! — заключил Сэм и поднялся из-за стола, полный до краев и едой и славой. — Да, сограждане мои и представительницы прекрасного пола! У меня есть принципы, я и горжусь этим. В наши времена без них шагу не сделаешь, да не только в наши, а и во все прочие. Я за свои принципы горой стою. Пусть меня сожгут заживо, четвертуют, ничего не боюсь! Так и скажу: «Всю кровь пролью каплю по капле за свои принципы, за свою страну и вообще на благо общества!»

— Ладно, ладно, — сказала тетушка Хлоя, — не мешало бы тебе еще один принцип иметь: ложиться спать вовремя и не держать здесь людей до утра! Ну, малыши, марш отсюда, не то каждый получит по затрещине.

— Негры! — провозгласил Сэм, милостиво взмахнув панамой. — Примите мое благословение. Расходитесь по домам да не грешите.

И, удостоенное этим напутствием, собрание покинуло кухню.

Глава IX, из которой следует, что сенатор — всего лишь человек

Сидя у камина, веселый огонь которого играл в уютной гостиной на ковре и поблескивал на чашках и сверкающем чайнике, сенатор Берд снимал сапоги, готовясь сунуть ноги в красивые новые туфли, вышитые ему женой, пока он был на сессии сената. Миссис Берд, олицетворение безмятежного счастья, следила, как прислуга накрывает на стол, и то и дело обращалась с назиданиями к детворе, предающейся тем проказам и шалостям, от которых нет покоя матерям с самого сотворения мира.

— Том, оставь дверную ручку!.. Мери, Мери! Не тяни кошку за хвост — ей больно! Джим, нельзя лазить на стол! Друг мой, как хорошо, что ты дома! Мы тебя совсем не ждали сегодня! — воскликнула она, улучив наконец-то минутку, чтобы поговорить с мужем.

— Да, да! Я решил — дай-ка съезжу домой хоть на одну ночь, отдохну как следует. Устал ужасно, и голова болит.

Миссис Берд покосилась на стоявший в шкафу пузырек с камфарным маслом, явно собираясь прибегнуть к его помощи, но муж остановил ее:

— Нет, Мери, не пичкай меня лекарствами. Чашка горячего ароматного чая, немножко домашнего уюта — вот все, что мне нужно. Да, нелегкая жизнь у законодателей!

И сенатор улыбнулся, так как ему было приятно думать, что он приносит себя в жертву родине.

— А что у вас там делается, в сенате? — спросила его жена, когда чаепитие кончилось.

Маленькая миссис Берд обычно не утруждала себя заботами о сенатских делах, мудро решив, что у нее достаточно своих собственных. Поэтому мистер Берд удивленью поднял брови и сказал:

— Да ничего особенного.

— А правда, что сенат принял закон, запрещающий давать кров и пищу несчастным беглым неграм? Я давно об этом слышу, но мне все как-то не верится — неужели такой закон можно утвердить?

— Что с тобой, Мери? Ты вдруг стала интересоваться политикой?

— Вздор! Мне нет никакого дела до вашей политики, но это, по-моему, неслыханная жестокость, противоречащая христианской морали! Я надеюсь, друг мой, что вы его не пропустите.

— Сенат действительно принял закон, запрещающий оказывать содействие невольникам, которые бегут из Кентукки. За последнее время аболиционисты так осмелели, что в Кентукки начинают серьезно беспокоиться, и мы, как добрые христиане, должны что-то предпринять у себя в штате, чтобы положить конец всем этим волнениям.

— Так неужели же нам нельзя будет приютить этих горемык хотя бы на одну ночь, покормить их, дать им что-нибудь из старой одежды и отправить дальше?

— Нельзя, моя дорогая. В этом и заключается «помощь и содействие беглым неграм».

Миссис Берд была женщина скромная, застенчивая, с голубыми глазами, нежным, как персик, цветом лица и певучим, мягким голосом. Но отвагой она не блистала. Индюк средних размеров мог обратить ее в бегство своим кулдыканьем, а дворовой собаке достаточно было оскалить зубы, чтобы одержать над ней полную победу. Муж и дети составляли для миссис Берд весь мир — мир, которым она управляла больше уговорами и лаской, чем приказаниями. Только одно могло вывести ее из себя — жестокость. Всякое проявление жестокости вызывало в ней приступы гнева, казалось бы, несовместимые с ее на редкость кротким характером. Не было матери более снисходительной и доброй, и все же сыновья благоговейно хранили в памяти тот день, когда она расправилась с ними без всякой пощады за то, что они в компании с соседскими мальчишками забросали камнями беззащитного котенка.

«Ох, я тогда и напугался! — рассказывал потом маленький Билл. — Решил, что мама сошла с ума — так она на нас накинулась. Я опомниться не успел, а меня уже выпороли и уложили спать без ужина. Лежу я и слышу: мама плачет за дверью, и от этого мне стало еще тяжелее. Знаете, — заключил он свой рассказ, — мы больше никогда не мучили котят».

Услышав ответ мужа, миссис Берд вспыхнула, что очень шло к ней, поднялась с места и сказала весьма решительным тоном:

— Джон, признайся мне откровенно: ты, как христианин, тоже считаешь этот закон справедливым?

— А если я скажу «да», Мери, ты меня не убьешь?

— Ну, этого я от тебя не ожидала! Неужели ты голосовал за него?

— Голосовал, мой очаровательный политик!

— И тебе не стыдно? Какой возмутительный, позорный закон! Я первая нарушу его, дайте только срок. До чего же мы дожили, если женщина не может накормить и обогреть несчастного, бездомного, изголодавшегося человека только потому, что он раб и всю жизнь знал одни лишь гонения!

— Мери, выслушай меня. Я понимаю твои чувства, дорогая, и еще больше люблю тебя за такую отзывчивость. Но прислушайся к голосу рассудка. Пойми, что сантименты здесь неуместны. Речь идет об очень серьезных вопросах. Ради спокойствия общества мы должны поступиться соображениями личного порядка.

— Подожди, Джон! Я не сильна в политике, но Библию читаю, а там сказано: алчущего накорми, нагого одень, несчастного утешь. И я буду поступать так, как мне велит Библия.

— Но если ты причинишь этим вред обществу…

— Тот, кто повинуется господу, никогда не причинит вреда обществу. Выполнение его воли — самый верный путь для нас.

— Слушай, Мери, сейчас я тебе докажу…

— Все это вздор, Джон! Можешь поучать меня хоть до утра, все равно я с тобой не соглашусь. Скажи мне вот что: ты способен прогнать от своих дверей голодного, иззябшего человека только потому, что он беглый невольник? Ну, скажи, способен?

Если говорить всю правду, так придется признать, что, к несчастью, наш сенатор был от природы человек очень добрый и отзывчивый и отказывать людям, нуждающимся в помощи, было совсем не в его привычках. Сейчас положение нашего сенатора осложнялось еще тем, что жена прекрасно знала это и, следовательно, вела атаку на незащищенные позиции. Таким образом, ему не оставалось ничего другого, как прибегнуть к испытанным средствам, которые существуют для того, чтобы оттянуть время. Он сказал «гм!», несколько раз кашлянул, вынул из кармана платок и стал протирать очки: Миссис Берд, убедившись в безвыходном положении противника, без зазрения совести пользовалась своим преимуществом.

— Хотела бы я посмотреть, как ты это сделаешь, Джон, очень хотела бы! Например, как ты прогонишь женщину, которая постучится к тебе зимой, в стужу и вьюгу. А может быть, ты задержишь ее и отправишь в тюрьму? Это на тебя так похоже!

— Слов нет, долг тягостный… — с расстановкой начал мистер Берд.

— Долг? Джон, зачем ты так говоришь! Наш долг совсем не в этом. Пусть хозяева обращаются со своими неграми получше, тогда они никуда не убегут. Если бы у меня — не дай боже! — были рабы, я бы за них не беспокоилась: кому хорошо живется, тот не станет думать о побеге, уверяю тебя. А если негр все-таки убежит, так он, несчастный, натерпится такого страху, так будет голодать и холодать, что незачем еще натравливать на него всех и каждого. Нет, я вашему закону не подчинюсь!

— Мери, Мери, дорогая моя! Выслушай меня, надо рассуждать здраво!

— Ты знаешь, Джон, как я не люблю пускаться в рассуждения, да еще по такому поводу. Вы, политики, вечно мудрите, когда речь заходит о самых простых вещах, а на деле не верите в свои мудрствования. Точно я не вижу тебя насквозь! Ты сам чувствуешь, что сенат принял несправедливый закон, и не будешь ему подчиняться.

В эту критическую минуту их черный слуга, старый Каджо, приоткрыл дверь в гостиную и попросил миссис пройти на кухню. Наш сенатор, почувствовав некоторое облегчение, проводил жену взглядом, в котором сочетались досада и лукавый смешок, сел в кресло и взялся за газету.

Но вскоре за дверью послышался взволнованный голос миссис Берд:

— Джон, Джон! Выйди сюда на минутку!

Отложив газету в сторону, сенатор прошел на кухню и остановился на пороге, изумленный зрелищем, открывшимся его глазам.

Хрупкая молодая женщина в изодранном, обледенелом платье лежала в глубоком обмороке на двух составленных рядом стульях. Она была без туфель, от чулок остались одни лохмотья, из свежих ран на ступнях сочилась кровь. Черты ее лица явно говорили о принадлежности к гонимой расе, но кто мог остаться равнодушным к их скорбной, трогательной красоте! Холодная, мертвенная неподвижность этого лица заставила сенатора вздрогнуть. Он стоял молча, затаив дыхание. Его жена и единственная их черная служанка, тетушка Дина, хлопотали над несчастной женщиной, стараясь привести ее в чувство, а старик Каджо держал на коленях маленького мальчика и, сняв с него башмаки и чулки, растирал ему озябшие ноги.

— Сердце разрывается, на нее глядя! — сказала тетушка Дина. — Видно, как попала в тепло, так сразу и сомлела. А ведь когда вошла на кухню, будто ничего была, говорит: «Нельзя ли у вас погреться?» Я только собиралась спросить, откуда они с малышом пришли, а она вдруг возьми да и упади замертво. Руки нежные, сразу видно — черной работы не знали.

— Бедняжка! — с состраданием сказала миссис Берд, вдруг поймав на себе пустой взгляд больших темных глаз.

И тут же выражение ужаса исказило мертвенно-бледное лицо женщины. Она приподнялась на своем ложе и крикнула:

— Гарри! Где он… Его поймали?

Услышав голос матери, мальчик соскочил с колен Каджо и потянулся к ней.

— Он здесь! Он здесь! — воскликнула женщина. — Спасите нас! Спасите! — В этих словах, обращенных к миссис Берд, звучало беспредельное отчаяние. — Его отнимут у меня!

— Не бойся, тебя здесь никто не тронет, — твердо сказала миссис Берд. — Тебе ничто не грозит.

— Да благословит вас бог! — прошептала женщина, закрыла лицо руками и зарыдала.

А мальчик, видя, что мать плачет, взобрался к ней на колени.

Наконец участие и ласка, на которые мало кто был так способен, как миссис Берд, успокоили несчастную. Она легла на широкую скамью у очага, где ей наскоро постлали постель, и вскоре забылась тяжелым сном, обняв усталого, крепко спящего ребенка, ибо, как ни уговаривали ее положить мальчика отдельно, она отказалась от этого наотрез и даже во сне прижимала его к груди.

Супруги вернулись в гостиную и почему-то не захотели возобновлять прерванный разговор. Миссис Берд взялась за свое вязанье, а мистер Берд развернул газету и сделал вид, что углубился в чтение.

— Любопытно, кто она такая? — сказал он наконец, опустив газету.

— Вот проснется, отойдет немножко, тогда все узнаем, — ответила миссис Берд.

— Послушай, жена… — снова начал мистер Берд.

— Да, милый?

— Может, ей будет впору какое-нибудь твое платье, если его отпустить, расставить немного? Она, кажется, выше тебя?

По губам миссис Берд скользнула улыбка, и она ответила:

— Там будет видно.

Снова наступило молчание, и мистер Берд снова нарушил его:

— Послушай, жена…

— Ну, что еще?

— Тот теплый плащ, которым ты меня укрываешь, когда я ложусь вздремнуть после обеда… отдай его, он ей тоже пригодится.

В эту минуту Дина заглянула в гостиную и сказала, что женщина проснулась и хочет поговорить с хозяйкой.

Мистер и миссис Берд пошли на кухню вместе с двумя старшими мальчиками — малышей к этому времени уже уложили спать.

Женщина сидела на скамье у очага, устремив тоскливый, неподвижный взгляд на огонь. От ее прежнего лихорадочного волнения не осталось и следа.

— Ты хотела меня видеть? — мягко спросила миссис Берд. — Надеюсь, тебе лучше теперь? Бедняжка!

Ответом послужил долгий прерывистый вздох. Женщина подняла на миссис Берд темные глаза, и в этом взгляде было столько печали и мольбы, что жена сенатора прослезилась.

— Не бойся, мы твои друзья. Расскажи мне, откуда ты пришла и что тебе надо.

— Я прибежала из Кентукки.

— Когда? — Мистер Берд решил сам приступить к расспросам.

— Сегодня.

— Как же ты сюда попала?

— Перешла по льду.

— По льду! — хором воскликнули все.

— Да, по льду, — медленно повторила женщина. — Господь помог мне, потому что другого выхода у меня не было… За мной гнались.

— Господи боже! Миссис! — вскрикнул Каджо. — Ведь лед тронулся, вода так и бурлит!

— Я знала это! — сверкнув глазами, исступленно заговорила женщина. — И все-таки побежала. Я ни на что не надеялась, не думала, что доберусь до берега, но мне было все равно — либо бежать, либо умереть. И господь помог мне. Ах, если бы люди знали, как он может помочь в беде!

— Ты невольница? — спросил ее мистер Берд.

— Да, сэр. Мой хозяин в Кентукки.

— Он плохо обращался с тобой?

— Нет, сэр, он очень хороший человек.

— Значит, во всем виновата хозяйка?

— Нет, нет, сэр! Кроме добра, я от нее ничего не видала.

— Так что же заставило тебя убежать из такого дома и подвергнуть свою жизнь опасности?

Женщина пристально посмотрела на миссис Берд, и от ее острого взгляда не ускользнуло, что та в глубоком трауре.

— Сударыня, скажите, — начала она вдруг, — вы понимаете, что значит потерять ребенка?

Такого вопроса никто не ждал, и он задел незажившую рану, ибо всего лишь месяц назад супруги Берд похоронили крошку сына.

Мистер Берд круто повернулся и отошел к окну, миссис Берд залилась слезами, но потом, совладав с собой, сказала:

— Почему ты об этом спрашиваешь? Да, у нас умер мальчик.

— Тогда вы поймете меня. Я потеряла двоих, одного за другим… их могилы остались там, в Кентукки, и это мой единственный сын. Я не отпускаю его от себя ни на шаг. Он моя гордость, моя утеха. И его хотели отнять у меня… Продать на Юг! Вы только подумайте, сударыня! Продать ребенка, который никогда не отлучался от матери! Разве с этим можно примириться? Разве можно пережить такое горе? Я убежала ночью, как только узнала, что все бумаги уже подписаны и мой сын продан. За мной снарядили погоню. Они были совсем близко — тот, кто купил Гарри, и двое работников моего хозяина. Я прыгнула с берега на лед, и как мне удалось перебежать на эту сторону — не знаю… Помню только, какой-то человек протянул мне руку, помог взобраться на берег.

Рассказывая все это, женщина не плакала. Слезы у нее давно иссякли. Зато те, кто слушал этот рассказ, откликались на него всем сердцем, каждый по-своему.

Оба мальчика сначала принялись шарить по карманам в поисках носовых платков, которых, как всем известно, никогда там не оказывается, потом уткнулись матери в колени и разревелись, утирая глаза и нос ее платьем. Миссис Берд закрыла лицо платком, тетушка Дина, не вытирая слез, катившихся по ее черным щекам, громко, точно на молитвенном собрании, причитала: «Господи! Смилуйся над нами!», а старик Каджо усиленно прижимал обшлага к глазам, строил невероятные гримасы и время от времени с жаром подхватывал причитания тетушки Дины. Наш сенатор, будучи человеком государственным, не мог плакать открыто, подобно простым смертным, и поэтому ему пришлось повернуться ко всем спиной, устремить взгляд в окно, откашливаться, протирать очки и громко сморкаться, что показалось бы весьма подозрительным внимательному наблюдателю, если бы таковой оказался в комнате.

— Как же ты говорила, что у тебя добрый хозяин? — вдруг воскликнул он, проглотив слезы, подступившие к горлу.

— И всегда буду так говорить! Они оба добрые, но посудите сами: у хозяина были большие долги, и он каким-то образом оказался во власти одного человека и должен был во всем ему подчиниться. Я слышала, как они говорили об этом с хозяйкой и как она заступалась за меня, но хозяин сказал ей, что бумаги уже подписаны и теперь ничего нельзя поделать. И тогда я взяла сына и убежала из дому. Я все равно не смогу жить без него, это мое единственное сокровище.

— А разве у тебя нет мужа?

— Есть, но у него другой хозяин — злой, жестокий. Он не пускал мужа ко мне и день ото дня мучил его все больше и больше, грозил продать на Юг. С ним-то я, верно, уж никогда не увижусь.

Поверхностный наблюдатель мог бы подумать, что женщина относится с полным безразличием к разлуке с мужем, — так спокойно она обо всем этом рассказывала. Но глубокая тревога, таившаяся в ее больших темных глазах, свидетельствовала о другом.

— Куда же ты теперь пойдешь, бедняжка? — спросила миссис Берд.

— В Канаду… Только я не знаю, где она. Это очень далеко отсюда? — И женщина доверчиво взглянула на миссис Берд.

— Несчастная! — вырвалось у той.

— Наверно, очень далеко?

— Гораздо дальше, чем ты себе представляешь, — сказала миссис Берд. — Но мы постараемся помочь тебе. Дина, постели ей у себя в комнате, к утру мы что-нибудь придумаем. А ты не тревожься, милочка, спи спокойно и положись на господа бога. Он защитит тебя.

Миссис Берд и ее муж вернулись в гостиную. Она села в качалку и стала медленно покачиваться, задумчиво глядя в камин. Мистер Берд шагал по комнате и бормотал себе под нос:

— Гм! Гм! Вот положение!

Наконец он остановился перед женой и сказал:

— Вот что, друг мой, ей придется уйти отсюда сегодня же ночью. Этот работорговец явится к нам завтра утром, по свежим следам. Будь она одна — полбеды, переждала бы как-нибудь, пока он не уедет, но ведь ребенка и силой не удержишь: высунет голову в окно или дверь — конец! Нет! Ее надо отправить отсюда сегодня же ночью.

— Ночью! Да как же так? Куда?

— Я знаю куда, — сказал сенатор, в раздумье берясь за сапоги.

Натянув один до половины, он обнял обеими руками колено и погрузился в глубокие размышления.

— Да, что и говорить, дело не из приятных! — И он снова потянул сапог за ушки, надел его, потом, взявшись за второй, стал сосредоточенно изучать узор на ковре. — А помочь надо, пропади они все пропадом! — Второй сапог был быстро надет, и сенатор подошел к окну.

Миссис Берд была женщина деликатная — женщина, которая никогда б не позволила себе кольнуть кого-нибудь и сказать с упреком: «Ага! Что я вам говорила!». И сейчас, хотя для нее не было тайной, какой оборот приняли мысли мужа, она благоразумно молчала, сидя в качалке, и ждала, когда ее повелитель соблаговолит поделиться с ней своими соображениями.

— Видишь ли, в чем дело, — заговорил наконец мистер Берд, — один мой старый клиент, Ван-Тромп, отпустил всех своих рабов на волю, уехал из Кентукки и купил себе усадьбу милях в семи отсюда, вверх по реке. Она стоит в лесу, и туда без нужды никто не заглядывает, да и найти ее не так-то легко. Там эта женщина будет в полной безопасности. Но вся беда в том, что ночью ее туда никто не довезет, кроме меня.

— Почему? А Каджо? Ведь он прекрасный кучер.

— Да, верно, но реку придется дважды переезжать вброд, и второй переезд очень опасен. А я сотни раз проезжал там верхом и хорошо знаю это место. Словом, решено. Пусть Каджо часам к двенадцати подаст лошадей — только осторожно, без лишнего шума, — и я отвезу ее сам. Потом он доставит меня до ближайшей гостиницы, можно захватить трехчасовой дилижанс на Колумбус, и все будет шито-крыто, точно я прямо из дому туда и приехал. А утром меня увидят на заседании… Но как же я буду себя чувствовать там после всего этого! А, ладно, делать нечего!

— Ты прислушался к голосу сердца, Джон, — сказала миссис Берд, кладя свою крохотную белую ручку на руку мужа. — Ведь я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь.

На глазах у маленькой женщины блеснули слезинки, и она была так хороша в эту минуту, что сенатор подумал: «Какой же я, должно быть, умный человек, если мною восторгается такое очаровательное существо!» Что же ему теперь оставалось делать? Пойти и распорядиться насчет экипажа. Впрочем, дойдя до двери, он остановился, снова подошел к жене и заговорил нерешительно:

— Не знаю, как ты к этому отнесешься, Мери, но у нас в комоде лежит столько вещей нашего… нашего маленького Генри. — И, сказав это, мистер Берд быстро повернулся и затворил за собой дверь.

Его жена вошла в комнату рядом со спальней, зажгла свечу на комоде, достала из шкатулки ключ, вставила его в замочную скважину верхнего ящика и задумалась. Оба мальчика, которые, как водится, следовали за матерью по пятам, молча уставились на нее.

Мать, читающая эту книгу! Скажи, разве в твоем доме нет такой шкатулки или такого ящика, коснуться которых для тебя равносильно тому, что снова разрыть маленькую могилку? Если нет, то какая же ты счастливая!

Миссис Берд медленно выдвинула ящик комода. Там лежали курточки всевозможных фасонов, передники, стопки чулок и даже пара протертых на носках башмачков, завернутых в бумагу. Рядом с башмачками — игрушечная лошадка, тележка, волчок и мячик — все памятные вещи, столько раз политые материнскими слезами. Миссис Берд опустилась на стул и, закрыв лицо ладонями, горько заплакала. Слезы текли у нее меж пальцев и капали в открытый ящик. Наплакавшись всласть, она подняла голову и начала торопливо отбирать из комода самые простенькие, самые крепкие вещи и связывать их в узел.

— Мама, — проговорил старший сын, осторожно трогая ее за руку, — ты и эти вещи хочешь отдать?

— Дорогие мои мальчики, — ответила она мягким, проникновенным голосом. — Наш любимый маленький Генри, наверно, смотрит на нас с небес и радуется, что мы так делаем. До сих пор я не могла заставить себя отдать его вещи просто так, кому-нибудь, но теперь их получит мать, еще более обездоленная, чем я, и да пошлет ей господь свое благословение вместе с ними!

Есть в нашем мире прекрасные души, чьи горести оборачиваются благом для других людей, из чьих земных надежд, погребенных в могиле и политых жгучими слезами, как из семян, вырастают цветы, целительные для разбитых сердец. Такова была и эта кроткая женщина, что сидела сейчас, медленно роняя слезы, и при свете свечи собирала для несчастной беглянки вещи, из которых каждая говорила ей об ее невозвратимой утрате.

Потом миссис Берд открыла гардероб, достала оттуда два-три платья, присела к своему рабочему столику, вооружилась иглой, ножницами и наперстком и, следуя совету мужа, принялась переделывать эти скромные наряды. Работа затянулась допоздна, и когда старинные часы, стоявшие в углу, пробили полночь, она услышала у дверей негромкий стук колес.

— Мери, — сказал мистер Берд, входя в гостиную с перекинутым через руку плащом, — пойди разбуди ее. Пора охать.

Миссис Берд наспех сложила приготовленные вещи в маленький сундучок и, поручив мужу отнести его в коляску, отправилась в комнату тетушки Дины.

Не прошло и нескольких минут, как Элиза с ребенком на руках появилась на крыльце в плаще, капоре и шали — подарках ее благодетельницы. Мистер Берд быстро усадил их обоих в коляску, миссис Берд проводила отъезжающих до самой подножки. Элиза высунулась из окна и протянула руку, такую же прекрасную и нежную, как та, которая была протянута ей. Большие темные глаза молодой матери не отрывались от миссис Берд, губы ее дрогнули, но она не смогла выговорить ни слова и только указала пальцем на небеса, а потом откинулась на сиденье, закрыв лицо руками. Дверца захлопнулась, и коляска отъехала от крыльца.

В каком же положении очутился наш сенатор-патриот, который всю неделю только и знал, что подстегивал законодательную комиссию своего родного штата, чтобы она приняла более суровые меры против беглецов и против их укрывателей и соучастников!

Наш почтенный сенатор ни в чем не уступал своим вашингтонским собратьям, снискавшим себе бессмертную славу красноречием. С каким величественным видом сидел он, засунув руки в карманы, и возмущался сентиментальным малодушием тех, кто возносит благополучие какой-то горстки жалких беглецов над великими интересами штата!

Он был храбр, как лев, в такого рода спорах и убеждал в собственной правоте и самого себя, и своих слушателей. Но за теми буквами, из которых складывается слово «беглец», для него ничего не стояло — разве только маленькая газетная картинка, где изображался человек с дорожной палкой и узелком за плечами, а ниже — подпись: «Убежал от хозяина». Но силу воздействия истинного горя, которое сказывается в умоляющем человеческом взгляде, в дрожащей худой человеческой руке, в голосе, полном отчаяния и муки, — этого ему не пришлось испытать на себе. Он даже никогда не задумывался над тем, что «беглецом» может быть и несчастная мать, и беззащитный ребенок, как, например, тот, которому отдали шапочку покойного Генри — такую знакомую маленькую шапочку! И поскольку сердце у нашего бедного сенатора было не каменное и не стальное, его патриотизм, как станет ясно каждому, подвергался серьезным испытаниям. Впрочем, не злорадствуйте по этому поводу, наши братья из Южных штатов, ибо нам кажется, что многие из вас поступили бы так же при соответствующих обстоятельствах. Мы знаем, в Кентукки и в Миссисипи есть благородные, великодушные люди, такие, к кому никто не обращался понапрасну с рассказами о своих страданиях. И разве это справедливо, наши добрые братья, что вы ждете от нас деяний, которые вам не позволило бы совершить ваше смелое, честное сердце, будь вы на нашем месте?

Как бы то ни было, но если даже наш почтенный сенатор совершил политический грех, злоключения этой ночи предоставили ему полную возможность искупить его.

Последнее время в тех местах шли дожди, а мягкой, рыхлой почве Огайо нужно не так уж много влаги, чтобы превратиться в непролазную грязь; дорога же, по которой ехал сенатор, была так называемой «железной дорогой» добрых старых времен.

«Позвольте! Что же это такое?» — спросят те путешественники, в мыслях которых железная дорога сочетается с удобством и быстротой передвижения.

Так знайте же, наши простодушные друзья из Восточных штатов, что в благословенных уголках Запада дороги мостят неструганными бревнами, уложенными в ряд, одно к другому, и заваленными сверху землей, дерном — всем, что попадется под руку. Счастливые обитатели тамошних мест, считая такие дороги проезжими, немедленно пускаются по ним в путь. С течением времени дожди размывают землю и дерн, бревна ложатся вкривь и вкось, а колеи и рытвины заполняются жидкой черной грязью.

По такой-то дороге путешествует сейчас и наш сенатор, предаваясь на досуге размышлениям на этические темы, насколько это возможно при данных обстоятельствах, ибо коляска его то и дело подскакивает на ухабах, утопает в грязи, а ему самому и женщине с ребенком приходится кое-как приспосабливаться к тряске и принимать самые неожиданные позы, когда их швыряет из стороны в сторону. Вот, кажется, окончательно застряли! Каджо понукает лошадей, несколько тщетных рывков, сенатор теряет последнее терпение… и вдруг коляска становится на все четыре колеса. Потом передние ныряют в новую рытвину, седоки валятся вперед, шляпа бесцеремонно лезет сенатору на уши, на нос, и ему кажется, что его загасили, точно свечу колпачком. Ребенок плачет. Каджо обращается к лошадям о вдохновенными речами, а они бьют задом, налегают на постромки и кидаются то вправо, то влево под непрестанное щелканье кнута. Еще один толчок — теперь увязают задние колеса. Сенатора, женщину и ребенка швыряет на заднее сиденье. Он задевает локтем ее капор, она попадает обеими ногами в его шляпу, которая почему-то очутилась на полу. Но вот трясину проехали, и лошади останавливаются, тяжело нося боками. Сенатор отыскивает свой головной убор, женщина поправляет съехавший на затылок капор, успокаивает ребенка, и они мужественно готовятся к новым испытаниям.

Проходит еще несколько минут; коляска по-прежнему ныряет по рытвинам и время от времени то заваливается набок, то вздрагивает вся до основания. Наконец седоки начинают поздравлять себя с тем, что дела их не так уж плохи. И вдруг еще один сильный рывок… они поднимаются во весь рост и с необычайной быстротой снова опускаются на сиденье; коляска останавливается, снаружи происходит какая-то возня, и Каджо распахивает дверцу.

— Вот беда-то, сэр! Увязли! Просто и не знаю, как мы отсюда выберемся. Придется жерди подкладывать.

Повергнутый в отчаяние сенатор выходит из экипажа, осторожно нащупывая, куда бы ступить. Одна нога у него немедленно уходит в бездонные глубины, он пытается вытащить ее, теряет равновесие, падает в грязь и, поднявшись с помощью Каджо, являет собой весьма плачевное зрелище.

Но довольно об этом — надо же пожалеть наших читателей! Люди, путешествовавшие по Западным штатам, посочувствуют нашему незадачливому герою, ибо им тоже приходилось проводить ночные часы за интересным занятием, которое состоит в том, чтобы выдергивать колья из изгородей и с их помощью выкорчевывать экипажи, утонувшие в грязи. Попросим же их пролить молчаливую слезу и последовать за нами дальше.

Только глубокой ночью забрызганная сверху донизу коляска переезжает вброд реку и останавливается у дверей большой фермы.

Чтобы разбудить ее обитателей, понадобилось немало терпения и настойчивости. Наконец почтенный хозяин отворил им дверь. Это был огромный детина, шести с лишним футов роста, настоящий Орсон, одетый в красную фланелевую рубашку. Взлохмаченная копна светлых волос и многодневная щетина, мягко выражаясь, не очень-то располагали в его пользу. Несколько минут он стоял со свечой в руке и, хмуро насупившись, таращил глаза на наших путешественников. Сенатор долго втолковывал ему, что от него требуется, и, воспользовавшись такой задержкой, мы представим читателю этого человека.

Джон Ван-Тромп был когда-то одним из крупных плантаторов и рабовладельцев в штате Кентукки. Природа наделила этого медведя — медведя лишь по виду — не только гигантским ростом и силой, но и добрым сердцем, и система рабовладельчества, одинаково позорная как для угнетаемых, так и для угнетателей, никогда не была ему по душе. Наконец наступил день, когда сердце Джона сбросило с себя тягостные оковы. Он вынул из стола бумажник, съездил в Огайо, купил участок хорошей, плодородной земли, дал вольную всем своим рабам — мужчинам, женщинам и детям, — усадил их со всем скарбом в повозки и отправил устраиваться на новом месте, а сам подыскал себе ферму в глуши, вверх по реке, и с чистой совестью поселился там.

— Вы не откажетесь приютить несчастную женщину с ребенком, которая спасается от погони? — без всяких обиняков спросил его сенатор.

— Не откажусь, — твердо ответил честный Джон.

— Так я и думал, — сказал сенатор.

— Пусть только сюда кто-нибудь сунется, мы им окажем достойный прием. Я готов. — Добряк расправил свои могучие плечи. — Кроме того, у меня семеро сыновей, каждый шести футов роста, и они тоже маху не дадут. Передайте этим смельчакам наше почтение и скажите им, что мы согласны принять их в любую минуту. — И, запустив пальцы в свою густую шевелюру, Джон разразился хохотом.

Измученная, еле живая от усталости Элиза вошла в кухню, держа на руках забывшегося тяжелым сном ребенка. Великан осветил свечкой ее лицо, сочувственно хмыкнул и распахнул дверь в маленькую спальню рядом с кухней. Пройдя туда следом за Элизой, он зажег еще одну свечу, поставил на стол и только тогда заговорил:

— Вот что я скажу, милая: бояться тебе нечего, пусть за тобой кто угодно приходит — меня врасплох не застанут! — И он показал на ружья, висевшие над камином. — Не поздоровится тому, кто вздумает здесь самочинствовать, это всем в округе известно. Так что спи спокойно, будто тебя мать в колыбели качает.

— Писаная красавица! — сказал он, оставшись наедине с сенатором. — И чаще всего бывает так, что чем красивее женщина, тем больше у нее причин спасаться бегством, если только она порядочная. Я это знаю!

Сенатор в двух словах поведал ему историю Элизы.

— Эх! Ну что ты скажешь! Вот горе-то! — разжалобился добряк. — Охотятся за бедняжкой, как за ланью! А ведь от хорошей матери ничего другого и требовать нельзя. Ей-богу, как услышу о таком безобразии, так еле себя сдерживаю, чтобы не наговорить чего-нибудь непотребного. — И Джон вытер глаза громадной, покрытой веснушками ручищей. — Поверите ли, уважаемый, я годами не ходил в церковь, не мог слушать, как там вещают, будто Библия оправдывает рабство. Человек я неученый, ни еврейского, ни греческого не знаю. Где мне спорить со священниками! А потом нашел все же такого священника, который и тем в учености не уступал и проповедовал совсем другое. Вот с тех пор я и пришел в лоно церкви.

Говоря все это, Джон откупоривал бутылку шипучего сидра и теперь поставил ее на стол.

— Оставайтесь у меня до утра, — предложил он радушно. — Я сейчас подниму свою старуху, она вам живо приготовит постель.

— Благодарю вас, друг мой, — сказал сенатор. — Я хочу попасть на дилижанс, мне надо в Колумбус.

— Ну что ж, если так, я вас немножко провожу, покажу вам другую дорогу. Та, по которой вы ехали, уж очень плохая.

Джон оделся и с фонарем в руке зашагал впереди коляски сенатора, выводя ее на дорогу, проходившую за фермой. Прощаясь с добрым Джоном, сенатор сунул ему бумажку в десять долларов.

— Это ей, — сказал он.

— Ладно, — так же коротко ответил Джон.

Они обменялись рукопожатием и расстались.

Глава X. Товар отправлен

Серое, моросящее дождем февральское утро заглянуло в хижину дяди Тома и осветило лица, омраченные гнетущей скорбью. На маленьком столике перед очагом была разостлана подстилка для глажения, на спинке стула висели две грубые, но чистые рубашки только что из-под утюга, третья лежала перед тетушкой Хлоей. Она старательно разглядывала каждую складку, каждый рубец, то и дело утирая слезы, ручьем катившиеся у нее по щекам.

Том сидел у стола, подперев голову рукой, перед ним лежала раскрытая Библия. Муж и жена хранили молчание. Час был ранний, и ребятишки спали, прижавшись друг к другу на низенькой деревянной кровати.

Том, который, как истый сын своего несчастного народа, всем сердцем был привязан к семье, встал из-за стола, подошел к кровати и долго смотрел на детей.

— Последний раз, — сказал он.

Тетушка Хлоя, не говоря ни слова, продолжала водить утюгом по выглаженной на славу рубахе, потом вдруг отставила его в сторону, упала на стул и заплакала навзрыд.

— Покориться воле божией! Да как тут быть покорной? Хоть бы мне знать, куда тебя увезут, в какие руки ты попадешь! Миссис говорит: года через два выкупим. Господи милостивый, да разве оттуда возвращаются! Там людей замучивают насмерть! Слышала я, что с ними делают на этих плантациях!

— Господь вездесущ, Хлоя, он не оставит меня и там.

— Он вездесущ, но иной раз по его воле творятся страшные дела, — сказала тетушка Хлоя. — И этим ты хочешь меня утешить!

— Я в руках божиих, — продолжал Том. — Хуже, чем он повелит, не будет. Возблагодарим его хотя бы за то, что продали меня, а не тебя с детьми. Здесь вас никто не обидит. Я один приму на себя все муки, а господь поможет мне претерпеть их.

Сколько силы и мужества в человеческом сердце, которое смиряет свою боль, чтобы облегчить страдания близких! Том говорил с трудом, голос у него срывался, и все же эти слова были полны твердой решимости.

— Вспомним лучше о милостях господних, — через силу добавил он, ибо поистине думать об этом сейчас ему было трудно.

— Милости господни! Что-то не вижу я от господа особых милостей! Нет, это несправедливо! Почему хозяин продал тебя? — не унималась тетушка Хлоя. — Ведь ты сторицей окупил его долги. Он который год обещает тебе вольную и до сих пор не дал. Может, сейчас ему нелегко, но я чувствую, что так нельзя с тобой поступать. И не пробуй разуверять меня в этом. Кто преданней ему, чем ты, кто пекся о его делах больше, чем о своих собственных, забывал ради него и жену и малых детей! Подумать только! Ты сердцем к нему привязан, а он тебя продает, чтобы выпутаться из долгов! Бог его за это накажет!

— Хлоя, если ты любишь меня, не говори так! Может, мы с тобой последний раз вместе. И хозяина не надо задевать ни одним дурным словом, Хлоя. Ведь я принял его от старой миссис с рук на руки, когда он был еще младенцем. И ничего нет удивительного, что я думаю о нем денно и нощно, а ему… где ему думать о бедном Томе! Господа привыкли, чтобы о них заботились. А ты сравни нашего хозяина с другими: у кого мне бы жилось так хорошо, где бы со мной так обращались? Если б мистер Шелби заранее знал, как у него дела обернутся, он не довел бы до продажи. В это я твердо верю.

— Нет, тут что-то не так, — упрямо твердила тетушка Хлоя, руководствуясь присущим ей чувством справедливости. — Не знаю, кого в этом винить, но тут что-то не так.

— Обрати мысли свои к господу, Хлоя. Помимо его воли ни один волос не упадет с нашей головы.

— Что верно, то верно, только не нахожу я в этом утешения, — вздохнула она. — Впрочем, что проку говорить! Сейчас пирог будет готов, позавтракаешь… Кто знает, когда тебе еще придется вкусно поесть.

Если вы хотите понять, как тяжко приходилось неграм, которых продавали на Юг, вспомните, что этот народ способен на сильные чувства. Негр — человек не очень смелый, не очень предприимчивый по натуре — привязывается к родным местам, он любит свой дом, свою семью. Добавьте к этому все ужасы, которые таятся для него в неизвестности; не забудьте также, что он с детских лет трепещет при одной только мысли: «Тебя продадут на Юг!» В его глазах это самое страшное наказание — страшнее порки, страшнее каких угодно пыток. Нам самим приходилось слышать, как они толкуют об этом между собой и с непритворным ужасом рассказывают друг другу страшные истории о гиблых местах «где-то там, вниз по реке», которые кажутся им чем-то вроде «той страны, откуда ни один не возвращался».

Миссионер, живший среди беглых негров в Канаде, говорил нам, что многие из них оставили сравнительно добрых хозяев и не побоялись совершить побег, сопряженный со столькими опасностями, лишь бы не оказаться проданными на Юг. Страшась этой участи, которая вечно грозит и ему, и его жене, и его детям, негр, существо кроткое, робкое, нерешительное, обретает мужество, терпит голод, стужу и смело идет навстречу страданиям и жестокой каре, неминуемой при поимке.

Клубы пара поднимались над столом — скромный завтрак был подан. Миссис Шелби освободила тетушку Хлою от работы на господской кухне, и бедняжка собрала последние силы, чтобы приготовить этот прощальный пир: зарезала лучшую курицу, испекла мужу его любимый пирог и расставила над очагом несколько кувшинов с разными соленьями и маринадами, которые извлекались на свет божий только в самых торжественных случаях.

— Смотри, Пит! — возликовал Моз. — Какой у нас сегодня завтрак! — и схватил кусок курятины с блюда.

Тетушка Хлоя залепила ему звонкую пощечину.

— Ну что это такое! Несчастный отец последний раз дома завтракает, а они только и думают о еде!

— Хлоя! — мягко упрекнул ее Том.

— Сил моих больше нет! — крикнула она, пряча лицо в передник. — Голова идет кругом, сама не знаю, что делаю!..

Мальчики стояли как вкопанные и молча поглядывали то на отца, то на мать, а малютка уцепилась за ее юбку и подняла крик, властно требуя чего-то.

— Ну, вот и все! — Тетушка Хлоя вытерла глаза и подхватила девочку на руки. — Больше не буду. Садитесь к столу. Лучшую курицу сегодня зажарила. Ешьте, ребятки. Бедненькие! Досталось им от матери!

Повторять это приглашение дважды не понадобилось. Мальчуганы принялись уписывать за обе щеки стоявшие перед ними яства, что оказалось весьма кстати, так как без их помощи завтрак, пожалуй, остался бы почти нетронутым.

— Теперь надо собрать твои вещи, — сказала тетушка Хлоя, быстро убирая со стола. — Он, наверно, все потребует. У таких извергов руки загребущие, знаю я их. Вот в этот угол кладу фланель, на случай если ревматизм тебя будет мучить. Смотри береги ее: потеряешь, другой тебе никто не даст. Вот здесь старые рубашки, сверху — две новые. Носки я ночью надвязала, внутрь кладу моток шерсти для штопки. Господи! Да кто же тебе штопать будет! — И тетушка Хлоя, не в силах превозмочь свое горе, уронила голову на сундучок и залилась слезами. — Подумать только, здоров ли он, болен — некому будет о нем позаботиться! А от меня покорности требуют!

Мальчики, управившись со всем, что было подано к завтраку, теперь призадумались над происходящим. Увидев, что мать плачет, а отец сидит понурившись, они захныкали и начали тереть глаза кулаками. Дядя Том посадил дочку на колени и предоставил ей полную свободу развлекаться. Малютка царапала ему лицо, дергала его за волосы и весело хохотала, предаваясь восторгу, причины которого были известны только ей.

— Радуйся, бедняжка, радуйся! — сказала тетушка Хлоя. — Придет и твой час. Продадут когда-нибудь и твоего мужа, а может, и тебя. Сыновья наши вырастут — и того же дождутся. Зачем нам, неграм, обзаводиться семьей, когда с нами так поступают?

Но тут один из мальчиков перебил ее, крикнув:

— Хозяйка идет!

— Нечего ей тут делать! Все равно она ничем не поможет, — сказала тетушка Хлоя.

Миссис Шелби вошла в хижину. Тетушка Хлоя нахмурила брови и молча подала ей стул. Миссис Шелби ничего не заметила — ни стула, ни того, как его подали. Лицо у нее было бледное, взволнованное.

— Том, — сказала она, — я пришла… — и вдруг осеклась, обвела глазами стоявшую перед ней безмолвную семью, упала на стул и, закрыв лицо платком, зарыдала.

— Миссис, господь с вами! Да что это вы! — Тетушка Хлоя не выдержала, расплакалась сама, а за ней и все остальные.

И эти слезы, лившиеся из глаз невольников и их госпожи, растопили боль и гнев угнетенных. Так пусть же знают те, кто призирает вдовых и сирых, что богатые дары, которые подают отворачиваясь, подают холодной рукой, не стоят и единой слезы, пролитой от всего сердца.

— Друг мой, — заговорила наконец миссис Шелби, — я ничего не могу тебе дать — деньги у тебя все равно отберут. Но, клянусь богом! Я не потеряю тебя из виду и выкуплю при первой же возможности, а до тех пор положись на господа нашего.

В эту минуту мальчики увидели за окном мистера Гейли.

Дверь распахнулась настежь, и работорговец появился на пороге. Он был сильно не в духе после проведенной в седле ночи и неудачных попыток поймать свою жертву.

— Ну, негр, готов? — крикнул Гейли, но, увидев миссис Шелби, снял шляпу и сказал: — Ваш покорный слуга, сударыня.

Тетушка Хлоя опустила крышку сундучка, перевязала его веревкой и, поднявшись на ноги, устремила на работорговца гневный взгляд своих темных глаз, в которых слезы словно превратились в искры.

Том покорно встал навстречу новому хозяину и взвалил на плечо тяжелый сундучок. Жена с дочкой на руках пошла проводить его, мальчики, плача, побрели следом за ней.

Миссис Шелби остановила Гейли и горячо заговорила с ним о чем-то, а тем временем семья уже подошла к стоявшей у двери тележке. Вокруг нее собралась толпа — все негры, и стар и млад, пришли проститься со своим товарищем. Тома уважали в усадьбе, как старшего и как наставника, и его горю сочувствовали все, а особенно женщины.

— Хлоя, а нам, видно, тяжелее расставаться с ним, чем тебе, — сказала сквозь слезы одна негритянка, глядя на окаменевшее в суровом спокойствии лицо тетушки Хлои.

— Я свои слезы давно выплакала, — ответила Хлоя, бросив угрюмый взгляд на подходившего к тележке работорговца. — Не хочу убиваться на глазах у этого изверга.

— Садись! — крикнул Гейли, пробираясь сквозь толпу негров, которые хмуро поглядывали на него.

Том сел в тележку, и Гейли, вытащив из-под сиденья тяжелые кандалы, надел их ему на ноги.

Приглушенный ропот пронесся в толпе, а миссис Шелби крикнула с веранды:

— Мистер Гейли, это совершенно излишняя предосторожность, уверяю вас!

— Как знать, сударыня. Я здесь уже пострадал на пятьсот долларов. Хватит с меня и этого.

— Чего еще от него ждать! — с негодованием сказала тетушка Хлоя.

А мальчики, которые только сейчас поняли, какая участь уготована их отцу, уцепились за юбку матери и застонали, заплакали во весь голос.

— Жаль, мистера Джорджа нет дома, так я с ним и не попрощаюсь, — сказал Том.

Джордж отправился в соседнее поместье погостить деньг другой у приятеля и, выехав ранним утром, не подозревал о беде, постигшей их верного слугу.

— Передайте от меня поклон мистеру Джорджу, — с чувством сказал Том.

Гейли стегнул лошадь, и Том, до последней минуты не отрывавший печального взгляда от родных мест, скрылся за поворотом дороги.

Мистера Шелби тоже не было дома. Он продал своего лучшего слугу, подчиняясь крайней необходимости, с тем чтобы вырваться из лап человека, внушавшего ему страх, и когда сделка была закончена, прежде всего облегченно вздохнул. Но упреки жены пробудили в нем дремавшую совесть, а мужество и бескорыстная преданность Тома только усилили его недовольство самим собой. Как ни старался он убедить себя, что имел право продать невольника, что так поступает каждый хозяин, сплошь и рядом даже без особой на то нужды, — все было тщетно, неприятное чувство оставалось, и, не желая присутствовать при тяжелой заключительной сцене этой драмы, он уехал по делам в надежде, что к его возвращению все будет кончено.

Том и Гейли тряслись по пыльной дороге, минуя одно знакомое место за другим. Наконец усадьба осталась позади, начался поселок. Проехав по нему с милю, Гейли остановился около кузницы, захватил с собой пару наручников и велел кузнецу переделать их.

— Они ему немного малы, — пояснил он, указывая на Тома.

— Господи! Да ведь это негр мистера Шелби — Том! Неужто его продали? — спросил кузнец.

— Продали, — ответил Гейли.

— Быть того не может! Просто глазам своим не верю! — воскликнул кузнец. — Да зачем же ему наручники? Ведь такого честного, хорошего негра…

— Вот именно, — перебил его Гейли. — Хороший негр только и глядит, как бы удрать от хозяина. Дураку какому-нибудь, бездельнику или пьянице на все наплевать, им даже нравится ездить с места на место, а дельному негру это нож острый. Такого не мешает заковать. Ноги-то при нем — возьмет да и убежит.

— Н-да, — сказал кузнец, роясь в ящике с инструментами, — для наших кентуккийских негров хуже ничего быть не может, чем южные плантации. Попал туда — и верная смерть.

— Это правда, мрут они там, как мухи. То ли климата не переносят, то ли от какой другой причины, но убыль в них большая, спрос на такой товар никогда не падает, — сказал Гейли.

— А ведь как подумаешь, жалко становится! Зашлют на какую-нибудь сахарную плантацию хорошего, смирного негра, вроде Тома, и конец ему.

— Ну, Тому жаловаться не на что. Я обещал Шелби получше его пристроить. Продам в услужение в какую-нибудь почтенную семью. Привыкнет к климату, не помрет от лихорадки — и хорошо. Чего же еще негру желать?

— А жена и дети у него дома остались?

— Подумаешь! Других заведет. Мало, что ли, женщин на свете! — сказал Гейли.

Том грустно сидел у кузницы, слушая этот разговор, и вдруг до него донеслось быстрое цоканье подков. Не успел он прийти в себя от неожиданности, как Джордж вскочил в тележку и бросился ему на шею, плача и приговаривая сквозь слезы:

— Это подло, подло! Пусть не оправдываются, все равно подло! Какой позор! Будь я взрослым, тебя не посмели бы продать! Я не допустил бы этого!

— Мистер Джордж! Вот радость-то! — сказал Том. — Думал, уеду и не попрощаюсь с вами… И выразить не могу, как я рад!

Он двинул ногой, и взгляд Джорджа упал на его кандалы.

— Какой позор! — воскликнул мальчик, всплеснув руками. — Я изобью этого негодяя! Я…

— Не надо, мистер Джордж! Этим вы мне не поможете, а он только пуще озлобится. И говорите потише, прошу вас.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Но какая подлость! Почему мне никто ничего не сказал? Почему за мной не послали? Если бы не Том Линкен, я так ничего бы и не узнал. Ну и попало же им от меня!

— Напрасно вы так погорячились, мистер Джордж.

— Я не мог молчать. Ведь это же подлость! Слушай, дядя Том, — таинственно зашептал он, поворачиваясь спиной к кузнице, — я подарю тебе мой доллар!

— Что вы, мистер Джордж! Разве я могу принять такой подарок! — сказал Том растроганным голосом.

— Примешь, примешь! Я посоветовался с тетушкой Хлоей, а она велела мне просверлить в нем дырку и продеть в нее шнурок. Ты будешь носить мой доллар на шее так, чтобы этот негодяй ничего не заметил… Нет, как хочешь, Том, а я все-таки поколочу его — мне после этого полегчает!

— А мне будет еще тяжелее, мистер Джордж. Не надо, прошу вас.

— Ну, раз уж ты просишь, так и быть, — сказал Джордж, надевая Тому шнурок на шею. — Вот! Теперь застегни куртку… и смотри не потеряй, а как взглянешь на него, так помни всякий раз, что я тебя разыщу и привезу обратно домой. Мы с тетушкой Хлоей уже все обсудили. Я ей сказал: «Не беспокойся, тетушка Хлоя. Я допеку отца и поставлю на своем».

— Мистер Джордж, зачем вы так говорите!

— Да я ничего плохого не сказал, дядя Том.

— Мистер Джордж, вспомните, как вас любят, и будьте хорошим сыном! Заботьтесь о матери. Не берите примера с дурных мальчиков, которые матерей в грош не ставят. Верьте мне, мистер Джордж, много прекрасного господь дает нам дважды, но мать у нас одна и другой не будет. Живите хоть до ста лет, мистер Джордж, все равно второй такой женщины, как ваша матушка, вы никогда не найдете. Любите ее, будьте ей утешением и сейчас и когда подрастете. Обещаете мне, мистер Джордж?

— Обещаю, дядя Том, — ответил мальчик.

— И вот еще что, мистер Джордж: молодые люди частенько сквернословят — ничего не поделаешь, возраст такой. А вы все-таки не позволяйте себе этого, следите за собой. Будьте настоящим человеком, не обманите моих надежд, и пусть родители не услышат от вас ни одного дерзкого слова. Вы не обижаетесь, что я так говорю, мистер Джордж?

— Что ты, что ты, дядя Том! Разве ты можешь посоветовать плохое!

— Ведь я старше вас, — ласково продолжал Том, большой, сильной рукой поглаживая мальчика по кудрявой голове. — Я знаю, задатки у вас хорошие. А сколько благ вам дано, мистер Джордж! Вы и читать и писать умеете. Вот вырастете и станете ученым человеком, и все, кто ни есть у нас на ферме, и ваши родители будут гордиться вами! Берите пример с отца — он добрый хозяин, и с матери — она женщина богобоязненная. И не забывайте творца нашего, мистер Джордж.

— Я постараюсь, Том, верь мне! За меня краснеть никому не придется! — воскликнул мальчик. — А ты не горюй. Я верну тебя домой и отстрою твою хижину заново — мы только сегодня утром говорили об этом с тетушкой Хлоей, — и у тебя будет гостиная, а на полу в гостиной ковер. Дай мне только вырасти! Подожди, дядя Том, доживешь и ты до хороших дней!

В эту минуту Гейли вышел из кузницы с кандалами в руках.

— Слушайте, сударь, — надменно обратился к нему Джордж, — я расскажу родителям, как вы обошлись с дядей Томом!

— Рассказывайте на здоровье! — ответил Гейли.

— И не стыдно вам торговать людьми и заковывать их в цепи, точно скот! Неужели вас совесть не мучает!

— Покуда вы, благородные господа, будете их покупать, я с вами на равной ноге, — ответил Гейли. — Что покупка, что продажа — одно другого стоит.

— Я не буду ни продавать, ни покупать негров, когда вырасту, — сказал Джордж. — Я раньше гордился тем, что моя родина Кентукки, а теперь мне стыдно и вспомнить об этом! — Он выпрямился в седле и посмотрел по сторонам, словно проверяя, произвели ли его слова должное впечатление на штат Кентукки. — Ну, прощай, дядя Том, и не унывай, крепись!

— Прощайте, мистер Джордж. Да хранит вас бог! — сказал Том, с любовью и восхищением глядя на него. — В Кентукки такие наперечет, — добавил он, когда смелое мальчишеское лицо скрылось у него из виду.

Джордж ускакал, а Том смотрел ему вслед до тех пор, пока стук копыт не затих вдали. Последнее виденье, последний отзвук родного дома! Но на груди у него — там, где ее коснулись детские пальцы, — осталось тепло. Он поднял руку и прижал драгоценный доллар к сердцу.

— Ну, Том, давай договоримся, — сказал Гейли, бросая наручники в тележку, — будешь со мной по-хорошему, и я с тобой буду по-хорошему. Я своих негров зря не обижаю. Все для них делаю, что могу. Так вот, не вздумай со мной плутовать. Я ваши негритянские плутни назубок знаю. Если негр смирный, ему у меня хорошо. А нет — пусть сам на себя пеняет.

Том постарался уверить Гейли, что он и не думает о побеге. В сущности, работорговец напрасно расточал красноречие, ибо куда же может убежать человек, у которого ноги закованы в тяжелые железные кандалы? Но мистер Гейли поначалу всегда угощал свой новый товар такими краткими проповедями, в полной уверенности, что это вселяет в негров бодрость и избавляет его самого от лишних неприятностей.

А теперь мы на время расстанемся с Томом и займемся другими героями нашего повествования.

Глава XI, в которой у невольника появляются вольные мысли

Дождливый день уже близился к вечеру, когда к дверям маленькой гостиницы в городке Н., штат Кентукки, подъехал путешественник. В зале глазам его предстало обычное для таких заведений весьма разношерстное общество, пережидающее здесь непогоду. Заметнее всего в нем были поджарые, рослые кентуккийцы в охотничьих куртках. По своему обыкновению, они чуть ли не лежали на стульях, а их ружья, патронташи, сумки, собаки и егеря-негритята заполняли все углы и закоулки. Справа и слева от камина в не менее свободных позах сидели два джентльмена — оба длинноногие, оба в шляпах, оба в забрызганных грязью сапогах, каблуки которых величественно покоились на каминной доске. Мы должны уведомить читателя, что завсегдатаи здешних гостиниц отдают предпочтение именно этой позе, так как она, по-видимому, благоприятствует возвышенному образу мыслей.

Хозяин, стоявший за стойкой, подобно большинству своих земляков, был тоже человек поджарый, рослый, с густой шевелюрой, которую еле-еле прикрывал высоченный цилиндр.

В этой комнате все были в головных уборах, причем эти эмблемы человеческого величия — будь то фетровая или засаленная касторовая шляпа, плетенка из пальмовых листьев или какой-нибудь наимоднейший шапокляк — воплощали в себе самые характерные черты своих обладателей. У одних шляпы лихо сидели набекрень — это были весельчаки, народ бойкий, душа нараспашку; другие нахлобучивали их на нос — с такими шутки плохи, сразу видно, люди серьезные, упрямые, уж когда наденут что-нибудь на голову, так пусть сидит крепко; если шляпа сдвинута на затылок, значит, владелец ее намерен смотреть в оба, чтобы ничего не упустить из поля зрения. Ну, а простаки обходились со своими головными уборами как придется, лишь бы держались на макушке. Впрочем, дать достойное списание этого многообразия шляп и их обладателей под силу только Шекспиру.

Негры в широченных штанах и чрезмерно узких рубашках без толку сновали взад и вперед, хотя вид у них был такой, будто они готовы перевернуть все вверх дном в угоду хозяину и постояльцам. Добавьте к этой картине огромный камин, веселое пламя, с ревом рвущееся в трубу, распахнутые окна и дверь, сильный сквозняк, от которого пузырятся ситцевые занавески, и вы получите полное представление о прелести кентуккийских гостиниц.

Современный обитатель штата Кентукки служит прекрасной иллюстрацией к теории наследственности. Предки современного кентуккийца — отважные охотники — жили в лесах, спали под открытым небом и вместо свечей пользовались светом звезд. Поэтому их потомок и по сию пору ведет себя в своем жилье словно на бивуаке: не снимает шляпы дома, сидит, задрав ноги на каминную доску или на спинку соседнего стула, — точь-в-точь, как его прадед, который нежился на какой-нибудь зеленой лужайке, положив ноги на пенек или уперевшись ими в ствол дерева; круглый год держит окна и двери раскрытыми настежь, чтобы его могучим легким было чем дышать; добродушно называет всех встречных и поперечных «незнакомцами» и вообще славится на весь мир своей непосредственностью, веселостью и простотой обращения.

В таком-то живописном обществе очутился наш путешественник. Это был тщательно одетый, небольшого роста, почтенный старичок с добродушной круглой физиономией и несколько суетливыми манерами. Он сам внес в гостиницу свой чемодан и зонтик, наотрез отказавшись от помощи обступивших его слуг. Войдя в комнату, новоприбывший опасливо огляделся по сторонам, выбрал местечко поближе к огню, задвинул свои пожитки под стул и, опустившись на него, устремил недоверчивый взгляд на джентльмена, который сидел, водрузив ноги на каминную доску, и так энергично поплевывал направо и налево, что это кого угодно могло обеспокоить, а тем более человека щепетильного и несколько слабонервного.

— Как дела, незнакомец? — спросил вышеупомянутый джентльмен и в виде приветствия пустил в сторону нового гостя смачный плевок.

— Благодарю вас, недурно, — ответил тот, еле увернувшись от столь сомнительного знака внимания.

— Что новенького? — продолжал джентльмен, вынимая из кармана плитку жевательного табака и большой охотничий нож.

— Да как будто ничего.

— Употребляете? — И он великодушно протянул собеседнику чуть ли не половину плитки.

— Нет, благодарю вас, мне это вредно, — ответил тот и отодвинул свой стул подальше от камина.

— Неужто вредно? — Джентльмен нисколько не смутился отказом и отправил угощение себе в рот, чтобы пополнить иссякающий запас табачной жижи.

Почтенный старичок всякий раз вздрагивал, когда длинноногий сосед плевал в его сторону. Тот наконец заметил это, нимало не обиделся и, изменив точку прицела, подверг бомбардировке каминные щипцы, да с таким искусством, с каким в пору было бы вести осаду целого города.

— Что там такое? — спросил почтенный старичок, заметив, что несколько человек столпились около большой афиши, наклеенной на стене.

— Негра разыскивают, — коротко ответили ему.

Мистер Вилсон — назовем его теперь по фамилии — встал, задвинул чемодан с зонтиком дальше под стул, вынул из кармана очки и стал неторопливо прилаживать их на нос. Когда эта операция была закончена, он прочитал следующее:

«Убежал от нижеподписавшегося молодой мулат Джордж. Рост — шесть футов, кожа светлая, волосы каштановые, вьющиеся. Смышленый, говорит складно, грамотный. Вероятно, будет выдавать себя за белого. На спине и на плечах — глубокие рубцы. Клеймен в правую руку литерой «Г». За поимку живым — вознаграждение в 400 долларов. Столько же, если будут представлены убедительные доказательства, что он убит».

Почтенный старичок внимательно прочитал это объявление, бормоча вполголоса каждое слово. Долговязый субъект, ведущий осаду каминных щипцов, опустил ноги на пол, вытянулся во весь свой огромный рост, подошел к объявлению и всадил в него полный заряд табачной жижи.

— Вот я какого мнения об этом, — кратко пояснил он и вернулся на прежнее место.

— Что это вы, любезнейший? — удивился хозяин.

— Повстречайся я с тем, кто это писал, и его бы угостил тем же самым, — сказал длинноногий, преспокойно отрезая кусок табака от плитки. — Поделом болвану, что от него негры бегают. Имеет отличного невольника, и до чего его довел! Такие объявления — позор для Кентукки. Вот что я обо всем этом думаю, если угодно знать.

— Правильно, правильно! — поддержал его хозяин.

— У меня у самого есть негры, сэр, — продолжал длинноногий, — и я им сколько раз говорил: «Ребята, хотите бежать, бегите хоть сию минуту. Задерживать вас никто не будет». Пусть знают это, тогда у них всякая охота пропадет бегать. Мало того, у меня на всех моих рабов заготовлены вольные на тот случай, если надо мной стрясется какая-нибудь беда, и об этом они тоже знают. И верьте мне, сударь, ни у кого другого негры так не работают, как у меня. Сколько раз я посылал их в Цинциннати с табунами жеребят стоимостью долларов по пятьсот, и они каждый раз возвращались обратно и все деньги мне привозили, до последнего доллара. И в этом нет ничего удивительного. Когда обращаешься с негром, как с собакой, добра от него не жди, а если он видит от тебя человеческое отношение, то и работать будет, как порядочный человек. — И честный скотопромышленник подкрепил свои слова метким плевком, угодившим прямо в камин.

— Вы совершенно правы, друг мой, — сказал мистер Вилсон. — Этот мулат, о котором здесь говорится, действительно личность незаурядная. Он лет шесть работал у меня на фабрике мешковины и считался лучшим мастером, сэр. Какие у него способности! Изобрел машину для трепания конопли. Ею пользуются и на других фабриках. Его хозяин взял на нее патент…

— И, верно, наживается на этом патенте, — перебил его скотопромышленник, — а своему рабу ставит клеймо на правую руку! Эх, будь на то моя воля, я бы его самого заклеймил, пусть ходит с такой отметиной!

— Эти ваши смышленые да грамотные негры — народ дерзкий, потому их и клеймят, — вмешался в их разговор грубоватый с виду человек, сидевший в дальнем конце комнаты. — Вели бы себя тихо и мирно, ничего бы такого не было.

— Другими словами, господь создал их людьми, и превратить их в скотину не так-то легко, — сухо сказал длинноногий.

— От толковых негров хозяевам одно беспокойство, — продолжал тот, не замечая презрения, явно сквозившего в словах собеседника. — На что они используют свои способности и таланты? Только на то, чтобы вас же надувать. Были у меня такие умники, да я подумал-подумал и продал их на Юг — все равно в конце концов сбегут.

— Вы бы обратились к господу богу с просьбой, чтобы он вам таких негров создал, у которых души вовсе бы не было, — сказал длинноногий.

На этом их разговор прервался, так как к дверям гостиницы подъехал изящный двухместный экипаж, в котором сидел прекрасно одетый джентльмен с кучером-негром.

Как и полагается бездельникам, коротающим в гостинице дождливый день, гости буквально ели глазами новоприбывшего. Они сразу почувствовали в нем что-то необычное. Высокий рост, оливково-смуглая кожа, выразительные карие глаза, тонкий нос с горбинкой, вьющиеся иссиня-черные волосы, прекрасная линия рта, стройная фигура — все это придавало ему сходство с испанцем. Он спокойно вошел в комнату, снял шляпу, отвесил всем общий поклон, кивком головы указал слуге, куда поставить вещи, и, подойдя к стойке, назвал свое имя: Генри Батлер из Оклендса в округе Шелби. Потом повернулся и равнодушно пробежал глазами объявление.

— Джим, — сказал он: своему слуге, — помнишь того молодчика в Бернане? Как будто его приметы.

— Верно, хозяин, — ответил Джим. — Вот только не знаю, как насчет клейма.

— Ну, рук его я не разглядывал. — Молодой человек зевнул и, обратившись к хозяину гостиницы, потребовал себе отдельную комнату. — Мне нужно написать несколько писем, — пояснил он.

Хозяин был само подобострастие. Человек семь негров обоего пола, старых и молодых, словно стая куропаток, кинулись вверх по лестнице, толкаясь, падая, наступая друг другу на ноги, в едином порыве услужить новому постояльцу, а он преспокойно сел на стул и вступил в разговор с человеком, который оказался рядом с ним.

С тех пор как незнакомец вошел в общую комнату, фабрикант мистер Вилсон не переставал приглядываться к нему с тревожным любопытством. Ему казалось, что он когда-то встречался с этим человеком, но когда именно и где? Всякий раз, как незнакомец заговаривал, улыбался, менял позу, мистер Вилсон вздрагивал и косился на него, но большие темные глаза незнакомца смотрели так холодно, с таким безразличием, что он немедленно отводил взгляд в сторону. Наконец фабрикант сразу все вспомнил и уставился на новоприбывшего не только с изумлением, но даже с ужасом. Тот встал и подошел к нему.

— Мистер Вилсон, если не ошибаюсь? — сказал он и протянул фабриканту руку. — Прошу прощения, но я вас не узнал сначала. Вы меня, по-видимому, помните… Батлер из Оклендса, округ Шелби.

— Да… да, как же, — залепетал мистер Вилсон, точно во сне.

В эту минуту к ним подошел негритенок и сказал, что комната господина готова.

— Джим, позаботься о вещах, — небрежно бросил молодой джентльмен слуге, потом добавил, обращаясь к мистеру Вилсону: — Я бы хотел, побеседовать с вами по одному делу. Если вас не затруднит, пройдемте ко мне.

Мистер Вилсон молча последовал за ним. Они поднялись по лестнице и вошли в большую комнату, где взад и вперед носились слуги, заканчивая уборку. В камине уже потрескивал жаркий огонь.

Когда наконец они остались одни, молодой человек не спеша запер дверь, опустил ключ в карман, повернулся и, скрестив руки на груди, посмотрел мистеру Вилсону прямо в лицо.

— Джордж! — воскликнул тот.

— Да, Джордж.

— Неужели это ты?

— Я хорошо замаскировался, — с усмешкой сказал молодой человек. — Настой из ореховой скорлупы придал моей коже аристократический оттенок, волосы у меня покрашены. Как видите, никакого сходства с тем, кого разыскивают по объявлению.

— Джордж! Ты затеял опасную игру. Послушайся моего совета, брось…

— Я сам за себя отвечаю, — с той же горделивой усмешкой сказал молодой человек.

Заметим мимоходом, что по отцу Джордж был белый. Его мать, одна из тех несчастных девушек, которых красота губит, стала жертвой страсти своего хозяина и матерью детей, росших без отца. Внешность европейца и пылкий, неукротимый дух достались Джорджу от отцовского рода, считавшегося знатнейшим в Кентукки. От матери он унаследовал только желтоватый оттенок кожи да прекрасные темные глаза. Достаточно было ему слегка подкрасить лицо и волосы, и он превратился в настоящего испанца, а прирожденное благородство манер и осанки помогло ему без труда разыграть эту дерзкую роль — роль джентльмена, путешествующего со своим слугой.

Мистер Вилсон, человек добрый, но до чрезвычайности осторожный и беспокойный, «в полном смятении мыслей и духа», как говорит Джон Беньян, шагал взад и вперед по комнате, раздираемый желанием помочь Джорджу и боязнью преступить закон. Он рассуждал вслух:

— Итак, Джордж, ты совершил побег, ушел от своего законного хозяина. Ничего удивительного в этом нет. И в то же время, Джордж, меня огорчает твой поступок… да, весьма огорчает. Я считаю своим долгом сказать тебе это.

— Что же тут огорчительного, сэр? — спокойно спросил Джордж.

— Да ведь ты идешь против законов своей родины!

— Моей родины! — с горечью воскликнул молодой человек. — Я обрету родину только в могиле… и поскорее бы мне лечь в нее!

— Что ты, Джордж, что ты! Грешно так говорить. У тебя жестокий хозяин, слов нет… Да что там толковать — он поступает с тобой возмутительно. Я его не защищаю… Но разве ты забыл, что ангел господень повелел Агари вернуться к госпоже ее и покориться ей и что апостол Павел послал обратно Онисима к его властелину?

— Мистер Вилсон! Не напоминайте мне про Библию! — воскликнул Джордж, сверкнув глазами. — Прошу вас, не напоминайте! Моя жена истинная христианка, и я тоже приобщусь к лону церкви, если мне удастся убежать. Но призывать на помощь Библию против человека, который находится в таком положении, как я, все равно что отвращать его от религии. Пусть всемогущий бог выслушает меня и скажет, правильно ли я поступаю, добиваясь свободы!

— Твои чувства можно понять, Джордж, — сказал добряк, громко сморкаясь. — Вполне можно понять… и в то же время я почитаю своим долгом предостеречь тебя: не предавайся им! Да, сын мой, мне тебя очень жаль… Но, как сказано у апостола: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван». Надо принимать все, что посылает нам провидение, Джордж.

Молодой человек стоял, высоко подняв голову, скрестив руки на широкой груди, и горькая усмешка кривила его губы.

— Мистер Вилсон, допустим, что индейцы возьмут вас в плен, разлучат с женой и детьми и заставят до конца дней ваших мотыжить для них землю. Вы тоже сочтете своим долгом покориться этой участи? Да вы умчитесь от них на первом же попавшемся коне и скажете, что этого коня вам послало само провидение. Разве не так?

Старичок выслушал его, широко открыв глаза. Не обладая умением спорить, он все же на сей раз превзошел мудростью некоторых завзятых спорщиков, которым не мешало бы знать, что, если человеку нечего возразить, пусть лучше обойдет трудный вопрос молчанием. И теперь он попросту вернулся к прежним своим уговорам и продолжал их, поглаживая зонтик и расправляя на нем каждую складочку:

— Ты знаешь, Джордж, мое дружеское отношение к тебе. Все, что я говорю, я говорю для твоего блага. Так вот, по-моему, ты подвергаешь свою жизнь страшной опасности. Твой побег вряд ли удастся. Если ты попадешься, что тогда будет? Над тобой надругаются, изобьют тебя до полусмерти и продадут на Юг.

— Мистер Вилсон, я все знаю, — сказал Джордж. — Да, опасность велика, но… — Он распахнул плащ: за поясом у него торчали два револьвера и длинный охотничий нож. — Видите? Я готов ко всему. На Юг меня не удастся продать. Если дойдет до этого, я сумею отвоевать себе хотя бы могилу — шесть футов кентуккийской земли, которых у меня никто не отнимет.

— Бог знает, что ты говоришь, Джордж! Я просто в отчаянии! Неужто тебе ничего не стоит пойти наперекор законам своей родины?

— Вот вы опять о моей родине, мистер Вилсон! Родина есть у вас, а у людей, рожденных, подобно мне, в неволе, ее нет. На какие законы мы можем полагаться? Они издавались без нашего участия, они не имеют к нам никакого касательства, нас никто не спрашивал, согласны мы с ними или нет. Эти законы способствуют нашему угнетению, нашему бесправию, только и всего. Ведь я слышал, какие речи произносятся четвертого июля[5]. Раз в году нам говорят, будто правительство облечено законной властью с согласия тех, над кем оно властвует. Так неужели же не призадумаешься, услышав такие слова? Неужели не поймешь, какой здесь напрашивается вывод?

В голове у мистера Вилсона, как в мягкой, пушистой кипе хлопка, царила полная путаница. Он жалел Джорджа от всего сердца, он даже смутно понимал чувства, волновавшие молодого мулата, но считал своим долгом упорно твердить одно и то же и наставлять его на путь истинный.

— Это нехорошо, Джордж. Послушай дружеского совета, выбрось вредные мысли из головы. Человеку в твоем положении нельзя позволять себе такое вольнодумство. — Мистер Вилсон сел к столу и в расстройстве чувств принялся сосать ручку зонтика.

— Мистер Вилсон, — сказал Джордж, смело садясь против него, — посмотрите на меня. Вот я сижу за одним столом с вами, такой же человек, как вы. Посмотрите на мое лицо, на мои руки, на мое тело. — И молодой мулат горделиво выпрямился. — Чем я хуже других людей? А теперь выслушайте меня, мистер Вилсон. Моим отцом был один из ваших кентуккийских джентльменов, и он не дал себе труда распорядиться, чтобы после его смерти меня не продали заодно с собаками и лошадьми на покрытие его долгов. Я видел, как мою мать и шестерых моих сестер и братьев пустили с аукциона. Их распродали у матери на глазах одного за другим, в разные руки. Я был самый младший. Она валялась в ногах у моего теперешнего хозяина, умоляла его купить нас обоих, чтобы ей не расставаться хоть с последним ребенком, а он ударил ее тяжелым сапогом. Я сам это видел, сам слышал, как она кричала и плакала, когда он привязал меня к седлу и повез к себе в усадьбу.

— А что было потом?

— Потом к нему же попала и моя старшая сестра. Она была скромная, хорошая девушка, баптистка, а лицом красавица — вся в мать. Я сначала обрадовался, думаю — хоть один близкий человек будет около меня. Но радость моя продолжалась недолго. Сэр! Однажды ее наказали плетьми. За что? За то, что она хотела жить, как подобает христианке, чего ваши законы не позволяют невольницам. Я стоял за дверью, все слышал, мне казалось, что плеть стегает меня по кровоточащему сердцу, но помочь сестре я ничем не мог. А потом к хозяину явился торговец, мою сестру вместе с партией скованных цепями рабов угнали на невольничий рынок в Орлеан, только за эту ее провинность, ни за что другое! — и больше я о ней ничего не знаю. Шли годы… Я рос, как собака, без отца, без матери, без братьев и сестер. Ни единой родной души рядом… Некому о тебе позаботиться. На мою долю выпадали одни побои, одна брань. Поверите ли, сэр, для меня были лакомством кости, которые бросали собакам. И все же, когда мне, ребенку, слезы мешали заснуть по ночам, я плакал не от голода, не от перенесенных побоев, а от тоски по матери, по сестре. Ведь меня никто не любил. Я не знал покоя, душевного тепла. Не слышал ни одного доброго слова, пока не попал к вам на фабрику. Мистер Вилсон, вы обласкали меня, вам я обязан тем, что умею писать, читать, что я чего-то добился в жизни. Бог свидетель, благодарность моя не знает границ! Потом, сэр, я встретил свою будущую жену. Вы видели ее, вы помните, какая она красивая. Когда она призналась, что любит меня, когда мы стали мужем и женой, я себя не помнил от счастья. Моя Элиза не только красавица, — у нее, сэр, чистая, прекрасная душа… Что же было потом? А потом хозяин приезжает на фабрику, отрывает меня от работы, от друзей, от всего, что мне дорого, и втаптывает своего раба в грязь. За что? За то, видите ли, что негр забыл, кто он такой, а если забыл, ему надо напомнить об этом! И, наконец, он становится между нами — между мужем и женой — и приказывает мне оставить Элизу и взять в жены другую женщину. И ваши законы дают ему право на это вопреки и господней и человеческой воле! Мистер Вилсон, подумайте! Ведь все, что разбило сердце моей матери, моей жены и мое собственное, — все делалось по вашим законам. Никто в Кентукки не помыслил бы воспрепятствовать этому. И вы говорите, что я преступаю законы своей родины! У меня ее нет, сэр, так же, как нет отца. Но я найду родину! А ваша мне не нужна. Отпусти меня с миром — вот все, что я от нее требую. А когда я доберусь до Канады, где закон признает и защитит меня, тогда пусть только кто-нибудь посмеет стать на моем пути… этим людям несдобровать! Я буду драться за свою свободу до последней капли крови! Так поступали ваши предки, и такое же право есть на это у меня!

Джордж говорил со слезами на глазах, порывисто взмахивая рукой, и то шагал взад и вперед по комнате, то снова садился к столу. Добрый старик, к которому была обращена эта речь, не выдержал — извлек из кармана желтый шелковый платок и принялся усердно утирать им лицо.

— Будь они все прокляты! — вдруг воскликнул он. — Я всегда считал их негодяями! Да простит мне господь такие слова! Действуй, Джордж, действуй! Но будь осторожен, дружок, смотри не пускай в ход оружия до тех пор, пока… во всяком случае, не торопись стрелять и попадать в цель. А где твоя жена, Джордж? — Он встал и взволнованно заходил по комнате.

— Убежала, сэр, убежала вместе с ребенком, а куда — не знаю. Должно быть, на Север. И встретимся ли мы с ней, одному богу известно.

— Убежала? От таких добрых хозяев? Быть того не может!

— Добрые хозяева иногда запутываются в долгах, а законы нашей родины позволяют им отнять ребенка у матери и продать его, чтобы расплатиться с кредиторами, — с горечью сказал Джордж.

— Так-так, — пробормотал добрый старик, роясь в кармине. — Я, кажется, поступаю против своих убеждений, ну и пусть! Вот, Джордж, — и он протянул ему пачку ассигнаций.

— Мистер Вилсон! Друг мой, не надо! — сказал Джордж. — Вы уже столько для меня сделали, а это может навлечь на вас неприятности. Я не нуждаюсь в деньгах, на дорогу мне хватит.

— Возьми, Джордж, возьми. Деньги лишними не бывают, если они добыты честным путем. Не отказывайся, Джордж, прошу тебя.

— Хорошо, сэр, но только с одним условием: я верну вам этот долг, как только смогу.

— А теперь скажи мне: сколько тебе еще придется путешествовать в таком виде? Надеюсь, что недолго и недалеко. Ты неузнаваем, но все-таки это слишком опасно. А слуга твой, откуда он взялся?

— Это верный человек. Он убежал в Канаду больше года назад и там узнал, что хозяин в отместку ему высек его старуху мать. И теперь Джим вернулся обратно, чтобы увезти ее с тобой, если удастся.

— Она с ним?

— Нет еще. Джим бродил около усадьбы, все ждал удобного случая, но пока безуспешно. Теперь он довезет меня до Огайо, сдаст с рук на руки друзьям, которые в свое время помогли ему, и потом вернется обратно за матерью.

— Как это опасно! — ужаснулся мистер Вилсон.

Джордж выпрямился, и надменная улыбка скользнула по его губам.

Старик, не скрывая своего удивления, оглядел молодого мулата с головы до ног.

— Джордж, что с тобой сталось? Ты и держишься и говоришь совсем по-другому.

— Я теперь свободный человек! — гордо ответил Джордж. — Да, сэр! Больше никто не услышит от меня слова «хозяин»… Я свободен!

— Берегись, Джордж! А что, если тебя поймают?

— Если дойдет до этого, мистер Вилсон, так в могиле мы все свободны и все равны.

— Я просто диву даюсь твоей смелости, — сказал мистер Вилсон. — Приехать в ближайшую гостиницу!..

— Да, это настолько смело, что никому и в голову не придет искать беглеца здесь, а вы меня не выдадите. Погоня уйдет вперед. Джим из другого округа, его в наших местах по знают. Да о нем уж и думать перестали — это дело давнее. А меня, надеюсь, по объявлению не задержат.

— А клеймо?

Джордж снял перчатку, показал свежие рубцы на руке и презрительно проговорил:

— Это прощальный дар мистера Гарриса. Недели две назад он вдруг решил поставить мне клеймо. «Как бы, говорит, ты не убежал». Красиво, правда? — молодой человек снова натянул перчатку.

— Кровь стынет в жилах, как подумаешь, чем ты рискуешь! — воскликнул мистер Вилсон.

— У меня кровь стыла не один год, а теперь она кипит, — сказал Джордж. — Так вот, сэр, — продолжал он после минутного молчания, — ваши удивленные взгляды могли выдать меня, и я решил поговорить с вами начистоту. Завтра чуть свет я уезжаю и надеюсь провести следующую ночь уже в Огайо. Буду путешествовать днем, буду останавливаться в лучших гостиницах, садиться за общий стол вместе с господами. Итак, прощайте, сэр. Если вам скажут, что я пойман, знайте: меня уже нет в живых.

Джордж стоял неподвижно, как скала. Добрый старик крепко пожал горделиво протянутую ему руку, опасливо огляделся по сторонам, взял свой зонтик и вышел из комнаты.

Молодой человек в раздумье смотрел на затворившуюся за стариком дверь. Потом быстро шагнул вперед, распахнул ее, видимо повинуясь какой-то новой мысли, и сказал:

— Мистер Вилсон, еще на два слова.

Старик вошел в комнату. Джордж снова повернул ключ в замке и несколько минут стоял, нерешительно глядя себе под ноги. Наконец он с видимым усилием поднял голову и заговорил:

— Мистер Вилсон, вы истинный христианин, и, полагаясь на ваше доброе сердце, я попрошу вас оказать мне еще одну, последнюю услугу.

— А что такое, Джордж?

— Вы были правы, сэр. Я подвергаю свою жизнь большой опасности. Если со мной что-нибудь случится, никто меня не пожалеет, — он тяжело дышал и говорил с трудом. — Зароют в землю, как собаку, а на другой день даже не вспомнят, что был такой… Никто не вспомнит, кроме моей несчастной жены. Она-то, бедняжка, будет горевать, плакать… Мистер Вилсон, если бы вы согласились как-нибудь передать ей вот эту булавку! Это ее рождественский подарок. Верните его ей и скажите, что я до последнего вздоха любил ее. Вы исполните мою просьбу? — И он повторил еще раз: — Исполните?

— Разумеется, разумеется! — дрогнувшим голосом проговорил старик, и глаза его наполнились слезами.

— И передайте ей мою последнюю волю, — продолжал Джордж, — если сможет, пусть пробирается в Канаду. Как бы она ни любила свою добрую хозяйку и свой дом, возвращаться туда ей нельзя, ибо рабство ничего, кроме горя, нам не даст. Пусть вырастит нашего сына свободным человеком, тогда ему не придется страдать, как мне. Передайте ей это, мистер Вилсон!

— Передам, Джордж, будь спокоен. Но я верю, что ты не погибнешь! Мужайся, не падай духом и уповай на господа бога! Я от всего сердца желаю тебе удачи, я…

— А разве бог есть? — с отчаянием в голосе воскликнул Джордж, перебив старика на полуслове. — Мне столько пришлось испытать в жизни, что я уже не верю в него. Вы, верующие, не знаете, каково нам живется. Если бог существует, то лишь для вас, а мы — разве мы чувствуем над собой его руку?

— Не надо… не надо так говорить! — чуть не плача, взмолился мистер Вилсон. — Не давай воли таким мыслям. Господь грядет в облаках и во тьме, но престол его — средоточие истины и справедливости. Бог есть, Джордж, верь этому и положись на него. Он поможет тебе, и все будет хорошо, — если не в этой жизни, так в будущей!

Неподдельная набожность и душевность доброго старичка придали достоинства и веса его словам. Джордж прекратил свое беспокойное хождение из угла в угол, остановился в раздумье и тихо проговорил:

— Спасибо вам, друг мой, я не забуду ваших наставлений.

Глава XII. Некоторые сведения об одном вполне законном ремесле

Глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться.

Мистер Гейли и Том не спеша продолжали путь, погруженные каждый в свои мысли. Удивительное дело, о каких разных вещах могут думать люди, сидя рядом в одной тележке. Органы чувств у них одинаковые, одни и те же картины проносятся перед их глазами, а в мыслях нет ничего общего.

Вот взять хотя бы мистера Гейли. Сначала он раздумывал о своем новом невольнике — о его росте, о ширине его груди, плеч, о том, за сколько его можно будет продать, если он не спадет с тела, о мужчинах, женщинах и детях, которые войдут в партию для следующего аукциона, и о рыночной цене на них. Затем Гейли вспомнил о своей доброте — ведь другие сковывают негров по рукам и по ногам, а он надевает своим кандалы только на ноги. Вот у Тома руки свободны и останутся свободными, пока он ведет себя как следует. И Гейли испустил вздох: «До чего же люди неблагодарны! Ведь кто его знает, этого Тома, — может, он не чувствует такого благодеяния!» Сколько раз ему, Гейли, приходилось расплачиваться за то добро, которое он делал этим неграм! Просто удивительно! Не идет доброму человеку наука впрок!

Что же касается Тома, то он повторял мысленно слова из одной старинной, вышедшей из моды книги: «Ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего… Посему и бог не стыдится их, называя себя их богом, ибо он приготовил им град». Эти слова из древней книги, особенно полюбившейся «людям темным, невежественным», спокон веков какой-то непостижимой властью покоряют бедные, простые сердца, подобные сердцу Тома. Они волнуют душу, и из глубин ее, где царит лишь мрак отчаяния, словно в ответ на трубный глас, встает сила, мужество и ликование духа.

Работорговец вынул из кармана пачку газет и с интересом принялся изучать объявления. Грамотей Гейли был небольшой, и когда ему приходилось читать, он бормотал слова нараспев, точно проверяя, не обманывает ли его зрение. И сейчас он медленно, по слогам, разбирал следующее:

«ПРОДАЖА С ТОРГОВ! НЕГРЫ!

По судебному решению, во вторник, 20 февраля, в городе Вашингтоне, штат Кентукки, у здания суда будут продаваться негры: Агарь — 60 лет; Джон — 30 лет; Бен — 21 год; Саул — 25 лет; Альберт — 14 лет. Торги назначены для удовлетворения кредиторов и наследников мистера Джесса Блетчфорда, эсквайра.

Судебные исполнители:

Сэмюэл Моррис,

Томас Флинт».

— Этих не мешает посмотреть, — сказал Гейли, обращаясь к Тому за неимением других собеседников. — Я, видишь ли, хочу подобрать хорошую партию. У тебя будет приятная компания, Том. Значит, первым долгом поедем в Вашингтон. Я займусь там делами, а тебя на это время отправлю в тюрьму.

Том покорно выслушал это приятное известие и только подумал: «У этих обреченных людей, вероятно, тоже есть жены и дети, и они не меньше меня горюют, разлучившись с ними». Надо сказать также, что брошенные мимоходом слова Гейли о тюрьме никак не могли произвести отрадное впечатление на Тома, который всегда гордился своей честностью! Да! Мы не можем не сознаться, что бедняга Том был горд своей честностью, ибо ничем другим ему не приходилось гордиться. Вот если бы он принадлежал к высшим кругам общества, тогда его гордость нашла бы для себя больше пищи. Как бы то ни было, день прошел, и вечер застал Тома и Гейли в Вашингтоне, где они с удобством устроились на ночлег — один в гостинице, другой в тюрьме.

На следующее утро, часам к одиннадцати, у здания суда собралась пестрая толпа. В ожидании торгов люди — каждый сообразно своим вкусам и склонностям — курили, жевали табак, поплевывали направо и налево, бранились, беседовали. Негры, выставленные на продажу, сидели в стороне и негромко переговаривались между собой. Женщина, по имени Агарь, была типичная африканка. Изнурительный труд и болезни, по-видимому, состарили ее раньше времени. Она почти ничего не видела, руки и ноги у нее были скрючены ревматизмом. Рядом с этой старухой стоял ее сын Альберт — смышленый на вид мальчик четырнадцати лет. Он единственный остался от большой когда-то семьи, членов которой одного за другим продали на Юг. Мать цеплялась за сына дрожащими руками и с трепетом взирала на тех, кто подходил осматривать его.

— Не бойся, тетушка Агарь, — сказал ей самый старший из негров. — Я попросил за тебя мистера Томаса, он обещал, если можно будет, продать вас одному хозяину.

— Кто говорит, что я никуда не гожусь? — забормотала старуха, поднимая трясущиеся руки. — Я и стряпухой могу быть, и судомойкой, и прачкой. Почему такую не купить по дешевке? Ты им так и скажи. — И она добавила настойчиво: — Так и скажи им.

Гейли протолкался сквозь толпу, подошел к старшему негру, открыл ему рот, посмотрел зубы, заставил его встать, выпрямиться, нагнуться и показать мускулатуру. Потом перешел к следующему и проделал то же самое с ним. Наступила очередь мальчика. Гейли ощупал ему руки, осмотрел пальцы и приказал подпрыгнуть, проверяя его силу и ловкость.

— Он без меня не продается, — заволновалась старуха. — Нас вместе надо покупать. Смотрите, хозяин, какая я крепкая! Я вам еще долго послужу.

— На плантациях-то? — сказал Гейли, смерив ее презрительным взглядом. — Как бы не так! — Он отошел в сторону, удовлетворенный осмотром, заломил шляпу набекрень, сунул руки в карманы и, попыхивая сигарой, стал ждать начала торгов.

— Ну, что вы о них скажете? — обратился к нему какой-то человек, видимо, не полагаясь на правильность собственной оценки.

— Я буду торговать тех, что помоложе, да мальчишку, — сказал Гейли и сплюнул.

— Мальчишка и старуха идут вместе.

— Еще чего! Кому нужны эти мощи? Она только даром хлеб будет есть.

— Значит, вы ее не возьмете?

— Нашли дурака! Старуха вся скрюченная, полуслепая да к тому же, кажется, из ума выжила.

— А некоторые все-таки покупают таких. С виду будто и рухлядь, а на самом деле выносливые, крепкие, — задумчиво проговорил его собеседник.

— Нет, — сказал Гейли, — мне такого добра даром не надо.

— Жалко разлучать старуху с сыном: она, кажется, души в нем не чает. Может, ее по дешевке пустят?

— Швыряйтесь деньгами, если у вас есть лишние. Мальчишку можно продать на плантации, а со старухой возиться — благодарю покорно, даже в подарок ее не приму.

— Ох и будет же она убиваться!

— Это само собой, — спокойно сказал работорговец.

На этом их разговор закончился, так как толпа загудела навстречу аукционисту, суетливому приземистому человеку, деловито пробиравшемуся на свое место. Старая негритянка охнула и обеими руками обхватила сына.

— Не отходи от матери, сынок, держись ко мне поближе, тогда нас продадут вместе.

— Я боюсь, мама, а вдруг не вместе! — сказал мальчик.

— Не может этого быть, сынок. Если нас разлучат, я умру! — вне себя от волнения проговорила старуха.

Аукционист зычным голосом попросил толпу податься назад и объявил о начале торгов. Дело пошло без заминки. Негры продавались один за другим, и по хорошим ценам, что свидетельствовало о большом спросе на этот товар. Гейли купил двоих.

— Ну-ка, юнец, — сказал аукционист, дотрагиваясь молоточком до Альберта, — встань, пройдись, покажи себя.

— Поставьте нас вместе… вместе…. Будьте так добры, сударь! — забормотала старуха, крепко уцепившись за сына.

— Убирайся! — грубо крикнул аукционист, хватая ее за руку. — Ты пойдешь напоследок. Ну, черномазый, прыгай! — И с этими словами он подтолкнул Альберта к помосту.

Сзади послышался тяжкий стон. Мальчик оглянулся, но останавливаться ему было нельзя, и, смахнув слезы со своих больших черных глаз, он вспрыгнул на помост.

Глядя на его прекрасное, гибкое тело и живое лицо, покупатели стали наперебой набавлять цену. Он испуганно озирался по сторонам, прислушиваясь к выкрикам. Наконец аукционист ударил молоточком. Мальчик достался Гейли. Его столкнули с помоста навстречу новому хозяину. На секунду он остановился и посмотрел на мать, которая, дрожа всем телом, протягивала к нему руки.

— Сударь, купите и меня, богом вас заклинаю… купите! Мне без него не жить!

— У меня тоже долго не протянешь, — сказал Гейли. — Отстань! — и повернулся к ней спиной.

Со старухой покончили быстро. Ее купил за бесценок собеседник Гейли — по-видимому, человек жалостливый. Толпа стала расходиться.

Негры, сжившиеся друг с другом за долгие годы, окружили несчастную мать, которая так убивалась, что на нее жалко было смотреть.

— Последнего не могли оставить! Ведь хозяин столько раз обещал, что уж с ним-то меня не разлучат! — горестно причитала она.

— Уповай на господа бога, тетушка Агарь, — грустно сказал ей старик негр.

— А чем он мне поможет! — проговорила она сквозь рыдания.

— Не плачь, мама, не плачь! — утешал ее сын. — Ты досталась хорошему хозяину, это все говорят.

— Да бог с ним, с хозяином! Альберт, сынок мой… последний, единственный! Как же я без тебя буду?

— Ну, что стали? Возьмите ее! — сухо сказал Гейли. — Все равно она своими слезами ничего не добьется.

Старые негры, действуя и силой и уговорами, оторвали несчастную от сына и повели ее к повозке нового хозяина.

— Ну-ка, идите сюда, — сказал Гейли.

Он вынул из кармана наручники, надел их на негров, пропустил через кольца длинную цепь и погнал всех троих к тюрьме.

Несколько дней спустя Гейли благополучно погрузил свои приобретения на пароход, ходивший по реке Огайо. Эти негры должны были положить начало большой партии, которую он и его подручные намеревались составить по пути.

Пароход «La Belle Riviere»[6], вполне достойный той прекрасной реки, в честь которой он был назван, весело скользил вниз по течению. Над ним сияло голубое небо, на его корме развевался полосато-звездный флаг Америки, по его палубе, наслаждаясь чудесной погодой, разгуливали расфранченные леди и джентльмены. Все пассажиры чувствовали себя прекрасно, все были оживлены — все, кроме рабов Гейли, которые вместе с прочим грузом поместились на нижней палубе и, видимо, не ценя предоставленных им удобств, сидели тесным кружком и тихо разговаривали.

— Ну как, молодцы? — сказал Гейли, подходя к ним. — Надеюсь, вы тут развлекаетесь, чувствуете себя неплохо? Кукситься я вам не позволю. Гляди веселей! Нет, в самом деле! Будьте со мной по-хорошему, и я у вас в долгу не останусь.

«Молодцы» хором ответили ему неизменным «да, хозяин», которое уже много лет не сходит с уст несчастных сынов Африки. Впрочем, вид у них был довольно унылый. Как это ни странно, они любили своих жен и детей, матерей и сестер, тосковали о потерянных семьях, и хотя «пленившие их требовали от них веселия», глядеть веселей им было не так-то легко.

— Моя жена, бедная, и не знает, что со мной случилось, — сказал один из этих «молодцов» (обозначенный в списке как «Джон — 30 лет»), кладя Тому на колено свою закованную руку.

— Где она живет? — спросил Том.

— Неподалеку отсюда, у хозяина одной гостиницы, — ответил Джон и добавил: — Хоть бы разок ее повидать, пока жив!

Бедный Джон! Его желание было вполне искренне, и заплакал он при этих словах так же искренне, как мог бы заплакать белый человек. Том тяжело вздохнул и попробовал утешить несчастного, насколько это было в его силах.

А наверху, в салоне, царили мир и уют. Там сидели отцы и матери, мужья и жены. Веселые, нарядные, как бабочки, дети резвились между ними.

— Мама, знаешь, — крикнул мальчик, только что прибежавший снизу, — на нашем пароходе едет работорговец, везет негров!

— Несчастные! — вздохнула мать не то горько, не то с возмущением.

— О чем это вы? — спросила ее другая леди.

— На нижней палубе едут невольники, — ответила мать мальчика.

— И они все закованы, — сказал ее сын.

— Какое позорное зрелище для нашей страны! — воскликнула третья леди.

— А мне кажется, о рабстве можно многое сказать и за и против, — вступила в разговор изящно одетая женщина, сидевшая с рукодельем у открытых дверей своей каюты. Ее дочка и сын играли тут же. — Я была на Юге, и, доложу вам, неграм там прекрасно живется. Вряд ли они могли бы так хорошо жить на свободе.

— Вы правы до некоторой степени, — ответила леди, слова которой вызвали это замечание. — Но надругательство над человеческими чувствами, человеческими привязанностями — вот что, по-моему, самое страшное в рабстве. Например, когда негров разлучают с семьями.

— Да, это, конечно, ужасно, — сказала изящная дама, разглядывая оборочки на только что законченном детском платье. — Но такие случаи, кажется, не часты.

— Увы, слишком часты! — с жаром воскликнула ее собеседница. — Я много лет жила в Кентукки и Виргинии и столько там всего насмотрелась! Представьте себе, сударыня, что ваших детей отняли у вас и продали в рабство.

— Как же можно сравнивать наши чувства и чувства негров! — сказала рукодельница, разбирая мотки шерсти, лежавшие у нее на коленях.

— Следовательно, вы их совсем не знаете, сударыня, если можете так говорить! — горячо воскликнула первая леди. — Я среди них выросла. И поверьте мне, эти люди способны чувствовать так же, как мы, если не глубже.

Ее собеседница проговорила, зевнув:

— В самом деле? — и, выглянув в иллюминатор, в виде заключения повторила: — А все-таки в неволе им лучше.

— Сам господь бог судил африканцам быть рабами и довольствоваться своим положением, — сказал сидевший неподалеку солидного вида джентльмен в черном священническом одеянии. — В Библии говорится: «Проклят будет Ханаан! Слугою слуг суждено стать ему!»

— Постойте, незнакомец! Разве этот текст надо толковать именно так? — спросил стоявший рядом с ним худой, долговязый человек.

— Разумеется! Провидение, пути коего неисповедимы, обрекло негритянскую расу на рабство много веков назад, и нам не следует восставать против этого.

— Ну что ж, если такова воля провидения, давайте торговать неграми, не стесняясь. Как вы на это смотрите, незнакомец? — обратился долговязый к Гейли, который стоял тут же, засунув руки в карманы, и внимательно прислушивался к их разговору. — Да, — продолжал долговязый. — Волю господню преступать нельзя. Негров надо продавать, обменивать, притеснять всячески. Для этого они и созданы. Такой взгляд на вещи чистый бальзам для души. Верно, незнакомец?

— Мне, по правде говоря, не приходилось над этим задумываться, — ответил Гейли. — Кто его знает! Я ученостью похвалиться не могу. Надо было как-то зарабатывать на жизнь, вот и принялся за это ремесло. А если оно нехорошее, так, придет время, я покаюсь.

— Да, теперь на душе у вас будет спокойно, — усмехнулся долговязый. — Вот видите, как полезно знать назубок Священное писание! Если б вы изучили Библию не хуже этого почтенного господина, на вашу душу давно бы снизошел мир. Сказал: «Проклят будет… этот, как его — Ханаан?» — и, глядишь, все в порядке.

Худой, долговязый человек, который был не кто иной, как скотопромышленник, знакомый читателям по кентуккийской гостинице, сел и закурил трубку, скривив губы в язвительной усмешке.

Прерванный разговор подхватил стройный молодой человек с умным, добрым лицом. Он сказал:

— В Священном писании можно прочитать не только проклятия Ханаану. Там говорится: «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними».

— Да, незнакомец, таким, как вы да я, этот текст растолковывать не требуется, — поддержал его скотопромышленник Джон и, запыхтев трубкой, окутался клубами дыма, точно огнедышащий вулкан.

Молодой человек, видимо, хотел добавить еще что-то, но в эту минуту пароход остановился, и пассажиры, как водится, дружно повалили к борту посмотреть на пристань.

— Эти двое оба священники? — спросил Джон пассажира, который шел рядом с ним.

Тот утвердительно кивнул.

Лишь только с парохода спустили трап, какая-то негритянка взбежала по нему, растолкала толпу, кинулась туда, где сидела партия невольников, и со слезами, с рыданиями прильнула к груди той покупки Гейли, которая в списке аукциониста значилась как «Джон — 30 лет», а ей приходилась мужем.

Но стоит ли рассказывать их историю? Мы слишком часто, чуть ли не ежедневно, слышим о порванных сердечных узах, о беззащитных людях, загубленных ради прибылей и удобств людей сильных. Нет! Не будем говорить об этом! Такие истории доносятся до нас отовсюду — доносятся они и до слуха того, кто не глух, хотя молчание его длится долго.

Молодой священник — поборник справедливости и добра — стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за этой сценой. Потом он перевел взгляд на Гейли и проговорил глухим, срывающимся голосом:

— Друг мой, как вы можете, как вы осмеливаетесь заниматься таким ремеслом? Посмотрите на этих несчастных! Вот я еду домой, к жене и сыну, радуясь предстоящей встрече с ними, и тот же самый колокол, который возвестит мне, что минута ее приближается, навсегда разлучит этого несчастного человека с его женой. Попомните мое слово, господь взыщет с вас за такой грех!

Гейли молча отвернулся от него.

— Вот видите, — сказал Джон, трогая работорговца за локоть. — Священники не все на один покрой. Этот проклятий Ханаану не одобряет.

Гейли буркнул что-то себе под нос.

— Мало того, — продолжал скотопромышленник. — Может быть, господь бог тоже этого не одобрит, когда вам, как и всем нам, смертным, придется отдавать ему последний отчет в своих делах.

Гейли в раздумье зашагал прочь от него.

«Если я заработаю как следует на ближайших двух партиях, — размышлял он сам с собой, — надо будет кончать торговлю. Опаснее и опаснее становится наше ремесло». И, вынув из кармана записную книжку, он принялся подсчитывать что-то — занятие, которое многие джентльмены — не один Гейли — находят весьма подходящим для успокоения своей нечистой совести.

Тем временем «La Belle Riviere» продолжала свой путь. Пассажиры развлекались кто как мог: мужчины беседовали друг с другом, гуляли по палубе, читали, курили, женщины занимались рукодельем, дети играли.

На третий день, когда пароход, остановился у пристани одного небольшого городка в Кентукки, Гейли сошел на берег, так как у него были здесь кое-какие дела.

Том, которому кандалы не мешали понемножку двигаться, стоял у борта, рассеянно глядя вдаль. И вдруг он увидел Гейли, быстро шагавшего к причалу в сопровождении какой-то негритянки. Она была чисто одета и несла на руках маленького ребенка. За ней шел негр с большим сундучком. Оживленно переговариваясь со своим носильщиком, женщина поднялась по трапу на пароход. Зазвонил колокол, из трубы со свистом вырвался пар, машины охнули, закашлялись, и «La Belle Riviere» отчалила от пристани.

Новая пассажирка пробралась между ящиками и тюками хлопка, загромождавшими нижнюю палубу, нашла себе место и весело защебетала, играя с ребенком.

Гейли прошелся раза два от носа до кормы, потом спустился вниз, сел рядом с женщиной и начал что-то говорить ей вполголоса.

Вскоре Том заметил, что она изменилась в лице и стала взволнованно спорить с работорговцем.

— Не верю, ни одному вашему слову не верю! — донеслось до него. — Вы меня обманываете.

— Не веришь? А вот посмотри, — сказал Гейли, протягивая ей какую-то бумагу. — Это купчая, вот тут внизу подпись твоего хозяина. Я за тебя немалые деньги заплатил.

— Не мог хозяин так меня обмануть! Не верю! Не верю! — повторяла женщина, волнуясь все больше и больше.

— Попроси любого грамотного человека, — пусть тебе прочтут… Будьте любезны, — остановил Гейли проходившего мимо пассажира, — прочитайте нам, что тут написано. Она мне не верит.

— Это документ о продаже негритянки Люси с ребенком, — сказал тот, к кому он обратился. — Подпись «Джон Фосдик». Составлено по всей форме.

Горестный плач женщины привлек к ней всеобщее внимание, вокруг нее собралась толпа. Гейли в нескольких словах объяснил, в чем дело.

— Хозяин сказал, что я поеду в Луисвилл и меня возьмут поварихой в ту же гостиницу, где работает мой муж. Это его собственные слова. Не мог же он лгать мне! — говорила женщина.

— Нет, он продал тебя, бедняжка, тут и сомневаться нечего, — сказал ей добродушного вида джентльмен, читая купчую. — Продал — и дело с концом!

— Тогда не стоит больше об этом говорить, — отрезала женщина, сразу овладев собой. Она прижала ребенка к груди, села на ящик, повернувшись ко всем спиной, и устремила безучастный взгляд на реку.

— Ну, кажется, обойдется, — сказал работорговец. — Видно, не из плаксивых, с характером.

Женщина сидела совершенно спокойно, а в лицо ей ласково, словно сочувствуя материнскому горю, дул летний ветерок, которому все равно, какое овевать тело — белое или черное. Она видела золотую под солнцем рябь на воде, слышала доносившиеся со всех сторон довольные, веселые голоса, но на сердце у нее лежал камень. Ребенок прыгал у матери на коленях, гладил ее щеки, лепетал что-то, точно стараясь вывести ее из задумчивости. И вдруг она крепко прижала, его к груди, и материнские слезы одна за другой закапали на головку бедного малыша. А потом женщина мало-помалу успокоилась и снова принялась нянчить его.

Десятимесячный мальчик, не по возрасту крупный и живой, скакал, вертелся во все стороны, не давая матери ни минуты покоя.

— Славный малыш! — сказал какой-то человек и остановился перед ними, засунув руки в карманы. — Сколько ему?

— Десять месяцев с половиной, — ответила мать.

Человек свистнул, привлекая внимание мальчика, и протянул ему леденец; ребенок схватил конфету обеими ручонками и отправил ее в рот.

— Забавный! Все понимает! — Человек свистнул еще раз и, обойдя палубу, увидел Гейли, который сидел на груде ящиков и курил.

Он чиркнул спичкой и, поднося ее к сигаре, сказал:

— Недурная у вас негритянка, любезнейший.

— Да, как будто в самом деле ничего, — подтвердил Гейли и пустил кольцо дыма.

— На Юг ее везете?

Гейли кивнул, попыхивая сигарой.

— Думаете продать там?

— Мне дали большой заказ на одной плантации, — сказал Гейли. — Она, говорят, хорошая повариха. Пристроится там на кухне или пойдет собирать хлопок. Пальцы у нее длинные — в самый раз. Так или иначе, а такой товар не продешевлю. — И он снова сунул сигару в рот.

— А кому нужен ребенок на плантации?

— Да я его продам при первом же удобном случае, — сказал Гейли и закурил вторую сигару.

— Цена, вероятно, будет невысокая? — спросил человек, усаживаясь на ящик.

— Там посмотрим, — ответил Гейли. — Мальчишка хоть куда — крупный, упитанный, не ущипнешь!

— Это все правильно, да ведь пока его вырастишь! Сколько забот, расходов…

— Чепуха! Какие там особенные заботы? Растут себе и растут, как щенята. Этот через месяц уже бегать будет.

— Есть одно место, куда его можно отправить на воспитание. Там у стряпухи на прошлой неделе мальчишка утонул в лохани, пока она вешала белье. Вот бы к ней его и пристроить.

Некоторое время оба курили молча, так как ни тому, ни другому не хотелось первому заговаривать о самом главном. Наконец собеседник Гейли нарушил молчание:

— Ведь больше десяти долларов вы за этого мальчишку не запросите? Вам, так или иначе, надо сбыть его с рук.

Гейли покачал головой и весьма выразительно сплюнул.

— Нет, не пойдет, — сказал он, не вынимая изо рта сигары.

— А сколько же вы хотите?

— Я, может, себе его оставлю или отдам куда-нибудь на воспитание, — сказал Гейли. — Мальчишка смазливый, здоровенький. Через полгода цена ему будет сто долларов, а через год-другой и все двести. Так что сейчас меньше пятидесяти и смысла нет просить.

— Что вы, любезнейший! Это курам на смех!

Гейли решительно мотнул головой.

— Ни цента не уступлю.

— Даю тридцать, — сказал незнакомец, — и ни цента больше.

— Ладно! — Гейли сплюнул еще решительнее. — Поделим разницу — сорок долларов последняя цена.

Незнакомец минуту подумал и сказал:

— Ну что ж, идет.

— По рукам! — обрадовался Гейли. — Вам где сходить?

— В Луисвилле.

— В Луисвилле? Вот и прекрасно! Мы подойдем туда в сумерках. Мальчишка будет спать, а вы его потихоньку… так, чтобы обошлось без рева… и дело в шляпе. Я лишнего шума не люблю. Слезы, суматоха — ну к чему это?

И после того как несколько ассигнаций перешло из бумажника покупателя в бумажник продавца, последний снова закурил сигару.

Был ясный, тихий вечер, когда «La Belle Riviere» остановилась у луисвиллской пристани. Женщина сидела, прижав спящего ребенка к груди. Но вот кто-то крикнул: «Луисвилл!», она встрепенулась, положила сына между двумя ящиками, предварительно подостлав под него свой плащ, и побежала к борту в надежде, что среди слуг из местной гостиницы, глазеющих на пароход, будет и ее муж. Она перегнулась через поручни, пристально вглядываясь в каждое лицо на берегу, и столпившиеся сзади пассажиры загородили от нее ребенка.

— Пора! — шепнул Гейли, передавая спящего малыша его новому хозяину. — Только не разбудите ребенка, а то раскричится. Не оберешься хлопот с его матерью.

Тот осторожно взял свою покупку и вскоре затерялся с и ей в толпе на берегу.

Когда пароход, кряхтя, отдуваясь и пофыркивая, отвалил от пристани и начал медленно разворачиваться, женщина вернулась на прежнее место. Там сидел Гейли. Ребенка не было.

— Где… где он? — растерянно забормотала она.

— Люси, — сказал Гейли, — ты его больше, не увидишь, так и знай. Все равно на Юг с ребенком ехать нельзя, а я продал твоего мальчишку в хорошую семью, там ему будет лучше, чем у тебя.

Наш работорговец достиг вершин христианской и политической добродетели, которая за последнее время усиленно рекомендуется проповедниками и политиками у нас на Севере и позволяет человеку преодолевать в себе все слабости и; предрассудки. Его сердце очерствело так же, как, при должной обработке, могут очерстветь и наши с вами сердца, уважаемый сэр!

Полный муки и безграничного отчаяния взгляд, который бросила на Гейли женщина, мог бы смутить кого угодно, только не его. Он давно привык к таким взглядам, к искаженным мукой темным лицам, к судорожно сжатым рукам, прерывистому дыханию и считал, что в его ремесле без этого не обойдешься. К этому не так трудно притерпеться, друзья мои, тем более что в Северных штатах нам усиленно прививают такую терпимость. Сейчас Гейли важно было только одно: поднимет женщина крик на весь пароход или нет, ибо, подобно всем поборникам института рабства, он не любил лишнего шума и суеты.

Но женщина не стала кричать. Удар обрушился на нее слишком внезапно.

Она как подкошенная упала на ящик, устремив вперед невидящий взгляд, руки ее бессильно повисли вдоль тела. Людские голоса, грохот машин доносились до ее слуха точно сквозь сон. Раненое сердце не могло исторгнуть ни стона, чтобы облегчить невыносимую боль. Внешне она была совершенно спокойна.

Работорговец, который, как и многие наши политики, мог быть почти человечным, если ради этого не надо было поступаться своей выгодой, счел нужным выказать приличествующее случаю участие.

— Знаю, Люси, знаю, на первых порах тяжело, — сказал он. — Но ведь ты у нас умница, не будешь попусту убиваться. Что же тут поделаешь, иначе нельзя.

— Перестаньте, хозяин, не надо! — сдавленным голосом проговорила она.

— Ты умница, Люси, — продолжал работорговец, — я тебя в обиду не дам, подыщу тебе хорошее местечко на Юге. Ты там и другого мужа себе найдешь. Такой красавице…

— Оставьте меня, хозяин, не говорите со мной!

И в этих словах послышалось столько боли и тоски, что Гейли подумал: «Нет, тут никакими уговорами не поможешь», и решил отступиться от нее. Он встал, а женщина повернулась к нему спиной и с головой закуталась в плащ.

Работорговец прохаживался по палубе, то и дело останавливаясь и поглядывая на нее.

«Убивается… но хоть не голосит, и то хорошо, — рассуждал он сам с собой. — Ничего, отойдет, со временем все образуется».

Том был свидетелем этой сделки, и ему с самого начала было ясно, чем она кончится. Такая жестокость вселила ужас и его душу, потому что он, бедный, невежественный негр, не умел делать обобщений, не мог похвалиться широтой умственного кругозора. Если б ревнители христианства научили нашего Тома уму-разуму, он отнесся бы к этому происшествию совсем по-иному, понял бы, что оно в порядке вещей при узаконенной торговле людьми, оказывающей мощную поддержку институту рабства, который, по утверждению многих столпов американской церкви, может статься, и имеет недостатки, но не большие, чем есть во всякой другой области общественной и частной жизни… Но Том, по невежеству своему знакомый с печатным словом только по Евангелию, не мог утешить и подбодрить себя соображениями такого рода. Сердце его обливалось кровью при виде несчастной женщины, при виде этой живой, страдающей вещи, — вещи, наделенной бессмертной душой, но равной, согласно американским законам, тем ящикам с товарами и кипам хлопка, на которых она лежала теперь, точно сломанная тростинка.

Том подсел к ней, пытаясь хоть как-нибудь утешить ее, но она только стонала в ответ на его увещания. Слезы лились у него из глаз, когда он говорил о любящем, скорбящем о нас сердце Христа, о вечном пристанище, которое уготовано нам на небесах, — но все было тщетно, горе не слышало этих слов, окаменевшая душа не могла почувствовать их.

Настала ночь — спокойная, величавая ночь, сияющая в вышине множеством прекрасных ангельских глаз. Но далекое небо безмолвствовало, от него нельзя было ждать ни помощи, ни даже сочувствия. Один за другим умолкли веселые оживленные голоса; все уснуло на пароходе, и в наступившей тишине было явственно слышно журчанье волны у борта. Том лежал на ящиках, прислушиваясь к глухим причитаниям несчастной женщины:

— Что же мне теперь делать? Боже! Боже! Помоги мне!

Но потом и эти звуки стихли.

Среди ночи Том проснулся, будто от толчка. Темная тень промелькнула между ним и бортом, и он услышал всплеск воды. Этот всплеск никого не потревожил, кроме него. Он поднял голову — место, где лежала женщина, было пусто! — потом встал, осмотрелся по сторонам… ее нигде не было! Несчастное, истерзанное сердце наконец-то нашло покой, а волны, сомкнувшиеся над ним, как ни в чем не бывало подергивались рябью и весело плескались.

Работорговец проснулся чуть свет и тут же отправился проведать свой живой товар. Настала теперь его очередь растерянно озираться по сторонам.

— Куда она девалась? — спросил он Тома.

Том, давно убедившийся, что в таких случаях лучше молчать, решил не делиться с работорговцем своими подозрениями.

— Не могла же она сойти ночью на берег! Я на каждой остановке просыпался и сам за ней следил. В таких делах ни на кого нельзя полагаться.

Это признание было обращено к Тому, как будто оно могло заинтересовать его. Но Том молчал.

Работорговец обшарил пароход от носа до кормы, искал между ящиками, тюками, бочками, заглянул даже в машинное отделение — все напрасно.

— Слушай, Том, не таись, — сказал он, оставив наконец свои бесплодные поиски, — ты все знаешь. Нечего отнекиваться, меня не проведешь. Я же смотрел и в десять часов, и в полночь, и между часом и двумя — она была здесь, вот на этом самом месте. А в четыре ее и след простыл! Ты же рядом лежал, значит все видел. Ну, не отпирайся!

— Вот что я вам доложу, хозяин, — ответил Том. — Под утро я услышал сквозь сон, будто мимо меня кто-то проскользнул. А потом вода сильно всплеснула. Тут я проснулся, гляжу — женщины нет. Вот и все, больше я ничего не знаю.

Услышав это, работорговец не пришел в ужас и даже не удивился, ибо, как мы уже говорили, он был человек привычный, не чета нам. Грозное присутствие смерти и то не заставило его содрогнуться. По роду своего почтенного ремесла он не раз сталкивался со смертью и был с ней на короткой ноге, хоть и считал, что эта злая старуха сплошь и рядом портит ему всю коммерцию. Так и теперь — ничего другого от него не услышали, кроме проклятий по адресу негритянки и жалоб на свою незадачливость: «Так, пожалуй, за всю поездку ни цента не заработаешь!»

Короче говоря, он считал себя несправедливо обиженным судьбой, но помочь горю не мог, ибо женщина ушла от него в такой штат, который никогда не выдает беглецов, даже по требованию нашего великого государства. Крайне раздосадованный, он вынул из кармана записную книжку и внес погибшую душу и тело под рубрику «Убытки».

— Какое страшное существо этот работорговец — грубый, бесчувственный! Нет, он просто ужасен!

— Ах, что вы! Кто же с такими людьми считается? Они достойны только презрения. Разве вам приходилось видеть, чтобы работорговцев принимали в хорошем обществе?

Но кому, сэр, мы обязаны тем, что у нас есть работорговцы? Кто больше всех виновен в этом? Цивилизованный, просвещенный, умный человек, оказывающий поддержку той системе, которая порождает работорговцев, или сам работорговец? Вы создаете спрос на такое ремесло, а оно калечит, развращает тех, кто им занимается, до такой степени, что они перестают стыдиться его. Так чем же вы лучше этих людей?

Вы образованны, работорговец невежествен; вы вращаетесь в высших кругах общества, он — в низших; у вас душа утонченная, у него грубая; вы наделены талантами, он примитивен.

Смотрите, как бы в день Страшного суда вам не пришлось оказаться в худшем положении, чем он!

Сообщив читателям некоторые сведения об одном вполне законном ремесле, мы все же обращаемся к миру с просьбой: не думайте, будто американским законодателям совершенно чужда человечность! Такой вывод ошибочен, хотя у нас в стране прилагаются немалые усилия, чтобы защитить и сохранить навечно эту отрасль коммерции.

Кому не приходилось слышать, как наши государственные мужи мечут громы и молнии против рабства в других странах? Сколько у нас появилось собственных Кларксонов и Уилберфорсов, и как поучительно внимать им! Покупать негров в Африке ужасно, дорогой читатель! Об этом даже помыслить нельзя! Но покупать их в штате Кентукки — совсем другое дело!

Глава XIII. В поселке квакеров

Теперь перед нами открывается тихая, мирная картина. Представьте себе просторную кухню — стены ее свежевыбелены, пол навощен, на нем ни соринки; широкая плита покрыта черной краской; начищенная до блеска посуда наводит на мысль о разных вкусных вещах; зеленые деревянные стулья сверкают лаком. А вот маленькая качалка с подушкой из пестрых шерстяных лоскутков, рядом — другая, побольше; ее широкие ручки так и манят в свои гостеприимные объятия, суля отдых на мягком пуховом сиденье. И в этой качалке — такой уютной, равной по удобству десятку плюшевых или кожаных кресел, украшающих ваши гостиные, — с шитьем в руках, покачивается наша старая приятельница — Элиза. Да, это она, похудевшая, бледная. Тихая грусть таится под сенью ее длинных ресниц и в складке губ. Нежное сердце молодой женщины не только закалилось, но и повзрослело под тяжестью горя, и когда по временам она поднимает глаза на сына, который, словно тропическая бабочка, носится взад и вперед по кухне, в этом взгляде чувствуется непоколебимая воля и решимость — то, чего у нее не было в прежнюю, счастливую пору жизни.

Рядом с Элизой, держа на коленях миску и перебирая в ней сушеные фрукты, сидит женщина в белоснежном чепце строгого покроя, по которому сразу можно определить, что она член квакерской общины, в батистовой косынке, крест-накрест повязанной на груди, в сером платье и такой же серой шали. Этой женщине можно дать лет пятьдесят пять, а то и все шестьдесят, но у нее одно из тех лиц, которые время только красит — круглое, румяное, напоминающее своей свежестью покрытый пушком спелый персик. Чуть посеребренные годами волосы гладко зачесаны назад со лба — высокого, чистого. Печать покоя и благоволения к человеку лежит на нем. Большие карие глаза излучают ясный, мягкий свет — загляните в них, и вы увидите, какое верное, доброе сердце бьется у нее в груди. Сколько воспевалась и воспевается красота юных девушек! Почему же никто не замечает обаяния старости? Тех, кого увлечет эта тема, мы отсылаем к нашему доброму другу Рахили Хеллидэй. Пусть посмотрят на нее сейчас, пока она сидит в своей маленькой качалке. Качалка эта имеет привычку скрипеть и попискивать — то ли от схваченной в молодости простуды, то ли от астмы, а может быть, у нее просто расстроены нервы. Легкое «скрип-скрип» раздается непрестанно, и всякому другому креслу никто бы не простил таких звуков. Но старый Симеон Хеллидэй считает, что это настоящая музыка, а для детей поскрипыванье материнской качалки дороже всего на свете. Почему? Да потому, что вот уже двадцать с лишним лет с ней неразрывно связаны ласковые слова, мягкие увещания. Сколько раз материнская любовь лечила тут и головную и сердечную боль, сколько она подала важных советов!

— Значит, Элиза, ты все еще не оставила мысли о Канаде? — спросила Рахиль, неторопливо перебирая сушеные персики.

— Нет, — твердо ответила молодая женщина. — Я больше не могу здесь задерживаться.

— Ну, доберешься ты до Канады, а там что будешь делать? Надо и об этом подумать, дочь моя.

Как естественно прозвучали слова «дочь моя» в устах Рахили Хеллидэй? Так же естественно, как и слово «мать», с которым к ней так часто обращаются.

У Элизы задрожали руки, две-три слезинки упали на ее рукоделье, но она ответила не менее твердо:

— Я ни от какой работы не откажусь. Что-нибудь найдется.

— Ты можешь жить здесь сколько тебе угодно.

— Благодарю вас! Но… — Элиза показала глазами на Гарри. — Я не сплю по ночам. Я не знаю ни минуты покоя! — И она добавила, вздрогнув: — Вчера мне приснилось, будто тот человек вошел во двор.

— Бедняжка! — сказала Рахиль, смахивая слезы. — Только напрасно ты так тревожишься. В нашем поселке, благодаря господу, еще ни разу никого не изловили, и тебя не поймают.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошла маленькая, пухлая, румяная, точно спелое яблочко, женщина. На ней, как и на Рахили, было скромное серое платье с батистовой косынкой, завязанной крест-накрест на груди.

— Руфь Стэдмен! — воскликнула Рахиль, радостно поднимаясь навстречу гостье. — Ну, как ты: поживаешь? — И она взяла ее за обе руки.

— Хорошо, — сказала Руфь, снимая темный капор и стряхивая с него пыль носовым платком.

Под капором обнаружился квакерский чепец, сидевший весьма легкомысленно на этой круглой головке, несмотря на все старания пухлых маленьких рук образумить его. Несколько непокорных кудряшек выбились из-под чепца, и с ними тоже пришлось повозиться, прежде чем они согласились лечь на место. Проделав все это, гостья, которой было лет двадцать пять, отвернулась от зеркала, видимо очень довольная собой, что было вполне понятно, ибо кто же останется недовольным, глядя на такое веселое, добродушное, пышущее здоровьем существо!

— Руфь, это Элиза Гаррис, а вот ее сынок, о котором я тебе рассказывала.

— Очень рада тебя видеть, Элиза! — сказала Руфь, пожимая ей руку, словно старой, долгожданной подруге. — Так это твой мальчуган? А я принесла ему гостинец. — И она протянула Гарри выпеченный сердечком пряник.

Мальчик робко взял его, исподлобья глядя на Руфь.

— А где твой малыш? — спросила Рахиль.

— Сейчас появится. Я как вошла, твоя Мери выхватила его у меня и: побежала с ним в сарай показывать ребятишкам.

Не успела она договорить, как Мери, румяная девушка, с большими, унаследованными от матери карими глазами, вбежала в кухню с ребенком на руках.

— Ага! Вот он! — воскликнула Рахиль, принимая от нее упитанного малыша. — Как он хорошо выглядит и какой стал большой!

— Растет не по дням, а по часам, — сказала Руфь.

Она сняла с сына голубой шелковый капор и множество самых разнообразных одежек, потом обдернула на нем платьице, расправила все складочки, чмокнула его в щеку и спустила на пол — собраться с мыслями. Малыш, по-видимому, привыкший к такому обращению, сунул палец в рот и задумался о своих делах, а его мамаша уселась в кресло, вынула из кармана длинный чулок в белую и синюю полоску и проворно заработала спицами.

— Мери, налила бы ты, голубушка, воды в чайник, — мягко сказала Рахиль.

Мери сбегала к колодцу и, вернувшись, поставила чайник на плиту, где он вскоре замурлыкал и окутался паром, являя собой символ гостеприимства и домашнего уюта. Те же самые руки, повинуясь мягким указаниям Рахили, поставили на плиту и кастрюлю с персиками.

Сама же Рахиль положила на стол чисто выскобленную доску, подвязала передник и спокойно, без всякой суеты, принялась делать печенье, предварительно сказав Мери:

— Ты бы попросила Джона, голубушка, ощипать курицу.

И Мери мгновенно исчезла.

— Ну, как там Абигейл Питерс? — спросила Рахиль, продолжая раскатывать тесто.

— Лучше, гораздо лучше, — ответила Руфь. — Я сегодня утром забегала туда, постелила постель, прибрала в комнате. Ли Хилз спекла ей пирог и хлеба — на несколько дней хватит. Вечером надо будет еще раз ее навестить.

— Завтра я сама к ней схожу. Посуду помою, посмотрю, не надо ли чего подштопать, — сказала Рахиль.

— Вот и хорошо! — воскликнула Руфь и добавила: — Ханна Стэнвуд тоже заболела. Джон заходил к ним вчера вечером, а я с утра пойду.

— Пусть Джон у нас пообедает, ведь ты, может, там целый день просидишь.

— Спасибо, Рахиль! Там видно будет. А вот и Симеон!

К их компании присоединился Симеон Хеллидэй — человек высокий, статный, в темной куртке, темных брюках и в широкополой шляпе.

— Здравствуй, Руфь, — ласково проговорил он, пожимая своей широкой рукой ее маленькую пухлую ручку. — Как твой Джон?

— Мои все здоровы, и Джон в том числе, — весело ответила Руфь.

— Ну, что нового, отец? — спросила Рахиль, поставив печенье в духовку и выйдя следом за мужем на заднее крыльцо, где он мыл руки в сверкающем чистотой тазу.

— Питер Стеббинс сказал мне, что сегодня к вечеру он будет здесь с друзьями, — ответил Симеон, многозначительно подчеркнув последнее слово.

— Вот как! — воскликнула его жена и задумчиво посмотрела на Элизу.

— Твоя фамилия Гаррис — правильно я запомнил? — спросил Симеон, снова входя на кухню.

Рахиль быстро взглянула на мужа, когда Элиза, испугавшись, не появилось ли где-нибудь объявление о ее розыске, дрожащим голосом ответила:

— Да.

— Мать! — позвал Симеон жену и вышел на крыльцо.

— Ты что, отец? — спросила она, вытирая на ходу белые от муки руки.

— Ее муж здесь, в поселке, и будет у нас сегодня ночью, — сказал Симеон.

— Да что ты, отец! — воскликнула Рахиль, просияв от радости.

— Верно тебе говорю! Питер ездил вчера на нашу станцию, и там его ждали старуха и двое мужчин. Один из них назвался Джорджем Гаррисом, и, судя по тому, что он о себе рассказывал, это и есть муж Элизы. Питеру он очень понравился. Неглупый, говорит, и красивый. Как ты думаешь, сейчас ей сказать?

— Посоветуемся с нашей Руфью, — предложила Рахиль. — Руфь, поди-ка сюда!

Руфь Стэдмен отложила вязанье и мигом очутилась на крыльце.

— Руфь, ты только подумай! — сказала Рахиль. — Отец говорит, что муж Элизы прибыл с последней партией и ночью будет у нас!

Эти слова были встречены взрывом восторга. Молоденькая квакерша так и подпрыгнула на месте, громко захлопав в ладоши, и два локона опять выбились у нее из-под квакерского чепчика на белую косынку.

— Тише, дорогая, тише! — мягко остановила ее Рахиль. — Посоветуй лучше, сказать ей об этом или повременить?

— Сейчас! Сию же минуту! И не думай откладывать! Да будь это мой Джон, как бы я обрадовалась!

— Ты всю себя готова отдать любви к ближнему твоему, — сказал Симеон, сияющими глазами глядя на Руфь.

— А как же может быть иначе? Для этого мы и созданы. Если б я не любила Джона и нашего малыша, разве мое сердце могло бы посочувствовать этой женщине? — И Руфь обняла Рахиль. — Пойди с ней в спальню, а я присмотрю за жарким.

Рахиль вернулась на кухню, где Элиза сидела за шитьем, и, открыв дверь в маленькую спальню, сказала:

— Поди сюда, дочь моя, мне надо поговорить с тобой.

Кровь прилила к бледным щекам Элизы. Она поднялась, задрожав от предчувствия беды, и взглянула на Гарри.

— Нет, нет! — воскликнула Руфь, кидаясь к ней. — Не бойся, Элиза! Вести хорошие. Иди, иди! — Ласково подтолкнув Элизу к двери, она подхватила Гарри на руки и принялась целовать его. — Скоро увидишь отца, малыш! Понимаешь? Твой отец приехал! — повторяла Руфь глядевшему на нее во все глаза мальчику.

А за дверью спальни происходила иная сцена. Рахиль Хеллидэй привлекла к себе Элизу и сказала:

— Дочка! Господь смилостивился над тобой: твой муж порвал оковы рабства!

Сердце у Элизы бурно заколотилось, она вспыхнула, потом побледнела как полотно и, чувствуя, что силы оставляют ее, опустилась на стул.

— Мужайся, дитя мое, — сказала Рахиль, кладя руку ей на голову. — Он среди друзей, и сегодня ночью его приведут сюда.

— Сегодня… сегодня! — повторяла Элиза, сама не понимая, что говорит.

В голове у нее все спуталось, заволоклось туманом, и она потеряла сознание.

Очнувшись, Элиза увидела, что лежит в постели, укрытая одеялом, а Руфь растирает ей руки камфарой. Она открыла глаза с ощущением блаженной истомы во всем теле, как человек, сбросивший с плеч тяжкий груз. Нервное напряжение, сковывавшее ее с первой минуты побега, теперь исчезло, и она наслаждалась непривычным чувством безмятежного покоя. Потом, все еще словно во сне, она увидела, как приотворилась дверь в соседнюю комнату, увидела там стол с белоснежной скатертью, накрытый к ужину; услышала сонливую песенку закипающего чайника… Руфь то и дело подходит к столу, ставит на него блюдо с пирогом, разные соленья, сует Гарри вкусные кусочки, гладит по голове, перебирает пальцами его длинные кудри. Рахиль — дородная, статная — останавливается у ее кровати, оправляет одеяло, подушки, и большие карие глаза этой женщины словно лучатся солнечном теплом. А вот муж Руфи. Руфь бросается ему навстречу, взволнованно шепчет что-то, показывая на ту комнату, где лежит она, Элиза. Потом все садятся за стол — вон Руфь с малышом, вон Гарри на высоком стульчике под крылышком Рахили. До Элизы доносятся их негромкие голоса, мелодичный звон чайных ложек… Все это снова сливается с ее дремотой, и она погружается в такой глубокий сон, какого не знала после той страшной ночи, когда холодные звезды смотрели на нее, бежавшую из дому с сыном на руках.

И во сне она видит перед собой чудесную страну — страну, полную мира и тишины. Зеленеющие берега, сверкающие на солнце воды, островки, чей-то дом… Дружеские голоса говорят ей, что это ее дом, и она видит в нем своего ребенка, свободного, счастливого. Она слышит шаги мужа… все ближе, ближе, вот он обнимает ее, она чувствует, как его слезы капают ей на лицо… и просыпается. Это не сон! На дворе уже давно стемнело. Ребенок спокойно спит, у кровати горит свеча, а ее муж склонился над ней и рыдает, уткнувшись лицом в подушку.

Веселая суета с самого утра, поднялась в доме квакеров. «Мать» встала чуть свет и занялась приготовлением завтрака, окруженная своими детьми, с которыми мы не успели вчера познакомить читателя, — детьми, беспрекословно подчиняющимися ее ласковым словам: «Сбегай туда-то, голубчик», «Сделай то-то, голубушка».

Завтрак у обитателей благословенных долин штата Индиана — дело сложное, многообразное и не может быть выполнено одной парой человеческих рук. Поэтому, пока Джон бегал к колодцу за водой, а Симеон-младший просеивал сквозь сито муку на оладьи, а Мери молола кофе, — Рахиль спокойно, без всякой суеты пекла печенье, разрезала на части курицу и, словно солнце, излучала свет на всех и вся. Если неуемное рвение многочисленных помощников вызывало опасность стычек и споров, ее мягкого «Ну, будет вам, будет! Тише!» было вполне достаточно, чтобы разрешить любое недоразумение. Барды воспевали пояс Венеры, круживший голову людям не одного поколения. Мы же предпочитаем воспевать пояс Рахили Хеллидэй, которая охлаждала пыл горячих голов и была поборницей благодатного спокойствия в своем маленьком мирке. Да! Мы решительно отдаем предпочтение ей, тем более что это вполне соответствует духу нашего времени.

Пока шли приготовления к завтраку, Симеон-старший в рубашке и жилете стоял перед маленьким зеркальцем, пристроенным в углу, и брился. На кухне дело спорилось; каждый выполнял свою долю работы с величайшим удовольствием. Взаимное доверие и дружба слышались даже в веселом перезвоне ножей и вилок, а ветчина и курица задорно шипели в масле, точно им было приятно жариться на сковороде. И когда наконец Джордж, Элиза и маленький Гарри вышли на кухню, их встретили так сердечно, что они даже растерялись.

Все сели завтракать, а Мери, стоя у плиты, поджаривала оладьи и, когда они покрывались золотистой корочкой, подавала их на стол.

Рахиль, довольная, счастливая, восседала во главе стола. Даже в том, как она накладывала всем на тарелки печенье и подавала чашки с кофе, чувствовалась материнская заботливость и сердечность, и от этого вкусная пища словно становилась еще вкуснее.

Джордж впервые сидел, как равный, за одним столом с белыми, и сначала ему было не по себе. Но вскоре чувство смущения и неловкости рассеялось, как туман, в мягких лучах непритворного благодушия добрых хозяев.

Вот он дом, родной дом — слова, значение которых Джордж до сих пор не мог себе уяснить. И вера в бога, в божий промысел мало-помалу проникла в его сердце, а беспредельное отчаяние болезненно-мрачного атеизма отступило прочь перед светом живого слова господня. Им дышали добрые лица этих людей, оно чувствовалось в каждом их движении, в каждом поступке — во всем том, что, подобно чаше холодной воды, поданной одному из малых сих, не потеряет награды своей.

— Отец, а что, если ты опять попадешься? — спросил Симеон-младший, намазывая маслом оладью.

— Ну что ж, заплачу штраф, только и всего, — спокойно ответил Хеллидэй.

— А вдруг тебя посадят в тюрьму?

— Неужто вы с матерью не управитесь без меня на ферме? — с улыбкой сказал он.

— Мать с чем угодно управится, — ответил мальчик. — Но позор тем, кто издает такие законы!

— Не смей поносить наших правителей, Симеон! — строго остановил его отец. — Господь дарует нам земные блага с тем, чтобы мы творили добро, а если правители взимают с нас плату за это, платить надо.

— Все равно, ненавижу я этих рабовладельцев! — воскликнул мальчик с горячностью, которая была бы под стать любому современному реформатору.

— Удивляюсь тебе, сын мой! — сказал Симеон. — Разве этому учила тебя мать? Кто бы ни пришел со своей бедой к моему дому — рабовладелец или раб, — я поступил бы с ним одинаково.

Симеон-младший густо покраснел, но его мать улыбнулась и сказала:

— Наш сын хороший мальчик. Дайте ему только подрасти, и он во всем уподобится отцу.

— Я надеюсь, сэр, что у вас не будет никаких неприятностей из-за нас, — встревожился Джордж.

— Ничего, Джордж! Господь за тем и послал нас в мир. Если бы мы боялись вставать на защиту правого дела, тогда кто из нас оказался бы достоин называться «другом»?

— Но чтобы вы подвергались опасности из-за меня! Да я этого не перенесу!

— Ничего, друг Джордж! — повторил Симеон. — Мы потрудимся не ради тебя, а во имя бога и человека. День ты побудешь здесь, а вечером, часов в десять, Финеас Флетчер отвезет вас всех дальше, на нашу следующую станцию. Погоня близка, нельзя терять ни минуты.

— Если так, зачем же откладывать до вечера? — спросил Джордж.

— Днем ты в полной безопасности: здесь все друзья, и, в случае чего, нас предупредят. А ехать лучше ночью, это мы знаем по опыту.

Глава XIV. Евангелина

Нежное волнение

Рождала в сердце каждого

она —

Несмелое, но дивное творенье,

Как роза накануне

пробужденья!

Миссисипи! Как быстро, словно по взмаху волшебной палочки, изменилась ты с той поры, когда Шатобриан столь поэтически описал тебя, — катящую свои могучие волны среди полного безлюдья, среди непостижимых уму чудес растительного и животного мира!

Теперь дикая, романтическая Миссисипи соприкоснулась с действительностью, не менее чудесной и великолепной. Какая другая река в мире несет на своей груди к океану столько плодов людской предприимчивости, столько богатств страны, тоже не знающей себе равных, — страны, где есть все, что только могут дать земные просторы между тропиками и Северным полюсом! Твои нетерпеливые, покрытые мутной пеной воды — точно подобие того бурного потока коммерческой деятельности, который возник по воле народа, полного энергии и деловитости, неведомой старому миру! Ах! Если бы среди твоих грузов, Миссисипи, не было слез угнетенных, стенаний беззащитных, горестных воплей нищего, невежественного люда, обращающего мольбы к богу — к тому, кто невидим, кто молчит, но в свой час предстанет пред нами и спасет всех бедняков на земле.

Косые лучи заходящего солнца бросают, золотые блики на трепетный камыш, на высокие сумрачные кипарисы, увитые траурно-темными гирляндами моха, и дрожат на широкой, как море, глади реки, по которой идет тяжело груженный пароход.

Загроможденный сверху донизу кипами хлопка, собранного на многих плантациях, он кажется издали квадратной серой глыбой. Нам придется долго бродить по его тесным закоулкам в поисках нашего скромного друга Тома. Но мы найдем его — вот он сидит на верхней палубе в самом уголке, потому что здесь тоже тесно от хлопка.

Хороший отзыв, который дал своему невольнику мистер Шелби, и на редкость безобидный, кроткий характер Тома внушили доверие даже такому человеку, как Гейли.

Сначала работорговец целыми днями не спускал с него глаз, а по ночам не разрешал спать без кандалов, но мало-помалу, видя его безропотную покорность, он отменил строгости, и Том, отпущенный, так сказать, на честное слово, мог свободно ходить по всему пароходу.

Матросы и грузчики не скупились на похвалы тихому, услужливому негру, который никогда не отказывался помочь им в трудную минуту и работал иной раз по нескольку часов кряду с такой же охотой, как и у себя дома, в Кентукки. Когда же помощь его была не нужна, он отыскивал укромное местечко среди кип хлопка и погружался в чтение Библии. За этим занятием мы и застанем его сейчас.

Последние сто миль до Нового Орлеана уровень Миссисипи выше окружающей местности, и она катит свои мощные волны меж наносных откосов в двадцать футов вышиной. С пароходной палубы, точно с башни плавучего замка, можно видеть окрестности на многие мили вокруг. Перед глазами Тома, как на карте, расстилалась плантация за плантацией, и теперь он ясно представлял себе ту жизнь, которая ждала его в недалеком будущем.

Он видел вдали невольников, гнувших спину на полях; видел их лачуги, сбившиеся кучкой на почтительном расстоянии от великолепных господских домов и парков. И по мере того как эти картины проплывали мимо, его бедное, неразумное сердце все больше тосковало по ферме в Кентукки, осененной тенистыми буками, по просторному, полному прохлады хозяйскому дому и маленькой хижине, увитой бегонией и розами. Он видел перед собой знакомые с детских лет лица товарищей, видел свою хлопотунью жену, занятую приготовлением ужина, слышал заливистый смех разыгравшихся ребятишек, щебетанье малютки, скачущей у него на коленях. И вдруг все это исчезало. Перед ним снова тянулись камыши, кипарисы, хлопковые плантации, в ушах снова раздавался грохот машин, и он вспоминал, что прежняя жизнь ушла от него навсегда.

В такую минуту вы бы взялись за перо и послали бы весточку жене и детям. Но Том не умел писать — почта для него все равно что не существовала, и ему ничто не могло смягчить боль разлуки с близкими — ни теплое слово, ни привет из родного дома. Поэтому мудрено ли, что слезы капают у него из глаз на страницу, по которой он терпеливо водит пальцем, медленно переходя от слова к слову, отыскивая в них надежду для себя. Научившись грамоте уже взрослым, Том читал по слогам и с трудом пробирался от стиха к стиху. Но, к счастью для него, медленное чтение не могло повредить этой книге. Больше того! Слова ее надо было взвешивать в отдельности, точно слитки золота, чтобы определить их цену. Давайте же послушаем, как он читает вполголоса, водя пальцем по строкам:

— «Да… не… сму-щается… сердце… ваше. В доме… отца… моего… оби-телей… много. Я… иду… при-го-то-вить… место… вам».

Цицерон, похоронивший свою единственную любимую дочь, горевал так же искренне, как наш бедный Том, — ведь сердце у них у обоих человеческое. Но Цицерон не мог бы утешить себя такими возвышенными словами надежды, не мог бы надеяться на встречу с любимым существом в ином мире. И если бы даже эти слова открылись ему, он не поверил бы им. В его мыслях возникли бы тысячи вопросов относительно достоверности манускрипта и точности перевода. Бедный же Том не пускался в такие рассуждения. Божественная истина, которую вещала эта книга, была для него непреложной — не могла не быть непреложной, ибо иначе ему не стоило бы и жить.

Библию нашего скромного друга, хоть и не снабженную пояснениями и сносками, украшали тут и там его собственные пометки, которые помогали ему больше, чем любые толкования ученых комментаторов. В былые дни дети мистера Шелби, а чаще всех Джордж, читали Тому вслух эту книгу, и он отмечал в ней чернилами и карандашом любимые места, чтобы сразу находить их, и теперь каждое из этих мест напоминало ему дом, семью, а сама Библия была единственным, что осталось у него от прежней жизни, единственным, что давало надежду на будущее.

Среди пассажиров на пароходе был богатый и знатный джентльмен из Нового Орлеана, по имени Сен-Клер. Он путешествовал с дочерью — девочкой лет шести, за которой присматривала немолодая леди, очевидно их родственница.

Девочка постоянно попадалась Тому на глаза, потому что ее, вероятно, так же трудно было удержать на одном месте, как солнечный луч или летний ветерок. А увидев эту крошку, нельзя было не заглядеться на нее.

Представьте себе детскую фигурку, в которой, вместо обычной ребяческой неуклюжести, чувствовалась легкая, воздушная грация какого-то аллегорического или сказочного существа. Ее личико пленяло не столько тонкостью черт, сколько выражением мечтательной задумчивости, и даже люди, настроенные весьма прозаически, сами не зная почему, видели в нем нечто идеальное, близкое совершенству. Благородная посадка головы, легкие, как облако, золотисто-каштановые волосы, глубокий, одухотворенный взгляд голубых глаз, оттененных густыми, длинными ресницами, — все это выделяло дочь Сен-Клера среди других детей и заставляло взрослых оглядываться и смотреть ей вслед, когда она порхала среди них по всему пароходу.

Тем не менее эту малютку никто не назвал бы ни чрезмерно серьезной, ни печальной. Напротив, шаловливость, словно тень от летней листвы, мелькала в ее глазах. Она была все время в движении, все время напевала что-то, улыбаясь своими розовыми губками.

Отец и наставница только и знали, что бегать за ней. Но стоило им поймать ее, как она снова исчезала, точно летнее облачко. Ей прощалось все, и, пользуясь этим, девочка носилась где вздумается. Ее белое платьице появлялось в самых неожиданных местах, оставаясь все таким же свежим и чистым. Не было такого уголка на пароходе, где не раздавались бы легкие шажки этой феи, где не мелькала бы ее золотистая головка.

Разгибая усталую спину, кочегар ловил взгляд ее широко открытых глаз, устремленных сначала на яростное пламя топки, потом — с ужасом и жалостью — на него, точно ему грозила страшная опасность. Штурвальный улыбался, глядя в окно рубки, где, как на картине, появлялась на миг ее фигурка. При виде этой девочки по хмурым лицам скользили непривычно мягкие улыбки, суровые голоса слали ей вслед благословения. А когда она бесстрашно подбегала к опасным местам, черные от сажи, мозолистые руки протягивались к ней со всех сторон, оберегая каждый ее шаг.

Том с интересом наблюдал за девочкой, ибо негры, со свойственной им добротой и впечатлительностью, всегда тянутся ко всему чистому, детскому. Она казалась ему каким-то неземным существом, и когда ее голубые глаза посматривали на него из-за кип хлопка, когда ее золотистая головка возникала наверху, над грудой ящиков, он готов был поверить, что это ангел, сошедший со страниц Священного писания.

Девочка часто появлялась там, где сидели закованные в кандалы негры из партии Гейли. Грустная, она ходила среди них, пристально, с тоскливым недоумением глядя им в лицо, порою приподнимала своими тонкими ручками тяжелые цепи и, сокрушенно вздохнув, уходила. А потом вдруг прибегала с конфетами, орехами, апельсинами, раздавала несчастным гостинцы и снова исчезала.

Том долго приглядывался к этой девочке, прежде чем завести знакомство с ней. У него было наготове множество бесхитростных приманок, на которые так легко идут дети. Он умел выпиливать крохотные корзинки из вишневых косточек, вырезать забавные рожицы из орехов, делать прыгунчиков из бузинной мякоти, а уж что касается свистулек всех родов, так в этом наш Том мог бы сравняться разве лишь с одним Паном. Его карманы были полны всяких интересных вещиц, которые в свое время предназначались для хозяйских детей, и теперь он извлекал эти сокровища одно за другим, стараясь с их помощью завязать знакомство и дружбу с девочкой.

На первых порах малютка дичилась, и приручить ее было не так-то легко. Она усаживалась, словно канарейка, на каком-нибудь ящике или тюке, смотрела, как Том мастерит свои произведения искусства, и застенчиво принимала их в подарок. Но в конце концов они подружились.

— А как зовут маленькую мисс? — спросил однажды Том, решив, что время для более близкого знакомства настало.

— Евангелина Сен-Клер, — ответила девочка, — хотя папа и все другие зовут меня просто Евой. А тебя как?

— Меня зовут Том. А в Кентукки детвора называла меня дядей Томом.

— Тогда я тоже буду звать тебя дядей Томом, потому что ты мне нравишься, — сказала Ева. — А куда ты едешь, дядя Том?

— Сам не знаю, мисс Ева.

— Не знаешь?

— Нет. Меня везут продавать. Кому еще я достанусь, бог весть…

— Мой папа может купить тебя, — живо сказала Ева. — А если он купит, тебе будет хорошо у нас. Я сегодня же попрошу его об этом.

— Благодарю вас, моя маленькая леди, — сказал Том.

Пароход остановился у небольшой пристани погрузить топливо. Ева, услышав голос отца, сорвалась с места и убежала. Том пошел помочь грузчикам и вскоре принялся за работу.

Ева стояла с отцом у поручней, глядя, как пароход отваливает от причала. Колесо сделало два-три поворота, и вдруг девочка потеряла равновесие от сильного толчка и, не удержавшись, упала за борт. Отец, едва сознавая, что делает, хотел броситься за ней, но стоявшие позади удержали его, так как у девочки уже был спаситель, и куда более надежный.

Падая, Ева пролетела как раз мимо Тома, стоявшего на нижней палубе. Он видел, как она ушла под воду, и кинулся за ней не раздумывая. Ему ничего не стоило продержаться на воде несколько секунд, пока девочка не всплыла на поверхность. Тогда он схватил ее и поплыл назад к пароходу. Десятки рук протянулись им навстречу. Через секунду Ева была уже в объятиях отца, и он понес ее, мокрую, бесчувственную, в дамскую каюту, обитательницы которой сразу засуетились и, казалось, делали все от них зависящее, чтобы помешать друг другу принести девочку в сознание.

На следующий день, в духоту и зной, пароход подходил к Новому Орлеану. В каютах и на палубах царила обычная суматоха. Пассажиры складывали вещи, стюарды и горничные чистили, скребли, убирали красавец пароход, готовя его к прибытию в большой город.

Наш друг Том сидел на нижней палубе и время от времени с тревогой посматривал на корму.

Он видел там Евангелину, чуть побледневшую после вчерашнего происшествия, — никаких других следов оно в ней не оставило. Возле нее, небрежно облокотившись на кипу хлопка и положив перед собой открытый бумажник, стоял высокий, стройный молодой человек. Достаточно было одного взгляда, чтобы признать в нем отца девочки. Та же благородная посадка головы, те же золотистые волосы, большие голубые глаза, только взгляд другой — не мечтательный, а житейски ясный, смелый; в уголках красиво очерченного рта то и дело мелькает горделивая, насмешливая улыбка, в каждом движении сквозит непринужденность и вместе с тем чувство собственного достоинства.

Этот молодой джентльмен насмешливо, но добродушно слушал Гейли, расхваливавшего качества своего товара, из-за которого у них шел торг.

— Словом, полный каталог всех христианских добродетелей, переплетенный в черный сафьян! — сказал отец Евы, когда Гейли умолк. — Ну хорошо, любезнейший, ближе к делу. Сколько вы за него заломите? Довольно тянуть, говорите!

— Что же, — сказал Гейли, — если назначить тысячу триста долларов, я на этом негре ничего не заработаю. Честное слово!

— Бедняга! — воскликнул молодой джентльмен, насмешливо щуря свои голубые глаза. — И все-таки я надеюсь, что вы отдадите негра за эту цену исключительно из уважения ко мне.

— Что ж! Маленькой барышне, как видно, очень хочется, чтобы вы его купили.

— Ну разумеется! Мы только на ваше бескорыстие и рассчитываем. Итак, если вы на самом деле бессребреник, говорите, сколько вам не жалко уступить, чтобы сделать одолжение маленькой барышне.

— Да вы рассудите сами! Посмотрите на него! — воскликнул работорговец. — Грудь колесом, сильный, как лошадь. А лоб какой высокий! По такому лбу сразу видно, что негр смышленый. Я уж это не первый раз замечаю. Да если б такому молодцу бог ума не дал, он и то стоил бы больших денег. А Том, ко всем своим прочим достоинствам, умнейшая голова. Поэтому и цена на него выше. Ведь он — да будет вам известно — управлял у своего хозяина имением. У него сметки на все хватит.

— Скверно, совсем скверно! Что может быть хуже умного негра? — сказал молодой джентльмен с той же насмешливой улыбкой. — Такие умники только и знают, что бегать от хозяев да заниматься конокрадством. И вообще от них, кроме неприятностей, ничего не жди. Придется вам скостить сотню-другую, принимая во внимание его ум.

— Это вы правильно говорите, но ведь он ко всему прочему и благонравный. Я вам покажу, какие у него рекомендации от хозяина. Там сказано, что другого такого смирного, набожного, богомольного негра днем с огнем не сыщешь. Он дома чуть не проповедником считался.

— Значит, его можно будет использовать и в качестве домашнего духовника? Недурно! Тем более что избытка набожности в нашем доме не наблюдается.

— Вам бы все шутить!

— Почему? Вы же сами только что сказали, что он сходил за проповедника у себя на родине! Может быть, у него есть рукоположенье высших духовных чинов? Ну хорошо, покажите, какие там у вас бумаги.

Если б работорговец не приметил лукавых искорок, игравших в больших голубых глазах джентльмена, и не понял, что в конце концов все эти шутки обернутся звонкой монетой, терпение у него давно бы лопнуло. Так или иначе, он извлек из кармана засаленный бумажник и начал озабоченно рыться в нем под насмешливым взглядом своего собеседника.

— Папа, купи его! Не все ли равно, сколько он стоит! — тихонько шепнула Ева, взобравшись на ящик и обняв отца за шею. — Ведь я знаю, у тебя много денег, а мне он очень нравится.

— Зачем тебе этот негр, дочка? Что ты с ним будешь делать — играть, как с погремушкой, или скакать на нем, как на деревянной лошадке?

— Я хочу, чтобы ему хорошо жилось.

— Нечего сказать — своеобразный довод!

Но тут Гейли выудил из бумажника рекомендацию, подписанную мистером Шелби. Джентльмен взял ее кончиком своих длинных пальцев и небрежно пробежал.

— Почерк образованного человека, и написано без грамматических ошибок. Однако набожность этого негра меня смущает, — сказал он, снова бросив насмешливый взгляд на Гейли. — Набожные люди — я говорю о белых — привели нашу страну почти на край гибели. Благочестие сейчас в таком ходу среди кандидатов на предстоящих выборах и среди столпов церкви и государства, что просто не знаешь, кому верить, на кого полагаться! Кроме того, я несколько дней не видал газет и поэтому неосведомлен, котируется ли сейчас религия на бирже. Ну, во сколько вы цените религиозность своего товара?

— Вам только бы шутить! — с усмешкой повторил Гейли. — Но в ваших словах есть доля истины. Я тоже считаю, что набожность набожности рознь. Иной раз с религиозными людьми просто горе. Всякие попадаются — некоторые только и знают, что канючить на молитвенных собраниях да распевать гимны во все горло. Такие, что белые, что черные, никуда не годятся. Но по-настоящему религиозные есть и среди негров. Набожный, честный негр ни за какие коврижки не пойдет против собственной совести, а про Тома в письме так и сказано.

— Если б вы гарантировали мне, что я приобрету именно такую набожность и что ее заприходуют в небесах на мой счет, тогда я был бы не прочь и переплатить немножко, — с самым серьезным видом сказал молодой человек, раскрывая свой бумажник. — Ну, так как же?

— Нет, этого я не могу вам обещать, — ответил работорговец. — И вообще, по моему разумению, в тех местах каждого из нас положат на особую полочку, ту самую, которая нам уготована.

— Что же тогда получится? Человек переплатит за набожность и не сможет спустить такой товар в тех местах, где ему это больше всего понадобится! Невыгодная сделка! Впрочем, ладно, приятель, — и молодой джентльмен протянул работорговцу пачку денег, — получите и пересчитайте.

— Слушаюсь! — Гейли просиял от восторга, вынул из кармана чернильницу, и через минуту купчая крепость на Тома была готова.

— Интересно! Если бы на меня составили опись, — пробормотал молодой джентльмен, проглядывая документ, — за какую цену я бы пошел? Форма черепа — столько-то, высокий лоб — столько-то, руки, ноги — столько-то, образованность, хорошее воспитание, таланты, честность, набожность — столько-то. Впрочем, по последней статье за меня много не спросишь. Пойдем, Ева! — Он взял дочь за руку, подошел с ней к Тому, тронул его за подбородок и сказал добродушно: — Ну, посмотри, нравится тебе твой новый хозяин?

Том посмотрел. Какое иное чувство, кроме удовольствия, можно было испытать, глядя на это веселое, красивое молодое лицо? На глаза Тома навернулись слезы, и он проговорил с чувством:

— Да благословит вас бог, хозяин!

— Будем надеяться, что благословит. По твоей ли, по моей ли просьбе — это роли не играет. Как тебя зовут? Том? А ты можешь быть за кучера, Том?

— Я смолоду при лошадях. У мистера Шелби была большая конюшня.

— Ну так вот, сделаем тебя кучером, но при одном условии: напиваться не чаще одного раза в неделю, за исключением особо торжественных случаев.

Том ответил ему удивленным и обиженным взглядом.

— Я непьющий, хозяин, — сказал он.

— Слыхали мы эти сказки, Том! А впрочем, посмотрим. Если ты говоришь правду, выгода будет обоюдная. Не обижайся, дружок, — ласково добавил он, глядя на омрачившееся лицо Тома. — Я не сомневаюсь, что ты будешь стараться.

— Да, хозяин, — сказал Том.

— И тебе будет хорошо у нас, — добавила от себя Ева. — Папа всегда над всеми подшучивает. Но на самом деле он добрый.

— Папа весьма тебе обязан за такую рекомендацию, — со смехом сказал Сен-Клер и, повернувшись на каблуках, отошел от Тома.

Глава XV. О новом хозяине Тома и о многом другом

Скажем несколько слов о людях, с которыми наш скромный герой столкнулся теперь на своем жизненном пути.

Огюстен Сен-Клер был сыном богатого луизианского плантатора. Его отец и дядя, очень похожие друг на друга и темпераментом и складом характера, покинули свою родину, Канаду, и поселились один на прекрасной ферме в Вермонте, другой на большой плантации в Луизиане. Мать Огюстена, семья которой эмигрировала в Луизиану еще в те времена, когда этот штат только заселялся, была француженка — гугенотка. Она родила мужу двоих сыновей. Огюстена, унаследовавшего от матери слабое здоровье, еще мальчиком послали, по настоянию врачей, в Вермонт, к дяде, в надежде, что тамошний климат пойдет ему на пользу.

В детстве он отличался чрезмерной чувствительностью, свойственной скорее девочкам, чем представителям более выносливой половины рода человеческого. Но с годами на детской нежной душе наросла твердая кора мужественности, и мало кто знал, насколько нежна и податлива сердцевина у этого молодого деревца. Огюстен был одаренный юноша, хотя тяготел он больше ко всему идеальному и прекрасному, чураясь деловой стороны жизни, что, собственно, и не удивительно при таких задатках. Вскоре после окончания колледжа он всем своим существом отдался романтической страсти. Пробил его час — тот самый час, который наступает в нашей жизни не больше одного раза. На его горизонте взошла звезда — та самая звезда, что чаще всего восходит напрасно и кажется потом каким-то сновидением. Напрасен был ее восход и для Огюстена. Оставив в стороне метафоры, скажем прямо, что в одном из Северных штатов молодой Сен-Клер встретил и полюбил красивую, умную девушку, обручился с ней и, вернувшись домой, занялся приготовлением к свадьбе. И вдруг его письма к любимой пришли обратно с короткой припиской ее опекуна, сообщающего ему, что не успеют эти письма дойти по адресу, как его невеста станет женой другого. Уязвленный чуть ли не до потери рассудка, Огюстен тщетно пытался — как пытались многие до него — отчаянным усилием воли вырвать любовь из своего сердца. Гордость не позволяла ему умолять, добиваться объяснений, — и он окунулся с головой в водоворот светской жизни, а через две недели после рокового письма стал женихом царицы балов того сезона. Приготовления к свадьбе были закончены быстро, и Огюстен ввел в дом жену с прекрасной фигурой, с большими карими глазами и со ста тысячами приданого. И, разумеется, все считали его счастливцем.

Молодожены проводили медовый месяц на своей богатой вилле у озера Поншартрен, в кругу светских друзей. И вот в один прекрасный день Огюстен получил письмо, адрес на котором был написан слишком хорошо знакомой ему рукой. Слуга подал письмо, когда в столовой, полной гостей, велась оживленная, сверкающая блестками остроумия беседа. При виде этого почерка Огюстен побледнел, но как ни в чем не бывало, закончил шутливую словесную дуэль с дамой, сидевшей напротив него, и только потом незаметно покинул общество. У себя в комнате он вскрыл конверт и прочитал письмо, которое, собственно, уже не стоило читать. Писала она. Это была длинная повесть о том, как притеснял ее опекун, стараясь выдать за своего сына, о том, что она вдруг перестала получать письма от Огюстена, но продолжала писать ему сама до тех пор, пока и сердце к ней не закралось сомнение; что все эти тревоги подорвали ее здоровье и что в конце концов она поняла, как обманули их обоих. Письмо заканчивалось словами благодарности, надеждами на будущее и клятвами в вечной любви, и это убило несчастного молодого человека. Он ответил ей немедленно:

«Я получил Ваше письмо, но оно пришло слишком поздно. Я поверил всему. Надо ли говорить о мере моего отчаяния! Я женат, и теперь все кончено. Нам осталось одно — забыть друг друга».

Так ушла мечта и романтика из жизни Огюстена Сен-Клера. Но действительность осталась — действительность, похожая на покрытый вязкой тиной пустынный берег, когда голубые полны отхлынут от него, унеся вдаль легко скользящие лодки, белокрылые корабли, мелодичные всплески весел в воде, а он лежит плоский, грязный, безлюдный.

Разумеется, в романах у героя в таких случаях разбивается сердце, он умирает, — и всему приходит конец, надо сказать, весьма кстати. Но мы-то ведь не умираем, утрачивая то, что составляло смысл нашей жизни! У человека столько важных дел! Надо пить, есть, одеваться, гулять, ходить в гости, заниматься куплей-продажей, читать, разговаривать — одним словом, делать все то, из чего складывается наша повседневность. Так было и с Огюстеном. Будь Мари Сен-Клер настоящим человеком, она еще могла бы помочь ему — как может помочь женщина; могла бы связать нити, когда-то привязывавшие его к жизни, и сплести их в новый пестрый узор. Но Мари даже не замечала, что эти нити порваны. Как уже говорилось выше, у нее не было ничего, кроме прекрасной фигуры, больших карих глаз и ста тысяч приданого, а эти качества отнюдь не способствуют уходу за страждущей душой.

Найдя Огюстена в кабинете, бледного, как смерть, и услышав от него жалобу на внезапную головную боль, Мари посоветовала ему понюхать нашатырного спирту, а недели три спустя, когда бледность и головные боли так и не прошли, она сказала:

— Вот уж не думала, что мистер Сен-Клер такой хилый! Эти его мигрени весьма некстати. Он с неохотой сопровождает меня в общество, а разъезжать повсюду одной мне неудобно — ведь мы только что поженились!

В глубине души Огюстен ничего не имел против отсутствия чуткости в жене, но когда показной блеск медового месяца несколько потускнел, он обнаружил, что красивая молодая женщина, привыкшая ко всеобщему вниманию и баловству с детства, может оказаться в семейной жизни весьма черствой особой. Мари и вообще-то не отличалась сердечностью и мягкостью характера, а те немногие человеческие чувства, что у нее имелись, поглощал безмерный, слепой эгоизм, — эгоизм женщины, неспособной считаться ни с кем, кроме самой себя. С раннего детства она была окружена слугами, которые только для того и существовали, чтобы исполнять малейшую ее прихоть; ей даже никогда не приходило в голову, что у этих людей могут быть какие-то чувства, какие-то права. Отец не отказывал своей единственной дочери ни в чем, если только ее желания были в пределах человеческих возможностей. Мари получила блестящее воспитание, стала красивой девушкой, да к тому же богатой наследницей. Мужчины — приемлемые и неприемлемые претенденты на ее руку — пели ей дифирамбы, и, удостоив своей благосклонности Огюстена, она с полной уверенностью считала его счастливейшим из смертных. Жестоко ошибаются те, кто думает, что бессердечные женщины легко прощают своим должникам, когда касается любви. Эгоистка — самый придирчивый заимодавец на свете, и чем скорее она теряет любовь мужа, тем строже взыскивает с него то, что ей причитается, — взыскивает все, до последнего гроша. И поэтому лишь только Сен-Клер начал манкировать теми любезностями и знаками внимания, на которые он не скупился во время своего жениховства, ему сразу стало ясно, что его властительница и не собирается дать отпускную своему рабу. Слезы, надутые губки, маленькие домашние бури… Дурное настроение, упреки, укоризны… Сен-Клер — человек добродушный и не любящий излишних беспокойств — пробовал было откупаться подарками, комплиментами, но когда Мари стала матерью прелестной девочки, в нем проснулось даже нечто похожее на нежность к жене.

Огюстен назвал дочку в честь своей матери, льстя себя надеждой, что она унаследует от бабушки душевную чистоту и благородство характера. Жена ревновала его к ребенку, чувствуя, что он отдает ему все свое сердце. После рождения Евы здоровье ее заметно пошатнулось. Жизнь, полная безделья — и физического и умственного, скука, постоянные капризы, да к тому же обычная в первые месяцы материнства слабость постепенно превратили молодую красавицу в желтую, увядшую, болезненную женщину, которая вечно носилась с воображаемыми недугами и считала себя никому не нужным и самым многострадальным существом на свете.

Жалобам на недомогание не было конца, но больше всего се мучили мигрени, из-за которых она по три дня не выходила из комнаты. Всем в доме, разумеется, правили слуги, и Сен-Клер не испытывал особенной радости от такого устройства своего семейного очага. Ева была хрупкая девочка; ему не давала покоя мысль, что его единственная дочь, лишенная материнского присмотра, может потерять не только здоровье, но и жизнь. Собравшись в Вермонт к дяде, он взял Еву с собой, а там уговорил свою двоюродную сестру, мисс Офелию Сен-Клер, уехать с ними в Новый Орлеан. И теперь они все трое возвращаются домой на пароходе, где мы и представили их читателю.

Пока шпили и купола Нового Орлеана медленно вырастают вдали, у нас есть еще время познакомить вас с мисс Офелией.

Те, кто путешествовал по Новой Англии, вероятно, запомнили в одном из ее тенистых поселков большой фермерский дом с кустами сирени под самыми окнами, с чистым, заросшим травой двориком, и тот невозмутимый покой, которым, кажется, от века веет над такими местами. Как там все прибрано, ухожено! Ни один колышек не торчит из ограды, ни соломинки не найдешь на зеленой глади двора, обсаженного густыми раскидистыми кленами! А какая чистота в доме, в этих просторных комнатах, где будто никогда ничего не случается, никогда ничего не делается! Все вещи в них расставлены по своим местам раз и навсегда, и жизнь здесь течет размеренно, с точностью старинных часов. В так называемой гостиной стоит почтенный старый шкаф с застекленными дверцами, за которыми, по соседству с другими солидными и поучительными книгами, выстроились в ряд «История» Роллина, «Потерянный рай» Мильтона, «Путь паломника» Беньяна и семейная Библия в переводе Скотта. Прислуги в доме не держат, а между тем старушка в белоснежном чепце и в очках проводит день за рукодельем в кругу дочерей, словно никакого другого занятия у них нет и быть не может. Вы застанете их в гостиной в любой час дня. Но не беспокойтесь: вся работа по дому сделана спозаранку. На полу в кухне ни пятнышка, ни соринки: столы, стулья и всевозможные кухонные принадлежности стоят в таком порядке, точно до них никто никогда не дотрагивается, а ведь здесь едят по три, по четыре раза в день, здесь стирают и гладят на всю: семью, здесь каким-то таинственным образом, незаметно для глаз, изготовляются горы масла и сыра.

На такой ферме, в таком доме и в такой семье мисс Офелия провела сорок пять лет своей жизни, до того как двоюродный брат пригласил ее погостить у него на Юге. Мисс Офелия была старшей дочерью в семье, но отец и мать все еще считали, что «дети есть дети», и приглашение в Новый Орлеан обсуждалось в семейном кругу как нечто из ряда вон выходящее. Убеленный сединами отец достал из книжного шкафа атлас Морза и проверил широту и долготу этого города, затем, чтобы составить себе окончательное представление о нем, проштудировал «Путешествия по Югу и Западу» Флинта. Старушка мать беспокоилась: «Говорят, Орлеан ужасен! Ехать туда так же опасно, как на Сандвичевы острова, к язычникам».

Слухи о том, что в доме Сен-Клеров обсуждают вопрос о поездке мисс Офелии в Новый Орлеан, к двоюродному брату, дошли до священника, доктора и владелицы модной лавки мисс Пибоди, и весь городок тоже принялся с жаром обсуждать это событие. Священник, придерживавшийся аболиционистских взглядов, сильно опасался, как бы такой шаг не укрепил позиций южных рабовладельцев, а доктор — убежденный колонизатор — настаивал на поездке мисс Офелии: «Пусть, мол, жители Нового Орлеана убедятся, что мы не так плохо к ним относимся! Их позиции нуждаются в подкреплении!» Когда же общество узнало, что мисс Офелия решилась ехать, друзья и соседи две недели подряд устраивали в честь отъезжающей торжественные чаепития с подробным обсуждением ее планов и намерений. Мисс Мозли, которая издавна шила на Сен-Клеров, получила ежедневный доступ в их дом в связи с необходимостью обновить гардероб мисс Офелии. Вскоре стало доподлинно известно, что сквайр Сен-Клер, как называли здесь Огюстена, отсчитал ей пятьдесят долларов на покупку самых лучших нарядов и что из Бостона уже получены два шелковых платья и шляпка. Относительно уместности такого рода излишеств мнения разделились: одни считали, что, учитывая все обстоятельства дела, раз в жизни можно себе это позволить; другие твердо стояли на том, что эти деньги следовало бы послать на нужды миссионеров. Но по двум пунктам расхождений между обеими партиями не было: такого зонтика, какой прислали мисс Офелии из Нью-Йорка, в здешних местах и не видывали, а одно ее шелковое платье — чудо из чудес: как поставишь на пол, так оно и стоит само и не падает. Поговаривали также о носовых платках. Вы только подумайте — один с мережкой, а другой весь оторочен кружевом и будто бы даже уголки вышиты гладью! Впрочем, последнее сообщение так и осталось непроверенным по сей день.

И вот мисс Офелия — высокая, прямая, угловатая — стоит перед вами в дорожном платье из сурового полотна. Черты лица у нее тонкие, заостренные, губы плотно сжаты, как и подобает женщине, которая имеет совершенно определенное мнение по всем жизненным вопросам, а темные глаза зорко поглядывают по сторонам, словно выискивая, нет ли где беспорядка.

Движения у мисс Офелии резкие, решительные, энергичные; слов она попусту не тратит, но если уж говорит, то веско, с толком. Она являет собой олицетворение порядка, методичности, точности. Она пунктуальна, как часы, в достижении своих целей неуклонна, как паровоз, и относится с величайшим презрением ко всему, что противоречит ее привычкам и образу мыслей.

Самым большим грехом в глазах мисс Офелии, корнем всех зол в мире является «безалаберщина», и это слово, произнесенное с предельной четкостью, часто слетает с ее уст. Она клеймит им все поступки, не имеющие прямого отношения к тому или иному делу. Людей, которые ничего не делают или не знают в точности, что им делать, или берутся за дело кое-как, мисс Офелия глубоко презирает, выражая свое отношение к ним не столько словами — этим она редко кого удостаивает, — сколько ледяной суровостью взгляда.

Ум у нее ясный, непреклонный, деятельный. Она отличается большой начитанностью в истории и в классической английской литературе и весьма здраво рассуждает о том, что входит в ее ограниченный кругозор. Теологические догмы установлены ею для себя раз и навсегда, к ним ничего не прибавишь, от них ничего не убавишь; они все у нее на учете, точно вещи, уложенные в клетчатый саквояж. Так же обстоит дело с теми проблемами, которые касаются практических сторон жизни, — например, ведения домашнего хозяйства во всех его отраслях и сложных политических взаимоотношений в ее родном городке. Но основной жизненный принцип мисс Офелии, который руководит всеми ее мыслями и поступками, — это чувство долга. Уроженки Новой Англии особенно славятся верностью ему. Это гранитная основа их существования. Она подобна массиву, что уходит глубоко в недра земли и вздымает свою вершину на уровень самых высоких гор.

Мисс Офелия покоряется чувству долга рабски. Убедив себя, что ее «стезя» лежит в таком-то направлении, она идет по ней, и ни огонь, ни вода не могут заставить ее свернуть в сторону. Повинуясь долгу, она способна броситься в колодец, стать грудью перед жерлом пушки. Ее нравственные понятия настолько возвышенны, настолько всеобъемлющи и в то же время скрупулезны и так мало делается в них уступок человеческим слабостям, что она, несмотря на все свои поистине героические усилия, не может к ним приблизиться и чувствует себя существом недостойным. Все это придает несколько суровый и даже мрачный оттенок ее религиозности.

Но как же тогда мисс Офелия ладила с беззаботным, рассеянным, непрактичным Сен-Клером, — человеком, который со свойственным ему дерзостным вольнодумством попирал все ее самые заветные убеждения и привычки?

Сказать по правде, мисс Офелия любила его. Когда он был мальчиком, на ней лежала обязанность обучать его катехизису, чинить его одежду, причесывать его и вообще следить за ним. А так как в сердце у нее все же был теплый уголок, Огюстен, по своему обыкновению, завладел им, и поэтому теперь ему не стоило большого труда уговорить свою двоюродную сестрицу, что «стезя ее долга» лежит в направлении Нового Орлеана и что она должна взять на себя заботы о Еве и спасти от разрухи дом, хозяйка которого вечно болеет. Мысль о доме, брошенном на произвол судьбы, поразила мисс Офелию в самое сердце. Кроме того, к маленькой Еве нельзя было не привязаться, а к ее отцу она всегда питала слабость и, в глубине души считая Огюстена «язычником», все же находила его шутки очень забавными и, на удивление всем, мирилась с его недостатками. Прочие сведения о мисс Офелии читатель получит из дальнейшего знакомства с ней.

Сейчас она сидит в своей каюте, окруженная множеством больших и маленьких саквояжей, корзинок, сундуков — все с важным содержимым, и, озабоченно хмурясь, закрывает их, запирает на ключ и перевязывает ремнями.

— Ева, ты помнишь, сколько у нас мест? Наверно, нет! Дети никогда ничего не помнят. Вот считай: ковровый саквояж — раз, маленькая синяя картонка с твоей самой нарядной шляпой — два, резиновая сумка — три, моя рабочая корзиночка — четыре, моя картонка — пять, моя коробка с воротничками — шесть и вот этот чемоданчик — семь. Куда ты дела зонтик? Дай я заверну его в бумагу и упакую вместе с двумя своими. Ну вот так!

— Тетушка, зачем? Ведь мы же скоро будем дома!

— Все должно быть в порядке, дитя мое. Вещи надо беречь, иначе у тебя ничего не сохранится. Ева, а наперсток ты спрятала?

— Право, не помню, тетушка.

— Хорошо, я сама проверю, что у тебя делается в рабочей корзинке. Наперсток — вот он, воск, две катушки, ножницы, ножичек, игольник… так, все в порядке. Поставь ее сюда. Просто не представляю себе, как это вы путешествовали вдвоем с папой! Ты, наверно, все теряла.

— Да, кое-что терялось, но потом папа всё мне покупал, когда мы где-нибудь останавливались.

— Боже мой! Да разве так делают!

— А почему, тетушка? Это очень удобно, — сказала Ева.

— Безалаберщина! — отрезала мисс Офелия.

— Тетушка! Что же вы теперь будете делать? Этот сундук так набит, он, пожалуй, не закроется.

— Должен закрыться! — властно заявила тетушка и, умяв сверху вещи, вспрыгнула на захлопнутую крышку.

По и это не помогло — небольшая щель оставалась.

— Ева, становись и ты, — скомандовала мисс Офелия. — Если нужно закрыть, значит, он закроется и будет заперт на ключ. Тут раздумывать нечего.

И сундук, видимо устрашенный такой решительностью, сдался. Накладка защелкнулась, мисс Офелия повернула ключ в замке и с торжествующим видом положила его в карман.

— Ну вот, теперь все готово. Багаж пора выносить. Где же папа? Ева, пойди поищи его.

— Папа ест апельсин в курительной комнате, я его отсюда вижу.

— Он, может быть, не знает, что мы уже подъезжаем? — заволновалась тетушка. — Сбегай скажи ему.

— Папа не любит торопиться, — ответила Ева. — Да ведь пристань еще далеко. Тетушка, вы лучше подойдите к борту. Смотрите! Вон наш дом!

Пароход, тяжко вздыхая, словно умаявшееся чудовище, пробирался к причалу среди множества других судов. Ева с восторгом показывала тетушке купола, шпили и прочие приметы, по которым она узнавала улицы родного города.

— Да, да, милочка, очень красиво, — сказала мисс Офелия. — Но боже мой, пароход остановился! Где же твой отец?

В каютах и на палубах поднялась обычная в таких случаях суматоха. Носильщики сновали взад и вперед, мужчины тащили сундуки, саквояжи, картонки, женщины сзывали детей — и все толпой валили к сходням.

Мисс Офелия уселась на только что покоренный сундук и, расставив в боевом порядке все свои вещи, видимо, решила защищать их до конца.

— Прикажете вынести сундук, миссис?.. Разрешите взять ваши вещи, миссис… Донесем, сударыня?.. — слышалось со всех сторон.

Но мисс Офелия не внимала этим предложениям. Она сидела прямая, точно спица, не выпуская из рук связанных зонтиков, и отпугивала своим мрачно-решительным видом даже носильщиков. Ева то и дело слышала:

— О чем думает твой отец? За борт он, что ли, свалился? Иначе я никак не могу объяснить его отсутствие.

Когда мисс Офелия уже начала приходить в отчаяние, Сен-Клер вошел в каюту своей обычной неторопливой походкой, протянул Еве дольку апельсина и спросил:

— Ну, надеюсь, вы готовы, моя вермонтская дама?

— Я уж думала, не случилось ли с вами чего-нибудь? — воскликнула мисс Офелия. — А готова я была час тому назад.

— Вот и молодец! — сказал Сен-Клер. — Ну-с, коляска ждет нас, толпа схлынула, и теперь можно без всякой толкотни, чинно и мирно, сойти на берег. Берите вещи, — добавил он, обращаясь к стоявшему сзади вознице.

— Я послежу за ним, — сказала мисс Офелия.

— Ну что вы, кузина, зачем?

— Хорошо, тогда я сама понесу вот это, это и это. — И мисс Офелия отставила в сторону три картонки и маленький саквояж.

— Дорогая моя, бросьте свои вермонтские привычки и переймите кое-что из наших обычаев! Если вы так нагрузитесь, вас примут за горничную. Не беспокойтесь за свои вещи, их снесут осторожно, как стекло.

Мисс Офелия бросила отчаянный взгляд на кузена и успокоилась только в коляске, убедившись, что все ее сокровища в целости и сохранности.

— А где Том? — спросила Ева.

— Он на козлах, крошка. Я преподнесу его маме в виде искупительной жертвы за того пьяного бездельника, который опрокинул ее экипаж.

— Том будет прекрасным кучером! — воскликнула Ева. — Он не напьется, я знаю.

Коляска подъехала к старинному особняку в том причудливом стиле — полуиспанском, полуфранцузском, — образцы которого встречаются в некоторых кварталах Нового Орлеана. Он был построен квадратом с круглой аркой ворот, открывающей вид на большой, живописно спланированный сад. Со всех четырех сторон его опоясывали галереи на стройных колоннах с мавританским орнаментом, уводящим воображение в Испанию тех веков, когда в ее архитектуре царила восточная пышность. Серебристые струи фонтана в центре сада высоко взлетали в воздух и брызгами падали в мраморный бассейн, окаймленный бордюром из душистых фиалок. В кристально чистой воде, сверкая, словно бриллианты, сновали золотые и серебряные рыбки. Вокруг фонтана шла дорожка, затейливо выложенная галькой, за ней расстилался зеленый бархат газона, на котором белели мраморные вазы с тропическими растениями, — и все это замыкалось широкой подъездной дорогой. Два развесистых апельсиновых дерева в полном цвету бросали на двор густую тень. Огромные гранаты с глянцевитой листвой и пылающими огнем цветами, темнолистый арабский жасмин, весь усыпанный белыми звездочками, герань, кусты роз, сгибающиеся под своей пышной тяжестью, пряная, как лимон, вербена — все цвело и благоухало, а таинственное, алоэ с мясистыми листьями, словно древний чародей, величаво покоилось среди мимолетной красы своих соседей.

Романтическую пышность особняка и сада еще больше подчеркивали занавеси из тяжелой ткани с восточным узором, которые укрывали галереи от солнечных лучей.

Когда коляска остановилась, у подъезда, Ева, сама не своя от радости, стала рваться на свободу, точно птичка из клетки.

— Вот он, мой милый, родной дом! Тетушка, посмотрите, как здесь хорошо! Правда, хорошо?

— Да, очень красиво, — сказала мисс Офелия, выходя из коляски, — хотя на мой вкус в этой красоте есть что-то несовременное и даже варварское.

Том спрыгнул с козел и, улыбнувшись довольной улыбкой, огляделся по сторонам. Не надо забывать, что негры — выходцы из самой экзотической страны на свете — питают страсть ко всему яркому, красочному, пышному и, отдаваясь этой страсти, вызывают насмешки белых людей, обладающих более утонченным и строгим вкусом.

Сен-Клер, натура эпикурейская, ответил усмешкой на отзыв мисс Офелии о его владениях и, повернувшись к Тому, черное лицо которого так и сияло от восторга, сказал:

— Ну, дружище, тебе, я вижу, здесь по душе?

— Да, хозяин, у вас все, как надо.

Пока они переговаривались между собой, вещи составили на землю, с возницей расплатились, и навстречу хозяину с верхних и нижних галерей высыпала толпа слуг всех возрастов. Впереди стоял разодетый по последней моде молодой мулат. Этот важный франт изящно помахивал надушенным батистовым платком, стараясь осадить негров на дальний конец веранды.

— Назад! Назад! Мне стыдно за вас! — покрикивал он. — Хозяин только ступил под сень родного дома, а вы мешаете ему насладиться встречей с близкими.

Все попятились, пристыженные этой пышной речью, и столпились в углу веранды, на почтительном расстоянии от Сен-Клера — все, кроме двоих рослых негров, которые взялись за чемоданы и сундуки.

Отпустив экипаж, Сен-Клер никого перед собой не увидел, кроме изящно раскланивающегося мулата в белых брюках и в атласном жилете с пропущенной по нему цепочкой от часов.

— Это ты, Адольф? — сказал он, протягивая ему руку. — Ну, как поживаешь, друг мой любезный?

И Адольф разразился импровизированной приветственной речью, каждое слово которой обдумывалось им в течение последних двух недель.

— Хорошо, хорошо, Адольф, ты молодец, — сказал Сен-Клер своим обычным небрежно-шутливым тоном: — Позаботься о багаже, а я сейчас выйду к людям. — И с этими словами он повел мисс Офелию к парадной гостиной, выходившей дверями на веранду.

Тем временем Ева птичкой порхнула мимо них в соседний маленький будуар.

Темноглазая, с болезненным цветом лица женщина приподнялась на кушетке навстречу ей.

— Мама! — радостно крикнула Ева и бросилась обнимать ее.

— Осторожней, дитя мое! Довольно, не то у меня опять разболится голова, — сказала мать, томно целуя девочку.

Вошедший следом за Евой Сен-Клер обнял жену, как подобало нежному супругу, и представил ей свою кузину. Мари с любопытством посмотрела на мисс Офелию и приветствовала ее учтиво, но столь же томно. А у дверей будуара уже толпились слуги, и впереди всех стояла почтенная пожилая мулатка, дрожавшая от радости и нетерпения.

— Вот и няня! — крикнула Ева, с разбегу бросаясь ей на шею, и принялась целовать ее.

Эта женщина не стала останавливать девочку, ссылаясь на головную боль; напротив, она прижимала ее к груди, смеялась и плакала, точно потеряв рассудок от счастья. Ева перелетала из одних объятий в другие, жала протянутые ей руки, со всеми целовалась, что привело в ужас мисс Офелию.

— Гм! — сказала она. — Оказывается, здесь, на Юге, дети способны на такое, о чем я и помыслить бы не могла.

— Что вас так удивило? — осведомился Сен-Клер.

— Одно дело — гуманное, справедливое отношение, но целоваться…

— …с неграми? — подхватил он. — На это вас не хватит, не так ли?

— Разумеется, нет! Я просто не понимаю Еву!

Сен-Клер рассмеялся и вышел на веранду.

— Ну, что тут происходит? Пришли поздороваться с хозяином? Няня, Джимми, Сэкки, Полли! — говорил он, пожимая протянутые ему руки, и вдруг споткнулся о маленькую замарашку, на четвереньках пробиравшуюся в толпе. — Уберите ребят! А если я наступлю на кого-нибудь, пусть так прямо об этом и заявляют!

Все громко рассмеялись и тут же стали благодарить хозяина за мелочь, которую он давал каждому.

— А теперь будьте паиньками и марш по местам, — сказал Сен-Клер.

Негры двинулись на веранду в сопровождении Евы, несшей большую сумку с яблоками, орехами, леденцами, лентами, кусочками кружев и прочими гостинцами, которые она припасала всю дорогу домой.

Сен-Клер оглянулся и увидел Тома, смущенно переминавшегося с ноги на ногу под взглядом Адольфа, который, небрежно опершись о перила, с видом заправского денди рассматривал его в лорнет.

— Ах ты щенок! — воскликнул Сен-Клер и выбил лорнет из рук мулата. — Разве так обращаются с новым товарищем? И, насколько я могу судить, Дольф, это моя вещь! — добавил он, ткнув пальцем в узорчатый атласный жилет.

— Хозяин, да ведь он весь залит вином! Такому важному джентльмену, как вы, не подобает носить грязные жилеты. Я решил, что теперь он может перейти ко мне. Бедному негру не зазорно в нем показаться.

Адольф вскинул голову и грациозно провел рукой по надушенным волосам.

— Ах, вот оно что! — небрежно протянул Сен-Клер. — Ну, хорошо. Сейчас я покажу Тома хозяйке, а потом ты сведешь его на кухню. И не смей задирать перед ним нос. Он стоит двух таких щенков, как ты. Помни это.

— Хозяин любит пошутить, — сказал Адольф со смешком. — Как приятно видеть хозяина в таком хорошем расположении духа!

— Иди за мной, Том, — сказал Сен-Клер, кивнув ему головой.

Том вошел в будуар. Он увидел бархатные ковры, зеркала, картины, статуи, занавеси — и пал духом, точно царица Савская перед Соломоном. Ему даже страшно было шевельнуться посреди всего этого великолепия.

— Вот, Мари, — сказал Сен-Клер жене, — наконец-то я смог выполнить ваш заказ на кучера. Он черен и почтенен, как похоронные дроги, и с такой же скоростью будет возить вас. Ну, откройте глаза и полюбуйтесь на него. Надеюсь, теперь вы не будете жаловаться, что я перестаю о вас думать, как только уезжаю из дому.

Мари открыла глаза и, не поднимаясь с кушетки, осмотрела Тома с головы до ног.

— Он, наверно, пьяница, — проговорила она.

— Нет, мне рекомендовали его как смирного, непьющего негра.

— Будем надеяться, что это так. Впрочем, я на многое не рассчитываю.

— Дольф! — крикнул Сен-Клер. — Сведи Тома вниз. И не забывайся! Помни, что я тебе говорил.

Адольф грациозными шажками засеменил по веранде, и Том, тяжело ступая, двинулся за ним.

— Настоящий бегемот! — сказала Мари.

— Бросьте, Мари! — сказал Сен-Клер, присаживаясь на пуф возле кушетки. — Смените гнев на милость и удостойте меня хоть одним ласковым словом!

— Вы проездили лишних две недели, — надув губы, проговорила она.

— Я же писал вам, что вызвало задержку!

— Это называется «писал»! Несколько строк, и таких холодных!

— Ах ты боже мой! Мне не хотелось пропускать почту, и я решил — лучше послать короткое письмо, чем совсем никакого.

— У вас всегда так! Всегда! — воскликнула Мари. — Отлучки длинные, а письма короткие.

— Ну, хорошо! — Сен-Клер вынул из кармана красивый бархатный футляр и раскрыл его. — Посмотрите, что я вам привез из Нью-Йорка.

Это был дагерротип, выполненный мягко и четко, точно гравюра, — Ева рука об руку с отцом.

Мари бросила на него недовольный взгляд.

— Почему у вас такая неестественная поза?

— Насчет моей позы мнения могут быть разные. Вы лучше скажите, правда, большое сходство?

— Если мое мнение так мало стоит, тогда нечего и спрашивать, — ответила Мари, захлопнув футляр.

«Ну, что ты поделаешь с этой женщиной!» — мысленно воскликнул Сен-Клер, а вслух сказал:

— Нет, в самом деле, Мари, как, по-вашему, похоже? Перестаньте же капризничать!

— Как это нечутко с вашей стороны — требовать, чтобы я что-то рассматривала, о чем-то говорила! У меня с самого утра мигрень, а с вашим приездом в доме поднялся такой шум, что я теперь просто полумертвая.

— Вы подвержены мигреням? — спросила мисс Офелия, внезапно возникая из глубины кресла, где она сидела в полном молчании и прикидывала мысленно стоимость обстановки будуара.

— Да, я сущая мученица, — ответила Мари.

— Настой из можжевельника — лучшее средство от мигреней, — сказала мисс Офелия. — По крайней мере, так утверждает Августа, жена диакона Абраама Перри, а ее совет чего-нибудь да стоит.

— Как только у нас в саду на вилле поспеет можжевельник, прикажу обобрать с него все ягоды специально для этой цели, — совершенно серьезным тоном сказал Сен-Клер, дергая шнурок звонка. — Кузина, вы, наверно, хотите пройти к себе и отдохнуть с дороги… Адольф, — обратился он к вошедшему лакею, — пришли сюда няню.

Почтенная мулатка, которой так обрадовалась Ева, вошла в комнату. Она была очень опрятно одета, а на голове у нее красовался только что привезенный и собственноручно повязанный Евой подарок — красно-желтый тюрбан.

— Няня, — сказал Сен-Клер, — поручаю эту леди твоим заботам. Она устала и хочет отдохнуть. Покажи мисс Офелии ее комнату и постарайся угодить ей.

И мисс Офелия вышла из будуара следом за няней.

Глава XVI. Хозяйка Тома и ее воззрения на жизнь

— Итак, Мари, — сказал Сен-Клер, — для вас скоро наступят блаженные времена. Наша практичная, деловитая кузина снимет с ваших плеч бремя домашних забот, и вы будете наслаждаться жизнью, будете молодеть и хорошеть. К церемонии передачи ключей можно приступить сейчас же.

Это было сказано за завтраком спустя несколько дней после приезда мисс Офелии.

— Пожалуйста, — протянула Мари, томно склоняя голову на руку. — Кузина не замедлит убедиться, что мы, хозяйки, — сущие рабыни у себя в доме.

— Правильно! Она откроет не только эту, но и много других полезных истин, — подтвердил Сен-Клер.

— Можно подумать, что мы держим невольников исключительно ради удобства, — продолжала Мари. — А на самом деле куда спокойнее было бы немедленно отделаться от них.

Евангелина подняла на мать свои большие глаза и недоуменно спросила:

— А зачем же ты их держишь, мама?

— Сама не знаю. Вероятно, только затем, чтобы доставлять себе лишние мучения. Это мой крест. Я уверена, что они — главная причина всех моих болезней. И таких ужасных негров, как у нас, больше ни у кого нет.

— Перестаньте, Мари, вы просто сегодня не в духе, — сказал Сен-Клер. — Это неверно. Возьмите, например, няню — чудеснейшая женщина! Что бы вы стали делать без нее?

— Няня лучше других, — согласилась Мари. — Но она такая эгоистка, просто ужас! Впрочем, негры все этим отличаются.

— Да, эгоизм — серьезный недостаток, — сдержанно проговорил Сен-Клер.

— Ну разве это не эгоистично с ее стороны так крепко спать по ночам? — воскликнула Мари. — Она прекрасно знает, что, когда у меня бывают приступы мигрени, за мной нужен уход, нужно подходить ко мне каждый час, а попробуйте разбудите ее! Это стоит таких трудов, что, например, сегодня утром я чувствую себя совершенно разбитой.

— Мама, а разве она не дежурила около тебя несколько ночей подряд? — спросила Ева.

— Откуда ты это знаешь? — встрепенулась Мари. — Она жаловалась тебе?

— Нет, няня не жаловалась, она просто рассказывала, как ты последнее время плохо чувствовала себя по ночам.

— Почему вы не посадите вместо нее Джейн или Розу, хотя бы на одну-две ночи? — сказал Сен-Клер. — Няне надо отдохнуть.

— И вы можете предлагать это? — возмутилась Мари. — Благодарю вас за внимание, Сен-Клер! Мои нервы так натянуты, что я просто не перенесу, если меня будут касаться чьи-то другие руки. Когда бы няня действительно заботилась обо мне, она бы спала более чутко. Ах, как я завидую людям, у которых есть преданные слуги! — И Мари тяжко вздохнула.

Мисс Офелия слушала внимательно и строго; судя по ее крепко сжатым губам, она не хотела вступать в этот разговор, не уяснив себе предварительно собственной позиции.

— Няня, в сущности, не так уж плоха, — говорила Мари. — Характер у нее ровный, она почтительна, но этот эгоизм! Она только и знает, что терзаться о своем муже. Когда я вышла за Сен-Клера и переехала сюда, мне, конечно, пришлось взять няню с собой, но ее мужа мой отец не мог отпустить. Он кузнец и, естественно, человек, нужный в хозяйстве. Я еще тогда говорила, что им нечего надеяться на совместную жизнь. Надо бы, конечно, выдать няню за кого-нибудь другого, а я не настояла на этом и глупо сделала. Воздух отцовской усадьбы мне вреден, я не могу туда ездить. Няня прекрасно это знала и все-таки, несмотря на все мои уговоры, не захотела найти себе другого мужа. Она страшно упрямая, только никто этого не замечает, кроме меня.

— У нее есть дети? — спросила мисс Офелия.

— Да, двое.

— Она, вероятно, тоскует по ним?

— Не стану же я держать их здесь! Они такие чумазые и отнимают у нее уйму времени. Няня до сих пор не может с этим примириться и отказывается выходить замуж. Дайте ей волю, и она завтра же уедет к мужу и не посмотрит, что ее хозяйка совсем слабая и больная. Они все такие эгоисты, все, без исключения!

— Прискорбный факт, — сухо сказал Сен-Клер.

Мисс Офелия бросила на него быстрый взгляд и подметила, что он вспыхнул и язвительно скривил губы, стараясь подавить раздражение.

— Няня всегда была моей любимицей, — снова заговорила Мари. — Заглянули бы ваши северные служанки в ее платяной шкаф! Сколько у нее всяких нарядов — и шелк и муслин! Даже батистовое платье есть. Я иногда по целым дням отделываю ей какой-нибудь чепец, перед тем как взять ее в гости. Она понятия не имеет, что такое плохое обращение. Секли ее не больше одного-двух раз за всю жизнь. Кофе и чай она пьет каждый день, и даже с сахаром. Это, конечно, сущее безобразие, но Сен-Клер хочет, чтобы слуги у нас были наравне с господами, и они живут в свое удовольствие. Мы их развратили, и отчасти это наша вина, что они такие эгоисты и ведут себя, как избалованные дети. Мне уж надоело говорить об этом Сен-Клеру.

— А мне надоело слушать, — сказал Сен-Клер, берясь за утреннюю газету.

Ева, красавица Ева, сидела, устремив на мать не по-детски серьезный взгляд своих голубых глаз. Потом она тихонько подошла к ней сзади и обняла ее за шею.

— Что ты, Ева? — спросила Мари.

— Мама, позволь мне поухаживать за тобой… Ну, хоть одну ночь. Я не буду тебя раздражать и не засну. Я часто не сплю по ночам, лежу и думаю…

— Что за вздор, Ева! — воскликнула Мари. — Какой ты странный ребенок!

— Ну позволь, мамочка! — И Ева робко добавила: — Знаешь, няня, должно быть, нездорова, все время жалуется на головную боль.

— Вот еще выдумки! Твоя няня не лучше других! Негры все такие: чуть что — голова заболит или палец уколят, — и они уже разохались. Им нельзя потакать, ни в коем случае нельзя! На этот счет я держусь твердых правил. — Она обратилась к мисс Офелии: — Вы сами убедитесь, насколько это необходимо. Позвольте негру хоть раз пожаловаться на какое-нибудь пустяковое недомогание, и все кончено — с ним не оберетесь хлопот. Я, например, никогда не жалуюсь на плохое самочувствие. Никто не знает, какие страдания мне приходится испытывать. Но я считаю своим долгом сносить их молча и сношу без единого слова жалобы.

Мисс Офелия так широко открыла глаза, выслушав это неожиданное заявление, что Сен-Клер не выдержал и расхохотался.

— Стоит мне только намекнуть на свое плохое здоровье, и Сен-Клер не находит ничего лучшего, как смеяться надо мной! — тоном мученицы проговорила Мари. — Дай бог, чтобы ему не пришлось пожалеть об этом в один прекрасный день. — И она прижала платок к глазам.

Наступило молчание, довольно неловкое. Наконец Сен-Клер поднялся, взглянул на часы и сказал, что ему нужно уйти по делам. Ева выскользнула из комнаты следом за ним. Мисс Офелия и Мари остались наедине.

— Сен-Клер всегда такой, — сказала последняя, резким движением отнимая платок от лица, как только преступник, на которого этот платок должен был воздействовать, скрылся из виду. — Он не отдает себе отчета, он не понимает, не может понять, как я страдаю все эти годы! Если б я ныла, носилась со своими болезнями, тогда его невнимание было бы понятно. Мужчинам скучно с плаксивыми женами. Но я терплю, терплю молча, — и вот к чему это приводит: он считает, будто моему терпению нет границ.

Мисс Офелия не знала, что полагается говорить в таких случаях.

Пока она раздумывала над этим, Мари вытерла слезы и, так сказать, оправила перышки, словно голубка после дождя, после чего перешла к беседе на хозяйственные темы, посвящая мисс Офелию в тайны буфетов, кладовых, чуланов, комодов и прочих хранилищ, которыми последняя должна была отныне заведовать. Посвящение это сопровождалось таким количеством советов и наставлений, что у другого человека, менее делового и методичного, давно бы голова пошла кругом.

— Ну, кажется, я все вам рассказала, — закончила Мари. — Теперь, когда у меня начнутся приступы мигрени, вы прекрасно обойдетесь без моей помощи. Да, вот еще Ева… За ней нужен глаз да глаз.

— По-моему, Ева прекрасная девочка, — сказала мисс Офелия. — Лучше, кажется, и быть не может.

— Ева очень странный ребенок. У нее столько всяких причуд! Она ни капельки на меня не похожа. — И Мари вздохнула, сожалея о столь прискорбном факте.

Мисс Офелия подумала: «И слава богу!», но благоразумно оставила эту мысль при себе.

— Ева любит общество прислуги. Некоторым детям это даже полезно. Я, например, всегда играла дома с негритятами, и ничего плохого в этом не было. Но Ева держится с ними, как с равными! Я ничего не могу с ней поделать, а Сен-Клер, кажется, поощряет ее чудачества. Вообще он потакает всем в доме, кроме собственной жены.

Мисс Офелия по-прежнему хранила глубокое молчание.

— Прислугу надо осаживать и держать в строгости, — продолжала Мари. — Я с детства знала, как с ней обращаться. А Ева способна избаловать всех негров без исключения. Что будет, когда она сама станет хозяйкой, просто не представляю! Я не сторонница жестокого обращения с неграми, но они должны знать свое место. Ева не умеет поставить себя с ними. Ей этого никак не втолкуешь. Вы сами слышали — ведь она предлагала дежурить около меня по ночам, чтобы дать няне выспаться. Вот вам пример, на что эта девочка способна, если ее предоставить самой себе.

— Ваши негры, как-никак люди, — резко сказала мисс Офелия, — им тоже требуется отдых.

— Ну, разумеется! Я делаю для них все, что возможно, если это не причиняет мне неудобств. Но няня всегда найдет время поспать. Я такой сони в жизни не видывала! Она ухитряется дремать сидя, стоя, за шитьем — когда и где угодно. В этом отношении за няню можно не беспокоиться. Но зачем носиться со слугами, будто это какие-то тропические цветы или драгоценный фарфор!

Сказав это, Мари томно опустилась на широкую, всю в мягких подушках кушетку и протянула руку к изящному хрустальному флакончику с нюхательными солями.

— Видите ли, кузина Офелия, — продолжала она голоском жеманным и слабым, точно аромат увядающего жасмина. — Я не люблю говорить о себе — это не в моих привычках. Да и где взять сил на такие разговоры? Но, должна вам признаться, мы с Сен-Клером часто расходимся во взглядах. Сен-Клер никогда не понимал меня, не отдавал мне должного. Я думаю, что это и подорвало мое здоровье. Спору нет, Сен-Клер человек неплохой, но мужчины эгоистичны по натуре, и им дела нет до женщин. Во всяком случае, такое у меня сложилось впечатление о нем.

Мисс Офелия, которая, подобно всем уроженкам Новой Англии, обладала немалой долей осторожности и больше всего на свете боялась вмешиваться в чужие семейные дела, почувствовала, что сейчас ей именно такая опасность и угрожает. Поэтому она придала своему лицу выражение полной безучастности, вытащила из кармана длинный-предлинный чулок, который был у нее всегда наготове против наваждений дьявола, имеющего, по словам доктора Уотса, привычку улавливать людей в свои сети в ту минуту, когда руки у них ничем не заняты, и яростно заработала спицами. Ее плотно сжатые губы говорили яснее ясного: «Вы не вырвете из меня ни единого слова. Я ни во что не желаю вмешиваться». Но Мари не смутило, что кузина стала похожа на каменное изваяние. Наконец-то нашелся человек, с которым можно поговорить, человек, которому следует рассказать все! И, подкрепляя себя время от времени нюхательными солями, она продолжала:

— Когда мы с Сен-Клером поженились, я принесла ему в приданое и капитал и негров, и никто не может лишить меня права распоряжаться моей собственностью. У Сен-Клера есть свое имущество, свои слуги, пусть поступает с ними, как угодно, но ему этого мало — он вмешивается в мои дела. Я не могу примириться с такими дикими взглядами на жизнь, а уж что касается его отношения к неграм, так это для меня совершенно непонятно. Он с ними считается больше, чем со мной и даже с самим собой. Они вертят им, как хотят, а ему хоть бы что. Казалось бы, добрый человек, а иной раз я просто пугаюсь собственного мужа! Ведь у нас в доме негров никто не смеет ударить, кроме него самого и меня, а перечить ему невозможно. Но вы понимаете, к чему это приводит? Сен-Клер пальцем их не тронет, что бы ни случилось, а я… где уж мне! Разве от меня можно требовать такого напряжения сил? Вы ведь знаете, что такое негры — это дети, настоящие дети.

— Я, слава богу, понятия о них не имею, — отрезала мисс Офелия.

— Поживете здесь, будете иметь понятие, и вам это дорого обойдется. Что может быть хуже негров? Они глупые, неблагодарные, беспечные, как дети!

Откуда только у Мари брались силы, когда она заводила разговор на эту тему! От ее былой томности не осталось и следа.

— Вы не представляете и даже не можете себе представить, сколько нам, хозяйкам, приходится терпеть от своих слуг ежедневно и ежечасно! Но жаловаться на них Сен-Клеру нельзя. Он говорит чудовищные вещи! Послушать его, так выходит, будто мы сами виноваты в том, какие они есть. И будто своими недостатками они тоже обязаны нам, а, следовательно, взыскивать с них жестоко. Он даже утверждает, что мы были бы ничуть не лучше, если б оказались на их месте. Точно можно проводить какое-то сравнение между нами и неграми!

— Разве господь не сотворил всех людей одинаковыми? — спросила мисс Офелия.

— Ну что вы! Такие слова смешно слушать! Негры принадлежат к низшей расе.

— А разве вы не верите, что их души тоже бессмертны? — со все возрастающим чувством негодования спросила мисс Офелия.

— Д-да, разумеется, — протянула Мари, зевая. — Кто же в этом может сомневаться?.. И все-таки сравнивать их, ставить на одну доску с нами — просто бессмысленно. Сен-Клер старается мне внушить, будто няня так же тяжело переживает разлуку с мужем, как переживала бы я, если б нам с ним пришлось жить врозь. Но какое же тут может быть сравнение! Няня не способна на глубокие чувства, а Сен-Клер не желает этого понять. Можно подумать, что няня любит своих замарашек не меньше, чем я люблю Еву! И, представьте, до чего дошло! Однажды он совершенно серьезно стал внушать мне, что мой долг отправить няню обратно и взять на ее место кого-нибудь другого. Это с моим-то здоровьем, при моих-то страданиях! Но тут уж терпение у меня лопнуло! Я не часто выхожу из себя и предпочитаю сносить все молча. Что поделаешь! Такова наша женская доля. Но в тот раз, признаюсь вам, не стерпела. С тех пор Сен-Клер никогда больше об этом не заговаривал, хотя я по его лицу, по отдельным намекам понимаю, что он не изменил своего мнения, и это меня так возмущает, так нервирует!

Боясь, как бы не сказать лишнего, мисс Офелия быстро заработала спицами, и будь ее собеседница хоть чуточку понаблюдательнее, она поняла бы всю многозначительность этого молчания.

— Надеюсь, теперь вы понимаете, какой челядью вам придется командовать? Порядка у нас в доме нет, слуги делают все, что им заблагорассудится, и ни в чем не встречают отказа. Я, конечно, стараюсь держать их в узде по мере своих слабых сил и иной раз пускаю в ход плетку, но меня это так утомляет! Вот если б Сен-Клер поступал, как все…

— То есть…

— То есть посылал бы наших негров в каталажку или куда-нибудь еще, где их наказывают плетьми. Другого выхода нет! Мне только здоровье не позволяет, не то я показала бы Сен-Клеру, как надо управляться с неграми.

— А как с ними управляется Сен-Клер? — спросила мисс Офелия. — Вы говорите, что сам он ни разу ни на кого руки не поднял?

— Ну, знаете, мужчинам в этом отношении проще, их больше слушаются. Кроме того, если вы заметили, у Сен-Клера какой-то особенный взгляд. Он иной раз так сверкнет глазами в серьезную минуту, что я сама струшу, а негры те и подавно знают, как опасно с ним шутить! О! За Сен-Клера можете не беспокоиться, у него все идет гладко! Поэтому он мне и не сочувствует. Я, бывало, раскричусь, подниму бурю, и никакого проку, а он только взглянет, и никому в голову не придет ему перечить. Но вы сами убедитесь, что с такими негодяями, бездельниками нужна строгость и строгость.

— Старая песня! — сказал Сен-Клер, входя в комнату. — Да! Не завидую я неграм, когда им придется держать ответ на Страшном суде, особенно за свою леность. Вы только подумайте, кузина, — и с этими словами он лег на кушетку, — мы с женой подаем нашим слугам такой благой пример, а они почему-то продолжают бездельничать!

— Перестаньте говорить глупости, Сен-Клер! — воскликнула Мари.

— Глупости? По-моему, я как раз говорю очень умно, что со мной не часто случается. Мне, как всегда, хотелось поддержать ваши высказывания, Мари.

— Неправда! У вас этого и в мыслях не было! — сказала она.

— Значит, я ошибся. Спасибо, дорогая, что вы сразу вывели меня из заблуждения.

— Вам хочется во что бы то ни стало досадить мне!

— Бросьте, Мари! Сегодня так жарко, а я только что имел крупный разговор с Дольфом и пришел в полное изнеможение после этого. Прошу вас, смените гнев на милость и дайте мне отдохнуть душой в лучах вашей улыбки.

— Дольф опять в чем-нибудь провинился? — спросила Мари. — Я больше не могу выносить этого наглеца! Если б вы позволили мне заняться им как следует, он бы у меня живо стал шелковым!

— В ваших словах, дорогая, как всегда, слышится проницательность ума и здравый смысл, — сказал Сен-Клер. — Что касается Дольфа, то дело в следующем: плененный совершенствами своего хозяина, он с такой старательностью перенимает все его изысканные вкусы и привычки, что теперь уже не разберешь, где начинается хозяин и где кончается слуга. Вот мне и пришлось улаживать это недоразумение.

— Каким же образом?

— Я был вынужден заявить Дольфу, что кое-какие вещи из моего гардероба мне хотелось бы сохранить для себя. Кроме того, пришлось попросить его несколько умерить потребление одеколона и, как это ни жестоко по отношению к нему, ограничиться дюжиной моих батистовых носовых платков. Дольф, конечно, разобиделся, и я долго, по-отечески увещевал его.

— Ах, Сен-Клер, когда вы наконец научитесь держать своих слуг в руках! — воскликнула Мари. — Такое потворство просто возмутительно!

— Почему? Он, бедняга, тянется за своим хозяином, ничего особенно плохого тут нет. Это результаты моего воспитания, и поскольку я не сумел внушить ему, что смысл жизни не в одеколоне и не в батистовых носовых платках, не следует и лишать его таких благ.

— А почему вы не воспитали его как следует? — напрямик спросила мисс Офелия.

— Убоялся хлопот. Леность, кузина, все та же леность, которая многих из нас загубила! Если б не она, я бы давно превратился в ангела. Пожалуй, прав ваш вермонтский глашатай истины — тот, кто утверждает, будто «леность неизменная первопричина нравственного падения человека». Мысль страшная, что и говорить!

— Да, на вас, рабовладельцах, лежит огромная ответственность, и я ни за какие сокровища в мире не согласилась бы стать на ваше место. Невольников надо учить, с ними надо обращаться, как с разумными, наделенными бессмертной душой людьми, которые вместе с вами предстанут пред судилищем господа. Вот! Таково мое мнение обо все этом! — заявила мисс Офелия, высказав наконец то, что накипело в ней с самого утра.

— Ах, оставьте, кузина! Что вы о нас знаете? — Сен-Клер быстро встал с кушетки, подошел к роялю и заиграл на нем что-то бравурное. Он с детства отличался музыкальностью. У него было прекрасное туше, его пальцы летали по клавишам легко, как птицы, не теряя в то же время четкости и блеска в самых трудных пассажах.

Он играл пьесу за пьесой, видимо стараясь отделаться от дурного настроения, и наконец захлопнул нотную тетрадь, поднялся из-за рояля и весело сказал:

— Итак, кузина, вы исполнили свой долг, прочитав нам лекцию, что даже подняло вас в моих глазах. Камешек истины, который вы пустили мне в лицо, оказался драгоценным, но он так метко угодил в цель, что я не сразу разглядел его.

— А по-моему, подобные лекции совершенно бесполезны, — сказала Мари. — Хотела бы я знать, кто больше нашего нянчится со своими слугами! И все равно все это без толку — они день ото дня становятся хуже и хуже. Внушать им чувство долга — лишняя трата сил. Я охрипла за этим занятием. В церковь наших негров мы отпускаем, хотя пользы от этого ни малейшей, ибо читать им проповедь все равно, что метать бисер перед свиньями. Но тем не менее и этой возможности научиться чему-либо их никто не лишает. Нет! Я уже говорила и сейчас еще раз повторю: негры — низшая раса и всегда будут низшей расой. Им ничто не поможет. Я родилась и выросла среди негров, и я их хорошо знаю, а вы, кузина Офелия, не знаете.

Мисс Офелия считала, что ею сказано достаточно, и на сей раз решила промолчать. Сен-Клер начал негромко насвистывать что-то.

— Перестаньте свистеть, Сен-Клер, — сказала Мари. — У меня разбаливается голова от вашего свиста.

— Слушаюсь, — ответил он. — Что вы еще хотите от вашего покорного слуги?

— Я хочу, чтобы вы поняли, как я страдаю. В вас нет ни капли сочувствия ко мне!

— Ангел мой осуждающий! — воскликнул Сен-Клер.

— Меня раздражает ваш тон!

— Каким же тоном вы прикажете мне разговаривать? Я готов на все, лишь бы угодить вам.

В эту минуту в саду послышался веселый смех. Сен-Клер вышел на веранду, отдернул шелковую штору и тоже рассмеялся.

— Что там такое? — спросила мисс Офелия.

В саду на дерновой скамейке сидел Том; в каждой петлице его куртки торчало по веточке жасмина, а весело смеющаяся Ева надевала ему на шею гирлянду из роз. Сделав свое дело, девочка, словно воробушек, вспорхнула Тому на колени и снова залилась веселым смехом.

— Какой ты смешной, дядя Том!

А Том улыбался своей маленькой хозяйке спокойной, доброй улыбкой и, кажется, был не меньше ее доволен всем этим. Однако при виде Сен-Клера на лице у него появилось не то испуганное, не то извиняющееся выражение.

— Огюстен, как вы допускаете подобные вещи! — воскликнула мисс Офелия.

— А что тут плохого? — удивился Сен-Клер.

— По-моему, это просто ужасно!

— Вы не находите ничего предосудительного, когда ребенок ласкает большую собаку, пусть даже черную, а существо, наделенное разумом и бессмертной душой, вызывает у вас дрожь отвращения! Признайтесь, кузина, что я прав! Да, кое-кому из северян свойственна такая брезгливость. Мы отнюдь не ставим себе в заслугу то, что ее в нас нет, но обычай привил нам более терпимое, следовательно, более христианское отношение к неграм. Путешествуя по Северу, я не раз замечал, насколько сильны там все эти предрассудки. Вы относитесь к неграм так, будто перед вами жаба или змея, и в то же время заступаетесь за них. Вас возмущает жестокое обращение с неграми, но иметь с ними дело — нет, об этом вы даже думать не можете? Отправить их куда-нибудь с глаз долой в Африку, а там пусть с ними возятся миссионеры! Ну скажите, прав я или нет?

— Да, — задумчиво проговорила мисс Офелия, — пожалуй, вы правы.

— Что сталось бы с обездоленными и нищими, если бы на свете не было детей? — сказал Сен-Клер, опираясь на балюстраду и провожая глазами Еву, которая уводила Тома куда-то в глубину сада. — Ребенок — вот кто истинный демократ. Том для Евы герой. Его сказки пленяют эту малютку, его песни и методистские гимны для нее лучше всякой оперы, самодельные игрушки и прочая мелочь, что он извлекает из своих карманов, кажутся ей сокровищами, а сам он — замечательным существом, добрее которого нет во всем мире. А она для него словно райская роза, брошенная богом на землю к ногам обездоленных и нищих, — тех, кто почти не знает других утех в жизни.

— Странно от вас слышать все это, кузен, — сказала мисс Офелия. — Вы говорите, как настоящий проповедник.

— Проповедник? — удивился Сен-Клер.

— Да, проповедник слова божия.

— Ну что вы! У вас на Севере проповедуют совсем по-другому. А я не только словом, но и делом ничему помочь не могу.

— Тогда почему же вы так говорите?

— Потому, что говорить — это самое легкое. Помните у Шекспира? «Мне легче научить добру двадцать человек, чем применить собственные уроки к самой себе». Разделение труда — великая вещь, кузина! Моя сильная сторона — разговоры, ваша — дела.

Жизнь Тома складывалась так, что ему, как говорится, не на что было пожаловаться! Чуткая, добрая Ева выпросила у отца нового кучера в полное свое распоряжение, и когда ее надо было сопровождать на прогулку, Тому приказывали бросать все другие дела и следовать за мисс Евой, что он выполнял весьма охотно, как догадается читатель. Сен-Клер придав вал большое значение внешнему виду своих слуг, и Том был одет хоть куда. На конюшне ему почти ничего не приходилось делать, со всей работой справлялся под его наблюдением младший конюх, так как Мари Сен-Клер заявила, что она не потерпит, если от ее кучера будет пахнуть лошадьми, и что ему ни в коем случае нельзя поручать грязную работу, ибо ее нервная система совершенно не выносит неприятных запахов.

— Стоит мне хоть раз почувствовать что-нибудь подобное, — говорила она, — и моим земным мучениям наступит конец.

Вследствие всего этого наш добрый Том выглядел так почтенно в костюме тонкого сукна с белоснежной манишкой и воротничком, в касторовой шляпе и лакированных сапогах, что его можно было сравнить только с карфагенским негритянским епископом прежних времен.

К уюту и красоте в доме Сен-Клера он, как истинный сын своего народа, тоже не мог оставаться равнодушным. Ему нравились здесь и душистые цветы, и птицы, и фонтан в саду, и шелковые занавески, картины, люстры, статуэтки, золоченая мебель — все, что превращало в его глазах новоорлеанский особняк в дворец Аладдина.

Если Африка явит когда-нибудь миру высокую духом, просвещенную расу, — а в том, что она сыграет роль в развитии человечества, сомнений быть не может, — жизнь расцветет там с такой пышностью, с таким великолепием, о которых наши холодные западные народы имеют лишь смутное представление. В этой далекой загадочной стране золота, алмазов, развевающихся на ветру пальм, пряностей, невиданных цветов и сказочного плодородия возникнут новые формы искусств, новая красота. И, может статься, что те высокие законы общежития, с которыми приобщится к нам негритянская раса — прежде забитая и презренная, — послужат откровением для человечества. Чего же другого ждать от народа мягкого, кроткого, умеющего полагаться на силу более могучего интеллекта и на власть, сосредоточенную в других руках, — народа, по-детски привязчивого и незлобивого. Все это даст ему возможность внести в жизнь высочайшие нормы христианской морали. Кого господь любит, того он наказует. Не испытал ли он несчастную Африку в горниле страданий с тем, чтобы поднять и возвести ее в то царство, которое настанет, когда все другие царства падут, ибо первые будут последними и последние первыми?

Не об этом ли думала Мари Сен-Клер, стоя воскресным утром на веранде в нарядном платье и застегивая на своей тонкой руке бриллиантовый браслет? Может, и об этом или еще о чем-нибудь в том же роде, так как она имела пристрастие ко всему красивому и сегодня, нарядившись в шелка, кружева и бриллианты, собиралась ехать в фешенебельную церковь, чтобы щегольнуть там своей религиозностью.

По воскресеньям Мари проявляла особенное благочестие. Сколько грации, сколько изящества было в этой тонкой фигурке, окутанной, словно облаком, кружевной мантильей! Какая плавность движений! Мари чувствовала себя необычайно элегантной и была в прекрасном расположении духа. Мисс Офелия представляла собой полную противоположность ей. Не подумайте, что у мисс Офелии не было такого же роскошного шелкового платья, такой же шали и такого же тонкого носового платка, — нет, контраст создавался ее угловатостью и чопорностью, что особенно подчеркивало благородство молодой женщины, стоявшей рядом с ней, — благородство внешнее, не внутреннее, а это разные вещи.

— Где Ева? — спросила Мари.

— Она задержалась на лестнице поговорить с няней.

О чем же Ева разговаривает с няней, стоя на лестнице?

Прислушайтесь, читатель, и вы услышите то, чего не слышит Мари.

— Няня, душечка, у тебя опять болит голова?

— А вы не беспокойтесь, мисс Ева, господь с вами! Ведь у меня теперь голова изо дня в день болит.

— Я рада, что ты поедешь в церковь, няня! — И девочка обняла ее. — Вот, возьми мой флакон с нюхательными солями.

— Ваш золотой флакон, усыпанный драгоценными камешками? Да что вы, мисс Ева, разве можно!

— Можно, можно! Тебе он понадобится, а мне нет. Мама всегда нюхает соли, когда у нее болит голова, и тебе тоже полегчает. Ну, сделай мне такое удовольствие, возьми!

— Чего она только не придумает, моя крошечка! — воскликнула няня.

А Ева сунула флакон ей за пазуху, расцеловала ее и помчалась вниз по ступенькам.

— Почему ты задержалась?

— Я дала няне свой флакон с солями, пусть возьмет его с собой в церковь.

— Ева! — Мари сердито топнула ногой. — Отдать свой золотой флакон няне! Когда ты наконец поймешь, что можно делать и чего нельзя! Сию же минуту возьми его назад!

Ева повесила голову и отвернулась от матери.

— Мари, оставьте ребенка в покое. Пусть поступает, как хочет, — сказал Сен-Клер.

— Но подумайте о ней! Как она будет жить, когда станет взрослой! — воскликнула Мари.

— Это один бог ведает! — ответил он. — Знаю только одно: на небесах ей будет лучше, чем нам с вами.

— Папа, не надо! — тихо проговорила Ева, тронув его за локоть. — Не огорчай маму.

Кузен, вы поедете с нами в церковь? — спросила мисс Офелия, круто поворачиваясь к нему.

— Нет, благодарю вас.

— Сен-Клер, вы хоть бы раз в жизни съездили! — сказала Мари. — В вас нет никакого религиозного чувства. Это просто неприлично!

— Знаю, — сказал Сен-Клер. — Но вы, дамы, ездите в церковь для того, чтобы вас там научили, как преуспеть в жизни, и тень вашей респектабельной набожности падает и на нас. А уж если бы я собрался в церковь, то, пожалуй, лишь в ту, куда ходит няня. Там, по крайней мере, не заснешь.

— Что-о? К этим крикунам методистам? Какой ужас!

— Куда угодно, Мари, только не в вашу респектабельную церковь. Это же Мертвое море скуки! Нет, вы слишком многого от меня требуете! Ева, неужели тебе хочется ехать? Останься дома, — мы поиграем с тобой во что-нибудь.

— Спасибо, папа… Нет, я все-таки поеду.

— Но там же смертельная скука!

— Да, правда, иногда бывает скучно и клонит ко сну, но я стараюсь не дремать.

— Тогда зачем же туда ездить?

— Знаешь, папа, — шепотом сказала девочка, — господь хочет, чтобы мы были с ним, так мне тетушка говорила. Неужели же трудно выполнить его волю? Ведь он дает нам все!

— Какая ты у меня милая, хорошая девочка! — воскликнул Сен-Клер и поцеловал ее. — Ну, хорошо, поезжай… и помолись там за меня.

— Я всегда за тебя молюсь, — ответила Ева, садясь следом за матерью в экипаж.

Сен-Клер послал ей с веранды воздушный поцелуй, провожая удаляющуюся коляску полными слез глазами.

— Евангелина! Какое правильное имя тебе дали! — прошептал он. — Ты ангел, ниспосланный мне богом!

Эти светлые чувства владели им недолго. Он закурил сигарету, взялся за газету «Сущий вздор» и тут же забыл о своем порыве. Но не будем винить его — разве мало таких людей на белом свете?

— Со слугами надо быть приветливой, ровной, Евангелина, — наставляла Мари Сен-Клер свою дочь по дороге в церковь, — но обращаться с ними, как с родственниками, как с людьми, равными нам по положению, совершенно непозволительно! Если б няня заболела, неужели ты бы уложила се к себе в постель?

— Я бы с удовольствием это сделала, мамочка, — сказала Ева, — потому что тогда мне легче было бы ухаживать за ней, и постель у меня мягче, чем у нее.

Полное отсутствие у дочери моральных устоев привело Мари в отчаяние.

— Что мне сделать, чтобы этот ребенок наконец понял меня?

— Ничего тут не поделаешь, — многозначительно ответила мисс Офелия.

Ева смутилась и приуныла, но, к счастью, дети не способны задерживаться подолгу на одном впечатлении, и через несколько минут она уже весело смеялась над чем-то, глядя и окно кареты.

— Ну-с, чем вас угощали в церкви? — спросил Сен-Клер, когда вся семья собралась за обеденным столом.

— Проповедь была прекрасная! — ответила Мари. — Нам не мешало бы ее послушать. Доктор Г. будто повторял все мои мысли!

— Представляю себе, как это было поучительно! — воскликнул Сен-Клер. — Но времени на такую проповедь, вероятно, ушло немало?

— Я хочу сказать, что доктор Г. повторял мои мысли о построении нашей жизни и о прочих тому подобных вещах. В основу проповеди был положен текст: «Все сделал он прекрасным в свое время». Он доказывал, что все разграничения в обществе созданы по воле божьей и что различие между высшими и низшими справедливо, ибо одним суждено от рождения повелевать, а другим — повиноваться. Если б вы слышали сегодняшнюю проповедь, вам стало бы ясно, насколько нелепы все возражения против рабства и насколько убедительны все доводы в его защиту, которые приводятся в Библии.

— Нет, увольте! — сказал Сен-Клер. — То, о чем вы говорите, я с таким же успехом могу почерпнуть из газеты «Сущий вздор» да еще выкурить при этом сигару, чего в церкви делать не дозволено.

— Но позвольте, Огюстен, — вмешалась в их разговор мисс Офелия, — разве вы не разделяете взглядов проповедника?

— Кто? Я? Ваш покорный слуга субъект настолько толстокожий, что религиозной подоплекой всех этих вопросов его не проймешь. Если бы меня попросили изложить мое мнение о системе рабства, я бы сказал честно: «Мы владеем рабами и не собираемся отказываться от своих прав, ибо это отвечает нашим интересам и нашему комфорту, вот и все». Благочестивая болтовня сводится в конце концов к тому же самому. И я надеюсь, что меня поняли бы.

— Вы святотатствуете, Огюстен! — сказала Мари. — Страшно слушать такие слова!

— Страшно? Но ведь в них истина! А что, если распространить эти религиозные выкладки несколько шире и усмотреть «прекрасное» в том, что человек злоупотребляет спиртными напитками и не может вовремя встать из-за карточного стола, а также в других развлечениях подобного же рода, милых сердцу нашей молодежи? Мы не прочь были бы услышать, что они тоже исполнены благочестия и праведности.

— Но все-таки: вы считаете рабство злом или нет?

— Ваша прямолинейность, кузина, просто ужасна! — со смехом воскликнул Сен-Клер. — Ответишь вам на какой-нибудь вопрос, и пиши пропало, дальше пойдут один другого труднее. Нет, мне не хочется уточнять свою позицию. Я принадлежу к тому разряду людей, которые швыряют камнями в других, а подставлять собственный лоб в качестве мишени не любят.

— Вот он всегда так! — сказала Мари. — Разве можно добиться от него толку. А все эти разглагольствования я объясняю лишь одним: религия не дорога ему.

— Религия! — воскликнул Сен-Клер с такой горечью, что и Мари и мисс Офелия удивленно посмотрели на него. — Религия! Разве в церкви нас учат религии? Разве то, что можно верить и так и сяк, поднимать ввысь, швырять наземь, совать во все грязные закоулки нашего черствого, погруженного в мирскую суету общества, — это религия? Разве во мне — человеке мирском — меньше чувства справедливости и чести, меньше понимания к людям, меньше великодушия, чем в вашей религии? Нет! Если уж искать ее, так не у себя под ногами, а там — выше.

— Следовательно, вы считаете, что в Библии нет оправдания рабству? — спросила мисс Офелия.

— Библия была настольной книгой моей матери, — сказал Сен-Клер. — С ней она жила, с ней умерла. И мне было бы нелегко признать, что эта книга оправдывает рабство. Пусть бы лучше она доказывала, что моя мать может пить бренди, употреблять жевательный табак и позволять себе вольность в выражениях, чтобы оправдать те же недостатки в своем сыне. Но это лишило бы меня радости преклоняться перед родной матерью и ничего бы во мне не оправдало. А ведь в нашем мире преклонение перед кем-либо доставляет истинную радость. Короче говоря, — Сен-Клер перешел на свой обычный шутливый тон, — мне нужно только одно: чтобы разные вещи раскладывали по разным ящичкам. В общественном строе Европы и Америки есть много такого, что не выдержит испытания высокой меркой морали. Люди отнюдь не стремятся к непогрешимой истине, им куда проще подгонять свои мысли и поступки под общий ранжир. Если кто-нибудь скажет, и скажет с подобающим мужеством, что система рабовладельчества нам необходима, что мы не можем обойтись без нее, что мы обнищаем, покончив с ней, а, следовательно, будем придерживаться этой системы и впредь, я сочту такое заявление предельно ясным, твердым и ставящим все точки над «и». В нем слышен почтенный голос истины. Обратясь к фактам действительности, мы убедимся, что большинство придерживается этой нашей точки ирония. Но когда «глашатаи истины» вдруг корчат кислую физиономию, начинают шмыгать носом и ссылаться на Священное писание, я склоняюсь к тому, что цена им не велика.

— Какой вы жестокосердный! — сказала Мари.

— Представьте себе на минутку, — продолжал Сен-Клер, — что цена на хлопок почему-то упала раз и навсегда и рабовладение становится для нас обузой. Будьте уверены — соответствию с этим изменится и толкование библейских текстов! Церковь не замедлит прозреть истину, призвав на помощь здравый смысл и ту же Библию.

— Как бы то ни было, — протянула Мари, ложась на кушетку, — я благодарю судьбу, что родилась в стране, где существует рабовладение. По-моему, ничего плохого в нем нет, и я не знаю, как бы мы без него жили.

— Ну, а ты какого мнения обо всем этом, дочка? — спросил Сен-Клер Еву, которая вбежала на веранду с цветами в руках.

— О чем, папа?

— Что, по-твоему, лучше? Жить так, как живут твои вермонтские родственники, или иметь полон дом слуг, как у нас?

— Конечно, у нас лучше, — ответила Ева.

— Почему? — спросил Сен-Клер, гладя ее по голове.

— Потому что у нас в доме много людей и всех их любишь, — серьезно проговорила девочка, глядя ему в глаза.

— Вот вам Ева! — воскликнула Мари. — От нее только и слышишь такие странные рассуждения.

— Разве это странное рассуждение? — прошептала Ева, забираясь на колени к отцу.

— Да, в нашем мире его иначе нельзя расценить, — сказал Сен-Клер. — А где моя маленькая Ева пропадала весь день?

— Я была у Тома, слушала, как он поет, а обедом меня покормила тетушка Дина.

— Ты слушала пение Тома?

— Да, он знает столько хороших песен о Новом Иерусалиме, о светлых ангелах и о Земле Ханаанской.

— Могу себе представить! И поет, наверно, лучше, чем в опере?

— Да, да! И он научит меня этим песням.

— Ты собираешься брать уроки пения? Поздравляю тебя.

— Том поет мне, а я читаю ему Библию, и он объясняет, что там написано.

— Бог мой! — со смехом воскликнула Мари. — Это какой-то анекдот!

— А знаете, как толкователь евангельских текстов Том далеко не плох, — сказал Сен-Клер. — Религиозное чувство развито у нашего Тома от природы. Сегодня утром мне надо было пораньше выехать, я пошел к нему в каморку над конюшней и подслушал, как он устроил там настоящее молитвенное собрание наедине с самим собой. И, доложу вам, давно мне не приходилось слышать такой истовой молитвы. Он представительствовал за меня перед богом с апостольской силой.

— Наверно, знал, что вы все слышите. Старые уловки!

— Если знал, тогда это было не дипломатично с его стороны, так как он высказывался обо мне довольно откровенно. Том, видимо, считает меня способным к совершенствованию и горячо надеется, что я обращусь к истинной вере.

— Хотела бы я, чтобы этот урок не прошел для вас бесследно, — сказала мисс Офелия.

— Вы, я вижу, того же мнения обо мне, — ответил ей Сен-Клер. — Ну что ж, поживем — увидим. Правда, Ева?

Глава XVII. Как отстаивают свободу

К вечеру в доме Симеона Хеллидэя начались неторопливые сборы. Рахиль спокойно ходила из комнаты в комнату, отбирая из своих запасов то, что можно было уложить в небольшой баул и дать на дорогу путникам, которые ночью должны были оставить их дом. Вечерние тени протянулись на восток, багровый шар солнца словно в раздумье медлил на горизонте, засылая свои мягкие желтые лучи в маленькую спальню, где сидела Элиза с мужем. Джордж держал ребенка на коленях, рука жены лежала на его руке. Лица у них были задумчивые, грустные, на щеках еще не успели высохнуть слезы.

— Да, Элиза, — сказал Джордж, — в твоих словах сама правда. Ты лучше, гораздо лучше меня! Я сделаю по-твоему. Я постараюсь быть достойным своей свободы. Постараюсь проникнуться истинной верой. Господь знает, что душой я всегда стремился к добру, даже когда все было против меня. А теперь прошлое позабыто, ожесточение и горечь остались позади, я буду читать Библию и постараюсь стать хорошим человеком.

— Когда мы попадем в Канаду, — сказала Элиза, — я тоже буду работать. Ведь я умею шить, умею стирать и гладить самое тонкое белье. Вдвоем мы как-нибудь перебьемся.

— Да! Пока мы вместе, нам ничто не страшно. Элиза, если бы мои враги догадывались, какое счастье знать, что твоя семья — это действительно твоя семья! Сколько мне приходилось видеть людей, которые, обладая такими сокровищами, как жена, дети, все же о чем-то тревожились, чем-то были недовольны. Я теперь чувствую себя таким богачом, таким сильным, а ведь нам не на что надеяться, кроме как на свои руки. О чем еще мне просить бога? Я работал всю свою жизнь, но у меня нет ни цента в кармане, ни клочка земли, у меня нет крыши над головой. Но я ни на что не жалуюсь, лишь бы нас оставили в покое. Я буду работать и уплачу мистеру Шелби за тебя и сына. А мой хозяин давно окупил все свои расходы на меня. Я ему ничего не должен.

— Мы еще не избавились от опасности, — напомнила Элиза. — Канада еще далеко.

— Это верно, но мне уже кажется, что я чувствую ветер свободы у себя на лице, и если бы ты знала, сколько у меня теперь сил!

В соседней комнате послышались голоса, потом в дверь постучали. Элиза вздрогнула и пошла отворить.

На пороге стоял Симеон Хеллидэй и с ним другой квакер, которого он представил гостям как Финеаса Флетчера.

Финеас был долговязый, рыжий детина, судя по виду — человек хитрый и со смекалкой. Вместо благодушия, спокойствия и отрешенности от мирской суеты, отличавших Симеона Хеллидэя, в нем чувствовалась настороженность, деловитость и словно бы горделивая уверенность в том, что он малый не промах и по сторонам зевать не любит. Все это как-то не вязалось с его квакерской шляпой и по-квакерски сдержанным поклоном.

— Наш друг Финеас Флетчер привез кое-какие новости, важные для тебя и для твоих спутников, Джордж, — сказал Симеон. — Послушай, что он рассказывает.

— Да, я кое-что узнал, — сказал Флетчер. — Иной раз бывает не вредно держать ушки на макушке. Нынче ночью заехал я в одну маленькую захолустную гостиницу. Помнишь, Симеон, мы в прошлом году продали там яблоки хозяйке. Она толстая такая, с большими серьгами. Ну вот! С дороги я устал, поужинал, укрылся буйволовой шкурой и прилег на мешках в углу, покуда мне готовили постель. И что вы думаете? Заснул крепким сном!

— А ушки на макушке, Финеас? — спокойно спросил Симеон.

— Нет, часа два я спал как убитый, уж очень умаялся, а потом приоткрыл глаза и вижу — сидит за столом компания, винцо попивает. Послышалось мне слово «квакеры». Дай-ка, думаю, вникну, о чем у них беседа идет. Один говорит: «Они здесь неподалеку, в ближайшем поселке». Вот тут-то я и навострил уши и вскорости понял, что речь идет о нас. Мало-помалу они выложили все свои планы и намерения. Молодого мулата, видите ли, надо отправить в Кентукки, к хозяину, который так его проучит, что это и у других рабов отобьет охоту бегать. Его жену двое из этой компании отвезут в Новый Орлеан на рынок и продадут за тысячу шестьсот — тысячу восемьсот долларов, а ребенком завладеет торговец, который его купил. Джима со старухой тоже вернут хозяину в Кентукки. Все это они собираются обделать с помощью двоих полисменов из соседнего городка, причем женщину сначала потащат в суд, и там один из этих молодцов, плюгавый такой, зато самый речистый, присягнет, что она принадлежит ему. Они прекрасно знают, какой дорогой мы поедем, и собираются напасть на нас вшестером, а то и больше. Так вот, что же нам теперь делать?

Группа, молча слушавшая Финеаса, поистине была достойна кисти художника. Рахиль Хеллидэй бросила месить тесто и в ужасе воздела кверху белые от муки руки. Симеон стоял, глубоко задумавшись. Элиза обняла мужа и не отрывала взгляда от его лица. Джордж сжал кулаки, глаза у него горели недобрым огнем, но чего же можно ждать от человека, который узнал, что его жену собираются продать с аукциона, а сына — отдать работорговцу, и все с благословения законов этой богоспасаемой страны!

— Что же нам теперь делать, Джордж? — прошептала Элиза.

— Я знаю, что мне делать, — сказал Джордж и, выйдя в соседнюю комнату, стал осматривать свои пистолеты.

— Э-э, Симеон! — Финеас мотнул головой в сторону Джорджа. — Видишь, к чему дело клонится?

— Вижу, — вздохнул тот. — Молю бога, чтобы до этого не дошло.

— Я никого не хочу впутывать в свои дела, — сказал Джордж. — Дайте мне тележку, укажите дорогу, и мы одни доедем до следующей станции. Джим — силач, храбрец, меня тоже никто не назовет трусом…

— Это все хорошо, друг, — перебил его Финеас, — но без провожатого тебе не обойтись. Подраться ты сможешь, в этом мы не сомневаемся, а что касается дороги — положись лучше на меня.

— Я не хочу, чтобы у вас были неприятности, — сказал Джордж.

— Неприятности? — повторил Финеас, и в глазах у него мелькнул лукавый огонек. — А ты меня заранее уведоми, когда они начнутся, эти неприятности.

— Финеас — человек умный, бывалый, — сказал Симеон. — Послушайся его и… — ласково тронув Джорджа за плечо, он показал на пистолеты, — не торопись пускать их в ход. Молодая кровь горяча.

— Я не стану нападать первым, — сказал Джордж. — Я прошу только одного: чтобы эта страна отпустила меня с миром. Но… — Он замолчал, сдвинув брови, и лицо его передернулось. — В Новом Орлеане продали на рынке мою сестру, а я знаю, зачем их там продают. Теперь и жену мою ждет та же участь. Неужели же я покорюсь этому? Нет! Бог дал мне сильные руки, и с помощью божьей я буду бороться за жену и сына до последнего вздоха! И кто из вас осудит меня?

— Тебя никто не осудит, Джордж. Ты повинуешься голосу сердца и крови, — сказал Симеон. — «Горе миру от соблазнов, но горе тем, через кого соблазн приходит».

— Неужто вы, сэр, поступили бы по-другому на моем месте?

— Дай боже, чтобы не встало передо мной такое искушение, — ответил Симеон. — Плоть наша слаба.

— А я думаю, что моя плоть не сплохует, приведись мне быть на твоем месте, друг Джордж, — сказал Финеас, протягивая к нему свои руки, похожие на крылья ветряной мельницы. — Почем знать? Может, я подержу за шиворот того молодчика, с которым тебе придется сводить счеты.

— Если человеку должно когда-нибудь противостоять злу, — сказал Симеон, — так именно Джорджу, именно теперь. Но вожди нашего народа учили нас иному, лучшему, ибо гнев человека не творит правды божией. Слаба воля человеческая, и пусть только тот ополчается на зло, кому дано это богом. Вознесем же господу молитву, чтобы он не вводил нас во искушение.

— К твоей молитве я присоединяюсь, — сказал Финеас, — ко если искушение будет очень уж велико, пусть поберегутся, вот и все.

— Сразу видно, что ты не прирожденный квакер, — с улыбкой заметил Симеон. — Прежнее в тебе еще сильно дает себя знать.

Тут надо пояснить, что в недавнем прошлом Финеас жил в лесной глуши, был прекрасным охотником, метким стрелком, но, полюбив одну миловидную квакершу, перебрался под влиянием ее чар в квакерский поселок недалеко от своего прежнего местожительства. Он стал честным, дельным, казалось бы, безупречным членом квакерской общины, и все же столпы ее не могли не заметить, что новый друг не очень-то горячо воспринимает их учение.

— Наш Финеас любит делать по-своему, — улыбнувшись, сказала Рахиль Хеллидэй, — но мы все-таки считаем, что сердце у него доброе.

— Так давайте же трогаться в путь, надо торопиться! — сказал Джордж.

— Я поднялся ни свет ни заря и лошадей не жалел. Думаю, что часа два-три у нас есть в запасе, если эти молодцы выедут, как собирались. Во всяком случае, засветло ехать опасно, надо ждать темноты. В поселках, через которые нам придется проезжать, есть дрянные люди. Чего доброго, привяжутся с расспросами. Уж лучше здесь задержаться часа на два, чем в дороге. Я сейчас сбегаю к Майклу Кроссу, скажу, чтобы выезжал немного погодя после нас. Он, если увидит погоню, предупредит. Конь у него добрый, другого такого коня ни у кого нет. Надо сказать Джиму со старухой, чтобы тоже собирались, а заодно я и лошадей достану. Время у нас есть, успеем добраться до места без всякой помехи. Так что не беспокойся, друг Джордж. Мне не в первый раз выручать таких, как ты. — И с этими словами Финеас вышел.

— Финеас — стреляный воробей, — сказал Симеон. — Можешь на него положиться, Джордж, он все сделает, что нужно.

— Я только одного боюсь: как бы вас не подвести.

— Сделай мне такое одолжение, друг, не говори больше об этом! Мы не можем поступать иначе — так велит нам совесть… Мать, — обратился он к Рахили, — а ты поторапливайся — не отпускать же нам гостей голодными!

И пока Рахиль и дети пекли пирог, жарили курицу, свинину и тому подобную снедь, Джордж и Элиза сидели, обнявшись, в своей маленькой комнатке и говорили так, как могут говорить муж и жена, когда они знают, что им угрожает разлука на всю жизнь.

— Элиза, — говорил Джордж, — люди, у которых есть друзья, дом, земля, деньги, не могут любить друг друга сильнее, чем любим мы с тобой. Ведь у нас больше ничего нет. Меня любили мать и сестра, обе несчастные, истерзанные горем. Я помню Эмили в то утро, когда работорговец должен был увезти ее. Она прокралась ко мне тайком и сказала: «Бедный Джордж, последний твой друг уходит от тебя! Что с тобой станет?» Я обнял ее, заплакал, и она тоже заплакала. И это были последние ласковые слова, которые мне пришлось услышать. За десять лет, что протекли с тех пор, сердце мое очерствело, высохло, но потом я встретил тебя, и твоя любовь дала мне новую жизнь. С тех пор я стал другим человеком. И теперь, Элиза, я буду отстаивать тебя до последней капли крови! Тот, кто захочет отнять у меня жену, должен будет переступить через мой труп!

— Господи, сжалься над нами! — рыдая, проговорила Элиза. — Дай нам уйти вместе из этой страны — больше мы ничего не просим!

— Неужели же господь с ними? — воскликнул Джордж, не столько обращаясь к жене, сколько высказывая вслух свои горькие мысли. — Видит ли он, что они творят? Видит и все прощает им? Они ссылаются на Библию, говорят нам, что их учит этому Библия. Да, сила и власть на их стороне. Они богаты, здоровы, счастливы. Они сыны церкви, их ждет царство небесное, да и в этом мире им, хозяевам жизни, живется легко. А бедные, честные христиане, которые ничем не хуже, а может, даже лучше своих поработителей, повержены во прах к их ногам. Они покупают, продают нас, торгуют кровью нашего сердца, слезами, стонами нашими. И господь позволяет им поступать так!

— Друг Джордж, — раздался на кухне голос Симеона. — Послушай псалом, может, у тебя станет легче на душе.

Джордж пересел поближе к кухонной двери, Элиза, утерев слезы, стала рядом с ним, и тогда Симеон начал:

— «А я — едва не пошатнулись ноги мои, едва не поскользнулись стопы мои. Я позавидовал безумным, видя благоденствие нечестивых… На работе человеческой нет их, с прочими людьми не подвергаются ударам. Оттого гордость, как ожерелье, обложила их, и дерзость, как наряд, одевает их. Выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце. Над всем издеваются; злобно разглашают клевету; говорят свысока. Поднимают к небесам уста свои… Потому туда же обращается народ его, и пьют воду полною чашею. И говорят: как узнает бог? и есть ли ведение у всевышнего?»

— Не близко ли это твоим чувствам, Джордж?

— Да, да! — ответил Джордж. — Будто я сам все это написал.

— Слушай дальше, — сказал Симеон. — «И думал я, как бы уразуметь это; но это трудно было в глазах моих, доколе не вошел я в святилище божие и не уразумел конца их. Так! На скользких путях поставил ты их и низвергаешь их в пропасти… Как сновидение по пробуждении, так ты, господи, пробудив их, уничтожишь мечты их… Но я всегда с тобою, ты держишь меня за правую руку. Ты руководишь мною советом твоим и потом примешь меня в славу… А мне благо приближаться к богу! На господа бога я возложил упования мои».

Полные веры слова, произносимые этим добрым пожилым квакером, словно благостная музыка овеяли смятенный дух Джорджа, и когда Симеон умолк, на красивом лице молодого мулата появилось выражение умиротворенности.

— Когда бы жизнь наша ограничивалась только этим миром, Джордж, — снова заговорил Симеон, — ты был бы прав, вопрошая: «Господи, где искать тебя?» Но чаще всего случается так, что в царство небесное он призывает тех, у кого ничего нет в этой жизни. Доверься ему, и какая бы участь ни постигла тебя, ты получишь воздаяние в жизни будущей.

Если бы эти слова были сказаны каким-нибудь речистым, самодовольным проповедником, в них не было бы ничего, кроме риторического благочестия, которым угощают людей в тяжелую минуту, но, поскольку они исходили из уст того, кто изо дня в день бестрепетно подвергал себя для дела бога и человека риску нарваться на штраф, сесть в тюрьму, в них была такая сила убеждения, что несчастные беглецы сразу успокоились и воспрянули духом.

Вошла Рахиль и, ласково взяв Элизу за руку, повела ее ужинать. Когда все уселись за стол, в дверь негромко постучали. Появилась Руфь.

— Я на минутку, — сказала она. — Принесла чулки мальчику. Вот погляди — три пары, теплые, шерстяные. Ведь в Канаде холодно. А тебе не страшно ехать? — Руфь подошла к Элизе, горячо пожала ей руку и сунула Гарри мятный пряник. — Я ему много напекла таких пряников, — сказала она, вытаскивая из кармана большой пакет. — Дети любят сласти.

— Спасибо вам! Какая вы добрая!

— Руфь, садись поужинай с нами, — сказала Рахиль.

— Нет, никак не могу. Я оставила на попечении Джона ребенка и пирожки. Разве мне можно задерживаться! Пирожки у него сгорят, а малыш непременно объестся сахаром. Так всегда бывает, — со смехом проговорила молоденькая квакерша. — Прощай, Элиза, прощай, Джордж! Счастливого пути! — И с этими словами Руфь упорхнула.

Вскоре после ужина к дому Хеллидэя подъехал большой крытый фургон. Ночь была безоблачная, звездная. Финеас спрыгнул с передка в ожидании своих пассажиров. Джордж появился на крыльце вместе с Элизой, неся на руках ребенка. Шаг у него был твердый, взгляд смелый, решительный. Следом за ними вышли Рахиль и Симеон.

— Сойдите на минуточку, — обратился Финеас к тем, кто сидел в фургоне. — Я сначала устрою женщин и ребенка.

— Финеас, возьми вот эти две шкуры, — сказала Рахиль. — Уложи их там поудобнее. Ведь ехать придется всю ночь.

Джим вылез из фургона и заботливо высадил свою старуху мать, которая цеплялась за него, испуганно озиралась по сторонам, словно погоня вот-вот должна была нагрянуть.

— Джим, пистолеты у тебя заряжены? — тихо спросил Джордж.

— Заряжены, — ответил Джим.

— Ты твердо знаешь, что тебе надо делать, если нас настигнут?

— Сомневаться не приходится, — сказал Джим, с глубоким вздохом расправляя свои могучие плечи. — Неужто я расстанусь с матерью во второй раз?

Пока они говорили между собой, Элиза успела проститься со своим добрым другом Рахилью Хеллидэй и, забравшись с помощью Симеона в фургон, села вместе с Гарри в самую его глубь на буйволовые шкуры. Следом за ней усадили старуху; Джим и Джордж поместились на сиденье лицом к ним, а Финеас вскочил на передок.

— В добрый час, друзья! — крикнул Симеон.

— Да благословит вас бог! — хором ответили ему путники.

Фургон тронулся, громыхая колесами по подмерзшей дороге. Грохот и тряска не располагали к разговору, и беглецы молча ехали темными перелесками, широкими голыми полями, поднимались на холмы, спускались в долины. Часы бежали один за другим. Ребенок вскоре заснул у матери на коленях, несчастная старуха мало-помалу успокоилась, и даже Элиза забыла о своих страхах и закрыла в дремоте глаза. Один Финеас был бодр по-прежнему и коротал время, насвистывая какую-то веселую, совсем не квакерскую песенку.

Но часов около трех Джордж уловил вдали быстрое цоканье подков и тронул Финеаса за локоть. Финеас остановил лошадей, прислушался и сказал:

— Это Майкл скачет.

Он привстал и с опаской посмотрел назад, на дорогу.

На вершине дальнего холма неясно обрисовалась фигура всадника, скачущего во весь опор.

Джордж и Джим, не раздумывая, выскочили из фургона и замерли в напряженном молчании. Всадник скрылся у них из виду, спустившись в ложбину, но цоканье приближалось. И наконец он снова появился, уже совсем близко.

— Так и есть! — сказал Финеас и крикнул: — Майкл!

— Это ты, Финеас?

— Я! Ну, что скажешь — догоняют?

— Близко… Человек восемь — десять. Пьяные! Горланят, злые, что твои волки…

И не успел он договорить, как ветер донес издали топот мчащихся во весь опор лошадей.

— Садись, живо! — крикнул Финеас. — Если уж вы решили драться, так надо отъехать подальше.

Джордж и Джим в мгновенье ока очутились на своих местах. Финеас стегнул лошадей, и фургон в сопровождении Майкла загрохотал по дороге, подскакивая на конках. Погоня приближалась. Женщины услышали ее и, выглянув из фургона, увидели вдали, на гребне холма, группу всадников, которая четко вырисовывалась на фоне розовеющего неба. Через несколько минут преследователи, очевидно, разглядели фургон с белым брезентовым верхом, и беглецы услышали их торжествующие крики. Элиза, почти теряя сознание, припала к ребенку, старуха с громкими стонами бормотала слова молитвы, а Джордж и Джим сжимали в руках пистолеты. Погоня была уже совсем близко. И вдруг фургон круто свернул к подножию отвесной скалы, которая одиноко возвышалась над длинной каменистой грядой, чернея на светлеющем небе. Финеас с давних пор знал это место и спешил добраться до него в надежде, что здесь беглецы найдут спасение.

— Вылезайте! — крикнул он, разом осаживая лошадей и соскакивая на землю. — Все за мной вон на ту скалу! Майкл, привяжи своего коня к фургону, мчись к Амарии, пусть он со своими ребятами спешит сюда — побеседовать с этими молодчиками!

Фургон опустел мгновенно.

— Помогайте женщинам! — командовал Финеас, хватая на руки Гарри. — И бегите, бегите что есть сил!

Уговаривать их не пришлось. Быстрее, чем это можно передать словами, беглецы перелезли через изгородь и бросились к тропинке. Майкл спрыгнул с седла, привязал повод своего коня к задку фургона и пустил лошадей вскачь.

— За мной! — крикнул Финеас, когда при слабом свете тускнеющих звезд перед ними обозначилась тропинка среди скал. — Я это место знаю. Тут у нас охотничья стоянка была.

Держа ребенка на руках, Финеас прыгал с камня на камень, точно горный козел. Джим бежал следом за ним, неся на спине старуху мать, Джордж и Элиза не отставали от них. Верховые с криками и бранью подскакали к изгороди и спешились. Но беглецы были уже у самой вершины каменистой гряды. Отсюда тропинка шла узким ущельем. Они двигались поодиночке, и вдруг перед ними открылась расселина шириной по меньшей мере в три фута. Финеас легко перепрыгнул через нее и опустил Гарри на поросшую кудрявым белым мхом плоскую вершину скалы.

— За мной! — повторил он. — Прыгайте, кому жизнь дорога!

И все, один за другим, перепрыгнули через расселину. Глыбы камней, окаймлявших площадку, скрыли их с головой.

— Ну, вот и добрались! — сказал Финеас, заглядывая вниз на карабкающихся по тропинке преследователей. — Они хотят изловить нас… Что ж, посмотрим, что из этого выйдет. Тем, кто сунется сюда, придется идти гуськом между вот этими двумя скалами, и они будут у нас на прицеле, друзья. Видите?

— Вижу, — сказал Джордж. — И поскольку речь идет о нашей судьбе, мы и схватимся с ними, а вы не вмешивайтесь.

— Схватывайся, Джордж, сколько твоей душе угодно, — сказал Финеас, пожевывая стебелек травы. — Но ведь полюбоваться на вашу дранку не возбраняется? Смотри, они, видно, держат между собой совет, поглядывают сюда, точно куры на насест. Ты бы лучше предупредил этих молодцов повежливее, что их здесь ждет.

Группа на тропинке, ясно различимая теперь, при свете утренней зари, состояла из наших старых знакомцев — Тома Локкера и Мэркса, двух полисменов и нескольких забулдыг, которых нанимают за бутылку спиртного на веселую охоту за неграми.

— Ну, Том, теперь твои черномазые не улизнут! — послышалось снизу.

— Я видел, как они туда карабкались, — сказал Том. — Вот по этой тропинке. Ну, пошли! Оттуда небось не спрыгнут. Мы их всех переловим!

— А что, если они будут стрелять из-за камней? — сказал Мэркс. — Тогда наше дело дрянь.

— Гм! — хмыкнул. Локкер. — Мэркс только о своей шкуре и думает. Не бойся! У этих негров, должно быть, душа в пятки ушла от страха.

— Почему бы мне и не думать о своей шкуре? — спросил Мэркс. — Это лучшее, что у меня есть. А дерутся они иной раз, как черти.

В эту минуту Джордж появился на вершине скалы и заговорил спокойно и отчетливо:

— Джентльмены, кто вы такие и что вам нужно?

— Нам нужны беглые негры, — сказал Том Локкер. — А именно: Джордж Гаррис, Элиза Гаррис, их сын, Джим Селден и старуха негритянка. Мы не одни, а с полисменами, и у нас есть ордер на арест. Слышал? Ты, наверно, и есть Джордж Гаррис, невольник мистера Гарриса из округа Шелби, штат Кентукки?

— Да, я Джордж Гаррис, и некий мистер Гаррис из штата Кентукки действительно считал меня своей собственностью. Но теперь я свободный человек, стою на свободной земле, и со мной здесь моя жена и мой ребенок. Джим с матерью тоже здесь. При нас оружие, и мы будем защищаться. Поднимитесь сюда, если сможете, но предупреждаю вас: первый, кто приблизится к нам на расстояние выстрела, получит пулю, и мы перестреляем вас всех до одного.

— Брось, брось, голубчик! — сказал толстый, коротконогий полисмен, выступая вперед и громко сморкаясь. — Не годится так разговаривать. Мы блюстители порядка. На нашей стороне закон, власть и тому подобное, так что советую тебе не тянуть и сдаваться сразу.

— Я прекрасно понимаю, что закон и власть на вашей стороне! — с горечью воскликнул Джордж. — Вы хотите продать мою жену на новоорлеанском невольничьем рынке, моего сына посадить, как теленка, в загон, а мать Джима отошлете хозяину, который бил ее, издевался над ней, вымещая на старухе свою злобу, потому что не мог добраться до ее сына. Вы хотите, чтобы мы с Джимом покорились тем, кого вы называете нашими господами, и претерпели от них муки. Что ж, таков закон! Но попробуйте, возьмите нас! Мы не признаем ваших законов, мы отказываемся от вашей страны! Мы свободные люди и будем отстаивать свою свободу до последней капли крови!

Провозглашая эту декларацию независимости, Джордж стоял у всех на виду. Заря бросала розовые отблески на смуглое лицо молодого мулата, отчаяние и горечь зажгли огнем его темные глаза, и, словно взывая к богу о справедливости, он воздел руку к небесам.

Если б на месте Джорджа был венгерский юноша, отважно защищающий подступы к какой-нибудь горной твердыне, где укрываются беглецы, задумавшие скрыться из Австрии в Америку, это сочли бы высшим проявлением героизма, но, поскольку на месте венгра был молодой сын африканского народа и он защищал беглецов из Америки в Канаду, мы, патриоты, умудренные опытом, никакого героизма здесь не усмотрим, а если кто-либо из наших читателей не согласится с нами, пусть берет всю ответственность на себя. Когда венгры бегут в Америку, не боясь ни обысков, ни других мер, которые принимает по отношению к ним облеченное властью правительство, наша пресса и политический кабинет разражаются бурными приветственными рукоплесканиями. Когда то же самое делают отчаявшиеся африканцы, это… Что же это такое?

Как бы то ни было, горделивая осанка, взгляд и голос Джорджа, видимо, произвели впечатление на стоявших внизу, ибо они замолчали. Отвага и решительность действуют даже на самые грубые натуры. Один только Мэркс остался верен себе. Он не спеша взвел курок и выстрелил в Джорджа.

— В Кентукки за него заплатят одинаково — что за мертвого, что за живого, — хладнокровно сказал он, вытирая пистолет о рукав.

Джордж отпрянул назад, Элиза вскрикнула. Пуля пролетела на волосок от них обоих и угодила в ствол дерева.

— Ничего, Элиза, — быстро проговорил Джордж.

— Уж если ты хочешь разглагольствовать, стань так, чтобы тебя не видели! — проворчал Финеас. — С кем ты имеешь дело? С подлецами.

— Ну, Джим, — сказал Джордж, — проверь пистолеты и держи тропинку под прицелом. В первого, кто на ней покажется, стреляю я, во второго — ты, и дальше так же. По две пули на одного тратить нельзя.

— А если ты промахнешься?

— Не промахнусь, — спокойно ответил Джордж.

— Вот это я понимаю — характер! — пробормотал Финеас.

После того как Мэркс выстрелил, внизу наступило некоторое замешательство.

— Кажется, попал, — проговорил кто-то из его подручных. — Мне послышалось, будто крикнули.

— Ну, я полезу, — сказал Том Локкер. — Негров я никогда не боялся и сейчас не испугаюсь. Кто за мной? — И он стал карабкаться вверх по камням.

Джордж явно слышал эти слова. Он вынул из-за пояса пистолет, осмотрел его и прицелился в ожидании первой мишени.

Какой-то смельчак последовал за Локкером и показал пример остальным. Прошла минута, и на самом краю расселины выросла грузная фигура Тома.

Джордж выстрелил. Пуля попала Тому в бедро, но он не хотел отступать и, взревев, точно бешеный бык, перепрыгнул через расселину.

— Тебя сюда не звали, приятель, — сказал Финеас, быстро подавшись вперед и толкая его своими длинными руками.

И Локкер полетел в пропасть сквозь кусты, деревья, по острым камням. Падение с высоты тридцати футов кончилось бы для него плохо, но он зацепился одеждой за ветку большого дерева и только благодаря этому уцелел.

— Помилуй нас бог, да это сущие дьяволы! — крикнул Мэркс и со всех ног бросился вниз, проявляя при спуске гораздо большую прыткость, чем при подъеме.

Остальные, в том числе и окончательно запыхавшийся толстяк полисмен, гурьбой устремились за ним.

— Знаете что, ребята, — сказал Мэркс, — вы обойдите кругом и подберите Тома, а я поеду за подмогой.

И, не обращая внимания на крики и улюлюканье своих товарищей, он вскочил в седло и был таков.

— Вот прохвост бесстыжий! — возмутился один из полисменов. — Мы сюда по его же милости приехали, а он дал тягу и бросил нас!

— Все же того подобрать надо, — сказал другой. — Хотя мне все равно, жив он или подох.

Прислушиваясь к стонам и ругани Локкера, они добрались до него сквозь густые заросли кустарника, поваленные деревья и обломки скал.

— Ты что кричишь, Том? Сильно тебя ранило? — спросил один из них.

— Ох, не знаю… Будь он проклят, этот квакер! Если б не он, попались бы мне эти голубчики! Что же вы стали! Поднимите меня!

Поверженного героя подняли с большим трудом и повели под руки к лошадям.

— Помогите мне добраться до гостиницы. Кровь так и хлещет… Дайте платок, что ли… перевязать рану.

Выглянув из-за скалы, Джордж увидел, что полисмены стараются подсадить Локкера в седло. После двух-трех неудачных попыток раненый зашатался и тяжело рухнул на землю.

— Неужели умер? — воскликнула Элиза, которая вместе со всеми наблюдала за тем, что делалось внизу.

— Ну что ж, и поделом ему, — сказал Финеас.

— Нет, — сказала Элиза. — Ведь после смерти всех нас ждет суд божий.

— Да, да! — подхватила старая негритянка, которая все это время со стонами бормотала молитвы. — Страшно подумать, что ждет его душу!

— Смотрите! Да они, кажется, бросили его! — воскликнул Финеас.

И в самом деле, постояв несколько минут в нерешительности и посовещавшись между собой, подручные Локкера и Мэркса вскочили на лошадей и ускакали. Как только они скрылись из виду, Финеас заторопился.

— Ну, пойдемте, — сказал он. — Я послал Майкла за подмогой. Надо выйти ему навстречу. В такой ранний час никто его не задержит. Поскорее бы он вернулся! Ведь нам остались сущие пустяки — каких-нибудь две мили. Будь дорога немного получше, они бы нас ни за что не догнали.

Спустившись вниз, к изгороди, беглецы увидели вдали свой фургон и нескольких верховых.

— Ну, вот и Майкл, а с ним Амария и Стивен! — радостно воскликнул Финеас. — Теперь дело в шляпе!

— Подождите, — сказала Элиза. — Надо помочь этому несчастному. Слышите, как он стонет?

— Поступим по-христиански, донесем его до фургона, — предложил Джордж.

— А потом что же — прикажете квакерам выхаживать его? Недурно! Впрочем, дело ваше. Только давайте сначала посмотрим, что с ним. — Финеас, который за годы своей охотничьей жизни приобрел кое-какие познания в хирургии, опустился на колени рядом с раненым и стал внимательно осматривать его.

— Мэркс! — еле внятно проговорил Том. — Это ты, Мэркс?

— Нет, приятель, это не Мэркс, — сказал Финеас. — Станет он о тебе заботиться! Ему лишь бы свою шкуру спасти. Твой Мэркс давно улепетнул.

— Ну, теперь мне конец, — пробормотал Том. — Собака… Бросил меня на верную смерть… Мать всегда мне пророчила, что так оно и будет.

— Ах ты господи! У него, горемыки, мать еще жива! — жалобно проговорила старуха негритянка. — Ну, как ему не посочувствовать!

— Тихо, тихо, приятель, не рычи, не лязгай зубами, — сказал Финеас, когда Локкер сморщился и оттолкнул его руку. — Если кровь не остановить, плохо будет твое дело. — И он принялся накладывать ему повязку из носовых платков, собранных у всех по карманам.

— Это ты столкнул меня вниз? — слабым голосом проговорил Том.

— Я. А спросишь, зачем? Затем, чтобы ты сам нас не столкнул, — ответил Финеас. — Стой! Дай наложить повязку. Мы народ не злопамятный, ничего плохого тебе не сделаем. Отвезем к добрым людям, они за тобой ходить будут лучше родной матери.

Том охнул и закрыл глаза. У людей, подобных ему, задор и храбрость всецело зависят от физического состояния и исчезают вместе с потерей крови. Сейчас этот великан был поистине жалок в своей беспомощности.

Тем временем подоспел фургон. Сиденья из него вынули, буйволовые шкуры сложили к одному краю, и четверо мужчин с трудом подняли грузного Тома. Он был уже без сознания. Сердобольная старушка села рядом с ним и положила его голову себе на колени. Джим и Элиза примостились тут же.

— Тяжелая у него рана? — спросил Джордж, вскакивая на передок рядом с Финеасом.

— Слов нет, глубокая, и побило его порядком, пока он валился вниз. Обессилел совсем от потери крови. Да ничего, понравится. Может, это ему на пользу пойдет. Научится уму-разуму.

— Как я рад! — воскликнул Джордж. — Мне было бы тяжело сознавать, что он погиб из-за меня, даже если правда была на моей стороне.

— Да, — сказал Финеас. — Смертоубийство — грязное дело, кого бы ни убивать — человека или зверя. Я раньше был охотником и видел, как смотрят раненые олени. Знаешь, просто подлецом себя чувствуешь под таким взглядом. А человека убить еще тяжелее, потому что жена твоя верно говорит: после смерти нас всех ждет суд божий. Квакеры строго взыскивают на убийство, и я, как вспомню свою прошлую жизнь, так всякий раз думаю, что правильно они поступают.

— Куда же мы теперь с ним денемся?

— Отвезем к Амарии. Там у него есть старушка Доркас Стивенс, великая мастерица ходить за больными. Ей лишь бы кого-нибудь выхаживать. Он у нее через две недели здоровехонек будет.

Примерно через час усталые путники подъехали к чистенькой ферме, где их ожидал сытный завтрак. Тома Локкера бережно уложили в такую опрятную и мягкую постель, какой ему, вероятно, за всю жизнь не приходилось видеть. Рану промыли, перевязали, и он лежал тихо, как сонный ребенок, и, с трудом приподнимая отяжелевшие веки, поглядывал на белые занавески и на людей, которые бесшумно двигались около его кровати.

Глава XVIII. Наблюдения и взгляды мисс Офелии

Наш друг Том, думая свои бесхитростные думы, часто сравнивал свою жизнь в узах рабства с судьбой Иосифа Египетского. И действительно, по мере того как шло время и он все больше и больше привыкал к хозяину, сходство этих двух судеб увеличивалось.

Бережливость не принадлежала к числу добродетелей Сен-Клера. До сих пор все закупки для дома делал Адольф, который не уступал хозяину в расточительности, и деньги текли у них между пальцев с необычайной быстротой. Том, привыкший беречь хозяйское добро пуще глаза, огорчался, видя такое мотовство, и иной раз осторожно, как это бывает свойственно верным слугам, высказывал то, что он думает по этому поводу.

На первых порах к Тому лишь изредка обращались с какими-нибудь поручениями, но, выполняя их, новый слуга проявил столько здравого смысла и деловитости, что Сен-Клер вскоре переложил на него все хозяйственные заботы.

— Нет, нет, Адольф, — сказал он однажды своему лакею когда тот начал жаловаться, что власть ускользает из его рук, — оставь Тома в покое. У тебя на уме только твои прихоти, а Том любит счет деньгам. Мы с тобой должны поручить кому-то свои финансовые дела, иначе нас ждет разорение.

Пользуясь полным доверием хозяина, который давал ему деньги не глядя и совал сдачу в карман не считая, Том вполне мог бы плутовать, и только душевная чистота, подкрепленная верой в бога, удерживала его от такого искушения. На безграничное доверие, оказываемое ему, он отвечал как бы присягой в самой щепетильной честности.

По-другому обстояло дело с Адольфом. Никогда не получая острастки от хозяина, для которого снисходительность была куда проще, чем строгость, этот беспечный сибарит в конце концов дошел до полного смешения понятий «твое — мое», что подчас возмущало даже Сен-Клера. Здравый смысл подсказывал Сен-Клеру, что его отношение к слугам и неправильно и опасно. Он вечно мучился угрызениями совести, впрочем, не настолько сильно, чтобы отказываться от своих привычек, а на смену угрызениям снова приходила снисходительность. Он спускал слугам самые серьезные провинности, рассуждая примерно так: «Если бы я выполнял свой долг, они не совершали бы ничего дурного».

Том относился к своему веселому, беспечному, красивому хозяину со смешанным чувством почтения, преданности и с отеческой заботой. То, что Сен-Клер никогда не читал Библии, не ходил в церковь, то, что его острый язык не щадил никого и ничего, то, что он проводил все воскресные вечера в опере или в театре, чаще, чем следовало бы, ходил в клуб, принимал участие в попойках, ужинах — все это Том знал не хуже других и считал своего хозяина «дурным христианином». Правда, он вряд ли поделился бы с кем-нибудь этой своей мыслью, но она лежала в основе многих его бесхитростных молитв, которые читались в маленькой каморке над конюшней, когда никто не мог их услышать. Впрочем, время от времени Том высказывал вслух свое мнение о хозяине с тем тактом, который бывает присущ верным слугам. Приведем такой пример: на другой день после воскресной поездки Мари в церковь Сен-Клера пригласили на пирушку в избранное общество и привезли домой во втором часу ночи в том состоянии, когда дух человеческий находится в полном подчинении плоти. В спальню его проводили Том с Адольфом, и последний потешался от всей души, видимо, считая такое происшествие чрезвычайно забавным, и заодно высмеивал «деревенщину» Тома, который по простодушию своему пришел в ужас от всего этого и остаток ночи почти не сомкнул глаз, молясь за молодого хозяина.

— Ну, Том, чего же ты ждешь? — спросил Сен-Клер на следующее утро, сидя у себя в кабинете в шлафроке и мягких туфлях. Он только что дал Тому денег на разные покупки. — Что-нибудь не так? — добавил он, потому что слуга стоял и не уходил.

— Да, хозяин, не так, — ответил Том, с грустью глядя на него.

Сен-Клер опустил газету, поставил кофейную чашку на стол и повернулся к Тому.

— Что случилось? У тебя такой скорбный вид, будто ты на похоронах.

— Мне очень тяжело, хозяин. Я думал, что хозяин человек добрый, ко всем добрый.

— А в чем я провинился, Том? Ну, выкладывай, что тебе нужно? Тебя обделили чем-нибудь и это предисловие к жалобе?

— Хозяин хорошо ко мне относится, и я ни на что не жалуюсь, у меня всего хватает. Но есть человек, к которому он относится плохо.

— Да что с тобой, Том! Говори! Как тебя понимать?

— Вчера во втором часу ночи я задумался над этим и думал долго. Хозяин плохо относится к самому себе.

Том проговорил это, стоя спиной к Сен-Клеру и держась за дверную ручку. Сен-Клер почувствовал, как краска бросилась ему в лицо, но все же рассмеялся.

— Из-за этой малости ты и огорчаешься? — воскликнул он.

— Да! — сказал Том, вдруг повернувшись и падая на колени. — Дорогой мой хозяин! Эта малость приведет к тому, что вы погубите и душу и тело свое. Ибо в Писании сказано про вино: «Как змей, оно укусит и ужалит, как аспид», дорогой мой хозяин!

Голос Тома дрогнул, и слезы покатились у него по щекам.

— Ах ты, глупая твоя голова! — сказал Сен-Клер, сам прослезившись. — Встань, Том. Не заслужил я того, чтобы обливаться надо мной слезами.

Но Том продолжал стоять на коленях и умоляюще смотрел на него.

— Ну, хорошо, Том, я не буду больше участвовать в этих глупейших попойках, — сказал Сен-Клер. — Честное слово, не буду. Сам не знаю, почему я давно с ними не покончил. Чувство брезгливости к такому времяпрепровождению и к самому себе — вот все, что они мне давали. Ну, Том, вытри глаза и ступай по делам. Полно, полно! Не благословляй меня. Я еще не стал паинькой, — добавил он, ласково подталкивая Тома к двери. — Даю тебе слово, что больше ты меня в таком виде лицезреть не будешь. — И Том вышел из кабинета удовлетворенный, утирая слезы, бегущие по щекам.

— Я сдержу данное ему слово, — сказал самому себе Сен-Клер, затворив за ним дверь.

И действительно сдержал, ибо плотские утехи не представляли для него такого уж сильного искушения.

Но как нам теперь описать все те бесчисленные заботы, которые одолевали нашу приятельницу, мисс Офелию, взявшуюся вести хозяйство джентльмена-южанина!

Качество слуг в южных домах и поместьях всецело зависит от характера и способностей главенствующих над ними хозяек.

На Юге, так же, как и на Севере, есть женщины, наделенные педагогическим тактом и незаурядным талантом распорядительниц. Без всяких видимых усилий, без излишней суровости они заставляют слуг выполнять их волю, добиваются порядка и полного согласия в своем небольшом царстве, снисходят к особенностям характера своих подданных и так уравновешивают недостатки одних достоинствами других, что это позволяет им вести хозяйство в доме по строгой, гармоничной системе.

Такой хозяйкой была миссис Шелби, которую мы уже описали на страницах этого романа; таких хозяек читатель, вероятно, встречал и сам. Если они в редкость на Юге, то лишь потому, что и в других местах земного шара это не столь уж заурядное явление. В Южных штатах хорошая хозяйка попадается не реже, чем где бы то ни было, и условия тамошней жизни дают ей блестящую возможность проявлять свои хозяйственные таланты в полную силу.

Ни Мари Сен-Клер, ни ее мать не обладали такими талантами. У ленивой, ребячливо беззаботной жены Сен-Клера и слуги были точно такие же. В разговоре с кузиной она дала правдивое описание царившего в доме беспорядка, хоть и неверно указала его виновников.

Приступая впервые к своим обязанностям, мисс Офелия поднялась в четыре часа утра, сама убрала комнату, как это было у нее заведено, к немалому удивлению здешних горничных, и приготовилась к сокрушительной атаке на буфеты и чуланы, ключи от которых были вручены ей.

Кладовая, бельевые шкафы, горки с фарфором, кухня, погреб — все это подверглось самому тщательному осмотру. Сколько сокровенных тайн выплыло в тот день на свет божий к немалой тревоге некоторых обитателей дома, захвативших власть на кухне и в комнатах, и как там перемывались косточки «этим дамам-северянкам»!

Главная повариха Дина, до сих пор безраздельно повелевавшая в своем царстве, выходила из себя, видя в такой ревизии нарушение ее прав. Ни один крупный феодал времен Великой хартии вольностей не мог бы восстать с большей яростью против злоупотреблений королевской власти.

Справедливость требует, чтобы мы возможно полнее описали читателю эту яркую личность. Дина, подобно всем дочерям африканского народа, была прирожденная кулинарка, так же, как и тетушка Хлоя, но деятельность последней протекала в весьма хозяйственном доме, где знали, что такое порядок, а Дина руководствовалась во всех своих поступках только вдохновением и, будучи натурой гениальной, отличалась крайней самоуверенностью, упрямством, а следовательно, и способностью заблуждаться.

Как и для многих современных философов, логика и здравый смысл не существовали для Дины. Она никого не признавала, полагаясь исключительно на собственное чутье. Никакими доводами, никакими уговорами нельзя было повернуть эту женщину с раз избранного ею пути или хотя бы добиться от нее малейшей уступки. Так было и при старой хозяйке, матери Мари, а сама «мисс Мари», как называла Дина свою теперешнюю госпожу даже после ее замужества, предпочитала подчиняться поварихе и не оспаривать ее власти. И Дина властвовала на кухне, ибо она в совершенстве владела искусством сочетать внешнее раболепие с внутренней железной непреклонностью.

По части измышления всяческих отговорок Дина была непревзойденной мастерицей. Она твердо верила, что повариха ошибаться не может, и хранила свою репутацию незапятнанной, поскольку на кухне у южан всегда найдутся головы и плечи, на которые удобно свалить любую вину, любой проступок. Если какое-нибудь блюдо в обеденном меню не выходило, Дина выискивала по меньшей мере пятьдесят причин для этого и соответствующее количество виноватых, которым и воздавала по заслугам.

Но такие неудачи случались у Дины редко. Хотя сплошь и рядом она делала все шиворот-навыворот, не сообразуясь ни с временем, ни с местом, хотя кухня у нее обычно выглядела так, словно по ней только что пронесся ураган, хотя для каждой кастрюли, каждой ложки тут имелось столько мест, сколько дней в году, все же, если у вас хватало терпения выждать, когда Дина разрешит подавать на стол, вы вознаграждались такой трапезой, которая могла бы угодить самому изощренному вкусу.

Пришла пора начинать неспешные приготовления к обеду, Дина, всегда уделявшая немало времени размышлениям и отдыху и любившая устраиваться с удобством, сидела в кухне на полу, попыхивая коротенькой трубочкой, в которой она находила и усладу, и неисчерпаемый источник вдохновения. Такой был ее способ заручаться благосклонностью муз домашнего очага.

Вокруг Дины разместились кружком негритята, коими изобилует каждый богатый дом на Юге. Они лущили горох, чистили картофель, щипали птицу, а Дина, то и дело отрываясь от своих размышлений, угощала их затрещинами или стукала по голове мешалкой, которая лежала около нее наготове. Говоря откровенно, старшая повариха правила этими курчавыми малышами железной рукой и считала, что они родились на свет божий для того, чтобы «ей было не так хлопотно». Она сама была продуктом точно такой же системы воспитания и твердо придерживалась ее в собственной практике.

Закончив ревизию всего дома, мисс Офелия появилась наконец и на кухне. До Дины уже дошли слухи о предстоящих переменах в хозяйстве, и, решив занять оборонительную позицию, она готовилась противодействовать всем новшествам твердо, но втихомолку, не вступая в открытую борьбу.

Просторная кухня была вымощена кирпичом; одну ее стену занимал большой старинный очаг, который Дина, несмотря на все уговоры Сен-Клера, упорно отказывалась сменить на более современную плиту. Не-ет! Ее этим не прельстишь! Ни один последователь Пьюси, ни любой другой консерватор не был так привержен к освященным временем неудобствам, как Дина.

Приехав в Новый Орлеан с Севера, Сен-Клер хотел оборудовать свою кухню по образцу дядиной, пленившей его идеальным порядком и чистотой. Льстя себя надеждой, что Дина наладит такой же порядок в своих владениях, он накупил посудных шкафов, ларей и всяких других предметов кухонного обихода. Увы! С тем же успехом он мог бы предоставить все это в распоряжение белки или сороки. Чем больше шкафов и ларей было у Дины, тем больше находила она в них места для тряпок, гребенок, стоптанной обуви, лент, отслуживших свой век искусственных цветов и тому подобного хлама, который был для нее дороже всех сокровищ мира.

Когда мисс Офелия вошла на кухню, Дина не тронулась с места и продолжала курить, делая вид, что наблюдает за своими помощниками, а на самом деле украдкой поглядывая на новую домоправительницу.

Мисс Офелия выдвинула нижний ящик кухонного шкафа.

— Что ты здесь держишь, Дина? — спросила она.

— Да все, что придется, мисс, — последовал ответ.

Так оно и было в действительности. Мисс Офелия извлекла из ящика тончайшую комнатную скатерть, всю в кровяных пятнах.

— Дина, что это! Неужели ты заворачиваешь мясо в такую красивую скатерть?

— Господь с вами, мисс, разве это можно? Просто не было под рукой полотенца, вот я и завернула в скатерть, а потом отложила ее в стирку.

«Безалаберщина какая!» — мысленно проговорила мисс Офелия, продолжая рыться в ящике и постепенно извлекая оттуда терку с мускатными орехами, молитвенник, два грязных носовых платка, моток пряжи, вязанье, пачку табаку и трубку, несколько печений, два позолоченных фарфоровых блюдечка с помадой, пару старых башмаков, узелок с мелкими луковицами, полдюжины салфеток камчатного полотна, суровое посудное полотенце, штопальные иголки и груду разорванных пакетов, из которых посыпались сушеные ароматические травы.

— Дина, где ты держишь мускатные орехи? — спросила мисс Офелия, всеми силами стараясь сдержать негодование.

— Да где придется, мисс: в комоде, еще вон в той разбитой чашке.

— И в терке? — сказала мисс Офелия, высыпая орехи на ладонь.

— Ох, верно! Это я их утром туда положила. Люблю, чтобы все было под руками. Эй, Джек! Опять бездельничаешь? Смотри у меня! — И Дина стукнула провинившегося Джека мешалкой.

— А это что? — Мисс Офелия показала ей блюдечко с помадой.

— Как «что»? Помада для волос. Это тоже всегда должно быть под руками.

— И ты выложила ее в такое блюдечко?

— Второпях куда только не выложишь! Я как раз сегодня думала — надо найти какую-нибудь другую посуду.

— А зачем здесь камчатные салфетки?

— Я их собрала в стирку.

— Неужели у тебя нет другого места для грязного белья?

— Есть, есть! Мистер Сен-Клер купил для белья вот этот ларь, а я приспособилась месить на нем тесто и кое-какие вещи на него ставлю. Ну, как же тут крышку открывать? Ведь неудобно!

— Тесто можно месить на столе.

— Ох, что вы, мисс! Да разве на нем мало грязной посуды? Там и не приткнешься.

— Посуду надо мыть и убирать на место.

— Мыть? — возопила Дина, забыв о почтительности. — А что вы понимаете в нашем деле! Когда же у меня господа за стол сядут, если я буду все утро мыть посуду? Мисс Мари никогда от меня не требовала, чтобы я с посудой возилась.

— Ну хорошо, а лук как сюда попал?

— Ох, боже ты мой, вот он где! А я-то его ищу! У нас сегодня будет тушеная баранина, это у меня к ней припасено. Завернула его в тряпочку, да и запамятовала.

Мисс Офелия приподняла дырявые пакетики с ароматическими травами.

— Сделайте мне такое одолжение, мисс, не трогайте их. У меня так все положено, чтобы сразу можно было найти, — твердо сказала Дина.

— А почему они рваные?

— Так удобнее, разворачивать не надо — само сыплется.

— Но ведь ящик полон мусора!

— Да вы, мисс, так все переворушили, что ничего в этом удивительного нет. Вон сколько просыпали! — проворчала Дина, подходя к шкафу. — Пошли бы вы, мисс, к себе наверх подождали бы, пока у меня будет уборка. Я не могу, когда господа во все вмешиваются… Сэм! Ты зачем сунул ребенку сахарницу? Вот я тебе задам сейчас!

— Я наведу порядок в кухне раз и навсегда, Дина, и будь добра его поддерживать.

— Бог с вами, мисс Фели! Да разве это господское дело. Я еще не видывала, чтобы леди возились на кухне. Наша старая госпожа и мисс Мари ко мне и не заглядывали.

Дина возмущенно заходила по кухне, а мисс Офелия тем временем пересмотрела посуду, ссыпала сахар из десяти сахарниц в одну, отобрала в стирку скатерти, полотенца, салфетки, собственноручно перемыла и вытерла грязную посуду, — и все это с такой ловкостью и быстротой, что повариха только диву давалась, на нее глядя.

— Господи боже! Да если у них на Севере все леди такие, грош им цена! — объявила Дина кое-кому из своих приближенных, удостоверившись предварительно, что никто другой ее не услышит. — Придет время — я сама уберусь. А господам сюда соваться нечего — после них ни одной вещи не найдешь!

Надо отдать Дине справедливость: время от времени на нее вдруг нападала такая любовь к чистоте, что она выворачивала содержимое всех ящиков и ларей прямо на пол, только усугубляя этим общий беспорядок, потом закуривала трубочку, не спеша обозревала свои владения и сажала мелюзгу за чистку оловянной посуды, отчего на кухне в продолжение нескольких часов творилось нечто невообразимое. Всем любопытствующим Дина поясняла, что «она занята уборкой, что ей невтерпеж, кавардак и надо научить мелюзгу поддерживать порядок на кухне». Самое же себя эта особа считала душой порядка, и причиной всего того, что хотя бы в малейшей степени отклонялось от ее понятий о совершенном благолепий, считала «мелюзгу» и прочих обитателей дома. Когда же посуда была вычищена, столы выскоблены, а мелочь рассована по углам и другим потайным местечкам, Дина надевала нарядное платье, накручивала на голову тюрбан, подвязывала чистый передник и выпроваживала своих подручных из кухни, чтобы они не набезобразничали здесь.

Эти периодические припадки чистоплотности причиняли немало неудобств в хозяйстве, ибо во время их Дина так тряслась над своими сверкающими кастрюлями, что не позволяла пользоваться ими, во всяком случае, до тех пор, пока пыл ее не остывал.

За несколько дней мисс Офелия произвела полный переворот в доме, но там, где дело касалось прислуги, все ее труды шли прахом — с прислугой ничего нельзя было поделать.

Отчаявшись, она наконец обратилась к Сен-Клеру:

— Навести порядок в вашем доме просто немыслимо!

— Немыслимо, согласен.

— Хозяйство у вас ведется так безалаберно, столько лишних трат, столько во всем неразберихи!

— Охотно вам верю.

— Если бы вы сами управляли домом, от вашего хладнокровия не осталось бы и следов.

— Дорогая моя кузина, усвойте себе раз и навсегда, что хозяева у нас на Юге делятся на два разряда: угнетателей и угнетенных. Тем, кто подобрее и кто ненавидит жестокость, приходится мириться со многими неудобствами. Если нам угодно держать возле себя, ради собственного комфорта, толпу ленивых, распущенных и ничему не обученных слуг, надо безропотно принимать и все вытекающие отсюда последствия. Мне попадались люди, наделенные каким-то особым уменьем держать дом в порядке, не прибегая к жестокости, но это редчайшие исключения. Будучи не из их числа, я давным-давно решил пустить все по воле божьей. Мои рабы прекрасно знают, что бить и мучить их у меня не дозволено, и умеют пользоваться этим.

— Но ведь у вас в доме никто не знает ни времени, ни места! Беспорядок, безалаберщина решительно во всем!

— Дорогая моя вермонтская леди, вы, обитатели мест, близких к Северному полюсу, придаете времени чрезмерное значение. Зачем ценить время человеку, у которого его в два раза больше, чем нужно? Что же касается твердого распорядка и системы в домашнем обиходе, то там, где только и знают, что валяться на диване с книжкой, не так уж важно, когда вы позавтракаете и пообедаете — часом раньше или часом позже. Теперь возьмем Дину. Дина подает нам великолепный обед — суп, рагу, жаркое из дичи, десерт, мороженое и прочее тому подобное. Творит же она его среди хаоса и мерзости запустения, царящих у нее на кухне. По-моему, наша повариха справляется со своими обязанностями артистически. Но, боже милостивый! Если мы спустимся в ее царство и увидим, как она дымит там трубкой и стряпает, сидя на полу, увидим суматоху, сопровождающую приготовление обеда, нам кусок в горло не пойдет.

Нет, милая кузина, откажитесь от этой непосильной задачи. Она тяжелее католической епитимьи и столь же бесплодна. Вы только испортите себе характер и лишите Дину покоя. Пусть хозяйничает как хочет.

— Но, Огюстен, вы не знаете, с чем я столкнулась на кухне!

— Не знаю? Вы думаете, я не знаю, что скалка валяется у Дины под кроватью, а терка для мускатного ореха засунута в карман вместе с табаком; что сахарницы, количеством до шестидесяти пяти штук, рассованы по всем углам дома; что она вытирает посуду сегодня салфеткой, а завтра — лоскутом от старой юбки? И тем не менее результат такого хозяйничанья всегда один и тот же: Дина кормит нас роскошными обедами, мастерски варит кофе, и вы должны судить ее, как судят полководцев и государственных деятелей — по их победам.

— Но это расточительство, эти непомерные расходы!

— Ну что ж! Спрячьте все, что можно, под замок и держите ключ при себе. Продукты выдавайте по капле и не спрашивайте остатков — это у нас не принято.

— Вот это меня и беспокоит, Огюстен. Я не в силах отделаться от подозрения, что ваши слуги не совсем честны. Можно ли на них положиться?

Огюстен расхохотался во все горло, глядя, с каким серьезным, взволнованным лицом мисс Офелия задала ему этот вопрос:

— О кузина! Вы просто неподражаемы! Не совсем честны! Будто с них можно требовать честности! Разумеется, нет! С чего бы им быть честными? Откуда у них возьмется эта добродетель?

— Тогда почему вы не наставляете их на путь истинный?

— А, вздор! Гожусь ли я в наставники? Мари, с ее характером, способна усеять трупами всю плантацию, дай ей только волю, но от плутовства даже она их не отучит.

— Неужто среди ваших невольников не найдется честных людей?

— Нет, почему же? Попадаются изредка такие, кто по природному своему простодушию, непрактичности и преданности способен устоять перед самым дурным влиянием. Но видите ли в чем дело? Негритянские дети с молоком матери впитывают уверенность, что прямые пути для них заказаны. Они лукавят с родителями, с хозяйкой, с хозяйскими детьми — товарищами своих игр. Хитрость, лживость неизбежно входят у них в привычку. Ничего другого от негритянского ребенка ожидать нельзя. И наказывать его за это тоже не следует. Что же касается честности, то ведь мы относимся к невольникам, как к малым детям, и держим их в таком зависимом положении, что они не понимают права собственности, и поэтому им ничего не стоит протянуть руку к хозяйскому добру. Я, например, не представляю себе, как они могут быть честными. Такой вот Том среди них просто чудо.

— А думаете ли вы о душах ваших рабов? — сказала мисс Офелия.

— Нет, это меня не касается. Я имею дело с действительностью, действительность же наша такова, что негритянская раса отдана во власть дьяволу, ради нашего комфорта здесь, на земле, и что с ней станет в том, другом мире, предвидеть трудно.

— Это ужасно! — воскликнула мисс Офелия. — Неужели вы по испытываете чувства стыда?

— Да нет, не испытываю. Мы ведь не одиноки, — ответил Сен-Клер. — Компания у нас большая. Вспомните, как обстоит дело с низшими и высшими классами на всем белом свете. Повсюду одно и то же. Низшие отдают тело, душу и разум на благо высшим. Вспомните Англию, да не только ее одну. И все же весь христианский мир кипит благородным негодованием от того, что у нас рабство имеет несколько иные формы, чем в других странах.

— В Вермонте дело обстоит иначе.

— Да, признаю. Новой Англии и свободным штатам есть чем гордиться перед нами. Но слышите гонг? Давайте прекратим на время спор между Севером и Югом и пойдем обедать.

Однажды под вечер, когда мисс Офелия была на кухне, кто-то из негритят крикнул:

— Смотрите, Прю идет! Вечно она бормочет себе под нос!

Высокая, костлявая негритянка, появившаяся в дверях, несла на голове корзину с сухарями и горячими булочками.

— А, опять к нам пожаловала! — сказала Дина.

Лицо у Прю было хмурое, голос хриплый, ворчливый. Она поставила корзинку на пол, опустилась рядом с ней на корточки, уперлась локтями в колени и пробормотала:

— Ох! И когда только меня господь приберет!

— Почему ты так говоришь? — спросила мисс Офелия.

— Довольно, намучилась я! — ответила Прю, не поднимая глаз.

— А кто тебе велит пьянствовать и буянить? — сказала щеголиха-горничная, тряхнув коралловыми серьгами.

Старуха бросила на нее угрюмый взгляд:

— Не зарекайся, может, сама тем же кончишь. Вот тогда я порадуюсь, глядя, как ты будешь заливать горе вином.

— Ну-ка, Прю, покажи свой товар, — сказала Дина. — Может, мисс что-нибудь купит.

Мисс Офелия взяла сухарей и десятка два булочек.

— Билетики вон в том разбитом кувшине, — сказала Дина. — Джек, слазь, достань.

— Какие билетики? — удивилась мисс Офелия.

— Мы с ней расплачиваемся вот этими билетиками, а покупаем их у ее хозяина.

— А он потом все подсчитывает, — вставила Прю, — и если заметит недостачу, избивает меня до полусмерти.

— И поделом тебе, — сказала бойкая Джейн, — не пропивай хозяйские деньги!.. Она ведь пьет, мисс Офелия.

— И буду пить, потому что я без этого не могу. Напьешься — и забываешь свою горькую долю.

— Это очень нехорошо, — сказала мисс Офелия. — Разве можно красть у хозяев деньги, да еще пропивать их!

— Так-то оно так, да ведь я все равно от этого не отстану. Ох, хоть бы прибрал меня господь! Долго ли мне еще маяться!

Прю медленно, с трудом выпрямилась, поставила корзинку на голову и устремила взгляд на Джейн, которая стояла перед ней, потряхивая серьгами.

— Ишь нацепила побрякушки и думает, что красивей ее нет никого на свете! Подожди, доживешь до моих лет, сопьешься и будешь такой же несчастной, дряхлой старухой, как я. И поделом тебе! — Она злобно хмыкнула и с этим удалилась.

— Вот ведьма! — сказал Адольф, присланный Сен-Клером на кухню за горячей водой для бритья. — На месте ее хозяина я бы ей посильнее всыпал.

— Куда уж сильнее! — сказала Дина. — Полюбовался бы ты на ее спину — вся в рубцах. Как только она платье носит!

— И зачем таких убогих пускают в приличные дома! — вступила в разговор Джейн. — Вы согласны со мной, мистер Сен-Клер?

Тут следует пояснить, что Адольф заимствовал у своего хозяина не только предметы туалета, но и фамилию и адрес, и был известен среди цветного населения Нового Орлеана под именем мистера Сен-Клера.

— Безусловно, согласен, мисс Бенуар, — ответил Адольф.

Бенуар была девичья фамилия Мари Сен-Клер, а Джейн состояла при ее особе в горничных.

— Разрешите полюбопытствовать, мисс Бенуар, не к сегодняшнему ли балу вы надели эти сережки? Они просто очаровательны!

— Удивляюсь вам, мистер Сен-Клер, до чего вы, мужчины, дерзкие! — отрезала Джейн и так тряхнула головой, что сережки у нее зазвенели. — Если вы будете донимать меня, я с вами ни одного танца не протанцую за весь вечер.

— Мисс Бенуар! Пощадите! Мне еще до смерти любопытно знать, в каком платье вы пойдете на бал — в розовом, кисейном?

— О чем это вы? — спросила черноглазая, стройная квартеронка Роза, сбегая по ступенькам, ведущим в кухню.

— Мистер Сен-Клер позволяет себе такие вольности!

— Клянусь честью, это неправда! — воскликнул Адольф. — Пусть мисс Роза рассудит нас.

— Он всегда так, — сказала квартеронка, принимая изящную позу и сердито глядя на Адольфа. — Мало я с ним ссорилась?

— О леди, леди! Вы разобьете мне сердце. Найдут меня в одно прекрасное утро мертвым в постели, и вы же будете за это в ответе.

— Слышите, что он говорит? — в один голос воскликнули обе девицы и покатились со смеху.

— Убирайтесь-ка вы отсюда! Нечего вам здесь торчать, путаться у меня под ногами! — прикрикнула на них Дина.

— Тетушка Дина не в духе, потому что ее не пригласили на бал, — сказала Роза.

— Нечего мне делать на ваших мулатских балах, — проворчала повариха. — Кривляетесь там, корчите из себя белых, а сами такие же черномазые, как я.

— Тетушка Дина каждый день помадит себе волосы, чтобы они у нее были попрямее.

— А им хоть бы что! Как шерсть у барана! — подхватила Роза и насмешливо тряхнула своими длинными шелковистыми локонами.

— Господь не глядит, у кого какие волосы, курчавые или прямые! — крикнула Дина. — А вот давай спросим хозяйку, кто из нас дороже стоит — парочка таких, как вы, или я одна. Вон отсюда, вертихвостки! Чтобы духу вашего здесь не было!

Продолжению их беседы помешали два обстоятельства. Первое: голос Сен-Клера, осведомляющегося, не собирается ли Адольф ночевать на кухне, вместо того чтобы нести ему горячую воду для бритья. И второе: появление мисс Офелии со словами: «Джейн, Роза! Что вы здесь прохлаждаетесь? Делом надо заниматься».

Наш друг Том вышел за старой булочницей на улицу. Она прошла несколько домов, со стоном опустила свою ношу на крыльцо и оправила на плечах старую, выцветшую шаль.

— Дай я понесу корзинку, — участливо сказал Том.

— Зачем это? Я и сама справлюсь.

— Ты больна или, может, горе у тебя какое?

— Ничем я не больна! — отрезала старуха.

— Много бы я дал, чтобы ты послушалась меня и бросила пить, — сказал Том, сочувственно глядя на нее. — Ведь душу и тело загубишь!

— Знаю я, что мне не миновать вечных мук, — хмуро проговорила старая негритянка. — Без тебя знаю. Я дурная. Я грешница. Меня вечные муки ждут. О, господи, уж поскорее бы!

Том содрогнулся, услышав эти страшные слова, произнесенные хоть и угрюмо, но бестрепетно.

— Боже милостивый, сжалься над ней, несчастной! Неужто тебе никто не рассказывай про Иисуса Христа?

— Иисус Христос! А кто это?

— Господь — спаситель наш! — воскликнул Том.

— Про господа я будто слыхала, и про Страшный суд, и про вечные муки. Да… слыхала.

— А про спасителя? Про того, кто любил нас, несчастных грешников, и за нас же умер?

— Нет, об этом я ничего не знаю, — ответила старуха. — И с тех пор как умер мой старик, меня никто не любил.

— Откуда ты родом? — спросил Том.

— Из Кентукки. Жила там у одного хозяина, растила детей, а он продавал их всех по очереди. Потом и меня продал перекупщику, а от него я попала к теперешним господам.

— Почему же ты к вину пристрастилась?

— Горе заливаю. Здесь у меня тоже был ребенок, и я думала — хоть он-то при мне останется. Хороший такой был мальчик, здоровенький, спокойный, никогда не кричал… и хозяйка любила с ним возиться. Потом она заболела, я ухаживала за ней, а хворь возьми да на меня и перекинься. Молоко пропало, ребенок отощал — одна кожа да кости. А покупать молоко хозяйка не позволяла. Я ей говорю, что кормить нечем, а она и слушать не хочет, корми, говорит, тем, что другие едят. Он чахнет день ото дня, плачет-разливается, а она сердится: это, мол, все одни капризы. На ночь мне не позволяла его брать, говорит — уж поскорее бы умер твой ребенок, ты с ним умаешься и работать не сможешь. Сама-то я спала у хозяйки в комнате, а его выносила на чердак. Как-то утром прихожу, а он мертвый… С тех самых пор и стоит у меня в ушах его крик, а выпьешь — все забываешь… Пью и буду пить! Пусть меня за это вечные муки ждут! Мой хозяин сулит мне их, а я говорю, что и на этом свете от мук деваться некуда.

— Несчастная! — сказал Том. — Неужто ты не слышала, что Иисус Христос любил тебя и за тебя же умер? Неужто не знаешь, что он протянет тебе руку помощи и ты войдешь в царство небесное и обретешь там покой?

— Я… в царства небесное? — повторила старуха. — Это куда белые попадают? А если они завладеют мною и там? Нет, лучше вечные муки, лишь бы избавиться от хозяина с хозяйкой! Хватит с меня этого! — И, со стоном подняв корзину на голову, она зашагала прочь.

Том повернулся и с болью в сердце пошел домой. Во дворе он встретил Еву в венке из тубероз, сияющую, счастливую.

— Том! Наконец-то я тебя нашла! Папа сказал, чтобы ты заложил пони в мою новую коляску и покатал меня. — Она взяла его за руку. — Что с тобой, Том? Ты чем-то расстроен?

— У меня сердце болит, мисс Ева, — ответил Том. — Но лошадок ваших я сейчас запрягу.

— Том, скажи, что случилось? Я видела, как ты сейчас разговаривал с этой сердитой Прю.

Том просто и сдержанно поведал ей историю старой булочницы. Слушая этот рассказ, Ева не перебивала его восклицаниями, не удивлялась, не плакала, как стали бы делать на ее месте другие дети. Только взор у нее омрачился, она побледнела, прижала руки к груди и тяжело вздохнула.

Глава XIX. Продолжение предыдущей

— Том, не надо запрягать лошадей. Мне расхотелось кататься, — сказала Ева.

— Почему, мисс Ева?

— Такие рассказы западают мне в душу, — ответила девочка и повторила: — Так глубоко западают в душу… Я не хочу кататься. — Она отошла от него и побрела к дому.

Через несколько дней с сухарями и булочками пришла другая женщина. Мисс Офелия была в это время на кухне.

— Господи боже! — воскликнула Дина. — А где Прю?

— Прю больше никогда не придет, — таинственно проговорила новая булочница, покосившись на мисс Офелию.

— Почему? Неужто умерла?

— Да мы не знаем… Она ведь в погребе лежит.

Дина пошла проводить ее до дверей.

— Что там у вас случилось? — спросила она.

Новая булочница хоть и побаивалась говорить, но все-таки не утерпела и сказала шепотом:

— Только никому не рассказывай… Прю напилась, и ее посадили в погреб на весь день. Говорят, умерла она, мухи ее всю облепили.

Дина всплеснула руками и вдруг увидела рядом с собой Еву, которая слушала их, широко раскрыв глаза. В лице у нее не было ни кровинки.

— О господи! Мисс Еве дурно! Мы-то хороши, разговорились при ней! Да хозяин нам за это голову с плеч снимет!

— Ничего со мной не будет, Дина, — твердо сказала девочка. — И почему мне нельзя этого слушать? Ты не меня жалей, а бедную Прю — ей было намного тяжелее.

— Нет, нет! Вы барышня нежная, деликатная, вам и знать об этом нельзя!

Ева вздохнула и, грустная, медленно пошла вверх по лестнице.

Мисс Офелия встревожилась и пожелала узнать, что случилось с несчастной старухой. Дина рассказала ей все до мельчайших подробностей, а Том добавил к этому рассказу то, что слышал от самой Прю.

— Возмутительная история! Боже, какой ужас! — С этими словами мисс Офелия вошла к Сен-Клеру, который лежал с газетой на кушетке.

— Ну, какое еще беззаконие вы обнаружили? — спросил он.

— Какое беззаконие? Прю запороли насмерть! — И мисс Офелия, не жалея красок, поведала ему все.

— Я так и знал, что рано или поздно этим кончится, — сказал Сен-Клер, снова берясь за газету.

— Знали? Неужели же вы так это и оставите? — воскликнула мисс Офелия. — Подайте кому-нибудь жалобу! Есть же у вас тут должностные лица, которые могут вмешиваться в подобные дела!

— Заинтересованность владельца в сохранности имущества считается у нас достаточной гарантией для негров. Но если владелец собственноручно губит свою собственность, тут ничего не поделаешь. Кроме того, эта несчастная старуха была, кажется, воровка и пьяница. Кто же будет за такую заступаться?

— Это ужасно, Огюстен! Это просто чудовищно! Вам не избежать возмездия!

— Я тут совершенно ни при чем, дорогая моя кузина! Что можно поделать с огрубевшими, жестокими людьми! Они пользуются неограниченной властью и ни перед кем не несут ответа за свои злодеяния. Закон бессилен против них. Вмешательство в таких случаях бесполезно. Нам ничего не остается, кроме как закрыть глаза, заткнуть уши и на том успокоиться.

— Закрыть глаза, заткнуть уши! Да разве можно попустительствовать таким беззакониям!

— Дорогая моя, чего вы, собственно, хотите? Негры — существа невежественные, забитые — отданы в полную, безоговорочную власть самодурам, которые не желают считаться ни с чем, даже с соображениями собственной выгоды, а таких среди нас большинство. Что же остается делать в их среде людям порядочным и гуманным? Только закрывать глаза и мало-помалу черстветь. Я не могу скупать всех несчастных рабов, я не странствующий рыцарь, который борется с несправедливостью везде, где бы он ее ни увидел. В нашем городе это занятие бесцельное. Лучшее, что я могу сделать, — это держаться в стороне.

Сен-Клер нахмурился, но ненадолго. Через минуту он опять заговорил с веселой улыбкой:

— Полно, кузина, не смотрите на меня так строго. Ведь бы только одним глазком, в щелочку, увидели образчик того, что в той или иной форме творится повсюду на земле. Если вникать во все ужасы и бедствия, так и жить не захочется. Это все равно что слишком внимательно приглядываться к стряпне нашей Дины.

И Сен-Клер снова взялся за газету.

Мисс Офелия села в кресло, вынула вязанье из сумочки и с негодующим видом задвигала спицами. Так прошло несколько минут, и наконец огонь, разгоравшийся в ее груди, вырвался наружу.

— Нет, Огюстен, я не могу примириться с этим и выскажу вам свое мнение напрямик! Меня возмущает, что вы защищаете рабство!

— Как! Вы все еще не успокоились? — сказал Сен-Клер, поднимая голову от газеты.

— Да, да! Меня возмущает, что вы защищаете рабство! — с еще большей горячностью повторила мисс Офелия.

— Я защищаю рабство? Да откуда вы это взяли?

— Конечно, защищаете! И не вы один, а все южане. Иначе кто бы из вас стал держать рабов?

— Боже, какая наивность! Будто люди не делают того, что им кажется дурным! Вот, например, вы, неужели вы никогда не поступаете дурно?

— Если поступаю, то сейчас же раскаиваюсь, — ответила мисс Офелия и снова взялась за спицы.

— Вот и я так же, — сказал Сен-Клер, очищая апельсин. — Я только и знаю, что каюсь.

— Зачем же вы упорствуете в своих проступках?

— А вам не случается повторять содеянное после того, как мы раскаялись в нем?

— Только когда искушение слишком велико, — сказала мисс Офелия.

— А для меня оно всегда непреодолимо. В том-то вся и беда.

— Но я каждый раз даю себе слово исправиться и стараюсь не нарушать его.

— За последние десять лет я то и дело принимал такие решения, — сказал Сен-Клер, — но от своих грехов так и не избавился. А вы избавились от своих грехов, кузина?

— Огюстен! — Мисс Офелия снова отложила вязанье в сторону. — Я, вероятно, заслуживаю, чтобы меня корили моими недостатками. Все, что вы говорите, совершенно справедливо. Кому это знать, как не мне? Но тем не менее между мной и вами есть существенная разница. Я скорее дала бы отсечь себе правую руку, чем стала бы изо дня в день погрязать во зле. Впрочем, между моими поступками и моими убеждениями столько несоответствий, что вы правы, попрекая меня этим.

— Кузина, кузина! — воскликнул Огюстен и, сев на пол, положил ей голову на колени. — Ну, к чему такая серьезность! Вы же знаете, я всегда был задирой и шалопаем. Мне просто нравится дразнить вас, чтобы задеть за живое. Нет! Вы удручающе, вы немыслимо добропорядочны, и я с трудом мирюсь с этим.

— Но тут есть над чем призадуматься, и призадуматься серьезно, мой мальчик, — сказала мисс Офелия, кладя руку ему на лоб.

— Увы, это так! Но я не любитель серьезных разговоров в жаркую погоду… К тому же комары… Где тут воспарять к высотам морали! О-о! — вдруг воскликнул Сен-Клер, поднимаясь с пола. — Вот вам готовая теория касательно того, почему северные народы добродетельнее южных.

— Какой у вас ветер в голове, Огюстен!

— Да? Ну, что ж поделаешь! Впрочем, хорошо, будем говорить серьезно, но сначала подвиньте мне вазу с апельсинами. Для того чтобы подвигнуть вашего покорного слугу на такой труд, вам придется «подкрепить его вином, освежить его яблоками». Ну с, — сказал Огюстен, берясь за вазу, — начинаем, Когда жизнь с ее перипетиями складывается так, что червь в образе человеческом сталкивается с необходимостью взять в рабство десяток-другой ближних своих, он, уважая общественное мнение, должен…

— Что-то я не замечаю, чтобы вы стали серьезнее, — сказала мисс Офелия.

— Подождите, сейчас все будет как надо. Итак, дорогая моя кузина, — продолжал Сен-Клер, и серьезное, вдумчивое выражение сразу преобразило его красивое лицо, — по вопросу о рабовладельчестве двух мнений быть не может. Плантаторы, которые богатеют на этом, священники, которые угождают плантаторам, и политиканы, которые видят в рабовладении основу своей власти, могут изощряться как им угодно, пускать в ход все свое красноречие и ссылаться на Евангелие, но истина останется истиной: система рабства есть порождение дьявола и служит лучшим доказательством того, на что сей джентльмен способен.

Мисс Офелия перестала вязать и устремила недоуменный взгляд на Сен-Клера, а он, явно довольный тем, что его слова произвели впечатление на кузину, продолжал:

— Вы удивлены? Подождите, выслушайте меня до конца. Что такое рабовладельчество, проклятое богом и людьми? Лишенное всяких прикрас, оно предстанет перед нами вот в таком виде: негр Квэши — существо невежественное и беспомощное, а я образован и в руках у меня власть, следовательно, ничто не мешает мне обирать его до нитки и уделять ему лишь то, что я найду нужным. Негр Квэши делает за меня всю тяжелую, грязную работу. Сам я не люблю трудиться, поэтому пусть за меня трудится Квэши. Гнуть спину под палящими лучами солнца мало приятно — опять же вместо меня это может делать Квэши. Пусть Квэши зарабатывает деньги — тратить их буду я. Пусть Квэши увязает по пояс в болоте, чтобы я мог пройти посуху. Квэши будет всю жизнь исполнять мою волю, ибо своей воли у него нет, и в конце концов, может быть, даже попадет в царство небесное, если я соблаговолю облегчить ему путь туда. Вот что такое рабство, кузина. Пусть попробуют вычитать что-нибудь другое из нашего свода законов. Говорят, будто рабовладельцы злоупотребляют своими правами. Вздор! Рабство по самой сути своей есть не что иное, как злоупотребление. Спрашивается, почему же страна наша не погибла до сих пор, подобно Содому и Гоморре? Только потому, что на практике рабовладельчество неизмеримо милосерднее, чем в теории. Мы люди, а не дикие звери, и чувство стыда, жалости запрещает многим из нас действовать в полном согласии с законом. Мы считаем унизительным для себя использовать всю силу власти, которую безбожные законы дают нам в руки. А тот, кто заходит в этом дальше всех и хуже всех обращается со своими рабами, действует лишь в тех пределах, что определяются законом.

Сен-Клер встал и большими шагами заходил по комнате, как это всегда с ним бывало, когда он волновался. Лицо его, прекрасное, словно лицо греческой статуи, залилось краской, большие голубые глаза метали искры, руки ни минуты не оставались в покое. Мисс Офелия замерла, сидя в кресле. Она еще ни разу не видела его в таком волнении.

— Уверяю вас, кузина, — сказал Сен-Клер, вдруг останавливаясь перед ней, — говорить об этом, расстраиваться из-за итого бесполезно. Было время, когда я думал так: пусть вся наша страна провалится в тартарары и навеки скроет от мира пятнающую ее мерзость — я без тени сожаления погибну вместе с ней. Мне много приходилось путешествовать по Америке, и, видя, что наши законы позволяют любому негодяю распоряжаться судьбой людей, которые куплены на деньги, добытые иной раз нечестным путем, позволяют властвовать над беззащитными детьми, девушками и женщинами, я был готов проклясть свою родину, а заодно и все человечество!

— Огюстен! Огюстен! — воскликнула мисс Офелия. — Замолчите, довольно! Я в жизни ничего подобного не слышала, даже у нас, на Севере!

— На Севере! — повторил Сен-Клер, и выражение лица у него сразу изменилось, тон снова стал небрежный. — Фью! Вы, северяне, народ хладнокровный — решительно во всем. Кто из вас способен рвать и метать, как это мы умеем при случае?

— Но весь вопрос в том… — начала было мисс Офелия.

— Да, вопрос остается вопросом, и довольно каверзным. Как я мог сам погрязнуть в такой мерзости? Но я на него отвечу теми добротными словами, которым вы меня когда-то учили по воскресным дням: «через все роды мои». Эти невольники принадлежали раньше моему отцу и моей матери, а теперь они принадлежат мне, и они сами и их потомство, кое со временем приумножится. Мой отец, как вам известно, родился в Новой Англии, и он был очень похож на вашего отца — такой же доблестный римлянин, с той же твердостью устоев, энергией, силой воли, тем же благородством ума. Ваш отец так и остался на родине — повелевать камнями и скалами и заставлять природу служить ему. А мой переехал в Луизиану — повелевать людьми и тоже заставлять их служить себе. Моя мать… — Сен-Клер встал, подошел к портрету, висевшему в дальнем конце комнаты, и устремил на него благоговейный взгляд. — Вот оно, мое божество! Не смотрите на меня так сурово! Вы знаете, о чем я говорю. Эта женщина была существом земным, подобно всем нам, но она не знала человеческих слабостей, человеческих недостатков. Так утверждают все, кто помнит ее, и рабы и господа — невольники, друзья, родные. И она, кузина, единственная в течение многих лет ограждала меня от полного неверия. Она была воплощением, живым свидетельством истины, заключенной в Новом завете. Дорогая моя! — воскликнул Сен-Клер, самозабвенно сжимая руки, и, сразу овладев собой, опустился на кушетку.

— Мы с братом близнецы, а близнецам полагается быть точной копией друг друга, — продолжал он. — Но у нас с ним нет ничего общего. Он черноглазый, смуглый, кудри, как вороново крыло, четкий римский профиль; у меня греческий абрис, глаза голубые, волосы светлые, цвет лица нежный. Он деятельный, наблюдательный; я вечно витаю в мечтах. Он великодушен и щедр в отношениях с друзьями, с равными, но заносчив, нетерпим и безжалостен с теми, кто ниже его, кто перечит ему. Оба мы люди правдивые, но его правдивость коренится в гордости, в отваге, моя — в абстрактном идеализме. Привязанность между нами была чисто детская, неглубокая — привязанность вообще. Он считался любимчиком отца, я — матери.

В юности я отличался какой-то болезненно обостренной чувствительностью, и мой отец и брат не потакали мне в этом, не понимали меня. А мать понимала. И после ссор с Альфредом, когда отец был недоволен мною, я убегал к матери. Помню ее глубокий, проникновенный взгляд, ее бледное лицо, белое платье — она всегда ходила в белом… И когда я читал Откровения Иоанна Богослова, читал о святых в «виссоне чистом и светлом», как не вспомнить было мою мать! Талантов ее не перечесть, но самым ярким из них была музыкальность. Бывало, она играет на фисгармонии, поет величественные католические песнопения, а я уткнусь ей в колени, плачу, мечтаю и не могу вам высказать, что у меня тогда делалось на душе.

В те годы проблема рабовладения не возбуждала споров, в ней не видели ничего дурного.

Мой отец был аристократ по духу своему. В одном из прежних своих воплощений он, вероятно, вращался в кругах самых избранных и принес с собой оттуда чисто придворную надменность и гордость, ибо она была у него в крови, хотя род его не отличался ни знатностью, ни богатством. Брат Альфред унаследовал все черты отцовского характера. Аристократы одинаковы во всем мире: в своих отношениях с людьми они не преступают определенных границ. В Англии эта граница проходит в одном месте, в Бирме, в Америке — в другом. То, что считается несчастьем, горем, несправедливостью для одного класса общества, вполне допустимо для прочих. Моему отцу такой границей служил цвет человеческой кожи. Среди равных ему вы не нашли бы существа более щедрого, более справедливого, но негров всех оттенков кожи он считал лишь промежуточным звеном между человеком и животными и согласно этой теории отмерял им справедливости и великодушия. Я совершенно уверен, что если бы его спросить напрямик, наделены ли негры бессмертной человеческой душой, он начал бы откашливаться, хмыкать и в конце концов сказал бы «да». Но над вопросами духовной жизни мой отец не задумывался, религиозных чувств он был вовсе лишен, если не считать благоговения перед богом, и коем он видел владыку господствующего класса.

На плантации у нас работало пятьсот невольников. Мой отец был строгий, взыскательный, неумолимый хозяин. Во всем у него была система, во всем он требовал точности, аккуратности. Если же вы вспомните, кто были исполнители хозяйской воли на нашей плантации — орда обленившихся, распущенных, бестолковых негров, которые с детства знали только одну науку, а именно, как «отлынивать» от работы, по вашему вермонтскому выражению, — вам станет ясно, что на этой плантации творилось многое, с чем не мог примириться такой восприимчивый ребенок, каким был я.

Кроме того, надсмотрщиком у отца работал некто Стабс — здоровенный детина с железными кулаками, выходец из Вермонта (прошу простить меня), прошедший науку зверского обращения с рабами и применявший всю свою жестокость на практике. Мы с матерью не выносили его, а отец свято ему верил. И этот деспот заправлял всем у нас в имении.

В те годы я был еще совсем мальчишкой, но любил, страстно любил все живое, человеческое — в чем бы оно ни проявлялось, так же как люблю и по сию пору. Я постоянно забегал в негритянские хижины, дружил с нашими работниками, негры любили меня и то и дело поверяли мне свои огорчения и беды. Я рассказывал об этом матери, и мы с ней составляли нечто ироде комитета по защите обиженных. Мы приостанавливали или смягчали жестокие наказания и радовались, что делаем столько добра, но в конце концов я, как это часто бывает, переусердствовал в своем рвении. В один прекрасный день Стабс заявил отцу, что он не может справиться с неграми и просит дать ему расчет. Мой отец был внимательный, любящий муж, со своими требованиями, своими убеждениями он никогда не поступался. И воля его гранитной скалой стала между нами и невольниками. Он ясно дал понять моей матери в словах мягких, почтительных, что в доме своем она полная хозяйка, а вмешиваться в отношения с полевыми работниками ей никто не позволит. Он уважал и почитал ее, как никого другого в мире, но если бы сама дева Мария вмешалась в его дела, она получила бы точно такую же отповедь.

Мне часто приходилось слышать, как моя мать спорила с отцом, пытаясь пробудить в нем жалость к неграм. Он выслушивал ее горячие мольбы с обескураживающей учтивостью и всякий раз невозмутимо отвечал: «Все это сводится вот к чему: уволить Стабса или оставить. Стабс — сама честность, точность, деловитость и распорядительность, а человеколюбия в нем столько, сколько требуется. О совершенстве мы можем только мечтать, и если я держу такого надсмотрщика у себя на плантации, я тем самым даю ему право на полную свободу действий и не смотрю на то, что кое-когда он перегибает палку. Ни одно правительство не обходится без жестокостей. Применение всеобщего закона к каждому отдельному случаю подчас бывает непереносимо тяжело». Последней сентенцией мой отец оправдывал самые яркие примеры жестокого обращения с рабами, Высказавшись по этому поводу, он обычно ложился с ногами на диван подремать или почитать газету, и на том разговор кончался.

Из моего отца вышел бы прекрасный государственный деятель. Он разделил бы Польшу на дольки, как апельсин, топтал бы Ирландию деловито и спокойно. И наконец моя мать отчаялась в своих попытках повлиять на него. Только при последнем нашем расчете с богом станет известно, сколько пришлось выстрадать таким благородным, тонким натурам, когда они, беспомощные, заглядывали в бездну несправедливости и жестокостей — бездну, которая никого, кроме них, не пугала. Тяжко жить таким людям в наш страшный век! Единственное, что оставалось моей матери, — это передать свои взгляды, свои чувства детям. Но что бы там ни толковали о воспитании, в детях развиваются лишь те задатки, которые заложены в них природой. Альфред был аристократом с колыбели, и чем старше он становился, тем все больше и больше симпатии его и суждения клонились в эту сторону. Материнские уроки ничего не дали ему. Мне же они запали глубоко в сердце. Моя мать никогда не противоречила отцу, ничем не выказывала своего несогласия с ним, но от нее и только от нее я воспринял идею о достоинстве и ценности человеческой души, даже самой жалкой, самой несчастной. С каким благоговейным страхом я всматривался в лицо матери, когда она показывала мне звезды в вечернем небе и говорила: «Видишь, Огюст? Все эти звезды потухнут навеки, а самая ничтожная душа из тех, что окружают нас, будет жить и жить, пока существует сам господь».

У нее в комнате висело много прекрасных картин старых мастеров. Одна мне особенно запомнилась — Христос, исцеляющий незрячего. Они все были хороши, и все производили на меня сильное впечатление. «Смотри, Огюст! — говорила она. — Этот слепец был нищ, беден и мерзок, но господь исцелил его не издали. Он призвал его к себе и возложил руки ему на голову! Помни это, сын мой!» Если бы моя мать руководила мною всю мою юность, она подвигла бы меня не знаю на какие великие дела. Я мог бы стать святым, реформатором, мучеником. Увы! Мы расстались, когда мне было тринадцать лет, и больше не виделись.

Сен-Клер потупился и долго молчал. Потом заговорил снова:

— Какую чепуху, какой вздор несут о человеческой добродетели! Ведь чаще всего она определяется широтой и долготой, географическим положением и темпераментом человека. Основное в ней — плод чистой случайности. Вот, скажем, ваш отец поселяется в Вермонте, в городе, где все свободны и равны между собой; посещает церковь, становится членом церковного совета, диаконом, потом вступает в общество аболиционистов и считает нас, грешных, чуть ли не язычниками. А ведь, откровенно говоря, по сути своей, по свойствам характера он — двойник моего отца. Это сходство просачивается наружу десятками путей — та же в вашем отце сила и властность духа, та же нетерпимость. Вам самой хорошо известно, как трудно убедить кое-кого в вашем городке, что сквайр Сен-Клер человек отнюдь не надменный. На самом же деле хоть ваш отец и попал в демократическую среду и воспринял демократические идеи, а в душе он такой же аристократ, как мой отец, который властвовал над пятью-шестью сотнями рабов.

Мисс Офелия хотела было опровергнуть точность портрета, нарисованного Сен-Клером, и уже отложила вязанье в сторону, но он остановил ее.

— Знаю, знаю, что вы хотите сказать. Не поймите меня так, будто я говорю, что наши с вами отцы совершенно одинаковы во всем. Один из них попал в такую среду, где все шло наперерез его природным склонностям, другой — туда, где все потворствовало им. И из первого получился своенравный, крутой старик-демократ. А случись так, что оба они владели бы плантациями в Луизиане, их не отличить бы друг от друга, как пули одного калибра.

— Откуда у вас такая непочтительность! — воскликнула мисс Офелия.

— Я ничего плохого не хотел сказать, — ответил Сен-Клер. — Но вы же знаете, что почтительность мне не так уж свойственна. Впрочем, вернемся к моему рассказу. Умирая, отец завещал все свое состояние нам с Альфредом, уверенный, что мы поделим его по-братски. Более благородного, более великодушного человека в общении с равными, чем Альфред, не найдешь на земле, и мы поделили отцовское наследство, не обменявшись ни одним резким словом. Сначала мы хозяйничали на плантации вдвоем. Альфред, который своей приспособленностью к жизни и своими деловыми качествами давал мне сто очков вперед, взялся за работу с жаром и стал преуспевающим плантатором.

Через два года я понял, что помощи ему от меня мало. Вы только представьте себе: семьсот невольников, которых ты даже в лицо не знаешь, до которых тебе, в сущности, нет никакого дола, а о них надо заботиться, их надо кормить, с них надо требовать работу, как со скотины. А чего стоят надсмотрщики и неизбежный кнут — их единственный, их первый и последний аргумент! И когда я вспоминал, как моя мать ценила простую человеческую душу, мне становилось страшно.

Несут же люди вздор, будто невольники довольны всем этим! И по сей день я не могу слышать ту несусветную чепуху, которую с покровительственным видом несут ваши северяне, решив во что бы то ни стало найти какое-то оправдание нашим грехам. Нам-то лучше знать! Покажите мне того, кто хочет работать всю свою жизнь с раннего утра до позднего вечера под неусыпным хозяйским оком и не иметь возможности выполнить малейшее собственное желание, не знать ничего, кроме отупляюще-однообразного труда, — и ради чего? Ради одной пары штанов и одной пары обуви в год, ради скудной пищи и крыши над головой, которых не жалеют ему, чтобы он был в силах работать! Пусть тот, кто думает, будто человеческое существо можно с легкостью подчинить этим способом, испробует такую жизнь на себе. А я лучше заведу собаку и с чистой совестью выдрессирую ее.

— Я полагала, что вы все здесь одобряете такое отношение к рабам, — сказала мисс Офелия, — и оправдываете его, опираясь на Библию.

— Вздор! До этого еще никто из нас не дошел, даже мой братец Альфред, закоренелый деспот. Нет, у него под ногами твердая почва — «право сильного», и он горделиво стоит на ней, утверждая, по-моему не без основания, будто «американские плантаторы, правда, в несколько иной форме, делают то же, что английская аристократия и английские капиталисты», а именно, полностью, и душой и телом, подчиняют себе низшие классы, блюдя собственное благополучие. Он извиняет и их и нас, и ему нельзя отказать в последовательности. По его мнению, высокая цивилизация немыслима без порабощения масс, номинального или действительного. Низшие классы должны существовать и пусть занимаются физическим трудом, пусть ведут животный образ жизни, а классу высшему извольте дать досуг и деньги, чтобы он обогащал свой ум и мог претендовать на духовное руководство низшими классами. Так рассуждает мой брат Альфред, потому что он, как уже было сказано, прирожденный аристократ, а я не согласен с ним, потому что я прирожденный демократ.

— Но это совершенно разные вещи, их даже сравнивать нельзя! — воскликнула мисс Офелия. — Английского рабочего не продашь, не купишь, не разлучишь с семьей, не накажешь плетьми!

— Он точно так же во всем зависит от воли хозяина. Рабовладелец может запороть своего непокорного раба насмерть, а капиталист заморит его голодом. Что же касается нерушимости семейных уз, то еще неизвестно, что хуже: когда детей твоих продают или когда они умирают у тебя на глазах голодной смертью.

— Разве можно извинять рабство, доказывая, что оно не хуже многого другого?

— А я и не выдаю это за извинение и скажу даже, что у нас более дерзко и с большей очевидностью посягают на права человека. Покупая человеческое существо, как лошадь, глядя ему в зубы, проверяя его мускулатуру, его «ход» и потом выкладывая денежки тем, кто спекулирует на неграх, занимается их выращиванием, кто торгует ими, пускает их с аукциона, — мы наглядно показываем всему цивилизованному миру, что одна часть рода человеческого может присваивать себе на благо другую его часть, не тревожась о ее благе, хотя по сути дела и у нас и в Европе происходит одно и то же.

— Такие сопоставления никогда не приходили мне в голову, — сказала мисс Офелия.

— Я был в Англии, и мне легко судить, прав ли Альфред, когда он говорит, что его рабам живется лучше, чем большинству англичан. Моего брата вовсе нельзя назвать жестоким хозяином — боже вас упаси делать такой вывод из моих слов! Он деспотичен и безжалостен с непокорными. Если кто-нибудь из его невольников посмеет оказать неповиновение, ему ничего не стоит пристрелить такого строптивца, как кролика, но, и общем-то, он даже гордится тем, что невольников у него прилично кормят, одевают, обувают.

Когда мы жили вместе, я всячески убеждал Альфреда, как важно преподать невольникам какие-то основы веры. Чтобы ублажить меня, он пригласил на плантацию священника, и по воскресным дням негров стали обучать катехизису, хотя сам Альфред, по-моему, думал, что священник мог бы с одинаковым успехом наставлять вере его собак и лошадей. Надо сказать правду: людям, с самого своего рождения забитым, поставленным на одну доску со скотиной, испорченным дурными влияниями, людям, которые знают лишь одно — отупляющий труд, вряд ли помогут короткие поучения раз в неделю. Учителя воскресных школ в рабочих районах Англии и у нас на плантациях, вероятно, подтвердили бы, что результаты их деятельности и тут и там более или менее одинаковы. И все же мы у себя знаем редкие исключения из общего правила, ибо по натуре своей негры гораздо восприимчивее к религии, чем белые.

— Расскажите, почему вы уехали с плантации, — попросила мисс Офелия.

— Некоторое время мы с Альфредом вели хозяйство сообща, но потом он окончательно убедился, что плантатора из меня не получится. Все реформы, новшества, улучшения были произведены, а мне все казалось мало. Дело было в том, что и ненавидел самую суть рабства — ненавидел жестокость, порочность, незыблемость системы, которая использует человека, как вещь, и только для того, чтобы ко мне текли деньги.

Кроме этого, я вникал во все мелочи. Сам ленивейший из смертных, я всегда сочувствовал лентяям, и когда эти злосчастные бездельники подкладывали камни на дно корзин с хлопком, чтобы было потяжелее, или набивали мешки землей и только сверху прикрывали ее хлопком, я не позволял давать им плетей за это, потому что сам поступал бы точно так же на их месте. Разумеется, дисциплина на плантации пошла прахом, и наконец мы с Альфредом сделали из всего этого тот же вывод, к какому в свое время пришел мой отец. Альф назвал меня сентиментальной девицей, ничего не смыслящей в делах, и посоветовал мне взять мою долю наследства деньгами, поселиться в нашем новоорлеанском фамильном особняке и писать стихи, а плантацию оставить ему. Мы расстались, и я переехал сюда.

— А вам никогда не приходила в голову мысль освободить своих рабов?

— Не хватило меня на это. Держать негров для извлечения выгоды я не мог, а с их помощью транжирить деньги не казалось мне таким уж бессовестным. Многие из них были старые домашние слуги, к которым я успел искренне привязаться, были и дети тех стариков. Всем им жилось неплохо. — Сен-Клер замолчал и в задумчивости прошелся по комнате.

— Одно время я тешил себя надеждой, — снова заговорил он, — что не зря проживу жизнь и совершу благое дело. Я хотел стать освободителем негров, хотел стереть позорное пятно с лица нашей родины. Юношам свойственно носиться с такими мечтами. Но…

— Но что же? — сказала мисс Офелия. — Зачем, возложив руку на плуг, вы оглянулись назад?

— Да видите ли, все сложилось вопреки моим ожиданиям, и я отчаялся, как царь Соломон. Должно быть, и у него и у меня отчаяние стало неизбежным спутником мудрости. Как бы то ни было, борца, преобразователя из вашего покорного слуги не получилось, и он уподобился щепке, плывущей по воле волн. Альфред отчитывает меня при каждой нашей встрече, и, откровенно говоря, мне с ним тягаться трудно, ибо он не сидит сложа руки. Вся его жизнь — логическое следствие его убеждений, а моя — презренное non sequitur[7].

— Дорогой мой Огюстен, и вы довольствуетесь тем, как проходит срок вашего искуса?

— Довольствуюсь? Да я презираю себя за это! Но вернемся к тому, с чего начали — к освобождению рабов. Не думайте, что мои взгляды на рабство представляют какое-то исключение в нашей среде. Нет, у меня много единомышленников. Ведь наша страна изнывает под этим игом! Оно убийственно не только для раба, но и для рабовладельца. Невооруженным глазом видно, какое это страшное зло, что мы живем среди массы невежественных, нами же развращенных людей. Зло и для нас и для них. Английские капиталисты и английская аристократия не так ощущают этот, потому что они не живут бок о бок с теми, кого развратили. А мы? Эти люди у нас в доме, они общаются с нашими детьми и влияют на них сильнее, чем мы, родители, ибо дети всегда льнут к этой расе и многое перенимают у нее. Если б Ева не была ангелом, ей грозила бы гибель. Представьте себе, что среди негров на плантации повальная черная оспа, а мы не оберегаем наших детей от заразы. Подвергать их влиянию невежественных, развращенных слуг — разве это не то же самое? Наши законы весьма решительным образом запрещают давать невольникам хоть самое скромное образование, и это правильно! Обучите грамоте одно поколение негров, и вся система рабства взлетит на воздух. Если мы не дадим им свободы, они сами вырвут ее у нас из рук.

— Чем же все это кончится? — спросила мисс Офелия.

— Не знаю. Мне ясно только одно: народные массы рано или поздно поднимут голову и в Европе, и в Англии, и у нас, и час гнева божьего настанет. Моя мать часто говорила мне о грядущем золотом веке, о царстве божием на земле, когда все люди будут свободны и счастливы. Она учила меня, ребенка, словам молитвы: «Да приидет царствие твое», и теперь мне думается, что «кости сухие» скоро прекратят свои стенания и плач горестный и пророчество ее оправдается. Но как угадать час пришествия господа на землю?

— Я слушаю вас, Огюстен, и думаю, что вы не так уж далеки от врат царства, — взволнованно проговорила мисс Офелия, откладывая вязанье в сторону и глядя на Сен-Клера.

— Благодарю за хорошее мнение обо мне, но разве вы не знаете, какой я? В теории — иду к вратам царства, на практике — валяюсь во прахе земном. А вот и звонок к чаю! Пойдемте. И не вздумайте больше попрекать меня тем, что я никогда не веду серьезных бесед.

За столом Мари заговорила о Прю.

— Вы, кузина, вероятно, считаете нас варварами, — сказала она.

— Да, это варварство. Но не все же здесь, на Юге, варвары!

— Бывают негры, с которыми просто невозможно справиться. Не должно быть им места на земле! — продолжала Мари. — Такие не вызывают у меня никакого сожаления. Вели бы себя как следует, и никто бы их не трогал.

— Мама, но ведь Прю была такая несчастная! Потому она и пила, — сказала Ева.

— Вздор! Как будто это может служить оправданием! Я тоже несчастная, вероятно, несчастнее ее. Нет, все дело в том, что негры дрянной народ. Среди них попадаются совсем отпетые, которых никак не образумишь.

Помню, был у моего отца негр, такой лентяй, что он постоянно убегал с плантации, лишь бы не работать, и промышлял воровством и прочими милыми делами. Сколько раз его ловили, секли, и все без толку. А потом он прямо-таки уполз на болота, потому что не мог ходить, и умер там. Что его на это толкнуло, один бог ведает! Отец так хорошо обращался со своими невольниками.

— А я однажды приручил негра, от которого все отступились — и хозяева и надсмотрщики, — сказал Сен-Клер.

— Вы? — удивилась Мари. — Любопытно послушать, как это вам удалось.

— Негр Сципион, о котором я говорю, был родом из Африки — силач, великан, наделенный совершенно неистребимой жаждой свободы. С ним никто ничего не мог поделать, и он переходил из рук в руки до тех пор, пока его не купил Альфред. Мой братец думал, что ему удастся обуздать непокорного негра. Но в один прекрасный день Сципион избил надсмотрщика и убежал на болота. Я тогда гостил у Альфреда, вскоре после того, как мы с ним поделили отцовское наследство. Брат мой пришел в ярость, но я сказал ему, что он сам во всем виноват, и предложил заняться Сципионом. Было решено так: если я поймаю его, мне будет дозволено провести мой опыт. Собрали партию человек в шесть, с ружьями, собаками, и отправились на болота. Должен вам сказать, что люди могут с таким же азартом охотиться на человека, как и на оленя, когда это у них в обычае. Откровенно говоря, я сам немного заразился всеобщим настроением, хотя моя роль тут сводилась к посредничеству между охотниками и дичью, если она будет поймана.

Собаки заливались лаем, выли, мы скакали за ними во весь опор и наконец выследили беглеца. Он бросился наутек, точно олень, и на некоторое время опередил нас, но вскоре попал в непроходимые заросли тростника и там дал нам бой. Видели бы вы, с какой отвагой он отбивался от собак, как он расшвырял всю свору и трех убил голыми руками. А потом выстрел, и он, обливаясь кровью, падает почти у самых моих ног. Как сейчас помню его взгляд, полный мужества и отчаяния. Я разогнал псов и людей, рвавшихся к нему, и крикнул, что пленник мой. Мне с трудом удалось спасти его, потому что опьяненные успехом охотники хотели пристрелить свою добычу. Уговор остался в силе, и Альфред продал мне Сципиона. Я возился с ним две недели и достиг того, чего хотел. Он утих, смирился, стал кротким, покорным.

— Как же вы этого добились? — воскликнула Мари.

— Очень просто. Я велел поставить ему кровать у меня в комнате, сам ухаживал за ним и в конце концов поставил его на ноги. А потом дал ему вольную и сказал, что отпускаю его с миром.

— И он ушел? — спросила мисс Офелия.

— Нет. Этот безумец разорвал бумаги и заявил, что никуда не пойдет. Более честного, более преданного слуги у меня с тех пор не было. Он вступил в лоно церкви, смирился и несколько лет хозяйничал на моей вилле у озера, великолепно справляясь со своими обязанностями. Потерял я его во время эпидемии холеры. В сущности говоря, он пожертвовал ради меня жизнью. Я сам тогда был при смерти. Слуги все разбежались из дому, страшась заразы, но Сципион остался и один ходил за мной и выходил меня. А вскоре он сам свалился, и спасти его не удалось. Не знаю, чью еще смерть я оплакивал так горько.

Слушая рассказ отца, Ева смотрела на него широко открытыми глазами и подходила к нему все ближе и ближе.

Когда он замолчал, она вдруг обняла его и залилась слезами.

— Ева, милая, что с тобой? — воскликнул Сен-Клер, сжимая в объятиях ее хрупкое, дрожащее от рыданий тельце. — Напрасно я заговорил при ней об этом, — добавил он. — Она такая впечатлительная.

— Нет, папа, нет, — сказала Ева, сразу, не по-детски, овладев собой. — Дело не в этом. Просто… такие истории западают мне в самое сердце.

— Что это значит, Ева?

— Я не могу объяснить тебе, папа… Когда-нибудь позже, может быть, объясню. Я теперь все думаю, думаю…

— Ну, думай сколько твоей душе угодно, дорогая, только не плачь и не огорчай папу, — сказал Сен-Клер. — Смотри, каким вкусным персиком я тебя угощу!

Ева взяла персик и улыбнулась, хотя уголки губ у нее все еще подергивались.

— Пойдем поглядим золотых рыбок.

Взяв дочь за руку, Сен-Клер спустился с ней в сад. Прошло несколько минут, и за шелковыми шторами послышался их веселый смех. Они бегали по садовым дорожкам и кидали друг в друга розами.

У автора возникают опасения, как бы наши знатные герои не заслонили от нас скромную фигуру Тома. Ну что ж, если читатель хочет узнать кое-что о его делах, пусть последует за нами на маленький чердак над конюшней.

Представьте себе скромную каморку с кроватью, стулом и простым, грубо сколоченным столом; на столе молитвенник, Библия, и Том сидит за ним, наклонившись над грифельной доской, и с величайшей сосредоточенностью выписывает на ней какие-то слова.

Тоска по дому довела Тома до того, что он решился попросить у Евы листок писчей бумаги и, собрав все свои скудные познания, почерпнутые на уроках Джорджа, задался дерзкой мыслью написать письмо. И сейчас он составлял на грифельной доске свой первый черновик. Задача эта была не из легких, ибо Том успел забыть, как пишутся некоторые буквы, а те, которые остались у него в памяти, почему-то не складывались в слова. Он тяжко вздыхал, уйдя с головой в свое занятие, как вдруг Ева, словно птичка, впорхнула в комнату и, пристроившись сзади него на стуле, заглянула ему через плечо.

— Дядя Том, какие ты смешные закорючки выводишь!

— Задумал послать весточку своей старухе и ребятишкам, мисс Ева, — сказал Том, проводя рукой по глазам, — да что-то ничего не выходит.

— Как бы мне тебе помочь, дядя Том? Я ведь немножко училась, в прошлом году знала все буквы, да, наверно, позабыла.

Ева прислонилась своей золотистой головкой к его голове, и оба они с одинаковой серьезностью и почти с одинаковым знанием дела принялись обсуждать каждое слово этого послания.

— Смотри, дядя Том, как красиво у нас получилось! — сказала Ева, с восхищением глядя на грифельную доску. — Вот они обрадуются-то! Как тебе, наверно, скучно без жены и детей, дядя Том! Подожди, я уговорю папу отпустить тебя домой.

— Миссис обещала выкупить меня, как только у них будут деньги, — сказал Том. — Я крепко на это надеюсь. Мистер Джордж хотел сам за мной приехать и дал мне в залог вот это. — И он вытащил из-за пазухи заветный доллар.

— Ну, значит, приедет, — сказала Ева. — Как я за тебя рада, дядя Том!

— Вот мне и захотелось написать им письмо, чтобы знали, где я, и чтобы не беспокоились. Хлоя, бедняжка, уж очень убивалась, когда провожала меня.

— Ты здесь, Том? — раздался за дверью голос Сен-Клера.

Том и Ева вздрогнули.

— Что это у вас? — спросил Сен-Клер, подходя к столу и глядя на грифельную доску.

— Том пишет письмо, а я ему помогаю, — ответила Ева. — Правда, хорошо получается?

— Не буду вас обоих огорчать, — сказал Сен-Клер, — но советую тебе, Том, обращаться за помощью ко мне. Я вернусь с прогулки, тогда приходи — напишем.

— Это очень важное письмо, — шепнула отцу Ева. — Знаешь, почему, папа? Хозяйка Тома обещала прислать за него выкуп. Он сам мне сказал.

Сен-Клер подумал, что это, вероятно, одно из тех никогда не выполняющихся обещаний, на которые не скупятся добрые хозяева, стараясь хоть как-нибудь смягчить горе преданных слуг. Но он не высказал вслух своих соображений и только приказал Тому седлать лошадь.

Письмо от имени Тома было написано в тот же вечер и благополучно доставлено в почтовую контору.

Между тем мисс Офелия, не слагая оружия, продолжала свою полезную деятельность. Все домочадцы, начиная с Дины и кончая последним негритенком, единодушно считали ее «чудачкой», а такой характеристикой невольники на Юге наделяют тех хозяев, которые им не по вкусу. Что же касается персон более важных (Адольфа, Джейн и Розы), то, по их мнению, мисс Офелия была вовсе не из благородных. «Разве благородные столько работают? Да и вида у нее нет никакого. Тоже, нашлась родственница у мистера Сен-Клера!» Мари жаловалась, что ей даже смотреть утомительно на свою хлопотливую кузину. И действительно, бурная деятельность мисс Офелии давала некоторые основания для таких жалоб. Она весь день, с раннего утра, кроила, шила что-то, как будто ее побуждала к этому крайняя необходимость, а чуть начинало темнеть, шитье откладывалось в сторону, и в руках у мисс Офелии появлялось неизменное вязанье. Мари Сен-Клер была права: такая деловитость производила удручающее впечатление.

Глава XX. Топси

Как-то утром, когда мисс Офелия была, по своему обыкновению, погружена в хозяйственные заботы, у лестницы раздался голос Сен-Клера:

— Кузина, сойдите, пожалуйста, вниз. Я хочу кое-что показать вам.

— Что такое? — спросила мисс Офелия, спускаясь по ступенькам с шитьем в руках.

— Я сделал одну покупку, специально для вас. Вот смотрите! — И с этими словами Сен-Клер подтолкнул к мисс Офелии маленькую негритянку лет восьми-девяти.

Такие чернушки редко встречаются даже среди негров. Она стояла, степенно сложив руки на животе, а глазами, поблескивающими, словно бусинки, так и стреляла из угла в угол, дивясь чудесам, которыми изобиловала гостиная нового хозяина. Полуоткрытый рот ее сверкал двумя рядами ослепительно белых зубов, на голове во все стороны торчало множество косичек. Личико выражало торжественно-печальную строгость, а сквозь нее проглядывали хитреца и живой ум. Всю одежду девочки составляло грязное, рваное платье, сшитое из дерюжки. Она производила очень странное впечатление. «Настоящий чертенок», — как выразилась потом мисс Офелия.

— Огюстен! Зачем вы ее привели ко мне? — спросила эта почтенная леди, не скрывая своего крайнего неудовольствия.

— Как — зачем? Воспитайте ее, научите уму-разуму. Она очень забавная… Топси! — Сен-Клер свистнул девочке, точно собаке. — Ну-ка, спой нам песенку и спляши.

Глазки-бусинки загорелись озорным огоньком, и чернушка запела пронзительным чистым голосом негритянскую песенку, отбивая такт руками и ногами, приплясывая, кружась, хлопая и ладоши, приседая, гортанно вскрикивая, — и все это в том капризном ритме, которым отличаются мелодии ее народа. Прыжок, за ним другой, заключительный вопль, не уступающий своей протяжностью паровозному гудку, — и плясунья замерла на месте, сложив руки и изобразив всем своим видом необычайное смирение, притворность которого изобличал только ее плутовской взгляд.

Мисс Офелия не могла выговорить ни слова от неожиданности.

Сен-Клер, чрезвычайно довольный ее растерянным видом, снова обратился к девочке:

— Топси, вот твоя новая хозяйка. Слушайся ее во всем.

— Да, хозяин, — проговорила Топси все с тем же напускным смирением и озорно сверкнула глазами.

— Будь примерной девочкой, Топси, — продолжал Сен-Клер.

— Да, хозяин. — И Топси снова сверкнула глазами, не разнимая скромно сложенных рук.

— Огюстен, что это за выдумки! — заговорила наконец мисс Офелия. — Ваш дом и так кишит этими сорванцами, от них буквально проходу нет. Утром выйдешь из комнаты — один спит за дверью, другой прикорнул на циновке; оглянешься — из-под стола торчит еще чья-то черная голова. Вечно виснут на перилах, кривляются, скалят зубы, на кухне катаются клубком по полу. Зачем же вы еще эту привели?

— Повторяю: Топси будет вашей воспитанницей. Вы столько говорите о том, как надлежит воспитывать негров, что я решил подарить вам это дитя природы. Испробуйте на ней свои силы, наставьте ее на путь истинный.

— Нет, нет, боже избави! С меня и так довольно хлопот!

— Узнаю истинную христианку! Вам и вам подобным ничего не стоит учредить благотворительное общество и заслать какого-нибудь несчастного миссионера на всю жизнь к дикарям, но чтобы принять к себе в дом вот такую бедняжку — нет, на это вы не способны! Ведь они грязные, противные и с ними слишком много возни!

— Признаюсь, Огюстен, эта мысль не пришла мне в голову, — сказала мисс Офелия, сразу смягчившись. — Тут хватит работы, достойной миссионера, — и она поглядела на девочку несколько более благосклонно.

Сен-Клер знал, чем взять кузину. Мисс Офелия никогда не уклонялась от выполнения своего долга.

— Хорошо! — сказала она. — Хотя я все-таки не понимаю, зачем вам понадобилось покупать эту девочку. У вас в доме столько негритят, что все мои силы и уменье могли бы полностью уйти на них.

— Кузина, — сказал Сен-Клер, отводя мисс Офелию в сторону, — простите меня за глупую болтовню. Когда имеешь дело с таким добрым человеком, как вы, она совершенно неуместна. Слушайте, как все было. Эта девочка жила у двоих пьянчуг, хозяев одного низкопробного трактира, мимо которого я прохожу чуть ли не ежедневно. Они избивали ее, и мне надоело слушать эти вопли. Девочка очень забавная и, по-видимому, смышленая, над ней стоит потрудиться. И вот я решил купить ее и преподнести вам. Пусть пройдет вашу суровую школу. Посмотрим, что из этого получится. Я как воспитатель — полная бездарность, но мне хочется, чтобы вы занялись ею.

— Что могу, сделаю, — сказала мисс Офелия и подошла к своей новой подданной с величайшей осторожностью, точно что был паук, но такой, который вполне заслуживал доброго отношения к себе. — Она ужасно грязная… и, кажется, полуголая!

— Пойдите с ней вниз, пусть ее там вымоют и переоденут.

Мисс Офелия и Топси отправились на кухню.

— Мало мистеру Сен-Клеру своих негритят! — сказала Дина, весьма недружелюбно разглядывая новое приобретение хозяина. — Не позволю ей вертеться тут у меня под ногами!

— Фи! — брезгливо поморщились Роза и Джейн. — От такой надо держаться подальше. И зачем она, черномазая, понадобилась мистеру Сен-Клеру!

— Ну, вы там, потише! — прикрикнула на них Дина, примявшая последние слова на свой счет. — Воображаете себя белыми, а на самом деле ни то ни се. По мне, лучше что-нибудь одно — или белая, или черная.

Мисс Офелия поняла, что на кухне никто не станет купать и одевать новую обитательницу дома, — и взялась за это сама о помощью недовольно фыркающей Джейн.

Мы не будем оскорблять слух нашего читателя, описывая ему, до чего можно довести ребенка, если не следить за ним. Да, откровенно говоря, в нашем мире миллионы живут в таких условиях, что нервы их ближних не вынесут даже самого приблизительного описания этого. Но мисс Офелия была женщина твердая, решительная, и она собственноручно, с героической выдержкой приступила к малоприятной процедуре омовения Топси, хотя, следует признаться, вид у нее был при этом недовольный, ибо на большее, чем героическая выдержка, ее не хватало. Впрочем, когда она увидела на плечах и на спине у девочки рубцы и шрамы — неизгладимые следы той воспитательной системы, которая к ней применялась, — сердце у нашей героини дрогнуло от жалости.

— Вот, полюбуйтесь! — сказала Джейн. — Наверно, по заслугам получала. Наплачемся мы с ней. Глаза бы мои не глядели на эту шельму! И зачем только хозяин купил такую!

А «шельма» со смиренным, скорбным видом слушала все, что о ней говорили, и только украдкой поглядывала на сережки Джейн.

Наконец туалет был закончен. Топси одели в хорошее платье, волосы ей коротко подстригли, и мисс Офелия с удовлетворением сказала, что вот теперь этот чертенок приобрел более или менее христианский облик. А в голове у нее уже зрели планы, как приняться за воспитание девочки. Усевшись перед ней, она приступила к расспросам:

— Сколько тебе лет, Топси?

— Не знаю, мисс, — ответила чернушка, сверкнув зубами.

— Не знаешь? Разве тебе никогда этого не говорили? А кто была твоя мать?

— Матери не было, — не переставая улыбаться, ответила девочка.

— Не было? Как же это так? Где ты родилась?

— А я не родилась, — упорствовала Топси и скорчила та кую гримасу, что всякая другая женщина приняла бы это странное существо за дьявольское отродье.

Но мисс Офелия, с ее крепкими нервами, здравым смыслов и деловитостью, не так-то легко было сбить с толку.

— Нельзя так отвечать, дитя мое, — строго сказала она. — Я не шучу с тобой. Ну, говори; где ты родилась, кто были твой отец и мать?

— Я нигде не родилась, — еще более решительно повторила Топси. — Матери не было, отца не было… никого не было. Жила я у работорговца вместе с другими ребятами. А тетушка Сью за нами присматривала.

Девочка, по-видимому, говорила искренне, и Джейн, рассмеявшись, подтвердила ее слова:

— Да вы разве не знаете, мисс? Торговцы скупают их по дешевке совсем маленькими, а потом продают на рынке.

— А у последних своих хозяев ты долго жила?

— Не знаю, мисс.

— Ну все-таки: год или больше?

— Не знаю, мисс.

— Да что вы ее спрашиваете, мисс Фели! Эти негритята понятия ни о чем не имеют, — сказала Джейн. — Спросите их, который час, — не знают; какой у нас год, — не знают; скольку им самим лет, тоже не знают.

— Топси, а тебе рассказывали о боге?

Девочка бросила на нее недоуменный взгляд и улыбнулась.

— Ты знаешь, кто тебя сотворил?

— Меня никто не сотворил, — фыркнув, ответила Топси. Слова мисс Офелии, видимо, показались ей очень забавными, так как она добавила, озорно прищурив глаза: — Никто меня не сотворил. Я сама выросла.

Мисс Офелия решила перевести разговор на более практическую тему:

— А шить ты умеешь?

— Нет, мисс.

— А что ты умеешь делать? Чем ты занималась у своих хозяев?

— Воду носила, посуду мыла, ножи чистила, гостям прислуживала.

— А хозяева были добрые?

— Ничего, добрые, — сказала девочка и с хитрецой посмотрела на мисс Офелию.

Мисс Офелия поднялась, решив прекратить эту маловразумительную беседу. Сен-Клер стоял сзади, облокотившись на спинку ее кресла.

— Как видите, кузина, почва совершенно девственная. Вам есть к чему приложить силы.

Воспитательные методы мисс Офелии, как и вообще все ее воззрения на жизнь, отличались четкостью и были в полном согласии с обычаями, которые господствовали в Новой Англии еще сто лет назад, а теперь сохранились только в самых захолустных, не тронутых цивилизацией местах, где нет железных дорог. В сжатом виде они излагались так: учите детей прежде всего слушаться старших; учите их молитвам, рукоделию и грамоте. За каждое лживое слово — розги. И хотя в новом свете науки такие воспитательные методы считаются давно устаревшими, вряд ли кто осмелится оспаривать тот факт, что наши бабушки сумели воспитать весьма порядочных мужчин и женщин, и это вспомнят и подтвердят многие из нас. Как бы там ни было, мисс Офелия, не знавшая никаких других методов, принялась за воспитание своей язычницы с тем усердием, на какое только она была способна.

В семье так и решили, что новая негритянка поступила в полное распоряжение кузины, и поскольку на кухне к Топси относились пренебрежительно, мисс Офелия ограничила сферу по деятельности своей комнатой. До сих пор она сама стелила постель, сама подметала пол, отказываясь от услуг горничных, и теперь, пойдя на самопожертвование, размах которого оценят многие из наших читательниц, решила обучить этой премудрости Топси. А! Будь проклят тот день! Если в вашем жизненном опыте было что-нибудь подобное, вы поймете всю жертвенность мисс Офелии.

На следующее же утро она привела девочку в свои покои и стала посвящать ее в сложные тайны нового для нее искусства.

И вот Топси, умытая, без косичек, бывших некогда радостью ее жизни, в чистом платьице, туго накрахмаленном переднике, с торжественно-печальной физиономией, точно на похоронах, стоит перед мисс Офелией, почтительно выслушивая ее наставления.

— Итак, Топси, сейчас я научу тебя стелить постель. Я люблю, чтобы она была постлана аккуратно. Пожалуйста, запомни, как это делается.

— Хорошо, мисс, — сказала Топси с глубоким вздохом и устремила на мисс Офелию скорбный взгляд.

— Смотри, Топси. Вот это рубец простыни, вот это ее лицо, это изнанка. Запомнишь?

— Запомню, мисс. — И Топси снова испустила вздох.

— Хорошо! Простыню надо стлать поверх валика для подушки — вот так, и подтыкать ее под матрац, только ровно, чтобы нигде не было ни морщинки. Видишь, как я делаю?

— Вижу, мисс, — ответила Топси, внимательно следя за движениями своей наставницы.

— А пододеяльник будешь стелить узким рубцом к ногам и тоже подоткнешь с этого конца, — продолжала мисс Офелия. — Видишь?

— Вижу, мисс, — повторила Топси.

Увы! Мисс Офелия, поглощенная своим делом, не замечала того, что происходит у нее за спиной. А между тем юная ученица, улучив минутку, схватила со стола пару перчаток и ленту, ловко запихала все это в рукав и как ни в чем не бывало опять смиренно сложила ручки.

— Ну, Топси, теперь ты сама постели, — сказала мисс Офелия и, сняв простыни с кровати, села в кресло.

Топси с серьезнейшим видом проделала все, что от нее требовалось — постелила простыню, пододеяльник, разгладила на них каждую морщинку, — и проявила при этом такую сосредоточенность и ловкость, что наставница осталась весьма довольна успехами своей ученицы. Дело уже подходило к концу, как вдруг из рукава Топси высунулся кончик ленты. Мисс Офелия тотчас же углядела его и ринулась к преступнице.

— Это что такое? Ах ты, дрянная, испорченная девчонка! Ленту украла!

Ленту извлекли из рукава, но Топси, нисколько не смутившись этим, уставилась на нее с неподдельным изумлением.

— Ох! Да ведь это ваша лента, мисс Фели! Как же она попала ко мне в рукав?

— Топси! Не смей лгать! Ты украла ее, бессовестная!

— Да что вы, мисс! Я эту ленту только сию минуточку увидела!

— Топси, — сказала мисс Офелия, — ты разве не знаешь, что лгать грешно?

— Я никогда не лгу, мисс Фели! — с достоинством возразила Топси. — Я вам чистую правду говорю.

— Смотри, Топси, дождешься ты порки!

— Порите меня хоть с утра до вечера, мисс Фели, я все равно ничего другого не могу сказать! — Топси захныкала. — Видом не видала вашей ленты! И как только она ко мне попала? Мисс Фели, вы, наверно, забыли ее на кровати, она завалилась между простынями, а оттуда прямо ко мне в рукав.

Мисс Офелию так возмутила эта наглая ложь, что она схватила Топси за плечи и начала трясти ее что было сил.

Из другого рукава выпали перчатки.

— Ага! — крикнула мисс Офелия. — Будешь теперь отпираться?

Топси призналась, что стащила перчатки, но кражу ленты продолжала упорно отрицать.

— Слушай, дитя мое, — сказала мисс Офелия, — если ты во всем чистосердечно покаешься, я не буду тебя сечь.

Топси призналась в краже ленты и перчаток и заверила хозяйку в своем раскаянии.

— Ну хорошо! Теперь скажи: ты, наверно, еще что-нибудь украла? Ведь вчера я позволила тебе бегать по всему дому. Признавайся: да или нет? Сечь я тебя не буду.

— Ох, мисс Фели! Я стащила у мисс Евы красные камешки, которые она носит на шее.

— Вот гадкая девчонка! Еще что?

— Еще сережки у Розы — красные.

— Сию же минуту принеси все сюда!

— Ох, мисс Фели, не могу… Я их сожгла.

— Сожгла? Лжешь! Пойди принеси их, или я тебя высеку!

Топси плакала, стонала и клялась, что не может принести ни сережек, ни ожерелья.

— Я сожгла их, сожгла! — твердила она.

— Зачем же ты это сделала? — спросила мисс Офелия.

— Я нехорошая… гадкая! Я просто не могу удержаться.

В эту минуту в комнате появилась ничего не подозревающая Ева. На шее у нее было коралловое ожерелье.

— Ева! Где ты его взяла? — воскликнула мисс Офелия.

— Как — где? Я весь день в нем хожу, — ответила Ева.

— А вчера?

— И вчера тоже. И, что смешнее всего, тетушка: я забыла его снять вечером и так всю ночь в нем и проспала.

Мисс Офелия была совершенно сбита с толку, тем более что тут, как нарочно, в комнату вошла Роза, неся на голове полную корзину выглаженного белья и потряхивая красными коралловыми сережками.

— Просто не знаю, что мне делать с этим ребенком! — в отчаянии воскликнула мисс Офелия. — Топси, зачем же ты солгала?

— Вы же сами велели мне покаяться, мисс Фели, а мне больше не в чем было каяться, — ответила Топси, утирая кулаками глаза.

— Неужели же я добивалась от тебя признания в том, в чем ты неповинна! — воскликнула мисс Офелия. — Это такая же ложь!

— Ох, мисс! Неужели ложь? — изумилась Топси.

— Дождетесь вы от нее правды, от этой шельмы! — сказала Роза, негодующе глядя на Топси. — На месте хозяина я бы ее в кровь излупила. Попало бы ей от меня!

— Нет, Роза! — воскликнула Ева, умевшая иногда говорить повелительным тоном. — Замолчи! Я не могу этого слышать!

— Мисс Ева, вы такая добрая, где вам знать, как обращаться с неграми. Бить и бить их надо, только и всего!

— Роза! — сказала Ева. — Чтобы ты не смела больше это повторять! — И глаза у нее вспыхнули, щеки порозовели.

Роза мгновенно присмирела.

— Сразу видно, что в мисс Еве отцовская кровь. Будто не ее слышу, а мистера Сен-Клера, — сказала она и вышла из комнаты.

Ева не сводила глаз с Топси.

Друг против друга стояли два ребенка — представители двух полярных слоев общества. Белокурая, утонченного воспитания, полная благородства девочка с голубыми глазами, с одухотворенным челом, и ее ближняя — чернушка, хитрая, пронырливая, раболепная и… умненькая. Каждая из них представляла свою расу. Первая — англосаксонскую, с вековой культурой, привыкшую властвовать, славящуюся высоким физическим и моральным уровнем. Вторая — африканскую, знавшую лишь вековое угнетение, покорность, невежество, труд и пороки.

Может статься, подобные мысли шевелились в мозгу Евы. Но мысль ребенка неясна, она ближе к инстинкту, и благородную натуру этой девочки часто тревожили какие-то смутные порывы, не находившие себе выражения в словах. Когда мисс Офелия разразилась попреками по адресу «этой дрянной Топси», Ева смутилась, опечалилась и все же ласково заговорила с преступницей:

— Топси, бедняжка! Зачем ты воруешь? У тебя теперь все будет, что нужно. Да я лучше подарю тебе любую свою вещь, лишь бы ты не воровала!

Это было первое доброе слово, которое девочка услышала за всю свою жизнь. Ласковый голос Евы тронул сердце маленькой дикарки, и в ее круглых черных глазках блеснуло что-то похожее на слезу. Но она тут же фыркнула и показала зубы в своей обычной усмешке. Да, ухо, которое привыкло к одним попрекам и брани, с трудом воспринимает ласку. Слова Евы показались Топси непонятными и смешными. Она не поверила им.

Что было делать с Топси? Мисс Офелия стала в тупик. Ее прежние навыки оказались здесь непригодными. Она решила обдумать как следует свои дальнейшие шаги и, чтобы выиграть время, заперла Топси в темный чулан, веря в благотворное влияние такового на детскую натуру.

— Просто не знаю, как мне быть, — призналась она Сен-Клеру. — Без розог с этой девочкой не справишься.

— Ну что ж, секите ее, сколько вашей душе угодно. Я даю вам полную свободу действий в этом отношении.

— Детей необходимо сечь, — продолжала мисс Офелия. — Я что-то не слышала, чтобы кого-нибудь воспитали без розог.

— Правильно, — согласился Сен-Клер. — Поступайте, как найдете нужном. Только имейте в виду вот что: эту девочку били кочергой, лопатой, каминными щипцами — всем, что попадалось под руку, и, поскольку она привыкла к такому обращению, вам придется применять к ней особенно сильные меры воздействия.

— Тогда что же мне делать?

— Это вопрос серьезный, — сказал Сен-Клер. — И я предпочел бы, чтобы вы сами на него ответили. Что делать с человеческим существом, которое слушается только розги, да и то не всегда? Здесь это в порядке вещей.

— Просто не знаю, как к ней подступиться! Впервые в жизни вижу такого ребенка.

— Такие дети здесь у нас не редкость. И дети и взрослые. Как же с ними быть?

— Понятия не имею, — сказала мисс Офелия.

— Я тоже. Случаи беспримерно жестокого обращения, надругательств, о которых кое-когда все-таки пишут в газетах, — например, история с Прю, — откуда они проистекают? Чаще всего это объясняется тем, что постепенно ожесточаются обе стороны — все больше и больше черствеет хозяин, все труднее становится пронять слугу. Брань и порка все равно что опий — по мере того как восприимчивость к нему притупляется, дозу надо увеличивать. Мне стало ясно это с первых дней моих на плантации, и я решил не ступать на этот путь, ибо как знать, где ты остановишься. Я решил оградить себя от такого падения. И вот в результате слуги мои отбились от рук, точно избалованные дети, но и для них и для меня лучше это, чем потерять человеческий облик. Вы не раз говорили о нашей ответственности за воспитание негров, кузина, и мне захотелось, чтобы вы хотя бы попробовали воспитать этого ребенка — одного из тысяч других, которые живут среди нас.

— Таких детей порождает рабство, — сказала мисс Офелия.

— Да, я это знаю, но они существуют, и с ними надо что-то делать.

— Хорошо, я постараюсь выполнить свой долг и не пожалею на это сил.

Мисс Офелия взялась за Топси всерьез: назначила определенные часы для занятий с ней и прежде всего стала обучать ее чтению и шитью.

Первое далось Топси без всякого труда. Она выучила буквы мгновенно, точно по волшебству, и вскоре могла читать легкие книжки. Но с рукоделием дело обстояло хуже. Проворная, как кошка, вертлявая, как обезьянка, девочка не могла примириться с этим занятием. Она ломала иголки, швыряла их исподтишка за окно, втыкала в щели; она путала, рвала, пачкала нитки, незаметным броском закидывала катушку куда-нибудь с глаз долой. Движения у нее были быстрее, как у фокусника, физиономия совершенно невозмутимая. И хотя мисс Офелия прекрасно понимала, что подобные несчастья не могут сыпаться одно за другим, поймать свою воспитанницу на месте преступления ей не удавалось.

Вскоре Топси стала заметной фигурой в доме. Ее талант ко всякого рода шутовству, передразниванию, кривлянью был неистощим. Она плясала, кувыркалась, пела, насвистывала, прекрасно подражала любому звуку. Все дети, в том числе и Ева, которую завораживал этот бесенок, как сверкающая чешуйками змея завораживает голубку, — бегали за Топси по пятам, когда она была свободна от занятий, и взирали на ее проделки, открыв рот от изумления и восторга. Мисс Офелии не нравилось, что Ева проводит столько времени в обществе Топси, и она не раз просила Сен-Клера положить этому конец.

— Вздор! — говорил Сен-Клер. — Не беспокойтесь за Еву, Дружба с Топси принесет ей только пользу.

— Но Топси такая испорченная! Неужели вы не боитесь, что Ева наберется от нее дурного?

— Топси может испортить кого угодно, только не Еву. Дурное скатывается с Евы, как роса с капустного листа.

— Вы в этом уверены? Я бы не позволила своим детям играть с Топси.

— Ничего, пусть играет, — успокаивал ее Сен-Клер. — Ева давно могла бы испортиться, а ведь пока что этого не заметно.

Первое время слуги рангом повыше посматривали на Топси весьма пренебрежительно. Но им пришлось переменить свое отношение к ней. Мало-помалу обнаружилось, что с теми, кто обижал ее, неминуемо приключались разные беды: то исчезнут серьги или другая любимая безделушка, то вдруг какое-нибудь платье окажется в таком виде, что его больше и надеть нельзя, то кто-нибудь нежданно-негаданно споткнется о ведро с кипятком или попадет во всем параде под струю помоев, выплеснутых откуда-то сверху. Расследования всех этих несчастных случаев оканчивались ничем — виновник не находился. Топси каждый раз вызывали на домашнее судилище, но она выдерживала допрос с непоколебимой серьезностью и разыгрывала полную невинность. Все знали, чьих рук эти дела, а прямых улик не было, и чувство справедливости не позволяло мисс Офелии наказывать Топси.

Проказы эти приурочивались так, что виновница их всегда выходила сухой из воды. Например, расплата с горничными Розой и Джейн происходила в те дни, когда они были в немилости у хозяйки, что случалось довольно часто, и не могли рассчитывать на сочувствие с ее стороны. Короче говоря, Топси сумела внушить всем в доме, что с ней лучше не связываться, и в конце концов ее оставили в покое.

Работа так и горела у девочки в руках, и все, чему ее учили, она схватывала с поразительной быстротой. После нескольких уроков Топси так наловчилась убирать комнату мисс Офелии, что даже эта требовательная леди не находила, к чему придраться. При желании, которое, кстати сказать, появлялось у Топси не часто, она, как никто другой, могла застелить кровать покрывалом, взбить подушки, смести пыль с мебели, прибрать комнату. Но если мисс Офелия, понаблюдав за своей воспитанницей дня три-четыре, наивно предполагала, что уборка стала наконец для Топси привычным делом, и оставляла ее без присмотра, в комнате начиналось нечто невообразимое. Вместо того чтобы стелить постель, Топси зарывалась своей курчавой головой в подушки, предварительно сняв с них наволочки, вылезала вся в пуху и в перьях, взбиралась на столбики кровати и свешивалась оттуда вверх тормашками, размахивала простынями, наряжала валик в ночную сорочку своей хозяйки и разыгрывала с ним всевозможные представления, строя себе в зеркале рожи, напевая и насвистывая, — короче говоря, «поднимала содом», по выражению мисс Офелии.

Однажды мисс Офелия оставила комод незапертым (забывчивость, совершенно ей несвойственная!) и, вернувшись, застигла Топси в ту минуту, когда та кривлялась перед зеркалом, накрутив на голову красную индийскую шаль.

— Топси! — воскликнула мисс Офелия, доведенная до отчаяния проказами девочки. — Почему ты так безобразно себя ведешь?

— Не знаю, мисс. Должно быть, потому, что я гадкая девчонка.

— Что же мне с тобой делать, Топси?

— Да высечь, конечно! Прежняя хозяйка постоянно меня секла. Я только после порки и могу работать.

— Но, Топси, мне вовсе не хочется тебя сечь. Ты и без этого можешь прекрасно все делать. Ну скажи, почему ты отлыниваешь от работы?

— Ох, мисс, да я привыкла к порке! Мне она только на пользу.

Мисс Офелия пробовала и это средство… себе на горе. Топси кричала, стонала, умоляла о пощаде, а через полчаса, усевшись на балконные перила и окружив себя толпой восхищенно взиравшей на нее мелюзги, говорила презрительным тоном:

— Разве это порка? Да мисс Фели и комара не убьет! Вот мой старый хозяин порол так порол! Кожу клочьями с меня сдирал!

Топси любила похваляться своими грехами и преступлениями, видимо, думая, что они придают ей особый вес.

— Негры, негры! — говорила она собравшейся вокруг нее детворе. — Все вы грешники. Да, да! Все поголовно. Белые тоже грешники. Так мисс Фели говорит. Но куда им до негров! А самая большая грешница я, вам со мной и вовсе не сравняться. Я такая дрянь, меня ничем не исправишь. Какой я только брани не слышала от своей прежней хозяйки! Хуже меня никого нет на всем белом свете. — С этими словами Топси кувыркалась через голову, ловко взбираясь по перилам еще выше и, сидя там, охорашивалась, весьма довольная собой.

По воскресеньям мисс Офелия учила Топси катехизису. Память у девочки была прекрасная, она с легкостью повторяла за своей учительницей целые фразы, приводя ее этим в восторг.

— Неужели ей нужно заучивать наизусть катехизис? — спросил однажды Сен-Клер. — Зачем?

— Кроме пользы, это ничего не принесет. Детям полагается учить катехизис, — ответила мисс Офелия.

— Даже если они не понимают в нем ни слова?

— Вначале не понимают, зато, когда вырастут, вникнут во все как следует.

— А я так до сих пор не вник, — признался Сен-Клер, — хотя в свое время вы потратили немало труда, чтобы вбить мне в голову эту премудрость.

— Вы были такой понятливый, Огюстен. Я возлагала на вас большие надежды, — сказала мисс Офелия.

— А теперь не возлагаете? — спросил Сен-Клер.

— Если бы вы остались таким же, каким радовали меня в детстве, Огюстен!

— Да, это было бы неплохо, кузина, — согласился Сен-Клер. — Ну, что ж, продолжайте учить Топси, может, добьетесь от нее успехов.

Топси, которая, скромно сложив руки, стояла во время их разговора, точно черная статуэтка, начала по знаку мисс Офелии:

— «Прародители наши, нарушившие волю господа, забыли место, предназначенное им богом».

Топси сверкнула глазами и вопросительно уставилась на мисс Офелию.

— Ну, что ты, Топси?

— А где это место, миссис? В Кентукки?

— Какое место?

— Которое они забыли. Я слышала, как хозяин говорил, что мы все из одного места — из Кентукки.

Сен-Клер рассмеялся.

— Вы ей побольше растолковывайте, а то она, сам не знаю, до чего додумается, — сказал он. — Решит, что речь тут идет об эмиграции.

— Ах, будет вам, Огюстен! — воскликнула мисс Офелия. — Если вы не перестанете хохотать, я ничего не смогу с ней сделать.

— Больше не стану вам мешать, даю честное слово. — Сен-Клер ушел с газетой в гостиную и там дождался, пока Топси кончит декламировать. Уроки эти проходили весьма успешно, если не считать тех случаев, когда Топси перевирала какие-нибудь важные слова и упорствовала в своей ошибке, не внемля попыткам мисс Офелии исправить ее. Сен-Клеру эти ошибки доставляли огромное удовольствие, он призывал к себе Топси, когда ему хотелось позабавиться, и, забыв все свои обещания, заставлял девочку повторять самые смешные места из ее уроков, вопреки протестам мисс Офелии:

— Ну, что я с ней поделаю, если вы не перестанете так вести себя, Огюстен! — повторяла она.

— Да, действительно, это никуда не годится. Больше не буду. Но разве не смешно слушать, когда эта обезьянка коверкает непонятные ей длинные слова?

— Вы ее сбиваете с толку.

— Ну и что же? Ей все равно, что это слово, что другое.

— Вы хотели, чтобы я воспитала ее как следует, и не забывайте, она разумное существо, не употребляйте во зло вашего влияния.

— О, горе, горе! Вы правы, кузина! Но мне остается сказать о себе словами Топси: «Я ужасная дрянь!»

Воспитание Топси продолжалось около двух лет. Мисс Офелия не знала с ней ни минуты покоя и под конец даже привыкла к этим мучениям, как привыкают к невралгии или мигреням.

Что касается Сен-Клера, то он забавлялся Топси, точно это был попугай или собачка. Впав в немилость за свои проделки, она пряталась за его стулом, и он всякий раз выручал ее из беды. На деньги, которые время от времени перепадали Топси от хозяина, она покупала орехов и леденцов и щедрой рукой одаривала ими всех негритят в доме, ибо в чем другом, а в скаредности упрекать эту девочку не приходилось. Сердце у нее было доброе, а озорство служило ей только средством самозащиты.

Мы ввели Топси в наш кордебалет, и теперь она время от времени будет появляться на сцене рядом с прочими действующими лицами.

Глава XXI. В Кентукки

Читатели, вероятно, не откажутся заглянуть вместе с нами в хижину дяди Тома и узнать, как живут те, с кем он так давно расстался.

Летний день клонился к вечеру, двери и окна гостиной были распахнуты навстречу залетному ветерку. Мистер Шелби сидел рядом с гостиной, в большом зале, который тянулся через весь дом и выходил и справа и слева на веранды. Откинувшись на спинку одного кресла и положив ноги на другое, он наслаждался послеобеденной сигарой. Миссис Шелби сидела у раскрытых дверей с вышиванием в руках. Она сосредоточенно думала о чем-то и, видимо, выбирала минуту, чтобы поделиться своими мыслями с мужем.

— Вы знаете, Хлоя получила письмо от Тома, — заговорила наконец миссис Шелби.

— Вот как! Значит, у него завелись там друзья. Ну, как ему живется?

— Судя по всему, он попал в очень хороший дом. К нему там прекрасно относятся, работа нетрудная.

— Вот и чудесно, я очень рад за него… искренне рад, — сказал мистер Шелби. — Наш Том так приживется на Юге, что, пожалуй, не захочет возвращаться сюда.

— Напротив, он очень беспокоится, спрашивает, когда его выкупят.

— Вот это я затрудняюсь сказать. Стоит только наделать долгов, и из них, кажется, никогда не выпутаешься. У меня такое ощущение, будто я увязаю в трясине. Сегодня занимаешь у одного, чтобы расплатиться с другим, завтра — у третьего, чтобы расплатиться с первым. Не успеешь передохнуть, выкурить сигару — подходят сроки разных векселей, заемных писем и тому подобной дряни, которая сыплется на тебя со всех сторон.

— Мне кажется, друг мой, что поправить наши дела можно. Давайте продадим всех лошадей, продадим какую-нибудь ферму и расплатимся с долгами.

— Перестаньте говорить вздор, Эмили! Вы прекраснейшая жена, другой такой не найдется во всем Кентукки, но в делах вы ничего не смыслите, как, впрочем, и все женщины.

— Может быть, — сказала миссис Шелби. — Но почему бы вам не поделиться со мной своими заботами? Дайте мне хотя бы список ваших кредиторов и должников, и я сделаю все, чтобы свести концы с концами.

— Довольно, Эмили! Перестаньте меня мучить! Я и самому себе не могу дать точный отчет в своих затруднениях, а вы так о них говорите, будто это пироги тетушки Хлои, которые она подравнивает и защипывает со всех сторон. Нет, это все не вашего ума дело!

Мистер Шелби даже повысил голос, — способ, весьма удобный и убедительный, когда споришь с женой.

Она замолчала, подавив вздох. Откровенно говоря, характер у нее был гораздо тверже, чем у мужа, и мистер Шелби напрасно не доверял ее женскому уму, так как она обладала большой практической сметкой и прекрасно разобралась бы в его делах.

Миссис Шелби всей душой хотела выполнить обещание, данное Тому и тетушке Хлое, и эта новая задержка очень ее огорчила.

— Неужели мы не сможем скопить нужную сумму? Бедная тетушка Хлоя! Она так надеется на это!

— Очень жаль! Я поторопился — не надо было давать им никаких обещаний. А теперь, по-моему, разумнее всего было бы сказать об этом Хлое. Пусть привыкает к мысли, что Том не вернется. Через год-два он найдет себе другую жену, и Хлое тоже следовало бы подумать о другом муже.

— Мистер Шелби! Я учила наших негров, что их брак священен так же, как и наш, и теперь не осмелюсь дать Хлое подобный совет.

— Ну что ж, Эмили, приходится только жалеть, что вы обременяете негров нравственными устоями, которые им совсем не по чину.

— Эти нравственные устои проповедует Библия, мистер Шелби.

— Я не хочу пререкаться с вами по поводу ваших верований, Эмили, но, по-моему, они совершенно непригодны для тех, кто находится в таком положении, как негры.

— Да, это верно, — сказала миссис Шелби, — и потому мне так ненавистно рабовладельчество. Друг мой, разве можно забывать обещания, которые мы даем этим беззащитным существам? Если другим путем денег добыть нельзя, я буду давать уроки музыки. Моих заработков хватит на выкуп.

— И вы пойдете на такое унижение, Эмили? Я не допущу этого!

— Унижение? Для меня будет гораздо унизительнее, если люди перестанут верить моему слову.

— Я знаю вашу склонность к геройству и несбыточным мечтаниям, — сказал мистер Шелби, — но прежде чем идти на такое донкихотство, надо как следует подумать, Эмили…

Их разговор прервала тетушка Хлоя, появившаяся на пороге.

— Будьте так любезны, миссис… — сказала она.

— Ты что, Хлоя? — спросила хозяйка, поднимаясь с кресла.

— Не угодно ли миссис выйти на дверанду, взглянуть на птицу?

Хлоя почему-то всегда называла веранду «дверандой» и упорствовала в этом, несмотря на то что младшие члены семьи Шелби каждый раз поправляли ее.

— Подумаешь! — говорила она. — Что одно слово, что другое, никакой разницы нет. — И веранда по-прежнему именовалась «дверандой».

Миссис Шелби вышла и улыбнулась Хлое, которая сосредоточенно разглядывала битых цыплят и уток, разложенных в ряд на земле.

— Я думаю, не приготовить ли нам паштет из цыплят?

— Мне, право, все равно, тетушка Хлоя. Делай как знаешь.

Хлоя не двигалась с места, рассеянно поворачивая на ладони цыпленка. Ее мысли были, очевидно, заняты чем-то другим. Наконец она собралась с духом, рассмеялась коротким смешком, которым негры всегда предваряют какое-нибудь сомнительное предложение, и заговорила:

— Господи, миссис! И зачем только вам с хозяином думу думать, где достать деньги, когда они у вас в руках! — И Хлоя снова рассмеялась.

— О чем ты? Я не понимаю, — сказала миссис Шелби, не сомневаясь, что Хлоя слышала ее разговор с мужем от первого до последнего слова.

— Да вы сами посудите, миссис! — посмеиваясь, ответила тетушка Хлоя. — Другие господа посылают своих негров на заработки и получают за это немалые деньги. Кому охота держать такую ораву дома, ведь ее прокормить чего стоит!

— Что же ты предлагаешь, Хлоя?

— Я, миссис, ничего не предлагаю. А вот Сэм говорит, будто в Луисвилле есть один… как их там называют… бандитер, что ли, и будто ему нужна хорошая пирожница. Жалованья обещает положить четыре доллара в неделю.

— Ну и что же?

— Вот я и думаю: пора бы вам, миссис, приставить Салли к настоящему делу. Я ведь который год с ней вожусь, кое-чему научила. Если миссис отпустит меня на заработки, вот вам и лишние деньги будут. Я со своими печеньями и пирожками ни перед кем не осрамлюсь, любой бандитер останется доволен.

— Кондитер, Хлоя.

— Ну, кондитер! Никак я это слово не запомню.

— А что же с детьми будет — бросишь их?

— Господи, миссис! Да мальчишки-то уж подросли, работать будут, они шустрые. А дочка у меня зря никогда не капризничает, с ней возни немного. Ее Салли к себе возьмет.

— Луисвилл далеко отсюда.

— Да разве меня этим запугаешь? Ведь он вниз по реке? Может, мой старик где-нибудь в тех местах? — И, сказав это, Хлоя вопросительно посмотрела на миссис Шелби.

— Нет, Хлоя, он еще дальше, на несколько сот миль.

Лицо у Хлои вытянулось.

— Ну, ничего. Все-таки ты будешь ближе к нему. Хорошо, я тебя отпущу, а твои заработки все, до последнего цента, пойдут на выкуп Тома.

Как туча расцвечивается серебром, когда ее коснется солнечный луч, так осветилось сейчас темное лицо тетушки Хлои. Она буквально просияла, услышав эти слова.

— Господи, миссис! Какая же вы добрая! Я сама об этом думала. Ведь мне ничего не надо — ни одежды, ни обуви. Я все до цента сберегу. А сколько в году недель, миссис?

— Пятьдесят две, — ответила миссис Шелби.

— Подумать только! И за каждую неделю по четыре доллара! Сколько же это всего будет!

— Двести восемь долларов.

— У-ух ты! — удивленно и радостно протянула Хлоя. — А долго ли мне работать, пока я скоплю все деньги?

— Года четыре, а может быть, и пять. Но тебе не придется отрабатывать всю эту сумму, я и своих денег добавлю.

— Чтобы миссис давала уроки? Да кто же это потерпит! Хозяин правильно говорит — не к лицу вам такое занятие.

— Ничего, Хлоя, не беспокойся. Я не уроню чести нашей семьи, — с улыбкой сказала миссис Шелби. — Когда же ты думаешь уезжать?

— Да я еще ничего не думаю. Правда, Сэм ведет в Луисвилл стригунков на продажу, обещал и меня с собой прихватить. Я кое-какие вещи собрала… Если миссис будет угодно, я завтра утром и уеду с Сэмом. Мне только пропуск надо и рекомендацию.

— Хорошо, Хлоя, если мистер Шелби не будет возражать, я все сделаю. Но сначала надо с ним поговорить.

Миссис Шелби поднялась наверх, а Хлоя, радостная, помчалась к себе в хижину готовиться к отъезду.

— Мистер Джордж, а вы ничего не знаете? Я завтра уезжаю в Луисвилл! — объявила она Джорджу Шелби, когда тот застал ее за разборкой детской одежды. — Надо все пересмотреть, привести в порядок. Да, мистер Джордж, уезжаю… Буду получать четыре доллара в неделю, а миссис будет копить эти деньги на выкуп моего старика.

— Фью! Вот здорово! — воскликнул Джордж. — Когда же ты едешь?

— Завтра утром, вместе с Сэмом. А вы, мистер Джордж, сели бы да прописали моему старику про наши дела.

— Сейчас напишем, — сказал Джордж. — Вот дядя Том обрадуется, когда получит от нас весточку! Я только сбегаю домой за бумагой и чернилами. Тетушка Хлоя, а про стригунков тоже надо написать, правда?

— Обязательно, мистер Джордж. Ну, бегите, а я приготовлю чего-нибудь закусить, курятины, что ли… Теперь не скоро вам придется ужинать у вашей бедной старенькой Хлои!

Глава XXII. «Засыхает трава, увядает цветок»

Жизнь наша проходит незаметно, и так же незаметно, день за днем, прошли для нашего друга Тома два года. Том жил вдали от всего, что было дорого ему, и тянулся к близким всем сердцем, но уныние никогда не овладевало им, ибо струны на арфе наших чувств натянуты так искусно, что только сокрушительный удар может порвать их и нарушить ее строй. Оглядываясь назад, на те годы, которые сейчас, издали, кажутся нам полными горя и тяжких испытаний, мы вспоминаем, что каждый прожитый в ту пору час приносил с собой какое-то облегчение, какую-то усладу, и хотя полного счастья у нас не было, все же уныние не овладевало нами.

Сидя в своем «кабинете», Том читал о человеке, который «научился быть довольным тем, что у него есть». Эта доктрина казалась ему хорошей и разумной, и она соответствовала глубокомыслию и спокойствию духа, которое он черпал из чтения Библии.

На свое письмо (мы уже упоминали о нем в предыдущей главе) он вскоре получил ответ, написанный почерком Джорджа, таким крупным и четким, что, по словам Тома, его можно было прочитать с другого конца комнаты. В письме сообщались весьма важные домашние новости, уже известные нашему читателю. Там было сказано, что тетушка Хлоя пошла в услужение к одному кондитеру в Луисвилле и, будучи большой искусницей по части разных пирожков и тортов, зарабатывает немалые деньги, и деньги эти все, до последнего цента, откладываются на выкуп Тома. Моз и Пит процветают, а малютка бегает по всему дому и находится под присмотром Салли и самих хозяев.

Без тетушки Хлои хижина будет стоять закрытая, но Джордж не пожалел слов, описывая, как ее отделают и разукрасят, когда Том вернется домой.

В конце письма перечислялись все предметы, которые Джордж проходил в школе, и название каждого из них начиналось с заглавной буквы, снабженной множеством завитушек. Дальше приводились клички четырех жеребят, появившихся на конюшне в отсутствие Тома, а заодно сообщалось, что папа и мама здоровы.

Письмо было написано слогом сухим и сжатым, но Тому оно показалось верхом совершенства. Он не уставал любоваться им и даже советовался с Евой, не повесить ли его в рамке на стену. Привести этот план в исполнение помешало только то, что одной стороны листка тогда не было бы видно.

Дружба между Томом и Евой все крепла, по мере того как Ева подрастала. Трудно определить место, которое занимала она в мягком, отзывчивом сердце своего верного слуги. Он любил ее, как нечто хрупкое, земное, и в то же время чуть ли не видел в этой девочке начало божественное, небесное. Так итальянский моряк взирает на изображение младенца Иисуса — взирает благоговейно и нежно. И сильнее всего радовался Том, когда ему удавалось исполнить какую-нибудь просьбу Евы, какую-нибудь невинную причуду, то, что, словно радуга, расцвечивает детские годы. На рынке он выбирал для нее самые красивые букеты, покупал ей то спелый персик, то апельсин. И сердце его наполнялось радостью, когда, возвращаясь домой, он издали видел ее золотистую головку и слышал детский голос:

— Ну, дядя Том, покажи, что ты мне принес сегодня!

И Ева тоже не скупилась на добрые услуги Тому. Хоть и совсем малышка — она прекрасно читала. Музыкальность, поэтическое воображение и врожденная тяга ко всему возвышенному, благородному сделали из нее такую чтицу Библии, какой Том до сих пор не слышал. На первых порах она бралась читать, чтобы доставить удовольствие своему скромному другу, но вскоре глубокая натура девочки дала ростки и обвилась вокруг этой величественной книги. Ева полюбила Библию, ибо она будила в ней новые стремления и какие-то неясные, но сильные чувства, близкие юным душам, восприимчивым и порывистым.

Больше всего ей нравились книги пророков и Откровения Иоанна Богослова — те части Библии, удивительная образность и страстность которых тем сильнее захватывали ее, чем больше старалась она, хоть и тщетно, проникнуть в их туманный смысл. И оба они — взрослый ребенок Том и она сама — были охвачены одним чувством. Библия говорила им о грядущей славе, о чем-то невообразимо прекрасном, что ласкало их душу, а почему, они и сами не знали. В мире духовном, в противоположность миру физическому, неразгаданное не пропадает втуне. Душа пробуждается ото сна и, трепеща, стоит на грани двух окутанных дымкой миров — вечного прошлого и вечного будущего. Свет озаряет только маленькое пространство вокруг этой души, и она тянется к неведомому, а голоса, доносящиеся оттуда, и неясные тени, что мелькают за туманной завесой, находят в ней отзвуки и отклик. Таинственные образы эти, словно тайные письмена, словно непонятные иероглифы; она прячет их на груди в надежде, что смысл их откроется ей, когда туманная завеса останется позади.

К тому времени, о котором сейчас идет речь, Сен-Клеры перебрались всем домом на свою виллу на озере Поншартрен. Летний зной заставил всех, кто только мог, бежать из душного города к этим берегам, куда долетал освежающий ветер с моря.

Вилла Сен-Клера, окруженная со всех сторон верандой, выходила окнами на лужайку и в огромный сад, благоухающий тропическими цветами и растениями. Его извилистые дорожки сбегали к самому озеру, широкая гладь которого искрилась серебром в лучах солнца, непрестанно меняясь и становясь час от часу ярче и прекраснее.

Огненный закат зажег весь горизонт и отражался в воде, неотличимой от неба. По озеру, подернутому золотисто-розовыми бликами, легко, словно призраки, скользили белые паруса лодок, а первые звездочки мерцали высоко в небе, глядя на свое трепетное отражение внизу.

Том и Ева сидели на дерновой скамье в увитой зеленью беседке у самой воды. Воскресный день клонился к вечеру. На коленях у Евы лежала раскрытая Библия, и она читала вслух: «И видел я как бы стеклянное море, смешанное с огнем».

— Том! — Ева прервала чтение и показала на озеро. — Вот оно!

— Что, мисс Ева?

— Ты разве не видишь? — сказала девочка, показывая им волны, отражавшие золотистое сияние неба. — Вон оно «стеклянное море, смешанное с огнем».

— И правда, мисс Ева, — ответил он и запел:

В Иерусалим, новый град,

Улететь бы на крыльях зари!

К берегам Ханаана

В сонме ангелов светлых вернуться!

— А как по-твоему, дядя Том, где Новый Иерусалим? — спросила Ева.

— Вон там, в облаках, мисс Ева.

— Тогда я вижу его, — сказала она. — Посмотри туда. Эти облака, как широкие врата из жемчуга, а дальше — все золотое. Том, спой мне про светлых духов.

Том запел хорошо знакомый ей методистский гимн:

В белоснежном виссоне,

Ветви пальмы в руках —

Сонмы духов в Сионе

Славят бога в веках.

— Дядя Том, я их видела, — сказала Ева.

Том ни на минуту не усомнился в этом, ее слова не удивили его. Если б Ева сказала ему, что она побывала на небесах, он поверил бы ей.

— Эти духи часто слетаются ко мне, когда я сплю. — Взгляд у Евы стал мечтательный, и она тихонько запела:

В белоснежном виссоне,

Ветви пальмы в руках…

— Знаешь, дядя Том, — сказала девочка, — я скоро уйду от вас.

— Куда, мисс Ева?

Ева встала и, подняв руку, показала на небо. Отблески вечерней зари заиграли в ее золотых волосах, зажгли ее щеки не по-земному нежным румянцем. Она устремила проникновенный взгляд ввысь.

— Вон туда, к светлым духам, Том… И ждать этого уже недолго.

Сердце Тома сжалось, и он вспомнил, как часто ему приходилось замечать за последние полгода, что Ева уже не может по-прежнему часами играть и бегать по саду, что ручки у нее становятся все тоньше и тоньше, личико прозрачнее, дыхание короче. Вспомнились ему и жалобы мисс Офелии, что никакие лекарства не помогают Еве от кашля. Да и сейчас щеки у девочки горели… Однако мысль, на которую наводили слова заботливой мисс Офелии, до сих пор ни разу не приходили ему в голову.

Были ли на земле дети, подобные Еве? Да, были, но имена их на могильных камнях, а светлые улыбки, взоры, недетские речи и поступки, как потаенные сокровища, хранятся в тоскующих по ним сердцах. В скольких семьях приходилось вам слышать слова о том, что никому из живущих не сравниться добротой и прелестью с теми, кого уже нет! Может быть, есть на небесах, такие сонмы ангелов, которых посылают на краткий срок к нам, на землю, чтобы они привязались к заблудшим человеческим сердцам и, воспаряя в свою обитель, уносили их с собой. Когда вы видите, что в глазах ребенка откуда-то из глубины светится душа, когда она звучит и в речах его, не по-детски мудрых и нежных, не надейтесь удержать этого ребенка около себя, ибо печать неба уже лежит на нем, а из его глаз струится свет бессмертия.

Так и ты, всеми любимая Ева, чистая звезда, озаряющая свое временное пристанище, уходишь от нас, хотя те, кому ты дорога, еще не знают этого.

Разговор Евы и Тома прервал встревоженный голос мисс Офелии:

— Ева! Ева! Такая роса, а ты все еще в саду!

Они вышли из беседки и поспешили домой.

Мисс Офелия выходила не одного больного на своем веку. С детства, живя в Новой Англии, она умела распознавать первые признаки того коварного, незаметно подкрадывающегося недуга, который губит столько прекрасных жизней и задолго до конца кладет на них печать смерти. И мисс Офелия не могла не заметить у Евы легкого сухого кашля и болезненного румянца, не могла обмануться блеском ее глаз и лихорадочной возбужденностью.

Она пробовала высказать свои опасения Сен-Клеру, но он мелкий раз с несвойственной ему раздражительностью отметал их в сторону.

— Будет вам каркать, кузина! Терпеть этого не могу! Неужели вы не понимаете, что ребенок растет? Быстрый рост всегда ослабляет детей.

— А этот кашель?

— Пустяки! Есть о чем говорить! Она, вероятно, простудилась, только и всего.

— Да, но у Элизы Джейн, у Эллен и у Мари Сендерс это начиналось точно так же.

— Перестаньте рассказывать мне всякие ужасы! Вы, так называемые опытные сиделки, всегда готовы перемудрить. Стоит ребенку чихнуть или кашлянуть, и вам уже кажется, что нее кончено. Следите за Евой, не выпускайте ее по вечерам из комнат, не давайте ей утомляться, и она скоро поправится.

Сен-Клер только говорил так, а на самом деле его тревога на дочь день ото дня становилась все сильнее. Он с волнением наблюдал за Евой и то и дело твердил, что ребенок совершенно здоров, что это желудочный кашель, который часто бывает у детей, а сам почти не отпускал ее от себя, все чаще и чаще брал с собой на верховые прогулки и чуть не каждый день приносил домой рецепты разных укрепляющих снадобий — «не потому, что девочке они нужны, а просто так… вреда от этого не будет».

Но если говорить правду, то больше всего причиняла ему боль день ото дня увеличивающаяся зрелость мыслей и чувств дочери. Не теряя своего детского очарования, она, бессознательно для себя самой, иной раз роняла слова, полные такого глубокого смысла и поистине неземной мудрости, что это можно было счесть озарением свыше. И тогда сердце у Сен-Клера сжималось, он обнимал Еву, словно это нежное объятие могло спасти ее, и клялся самому себе, что никогда, никогда не даст дочери уйти.

А Ева всеми своими помыслами стремилась лишь к тому, чтобы делать добро, чтобы согревать лаской тех, кто в этом нуждался. Сердце у нее всегда было доброе, но теперь все в дома стали замечать в ней особенно трогательную чуткость к окружающим. Она по-прежнему проводила много времени с Топси и другими негритятами, но была не столько участницей их игр, сколько зрительницей. По-прежнему смеялась над забавными проделками Топси и вдруг умолкала, и по лицу ее пробегала тень, глаза затуманивались, а мысли улетали куда-то далеко-далеко.

— Мама, — спросила она как-то Мари Сен-Клер, — почему мы не учим наших негров читать?

— Что за нелепый вопрос, Ева! Этого никто не делает.

— А почему?

— Потому что грамота им совершенно не нужна. Работать лучше они все равно не станут, а ни на что другое, кроме работы, негры не годны.

— Но они должны сами читать Библию, мама, и узнать волю божию.

— Все, что нужно, им прочтут.

— А мне кажется, мама, Библию надо читать самому. Ведь чтец около них не всегда бывает.

— Какая ты странная девочка, — сказала Мари.

— Мисс Офелия научила Топси грамоте, — стояла на своем Ева.

— Да, но ты видишь, к чему это привело? Более отвратительной девчонки я в жизни не видела!

— А бедная няня! — продолжала Ева. — Она так любит Библию, ей так хочется научиться грамоте. Что она будет делать, когда я не смогу читать вслух?

Мари ответила, не прерывая своего занятия (она разбирала вещи в комоде):

— Со временем, Ева, у тебя будут другие дела и обязанности помимо чтения Библии. В том, что ты читаешь вслух неграм, ничего плохого нет. Я сама это делала, когда была здорова. Но как только ты начнешь выезжать и думать о нарядах, у тебя не останется ни одной свободной минуты. Вот смотри: эти бриллианты я подарю тебе к твоему шестнадцатилетию. Я тоже надевала их на свой первый бал. Ах, Ева, если бы ты знала, какой я тогда имела успех!

Ева взяла футляр, вынула оттуда бриллиантовое колье и устремила на него задумчивый взгляд своих больших глаз. Мысли ее витали где-то далеко.

— Какая ты вдруг стала серьезная! — воскликнула Мари.

— Мама, а эти бриллианты дорого стоят?

— Ну еще бы! Папа выписал их мне из Франции. Это целое состояние.

— Как бы мне хотелось, чтобы они были мои, — сказала Ева, — и чтобы я могла сделать с ними все, что захочу!

— А что бы ты с ними сделала?

— Продала бы, купила бы на эти деньги имение в свободных штатах, переселила бы туда всех наших негров, наняла бы учителей, чтобы они учили их читать Библию и писать…

Мари рассмеялась, не дав ей договорить:

— Да это настоящий пансион для негров! А игре на фортепьяно и рисованию по бархату ты бы тоже их обучала?

— Они бы у меня научились писать и читать письма и Библию, — твердо сказала Ева. — Я ведь знаю, мама, как им тяжело. Том страдает оттого, что он неграмотный, и няня, и многие другие. По-моему, это очень нехорошо, что их не учат.

— Ах, перестань, Ева! Ты еще совсем ребенок, где тебе разыграться в таких вопросах! — сказала Мари. — И, кроме того, от твоей болтовни у меня разболелась голова.

Мари всегда ссылалась на головную боль, если хотела прекратить разговор, который был ей не по вкусу.

Ева тихонько вышла из комнаты. Но с того самого дня она начала прилежно обучать няню грамоте.

Глава XXIII. Энрик

Однажды, вскоре после разговора Евы с матерью, к Сен-Клеру приехал погостить его брат Альфред со своим старшим сыном.

Трудно представить себе зрелище более любопытное и прекрасное, чем эти братья-близнецы. Вместо того чтобы придать им сходство, природа создала их полностью противоположными друг другу, но непостижимые узы любви и дружбы связали братьев крепче крепкого.

Они часами разгуливали под руку по аллеям и дорожкам поншантренского парка — голубоглазый, белокурый Огюстен, такой гибкий, стройный, живой, и Альфред — коренастый, солидный, с темными глазами, гордым римским профилем. Взгляды, поступки каждого — все служило у них поводом для торов, но это не только не мешало им наслаждаться обществом друг друга, а было некоей притягательной силой, подобной той, что существует между полюсами магнита.

Двенадцатилетний Энрик, старший сын Альфреда, был красивый, темноглазый мальчик, властный не по годам, но очень живой и веселый. Свою двоюродную сестру он увидел впервые и сразу же пленился ее ангельской кротостью и добротой.

У Евы был белый пони, очень спокойный на ходу и такой же смирный, как его маленькая хозяйка.

На следующий день после приезда гостей к веранде подали двух оседланных лошадок. Дядя Том вел пони, а красивый мальчик-мулат лет тринадцати — вороного арабского коня, которого только что купили Энрику за большие деньги.

Энрик, по-мальчишески гордый новым конем, внимательно осмотрел его, приняв поводья из рук своего маленького грума, и вдруг нахмурился:

— Додо! Это что такое? Ты, лентяй, не почистил его?

— Почистил, хозяин, — робко ответил Додо, — а он опять запылился.

Грум Энрика был мулат, одного с ним роста, черноглазый, кудрявый, с высоким, открытым лбом. Судя по тому, как он вспыхнул и сверкнул глазами, пытаясь оправдаться, к крови его примешивалась кровь белого человека.

— Молчать, негодяй! — крикнул Энрик, взмахнув хлыстом. — Смеешь еще разговаривать!

— Мистер Энрик… — начал было Додо.

Энрик наотмашь стегнул его по лицу, схватил за руку, бросил перед собой на колени и принялся бить, не жалея сил.

— Вот, получай! Я тебе покажу, как мне перечить! Отведи лошадь в стойло и вычисти ее как следует. Знай свое место, щенок!

— Сударь, — сказал Том, — Додо хотел вам объяснить, что лошадь вывалялась в пыли, когда ее выводили из конюшни. Она горячая, вот и разыгралась. А что он чистил ее, это правда, я сам за ним присматривал.

— Молчи, тебя не спрашивают! — крикнул мальчик и, повернувшись на каблуках, взбежал на веранду, где стояла Ева в синей амазонке.

— Кузина, прости! Из-за этого болвана тебе придется ждать. Давай посидим здесь, они сейчас вернутся… Но что с тобой? Почему ты такая грустная?

— Зачем ты обидел Додо? Как это нехорошо… жестоко! — сказала Ева.

— Жестоко? — с непритворным удивлением повторил мальчик. — Я тебя не понимаю, милая Ева.

— Я не позволю тебе называть меня милой Евой, если ты будешь так поступать.

— Кузина, ты не знаешь Додо! С ним иначе нельзя. Он лгун, притворщик. Его надо сразу же осадить, чтобы он пикнуть не посмел. Папа всегда так делает.

— Ведь дядя Том рассказал, как все случилось, а он никогда не лжет.

— Ну, значит, этот негр какой-то особенный! У моего Додо что ни слово, то ложь.

— Это потому, что ты его запугал.

— Ева, да что ты так беспокоишься о Додо? Смотри, я начну ревновать тебя к нему!

— Он ни в чем не виноват, а ты побил его.

— Ну, пусть ему это зачтется за какую-нибудь следующую провинность. Лишний удар хлыстом Додо не повредит — он своевольный мальчишка. Но если ты принимаешь это так близко к сердцу, я не буду больше бить его при тебе.

Такое обещание не удовлетворило Еву, но все ее попытки убедить брата в своей правоте были тщетны.

Вскоре появился Додо с лошадьми.

— Ну вот, Додо, теперь я вижу, ты постарался, — более милостивым тоном сказал его юный хозяин. — Подержи пони, а я помогу мисс Еве сесть.

Додо подошел и стал рядом с лошадкой. Лицо у него было грустное, глаза заплаканные.

Энрик, щеголявший своей галантностью, усадил сестру в седло и подал ей поводья.

А Ева нагнулась к Додо и сказала:

— Спасибо, Додо, ты хороший мальчик.

Изумленный взгляд мулата остановился на личике Евы. Щеки его залились румянцем, на глаза навернулись слезы.

— Додо! — повелительно крикнул его хозяин.

Мальчик кинулся к нему.

— Вот тебе деньги на леденцы, — сказал Энрик, сев в седло, и поскакал за Евой.

Мальчик долго смотрел вслед удаляющимся всадникам. Один из них одарил его деньгами, другая — тем, что было ему во сто крат дороже: добрым, ласковым словом. Додо разлучили с матерью всего несколько месяцев назад. Альфред Сен-Клер купил его на невольничьем рынке, решив, что красивый мулат будет под стать прекрасной арабской лошадке. И теперь Додо проходил выучку у своего молодого хозяина.

Братья Сен-Клер видели из глубины сада всю эту сцену.

Огюстен вспыхнул, но ограничился лишь насмешливо-небрежным вопросом:

— Вот это и называется у нас республиканским воспитанием, Альфред?

— Энрик вспыльчив, как порох, — невозмутимо ответил старший брат.

— И ты считаешь, что такие вспышки ему на пользу? — сухо продолжал Огюстен.

— А что с ним поделаешь? Он настоящий бесенок. Мы дома давно махнули на него рукой. Но Додо тоже хорош! Порка ему никогда не повредит.

— И вот так-то твой Энрик усваивает себе первый республиканский завет: «Все люди рождаются равными и свободными»!

— А! Это все французский сентиментальный вздор в духе Тома Джефферсона, — сказал Альфред. — В наше время просто нелепо вспоминать его болтовню.

— Да, пожалуй, ты прав, — многозначительно проговорил Огюстен.

— Мы прекрасно знаем, — продолжал его брат, — что не все люди рождаются свободными и равными. На мой взгляд, эти республиканские разглагольствования — чистейший вздор. Равными правами могут пользоваться люди образованные, богатые, люди тонкого ума и воспитания, а не жалкая чернь.

— Если бы ты мог внушить черни эти мысли! — воскликнул Огюстен. — А ведь во Франции она однажды показала себя во всей силе.

— Чернь надо держать в повиновении, не ослабляя узды ни на минуту! — сказал Альфред и топнул ногой в подтверждение своих слов.

— Зато когда она поднимает голову, тогда берегись! Вспомни хотя бы, что творилось в Сан-Доминго.

— Ничего! В нашей стране мы как-нибудь обойдемся без этого. Надо только раз и навсегда положить конец теперешним разговорам о том, что негров следует развивать, неграм следует давать образование и прочее тому подобное. Низшим классам образование ни к чему.

— Ты поздно спохватился, — сказал Огюстен. — Образование они получат, весь вопрос только в том, какое. Наша социальная система ничего, кроме варварства и жестокости, преподать им не может. Мы повинны в том, что негры теряют человеческий облик и превращаются в животных. И если они когда-нибудь поднимут голову, нам несдобровать!

— Никогда этого не будет! — воскликнул Альфред.

— Ну что ж, — сказал Сен-Клер, — разведи пары в котле, завинти крышку потуже и сядь на нее. Посмотрим, что с тобой будет.

— Посмотрим! — ответил Альфред. — Если машина работает без перебоев и котел в исправности, сидеть на крышке не страшно.

— Точно так же рассуждало французское дворянство времен Людовика Шестнадцатого, а в наши дни так рассуждает Австрия и Пий Девятый. Но в одно прекрасное утро котлы взорвутся, и вы все взлетите на воздух.

— Dies declarabit[8], — со смехом сказал Альфред.

— Помяни мое слово: если есть в наше время закон, который способен действовать с непреложностью божеского закона, то массы восстанут и низшие классы возьмут над нами верх.

— Брось твердить эту красную республиканскую чепуху, Огюстен! Ты, я вижу, хочешь стать уличным оратором. Впрочем, у тебя все данные для этого. Но что касается меня, то я надеюсь умереть прежде, чем твоя грязная чернь будет нашей владычицей.

— Грязная или не грязная, а се день когда-нибудь настанет, и она будет диктовать вам свою волю, — сказал Огюстен. — А какой из нее получится властелин, это зависит только от вас. Французское дворянство навлекло на свою голову санкюлотов, народ на Гаити…

— Брось, Огюстен! Хватит с нас разговоров об этом проклятом Гаити! Если б гаитяне были англосаксами, все повернулось бы по-другому. Англосаксонская раса — вот кто истинный властелин мира, и так будет всегда!

— Примесь англосаксонской крови у наших рабов теперь не редкость, — сказал Огюстен. — Среди них есть много таких, которым африканская кровь лишь подбавляет тропического зноя и горячности к нашему расчетливому, уравновешенному уму, способному смотреть вперед. Если и для нас пробьет когда-нибудь час Сан-Доминго, англосаксонская кровь окажется победительницей. Сыновьям белых отцов, в жилах которых бурлит наше высокомерие, не вечно же быть предметом купли, продажи и обмена. Они восстанут и поднимут за собой всех своих собратьев.

— Вздор! Чепуха!

— Вспомни одно древнее высказывание на сходную тему, — сказал Огюстен. — «И как во времена Ноя, так будет и впредь: они ели, пили, насаждали, строили домы и очнулись, лишь когда потоп был у порога их».

— Дать бы тебе большой приход, чтобы ты разъезжал по нему и вещал слово божие! — со смехом сказал Альфред. — Но за нас не опасайся. Наша основа — собственность. Власть в наших руках, а эта низшая раса останется у нас в подчинении! — Альфред снова топнул ногой. — Мы держим свой порох под надежной охраной.

— Что и говорить! Ваши сыновья, воспитанные подобно Энрику, будут хорошей охраной у порохового погреба — в них столько хладнокровия, выдержки! Вспомни пословицу: «Если не властвуешь над собой, не берись властвовать над другими».

— Да, это серьезный вопрос, — в раздумье проговорил Альфред. — Воспитывать детей при нашей системе нелегко. Она дает слишком большой простор страстям, которые в нашем климате и без того горячи. Энрик доставляет мне много беспокойства. Он мальчик великодушный, добрый, но стоит ему вспылить, и с ним буквально нет сладу. Я думаю послать его учиться на Север, где еще не забыли, что такое послушание. Кроме того, там он будет среди равных, а не среди подчиненных.

— Вот видишь! Значит, в нашей системе есть серьезный изъян, если она мешает нам выполнять важнейшую обязанность человечества — воспитание детей.

— Есть изъяны, но есть и преимущества, — сказал Альфред. — При ней у наших мальчиков вырабатывается мужественный, смелый характер, а пороки низшей расы укрепляют в них добродетели. Мой Энрик видит, что лживость и неверность — отличительный признак рабства, и это обостряет в нем восприимчивость к красоте истины.

— Нечего и говорить, христианский подход к делу! — воскликнул Огюстен.

— Христианский или нет, но факт остается фактом, и такой подход — это еще не самое худшее на свете.

— Да, может быть, — согласился Сен-Клер.

— Мы с тобой заводили этот разговор сотни раз, Огюстен, и ни к чему не пришли. Давай лучше сыграем партию в шахматы.

Братья поднялись на веранду и сели за легкий бамбуковый столик. Расставляя фигуры на доске, Альфред сказал:

— Если бы я придерживался твоего образа мыслей, Огюстен, я не стал бы сидеть сложа руки.

— Не сомневаюсь! Ты ведь человек действия. Но что бы ты предпринял на моем месте?

— Ну, скажем, занялся бы развитием своих рабов, — с презрительной усмешкой ответил Альфред.

— С таким же успехом ты мог бы навалить на них Монблан и потом приказать им распрямить спину под этим грузом! Одиночка не может пойти наперекор обществу. Образование негров должно взять в свои руки государство, а если нет — так пусть, по крайней мере, не противодействует этому.

— Твой ход, — сказал Альфред.

Братья погрузились в игру и отвлеклись от нее лишь тогда, когда в саду послышалось цоканье лошадиных подков.

— Вот и дети, — сказал Огюстен, вставая из-за стола. — Посмотри, Альф! Ну что может быть прекраснее этого?!

И действительно, картина, открывшаяся их глазам, была прекрасна. Энрик, кудрявый, разрумянившийся, весело смеялся, наклоняясь с седла к своей очаровательной сестре. Щеки девочки разгорелись от быстрой езды, и румянец еще больше подчеркивал золото ее волос, выбившихся из-под синей шапочки.

— Какая она у тебя красавица, Огюстен! — воскликнул Альфред. — Придет время, и сколько сердец будет страдать из-за нее!

— Увы, ты прав! — с неожиданной горечью сказал Сен-Клер и, сбежав по ступенькам, снял дочь с седла. — Ева, радость моя! Ты устала? — Он прижал ее к груди.

— Нет, папа, — ответила девочка.

Но отец не мог не заметить ее прерывистого дыхания.

— Зачем же ты так быстро скакала? Ведь тебе это вредно!

— Я обо всем забыла, папа, мне было так хорошо!

Сен-Клер отнес ее в гостиную и уложил на диван.

— Энрик, ты должен беречь Еву, — сказал он. — Помни, ей нельзя быстро ездить.

— Я всегда буду ее беречь, — сказал мальчик, садясь на диван и беря сестру за руку.

Вскоре Ева стала дышать ровнее. Ее отец и дядя снова занялись шахматами, предоставив детей самим себе.

— Как мне грустно, Ева, что папа не может остаться здесь подольше! Когда я теперь тебя увижу? Если бы мы жили вместе, я бы постарался исправиться, стал бы лучше обращаться с Додо. У меня нет против него зла, просто я очень вспыльчивый. Да он и не может пожаловаться на плохое обращение. Я постоянно даю ему денег, одет он прекрасно. И вообще моему Додо живется неплохо.

— А тебе хорошо бы жилось, если б рядом с тобой не было ни одной любящей души?

— Конечно, нет!

— Но ведь ты разлучил Додо с родными, с друзьями, и теперь у него нет ни одного близкого человека.

— Ну, как же быть? Ведь мать к нему не привезешь, а полюбить его сам я не могу.

— Почему? — спросила Ева.

— Полюбить Додо? Да что ты, Ева! Он мне может нравиться или не нравиться, но кто же любит своих слуг?

— Я люблю.

— Вот странно!

— Ведь в Библии сказано, что нужно любить всех.

— Ну, в Библии… Там много чего сказано, но кому же придет в голову это выполнять?

Ева ничего не ответила и устремила задумчивый взгляд куда-то вдаль.

— И все-таки, Энрик, — сказала она после долгого молчания, — постарайся полюбить Додо, не обижай его… хотя бы ради меня.

— Ради тебя, дорогая кузина, я готов полюбить кого угодно, потому что ты лучше всех на свете! — воскликнул Энрик и весь вспыхнул.

Но Ева выслушала его спокойно, ничуть не изменившись в лице.

— Вот и хорошо! — сказала она. — Только смотри не забудь своего обещания.

Звонок к обеду прервал их разговор.

Глава XXIV. Предзнаменования

Через два дня Альфред с сыном уехали, и с этого времени Ева, для которой игры и прогулки в обществе двоюродного брата были непосильны, начала быстро слабеть. До сих пор Сен-Клер избегал советоваться с врачами, боясь услышать от них страшную истину, но последние дни Ева чувствовала себя так плохо, что не выходила из комнаты, и он наконец решился вызвать к ней врача.

Мари Сен-Клер, поглощенная своими новыми воображаемыми недугами, не замечала состояния дочери. Она твердо верила, что ее муки не сравнимы ни с чем, и возмущалась, когда кто-нибудь из домашних осмеливался пожаловаться на недомогание. Это все от лени, от распущенности, утверждала Мари. Побыли бы на ее месте, тогда узнали бы, что такое настоящие страдания.

Мисс Офелия не раз пыталась пробудить в ней материнскую тревогу, но безуспешно.

— Девочка совершенно здорова, — возражала Мари. — Она бегает, резвится, играет как ни в чем не бывало.

— Но у нее не проходит кашель.

— Кашель? Ах, что вы мне рассказываете! Я всю жизнь кашляю. Когда я была в возрасте Евы, у меня подозревали чахотку. Няня проводила все ночи у моей постели. А вы говорите, у Евы кашель. Пустяки!

— Она слабеет с каждым днем, у нее одышка.

— Бог мой! Я живу с одышкой годы! Это нервы, и больше ничего.

— А испарина по ночам?

— У меня тоже испарина, вот уже лет десять. Ночные сорочки хоть выжимай! Простыни приходится развешивать для просушки. Разве Ева потеет так, как я?

Мисс Офелия решила на время замолчать.

Но теперь, когда болезнь Евы была несомненна и в доме появился врач, Мари вдруг круто изменила свою тактику.

Так она и знала, так она и предчувствовала, что ей суждено стать самой несчастной матерью на свете. Единственная, горячо любимая дочь сходит в могилу у нее на глазах, а она сама еле жива! И Мари заставляла няню проводить около себя все ночи напролет, а днем капризничала больше, чем когда-либо, словно черпая силы в своем новом несчастье.

— Мари, дорогая, перестаньте! — успокаивал ее Сен-Клер. — Не надо отчаиваться.

— Где вам понять материнское сердце, Огюстен! Вы и раньше мне не сочувствовали, а теперь и подавно.

— Но зачем приходить в отчаяние, как будто надежды уже нет!

— Я не могу относиться к этому с таким безразличием, как вы, Сен-Клер. Если вас не беспокоит здоровье единственной дочери, то обо мне этого никак нельзя сказать. После всего, что я вынесла, еще один удар! Да я этого не переживу!

— Ева всегда была хрупкого здоровья, — говорил Сен-Клер. — Кроме того, быстрый рост истощает детей. Ее теперешнее состояние я приписываю летней жаре и приезду Энрика, с которым она столько играла и бегала. Доктор уверяет, что надежда на выздоровление есть.

— Ну что ж, если вы предпочитаете видеть все в розовом свете, воля ваша. Есть же такие счастливцы, которым бог дал черствое сердце! А моя чувствительность несет мне одни страдания. Как бы я хотела обладать вашим спокойствием!

И все домочадцы желали ей того же, ибо Мари использовала свое новое несчастье как предлог, чтобы изводить окружающих. Все, что говорилось, все, что делалось или не делалось в доме, служило ей лишним доказательством того, что она окружена черствыми, бессердечными людьми, равнодушными к материнскому горю. Ева не раз слышала ее причитания и выплакала все глаза, жалея бедную маму и чувствуя себя виновницей ее страданий.

Прошло недели две, и в здоровье девочки наступило заметное улучшение — одно из тех обманчивых затиший, которыми эта безжалостная болезнь так часто усыпляет любящие сердца, сжимающиеся болью за близкого человека. Шаги Евы снова послышались в саду и на веранде. Она снова смеялась, играла. И отец, вне себя от радости, говорил, что скоро девочка будет совсем здорова. Только мисс Офелия знала истинную цену этой короткой отсрочке.

И еще одно сердце не хотело обманывать себя — сердце маленькой Евы. Чей спокойный, внятный голос иной раз говорит душе, что дни ее на земле сочтены? Может быть, это глухой инстинкт угасающей природы человеческой или невольный трепет души, близкой к бессмертию? Как бы там ни было, в сердце Евы жила уверенность, что небеса близки, — уверенность пророческая, безмятежная, как золотой вечерний свет, отрадная, как осенняя тишина. И детское сердце Евы не знало тревоги, печалясь лишь о родных, о близких. Ибо эта девочка, которую так лелеяли, девочка, которую ждало все самое хорошее в жизни, что может дать любовь и богатство, не страшилась смерти.

Вместе со своим простодушным и уже не молодым другом она помногу читала книгу, где ей был дорог образ того, кто любил малых сих, и в ее раздумьях над прочитанным он мало-помалу приблизился к ней из дали веков, став живой всеобъемлющей реальностью. Его любовь проникала ей в душу с неземной нежностью, и к нему она стремилась, к нему — в его обитель.

Но щемящая боль переполняла сердце Евы к тем, кого ей предстояло покинуть. И больше всего к отцу, так как она, не отдавая себе в том отчета, чувствовала, что у отца нет никого дороже ее на всем свете. Она любила и мать и, со свойственной детям безграничной верой в непогрешимость мамы, только печалилась и терялась, чувствуя ее эгоизм. Многое в материнском характере было непонятно Еве, но она старалась мириться с этим, утешая себя тем, что мама есть мама, и продолжала любить ее.

А как Ева жалела преданных слуг, в жизни которых она была светлым лучом! Дети не склонны к обобщениям, но этой не по летам вдумчивой девочке глубоко запало в сердце все то зло, которое порождает система рабства. Ей хотелось что-то сделать для негров — спасти их, — всех, не только своих, и этот горячий порыв воли представлял собой такой печальный контраст с ее хрупким обликом.

— Дядя Том, — сказала однажды Ева, подняв глаза от Библии, — я понимаю, почему Христос хотел умереть за нас.

— Понимаете, мисс Ева?

— Да, потому что я сама так чувствую.

— А вот я вас что-то не пойму.

— Мне трудно объяснить это. Но когда я увидела тех несчастных на пароходе… и тебя… помнишь? Кто расстался с матерью, кто с мужем, матери оплакивали своих детей… Когда я узнала про бедную Прю и про многое другое — как это все ужасно! — тогда мне стало ясно, что я умру с радостью, лишь бы моя смерть искупила все эти несчастья. Ах, Том! Если б можно было умереть за них! — горячо проговорила девочка, касаясь его руки.

Во взгляде Тома, устремленном на нее, было благоговение, и когда она убежала на голос отца, он долго утирал слезы, глядя ей вслед.

— Не удержать нам здесь мисс Еву, — немного позже сказал Том няне. — На челе ее печать господа.

— Да, да! — воскликнула няня, воздев руки. — Я всегда это говорила, всегда. Не жилица она на белом свете — по глазам видно. Сколько раз я повторяла это мисс Мари! И сбудутся мои слова, все мы знаем, что уйдет от нас ягненочек бесценный.

Ева поднялась на веранду, где сидел ее отец. Был вечер, и лучи заходящего солнца окружили сиянием эту детскую фигурку в белом платье, заиграли в золоте волос, в пылающих глазах, подчеркнули лихорадочный румянец.

Сен-Клер позвал дочь, чтобы показать статуэтку, купленную ей в подарок, и сердце его мучительно сжалось, когда она поднялась по ступенькам. Бывает в мире красота, такая хрупкая, такая пронзительная, что мы не в силах любоваться ею. Сен-Клер привлек Еву к себе и забыл, зачем звал ее.

— Ева, родная моя, тебе лучше? Правда, лучше?

— Папа, — с неожиданной твердостью сказала Ева, — я давно хочу поговорить с тобой. Давай поговорим сейчас, пока мне не стало хуже.

Сен-Клер, весь дрожа, усадил ее на колени. Она прижалась головой к его груди и сказала:

— Зачем таить это про себя, папа? Я скоро покину вас… покину и больше никогда не вернусь. — И девочка всхлипнула.

— Ева, милая, перестань! — воскликнул Сен-Клер, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Это просто нервы, вот ты и приуныла. Гони прочь мрачные мысли! Смотри, что я тебе купил!

— Нет, папа, — сказала Ева, мягко отстраняя его руку, — не обманывай себя. Мне не стало лучше. Я знаю, что скоро уйду от вас. И если б не ты, папа, и не все мои друзья, я была бы очень счастлива. Мне хочется уйти отсюда, очень хочется!

— Дитя мое! Откуда у тебя эта грусть? Я сделал все для твоего счастья…

— На небесах лучше, папа, хотя ради моих друзей я согласилась бы жить. Ты подумай, как не грустить мне, когда вокруг столько горя! И все-таки… все-таки мне больно расставаться с тобой!

— О чем ты говоришь? Что тебя так печалит?

— Многое, папа… Я горюю о наших несчастных невольниках. Они так любят меня, так ласковы со мной… Ах, папа! Если б их можно было освободить!

— Дитя мое! Разве им плохо живется у нас?

— А если с тобой что-нибудь случится, что будет тогда? Таких, как ты, мало. Дядя Альфред совсем другой, и мама тоже другая. А вспомни хозяев несчастной Прю! Какие люди бывают жестокие! — И плечи у Евы вздрогнули.

— Ева! Ты слишком впечатлительна. Как я мог допустить, чтобы при тебе рассказывали все эти истории!

— Вот это меня и огорчает, папа. Ты хочешь, чтобы я жила счастливо, не зная горя, и даже никогда не слыхала ничего печального. Это нехорошо: ведь у других людей вся жизнь — сплошное горе, сплошные страдания. Я должна все знать. И вот я думаю, думаю… Папа, а разве нельзя отпустить на волю всех рабов?

— Ты задала мне трудный вопрос, дорогая. Рабство — большое зло, в этом не может быть никакого сомнения. Так думают многие, в том числе и я. Мне очень хотелось бы, чтобы в нашей стране не осталось ни одного раба. Но как это сделать, я не знаю.

— Папа, ты такой благородный и добрый и так хорошо умеешь говорить! Тебе удалось бы убедить других людей, и они отпустили бы своих рабов на волю. Когда я умру, папа, подумай обо мне и сделай это ради меня! Я и сама освободила бы наших невольников, если бы могла.

— Когда ты умрешь? Ева, не надо так говорить! — с болью в сердце воскликнул Сен-Клер. — Ты единственное, что у меня есть на свете!

— У бедной Прю тоже был ребенок… единственное ее сокровище. Она слышала, как он плачет, и ничего не могла поделать. Папа, эти несчастные люди любят своих детей не меньше, чем ты любишь меня! Помоги им! Няня постоянно плачет о своих ребятишках. И Том стосковался по родным. А сколько других негров живет в разлуке с семьей! Как это ужасно, папа!

— Ну хорошо, хорошо, дорогая! — ласково сказал Сен-Клер. — Я сделаю все, что ты захочешь, только не огорчайся и не говори о смерти.

— И обещай мне, папа, отпустить Тома на волю, когда я… — она запнулась, потом неуверенно договорила, — когда я уйду…

— Хорошо, моя дорогая. Все будет сделано. Все, о чем ты просишь.

— Папа, милый, — сказала девочка, прижимаясь пылающим личиком к его лицу, — как бы мне хотелось, чтобы мы с тобой были вместе!

— Где, дорогая? — спросил Сен-Клер.

— В господней обители. Там такая тишина, такой покой, там так хорошо. — Ева говорила о небесах, словно о знакомом месте. — Разве тебе не хочется туда, папа?

Сен-Клер еще крепче прижал дочь к груди и ничего не ответил ей.

— Ты придешь ко мне, — продолжала Ева с той спокойной уверенностью, которая неизвестно откуда бралась у нее в такие минуты.

— Да, приду туда следом за тобой. Я не забуду тебя.

Вечерние тени становились все гуще и гуще, а Сен-Клер все сидел, прижимая к груди хрупкое тельце дочери. Глаз своей Евы он не видел, но голос ее, как голос духа, звучал у него в ушах, и перед ним, словно в Судный день, предстало все его прошлое: молитвы и гимны, что пела мать, юношеские порывы, стремление к добру… А между прошлым и настоящей минутой лежали годы, полные светских утех и скептицизма и того, что именуется респектабельной жизнью. О многом, очень о многом можно передумать за один миг. Сен-Клер чувствовал все это, но молчал, и когда совсем стемнело, он отнес Еву в спальню, уложил в постель и, выслав из комнаты слуг, сам убаюкал дочь.

Глава XXV. Маленькая проповедница

Был воскресный день. Сен-Клер курил сигару на веранде, откинувшись на спинку бамбукового кресла. Мари лежала на кушетке под легким, прозрачным пологом от комаров и держала в руках изящно переплетенный молитвенник. Она взялась за него только потому, что было воскресенье, и притворялась, будто читает молитвы, а на самом деле нет-нет, да и погружалась в сладкую дремоту.

Мисс Офелия, произведя кое-какие расследования, отыскала неподалеку от виллы Сен-Клеров методистскую общину и отбыла на ее молитвенное собрание, взяв с собой Еву. Повез их и коляске Том.

— Огюстен, — сказала Мари, открыв наконец глаза, — надо послать в город за доктором Пози. Я уверена, что у меня неладно с сердцем.

— Зачем же вам понадобился Пози? Врач, который пользует Еву, тоже очень знающий.

— Со всякой болезнью к нему не обратишься, а у меня, по-видимому, что-то очень серьезное, — сказала Мари. — Я уж третью ночь об этом думаю. Не могу спать — такие боли, такое странное ощущение в груди!

— Ах, Мари, вы просто не в духе! Я уверен, что никакой болезни сердца у вас нет.

— Ну, разумеется! — воскликнула Мари. — Я была готова к этому. Еве стоит только кашлянуть или чуть прихворнуть, и вы уже вне себя от тревоги! А до меня вам дела нет.

— Если вы хотите во что бы то ни стало иметь больное сердце, я не буду лишать вас такого удовольствия, — сказал Сен-Клер.

— Надеюсь, что вам не придется пожалеть о своих словах, когда будет поздно. Хотите — верьте, хотите — нет, а тревога за Еву и уход за нашей бедной девочкой только обострили мою болезнь. Я-то давно о ней подозревала.

«Трудно догадаться, о каком уходе говорит Мари», — подумал Сен-Клер и, как и подобало такому «злодею», молча продолжал курить сигару, до тех пор пока к крыльцу не подъехала коляска, из которой вышли мисс Офелия и Ева.

По своему обыкновению, мисс Офелия прежде всего проследовала к себе в спальню снять шляпку и шаль, а Ева подбежала к отцу, забралась к нему на колени и стала рассказывать о молитвенном собрании.

Прошло минуты две, и вдруг из комнаты мисс Офелии донесся ее громкий, возмущенный голос.

— Опять Топси натворила каких-то бед! — сказал Сен-Клер. — Бьюсь об заклад, что это она прогневала кузину.

И не успел он договорить, как негодующая мисс Офелия появилась в дверях, таща за руку маленькую преступницу.

— Иди сюда, иди! — приговаривала она. — Я сейчас все расскажу твоему хозяину.

— Ну, что случилось? — спросил Огюстен.

— То случилось, что я отказываюсь от этой девчонки! Сил моих больше с ней нет! Всякому терпению есть предел! Я заперла ее в комнате и велела выучить наизусть один гимн. И как вы думаете, что она натворила? Подглядела, куда я прячу ключ от комода, забралась в ящик, вытащила оттуда шелк для отделки шляпок и разрезала его кукле на платье! Это же неслыханное безобразие!

— Я вам говорила, кузина, что с неграми добром ничего не сделаешь, — сказала Мари. — Будь на то моя воля, — и она бросила укоризненный взгляд на Сен-Клера, — я бы отослала эту девчонку на конюшню и приказала бы как следует высечь ее. Она бы у меня долго этого не забыла!

— Не сомневаюсь, — сказал Сен-Клер. — А еще говорят, что у женщин доброе сердце! Мало я видел таких, которые не способны замучить до полусмерти коня, прислугу, любого мужчину — дай им только волю.

— Ваша сентиментальность, Сен-Клер, здесь совершенно неуместна. Кузина — человек разумный, и она теперь сама убедилась, что иначе ничего не сделаешь.

Мисс Офелия, женщина аккуратная, не могла не возмутиться хозяйничаньем Топси в комоде. Да многие из наших читательниц отнеслись бы к этому точно так же. Но слова Мари не понравились ей и несколько остудили ее гнев.

— Нет, этого я никогда не допущу, — сказала она. — Но, Огюстен, посоветуйте, что мне делать? Сколько я возилась с этой девочкой! И вразумляла ее, и секла, и как только ни наказывала — и все попусту, будто об стену горох!

— Ну-ка, поди сюда, мартышка, — сказал Сен-Клер, подзывая Топси к себе.

Девочка подошла к хозяину, боязливо и вместе с тем лукаво поглядывая на него своими блестящими круглыми глазами.

— Почему ты так скверно себя ведешь? — спросил Сен-Клер, еле сдерживая улыбку при виде этой хитренькой рожицы.

— Наверно, потому, что я дрянь девчонка, — смиренно ответила Топси. — Мисс Фели сама так говорит.

— Сколько она для тебя сделала, а ты этого не ценишь!

— О, господи! Да со мной всегда так. Уж чего только моя старая хозяйка не вытворяла! И секла меня — побольнее, чем мисс Фели, и за волосы таскала, и о дверь головой колотила. Да если мне по волоску все мои космы повыдергать, все равно ничего не поможет. Одно слово — негритянка.

— Нет, я отказываюсь от нее! — воскликнула мисс Офелия. — Хватит! Не хочу больше мучиться.

— Позвольте задать вам один вопрос, — сказал Сен-Клер.

— Да, пожалуйста.

— Если ваши проповеди не могут спасти одну-единственную маленькую язычницу, которая тут у вас под руками, зачем посылать двух-трех несчастных миссионеров туда, где таких язычников сонмы. Мне кажется, что по этой девочке можно судить и об остальных ей подобных.

Мисс Офелия не сразу нашлась, что ответить Сен-Клеру, а Ева, молча наблюдавшая за всем происходящим, тихонько сделала знак Топси, приглашая ее за собой. Сбоку к веранде примыкала маленькая застекленная комната, где Сен-Клер часто сидел с книгой, и обе девочки вошли туда.

— Любопытно, что Ева задумала, — сказал Сен-Клер. — Пойду посмотрю.

Подкравшись на цыпочках к стеклянной двери, он откинул портьеру и заглянул в комнату. Потом приложил палец к губам и поманил к себе мисс Офелию.

Девочки сидели на полу, лицом друг к дружке. Топси хранила свой обычный лукаво-насмешливый вид, а Ева, взволнованная, смотрела на нее полными слез глазами.

— Топси, почему ты такая нехорошая? Почему ты не хочешь исправиться? Неужели ты никого не любишь, Топси?

— А я не знаю, как это — любят. Леденцы любить и всякие сласти — это еще понятно, — ответила Топси.

— Но ведь отца с матерью ты любишь?

— Не было их у меня. Я вам об этом говорила, мисс Ева.

— Да, правда, — грустно сказала Ева. — Но, может быть, у тебя были друзья, сестры…

— Никого у меня нет — нет и не было.

— Ах, Топси, если бы ты захотела исправиться, если бы ты постаралась…

— Нечего мне стараться, все равно я негритянка, — сказала Топси. — Вот если бы с меня содрали кожу добела, тогда еще можно было бы попробовать.

— Это ничего не значит, что ты черная, Топси. Мисс Офелия полюбила бы тебя, если бы ты слушалась ее.

Топси рассмеялась резким, коротким смешком, что обычно служило у нее выражением недоверия.

— Ты мне не веришь? — спросила Ева.

— Нет. Она меня терпеть не может, потому что я негритянка. Ей лучше до жабы дотронуться. Негров никто не любит… Ну и пусть, мне все равно! — отрезала Топси и принялась насвистывать.

— Топси, бедная, да я тебя люблю! — от всего сердца скакала Ева и положила свою тонкую, прозрачную руку ей на плечо. — Я люблю тебя, потому что ты одна, без отца, без матери, без друзей, потому что ты несчастная. Мне так хочется, чтобы ты стала хорошей. Я очень больна, Топси, и мне недолго осталось жить. Как бы я хотела, чтобы ты исправилась… Сделай это хотя бы ради меня! Ведь мы с тобой скоро расстанемся…

Из круглых глаз чернушки так и хлынули слезы. Крупные капли градом падали на ласковую белую руку. Да! В эту минуту луч истинной веры, луч любви проник во тьму ее языческой души! Она уткнулась головой в колени и заплакала навзрыд, а девочка, которая склонилась над ней, была словно светлый ангел, спасающий грешника.

— Бедная Топси! — говорила Ева. — Разве ты не знаешь, что Христос любит нас всех одинаково? Любит нас обеих. И я тоже тебя люблю, но его любовь сильнее, потому что он лучше. Он поможет тебе исправиться, ты попадешь на небо и станешь ангелом. Ведь то, что у тебя черная кожа, это ничего не значит. Только подумай, Топси, ты будешь, как те светлые духи, о которых поет дядя Том!

— Мисс Ева! Мисс Ева! — проговорила чернушка. — Я исправлюсь… обещаю вам, честное слово!

Сен-Клер опустил портьеру.

— Как она напоминает мне мою мать! — сказал он мисс Офелии. — Она была права: если мы хотим, чтобы слепцы прозрели, надо поступать так, как поступал Христос — призвать их к себе и возложить руки им на голову.

— Не могу побороть в себе предубеждение против негров, — со вздохом проговорила мисс Офелия. — Что правда, то правда: я брезгала этой девочкой, но мне и в голову не приходило, что она об этом догадывается.

— Ребенка не проведешь, — сказал Сен-Клер. — Он всегда чувствует, как к нему относятся. Если вы питаете отвращение к детям, их благодарности не завоюешь никакими заботами, никакими милостями. Странно, но это так.

— Я ничего не могу с собой поделать, — повторила мисс Офелия. — Негры мне вообще неприятны, а эта девочка в особенности. Отвращение побороть трудно.

— А вот у Евы его нет.

— Это все ее доброта! Она сама подобна Христу. Как бы я хотела быть такой, как наша Ева! У нее многому можно научиться.

— Старшие не в первый раз получают уроки от маленьких детей, — сказал Сен-Клер.

Глава XXVI. Смерть

Не скорбите о тех, кто сходит в могилу на заре юных лет.

Спальня Евы, как и все остальные комнаты в доме, выходила на широкую веранду. С одной стороны к ней примыкали покои родителей, с другой — комната мисс Офелии. Сен-Клер обставил спальню дочери по своему вкусу, но так, чтобы ничто в ней не шло вразрез с характером и обликом ее обитательницы. На окнах висели розовые с белым кисейные занавески; пол был устлан циновкой, заказанной в Париже по собственному рисунку Сен-Клера: в середине — пышные розы, по краям — кайма из бутонов и листьев. Кровать, стулья, диваны — все было из бамбука, изящное, легкое. В изголовье кровати на алебастровом консоле стоял прекрасный мраморный ангел с поникшими крыльями и миртовым венком в руках. С венка спускался прозрачный розовый, шитый серебром полог от москитов, без чего в этих краях не обходится ни одна спальня. На мягких диванах лежали розовые атласные подушки, а над каждым из них скульптурные фигуры поддерживали прозрачные складки такого же полога, как и над кроватью. Посреди комнаты стоял легкий бамбуковый столик, на нем — белая фарфоровая ваза в форме лилии с нераспустившимися бутонами, всегда полная цветов. Рядом с вазой лежали книги и безделушки Евы, тут же стоял нарядный чернильный прибор, который ей подарил отец, заметив, с каким прилежанием она учится писать. В спальне был и камин; на его мраморной доске стояла статуя Христа, окруженного детьми, а справа и слева от нее фарфоровые вазы с цветами — ежедневными подношениями Тома. На стенах висели две-три великолепные картины, на которых тоже изображались детские сценки. Словом, все здесь говорило о безмятежном, счастливом детстве. Просыпаясь по утрам, девочка видела вокруг себя только то, что навевает тихие, радостные мысли.

Обманчивый прилив сил, поддерживающий Еву последние дни, был на исходе. Все реже и реже слышались ее легкие шаги в саду, все чаще прикладывалась она на маленький диванчик у выходящего на веранду окна и подолгу не сводила с озера задумчиво-печального взгляда.

Как-то днем, лежа с открытой Библией в руках, она услышала на веранде сердитый голос матери:

— Это еще что за новости! Ты рвешь цветы, негодница!

И до нее донесся звук шлепка.

— Миссис! Я для мисс Евы! — послышался голос Топси.

— Для мисс Евы? Лжешь! Очень ей нужны твои цветы, негритянское отродье! Убирайся отсюда вон!

Ева вскочила с дивана и выбежала на веранду.

— Мама, не гони ее! Дай мне этот букет!

— Ева, у тебя и так полная комната цветов.

— Чем больше, тем лучше, — сказала девочка. — Топси, поди сюда.

Топси подняла угрюмо потупленную голову, подошла к Еве и протянула ей свой букет. Она сделала это нерешительно и робко. Куда девалась ее былая живость и смелость!

— Какой красивый! — сказала Ева.

Букет был не столько красив, сколько оригинален. Он состоял из пунцовой герани и одной белой камелии с глянцевитыми листьями; этот резкий контраст, по-видимому, и прельстил Топси.

— Ты замечательно умеешь подбирать цветы, — сказала Ива, и Топси осталась очень довольна этой похвалой. — Поставь их вон в ту вазу, она пустая. И теперь носи мне букеты каждый день.

— Странная причуда! — сказала Мари. — Зачем тебе это нужно?

— Ничего, мама, ты только не сердись. Не будешь?

— Конечно нет, милая. Делай как хочешь… Топси, ты слышала, что тебе говорят? Смотри же не забудь!

Топси сделала реверанс и снова потупилась, а когда она повернулась к двери, Ева увидела слезинку, блеснувшую на ее черной щеке.

— Мама, я знала, что Топси хочется доставить мне удовольствие, — сказала она матери.

— Вздор! Девчонка только и ждет, как бы набедокурить. Но если тебе это нравится, пожалуйста.

— Мама, а мне кажется, что Топси теперь не такая, как прежде. Она старается быть хорошей.

— Ох! Сколько еще надо стараться, чтобы стать пай-девочкой! — с пренебрежительным смешком сказала Мари.

— Но ведь у Топси такая тяжелая жизнь!

— Уж в нашем-то доме ей не на что жаловаться! Мало ли было возни с этой девчонкой! Да ведь ее ничем не проймешь ни просьбами, ни угрозами. Какой была, такой и осталась.

— Мама, ты попробуй сравнить нас! Я живу среди родных, среди друзей, у меня есть все. А Топси? Вспомни, что она вытерпела, прежде чем попасть к нам!

— Не знаю… может быть. — И Мари зевнула. — Господи, какая жара!

— Мама, ты ведь веришь, что Топси могла бы стать ангелом, как любой из нас, если б она была христианкой?

— Топси? Какая курьезная мысль! Кроме тебя, никто бы до этого не додумался. Впрочем, наверно, могла бы.

— Но, мама, разве наш господь не ее господь? Разве Иисус для Топси не спаситель?

— Может быть, и так. Ведь господь всех создал, — сказала Мари. — Где мой флакончик с нюхательными солями?

— Какая жалость… Какая жалость! — проговорила Ева, глядя на озеро вдали.

— О чем это ты? — спросила Мари.

— Почему тот, кто мог бы стать светлым ангелом и жить среди ангелов, опускается все ниже, ниже и ни от кого не получает помощи? Какая жалость!

— Это не наша вина, Ева, и незачем тебе тревожить себя такими мыслями. Я не знаю, что тут можно поделать. Надо благодарить бога за те блага, которые даны нам.

— А я не радуюсь им, — сказала Ева. — Мне так жаль несчастных — тех, у кого нет всех этих благ.

— Странные вещи ты говоришь! А я, как человек религиозный, благодарна богу за них.

— Мама, — сказала Ева, — я хочу подстричь покороче волосы.

— Зачем это? — спросила Мари.

— Чтобы раздать локоны друзьям, пока у меня еще есть силы. Позовите тетю, пусть она принесет ножницы.

Мари кликнула мисс Офелию из соседней комнаты.

Девочка приподнялась ей навстречу, тряхнув головой, распустила по плечам длинные золотистые кудри и сказала:

— Тетушка, остригите овечку!

— Что такое? — удивился Сен-Клер, входя в комнату с вазой фруктов для дочери.

— Папа, я решила подстричь волосы — они слишком густые, мне жарко от них, а локоны подарю всем домашним.

— Осторожнее! — сказал Сен-Клер мисс Офелии. — Выстригайте так, чтобы не было заметно. Евины кудри — моя гордость.

— Ну что ты, папа! — грустно проговорила Ева.

— Да, да! Ты должна быть красавицей, ведь мы с тобой скоро поедем погостить к дяде, а там тебя увидит Энрик, — весело сказал Сен-Клер.

— Нет, папа, мне там уже не бывать. К тому времени я перенесусь в другую обитель. Это правда, папа! Неужели ты не видишь, что я слабею с каждым днем?

— Не вижу и не хочу видеть! Почему ты так жестока со мной!

— Потому, что ты должен это знать, папа. И если ты мне поверишь, может, тебе будет легче.

Сен-Клер стоял, нахмурив брови, сжав губы, и смотрел, как ножницы отрезали длинные пряди золотистых волос. Девочка брала их в руки, обвивала вокруг своих тонких пальцев и складывала одну за другой на колени, с тревогой поглядывая на отца.

— Я давно это предчувствовала! — воскликнула Мари. — Это окончательно погубит мое здоровье и сведет меня в могилу. Но со мной никто не считается. Сен-Клер, вы скоро убедитесь, как я была права.

— И тем самым, вероятно, утешу вас, — с горечью ответил жене Сен-Клер.

Мари откинулась на спинку дивана и закрыла лицо батистовым платком.

Ева не сводила с родителей своих ясных голубых глаз. Это был спокойный, твердый взгляд существа, сбрасывающего с себя земные узы. Девочка все понимала, она видела, какая пропасть лежит между ее отцом и матерью.

Сен-Клер подошел и сел рядом с ней.

— Папа! — сказала Ева. — Силы мои тают день ото дня, я скоро умру, а мне еще надо о стольком поговорить с тобой, столько всего сделать. Но ты не хочешь меня слушать. Не надо откладывать, папа.

— Я слушаю тебя, дорогая, — сказал Сен-Клер и, закрыв одной рукой глаза, другой коснулся руки Евы.

— А теперь позовите сюда всех наших слуг. Мне надо кое-что сказать им.

— Хорошо, — коротко, через силу бросил Сен-Клер.

Мисс Офелия распорядилась, чтобы желание Евы было выполнено, и вскоре все слуги собрались около ее кровати.

Ева лежала с рассыпавшимися по подушке волосами, яркий румянец пятнами выступал у нее на щеках, подчеркивая худобу ее личика и проникновенный взгляд больших голубых глаз.

Слуг сразу охватило волнение. Одухотворенное лицо их любимицы, срезанные длинные локоны у нее на коленях, поникший головой хозяин, рыдания Мари не могли не подействовать на этих впечатлительных, импульсивных людей. Входя в спальню Евы, они переглядывались, вздыхали, печально покачивая головой. Первые минуты в комнате стояло молчание, как на похоронах.

Но вот Ева приподнялась с подушек и долгим, проникновенным взглядом обвела всех, кто собрался у ее постели. Ей ответили взглядами испуганными, грустными. Женщины закрывали лицо передниками.

— Милые мои друзья, — начала девочка. — Мне захотелось повидаться с вами, потому что я люблю вас всех. Запомните то, что я скажу вам… Меня скоро не будет. Пройдет еще несколько недель, и мы расстанемся навсегда…

Стоны, всхлипывания, причитания заглушили слабый детский голос. Ева выждала минуту, потом заговорила снова, и так серьезно, что все смолкли:

— Если вы любите меня, то не перебивайте. Слушайте, что я вам скажу. Говорить я буду о ваших душах. Многие из вас не пекутся о душе и думают только о здешнем мире. А я хочу, чтобы вы помнили, что есть другой, прекрасный мир, тот, где обитает Христос. Я скоро уйду туда, и туда же можете попасть и вы. Там есть место и для меня и для вас. Но тем, кто хочет быть в том мире, нельзя жить жизнью беспечной, бездумной. Вы должны быть истинными христианами. Помните, что каждый из вас может стать — навеки стать ангелом… Господь придет на помощь каждому христианину. Молитесь ему, читайте…

Девочка осеклась на полуслове, жалостливо посмотрела на негров и сказала с грустью:

— Боже мой! Ведь вы не умеете читать, бедные! — потом уткнулась лицом в подушку и заплакала, но приглушенные рыдания тех, кто стоял на коленях возле кровати, — тех, к кому она обращалась, заставили ее поднять голову.

— Ничего, ничего, — сказала Ева, улыбаясь сквозь слезы светлой улыбкой. — Это я молилась за вас, и я знаю, господь поможет вам, хотя вы и не умеете читать. Сделайте все, что в ваших силах, вознесите к нему мольбы о помощи, просите, чтобы вам читали Библию, и тогда мы встретимся на небесах.

— Аминь, — чуть слышно проговорила няня, Том и кое-кто из стариков и старух, приверженцев методистской церкви. Негры же более молодые и более экспансивные рыдали, уткнувшись головой в колени.

— Знаю, знаю, что вы меня любите, — сказала Ева.

— Да, да!.. Любим!.. Да благословит ее господь! — послышалось со всех сторон.

— Я знаю это. Вы всегда были так добры ко мне! Примите же от своей Евы маленький подарок, и пусть он говорит вам о ней. Я дам каждому из вас по прядке волос, и глядя на них, не забывайте, что я вас любила, что я ушла на небеса и хочу встретиться там с вами.

Можно ли описать, как негры со слезами и рыданиями столпились около кровати и приняли из рук девочки последний знак ее любви к ним! Они падали на колени, молились, всхлипывали, целовали край ее одежды. Сколько нежных слов вперемежку со словами молитв и благословениями расточали ей впечатлительные, отзывчивые сыны и дочери африканского племени!

Мисс Офелия, опасавшаяся, как бы эта волнующая сцена не повредила Еве, делала то одному, то другому знак рукой, чтобы они, отходя с памятным даром от кровати, не задерживались в комнате.

Наконец все ушли, остались только Том и няня.

— Дядя Том, — сказала Ева, — вот этот красивый локон — тебе. Как я рада, что мы с тобой увидимся на небесах, дядя Том! Верь мне, так это и будет! Возьми и ты, няня, моя добрая, дорогая няня! — И она ласково обняла мулатку. — Ты тоже будешь с нами в небесной обители.

— Мисс Ева, как же я останусь без вас! На кого вы меня покидаете, одну-одинешеньку! — обливаясь горькими слезами, проговорила ее верная нянюшка.

Мисс Офелия мягко подтолкнула обоих слуг к двери в полной уверенности, что больше в комнате никого не осталось, но, оглянувшись, вдруг увидела перед собой Топси.

— Ты откуда взялась? — удивилась она.

— Я все время здесь стою, — ответила Топси, утирая кулачками глаза. — Мисс Ева! Неужто вы мне ничего не дадите?

— Дам, Топси, дам! Вот, возьми этот локон и каждый раз, как будешь смотреть на него, вспоминай меня, вспоминай, что я тебя любила и хотела, чтобы ты стала хорошей девочкой.

— Я стараюсь, мисс Ева, изо всех сил стараюсь. Но трудно мне, ох, трудно! Нет у меня к этому привычки!

— Христос все знает, Топси. Он жалеет и не оставит тебя без помощи.

Топси спрятала заветный дар за пазуху, уткнулась лицом в передник и, повинуясь приказанию, вышла из комнаты.

Мисс Офелия затворила за ней дверь. Эта достойнейшая женщина смахнула не одну слезу за последние несколько минут, но тревога за ее маленькую питомицу взяла в ней верх над прочими чувствами.

Сен-Клер сидел в кресле, закрыв глаза рукой.

— Папа! — прошептала Ева, коснувшись его плеча.

Он вздрогнул, но ничего не ответил ей.

— Папа, милый! — повторила девочка.

— Я больше не могу! — сказал Сен-Клер, вставая. — Я не перенесу этого! Почему Всемогущий так жестоко обошелся со мной? — с горечью воскликнул он.

— Огюстен! Разве господь не волен вершить наши судьбы? — сказала мисс Офелия.

— Может быть, вы и правы, но от этого мне не легче, — без единой слезы, сдержанно проговорил Сен-Клер и отвернулся.

— Папа, у меня сердце разрывается от таких слов! — воскликнула Ева, приподнялась в постели и бросилась ему на грудь. — Нельзя, нельзя так говорить! — Девочка зарыдала; ее слезы напугали всех, и мысли Сен-Клера сразу обратились к дочери.

— Полно, Ева, полно, милая! Успокойся! Я был не прав… я озлобился. Буду говорить и делать так, как ты хочешь, только не огорчайся, не плачь. Я покоряюсь, я не имел права говорить такие злые слова.

Ева, словно изнемогшая голубка, затихла в объятиях отца, а он что-то нежно шептал ей, стараясь утешить ее.

Мари встала, выбежала из комнаты и у себя в будуаре разразилась истерическими рыданиями.

— А мне ты ничего не подаришь? — с печальной улыбкой спросил Сен-Клер.

— Они все твои, — тоже улыбнувшись, ответила Ева. — И тетушка пусть возьмет себе, сколько захочет. А моим бедным друзьям я раздала эти подарки сама на память обо мне, потому что… потому что, когда меня не станет, папа, вы, может быть, забудете сделать это… Папа, ты верующий, истинно верующий, ведь правда? — с сомнением в голосе проговорила она.

— Почему ты спрашиваешь?

— Сама не знаю. Ты такой хороший, ты не можешь не веровать.

— А что значит истинно веровать?

— Любить Христа превыше всего, — ответила Ева.

— И ты любишь?

— Да, конечно.

— Но ты никогда его не видела, — сказал Сен-Клер.

— Это ничего не значит. Я верую в Христа и скоро увижу его. — Ева радостно вспыхнула, глаза у нее заблестели.

Сен-Клер замолчал надолго. И лицо его матери светилось когда-то такой же радостью, но ему эта радость была чужда.

Ева быстро угасала. Никто больше не сомневался в исходе ее болезни. Надежды на выздоровление быть не могло. Мисс Офелия день и ночь проводила у ее постели, и в доме только теперь сумели по-настоящему оценить эту достойнейшую женщину. Опытные руки, наметанный глаз, трезвая голова, уменье незаметно справляться с самой неприятной работой по уходу за больными и создавать покой и уют в их комнате, точность, с которой она выполняла предписания врача, — все это делало мисс Офелию незаменимой сиделкой. Те, кто раньше пожимал плечами, дивясь чудачествам и излишней, на взгляд южан, строгости и дотошности этой леди, теперь признали, что такой человек и нужен около Евы.

Много времени проводил в комнате больной и дядя Том. Девочка не могла лежать спокойно, ей было легче, когда ее носили. И ничто не доставляло такой радости Тому, как держать на руках это истаявшее от недуга тельце, шагая взад и вперед то по комнате, то по веранде. А в утренние часы, когда девочка чувствовала себя бодрее и с озера веяло прохладным ветерком, он ходил с ней под апельсиновыми деревьями в саду или, сиди на скамье, напевал ее любимые песни.

Сен-Клер тоже часто брал Еву на руки, но он был слабее Тома, и, замечая, что отец устает, девочка говорила:

— Папа, пусть дядя Том со мной походит. Ему, бедному, хочется хоть что-нибудь для меня сделать.

— Мне тоже хочется, Ева, — отвечал Сен-Клер.

— Да, но ты и так столько всего делаешь! Читаешь вслух, сидишь со мной по ночам… А Том может только носить меня на руках да петь. И он сильнее тебя — ему легче.

Не один Том горел желанием помочь Еве. Все негры в доме старались, каждый по мере сил своих, хоть чем-нибудь порадовать ее.

Бедная няня всем сердцем рвалась к своей любимице, но у няни не было ни одной свободной минуты, так как Мари заявила, что она совершенно потеряла покой, и не отпускала ее от себя ни днем, ни ночью. А если Мари теряла покой, то его лишались и другие. За ночь няня раз по двадцать вставала к хозяйке, которой требовалось то растереть ноги, то положить холодный компресс на голову, то подать носовой платок, то посмотреть, что делается в комнате Евы, то опустить шторы на окнах, потому что слишком светло, то поднять, потому что темно. А днем, когда няня могла бы ухаживать за Евой, Мари ухитрялась придумывать для нее самые разнообразные дела по хозяйству или держала около себя, так что няня виделась со своей питомицей только украдкой.

— Теперь мне надо особенно беречь свое здоровье, это мой прямой долг, — говорила Мари. — Ведь я через силу ухаживаю за нашей крошкой.

— По-моему, дорогая, кузина освободила вас от этой обязанности, — возражал ей Сен-Клер.

— Так могут рассуждать только мужчины! Как будто с матери можно снять заботы о тяжело больном ребенке! Но что толку спорить! Вы же не представляете себе моих страданий. Я не могу так легко относиться к нашей беде, как вы.

Сен-Клер улыбался, слушая жену. Простим ему это. В ту пору он еще мог улыбаться, ибо последний путь детской души был так светел, так покоен, маленький челн относило к вечным берегам таким нежным, ароматным ветерком, что в близкую смерть Евы невозможно было поверить. Девочка не страдала, а чувствовала лишь слабость, почти незаметно возраставшую день ото дня, и близкие не могли не поддаться тому безмятежному спокойствию, которое исходило от нее — со всеми Ласковой, доверчивой, умиротворенной. И Сен-Клер тоже обрел какой-то странный покой. Его успокоила не надежда — надеяться было не на что. Им владело не смирение, а довольство настоящим, которое казалось ему таким прекрасным, что о будущем он не хотел и думать. Вот так осеннее затишье проникает нам в душу, когда деревья еще стоят в своем пестром уборе и последний цветок еще глядится в ручей, и мы радуемся им, зная, что все это скоро исчезнет.

Единственный, с кем Ева делилась своими мыслями и предчувствиями, утаивая их даже от отца, чтобы не огорчать его, был ее верный друг Том. Ему она поверяла те таинственные вести, которые ловит душа, когда земные узы, связующие ее с землей, начинают ослабевать.

Том уже не ночевал больше в своей каморке, а ложился на веранде, готовый вскочить по первому зову.

— Дядя Том, почему это тебе вздумалось спать где попало, как бездомной собачонке? — спросила его однажды мисс Офелия. — А я-то считала, что ты человек обстоятельный, во всем любишь порядок.

— Это все правильно, мисс Фели, — сказал Том, — но сейчас такое время…

— Какое время?

— Тише, мисс Фели, как бы хозяин не услышал… Мисс Фели, сегодня ночью надо кому-нибудь ждать жениха.

— Не понимаю, Том.

— Помните, что сказано в Писании? «В полночь раздался крик: вот, жених идет». И я жду его каждую ночь, мисс Фели, и мне надо быть поближе, а то не услышу.

— А почему ты так думаешь, дядя Том?

— Мисс Ева все говорит. Господь посылает душе вестника. Мне надо быть здесь, мисс Фели, потому что, когда наше сокровище возьмут в царство небесное, врата его распахнутся широко, и мы увидим славу господню.

— А разве мисс Ева жаловалась, что ей хуже, дядя Том?

— Нет… Она только сказала мне сегодня утром: «Дядя Том, теперь уже недолго». Это ангелы так говорят ей, мисс Фели. «Послышится глас трубный до рассвета», — закончил Том словами своего любимого гимна.

Этот разговор происходил между десятью и одиннадцатью часами вечера, когда мисс Офелия пошла запереть на засов входную дверь и обнаружила на веранде Тома.

Чрезмерная нервозность и впечатлительность были чужды мисс Офелии, но Том говорил так проникновенно, что она не могла не внять его словам.

В тот день Ева была бодрее и веселее обычного и даже сидела в постели, перебирая свои безделушки и сокровища и распределяя, кому что отдать. Ее давно не видели такой оживленной, такой разговорчивой. Вечером Сен-Клер пришел навестить дочь, и ему показалось, что перед ним прежняя Ева. Поцеловав ее на ночь, он сказал мисс Офелии:

— Кузина, может быть, нам удастся спасти нашу девочку. Смотрите, ей стало лучше! — и ушел к себе успокоенный, чувствуя, что у него давно не было так легко на сердце.

Но среди ночи — в тот таинственный, мистический час, когда завеса между бренным настоящим и вечным будущим становится все тоньше и тоньше, — вестник дал знать о себе.

В комнате Евы послышались быстрые шаги. Это мисс Офелия, решившая бодрствовать до утра, в полночь заметила у больной признаки того, что опытные сиделки называют переломом, И, выйдя на веранду, окликнула Тома. Он сразу вскочил на ее зов.

— Том, беги за доктором. Не теряй ни минуты! — сказала мисс Офелия и постучалась к Сен-Клеру. — Огюстен, выйдите ко мне!

Эти слова упали на сердце Сен-Клера, словно комья земли на крышку гроба. Он выбежал из комнаты и через мгновение уже склонился над спящей Евой.

Отчего у него замерло сердце? Что он увидел? Почему они с мисс Офелией не обменялись ни словом? Пусть на это ответит тот, кому пришлось перенести смерть близкого человека, кто видел на его челе еле уловимые, но не оставляющие никаких надежд признаки неотвратимого конца.

Смертная тень еще не коснулась лица Евы — оно было безмятежно и ясно. Силу детского духа, близкого к бессмертию, можно было прочесть на нем.

Сен-Клер и мисс Офелия в глубоком молчании смотрели на нее. В комнате слышалось только тиканье часов — такое громкое в этой тишине!

Вошел Том с доктором. Доктор взглянул на Еву и так же, как остальные, молча стал у кровати. Потом спросил шепотом:

— Когда это началось?

— Около полуночи, — ответила мисс Офелия.

Прибежала Мари, разбуженная приходом доктора.

— Огюстен!.. Кузина! Что случилось?

— Тс! — хриплым голосом остановил ее Сен-Клер. — Она умирает.

Няня услышала эти слова и кинулась будить слуг. Вскоре весь дом был на ногах — в комнатах замелькал свет, послышались шаги, за стеклянной дверью веранды виднелись заплаканные лица. Но Сен-Клер ничего этого не замечал — перед ним было только лицо спящей дочери.

— Неужели она не проснется, не скажет мне хоть слово! — проговорил он наконец и, нагнувшись над Евой, шепнул ей на ухо: — Ева, радость моя!

Огромные голубые глаза открылись, по губам девочки скользнула улыбка. Она хотела поднять голову с подушки, хотела заговорить…

— Ты узнаешь меня, Ева?

— Папа, милый! — чуть слышно сказала она и из последних сил обняла его.

А потом руки ее упали, и по лицу пробежала смертная судорога. Она заметалась, ловя губами воздух.

— Боже! — воскликнул Сен-Клер. — Том, друг мой! Я не вынесу этого! — и, отвернувшись, не сознавая, что делает, стиснул Тому руку.

Том сжал ее обеими руками, по его черному лицу катились слезы, он поднял глаза туда, откуда всегда ждал помощи.

— У меня разрывается сердце! — сказал Сен-Клер. — Боже, молю тебя, сократи ее страдания!

— Они кончились, слава создателю! Хозяин, посмотрите на нее!

Девочка лежала, глубоко дыша, точно от усталости. Остановившийся взгляд ее голубых глаз был устремлен ввысь. О чем они говорили, эти глаза? О небесах? Об отрешенности от земли и земных страданий? Как бы то ни было, но в этом лице было такое величавое спокойствие, что горестные рыдания смолкли. Все молча, недвижно стояли около кровати умирающей.

— Ева! — чуть слышно окликнул ее Сен-Клер.

Но она уже ничего не слышала.

— Ева! Скажи нам, что ты видишь? — прошептал Сен-Клер.

Светлая улыбка озарила ее лицо, она через силу проговорила:

— Любовь… радость… покой… — вздохнула и перешла от смерти в жизнь.

Прощай, милое дитя! Врата вечности закрылись за тобой. Мы больше не узрим твоего ясного личика. Горе тем, кто, проводив тебя на небеса, проснется и увидит над собой только серое небо повседневности.

Глава XXVII. Таков конец всего земного

Картины и статуи в комнате Евы были затянуты белыми простынями, шторы на окнах приспущены. Сдержанные вздохи и приглушенные шаги не нарушали царившей там тишины.

Кровать тоже была накрыта белым, и на ней, под склоненной фигурой ангела, лежала уснувшая навеки маленькая Ева.

Ее одели в скромное белое платье, которое она носила при жизни. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь розовые шторы, бросали темные отсветы на мертвенно-холодные щеки, оттененные пушистыми ресницами. Головка ее была повернута набок, словно она и вправду спала. Но в чертах детского личика проступило умиротворение, блаженство, говорившее о том, что такого сна на земле не знают, что это покой, которым господь «награждает возлюбленных своих».

Для таких, как ты, любимая Ева, смерти нет — ни смерти, ни мрака, ни смертной тени. Ты угасла подобно звезде, потухающей при первых рассветных лучах. Победа досталась тебе без битвы, корона стала твоей по праву.

Так думал Сен-Клер, стоя со сложенными на груди руками у ложа умершей дочери и не сводя с нее глаз. Кто знает, о чем он думал еще, ибо с той минуты, когда в спальне Евы послышалось слово «скончалась», густой туман, непроницаемая тьма окружили его со всех сторон. К нему обращались с вопросами, он отвечал на них. Но когда надо было назначить день похорон и выбрать место для могилы, от него услышали нетерпеливое «мне все равно».

Адольф и Роза убрали комнату. Несмотря на все их легкомыслие, непостоянство, ребячливость, им нельзя было отказать в доброте и отзывчивости, и тогда как мисс Офелия взяла на себя руководство по наведению порядка и благолепия у ложа умершей, — их руки добавили к убранству ее спальни тонкие поэтические черточки, которые смягчали суровость и мрачность, свойственные похоронному обряду в Новой Англии.

Комната, как и прежде, была полна белых цветов — нежных, благоухающих. На столике, покрытом белой скатертью, стояла любимая ваза Евы и в ней полураспустившийся белый розан. Полог над кроватью и оконные шторы были собраны в густые складки. Адольф и Роза положили тут немало труда и выполнили свое дело с большим вкусом, который присущ неграм.

И сейчас, когда Сен-Клер стоял у постели дочери, погруженный в глубокое раздумье, Роза снова вошла в комнату с корзиной белых цветов. Она почтительно остановилась на пороге, но, убедившись, что хозяин не замечает ее, стала убирать цветами умершую. Сен-Клер видел будто во сне, как Роза вложила ветку жасмина в безжизненные тоненькие пальцы и разбросала остальные цветы по кровати.

Дверь снова отворилась: вошла Топси с опухшими от слез глазами. Она прятала что-то под передником. Роза замахала на нее руками, но Топси шагнула вперед.

— Ступай отсюда! — сердито шепнула Роза. — Нечего тебе здесь делать!

— Пусти меня! Я принесла цветок — смотри, какой красивый! — И Топси вытащила из-под передника чайную розу. — Я положу ее туда… Ну, позволь!

— Ступай, ступай! — еще более решительно повторила горничная.

— Оставь ее! — вдруг сказал Сен-Клер и топнул ногой. — Пусть войдет.

Роза отступила назад, а Топси подошла к кровати, положила свой цветок к ногам умершей и вдруг, отчаянно зарыдав, упала на пол.

Мисс Офелия, прибежавшая на крик, бросилась поднимать и успокаивать девочку, но все ее старания так ни к чему и не привели.

— Мисс Ева! О мисс Ева! Я хочу умереть, я тоже хочу умереть!

Краска разлилась по мертвенно-бледному лицу Сен-Клера, когда он услышал этот пронзительный, дикий вопль, и на глаза его впервые после смерти Евы навернулись слезы.

— Встань, дитя мое, встань, — мягко сказала мисс Офелия. — Не плачь, не надо. Мисс Еве теперь хорошо, она на небесах, она стала ангелом.

— Но я не увижу ее, никогда больше не увижу! — не унималась Топси.

Сен-Клер и мисс Офелия молчали.

— Она любила меня! Она сама мне так говорила. Господи! Что же теперь со мной будет? Никого у меня не осталось!

— Это верно, — сказал Сен-Клер. — Кузина, прошу вас, успокойте ее как-нибудь, бедняжку!

— И зачем я только родилась! — причитала Топси. — Я не хотела родиться, не хотела!

Мисс Офелия ласковой, но твердой рукой подняла девочку и повела к себе, незаметно смахивая слезы.

— Топси, бедная, — сказала она, оставшись с ней наедине, — не отчаивайся. Я тоже буду любить тебя, хоть мне и далеко до нашей бесценной Евы. Но она научила меня христианской любви, и я все сделаю, чтобы ты стала хорошей набожной девочкой.

Голос мисс Офелии выражал больше чувства, чем ее слова, а еще убедительнее были слезы, катившиеся у нее по щекам. И с этого дня несчастная, одинокая Топси привязалась к ней всей душой.

«О моя Ева, ты, ребенок, успела сделать столько хорошего, — думал Сен-Клер, — а какой отчет придется давать мне, когда моя долгая жизнь подойдет к концу!»

В комнате Евы слышались осторожные шаги и сдержанный шепот — слуги один за другим приходили проститься со своей любимицей. А потом внесли гроб, к дому начали подъезжать экипажи, из них выходили друзья, знакомые Сен-Клеров. Белые шарфы, ленты, черный траурный креп, молитвы, чтение Библии… Сен-Клер двигался, говорил, но слез у него больше не было. Он видел перед собой только одно — золотистую головку в гробу. А потом ее накрыли покрывалом, на гроб опустили крышку… Сен-Клер в толпе провожающих пошел в конец сада; там, около дерновой скамьи, где Ева так часто сидела с Томом, разговаривая, слушая его песни или читая ему вслух, теперь была вырыта могила. Сен-Клер остановился, безучастно глядя вниз, в зияющую перед ним яму. Он видел, как туда опустили гроб, услышал торжественные слова: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в меня если и умрет, оживет». И когда над могилой вырос холмик, ему все еще не верилось, что Ева навсегда ушла от него.

И он был прав, сомневаясь, — это была не Ева, а всего лишь семечко того прекрасного бессмертного цветка, который распустился в день господа нашего Иисуса Христа.

А потом все вернулись в дом, где никогда больше не услышат ни ее голоса, ни ее шагов. В комнате Мари опустили шторы. Она лежала на кровати и, громко рыдая, поминутно звала к себе то няню, то горничных. Им, бедным, и поплакать-то не пришлось. Да разве слуги способны плакать? Мари твердо верила, что только она одна может испытывать глубокое горе. Другим его не понять, не почувствовать!

— Сен-Клер не пролил ни слезинки! — говорила Мари. — Такая черствость просто уму непостижима! Хоть бы он мне посочувствовал!

Внешние проявления горя так часто обманывают людей, что многие из слуг и в самом деле считали, будто их хозяйка тяжелое всех переносит смерть дочери. К тому же у Мари началась истерика, и, вообразив, что конец ее близок, она послала за доктором. И тут поднялась такая суматоха, столько понадобилось бутылок с горячей водой, горячих припарок и холодных компрессов, что горевать слугам было уже некогда!

А Том всем сердцем тянулся к Сен-Клеру. Куда бы хозяин ни пошел, он грустно следовал за ним по пятам. И когда Сен-Клер, бледный, безмолвный, сидел в комнате Евы, держа в руках ее маленькую Библию и невидящими глазами глядя на страницы, Том чувствовал, что неподвижный взгляд этих сухих глаз говорит о таких муках, которые неведомы Мари, сколько бы она ни плакала, сколько бы ни причитала.

Через несколько дней после похорон Сен-Клеры вернулись и город. Огюстен, не находивший себе места, решил переменить обстановку, чтобы хоть немного рассеяться. Они покинули виллу и сад со свежей могилой и уехали в Новый Орлеан.

Сен-Клер почти не сидел дома, пытаясь заглушить сердечную боль повседневной деловой суетой, новыми впечатлениями. Те, кто встречал этого человека на улице или в кафе, догадывались о его утрате только по крепу на шляпе, так как он улыбался, разговаривал, читал газеты, рассуждал о политике, занимался делами. И кому из его знакомых могло прийти на ум, что эта беззаботная внешность — только маска, под которой таится могильный холод и мрак опустошенной души!

— Сен-Клер такой странный человек! — жаловалась Мари мисс Офелии. — Мне думалось раньше, что если ему вообще кто-нибудь дорог, так это наша бедная Ева. Но он ее почти забыл. Его не заставишь даже поговорить о ней. Я никак не ожидали, что мой муж окажется таким бесчувственным!

— Тихие воды глубоки, — многозначительно сказала мисс Офелия.

— А! Не верю! Это все одни слова. Глубину горя не скроешь, оно так или иначе даст о себе знать. Но те, кто способен чувствовать, — самые несчастные люди. Я завидую Сен-Клеру: ему мои страдания неведомы.

— От хозяина осталась одна тень, миссис. Слуги говорят, он ничего не ест, — вмешалась в их разговор няня и добавила, утирая слезы: — Да разве ему забыть мисс Еву! И никто ее не забудет, нашу крошку!

— Ну, не знаю… Во всяком случае, меня он совершенно не жалеет, — стояла на своем Мари. — Я не слышала от него ни одного участливого слова, а ведь материнское сердце не чете отцовскому.

— Чужая душа — потемки, — строго проговорила мисс Офелия.

— Совершенно верно! Того, что я чувствую, никто не знает, Одна только Ева меня понимала, но ее больше нет со мной! — Мари откинулась на спинку кресла и горько расплакалась.

Эта женщина принадлежала к числу тех существ, в глазам которых приобретает особую цену лишь то, что утеряно. Чем бы Мари ни владела, во всем ей виделись одни изъяны, а утерянное она превозносила до небес.

Тем временем в кабинете Сен-Клера происходил совсем другой разговор.

Том, не спускавший глаз с хозяина, видел, как он удалился к себе, и, прождав его напрасно, тихонько вошел к нему в кабинет. Сен-Клер лежал на диване, лицом вниз; возле подушки — открытая Библия Евы. Том стал рядом, не решаясь окликнуть хозяина, но Сен-Клер вдруг поднял голову, Увидев перед собой это исполненное любви и грусти лицо, поймав на себе этот умоляющий взгляд, он взял Тома за руку и прижался к ней лбом.

— Том, друг мой, весь мир для меня опустел!

— Я знаю, хозяин, знаю, — сказал Том. — Но если бы вы устремили взор свой ввысь… туда, куда унеслась наша мисс Ева… туда, где господь наш!

— Ах, друг мой, вся беда в том, что взору моему ничего там не открывается.

Том тяжело вздохнул.

— Должно быть, такое благо дано лишь детям да простым, бедным душам, подобным твоей. Скажи мне, почему это?

— «Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам, — чуть слышно проговорил Том. — Ей, отче! Ибо таково было твое благоволение».

— Том, я не верую, не могу веровать. Сомнение во всем уже привычно мне, — сказал Сен-Клер. — Хочу верить в то, о чем написано в Библии, и не могу.

— Молитесь, хозяин: «Верую, господи! Помоги моему неверию!»

— Что мы знаем? — продолжал Сен-Клер, словно разговаривая с самим собой и невидящими глазами обводя комнату. — На чем зиждилась чистая вера Евы, любовь Евы? Может статься, ни на чем, и все это исчезло вместе с последним ее вздохом? И нет больше нашей Евы, нет неба, нет Христа… ничего нет?

— Есть, хозяин! Я знаю, я верю, что есть! — воскликнул Том, падая на колени. — И вы верьте!

— Откуда ты знаешь, что существует какой-то Христос? Ты ведь никогда не видел его, Том.

— Чувствую, душой чувствую, хозяин! Когда меня продали, разлучили с женой, с детьми, все во мне порушилось, ничего у меня не осталось. А потом господь бог предстал предо мною и говорит: «Не бойся, Том!» И такой свет, такую радость пролил в мою бедную душу, что она успокоилась, теперь я счастлив, теперь я всех люблю. Я раб господень, да будет воля его во всем, и пусть как захочет он, так со мной и поступит. Не себе — жалкому, скорбящему воздаю за это, я ему — господу, и знаю сердцем, что поможет он и моему хозяину.

Голос у Тома срывался, в глазах стояли слезы. Сен-Клер положил голову ему на плечо и крепко сжал его черную, мозолистую верную руку.

— Ты любишь меня, Том? — спросил он.

— Я жизни не пожалею, лишь бы мой хозяин обрел истинную веру!

— Глупый ты, глупый! — сказал Сен-Клер, приподнимаясь с дивана. — Не стою я, чтобы такое доброе сердце горело любовью ко мне.

— Дорогой мой хозяин! Не я один люблю вас, Христос тоже любит!

— Откуда ты это знаешь, Том?

— Душой чувствую — чувствую ее, «превосходящую разум любовь Христову»!

— Странно! — проговорил Сен-Клер, отворачиваясь от него. — Как странно, что жизнь человека, умершего тысячу восемьсот лет назад, все еще оказывает такое действие на людей. Впрочем, Христос не был человеком, — вдруг добавил им. — Разве в столь длительной, не умирающей власти есть что-нибудь человеческое? Вот чему учила меня мать, вот кому я молился ребенком, и в это я верю и по сию пору.

— Если хозяину будет угодно, — сказал Том, — может, он почитает мне? С тех пор, как мисс Ева умерла, редко когда услышишь чтение, а она так хорошо читала вот это место.

Том выбрал одиннадцатую главу от Иоанна, где так проникновенно описано воскрешение Лазаря. Сен-Клер прочел ее вслух, часто останавливаясь и борясь с волнением, которое вызывал в нем этот трогательный рассказ. Том, сомкнув ладони, на коленях стоял возле дивана, и его лицо свети лось любовью, верой, благоговением.

— Том, — сказал Сен-Клер, — и ты веришь в это?

— Я будто все вижу, хозяин!

— Мне бы твои глаза, Том.

— Молю господа, чтобы так оно и было.

— Послушай, Том, ведь я знаю больше тебя. А что, если я скажу, что не верю Библии?

— О хозяин! — воскликнул Том, с мольбой воздев руки.

— Неужели это не пошатнет твоей веры?

— Ни на волосок, — сказал Том.

— Но, Том, мне ведь лучше знать.

— Хозяин, вы же только что сами читали, что он утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам. Хозяин, должно быть, пошутил? — с тревогой в голосе проговорил Том.

— Да, Том, пошутил. Я не назову себя неверующим, мне кажется, что верить есть во что, и все-таки нет у меня веры. Нелегко так жить, Том.

— Если бы хозяин мог молиться!

— А почему ты знаешь, что я не молюсь?

— Молитесь, хозяин, правда?

— Молиться было бы легко, если б я знал, что мои молитвы кто-то слышит, а так… слова твои уходят в пустоту. Том, помолись, научи меня, как это делать.

И чувства, переполнявшие сердце Тома, словно воды, прорвав запруду, нашли исход в словах молитвы. Том знал, что его молитву услышат, и Сен-Клер почувствовал, как глубина этой веры вздымает его на своем гребне чуть ли не до врат небесных, которые так ясно видел перед собой молящийся. Ближе к ним, ближе к Еве.

— Спасибо, друг мой, — сказал он, когда Том встал. — Мне было приятно послушать тебя. А теперь иди, оставь меня одного. Мы еще поговорим с тобой в другой раз.

И Том молча вышел из кабинета.

Глава XXVIII. Долгожданная встреча

Неделя проходила за неделей. Волны жизни снова сомкнулись над пучиной, поглотившей маленькую ладью, ибо повседневность не считается с нашими чувствами и властно заставляет нас покоряться своей воле. Мы должны есть, пить, спать и поутру снова просыпаться; мы занимаемся делами, покупаем, продаем, спрашиваем, отвечаем на вопросы — словом, преследуем тысячи призраков, потеряв всякий интерес к ним и повинуясь лишь силе привычки.

Все интересы и надежды, вся жизнь Сен-Клера незаметно для него самого сосредоточивалась раньше вокруг дочери. Ради Евы он устраивал свои денежные дела; применяясь к ней, распределял свое время. Все делалось для Евы, и Сен-Клер так привык к этому, что теперь, когда ее не стало, ему нечем было заняться, не о чем было думать.

Правда, оставалась другая жизнь — та, что для человека верующего придает таинственную, несказанную ценность всему. Сен-Клер хорошо знал это и в тоскливо тянувшиеся часы часто слышал слабенький детский голос, призывающий его на небеса, видел маленькую ручку, указующую ему путь туда. Но тяжкий, мертвящий груз горя придавливал его к земле, мешая подняться ввысь. Будучи натурой многогранной, тонкой, он воспринимал религию с большей глубиной, чем многие деловитые, прозаические приверженцы ее. Даром проникновения в тончайшие оттенки и взаимосвязь моральных категорий часто обладают люди, всей своей жизнью опровергающие их. Так в мудрых словах Байрона, Мура, Гете истинное религиозное чувство подчас бывает отражено вернее, чем в словах тех, кто каждодневно живет им. И поэтому для высоких умов пренебрежение религией — грех смертный, предательство, страшнее которого нет.

Сен-Клер никогда не выдавал себя за человека, руководствующегося в своей жизни религиозной догмой. Внутреннее чувство подсказывало ему, насколько всеобъемлющи требования истинного христианства, и он отметал их от себя, не желая насиловать свою совесть. Натура человеческая изобилует противоречиями, особенно там, где дело касается идеалов, и нам проще отказаться от них, чем принять и обмануться в самих себе.

И все же многое изменилось в характере Сен-Клера. Он внимательно читал Библию, принадлежавшую когда-то его маленькой Еве. Он более трезво и серьезно смотрел на свое отношение к невольникам и вскоре после переезда в Новый Орлеан начал хлопотать об освобождении Тома. Оставалось проделать только кое-какие формальности, и Том был бы свободен. А тем временем Сен-Клер все больше и больше привязывался к, своему слуге, видя в нем живое напоминание о Еве. Он почти не отпускал его от себя и при всей своей скрытности и замкнутости чуть ли не думал при нем вслух. И кто удивился бы этому, видя, с какой любовью, с какой преданностью следует Том повсюду за своим молодым хозяином!

— Ну, Том, — сказал Сен-Клер на другой день после того, как ходатайство об освобождении было подано, — скоро ты будешь свободным человеком, так что складывай свои вещи в сундучок и готовься к отъезду в Кентукки.

Радость, вспыхнувшая в глазах Тома, и его возглас «Слава создателю!» неприятно удивили Сен-Клера. Он не ожидал, что его слуге будет так легко расстаться с ним.

— Не понимаю, чего ты так возликовал! Разве тебе плохо живется у нас? — сухо спросил он.

— Нет, что вы, хозяин! Не в том дело. Я радуюсь, что стану свободным.

— Да тебе будет хуже на свободе.

— Нет, никогда, мистер Сен-Клер! — горячо воскликнул Том.

— Ты не сможешь одеваться и кормиться на свои заработки так, как тебя кормят и одевают у меня.

— Я это знаю, мистер Сен-Клер, знаю. Но лучше ходить в отрепьях и жить в лачуге, только чтобы это было мое, а не чужое. Ничего не поделаешь, хозяин, такова, видно, природа человеческая.

— Может быть, ты прав, Том… Ну так вот, через месяц-другой мы с тобой расстанемся… — недовольным тоном проговорил Сен-Клер. — Впрочем, почему бы тебе не расстаться со мной? Что тебя может удержать около меня? — добавил он немного повеселее и, встав, заходил по комнате.

— Пока хозяин горюет, я не уеду, — ответил Том. — Пока я нужен хозяину, я не оставлю его.

— Пока хозяин горюет? — повторил Сен-Клер, грустно глядя в окно. — А когда оно утихнет, мое горе?

— Когда мистер Сен-Клер станет истинным христианином, — ответил Том.

— Так ты решил не расставаться со мной до тех пор? — с улыбкой проговорил Сен-Клер и, отойдя от окна, положил руку Тому на плечо. — Эх, Том, глупая твоя голова! Не будем дожидаться этого дня. Поезжай к жене, к детям и передай им всем мой привет.

— День этот придет! — проникновенным голосом, со слезами на глазах, сказал Том. — Господь хочет, чтобы хозяин потрудился ради него.

— Потрудился? Ну-ка, докладывай, какого же труда ждет от меня господь? Интересно!

— Даже такие бедняки, как я, трудятся во имя спасителя нашего, а мистер Сен-Клер человек ученый, богатый, у него много друзей. Сколько всего он может сделать для господа!

— Том, по твоим понятиям, господь много чего требует от нас, — с улыбкой сказал Сен-Клер.

— Что мы делаем на благо рабам господним, то делаем во имя господа. Это все едино, — ответил Том.

— Разумно с точки зрения теологии. Гораздо разумнее, чем вещает доктор Б. в своих проповедях, — сказал Сен-Клер.

На этом их разговор был прерван, так как Сен-Клеру доложили о приезде гостей.

Мари чувствовала утрату дочери, насколько ей вообще дано было чувствовать что-либо, а так как она не умела страдать в одиночестве и обладала способностью делать несчастными всех вокруг себя, то ее слуги имели все основания не поминать Еву, которая своим заступничеством столько раз спасала их от нападок деспотической и придирчивой хозяйки. Что же касается бедной няни, оторванной от семьи и находившей единственное утешение в своей любимице, так для нее смерть Евы была неизбывным горем. Она плакала день и ночь и не могла с прежней расторопностью ухаживать за хозяйкой, чем непрестанно навлекала ее гнев на свою беззащитную голову.

Смерть Евы не прошла даром для мисс Офелии и принесли свои плоды. Эта суровая леди стала прислушиваться к голосу сердца, стала мягче, добрее. Она еще усерднее принялась учить Топси, поборов в себе прежнюю неприязнь к ней, читали ей Библию. Памятуя об уроке, преподанном Евой, мисс Офелия видела теперь в этой девочке бессмертную душу, которую господь повелел привести к вере и добродетели. Топси не сразу превратилась в ангелочка, но пример Евы и ее смерть произвели в ней заметную перемену. Прежнее холодное равнодушие ко всему на свете уступило место новым интересам, надеждам. Правда, став на этот путь, Топси часто сбивалась с него к принималась за старое, но ненадолго.

Как-то днем, спеша на зов мисс Офелии, Топси второпях сунула что-то за пазуху.

— Ах ты шельма! Опять что-то стащила! — крикнула надменная Роза и схватила девочку за руку.

— Оставьте меня в покое, мисс Роза, — сказала Топси, вырываясь на свободу. — Это не ваше дело!

— Еще смеешь дерзить! — не унималась горничная. — Я ведь видела, как ты спрятала что-то. Мы все твои хитрости знаем!

Роза попробовала было сунуть руку ей за пазуху, но разъяренная Топси стала отбиваться от нее что есть силы, доблестно отстаивая свои права. На крики и шум этой схватки поспешили Сен-Клер и мисс Офелия.

— Она что-то стащила! — крикнула Роза.

— Ничего я не стащила, — сквозь бурные слезы заверяла хозяев Топси.

— Что там у тебя? Дай мне! — строго сказала мисс Офелия.

Топси повиновалась ей только после вторичного приказания и вытащила из-за пазухи старый чулок, в который было что-то засунуто.

Мисс Офелия развернула сверток. Там лежал маленький томик с евангельскими изречениями на каждый день — подарок Евы, и в бумажке — локон, тот, что Ева дала Топси в час прощания.

Сен-Клера глубоко тронуло это. Книжка была обернута в черный креп.

— А это зачем? — спросил он, потянув за траурную лепту.

— Это… это на память о мисс Еве. Не отнимайте, оставьте мне! — Девочка села на пол и, с головой закрывшись передником, зарыдала.

Все это было смешно и грустно — дырявый чулок, траурный креп, книжка, шелковистый золотой локон и горючие детские слезы.

Сен-Клер улыбнулся, но глаза у него были мокрые.

— Не плачь, не плачь! Ты все получишь обратно. — Он положил эти сокровища на колени Топси и увел мисс Офелию в гостиную.

— Тут, кажется, и в самом деле кое-что можно сделать. — Он показал пальцем через плечо. — Тот, кто способен так горевать, не безнадежен. Не отступайтесь от нее.

— Девочка с каждым днем становится все лучше и лучше, — сказала мисс Офелия. — Я возлагаю на нее большие надежды. Но, Огюстен… — и она коснулась его плеча, — мне все-таки хочется выяснить, чья Топси: моя или ваша?

— Я же подарил ее вам, — ответил Сен-Клер.

— Да, но ведь это нигде не записано, а я хочу, чтобы она принадлежала мне по всем правилам.

— Фью! — свистнул Огюстен. — А что подумают ваши аболиционисты? Им придется назначить день поста, чтобы замолить грехи новоявленной рабовладелицы.

— Вздор! — сказала мисс Офелия. — Я увезу ее в свободные штаты и там отпущу на волю, иначе все мои труды пойдут прахом.

— Кузина, кузина! «И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро?» Нет, я не могу способствовать этому.

— Перестаньте шутить и рассудите здраво, — сказала мисс Офелия. — Я не берусь сделать из этой девочки истинную христианку до тех пор, пока не спасу ее от всех опасностей и бед, которыми грозит рабство. Если вы действительно решили отдать ее, составьте дарственную запись или выдайте мне на руки какой-нибудь другой документ, имеющий законную силу.

— Хорошо, хорошо! Что-нибудь придумаем, — сказал Сен-Клер и взялся за газету.

— Я прошу вас, сделайте это сейчас.

— Почему вдруг такая спешка?

— Потому что никогда не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — ответила мисс Офелия. — Вот вам бумага, чернила, перо. Садитесь и пишите.

Сен-Клер по складу своего характера терпеть не мог, когда от него требовали немедленных действий, и настойчивость мисс Офелии ему не понравилась.

— Да что случилось? — воскликнул он. — Неужели моему слову нельзя верить? Уж не прошли ли вы курс наук у какого-нибудь ростовщика, что так вцепляетесь в человека?

— Я хочу, чтобы это было как положено, — сказала мисс Офелия. — Вы можете умереть, разориться, и тогда ничего не поделаешь — Топси продадут с аукциона.

— Однако вы предусмотрительны! Ну что ж, раз уж я попался в лапы янки, придется проявить покорность.

Сен-Клер, хорошо знавший все юридические тонкости, без труда написал дарственную и поставил внизу свою размашистую подпись с росчерком чуть ли не в полстраницы.

— Ну-с, уважаемая кузина, вот вам — черным по белому, — сказал он, протягивая бумагу мисс Офелии.

Она улыбнулась.

— Умница! Но, по-моему, это надо еще скрепить свидетельской подписью.

— Ах ты, господи! И в самом деле! Сейчас! — И он открыл, дверь в комнату жены. — Мари! Кузина желает получить ваш автограф. Распишитесь, пожалуйста.

— Что это? — спросила его жена, пробегая глазами бумагу. — Боже мой! А я-то думала, что благочестие не позволяет кузине заниматься такими предосудительными делами. Впрочем, если вы так уж прельстились этой девчонкой, я не возражаю. — И она небрежно нацарапала свою подпись.

— Ну вот, теперь Топси ваша и душой и телом, — сказал Сен-Клер, вручая кузине документ.

— Душа и тело Топси как были свободными, такими и останутся, — возразила ему мисс Офелия. — Но теперь по крайней мере я смогу взять ее под свою защиту.

— Хорошо! Значит, она принадлежит вам только на бумаге, — усмехнулся Сен-Клер и, взяв газету, ушел в гостиную.

Мисс Офелия, не очень-то любившая проводить время в обществе Мари, последовала за ним, предварительно спрятав у себя в комнате только что полученный документ.

Она просидела несколько минут молча, с вязаньем в руках, потом вдруг спросила:

— Огюстен, вы сделали какие-нибудь распоряжения на случай своей смерти?

— Нет, — ответил Сен-Клер, не поднимая головы от газеты.

— Тогда вся ваша снисходительность к невольникам может дорого им обойтись в дальнейшем.

Сен-Клер и сам часто думал об этом, но сейчас он ответил небрежным тоном:

— Да, завещание надо составить.

— Когда?

— Как-нибудь на днях.

— А если вы умрете раньше?

— Что случилось, кузина? — воскликнул он, откладывая газету в сторону. — Почему вы с таким усердием принялись за устройство моих посмертных дел? Разве у меня появились признаки холеры или желтой лихорадки?

— Смерть часто настигает нас нежданно-негаданно, — сказала мисс Офелия.

Сен-Клер встал, бросил газету на пол и, чтобы положить конец этому неприятному разговору, вышел на веранду. «Смерть!» — машинально повторил он. Потом облокотился о перила и, глядя невидящими глазами на серебристые струи фонтана, на цветы, деревья и вазы во дворе, снова произнес это слово, такое обычное в наших устах и вместе с тем полное такой грозной силы: «Смерть!»

— Странно! — сказал Сен-Клер. — И само слово, и соответствующее ему понятие существуют, а мы об этом забываем. Сегодня человек живет, красивый, юный, полный надежд и желаний, а завтра его нет, и это уже навеки.

Был теплый, пронизанный золотом заката вечер. Пройдя в дальний конец веранды, Сен-Клер увидел Тома, который читал Библию, водя пальцем по строкам и шепотом произнося каждое слово.

— Почитать тебе, Том? — спросил Сен-Клер, садясь рядом с ним.

— Если хозяину будет угодно, — голосом, исполненным благодарности, ответил Том. — Когда хозяин читает, все становится понятно.

Сен-Клер взял у него Библию и стал читать с того места, которое было отмечено на странице с двух сторон.

«Когда же придет сын человеческий во славе своей и все святые ангелы с ним, тогда сядет на престол славы своей. И соберутся перед ним все народы и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов», — с выражением читал Сен-Клер и дошел до последнего стиха:

«Тогда скажет царь и тем, которые по левую сторону: идите от меня, проклятые, в огонь вечный, ибо алкал я, и вы не дали мне есть; жаждал, и вы не напоили меня. Был странником, и не приняли меня; был наг, и не одели меня; болен и в темнице, и не посетили меня. Тогда и они скажут ему в ответ: Господи! Когда мы видели тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице и не послужили тебе? Тогда скажет им в ответ: Истинно говорю вам: так, как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали мне».

Последний кусок, видимо, поразил Сен-Клера, потому что он прочел его дважды — второй раз медленно, словно обдумывая каждое слово.

— Том, — сказал он, — эти народы, которых судили таким строгим судом, поступали так, как поступаю я, — вели жизнь легкую, беззаботную, более или менее почтенную и не потрудились спросить, сколько их братьев алкали, или жаждали, или болели и были в темнице.

Том промолчал.

Сен-Клер выпрямился и стал ходить взад и вперед по веранде, погруженный в глубокое раздумье. Прозвонил звонок к чаю, но он ничего не слышал и очнулся от своих мыслей только тогда, когда Том окликнул его во второй раз.

За столом Сен-Клер был рассеян и задумчив. После чая он, Мари и мисс Офелия, почти не обменявшись ни словом, перешли в гостиную.

Мари расположилась на кушетке, затянутой шелковым пологом от комаров, и вскоре уснула крепким сном. Мисс Офелия молча вязала. Сен-Клер сел за рояль и стал играть какую-то грустную мелодию с прозрачным аккомпанементом левой руки. Выражение лица у него было задумчивое, и звуки рояля словно помогали ему разговаривать с самим собой. Кончив играть, он встал, открыл стоявший рядом шкафчик и вынул оттуда старую нотную тетрадку с пожелтевшими страницами.

— Вот ноты моей матери, — сказал он, листая их. — Подойдите, кузина, посмотрите. Это «Реквием» Моцарта. Она сама вписала сюда слова.

Мисс Офелия подошла к нему.

— Она часто пела это. Я будто слышу сейчас ее голос.

Он взял два-три величественных аккорда и запел «Dies Irae»[9].

Том, сидевший в дальнем конце веранды, подошел на звуки музыки к дверям гостиной и весь погрузился в слух. Слов он, разумеется, не понимал, но эта музыка и этот чистый голос сразу проникли ему в душу, особенно когда Сен-Клер запел «Recordare». Если бы Том понял значение этих прекрасных слов, они еще больше тронули бы его.

Recordare, Jesu pie,

Quod sum causa fuae viae;

Ne me perdas ilia die[10].

Querens me sedisti lassus,

Redemisti crucem passus,

Tantus labor non si cassus[11].

Сен-Клер вкладывал в эти слова всю силу чувства, ибо завеса времени взвилась вверх, и он услышал голос матери и словно вторил ей. И голос и рояль жили единой жизнью, послушные божественному Моцарту, который знал, что пишет этот заупокойный «Реквием» самому себе.

Кончив петь, Сен-Клер подпер голову рукой, посидел так несколько минут, потом поднялся и заходил взад и вперед по комнате.

— Какая величественная картина Судного дня! — сказал он. — Искупление вековых обид, несправедливостей… Бесконечная мудрость, разрешающая все моральные проблемы. Да, это изумительно!

— И страшно, — сказала мисс Офелия.

— Мне, пожалуй, есть чего страшиться, — задумчиво проговорил Сен-Клер и остановился посреди гостиной. — Сегодня днем я читал Тому ту главу Евангелия от Матфея, где это все описано, и, должен признаться, она произвела на меня глубокое впечатление. Казалось бы, тех, кого изгоняют из царства небесного, следовало обвинить в каких-то страшных злодеяниях, но нет — они осуждены только за то, что не творили добра, словно из этого и проистекает все зло на земле.

— А может быть, — сказала мисс Офелия, — человек, который не творит добра, волей-неволей причиняет зло?

— А что сказать о том человеке, — как бы ставя перед собой отвлеченный вопрос, но все же с глубоким чувством заговорил Сен-Клер. — Что сказать о человеке, которого и сердце, и воспитание, и требования самой жизни тщетно звали на благородные дела, а он, вместо того чтобы взяться за работу, плыл по воле волн и оставался безучастным зрителем борьбы, страданий и бед людских?

— Такой человек должен раскаяться и начать жизнь сначала, — ответила ему мисс Офелия.

— Как всегда, практично и в самую точку, — с невольной улыбкой сказал Сен-Клер. — Вы не даете мне ни минуты на отвлеченные размышления, кузина, и сразу сталкиваете с реальностью сегодняшнего дня. Вашими мыслями правит извечное теперь, сейчас.

— Я только и имею дело с тем, что теперь, сейчас, — сказала мисс Офелия.

— Бедная моя маленькая Ева! — воскликнул Сен-Клер. — Сколько добрых деяний уготовила для меня твоя простая детская душа!

Впервые со дня смерти Евы Сен-Клер заговорил о ней такими словами, и по всему было видно, каких усилий стоит ему сдержать охватившее его волнение.

— Хотите знать, как я отношусь к христианству? — продолжал он. — По-моему, истинные приверженцы этого вероучения должны отдавать все свои силы на борьбу с чудовищной несправедливостью, которая лежит в основе нашего общества, и, если понадобится, сложить голову на поле битвы. Короче говоря, я не мог бы действовать по-иному, будучи верующим, хотя мне приходилось встречаться со многими весьма просвещенными и весьма набожными людьми, которые были далеки от такого самопожертвования. Признаюсь дальше, что душевная вялость тех, кто именует себя истинными христианами, их нежелание увидеть окружающее нас зло наполнили мою душу ужасом и, больше чем что-либо иное, породили во мне скептицизм.

— Если вам ясно все это самому, — сказала мисс Офелия, — почему вы не поступаете согласно велениям вашей совести?

— А ведь я из тех благотворителей, которые больше полеживают на диване и предают анафеме церковь и духовенство за то, что среди церковнослужителей нет мучеников за веру. Посылать других на мученичество проще простого.

— А теперь? Что вы собираетесь делать теперь? — спросила мисс Офелия.

— Одному богу известно, как все сложится в будущем, — ответил ей Сен-Клер. — Теперь я потерял все, а тот, кому нечего больше терять, обретает смелость и отвагу.

— Что же вы собираетесь предпринять?

— Выполню свой долг по отношению к несчастным, беззащитным людям, ко всем без исключения, — ответил Сен-Клер. — И прежде всего начну с наших слуг. А впоследствии… кто знает, может быть, мне удастся спасти Америку от позора, который унижает ее в глазах всего цивилизованного мира.

— Неужели вы думаете, что рабовладельцы добровольно откажутся от своих прав?

— Не знаю, — сказал Сен-Клер. — Наше время — время великих деяний. Героизм, и бескорыстие становятся явлениями повсеместными. Венгерская знать дает свободу миллионам рабов, не считаясь с громадными убытками. Может быть, и среди нас все-таки найдутся люди, неспособные расценивать честь и справедливость на доллары и центы.

— Сомневаюсь, — сказала мисс Офелия.

— Но если мы освободим своих рабов, кто займется ими, кто научит их использовать свободу на благо им самим? Живя в нашей среде, они вряд ли достигнут многого, — продолжал Сен-Клер. — Мы слишком ленивы и непрактичны, чтобы воспитывать в бывших невольниках любовь к труду, без которой они не станут настоящими людьми. Им придется двинуться на Север, но признайтесь мне откровенно: много ли найдется людей в Северных штатах, которые захотят взять на себя роль их воспитателей? У вас не жалеют денег на миссионеров, но что вы скажете, когда в ваши города и поселки хлынут чернокожие? Вот что меня интересует! Если Юг освободит своих рабов, соизволит ли Север заняться их воспитанием? Много ли семейств в вашем городе пустит к себе в дом негра или негритянку и задастся целью обратить их в христианскую веру? Если я посоветую Адольфу стать приказчиком или изучить какое-нибудь ремесло, найдутся ли торговцы и мастера, которые возьмут его к себе в услужение? Сколько школ в Северных штатах примут Розу и Джейн? А ведь кожа у них белая. Я хочу, кузина, чтобы о нас судили справедливо. Наше положение не из легких. Мы угнетаем негров — это факт совершенно очевидный, но, может быть, им не менее тяжело скосить предрассудки, которые так распространены на Севере!

— Вы правы, Огюстен, — сказала мисс Офелия. — Так было и со мной, пока я не поняла, в чем мой долг. И, надеюсь, мне удалось преодолеть свои предрассудки. У нас, на Севере, есть много таких, кому надо только напомнить о долге, и они выполняют его. Принять в свою среду язычников нам будет, разумеется, труднее, чем посылать к ним миссионеров, но мы сделаем все, что от нас зависит.

— Вы-то сделаете, — сказал Сен-Клер. — Хотел бы я знать, чего бы вы не сделали, повинуясь чувству долга.

— Я не одна такая, — возразила ему мисс Офелия. — Другие тоже сделают, когда посмотрят на вещи моими глазами. Я увезу Топси домой. На первых порах это вызовет у нас недоумение, но потом меня поймут. Кроме того, на Севере есть люди, которые согласны с вами во всем.

— Да, но их меньшинство, а если мы начнем освобождать негров, Север еще скажет свое слово.

Мисс Офелия ничего не ответила на это.

Наступило молчание. Взгляд у Сен-Клера был задумчивый, грустный.

— Не знаю почему, но я сегодня весь день вспоминаю мать, — тихо проговорил он. — У меня такое чувство, будто она где-то близко, будто я слышу ее голос. Как странно, что прошлое иногда так оживает в нас.

Он прошелся по комнате раз-другой и сказал:

— Пойду погулять немножко и кстати узнаю, какие новости в городе, — и, взяв шляпу, вышел.

Том проводил хозяина до ворот и спросил, не пойти ли ему вместе с ним.

— Нет, друг мой, — сказал Сен-Клер. — Я через час вернусь.

Был тихий лунный вечер. Том сидел на веранде, смотрел на взлетающие ввысь струи фонтана и, прислушиваясь к их плеску, думал о семье, о своем скором возвращении домой. Он получит свободу, будет много работать и выкупит жену, и детей. Он потрогал свои мускулистые руки и радостно улыбнулся. Только бы стать хозяином самому себе, а тогда не пожалеешь сил, чтобы вызволить семью из рабства!

Потом мыслями его завладел Сен-Клер, и, как всегда, он стал молиться о нем. А вот и Ева, она теперь среди ангелов. Тому уже стало казаться, будто он видит в струях фонтана это светлое личико и золотые волосы, и мало-помалу он задремал с мыслью о Еве и увидел во сне, что она вприпрыжку бежит к нему, как встарь, и на голове у нее венок из жасмина, щеки розовые, глаза радостно блестят. Но что это? Ноги Евы отрываются от земли, она парит ввысь; и личико у нее бледнеет, из глаз струится сияние, золото волос словно ореол… Еще миг — и нет ее… И Том вдруг очнулся от звука голосов на улице и громкого стука в ворота. Он побежал открывать. Во двор осторожно внесли носилки. На них лежал человек, покрытый плащом. И когда свет фонаря упал на его лицо, Том в ужасе вскрикнул и бросился вслед за носильщиками, двигавшимися к дверям гостиной, где с вязаньем в руках все еще сидела мисс Офелия.

Что же произошло? Сен-Клер зашел в кафе просмотреть вечернюю газету, и пока он сидел там, двое подвыпивших джентльменов затеяли драку. Посетители кинулись разнимать дерущихся, и Сен-Клер, пытаясь отнять у одного из них нож, был смертельно ранен в бок.

Трудно себе представить, что поднялось в доме. Слуги с плачем метались по веранде, рвали на себе волосы, катались по полу. Мари билась в истерике. Только мисс Офелия и Том сохраняли присутствие духа среди всеобщего смятения. Мисс Офелия распорядилась, чтобы Сен-Клера положили в гостиной, и ему наскоро приготовили там постель. Он лишился чувств от боли и большой потери крови, но потом пришел в себя, увидел окружающих его людей, с тоской обвел глазами комнату и остановился взглядом на портрете матери.

Приехал доктор, осмотрел раненого, и все поняли по выражению его лица, что надежды нет. Но он спокойно перевязал рану с помощью мисс Офелии и Тома, словно не слыша стонов и причитаний негров, толпившихся у дверей и окон гостиной. А когда перевязка была закончена, сказал:

— Уведите их отсюда. Ему нужен покой, иначе я ни за что не ручаюсь.

Сен-Клер открыл глаза и пристально посмотрел на своих плачущих слуг, которых мисс Офелия и доктор старались выпроводить с веранды.

— Несчастные! — сказал он голосом, полным горького раскаяния.

С Адольфом ничего нельзя было поделать. Он бросился на пол, словно лишившись разума от страха, и отказывался встать. Остальные наконец-то вняли увещаниям мисс Офелии, повторявшей, что их стоны и плач могут стоить жизни хозяину, и удалились.

Сен-Клер лежал молча, с закрытыми глазами, но по всему было видно, что его терзают горькие мысли. Так прошел час-другой. Вдруг он коснулся руки Тома, стоявшего на коленях возле дивана, и сказал:

— Бедный мой друг!

— Что вы, хозяин?

— Я умираю… — тихо проговорил Сен-Клер, сжимая руку Тома. — Молись…

— Если вы пожелаете священника… — начал было доктор.

Сен-Клер резко мотнул головой и снова сказал Тому:

— Молись!

И Том стал истово, горячо, со слезами молиться о душе, отходящей в иной мир, — о душе, которая с таким мужеством и грустью смотрела из этих больших, синих, тоскующих глаз.

Когда Том замолчал, Сен-Клер взял его за руку и долго, не говоря ни слова, смотрел ему в лицо. Потом закрыл глаза, не разжимая пальцев, ибо у врат вечности черная и белая рука равны перед господом, и тихим, прерывающимся голосом зашептал:

Recordare, Jesu pie…

Ne me perdas — ilia die.

Querens me — sedisti lassus.

Слова гимна, который он пел в тот вечер, все еще звучали у него в памяти — слова, обращенные к творцу нашему, полному бесконечного сострадания. Губы его чуть шевелились.

— Он в забытьи, — сказал доктор.

— Нет, я все вижу, все знаю… Вот он, мой путь домой! — чуть слышно проговорил Сен-Клер. — Наконец-то! — И силы изменили ему. Мертвенная бледность разлилась по его лицу, но, осененное крылом милосердного ангела, оно стало спокойным, как у засыпающего ребенка.

Так прошла минута, другая. Всесильная длань простерлась к нему. И за миг перед тем как отлететь его душе, он открыл глаза, озарившиеся внутренним светом, прошептал: «Мама!» — и скончался.

Глава XXIX. Беззащитные

Нам часто приходится слышать о том, в какое отчаяние повергает негров-невольников потеря доброго хозяина. И это не мудрено, ибо нет на свете людей более несчастных, более беззащитных, чем рабы, понесшие такую утрату.

Осиротевший ребенок остается под защитой близких, под защитой закона; он что-то представляет собой, у него есть какие-то права. За рабами прав не признают. В глазах закона это всего лишь товар. В удовлетворении своих желаний, своих человеческих потребностей раб всецело зависит от непререкаемой воли хозяина, и если хозяин умирает, у раба не остается никого и ничего.

Мало на свете людей, которые умеют сочетать свою ничем не ограниченную власть с человечностью и великодушием. Это известно всем и каждому, а лучше всех это знают рабы. Они знают, что у них десять шансов против одного попасть в руки жестокого тирана, и горько оплакивают свою судьбу, когда она лишает их добрых хозяев.

Ужас и смятение царили в осиротевшем доме. Смерть настигла Сен-Клера внезапно, в полном расцвете сил, и слуги не переставали скорбеть о своей потере.

Когда муж умирал, Мари, не отличавшаяся стойкостью духа, лежала в обмороке, и тот, с кем она была связана узами брака, ушел от нее навсегда, не успев даже сказать ей последнее «прости».

Но мисс Офелии мужество не изменило, и она — сама забота, само внимание, сама нежность. — до последней минуты оставалась у постели умирающего, стараясь как только можно облегчить его муки и всем сердцем присоединяясь к горячей молитве, которую бедный раб возносил к господу о душе своего хозяина.

Когда Сен-Клера приготовляли к вечному сну, на груди у него нашли простой маленький медальон, открывающийся при нажатии пружинки. Там был портрет женщины с прекрасными, благородными чертами лица, а за ним — прядь темных волос. И эту грустную память о юных мечтах, заставлявших когда-то так горячо биться холодное теперь сердце Сен-Клера, положили обратно на его бездыханную грудь.

Весь в помыслах о вечности, весь поглощенный последними заботами о бездыханном теле, Том сначала не подумал, что этот неожиданный удар обрекает его на вечное рабство. Том был спокоен за хозяина. В молитвах создателю он нашел источник мира и твердость духа, понял всю полноту божественной любви, ибо сказано: «Кто пребывает в любви, тот пребывает в господе, и господь — в нем». Надежды и светлые мысли не покидали Тома.

Но вот отошли пышные похороны, на которых не было недостатка ни в траурном крепе, ни в молитвах, ни в торжественно-печальных лицах. Холодные, мутные волны повседневности снова сомкнулись над опустевшим домом, и перед всеми его обитателями встал неизбежный суровый вопрос: что же теперь делать?

В один прекрасный день вопрос этот встал и перед Мари, когда она, в траурном платье, окруженная толпой слуг, отбирала образцы крепа и черных тканей, присланные из магазина. Встал он и перед мисс Офелией, уже начинавшей подумывать о возвращении домой, на Север. Задавались им и слуги, хорошо знавшие жестокий, крутой нрав своей хозяйки, во власти которой они оставались. Все они прекрасно понимали, что прежние милости исходили не от нее, а от хозяина, и что теперь никакая сила не защитит их от произвола женщины, которую горе еще более ожесточило.

После похорон прошло около двух недель. Как-то днем мисс Офелия, сидя у себя в комнате, услышала осторожный стук и дверь. Она отворила ее и увидела уже знакомую нам молоденькую квартеронку Розу, растрепанную, с опухшими от слез глазами.

— Мисс Фели, — вскричала девушка, падая перед мисс Офелией на колени и цепляясь за подол ее платья, — пойдите к мисс Мари, умоляю вас! Будьте моей заступницей! Мисс Мари посылает меня на порку. Вот, смотрите! — И она протянула мисс Офелии сложенную вдвое бумажку.

Это была записка, написанная изящным почерком Мари и адресованная в специальное заведение для порки рабов, просьбой дать подательнице сего пятнадцать ударов плетью.

— В чем же ты провинилась? — спросила мисс Офелия.

— Ах, мисс Фели, вы же знаете, какой у меня скверны; характер! Я примеряла мисс Мари платье, и она ударила меня по лицу… А я, не подумав, наговорила ей дерзостей. Мне Мари сказала, что она больше не желает этого терпеть и приструнит меня раз и навсегда, чтобы я не смела зазнаваться. И вот написала эту записку и велит мне самой отнести ее. Уж лучше бы она убила меня на месте!

Мисс Офелия молчала, размышляя, как ей поступить.

— Если бы вы или сама мисс Мари меня высекли, это еще ничего, я стерплю, — продолжала Роза. — Но, мисс Фели, вы подумайте — мужчина будет меня сечь! Срам-то какой!

Мисс Офелия знала о существовании специальных заведений, куда посылают на порку женщин и молодых девушек, предавая их тем самым в руки гнусных людей, — гнусных хотя бы потому, что они избрали себе такое ремесло. Но одно дело знать, а другое — видеть перед собой несчастную, которая дрожит от страха в ожидании такого позора. И женское достоинство мисс Офелии, свободный дух Новой Англии за ставили сердце ее забиться от негодования. Однако обычная выдержка не изменила ей, она овладела собой и, сжав записку в руке, вся покраснев, сказала Розе:

— Побудь здесь, дитя мое, а я пойду поговорю с хозяйкой.

«Чудовищно! Позор! Неслыханный позор!» — восклицала она мысленно по дороге в гостиную.

Мари с распущенными волосами полулежала в кресле, няня причесывала ее, а Джейн, сидя на полу, растирала ей ноги.

— Как вы себя чувствуете сегодня? — спросила мисс Офелия.

Мари испустила глубокий вздох, закрыла глаза и, выдержав паузу, ответила:

— Ах, кузина, я сама не знаю! На выздоровление мне, вероятно, нечего и надеяться! — И она поднесла к лицу батистовый платочек, обшитый широкой траурной каймой.

— Я пришла… — начала мисс Офелия, покашливая тем сухим, коротким кашлем, которым обычно предваряют неприятный разговор. — Я пришла поговорить с вами относительно бедняжки Розы.

Мари сразу открыла глаза, и ее бледные щеки вспыхнули.

— А что такое? — резко спросила она.

— Роза раскаивается в своем поступке.

— Ах, вот как! Рано она об этом заговорила. Получит по заслугам, тогда еще больше будет раскаиваться. Я не намерена терпеть наглость этой девчонки. Она за все теперь поплатится и впредь будет умнее!

— Неужели нельзя придумать ей какое-нибудь другое наказание, не такое позорное?

— Пусть терпит позор! Пусть! Я этого и хочу. Она заикалась! Возомнила себя невесть какой деликатной барышней, забыла, кто она такая! А теперь я ее проучу как следует!

— Кузина! Подумайте, разве можно так делать! Ведь, оскорбляя чувство стыдливости и целомудрия у молодой девушки, вы тем самым развращаете ее.

— Целомудрие? — с презрительным смешком повторила Мари. — Нашли, в ком его искать! Нет, я докажу ей, что она ничем не лучше тех черных потаскушек, которые шляются по улицам. Она у меня сразу присмиреет!

— Вы ответите перед богом за такую жестокость! — горячо воскликнула мисс Офелия.

— Жестокость? Я приказала дать ей только пятнадцать ударов, да и то не очень сильных! И вы называете это жестокостью?

— А как же это назвать? Я уверена, что всякая девушка на ее месте скорее согласится пойти на смерть, чем терпеть такой позор!

— Не судите об этих тварях по себе. Для них это дело привычное. С ними только так и можно управляться, а дай полю — они вам на голову сядут. Нет! Довольно церемониться со служанками! Я их всех до единой туда отправлю, если они будут со мной вольничать! Пусть так и знают! — И Мари с победоносным видом огляделась по сторонам.

Джейн съежилась и вобрала голову в плечи, как будто эта угроза относилась непосредственно к ней. Минуту мисс Офелия сидела с таким видом, точно она проглотила какое-то взрывчатое вещество и ее, того и гляди, разорвет на части. Потом, поняв всю бесполезность этого разговора, она решительно сжала губы, поднялась и вышла из комнаты.

Нелегко было мисс Офелии признаться Розе, что ее заступничество ни к чему не привело. А вскоре в комнату заглянул один из негров и, сказав, что хозяйка велела ему проводить Розу в заведение для порки, увел несчастную девушку, несмотря на все ее мольбы и слезы.

Прошло еще несколько дней. Том стоял, задумавшись, на веранде, когда к нему подошел Адольф, безутешный после смерти Сен-Клера. Адольф всегда чувствовал, что Мари относится к нему с неприязнью, но при жизни хозяина его это мило тревожило. Зато теперь он дрожал за свою судьбу, не зная, что его ждет в ближайшем будущем. Мари уже несколько раз совещалась со своим поверенным и, списавшись с братом Сен-Клера, решила продать дом и всех невольников мужа, а тех, которые принадлежали ей лично, увезти с собой на отцовскую плантацию.

— Знаешь, Том, ведь нас всех продадут, — сказал Адольф.

— Откуда ты это слышал? — спросил Том.

— Я спрятался за портьерой, когда хозяйка разговаривала со своим адвокатом. Через несколько дней нас отправят на аукцион.

— Все в руках божиих! — тяжело вздохнул Том.

— Такого хозяина у нас больше не будет, — уныло продолжал Адольф. — Да пусть продают! Все лучше, чем оставаться без него у нашей хозяйки.

Том отвернулся. Сердце у него сжалось от боли. Надежда на свободу, мысли о далекой жене и детях мелькнули в его сознании и тут же погасли. Так моряк видит с гибнущего у родных берегов корабля крыши своего селения, церковный шпиль… Они покажутся перед ним на миг, а потом навсегда исчезнут за бурной волной. Том стиснул руки, стараясь подавить горькие слезы, просившиеся на глаза, попытался прочитать молитву. Как это ни покажется странным, но несчастного раба обуревала такая жажда свободы, что ему нелегко было перенести этот удар, и чем больше он твердил «все в руках божиих», тем тяжелее становилось у него на душе.

Он отправился на поиски мисс Офелии, которая после смерти Евы относилась к нему с особенным уважением.

— Мисс Фели, — сказал Том, — мистер Сен-Клер обещал отпустить меня на свободу. Он говорил, что все бумаги уже поданы… Если б вы, мисс Фели, были так добры и напомнили об этом хозяйке, может быть, она исполнила бы волю покойного.

— Хорошо, Том, я поговорю и сделаю все, что в моих силах, — сказала мисс Офелия. — Хотя, если это зависит от миссис Сен-Клер, ты лучше не тешь себя надеждой. Но попробовать все-таки надо.

Этот разговор происходил через несколько дней после случая с Розой, когда мисс Офелия уже начала готовиться к отъезду домой, на свой родной Север.

Поразмыслив как следует, она пришла к заключению, что слишком погорячилась, заступаясь за Розу, и решила на сей раз умерить свою резкость и проявить как можно больше миролюбия. И вот эта добрая душа захватила с собой вязанье и, призвав на помощь все свои дипломатические способности, отправилась в комнату Мари вести переговоры о Томе.

Мари покоилась на диване, подложив под локоть подушку, и рассматривала образчики черного газа, которые Джейн принесла из магазина.

— Пожалуй, надо взять вот этот, — сказала она, откладывая в сторону один кусок. — Только не знаю, годится ли такая материя для траура.

— Да что вы, миссис! — затараторила Джейн. — Генеральша Дербеннон как овдовела прошлым летом, так и сшила себе такое платье. И очень красиво получилось.

— Что вы скажете? — обратилась Мари к мисс Офелии.

— Я не знаю, как у вас здесь принято, — ответила та. — Вам лучше об этом судить.

— Мне совершенно нечего надеть, а решать надо как можно скорее, потому что на будущей неделе я отсюда уеду, — сказала Мари.

— Как, уже?

— Да. Брат Сен-Клера пишет, что обстановку и слуг надо продать с аукциона, а дом оставить на попечение поверенного.

— Как раз об этом я и хотела с вами поговорить, — скапала мисс Офелия. — Огюстен обещал отпустить Тома на свободу и успел предпринять кое-какие шаги к этому. Я надеюсь, что вы доведете начатое им дело до конца.

— И не подумаю! — отрезала Мари. — Том — один из самых ценных невольников. Я не могу позволить себе такую роскошь. И вообще, что он будет делать на свободе? Ему так гораздо лучше живется.

— Том мечтает стать свободным человеком, тем более что хозяин обещал ему это, — сказала мисс Офелия.

— Ну еще бы! — воскликнула Мари. — Они все об этом мечтают, вечно всем недовольны! А я принципиально против освобождения негров. Когда у них есть хозяева, они и живут по-человечески и от рук не отбиваются. Но стоит только отпустить негра на волю, и кончено! Он сопьется, перестанет работать и превратится в бездельника, в бродягу. Таких примеров сотни! Свобода не доводит их до добра.

— Но Том такой работящий, смирный, набожный!

— Ах, что вы мне рассказываете! Будто я не знаю этих негров! Они хороши до тех пор, покуда не уйдут из-под крылышка хозяина.

— Если вы продадите его с аукциона, еще не известно, в какие руки он попадет. Об этом тоже следует подумать.

— А, вздор! Почему это вдруг хороший негр достанется плохому хозяину? Плохих хозяев не так уж много. Это все одни разговоры. Я родилась и выросла на Юге и что-то не припомню, чтобы к неграм относились хуже, чем они того заслуживают. Чего другого, а этого опасаться нечего!

— Хорошо, допустим, — твердо сказала мисс Офелия. — Но ведь освобождение Тома было предсмертным желанием вашего мужа! Он обещал умирающей Еве отпустить его, и, по моему, вам следовало бы считаться с этим.

Мари закрыла лицо платком, разрыдалась и начала усердии нюхать флакон с солями.

— Все против меня! — сквозь слезы причитала она. — Такая нечуткость! Уж от вас-то я совсем не ожидала, что вы будете лишний раз напоминать мне о моем горе! Хоть бы кто-нибудь меня пожалел! Кому еще приходилось терпеть такие испытания! Была у меня единственная дочь — и она умирает. Был муж, который умел понимать мою сложную натуру, — и его тоже уносит смерть! Вы знаете, как я тяжело перенесла эти утраты, и все-таки не боитесь напоминать мне о них! Это жестоко! Намерения у вас были, вероятно, добрые, но это такая нечуткость с вашей стороны… такая нечуткость!

Мари совсем зашлась от слез и крикнула няне, чтобы та распахнула окна, принесла ей камфару, положила холодный компресс на голову и расстегнула платье. Поднялась обычная в таких случаях суматоха, и мисс Офелия поспешила скрыться к себе в комнату. Она сразу поняла, что дальнейшие разговоры ни к чему не приведут и только вызовут очередной, припадок. После этого, стоило кому-нибудь напомнить Мари об отношении ее мужа и Евы к слугам, как она устраивала истерику. И мисс Офелия помогла Тому лишь тем, что написала письмо миссис Шелби, где сообщала о его невзгодах и настоятельно просила как-нибудь помочь ему.

А вскоре Тома, Адольфа и еще нескольких негров отправили в невольничий барак, в распоряжение одного работорговца, который подбирал партию к предстоящему аукциону.

Глава XXX. Невольничий барак

Невольничий барак! При этих словах некоторые из моих читателей, вероятно, нарисуют себе страшную картину. Перед их мысленным взором предстанет мрачное, смрадное логово, некий Тартар «informis, ingens, cui lumen ademptum»[12]. Но вы ошибаетесь, мои простодушные друзья! В наши дни люди научились совершать преступления искусно и благопристойно, так, чтобы не оскорблять глаз и чувств покупателей из приличного общества. Живой товар высоко ценится на рынке, следовательно, за ним нужен уход, его надо хорошо кормить и содержать в чистоте, так, чтобы он лоснился. Невольничий барак в Новом Орлеане мало чем отличается от всякого другого торгового склада. Подойдя к нему, вы увидите под навесом у входа несколько негров и негритянок, выставленных там в качестве образца товара, имеющегося в самом помещении.

Вам вежливо предложат пройти внутрь и покажут мужей, жен, братьев, сестер, отцов, матерей и маленьких ребятишек, которых «можно приобрести поштучно и оптом, в зависимости от желания покупателя», можно нанять на время, заложить в банк или обменять на любой другой товар, пользующийся спросом на рынке; покажут бессмертные души, во искупление коих была пролита кровь-сына господня, когда земля потряслась и камни расселись и гробы отверзлись.

Дня через два после разговора мисс Офелии с Мари Адольфа, Тома и еще нескольких негров Сен-Клера поручили заботам содержателя барака, некоего мистера Скеггса, а оттуда их должны были повести на аукцион.

Том, как и все остальные его товарищи, взял с собой солидных размеров сундучок с одеждой. На ночь их поместили в длинную комнату, обитатели которой — негры всех возрастов, всех оттенков кожи — предавались безудержному веселью и то и дело разражались громкими взрывами хохота.

— Я вижу, вы, ребята, не скучаете. И правильно делаете, — сказал мистер Скеггс, входя в барак. — У меня негры всегда веселятся. Молодец, Сэмбо! — обратился он к огромному детине, который кривлялся и паясничал на потеху своим собратьям.

Несчастному Тому, как вы легко можете вообразить, было не до веселья, и, поставив свой сундучок подальше от этой шумной компании, он сел на него и прислонился головой к стене.

Торговцы живым товаром обычно из кожи вон лезут, стараясь поддерживать среди невольников бесшабашное веселье, ибо это лучший способ отвлечь их от мыслей о своем положении. Люди, которые вершат судьбу негра с той минуты, как его продают на Севере, и до тех пор, пока он не попадет на Юг, прилагают немало усилий к тому, чтобы сделать свой товар ко всему равнодушным, бесчувственным, грубым. Работорговец собирает партию невольников в Виргинии или в Кентукки и гонит их в какую-нибудь здоровую местность на откорм. Сыты они там бывают по горло и все-таки нет-нет, да и затоскуют; а чтобы не тосковали, к ним приставляют скрипача и велят плясать и веселиться под музыку. Но попадаются среди них такие, кому пляски и пение не идут на ум, кто не перестает думать о жене, детях, о родном доме. И этих считают строптивыми, опасными и обращаются с ними соответственно. А какого обращения можно ждать от работорговцев — людей жестоких и к тому же ни перед кем не отвечающих за свои действия? «Будь молодцом — веселым, бойким, особенно когда ты на виду, — внушают негру, — иначе не попасть тебе к хорошему хозяину, да и от работорговца влетит, если он не сбудет тебя с рук».

— А что этот негр здесь делает? — сказал Сэмбо, когда мистер Скеггс вышел из комнаты. Сэмбо был черный-пречерный, огромного роста, очень живой и проказливый, как обезьяна. — Ты что тут делаешь? — И он шутливо ткнул Тома пальцем в бок. — Никак, размечтался?

— Меня продадут завтра с аукциона, — негромко ответил Том.

— Продадут с аукциона? Хо-хо! Ребята, видели, каков шутник? Мне бы научиться так людей веселить! А этого тоже завтра продадут? — И Сэмбо бесцеремонно хлопнул Адольфа по плечу.

— Прошу ко мне не лезть! — свирепо огрызнулся мулат и выпрямился, выказывая всем своим видом крайнее отвращение.

— Ого! Полюбуйтесь-ка, ребята! Белый негр! Что твои сливки, белый! А надушился-то как. — И Сэмбо потянул носом, принюхиваясь к Адольфу. — Такому место только в табачной лавке. От него весь табак пропахнет духами, покупатели валом будут валить.

— Говорю тебе, не лезь! — повторил взбешенный Адольф.

— Ишь ты, какие мы, белые негры, недотроги! Полюбуйтесь-ка на нас! — И Сэмбо стал кривляться, передразнивая Адольфа. — Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! Сразу видно — в хорошем доме жил.

— Правильно! — сказал Адольф. — Мой хозяин за вас за всех ломаного гроша бы не дал.

— Ишь ты, поди ж ты, — не унимался Сэмбо, — какие мы важные джентльмены.

— Мои хозяева были Сен-Клеры! — гордо заявил Адольф.

— Да что ты говоришь! Вот они, наверно, радуются, что избавились от такого чучела! Думают, сбыть бы его поскорее с рук вместе с битой посудой и прочей дребеденью! — сказал Сэмбо с издевательской ухмылкой.

Адольф, окончательно выйдя из себя, бросился на своего обидчика с кулаками. В комнате поднялся такой крик и хохот, что на шум прибежал мистер Скеггс.

— Что у вас тут делается? Ну, тихо! — крикнул он, взмахнув длинным бичом.

Негры бросились врассыпную. Один только Сэмбо, успевший завоевать благоволение Скеггса своими шутовскими выходками, остался на месте и, гримасничая, увертывался от ударов его бича.

— Да что вы, сударь! Мы народ смирный. Это вот они, новенькие. Такие задиры оказались, все время к нам привязываются.

Мистер Скеггс налетел на Тома с Адольфом и, не разбираясь, кто прав, кто виноват, наградил обоих тумаками, после чего велел ложиться спать и удалился.

Теперь, читатель, давайте оставим мужскую половину барака и посмотрим, что делается в помещении, отведенном для женщин. Войдя туда, вы увидите спящих на полу негритянок всех оттенков кожи, всех возрастов. Тут есть и черные, как смоль, и почти белые, и маленькие дети, и старухи. Вот лежит хорошенькая девочка лет десяти. Мать ее вчера продали, и она долго плакала втихомолку и наконец заснула. Вот дряхлая старуха. Посмотрите на ее мозолистые ладони и высохшие руки — сколько она потрудилась на своем веку! А завтра ее продадут за бесценок, лишь бы нашелся покупатель. И еще сорок — пятьдесят невольниц лежат в этой комнате, закутавшись с головой кто в одеяло, кто в шаль. А в углу, поодаль от остальных, сидят две женщины, сразу бросающиеся в глаза своим не совсем обычным видом. Одна из них — мулатка лет пятидесяти, с мягким взглядом темных глаз, с приятным лицом. Платье на ней добротное, хорошо сшитое, на голове — высокий тюрбан из цветного шелка. Сразу видно, что она жила у заботливых хозяев. Тесно прижавшись к ней, сидит девушка лет пятнадцати — это ее дочь. Судя по светлому оттенку кожи, она квартеронка, но очень похожа на мать. Те же ласковые темные глаза, только ресницы длиннее; те же вьющиеся волосы, только каштановые, а не черные. Одета девушка не менее опрятно, ее нежные, белые руки, видимо, не знали тяжелой работы. И мать и дочь в той же партии, что и слуги Сен-Клера, и завтра их тоже продадут с аукциона. А джентльмен, которому они принадлежат, проживает в Нью-Йорке и считается добрым христианином. Он получит деньги после торгов, преспокойно пойдет в церковь, вкусит тела и крови господа своего и господа этих двух женщин и даже не вспомнит их.

Обе они — Сусанна и Эммелина — были в услужении у одной добрейшей новоорлеанской леди, которая относилась к ним с большой душевностью и даже научила их читать и писать. И если жизнь в неволе может быть хорошей, Сусанне и Эммелине жилось хорошо. Но делами их благодетельницы управлял ее единственный сын, человек ветреный и не знавший счета деньгам. Мало-помалу он промотал матушкино имение и оказался несостоятельным должником. Одним из самых крупных его заимодавцев была солидная ньюйоркская фирма «Б. и Ко». Поверенный «Б. и Ко» в Новом Орлеане, получив соответствующее распоряжение от своих доверителей, наложил арест на собственность должника, самыми ценными статьями которой были эти две женщины да негры с плантации. Мистер Б., будучи, как мы уже говорили, добропорядочным сыном церкви и гражданином свободного штата, несколько смутился, получив письмо от своего поверенного. Он не одобрял торговли рабами — принципиально не одобрял! — но речь шла о тридцати тысячах долларов, а тридцать тысяч долларов слишком крупная сумма, чтобы жертвовать ею ради принципа. И вот, поразмыслив как следует и посоветовавшись с людьми, в чьей поддержке он не сомневался, мистер Б. написал поверенному, чтобы тот распорядился делами по своему усмотрению и переслал в Нью-Йорк вырученную сумму.

В положенный срок письмо пришло в Новый Орлеан, и на другой же день Сусанну и Эммелину препроводили в невольничий барак, откуда наутро их должны были повести на аукцион.

Прислушаемся же к разговору этих двух женщин, которые еле видны в лунном свете, льющемся сквозь забранное решеткой окно. Обе они плачут, но плачут тихо, так, чтобы никто их не услышал.

— Мама, положи голову мне на колени, поспи немножко, — говорит девушка, стараясь сдержать слезы.

— Где уж тут спать, Эмми! Ведь мы с тобой последнюю ночь вместе, завтра расстанемся.

— Мама, не говори так! Кто знает, может быть, нас продадут в одни руки…

— Ах, Эмми, других я тоже утешала бы, но мне так страшно потерять тебя, что я ничего хорошего не жду.

— Но, мама, ведь этот человек сказал, что мы обе красивые и на нас будет спрос.

Сусанна вспомнила взгляд и слова этого человека. Вспомнила она с мучительной болью в сердце и то, как он осматривал руки Эммелины, потрогал ее кудри и заявил, что это товар первосортный. Сусанна, воспитанная в христианской вере, привыкшая ежедневно читать Библию, так же боялась за дочь, которой грозила жизнь, полная позора, как боялась бы на ее месте всякая другая мать с белой кожей, но надеяться ей было не на что, искать защиты — не у кого.

— Мама, а вот было бы хорошо, если бы тебя взяли в какую-нибудь семью поварихой, а меня горничной или швеей. Так оно и будет! Давай завтра приободримся и расскажем все, что мы умеем делать, — сказала девушка.

— Причешись завтра поглаже, — ответила ей на это Сусанна.

— Зачем? Гладкая прическа мне не к лицу.

— Так тебя скорее купят.

— Почему? — недоумевала Эммелина.

— В почтенных семьях не любят, когда девушки выставляют напоказ свою красоту. Туда требуются простые, скромные. Не спорь со мной, я знаю.

— Ну что ж, хорошо, мама.

— И еще вот что, Эммелина: если нас разлучат завтра, помни, чему тебя наставляли с детских лет. Возьми с собой Библию и гимны и не забывай господа нашего, а тогда и он тебя не забудет.

Так говорит несчастная мать, ибо она знает, что завтра любой, самый жестокий, самый подлый человек может стать владельцем души и тела ее дочери, если только у него найдутся деньги на такую покупку. Но какого же благочестия тогда требовать от девушки? Прижимая свою Эммелину к груди, Сусанна горюет, что дочь у нее красавица. И зачем, зачем, думает она, я вырастила свою, дочь такой чистой, такой набожной! Зачем дала ей воспитание, зачем возвысила ее над другими! Что же теперь делать матери, как не молиться? И много таких безмолвных молитв возносят к богу в этой чисто прибранной темнице для рабов — молитв, которые господь не забудет в грядущем, ибо не сказано ли в Писании: «Кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Мягкий лунный: луч спокойно, задумчиво смотрит на тела спящих, четко вырисовывая железные прутья зарешеченного окна. Мать и дочь чуть слышно поют печальный гимн, заменяющий невольникам похоронные песнопения:

Горькие слезы лила наша Мери,

О, где же ты, Мери, где ты?

Она умерла, ее нет среди нас.

Она умерла, ее нет среди нас.

О Мери! Ты в светлой стране!

Эти слова, этот напев, грустный, словно вздохи души, истомившейся на грешной земле, тают в тюремном мраке.

А где Джон и Сайлас?

А где Джон и Сайлас?

Их нет среди нас, их нет.

И Сайлас и Джон оба в светлой стране,

Их нет среди нас, их нет!

Пойте, несчастные, пойте! Ночь коротка, а утро разлучит вас навеки!

Но вот утро наступило, и в бараке все пришло в движение. У почтеннейшего мистера Скеггса немало хлопот, так как товар надо подготовить к аукциону. Он наспех оглядывает одежду невольников, приказывает им смотреть веселее и выстраивает их в круг для окончательной проверки, перед тем как вести на биржу.

Мистер Скеггс, в панаме из пальмовых листьев, с сигарой во рту, в последний раз осматривает свой товар.

— Это что такое? — восклицает он, останавливаясь перед Сусанной и Эммелиной. — Куда ты свои кудри подевала?

Девушка бросает боязливый взгляд на мать, а та отвечает с находчивостью, нередко присущей негритянским женщинам.

— Я ей велела вчера причесаться поглаже. Что это, говорю, у тебя волосы торчат во все стороны! Так лучше, скромнее.

— Еще чего выдумала! — кричит Скеггс и, обращаясь к девушке, добавляет повелительным тоном: — Причешись как следует, чтобы попышнее было. — Взмах трости. — И не задерживайся там, живо! А ты помоги ей. — Это относится к матери. — С такими кудрями долларов на сто дороже пойдет.

Под величественными сводами биржи по мраморным плитам круглого зала расхаживает множество людей. В разных концах его для аукционистов приготовлены небольшие помосты. Два из них уже заняты блистательными ораторами, которые, мешая английский язык с французским, превозносят достоинства своего товара. Возле свободного помоста толпятся невольники, ожидающие начала торгов. Среди них мы видим слуг Сен-Клера — Тома, Адольфа и еще нескольких; человек. Тут же стоят Сусанна и Эммелина, испуганные, печальные. Будущие покупатели, а может быть, просто любопытные, ощупывают, разглядывают этот товар со всех сторон, обсуждая его качества вслух, точно жокеи, оценивающие стати скаковых лошадей.

— Альф! А ты как сюда попал? — воскликнул какой-то щеголеватый молодой человек, хлопая по плечу другого такого же щеголя, который разглядывал Адольфа в монокль.

— Мне нужен лакей. Я услышал, что сен-клеровские негры идут с торгов, и решил посмотреть, может быть…

— Покупать негров Сен-Клера! Да упаси тебя боже! Они избалованные, наглые.

— Я этого не боюсь! — сказал первый. — Если какой-нибудь из них попадет ко мне, живо из него дурь выбью. Со мной шутки плохи, я не Сен-Клер. Нет, в самом деле, надо купить этого молодца. Он мне нравится.

— Да ты с ним разоришься! Ведь он, наверно, счета деньгам не знает.

— У меня узнает! Посидит разок-другой в каталажке и образумится. Будь покоен, я этому милорду покажу, где раки зимуют! Нет, решено: покупаю!

Том тоскливо поглядывал на мелькающие перед ним лица, думая, кого же из этих людей ему хотелось бы назвать своим хозяином. И если б вам, уважаемый сэр, пришлось вместе с Томом выбирать себе полновластного господина, вы бы убедились, как трудно найти в людской массе такого человека, которому можно безбоязненно доверить свою судьбу. Том видел перед собой людей рослых, широкоплечих, горластых; людей маленьких, щуплых, пискливых; людей подтянутых, вылощенных, холодных и множество представителей той братии, для которой ближний все равно что щепка: понадобится — бросай ее в огонь, не понадобится — оставляй в корзине. Похожих на Сен-Клера среди них не было.

Незадолго до начала аукциона какой-то коренастый, небольшого роста человек с деловым видом протолкался сквозь толпу, бесцеремонно работая локтями, и приступил к осмотру невольников. Том сразу почувствовал к нему отвращение, возраставшее с минуты на минуту. Человек этот, несмотря на свой небольшой рост, вероятно, отличался необычайной силой. Круглая, как шар, голова, зеленоватые глаза навыкате, косматые белесые брови и выцветшие лохмы волос — все это, надо признаться, не располагало в его пользу. Он жевал табак и то и дело сплевывал густую жижу, утирая мясистые губы волосатой, веснушчатой ручищей с грязными ногтями. Осмотр невольников продолжался; очередь дошла до Тома. Незнакомец схватил его за челюсть, осмотрел ему зубы, заставил показать бицепсы, повернуться кругом, подпрыгнуть.

— Откуда родом? — коротко спросил он.

— Из Кентукки, сударь, — ответил Том, беспомощно озираясь по сторонам.

— На какой работе был?

— Управлял хозяйством у господ.

— Ври больше! — бросил незнакомец, отходя от него.

Он задержался на минуту около Адольфа, сплюнул табачную жижу прямо на его начищенные сапоги и, презрительно хмыкнув, двинулся дальше. Теперь перед ним стояли Сусанна и Эммелина. Он поднял свою тяжелую грязную лапу, провел ею по плечам и груди несчастной девушки, потрогал ее руки, посмотрел, какие у нее зубы, и оттолкнул к Сусанне, на лице которой отражались все муки, перенесенные материнским сердцем за эти несколько минут.

Испуганная Эммелина разрыдалась.

— Молчать, тварь! — крикнул аукционист. — Торги начинаются, а она хныкать вздумала.

И торги начались.

Адольф достался за солидную сумму тому самому молодому джентльмену, который и хотел купить его.

Остальных невольников Сен-Клера разобрали другие покупатели.

— Ну, теперь твоя очередь. Слышишь? — окликнул Тома аукционист.

Том поднялся на помост и испуганно огляделся по сторонам. Все звуки слились для него в неясный гул — голос аукциониста, расхваливающего свой товар по-английски и по-французски, выкрики покупателей с мест… и вдруг молоток стукнул в последний раз… Том расслышал только слово «долларов» и понял, что он продан!

Его столкнули с помоста. Коренастый человек с круглой головой грубо схватил свою покупку за плечо и крикнул:

— Стань здесь!

Том почти не сознавал, что с ним происходит. А торги продолжались. Снова стукнул молоток — Сусанна продана! Она сходит с помоста, задерживает шаги, с тоской оглядывается назад. Дочь протягивает к ней руки. Сусанна обращает страдальческий взгляд на человека, который купил ее. Это почтенный, пожилой джентльмен с добрым лицом.

— Сударь, умоляю вас, купите мою дочь!

— Я бы охотно это сделал, да, боюсь, денег не хватит, — говорит тот и с жалостью смотрит, как Эммелина поднимается на помост, испуганно и робко озираясь по сторонам. Кровь приливает к ее бледному лицу, глаза загораются лихорадочным огнем. Мать громко стонет, видя, что она стала еще красивее. Аукционист спешит воспользоваться этим и, мешая французскую речь с английской, изо всех сил расхваливает свой товар. Предложения следуют одно за другим.

— Я постараюсь что-нибудь сделать, по мере своих возможностей, — говорит добрый джентльмен, пробираясь к помосту, и вступает в торг.

Впрочем, его хватает ненадолго. Предложения так высоки, что он быстро выбывает из строя. Аукционист горячится, но покупатели умолкают один за другим. Остались двое: какой-то старик весьма важного вида и наш коренастый знакомец с круглой, как шар, головой. Старик набавляет цену, презрительно поглядывая на своего конкурента. Но у коренастого, по-видимому, и упорства больше, и кошелек набит туже. Еще минута — и торг закончен. Стук молотка… девушка принадлежит ему и душой и телом, и да поможет ей теперь бог!

Ее хозяина зовут мистер Легри. Он владелец хлопковой плантации на Ред-Ривер. По его приказанию Эммелина становится рядом с Томом и двумя другими неграми и вместе с ними уходит, обливаясь горькими слезами.

Добрый джентльмен огорчен. Впрочем, такие вещи происходят чуть ли не каждый день. Ни одного аукциона не обходится без слез — плачут матери, плачут дети. Что поделаешь! Такова жизнь… и так далее и тому подобное. И он удаляется со своей покупкой в другую сторону.

А через два дня поверенный уважаемой фирмы «Б. и Ко» высылает в Нью-Йорк своим клиентам причитающуюся им сумму денег. На обороте этого чека следовало бы начертать слова того, перед кем «Б. и Ко» предстоит отчитаться в грядущем. «Он взыскивает за кровь и помнит их и не забывает вопля угнетенных».

Глава XXXI. В пути

Чистым очам Твоим не свойственно глядеть на злодеяния, и смотреть на притеснения Ты не можешь, для чего же Ты смотришь на злодеев и безмолвствуешь, когда нечестивец поглощает того, кто праведнее его?

Книга пророка Аввакума (1, 13).

На нижней палубе захудалого суденышка, плывшего вверх по Ред-Ривер, сидел Том. Он был скован по рукам и ногам, но тяжелее этих оков был камень, что лежал у него на сердце. Ясное небо, прежде расстилавшееся над ним, затянулось мглой. Луна, звезды — все померкло. Все уплыло, как уплывают сейчас мимо вот эти деревья на берегу, с тем чтобы никогда больше не возвратиться. Родной угол в Кентукки, жена, дети, добрые хозяева, богатый дом Сен-Клера и сам он — красавец, гордец, казалось бы ко всему равнодушный, но в глубине души такой сердечный, мягкий, золотая головка Евы, ее глаза, как у святой, привольная, полная досуга жизнь — все это исчезло навсегда. А что осталось взамен?

Одним из самых страшных обстоятельств, связанных с рабством, является то, что негр, привыкший жить в богатом доме, у добрых хозяев, в любую минуту может попасть в руки жестокого и грубого тирана, — точь-в-точь как стол, когда-то украшавший роскошную гостиную, доживает свой век в грязном трактире. Существенная разница состоит лишь в том, что стол ничего не чувствует, тогда как у человека, несмотря на закон, гласящий, что он «приравнивается к домашнему имуществу», нельзя отнять его душу, его воспоминания и привязанности, желания и страхи.

Хозяин Тома, мистер Саймон Легри, купил в Новом Орлеане еще нескольких негров, сковал их в четыре пары и отвел на пароход «Пират», который уже стоял у причала, готовый к отплытию.

Как только судно отошло от пристани, Легри, человек весьма деловитый, явился осмотреть своих негров. Он остановился перед Томом, которому велели одеться к аукциону во все лучшее — в суконный костюм, накрахмаленную сорочку, начищенные сапоги, — и коротко распорядился:

— Встань!

Том встал.

— Сними галстук!

Кандалы мешали Тому, и Легри сам сорвал галстук у него с шеи и сунул его в карман.

Потом он открыл сундучок Тома, уже подвергавшийся предварительному осмотру, вынул оттуда старые штаны и потрепанную рабочую куртку и, сняв с Тома кандалы, мотнул головой на проход между ящиками, нагроможденными на палубе:

— Вон там переоденешься.

Том взял одежду и через несколько минут вернулся.

— Сапоги тоже сними, — скомандовал Саймон.

Том выполнил и это приказание.

— Вот тебе взамен.

К его ногам упала пара грубых башмаков, какие обычно носят невольники.

В спешке Том все же не забыл припрятать свою Библию, и хорошо сделал, так как, снова надев на него кандалы, Легри приступил к тщательному осмотру карманов на снятом костюме. Он извлек оттуда шелковый носовой платок и тут же завладел им. Несколько мелких вещичек, которые Том хранил на память о Еве, были с презрительным смешком выброшены за, борт. Дошла очередь до молитвенника. Легри перелистал его.

— А ты… как тебя зовут… набожный? Принят в лоно церкви?

— Да, хозяин, — не робея ответил Том.

— Ну, эту дурь я из тебя выбью. У меня на плантации негры гимнов не поют, не воют. — Он топнул ногой и свирепо вытаращил глаза. — Теперь, вместо церкви, мне будешь подчиняться. Понял? Теперь над тобой будет моя воля.

Какой-то голос прозвучал в душе черного раба: «Нет!» — и вслед за тем душа его услышала древние пророческие слова, которые не раз читала ему вслух Ева: «Не бойся, ибо я искупил тебя, назвал тебя по имени твоему; ты мой».

Но Саймон Легри не слышал этого голоса и никогда не услышит. Он уставился в лицо своему рабу, опустившему голову, и через минуту отошел прочь. Сундучок Тома отнесли на бак, где его тут же обступили матросы. Под всеобщий хохот и шуточки по адресу негров, которые «мнят себя джентльменами», гардероб Тома был быстро распродан, а пустой сундучок пущен с аукциона. Все находили очень забавным, что вещи уплывают одна за другой на глазах у их владельца, а когда дело дошло до сундучка, веселью и остротам конца не было.

Но вот распродажа закончилась, и Саймон снова подошел к своему невольнику.

— Ну, Том, как видишь, я избавил тебя от лишнего багажа. А эту одежду береги пуще глаза — другую не скоро получишь. Я своих негров приучаю к бережливости. Одна смена в год — такой уж у меня порядок.

И, отвернувшись от Тома, Легри зашагал к Эммелине, которая была скована в паре с пожилой мулаткой.

— Смотри веселей, красавица! — крикнул он, взяв девушку за подбородок.

Ее взгляд, полный отвращения и ужаса, не ускользнул от внимания Легри. Он нахмурился.

— Брось капризничать! Изволь улыбаться, когда хозяин с тобой разговаривает! Слышишь?.. А ты что постную рожу скорчила, старая крыса! — И он толкнул мулатку. — Чтоб я больше этого не видел!.. Эй, вы! — Легри отступил назад. — Смотрите на меня… в глаза, в глаза мне смотрите! — говорил он, топая ногой.

И все невольники, точно завороженные, уставились в яростно сверкающие глаза Саймона.

— Вот это видели? — Он потряс огромным, как кузнечный молот, кулаком. — Тяжелый? — Кулак опустился на плечо Тома. — А мослы какие, видите? Железные! А почему у меня такой кулак? Потому, что я бью им негров. С одного удара замертво валятся все как один. — И Легри так близко поднес кулак к лицу Тома, что он зажмурился и отпрянул назад. — Управляющих я не держу. Мне этого добра не надо — один справлюсь. И зарубите себе на носу: слушаться меня с первого слова. Со мной только так и можно ладить. Миндальничать с вами я не собираюсь. Запомните это раз и навсегда!

Женщины не удержались и охнули, и все невольники, все восемь человек, уныло опустили голову. А Саймон повернулся на каблуках и пошел в буфет выпить стаканчик виски.

— Вот так я начинаю обучение своих рабов, — сообщил он пожилому джентльмену, который слышал его речь, обращенную к неграм. — Их надо сразу же припугнуть — пусть знают, что церемониться с ними никто не станет.

— В самом деле? — сказал джентльмен, разглядывая его с таким интересом, точно это был зверь какой-то невиданной доселе породы.

— Да-да! Я не таковский, как ваши плантаторы-белоручки, которые нянчатся с неграми и позволяют негодяям управляющим обжуливать себя на каждом шагу. Полюбуйтесь на мои кулаки — каменные, это я на неграх тренировался. Да вы не стесняйтесь, пощупайте!

Его собеседник дотронулся пальцем до этого приспособления для расправы с неграми и сказал:

— Да, действительно! И сердце у вас тоже такое… закаленное?

— Смею думать, что закаленное! — И Саймон расхохотался. — Разжалобить его трудно. Меня ничем не проймешь — ни слезами, ни лестью.

— А невольники у вас все как на подбор.

— Да, жаловаться не на что. Взять хотя бы Тома — вон того, высокого. Мне говорили, что таких негров днем с огнем не сыщешь. Я за него малость переплатил… ну да ничего, он у меня будет кучером или надсмотрщиком. Только сначала ему надо мозги вправить, чтобы забыл начисто, как с ним нянчились прежние хозяева… А вон на той мулатке меня надули. Она, видно, хворая, но все-таки, думаю, себя окупит. Протянет годик-другой, и ладно. Стоит ли беречь этих негров? Одного использовал, покупай другого — и хлопот меньше, и в конечном счете дешевле обходится. — Саймон отхлебнул виски из стакана.

— А на сколько их хватает в среднем? — спросил джентльмен.

— Да как вам сказать… все зависит от здоровья. Кто покрепче, и шесть и семь лет протянет, а хилым срок года три, не больше. Я сначала бог знает как с ними возился, все хотел, чтобы они подольше мне служили. Бывало, заболеют — лечишь их, и одеваешь хорошо, и одеяла им даешь. Ни к чему все это! Сколько денег зря просадил, уж не говоря о хлопотах. А теперь у меня такой порядок: здоров ли, болен — все равно работай. Помрет — покупаю другого. Это и дешевле и проще.

Его собеседник отвернулся и подсел к молодому человеку, который с явным неудовольствием прислушивался к их разговору.

— Вы не думайте, что у нас на Юге все плантаторы такие, — сказал пожилой джентльмен.

— Хорошо, если так, — ответил молодой человек.

— Этот просто мерзавец.

— Однако ваши законы позволяют таким мерзавцам вершить судьбы беззащитных человеческих существ, которые во всем зависят от их воли. И признайтесь, у вас среди плантаторов много ему подобных.

— Признаюсь, — сказал пожилой джентльмен. — Но есть и другие — более гуманные, более разумные.

— Допустим. Однако так называемые гуманные люди потакают тем — мерзавцам. Без их попустительства эта бесчеловечная система не протянула бы и часа. Она камнем пошла бы ко дну, если бы плантаторы все были вот такие мерзавцы, — сказал он, показывая на Легри. — Его жестокость процветает только благодаря вашей гуманности и добропорядочности.

— Вы чересчур высокого мнения о моем мягкосердечии, — с улыбкой ответил ему пожилой джентльмен. — Но советую вам говорить потише, потому что здесь среди пассажиров есть такие, кому подобные речи могут не понравиться. Давайте отложим этот разговор, пока не приедем на мою плантацию, а там ругайте нас сколько вашей душе угодно.

Молодой человек покраснел, улыбнулся и предложил своему собеседнику сыграть партию в шахматы.

Тем временем на нижней палубе происходил другой разговор. Беседовали скованные вместе Эммелина и пожилая мулатка. Как и следовало ожидать, они рассказывали друг другу о себе.

— У кого ты жила? — спросила Эммелина.

— У мистера Эллиса, на Леви-стрит. Ты, может, знаешь его дом?

— А как он с тобой обращался?

— Пока не заболел, хорошо. А как слег в постель на полгода, так замучились мы с ним. Покоя нам не давал ни днем ни ночью. Ничем на него не угодишь! День ото дня все злее и злее становился. Я под конец с ног стала валиться, ползаю, как сонная муха. Однажды ночью не выдержала и заснула. Что тут поднялось! Света божьего невзвидела! Кричать на меня стал. Я, говорит, тебя продам, такого хозяина тебе подыщу, что не обрадуешься! А ведь раньше обещал отпустить меня на волю после своей смерти.

— А близкие у тебя есть? — спросила Эммелина.

— Есть муж. Он кузнец. Хозяин всегда посылал его на заработки. Я с ним и повидаться не успела… И дети у меня есть — четверо. Ох, горе мое горькое! — И она закрыла лицо руками.

Когда слышишь рассказы о чужих бедах, слова утешения невольно просятся на язык, но Эммелина ничем не могла смягчить горе несчастной женщины. Да разве утешения тут помогут? И, словно сговорившись, обе они даже не обмолвились об этом страшном человеке, который стал теперь их полновластным господином.

И в самый страшный час вера может поддержать человека. Пожилая мулатка была дочерью методистской церкви и верила бесхитростно, верила искренне. Эммелина знала больше нее: умела читать, писать, разбиралась в Библии — все благодаря набожной хозяйке. Но разве не малое испытание предстоит даже непоколебимо верующему христианину, когда ему покажется, что господь бросил его, отдал во власть тех, кому неведома жалость? Как же трудно сохранить веру «малым сим», тем, кто так невежествен и юн годами?

«Пират» влачил свой скорбный груз все дальше и дальше по излучинам Ред-Ривер, катившей мутные волны среди унылого однообразия крутых глинистых берегов, на которые с такой тоской были устремлены глаза пассажиров нижней палубы. Наконец он остановился у маленького городка, и здесь Легри со своими неграми сошел на пристань.

Глава XXXII. Мрачные места

Наполнились все мрачные места земли жилищами насилья.

Том и его товарищи устало брели по неровной дороге следом за катившимся перед ними фургоном.

В фургоне восседал Саймон Легри, а обе женщины, все еще прикованные друг к другу, пристроились среди багажа в самом задке. Вся эта процессия направлялась к плантации Легри, а путь до нее был дальний.

Заброшенная дорога вилась то среди унылых, поросших соснами равнин, по которым со свистом гулял ветер, то среди бесконечных болот, где кипарисы, увитые траурными гирляндами черного мха, печально шумели ветвями над зыбучей трясиной, вплотную подступавшей к бревенчатой гати. Под ногами у путников то и дело шныряли ядовитые змеи, гнездившиеся среди гнилых сучьев и пней.

Любой путник загрустит на такой дороге, даже тот, кто едет на добром коне и у кого кошелек набит деньгами. Но какой же дикой и мрачной кажется она рабам, которые, ступая по ней, с каждым шагом удаляются от того, что дорого их сердцу, от тех, кого они поминают в своих молитвах!

Так подумал бы каждый, взглянув на угрюмые черные лица этих людей, поймав тоскливые, но полные бесконечной покорности взгляды, которыми они провожали все, что попадалось им на их скорбном пути.

Впрочем, Саймон, по-видимому, чувствовал себя отлично и время от времени вытаскивал из кармана бутылку и подкреплялся глотком виски.

— Эй, вы! — крикнул он, оглянувшись и увидев печальные лица невольников. — Заводи песню, ребята! Ну!

Негры молча переглянулись, и Саймону пришлось повторить свое «Ну!», сопроводив его на сей раз щелканьем бича.

Том запел методистский гимн.

Сион, моя обитель,

Тебя я славить рад.

Грядет, грядет…

— Еще чего выдумал, образина! — взревел Легри. — К черту эти гимны! Давай что-нибудь повеселев!

Тогда один из негров затянул излюбленную рабами бесхитростную песню:

Енота поймать нелегко, нелегко!

Хай-хай-эй-хо!

Хозяин смеется, а луна высоко.

Хай-хай-эй-хо!

Хай-хай-эй-хо!

Запевала отчеканивал ритм песни, не особенно заботясь о словах, а остальные подтягивали ему хором:

Хай-хай-эй-хо!

Хай-хай-эй-хо!

Пели громко, с напускной веселостью, но никакой самый жалобный вопль не мог бы выразить столько тоски и горя, сколько слышалось в этом разудалом припеве. Плененные, немые в своей горести сердца нашли исход страданию в святилище музыки, обрели в ней язык, вложили в нее молитву господу. Но Саймон не слышал этой молитвы. «Молодцы» его пели громко, «глядели веселей», и больше ему ничего не требовалось.

— Ну, милочка, — сказал Саймон, поворачиваясь к Эммелине и кладя руку ей на плечо, — вот мы скоро и дома.

Когда Легри злобствовал и бранился, Эммелина дрожала от страха, но она согласилась бы терпеть от него побои, лишь бы не слышать этого умильного голоса, не чувствовать на себе этого взгляда и прикосновения этой грубой руки. Она промолчала и только теснее прижалась к соседке, ища у нее защиты, словно у матери.

— Ты серег никогда не носила? — спросил Легри, касаясь заскорузлым пальцем ее маленького уха.

— Нет, хозяин, — чуть слышно проговорила Эммелина, дрожа всем телом и не глядя на него.

— Вот подожди — приедем домой, я тебе такие сережки подарю, если будешь умницей! Не бойся, работать я тебя не заставлю, ты у меня по-барски заживешь.

Выпитое виски настроило Легри на благодушный лад, тем более что путь их приближался к концу: вдали виднелась изгородь его плантации.

Усадьба эта когда-то принадлежала весьма состоятельному и обладавшему к тому же большим вкусом джентльмену, который положил немало труда на ее украшение. Но после его смерти она была продана за долги и досталась Саймону по дешевке, а он думал только об одном — как бы выжать из нее побольше денег. С годами усадьба приняла совершенно запущенный вид, и все старания ее владельца пошли прахом.

Газон перед домом, некогда обсаженный декоративными кустами жасмина и жимолости, зарос сорной травой; часть его, у коновязи, была вытоптана лошадьми. Повсюду валялись дырявые ведра, обглоданные кукурузные початки и прочий мусор. Жасмин и жимолость еще цеплялись кое-где за покосившиеся гипсовые столбики, к которым теперь привязывали лошадей. Большой цветник глушили сорняки, сквозь них еле пробивались одинокие побеги редкостных садовых растений. Стекла в оранжерее были выбиты, а на ее зеленых от плесени полках стояли горшки с высохшими палочками вместо цветов.

Фургон свернул на заглохшую аллею, обсаженную высокими ясенями, которые по-прежнему были покрыты густой листвой и, кажется, единственные здесь не боялись никаких невзгод, словно благородные создания божии, взращенные душевностью и добротой посреди мерзкого тлена и враждебности.

Дом, большой, красивый и, как и большинство помещичьих домов на Юге, двухэтажный, был опоясан широкими верандами, куда выходили двери всех комнат; нижняя веранда покоилась на кирпичных подпорках. Однако он тоже казался нежилым. Часть окон в нем была забита досками, в других не хватало стекол, ставни висели на одной петле — все говорило о полном запустении.

Во дворе повсюду валялись щепки, клочья соломы, рассохшиеся бочки, ящики. Четыре свирепых пса с лаем выскочили откуда-то на стук колес, и, если бы подоспевшие слуги не отогнали их, Тому и его товарищам пришлось бы плохо.

— Только осмельтесь бежать отсюда — вот, смотрите, что вас ждет! — сказал Легри, лаская собак. — Они у меня натасканы ловить беглых негров. И оглянуться не успеете — загрызут. Зарубите это себе на носу!.. Ну, Сэмбо, — обратился он к оборванному негру в шляпе без полей, который угодливо юлил около него, — как тут у вас дела?

— Лучше некуда, хозяин.

— Квимбо! — окликнул Легри другого такого же оборванца, всячески старавшегося попасться ему на глаза. — Ты все выполнил, что тебе было приказано?

— Я да не выполню!

Эти два негра были старшими работниками на плантации. Хозяин выдрессировал их не хуже своих бульдогов, и они, пожалуй, не уступали им в свирепости.

Существует мнение (и оно не в пользу негритянской расы), будто негры-надсмотрщики гораздо свирепее и деспотичнее белых. Но это свидетельствует лишь о том, что интеллект негра развращен и принижен в значительно большей степени. Таков удел всех угнетенных рас, не только негритянской. Раб всегда становится тираном, когда дорывается до власти. Подобно многим деспотам, о которых говорится в истории, Легри повелевал своими рабами, сея между ними раздор. Сэмбо и Квимбо яростно ненавидели друг друга, все остальные невольники ненавидели их, и, пользуясь этим, хозяин мог быть уверенным, что в доносчиках у него недостатка не будет.

Поскольку жить, не общаясь с себе подобными, нельзя, Легри приятельствовал со своими двумя подручными. Впрочем, эти приятельские отношения каждую минуту грозили им бедой, потому что оба они только и ждали, как бы оговорить друг друга перед хозяином.

Вот они стоят перед нами, всем своим видом подтверждая справедливое мнение, что жестокий человек хуже зверя. Грубые черты темных лиц, взгляды, полные зависти, гортанные, хриплые голоса, лохмотья, развевающиеся на ветру, — все это как нельзя лучше, сочетается с мерзостью запустения, которую чувствуешь здесь во всем.

— Сэмбо, — сказал Легри, — отведи этих молодцов в поселок. А вот эту красавицу я привез тебе. — Он снял кандалы с мулатки и толкнул ее к нему. — Я своих обещаний не забываю.

Мулатка в ужасе отпрянула от Сэмбо.

— Что вы, хозяин! У меня муж остался в Новом Орлеане!

— Подумаешь, важность! Я тебе другого даю. Не рассуждать! Ступай! — крикнул Легри, замахиваясь на нее бичом.

— А ты пойдешь со мной, — обратился он к Эммелине.

Чье-то смуглое, искаженное злобой лицо мелькнуло в окне дома, и, когда Легри распахнул дверь, ведущую с веранды в комнаты, там раздался властный женский голос. До Тома, с тревогой смотревшего вслед Эммелине, донесся сердитый окрик хозяина:

— Молчать! Что хочу, то и делаю!

Но больше он ничего не расслышал, так как Сэмбо погнал их всех в поселок.

Сердце у Тома сжалось, когда перед ним показались два ряда убогих, ветхих лачуг, стоявших далеко от господского дома. Он утешал себя мыслью, что ему дадут хижину, пусть бедную, но такую, где можно будет навести порядок и спокойно проводить свободные от работы часы, где найдется полочка, куда положить Библию. Но в этих лачугах ничего не было — четыре стены и куча грязной соломы на земляном полу, утоптанном ногами их прежних обитателей.

— В какой же я буду жить? — покорно спросил он Сэмбо.

— Не знаю… Да вот хоть в этой, — ответил тот. — Здесь, кажется, одно место не занято. Остальные битком набиты. И куда я вас всех дену, просто ума не приложу!

Был уже поздний вечер, когда измученные тяжелой работой, оборванные, грязные невольники потянулись с полей домой. Они оглядели новоприбывших неприветливо, хмуро. Маленький поселок ожил — всюду звучали злобные гортанные голоса. То там, то здесь вспыхивала перебранка из-за ручных мельниц, на которых каждый должен был смолоть свою жалкую порцию кукурузы. На ужин у невольников были только лепешки из этой муки. Все они уходили в поле чуть свет и работали допоздна под надзором вооруженных бичами Сэмбо и Квимбо. Сбор хлопка был в самом разгаре, и Легри не церемонился со своими рабами и выжимал из них все, что мог.

«А это не такая уж трудная работа», — презрительно бросит какой-нибудь бездельник. Вы так думаете? Если вам станут капать воду на темя, может быть, это тоже не так уж неприятно? Капля за каплей, капля за каплей, — с одуряющей монотонностью… Тягчайшая пытка инквизиции в этом и заключалась. И работа, сама по себе нетрудная, превращается в пытку, если она длится час за часом, с гнетущим однообразием, нарушить которое человек не волен. Том приглядывался к лицам своих сотоварищей, тщетно стараясь найти среди них хоть одно приветливое, дружеское. Он видел только хмуро насупившихся, озлобленных мужчин и запуганных, изможденных женщин, потерявших женский облик. Видел, как сильный отталкивает слабого, видел, как груб, безудержен животный эгоизм человеческих существ, от которых никто не ждет и не хочет добра и с которыми обращаются, как со зверями, тем самым низводя их до звериного уровня.

Кукурузу мололи до поздней ночи. Мельниц не хватало, и те, кто был послабее, получили их в последнюю очередь.

— Эй, ты! — крикнул Сэмбо, подходя к мулатке и бросая к ее ногам мешок с кукурузой. — Как тебя зовут?

— Люси, — ответила она.

— Так вот, Люси, раз ты моя жена, изволь смолоть это зерно да напеки мне обязательно лепешек к ужину. Слышишь?

— Я тебе не жена и никогда твоей женой не буду! — сказала Люси с тем мужеством, которое рождается в человеке только в минуту отчаяния. — Оставь меня!

— Смотри, изобью! — крикнул Сэмбо, занося ногу для удара.

— Бей меня, бей! Чем скорее убьешь, тем лучше. Мне жизнь не дорога!

— Ты что, рабов вздумал калечить? Ну подожди, я все расскажу хозяину, — вмешался Квимбо, который только что отогнал двух негритянок от мельницы и сам стал на их место.

— А я ему пожалуюсь, что ты не даешь женщинам молоть зерно, — крикнул Сэмбо. — И не суйся не в свое дело, скотина!

Том проголодался за дорогу и еле стоял на ногах от усталости.

— Вот получай, негр! — Квимбо швырнул ему маленький мешочек с кукурузой. — Да смотри, поаккуратней ее расходуй. Это тебе на неделю.

Тому долго пришлось дожидаться мельницы, а когда наконец его очередь подошла, он пожалел двух измученных женщин, смолол сначала зерно им, подбросил хворосту в костер и только тогда подумал о себе. Уж казалось бы, невелика услуга, но здешнему народу всякое доброе дело было в диковинку. Женщины сразу прониклись благодарностью к Тому и просветлели лицом. Они замесили ему тесто и принялись печь лепешки, а он, сев у костра, раскрыл Библию, ибо душа его жаждала покоя.

— Что это у тебя в руках? — спросила одна из женщин.

— Библия, — ответил Том.

— Господи боже! Первый раз ее вижу, с тех пор как меня увезли из Кентукки!

— А ты оттуда родом? — заинтересовался Том.

— Да, и как же мне там хорошо жилось! Не думала я, не гадала, что попаду сюда, — со вздохом проговорила женщина.

— А про что в этой книге написано? — спросила другая.

— Да это же Библия!

— Какая такая Библия?

— Эх ты! Неужто не знаешь? — удивилась первая женщина. — Моя хозяйка в Кентукки часто мне ее читала. А теперь! Господи боже! Что теперь услышишь — только хлопанье бича да брань.

— А ты почитай нам, — сказала вторая, видя, с каким вниманием Том склонился над этой книгой.

Тот прочел: «Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас».

— Хорошие слова, — сказала женщина. — А кто их говорит?

— Господь, — ответил Том.

— Если б знать, где его найти, я бы пошла за ним. О покое теперь надо забыть. Тело у меня все болит, лихорадка меня треплет по целым дням, а Сэмбо придирается — медленно, мол, работаешь. Поужинать раньше полуночи никак не успеешь, а там только прилегла, только успела глаза закрыть, уже побудка, и, глядишь, снова утро, снова надо подниматься. Если б знать, где найти господа, я бы все свое горе ему поведала.

— Господь здесь. Он повсюду, — сказал внушительно Том.

— И ты думаешь, я поверю этому. Нет здесь господа, — сказала женщина. — Да что там говорить! Пойду лягу, посплю, пока не пришли будить.

Женщины разошлись, а Том, оставшись один, долго сидел у костра, бросавшего красноватые отблески на его лицо. Серебряная луна смотрела с небес спокойно, словно это сам господь взирал на горести людские, на слезы угнетенных и на чернокожего человека, который в одиночестве сидел у костра, держа на коленях раскрытую Библию.

«Здесь ли он, вседержитель?» О, как трудно простому, неумудренному сердцу устоять на пути веры и не свернуть с него в страхе перед грубым самовластием и жестокой несправедливостью? Сердце это сокрушает горькая обида, предчувствие, что жизнь сулит впереди одни лишь беды, былые надежды его поднимаются из мутных волн и бьются о прибрежные камни. Так тела жены, сына и друга взмывают на глазах у человека, который сам гибнет в морской пучине. Да! Легко ли было здесь, в этих жестах, сохранить твердую веру в великий завет христианства: «Бог есть, и бог — искупитель тех, кто неустанно ищет его!»

Том встал и побрел в свою лачугу. Негры уже спали вповалку на полу; воздух был спертый. Том хотел было устроиться где-нибудь под открытым небом, но побоялся росы.

Он остался в лачуге и, закутавшись в рваное одеяло, которое должно было заменить ему постель, вытянулся на соломе и уснул.

Во сне чей-то нежный голос коснулся его слуха. Он сидел на дерновой скамье у поншартренского озера, и Ева читала ему из Библии:

«Будешь ли переходить через воды, я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя. Ибо я господь бог твой, святый Израилев, спаситель твой».

Но вот мало-помалу слова стали таять, сливаясь с божественной музыкой. Ева подняла голову и устремила на него проникновенный, любящий взгляд. И взгляд этот теплом и миром согрел ему сердце, а торжественный напев все ширился, ширился, и вот он уже подхватил Еву своей волной, и она воспаряет ввысь на сверкающих крыльях, и крылья эти роняют блестки на землю, золотые, как звезды… И нет Евы, исчезла…

Том проснулся. Что это было — сон? Пусть так. Но кто осмелится сказать, что такой нежной, юной душе, которая при жизни так пеклась о несчастных, господь не дозволит продолжать творить добро и после смерти.

Мне сладко верить, что душа,

Ушедшая от нас,

Со мной всегда — со мной в ночи,

Со мной в вечерний час.

Глава XXXIII. Касси

И вот слезы угнетенных, а утешения у них нет; и в руке угнетающих их — сила, а утешителя у них нет.

Книга Екклезиаста (IV, 1).

Том вскоре же понял, чего следует опасаться и на что можно надеяться, живя у такого хозяина, как Легри. Любая работа горела у него в руках, а по складу своего характера он был человек старательный и добросовестный. И со свойственным ему миролюбием Том решил, что усердный труд хотя бы в какой-то мере оградит его от преследований и мучений. Вокруг было столько бед, столько горя, но он положился на волю того, кто судит по справедливости, и ждал: может быть, удастся спастись отсюда.

Легри не мог не оценить своего нового невольника, хотя испытывал к нему то смутное чувство неприязни, которое обычно возникает у всякого дурного человека к человеку хорошему. От Легри не укрылось, что Том осуждает его жестокое обращение с беззащитными рабами, а осуждение, хоть и молчаливое, неприятно чувствовать, даже когда оно исходит от подвластного существа. К своим товарищам Том относился с непривычными для них лаской и участием, и Легри злобствовал, видя это. Он купил Тома с таким расчетом, чтобы сделать из него впоследствии нечто вроде надсмотрщика и поручать ему все хозяйство на время своих отлучек. Но от невольника, занимающего такую должность, прежде всего требуется жестокость. Легри решил выработать в Томе это ценное качество и через несколько недель приступил к выполнению своего замысла.

Как-то утром перед выходом в поле Том с удивлением заметил в поселке новую женщину. Высокая, стройная фигура, изящные руки и ноги, хорошее платье резко выделяли ее в толпе невольников. Ей могло быть лет тридцать пять — сорок, а лицо ее, которое, раз увидев, трудно было забыть, говорило о бурной, полной горя жизни. Чистый лоб, резко очерченные брови, правильный нос, прекрасная линия рта, горделивая посадка головы — все свидетельствовало о том, что когда-то эта женщина была очень красива. Теперь же лицо ее бороздили глубокие морщины, проведенные страданиями и муками уязвленной гордости. Его черты заострились, кожа, обтягивающая резко обозначенные скулы, отливала нездоровым, желтоватым оттенком. Но заметнее всего были в этом лице глаза — большие, сумрачно-темные, с длинными черными ресницами, — глаза, полные безысходного отчаяния. Дикая гордость и надменность сквозили в уголках губ, в каждом движении незнакомки, но это лишь подчеркивало страшный контраст, который являл собой ее взгляд, выражавший бесконечную душевную муку.

Кто она была, откуда взялась, Том не знал. Она возникла рядом с ним в серых предрассветных сумерках и, гордо подняв голову, зашагала в поле. Но остальные невольники, видимо, знали ее. Они оборачивались, поглядывали на эту женщину, явно взбудораженные ее появлением среди них.

— Нашлась и на нее управа! И поделом! — сказал кто-то.

— Хи-хи-хи! — послышался другой голос. — Теперь небось хлебнешь горя, белоручка!

— Посмотрим, как она будет работать!

— Вечером всыплют ей горячих заодно с нами!

— Вот бы полюбоваться, как ее будут пороть!

Незнакомка не обращала внимания на эти издевки, словно не слышала их, но надменная, злобная усмешка не сходила с ее губ. Том сразу почувствовал, что эта женщина знавала лучшие времена. Но каким образом она очутилась теперь в таком унизительном положении, он не мог понять. Незнакомка ни разу не взглянула на него, не сказала ему ни слова, хотя всю дорогу шла рядом с ним.

Вскоре они пришли в поле, но Том и здесь то и дело оглядывался на свою соседку. Ему сразу стало ясно, что благодаря врожденной ловкости и сообразительности ей легче справляться с работой, чем другим. Она собирала хлопок быстро, аккуратно и продолжала все так же надменно усмехаться, точно презирая и эту работу, и унизительность своего положения.

В середине дня Том перешел ближе к мулатке, которую Легри купил вместе с ним. Люси, видно, совсем выбилась из сил, еле волочила ноги и все время стонала и охала. Он улучил минуту и, не говоря ни слова, переложил несколько горстей хлопка из своей корзины в ее.

— Зачем? Не надо! — сказала она, растерянно взглянув на него. — Тебе за это попадет.

И тут, откуда ни возьмись, около них вырос Сэмбо, у которого был зуб против этой несчастной женщины. Он крикнул свирепым гортанным голосом:

— Ты что это, Люси? Мошенничать вздумала? — и ударил ее ногой в тяжелом башмаке, а Тома хлестнул бичом по лицу.

Том, не проронив ни слова, снова принялся за работу, а Люси, и без того еле державшаяся на ногах, замертво упала на землю.

— Ничего, сейчас очухается! — со злобной усмешкой скапал Сэмбо. — Мое лекарство лучше всякой камфары. — С такими словами он вытащил из обшлага булавку и по самую головку вонзил ее в ногу мулатке. Она охнула и приподнялась с земли. — Вставай, подлая! Слышишь? Не то хуже будет!

Мулатка сделала над собой нечеловеческое усилие, встала и начала с лихорадочной быстротой собирать хлопок.

— Больше не отлынивай! — крикнул Сэмбо. — Жизни будешь не рада, если что замечу!

— А зачем мне жизнь? — сказала Люси, и вскоре до Тома снова донесся ее голос: — Сколько еще можно терпеть? Господи, помоги нам, что же ты оставил нас?

Не думая о том, чем это грозит ему, Том подошел к ней и переложил в ее корзину весь свой хлопок.

— Не надо! Не надо! Ведь с тобой бог знает что сделают.

— Что бы ни сделали, мне будет легче перенести побои, чем тебе, — ответил Том и вернулся на свое место. Все это заняло у него не больше минуты.

И вдруг незнакомка, которая работала неподалеку и слышала их разговор, устремила на Тома тяжелый взгляд своих темных глаз, взяла хлопок из стоявшей перед ней корзины и переложила к нему.

— Не стал бы ты так делать, если бы знал здешние порядки, — сказала она. — Поживешь у нас с месяц, тогда забудешь, как другим помогать. Лишь бы своя шкура была цела.

— Да хранит меня от этого бог, миссис! — воскликнул Том, невольно употребив обращение, к которому он привык, когда жил среди господ.

— Бог в наши места не заглядывает, — с горечью ответила ему женщина, принимаясь за работу, и губы ее снова искривились в презрительной усмешке.

Но Сэмбо с другого конца поля видел, что она сделала, и зашагал прямо к ней, размахивая бичом.

— Это что такое! — закричал он торжествующим голосом. — И ты туда же! Мошенничать! Ну, берегись! Теперь я над тобой хозяин!

Словно молния сверкнула в черных глазах женщины. Выпрямившись, она круто повернулась к Сэмбо; губы у нее задрожали, ноздри расширились, во взгляде, устремленном на него в упор, вспыхнули ярость и презрение.

— Посмей только тронуть меня, мерзавец! Да мне стоит слово сказать — и тебя затравят собаками, сожгут заживо, разорвут на клочки! Это еще в моей власти!

— Зачем же ты в поле вышла? — пробормотал Сэмбо, явно струхнув, и нехотя отступил от нее. — Да разве я что плохое хотел сделать, миссис Касси?

— Тогда отойди подальше, чтоб духу твоего здесь не было! — крикнула она.

И Сэмбо покорно отправился в дальний конец поля, притворившись, будто у него есть там какие-то дела.

Женщина снова принялась собирать хлопок, и так быстро, что это казалось настоящим колдовством. К вечеру ее корзина была набита доверху, а за день она ухитрилась еще несколько раз подбросить хлопка и Тому.

Уже совсем затемно измученные невольники, неся корзины на голове, потянулись к сараю, где взвешивался и хранился собранный хлопок. Там их ждал Легри, деловито переговаривавшийся о чем-то со своими подручными.

— С этим Томом никакого сладу нет: все время подкладывал Люси хлопок. Если хозяин не даст ему хорошей острастки, он у нас всех негров перемутит, — сказал Сэмбо.

— Вот черт! — возмутился Легри. — Ну что ж, ребята, придется нам образумить этого прохвоста.

Оба негра свирепо осклабились.

— Уж будьте спокойны! Мистер Легри кого хочешь образумит. В этих делах ему сам дьявол в подметки не годится, — сказал Квимбо.

— Так вот, я решил — поручу Тому порку негров. Это лучшее средство выбить у него дурь из головы. Небось образумится!

— Нелегкое дело вы задумали, хозяин.

— Ничего, я своего добьюсь, — сказал Легри, заправляя языком табак за щеку.

— А уж эта Люси! Вот дрянь-то! Второй такой твари на всей плантации не найдется, — ввернул Сэмбо.

— Что ты на нее взъелся, Сэм? Подозрительно!

— Да ведь она вашего же приказания ослушалась — не пошла ко мне в жены.

— Выпороть ее, так послушается, — сказал Легри, сплевывая. — Да сейчас не до этого, очень уж время горячее. Сейчас каждый работник на счету. На вид-то она хлипкая, а такие — самый упрямый народ. До полусмерти придется запороть, пока не образумится.

— Она лодырничает, да вдобавок дерзкая такая — только и знает, что брюзжать. Том за нее всю работу делает.

— Вот как? Ну что ж, пусть он сам собственноручно Люси и высечет. Во-первых, ему надо привыкать, а во-вторых, он все-таки не переусердствует. Не то что вы, дьяволы!

— Ха-ха-ха! — загоготали оба негодяя, подтверждая своим злобным хохотом отзыв, который дал о них Легри.

— Вот увидите, хозяин, как Том и миссис Касси постарались. Корзина-то у Люси будет полная.

— Я сам ее взвешу, — многозначительно сказал Легри.

Оба надсмотрщика снова расхохотались.

— Так… Значит, миссис Касси работала полный день?

— Да еще как работала! Будто в нее дьявол вселился со всеми своими чертями!

— Они всегда при ней, и дьявол и черти, — сказал Легри и, злобно выругавшись, подошел к весам.

Измученные, примолкшие люди медленно, один за другим входили в сарай и со страхом ставили свои корзины на весы. Легри отмечал принятый хлопок на грифельной доске, к которой была приклеена сбоку полоска бумаги с именами невольников.

Корзина Тома потянула хорошо, и он отошел в сторону, с тревогой глядя на Люси.

Шатаясь от усталости, мулатка подошла к весам и поставила на них свою корзину. Легри сразу увидел, что придраться не к чему, и все-таки закричал:

— Ах ты, тварь ленивая! Опять недовес! Ну, подожди! Это тебе даром не пройдет!

Люси застонала и в отчаянии опустилась на скамью.

Настала очередь женщины, которую называли миссис Касси. Она выступила вперед и с надменной усмешкой небрежно поставила свою корзину на весы.

Легри насмешливо, но пытливо заглянул ей в глаза. Она ответила ему твердым взглядом и проговорила что-то по-французски, еле заметно шевельнув губами. Никто не понял ее слов, один только Легри, услышав их, изменился в лице. Он занес руку, точно собираясь ударить ее, но она смерила его презрительным взглядом, повернулась и вышла из сарая.

— А теперь, Том, пойди сюда, — сказал Легри. — Помнишь, я говорил, что не затем я тебя покупал, чтобы ты работал наравне с остальными. Ну, так вот, получишь повышение: будешь у меня надсмотрщиком. Сегодня с вечера и приступай. Возьми вон ту женщину и высеки ее. Ты ведь видал, как это делается. Справишься?

— Прошу прощения, хозяин, — сказал Том, — увольте меня от этого. Я к такому делу не привык, никогда этим не занимался… и не смогу, рука не подымется.

— Ты у меня к такому привыкнешь, что тебе раньше и во сне не снилось! — крикнул Легри, схватил ремень и ударил Тома наотмашь по щеке — раз, другой, третий. — Ну! — сказал он, остановившись, чтобы перевести дух. — Все еще отказываешься?

— Отказываюсь, хозяин, — ответил Том и утер рукой кровь, струйкой сбегавшую по лицу. — Я готов работать день и ночь, работать до последнего вздоха, но против совести своей не пойду, хозяин, никогда не пойду.

Голос у Тома был мягкий, ровный, держался он всегда почтительно, и поэтому Легри считал его покладистым, трусоватым. Последние слова Тома так поразили невольников, что они охнули, как один человек. Несчастная мулатка сжала руки и прошептала:

— О господи!

Остальные переглянулись между собой и затаили дыхание, готовясь к неминуемой грозе.

Легри оторопел от неожиданности, но быстро пришел в себя и рявкнул:

— Ах ты, скотина черномазая! Ему, видите ли, совесть не позволяет выполнить хозяйскую волю! Да вам, тварям, и думать об этом не полагается! Ты что о себе возомнил? В господа́ метишь? Мистер Том указывает хозяину, что справедливо и что несправедливо! Так тебе совесть не позволяет высечь эту ведьму?

— Не позволяет, хозяин, — сказал Том. — Она совсем больная, слабая. Разве можно быть таким жестоким? Я никогда на это не соглашусь. Хозяин, если вы хотите меня убить, убейте, а руки я на нее не подниму. Мне смерть и то легче.

Том говорил тихо, но в этом тихом, мягком голосе слышалась несокрушимая воля. Легри трясло, как в лихорадке, его глаза сверкали зеленоватым огнем, он весь ощетинился от ярости, но сдерживал себя, как дикий зверь, который любит позабавиться со своей добычей, прежде чем растерзать ее.

— Ах ты, святоша! Учить нас, грешников, вздумал? А что в Библии написано, забыл? «Рабы, повинуйтесь господам вашим». А кто твой господин? Кто заплатил за тебя, собаку, тысячу двести долларов? Ты теперь мой и душой и телом! — И Легри ударил Тома сапогом.

Но эти слова пробудили ликующую радость в измученном сердце Тома. Он выпрямился и, подняв к небу залитое слезами и кровью лицо, воскликнул:

— Нет, нет, хозяин! Мою душу не купишь ни за какие деньги! Вы над ней не вольны!

— Не волен? — со злобной усмешкой повторил Легри. — Сейчас посмотрим… Эй, Сэмбо, Квимбо! Всыпать этому псу, да так, чтобы он месяц очухаться не мог!

Оба великана, точно исчадия ада, со злобным ликованием схватили свою жертву. Мулатка в ужасе вскрикнула, остальные невольно поднялись с мест, глядя вслед Тому, который покорно дал вывести себя из сарая.

Глава XXXIV. История квартеронки

И вот слезы угнетенных… и в руке угнетающих их — сила… И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе.

Книга Екклезиаста (IV, 1, 2).

Поздно ночью Том, весь окровавленный, лежал один в чулане при хлопкоочистительной мастерской, заваленном поломанными инструментами, отходами хлопка и прочим мусором, скопившимся здесь за много лет.

Ночь была сырая и душная: укусы комаров, тучами круживших над ним, бередили его раны, а жгучая жажда — самая страшная из всех пыток — еще больше усиливала и без того нестерпимую боль, не дававшую ему ни минуты покоя.

— Господи! Обрати взор свой на меня! Дай мне сил одолеть это испытание, укрепи дух мой! — молился несчастный Том.

В чулане послышались чьи-то шаги, и свет фонаря ударил ему в глаза.

— Кто это? Ради создателя… пить!

Касси — это была она — поставила фонарь на пол, налила в кружку воды из принесенного с собой кувшина и приподняла Тому голову. Он с лихорадочной жадностью делал глоток за глотком.

— Пей, пей, — говорила она. — Я знала, что тебе нужно. Мне не в первый раз носить сюда воду по ночам.

— Благодарю вас, миссис, — сказал Том, утолив наконец жажду.

— Не зови меня так. Я несчастная рабыня, ничем не лучше тебя… может быть, даже хуже, — с горечью проговорила Касси. — А теперь попробуй лечь вот сюда. — Она вытащила из-за двери узкий матрац и накрыла его простыней, смоченной в холодной воде.

Избитому Тому стоило величайших трудов перебраться на матрац, но когда он все-таки сделал это, ему сразу стало легче от прикосновения к телу прохладной простыни.

Касси, давно привыкшая ухаживать за жертвами своего хозяина, приложила примочки к ранам Тома, и страдания его немного утихли.

— Вот, — сказала она, подсунув ему под голову хлопок вместо подушки, — это все, чем я могу тебе помочь.

Том снова поблагодарил ее, а она села рядом с ним на пол, обняла колени руками и застыла так, сумрачно глядя прямо перед собой. Чепец у нее сбился на затылок, длинные волнистые волосы рассыпались из-под него, обрамляя черной рамкой это необычное, трагическое лицо.

— Все твои страдания напрасны, — заговорила наконец Касси. — Ты ничего не добьешься. У тебя есть мужество, и правда на твоей стороне, и все-таки бороться ты не сможешь. Ты попал в лапы к дьяволу, он сильнее тебя. Покорись, ничего другого не остается!

Покорись! А разве в минуты слабости, изнемогая от мук, он не слышал голоса, шептавшего ему то же самое? Том вздрогнул, глядя на эту женщину с безумными глазами, казавшуюся ему сейчас воплощением того соблазна, с которым он боролся всю ночь.

— Боже мой! Боже! — простонал несчастный. — Как я могу покориться?

— Нечего взывать к богу, он не услышит, — твердо сказала Касси. — Да его, наверно, и нет, а если есть, он против нас. Все против нас — и земля, и небо. Нам уготована одна дорога — в ад. Стоит ли с нее сворачивать?

Том вздрогнул и закрыл глаза — в такой ужас привели его эти слова.

— Ты ведь здешней жизни еще не знаешь, — продолжала Касси. — А я знаю. Я пять лет живу под пятой этого человека и ненавижу его лютой ненавистью. Ты только подумай: наша плантация в глуши, кругом болота, до соседних поместий миль десять, не меньше. И ни одного белого поблизости, который мог бы показать под присягой, что тебя сожгли заживо, сварили в кипятке, запороли, изрезали на куски, бросили на растерзание собакам или вздернули на сук. Здесь для нас нет закона, ни божеского, ни человеческого, а хозяин наш… он на все способен, на любую жестокость. Если рассказать, чего я здесь насмотрелась, у тебя зуб на зуб не попадет, волосы станут дыбом от ужаса. Нет, борьба бесполезна. Думаешь, я по своей воле живу здесь? Меня растили, как благородную, а он? Господи, да кем он был и что он есть! И все-таки я прожила у этого человека пять лет, и за все эти пять лет не было такой минуты, когда бы я не проклинала свою жизнь. А теперь он раздобыл молоденькую, совсем девочку, ей только шестнадцатый год пошел. И она говорит, что ее воспитали верующей, что добрая хозяйка научила ее читать Библию. И она привезла свою Библию сюда — в ад кромешный! — Касси рассмеялась надрывным, горестным смехом, жутко прозвучавшим в темном чулане.

Том сжал руки на груди. Как страшно, какой непроницаемый мрак окружает его!

— Христос! Спаситель! Неужто ты забыл нас, несчастных? Господи, помоги мне, ибо я гибну!

А Касси продолжала тем же суровым голосом:

— Разве эти жалкие псы заслуживают, чтобы ты страдал из-за них? Да они предадут тебя при первой же возможности. Что у них на уме? Одна подлость, одна жестокость. Ты их оберегаешь, идешь из-за них на муки! Не стоят они того!

— Несчастные! — сказал Том. — Что их так ожесточило? А если я сдамся, я тоже притерплюсь к этой жизни и стану таким же, как они? Нет, нет, миссис Касси! Я потерял все — жену, детей, родной дом, доброго хозяина… а ведь он дал бы мне вольную, если бы прожил хоть на неделю дольше! Я потерял все на земле, потерял навсегда, так неужели же мне еще и озлобиться и потерять небо?

— Не будет же господь взыскивать за чужие грехи! — сказала Касси. — Пусть взыскивает с тех, кто довел нас до этого, а сами мы ни в чем не повинны.

— Да, — сказал Том. — Но озлобиться недолго. Если я стану таким, как Сэмбо, — озлобленным, жестокосердным, не все ли равно, что доведет меня до этого. Злобы — вот чего я страшусь.

Женщина устремила на Тома растерянный, полубезумный взгляд, словно какая-то новая мысль осенила ее, и проговорила со стоном:

— Господи, сжалься надо мной! Ты прав, Том, прав! О-о! — И со стенаниями она упала на пол, не вынеся душевной муки.

В лачуге долго стояла тишина, прерываемая лишь тяжкими вздохами их обоих. Наконец Том чуть слышно прошептал:

— Миссис, прошу вас…

Женщина поднялась с пола; выражение лица у нее было как прежде — строгое, скорбное.

— Прошу вас, миссис… Мою куртку бросили вон в тот угол, а в кармане Библия… Прошу вас, дайте мне ее.

Касси выполнила его просьбу. Том раскрыл свою Библию на том месте, испещренном пометками, где говорится о последних часах того, «чьими ранами мы исцелились».

— Миссис не откажется почитать… Эти слова утоляют жажду лучше воды.

Касси взяла Библию, надменно вскинув голову, и пробежала страницу глазами. Потом тихо, проникновенно стала читать вслух повествование о муках душевных и о славе, озарившей господа. Голос у нее то и дело срывался, отказываясь повиноваться ей, она умолкала, сидя с каменным выражением лица, а овладев собой, шла дальше.

— «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят», — прочитала Касси. Библия выпала у нее из рук, она опустила голову, так что густые волосы закрыли ее лицо, и судорожно зарыдала.

Том тоже плакал и говорил сквозь слезы:

— Если б мы могли прощать своим врагам! Ему это давалось так легко, а нам стоит такой борьбы с самими собой! Господи, спаси нас! Пресвятой Иисус, не оставь нас без помощи!

— Миссис, — снова заговорил он после долгого молчания. — Мне далеко до вас, вы ученее меня, и все же послушайте бедного Тома, от него тоже можно кое-чему научиться. Вы говорите, будто господь обратился против нас, ибо иначе мы не терпели бы здесь столько обид, столько надругательств. Но вспомните сына его, господа Иисуса Христа. Разве не был он нищ? Разве на нашу долю выпадали такие страдания, какие претерпел он? Нет, господь не забыл нас, в это я верю твердо. «Если терпим, то с ним и царствовать будем, — сказано в Писании. — Если отречемся, то и он отречется от нас». Разве сын господень и те, кто с ним, не испытывали мук? Их побивали камнями, четвертовали, они ходили в овечьих и козьих шкурах и были нищи, терпели бедствия и подвергались пыткам телесным. Нет! Страдания наши не свидетельствуют о том, что господь покинул нас. Он с нами, если только мы не забудем его.

— Зачем же он повергает нас в бездну, где нельзя удержаться от греха? — сказала Касси.

— Удержаться можно, — отвечал ей Том.

— Вот увидишь, что я права, — сказала Касси. — Как ты поступишь? Завтра за тебя снова примутся. Я наперед все знаю. Страшно подумать, что будет! Волей-неволей покоришься.

— Господи! — воскликнул Том. — Укрепи душу мою, дай мне сил!

— Сколько раз я слышала такие мольбы, и никому они не помогли, все сдавались. Вот и Эммелина пытается бороться, и ты. А какой смысл в вашей борьбе? Все равно сдадитесь или умрете медленной смертью.

— Ну что ж, пусть лучше смерть! — сказал Том. — Как ни растягивай пытку, смерть все равно придет. А тогда я уж буду не в их власти. Я спокоен, я знаю, что господь поможет мне одолеть все муки!

Касси ничего не ответила ему; она сидела, не поднимая глаз.

— Может быть, так и надо, — прошептала она, словно размышляя вслух. — Ведь тем, кто покорился, надеяться не на что. Мы погрязаем в мерзости и становимся противны самим себе. Смерть кажется нам желанным гостем, а покончить с этой жизнью у нас не хватает сил. Да, надежды нет, нет!.. А эта девочка… Ведь я тогда была в ее возрасте!.. Погляди на меня! — вдруг быстро заговорила она, обращаясь к Тому. — Вот какая я стала. А ведь меня растили в роскоши. Первое, что я помню — богатый дом, я бегаю, резвлюсь, нарядная, как куколка. У нас много гостей, и все мною любуются. Окна зала выходили в сад, где я играла с братьями и сестрами в прятки под апельсиновыми деревьями. Потом меня отдали в монастырь. Чему нас только не учили там — музыке, французскому языку, рукоделью… А в четырнадцать лет я приехала домой на похороны отца. Он умер скоропостижно, и когда его дела стали приводить в порядок, выяснилось, что все пойдет на покрытие долгов. Кредиторы описали его имущество, в эту опись внесли и меня: моя мать была рабыней. Отец давно собирался дать мне вольную, но не успел, поэтому так и вышло. Я и раньше знала свое положение, но как-то не задумывалась над этим. Кому могло прийти в голову, что такой здоровый, крепкий человек, как мой отец, скоро умрет? Он был на ногах за четыре часа до смерти… и вдруг холера — тогда в Новом Орлеане вспыхнула эпидемия, и он стал одной из первых ее жертв. На другой день после похорон жена моего отца уехала вместе со своими детьми к родителям, на их плантацию. Мне показалось странным, как со мной обошлись, но я не придала этому особого значения. Все дела были поручены молодому адвокату, который приходил к нам в дом каждый день и обращался со мной очень Почтительно. Как-то раз он привел с собой молодого человека… Такого красавца мне еще не приходилось видеть. Я никогда не забуду того вечера. На сердце у меня лежала тоска, а он был так ласков, так нежен со мной. Он говорил, что видел меня еще до моего отъезда в монастырь, признался мне в любви, просил разрешения стать моим другом, защитником… Короче говоря, этот молодой человек заплатил за меня две тысячи долларов, и я стала его собственностью, но тогда я этого не знала. Мне было хорошо с ним, потому что я любила его. Любила! — повторила Касси и на минуту умолкла. — Как я любила этого человека! Я и сейчас его люблю и всегда буду любить, пока во мне теплится жизнь. Он был такой красивый, такой умный, такой благородный! Я жила в прекрасном доме, богато обставленном, полном слуг. У меня был свой выезд, у меня было много нарядов. Мой Генри дал мне все, что только можно купить за деньги. Но я ничем этим не дорожила. Мне нужен был только он. Я любила его больше всего на свете, я бы душу свою за него отдала! Я покорялась ему во всем!

Мне хотелось только одного: чтобы он стал моим мужем. Я думала, что если этот человек действительно любит и ценит меня так, как говорит, он должен обвенчаться со мной и сделать свою жену свободной женщиной. Но, по его словам, это было невозможно. Он говорил мне: мы должны сохранять верность друг другу, и тогда наш союз освятит бог. И если это правда, разве я не была ему женой? Разве кто мог укорить меня в неверности?

За те семь лет, которые мы прожили вместе, разве я не угождала ему во всем, не старалась отгадать малейшее его желание? Он заболел желтой лихорадкой, и я — я одна! — двадцать дней и двадцать ночей не отходила от него, давала ему лекарства, ухаживала за ним. Он называл меня своим ангелом-хранителем, говорил, что я спасла ему жизнь. У нас было двое детей. Старшего, мальчика, мы в честь отца назвали Генри. Он был весь в него — такие же прекрасные глаза, высокий лоб, волнистые волосы, такой же веселый, с такими же богатыми способностями. Малютка Эльси была похожа на меня. Генри гордился и мной и детьми, говорил, что по красоте мне нет равной во всей Луизиане. Бывало, я наряжу малышей, и он повезет нас кататься по городу в открытом экипаже. Все восхищаются нами, а Генри рад и потом повторяет мне, кто что сказал. Какие это были счастливые дни! Казалось, что большего счастья и быть не может. И вдруг все изменилось. В Новый Орлеан приехал двоюродный брат Генри, Батлер, которого он считал лучшим своим другом. Но я, сама не знаю почему, с первого же взгляда почувствовала, что этот человек разрушит наше счастье. Генри часто уходил с ним куда-то и возвращался домой не раньше двух-трех часов ночи. Я боялась сказать ему слово — ведь он был такой вспыльчивый. Они ходили в игорные дома, и мой Генри пристрастился к картам и уже не мог бросить их. А потом этот злодей Батлер познакомил его с другой женщиной, и вскоре я поняла, что для меня все кончено. Сердце мое разрывалось на части, но я молчала. И все тот же Батлер уговорил Генри продать и меня и детей, чтобы распутаться с карточными долгами и жениться… Генри продал нас. Однажды он сказал мне, что ему надо уехать по делам недели на две, на три. Такой ласки в голосе я у него уже давно не слышала, но это не обмануло меня. Я поняла, что час мой пробил, и словно окаменела — не пролила ни слезинки, не сказала ему ни слова. Он поцеловал меня, долго обнимал детей и ушел. Я видела, как он вскочил в седло, как скрылся за углом, а потом упала, потеряв сознание.

На другой день пришел тот — негодяй. Пришел заявить право на свою собственность. Он показал мне купчую крепость на меня и на детей. Я крикнула: «Будьте вы прокляты! Да мне лучше умереть, чем идти к вам!»

А он сказал: «Это как твоей душе угодно. Твои капризы и слезы мне не страшны, я своего добьюсь. Но если ты не образумишься, детей своих тебе больше не видать, я их продам». И потом негодяй признался мне, что он решил завладеть мной с первого дня нашего знакомства, с этой целью свел Генри с другой женщиной и нарочно втянул его в карточную игру, чтобы он запутался в долгах и продал меня.

И я покорилась судьбе, потому что у меня были связаны руки. Мои дети оказались во власти этого Батлера, он, чуть что, грозил продать их, и я уступала ему во всем. Что это была за жизнь! Сердце мое разрывалось от боли и все-таки продолжало любить, любить, несмотря ни на что, а мне приходилось терпеть ненавистного человека. В былое время с какой радостью я читала Генри вслух, играла, пела ему, танцевала с ним. А теперь все это стало тяжким бременем. Но отказать Батлеру я не смела ни в чем. Он обращался с детьми грубо, свысока. Эльси была робкая, застенчивая девочка, а Генри — весь в отца, горячий, непокорный. Этот человек придирался к моему мальчику, не прощал ему ни малейшей провинности, и я жила в вечном страхе за него. Ведь дети были мне дороже самой жизни. Я старалась внушить Генри уважение к Батлеру, старалась, чтобы они реже попадались друг другу на глаза. Но это ничему не помогло. Батлер продал их. Как-то днем этот негодяй повез меня кататься, а когда я вернулась домой, детей моих уже не было. Он сказал, что продал их обоих, он похвалялся деньгами, которые получил за них, — похвалялся ценой их крови! И тут разум оставил меня. Я пришла в бешенство, я осыпала проклятиями и бога и людей и, кажется, напугала Батлера. Но он продолжал стоять на своем. Он повторял, что дети мои проданы, а увижу ли я их когда-нибудь — это зависит от меня: если я не перестану безумствовать, им же будет хуже.

Ну что ж, ради детей женщина пойдет на все. Батлер заставил меня покориться своей воле. Я лелеяла надежду, что, может быть, он действительно выкупит Эльси и Генри. Миновала неделя, другая. Как-то днем я проходила мимо тюрьмы. Вижу, у ворот ее собралась толпа. И вдруг до меня донесся детский крик. Это был голос моего Генри. Он вырвался из рук мужчин, которые держали его, и вцепился мне в платье. За ним кинулись с бранью, и один человек — я в жизни не забуду его лица! — крикнул: «Нет, шалишь, от нас не уйдешь! В тюрьме так тебя проучат, что ты век будешь помнить!» Я просила, я умоляла их не трогать моего мальчика, но они только смеялись в ответ на все мои мольбы. Генри плакал, заглядывал мне в лицо, цеплялся за меня, и когда его все-таки оторвали, у него в руках остался клок от моей юбки. Он кричал: «Мама! Мама!», пока дверь тюрьмы не захлопнулась за ним.

Только один человек из всей толпы смотрел на меня с сочувствием. Я кинулась к нему, умоляла его вступиться за моего сына, предлагала все деньги, которые были при мне. Но он покачал головой и сказал, что хозяин Генри жаловался на его строптивость и говорил, что такого дрянного мальчишку может исправить только тюрьма. Я повернулась и побежала, и мне всю дорогу слышались сзади крики моего сына. Подбегаю к дому и, не переводя дыхания, — прямо в гостиную, где сидел Батлер. Взмолилась: «Спасите Генри!» А он рассмеялся и сказал, что мальчишка получил по заслугам: «Его надо обломать как следует, и чем скорее это будет сделано, тем лучше. Не понимаю, чего ты хочешь!»

И тогда в голове у меня помутилось от ярости, перед глазами пошли круги. Помню только, я увидела большой охотничий нож на столе, схватила его и бросилась с ним на Батлера. А потом вдруг все заволокло туманом, и дальше я уже ничего не сознавала.

Так прошло немало дней. Но наконец я очнулась и увидела, что лежу в какой-то чужой хорошей комнате. За мной ухаживала старушка негритянка, меня навещал доктор. Пожаловаться я ни на что не могла. А потом выяснилось, что Батлер уехал из Нового Орлеана и велел меня продать. Вот почему обо мне так заботились в этом доме.

Я не хотела выздоравливать и призывала к себе смерть. Но болезнь моя прошла, силы вернулись, пришлось встать. И тогда мне было велено наряжаться каждое утро и выходить к разным господам, которые разглядывали меня, покуривая сигары, заставляли отвечать на их вопросы и приценивались ко мне. Но кому была нужна угрюмая, молчаливая женщина? Наконец мне сказали: «Если не будешь веселее и любезнее, высечем». И вот в один прекрасный день в этот дом пришел джентльмен, по фамилии Стюарт. Он, видимо, сжалился надо мной, почувствовал, что у меня какое-то страшное горе, и стал часто ходить к нам. Мы виделись с ним наедине, и, уступив наконец его просьбам, я рассказала ему все. Вскоре Стюарт купил меня и пообещал вернуть моих детей. Он пошел в гостиницу, где работал Генри, но там ему сказали, что мальчика продали какому-то плантатору с Жемчужной реки. Больше я ничего не слышала о своем сыне. Потом Стюарт узнал и о судьбе Эльси. Она жила у одной пожилой женщины. Стюарт предложил за нее громадные деньги, но ему ответили отказом. Батлер проведал, кто хочет ее купить, и написал мне, что я никогда не увижу своей дочери. У капитана Стюарта я жила очень хорошо. Он увез меня на свою плантацию, Через год у нас родился сын. Как он был дорог мне! Как он был похож на моего несчастного Генри! Но я решила твердо: ему незачем жить — и, обливаясь слезами, покрывая поцелуями его личико, дала ему, двухнедельному крошке, опия, и он уснул навсегда у меня на руках. Как я горевала, как оплакивала своего сына! Все, разумеется, решили, что тут произошла ошибка. И это один из немногих моих поступков, которым я не перестаю гордиться. Хоть одного ребенка мне удалось уберечь от страданий! Смерть была лучшим уделом для него… А потом Стюарт заболел холерой и умер. Все, кому хотелось жить, все умирали, а я сама звала к себе смерть и не могла дозваться ее. Меня опять продали, и я стала переходить от одного хозяина к другому. Молодость моя прошла, появились морщины, а тут еще лихорадка… И в конце концов я попала вот сюда, к этому негодяю…

Касси умолкла. Она рассказывала историю своей жизни быстро, горячо, то обращаясь к Тому, то забывая о нем и говоря сама с собой. И в словах этой женщины было столько страсти и покоряющей силы, что Том уже не чувствовал собственных страданий и, приподнявшись на локте, следил, как она беспокойно шагает из угла в угол и как длинные темные волосы тяжелой волной переливаются у нее за плечами.

Но вот она остановилась и снова заговорила:

— Ты мне сказал, что на небе есть бог, который смотрит на землю и видит все, что здесь творится. Может быть, и так. Сестры в монастыре рассказывали нам о Судном дне, когда все станет явным. Дождемся ли мы тогда отмщения?

Притеснители плюют на наши муки, на муки наших детей! Им до этого нет дела. А я бродила по улицам с такой болью в сердце!.. Ее хватило бы, чтобы погубить весь город. Я молила: пусть стены его рухнут и погребут меня, пусть земля расступится подо мной! Да! В Судный день я предстану пред господом и буду свидетельствовать против тех, кто загубил меня и моих детей.

В юности я считала себя религиозной. Я любила бога, любила молиться. А теперь мою погибшую душу день и ночь терзают дьяволы. Они подговаривают меня: «Сделай, сделай!» И я сделаю! — Руки ее сжались в кулаки, черные глаза сверкнули огнем безумия. — Я отправлю его туда, где ему давно уготовано место! И ждать этого недолго, а там пусть меня хоть сожгут заживо, мне все равно! — Истерический смех Касси закончился рыданиями. Она снова упала на пол и забилась в судорогах.

Прошла минута, другая. Несчастная женщина пришла в себя, медленно поднялась и подошла к Тому.

— Чем я могу помочь тебе, бедняга? Хочешь еще воды?

Жалость, звучавшая в ее голосе, мягкость ее движений так не вязались с недавней одержимостью.

Том припал к кружке, потом поднял глаза и устремил на Касси проникновенный взгляд.

— Миссис! Пойдите к тому, кто напоит вас живой водой.

— К кому? А где его искать? И кто он?

— К тому, о ком вы читали мне, — к господу нашему.

— В детстве я видела его изображение над алтарем, — сказала Касси, и взгляд ее темных глаз смягчился. — Но здесь его нет! Здесь грех и отчаяние, которому нет конца. — Она прижала руку к груди и тяжело вздохнула, словно под тяжестью непосильного груза.

Том хотел сказать что-то, но Касси остановила его:

— Молчи, не надо говорить. Попробуй лучше заснуть.

Она поставила кувшин поближе к нему, оправила его жалкую постель и вышла из чулана.

Глава XXXV. Талисман

…муки вечные, без стона

Надолго сдержанные в нас,

Как боль от жала скорпиона,

К нам возвращаются не раз.

Один намек, пустое слово

Страданье старое вернет

С прошедшей горечью и снова

Больное сердце изгрызет.

Байрон. Путешествие Чайльд-Гарольда, п. IV.

Гостиной в доме Легри называлась длинная, просторная комната с большим камином. Когда-то она была оклеена дорогими пестрыми обоями, но теперь от них остались только бесцветные клочья, свисавшие с покрытых плесенью стен. В воздухе стоял тот нездоровый запах сырости, пыли и запустения, которым обычно бывают пропитаны заброшенные старые дома. На обоях виднелись пивные и винные пятна, какие-то записи мелом и длинные столбики цифр, точно кто-то занимался тут арифметикой. В камине была поставлена жаровня с тлеющими углями, так как в этой огромной комнате даже в теплую погоду по вечерам чувствовались сырость и холод. Кроме того, Легри всегда надо было иметь под рукой угли, чтобы закуривать сигару и греть воду для пунша. Жаровня бросала багровые блики по стенам, обнаруживая всю неприглядность этой так называемой гостиной, заваленной седлами, уздечками, сбруей, кнутами и разной одеждой, на которой с удобством располагались уже известные нам собаки.

Легри готовил себе пунш и, наливая в стакан горячую воду из треснувшего, с отбитым носиком кувшина, ворчал:

— Пропади он пропадом, этот Сэмбо! Натравил меня на новых невольников в такое горячее время! Теперь Том с неделю будет лежать.

— Пеняй на себя! — послышался голос позади его кресла.

Это сказала Касси, незаметно прокравшаяся в комнату.

— А, чертовка, вернулась?

— Да, вернулась, — холодно ответила она. — И опять примусь за свое.

— Врешь! Как я сказал, так и будет. Возьмись за ум! А не возьмешься, проваливай в поселок и работай вместе со всеми и харч получай там же.

— Да мне в тысячу раз лучше валяться в грязной лачуге, чем жить под твоим копытом! — воскликнула Касси.

— От моего копыта никуда не денешься; только этим я себя и утешаю, — сказал Легри и схватил ее за руку. — Будь умницей, садись ко мне на колени.

— Берегись, Саймон Легри! — крикнула Касси, бешено сверкнув глазами. — А все-таки ты меня боишься, — насмешливо добавила она, — и неспроста боишься: ведь во мне сидит сатана. Так будь же осторожней!

Последние слова Касси проговорила свистящим шепотом в самое ухо Легри.

— Перестань! Ты и вправду с сатаной спуталась! — Он оттолкнул ее от себя. Взгляд у него был испуганный. — Слушай, Касси! Давай будем друзьями, как прежде!

— Друзьями! — повторила она и не могла больше выговорить ни слова от нахлынувшей на нее ярости.

Легри всегда ощущал над собой власть Касси — власть сильного, безудержного в своих чувствах существа, которое способно покорять даже самые грубые натуры. Но за последнее время, изнемогая под страшным гнетом рабства, Касси стала беспокойной и вспыльчивой, как никогда. Вспыльчивость се иной раз граничила с безумием, что приводило в трепет Легри, который, подобно всем невежественным людям, питал суеверный страх перед сумасшедшими. Когда в доме появилась Эммелина, чувство, глубоко таившееся в окаменевшем сердце Касси, вспыхнуло ярким пламенем, она вступилась за девушку и с яростью набросилась на Легри. Выведенный из себя, он пригрозил послать Касси на полевые работы, если она не образумится. Касси гордо ответила, что это ее не страшит. И, как мы уже видели, проработала в поле до позднего вечера, выказав этим свое пренебрежение к угрозам хозяина.

Весь тот день Легри было не по себе, ибо Касси все время занимала его мысли.

Когда она поставила свою корзину на весы, у него мелькнула надежда на примирение, и он шутливо заговорил с ней, стараясь задобрить строптивую женщину, но из этой попытки ничего не вышло.

Зверская расправа с несчастным Томом окончательно взбесила Касси, и она вернулась домой только для того, чтобы отчитать Легри за его бесчеловечность.

— Перестань буйствовать, Касси, — сказал он, — будь благоразумной.

— И ты смеешь говорить о благоразумии! А сам что натворил? Кто искалечил лучшего работника на всей плантации? И нашел время, когда это делать, — в самую горячую пору! Вот до чего тебя доводит злоба!

— Что верно, то верно. Не следовало мне, дураку, с ним связываться, — сказал Легри. — Однако если раб заартачится, ему нельзя потворствовать, надо его образумить.

— Ну, Тома тебе не удастся образумить.

— Не удастся? — крикнул Легри, вскакивая с кресла. — А вот посмотрим! Нет таких негров на свете, которые устоят передо мной. Я ему все кости переломаю, а своего добьюсь!

В эту минуту дверь приоткрылась, и на пороге показался Сэмбо.

Он шагнул вперед и с поклоном протянул Легри какой-то маленький сверток.

— Что это у тебя? — спросил Саймон.

— Талисман, хозяин.

— Что за талисман?

— Это такая штука, которую негры достают у колдуний. Она отводит боль. С ней им любая порка не страшна. А Том носил ее на шее, на черном шнурке.

Подобно многим невежественным и жестоким людям, Легри был суеверен. Он взял бумажный сверток у Сэмбо и с опаской развернул его.

Оттуда выпали серебряный доллар и длинная золотистая прядь волос; она, словно живая, обвилась вокруг пальца Легри.

— Проклятие! — крикнул он, в бешенстве топая ногами швыряя локон в камин. — Где ты взял его? Сжечь, сжечь немедленно!

Сэмбо смотрел на хозяина с разинутым ртом, а Касси остановилась на пороге, не понимая причины такой ярости.

— Не смей больше приносить мне всякую чертовщину! — Легри замахнулся кулаком на Сэмбо, потом схватил серебряный доллар и вышвырнул его за окно.

Сэмбо был рад унести ноги. Когда дверь за ним захлопнулась, Легри, видимо устыдившись своей вспышки, сел в кресло и стал молча потягивать пунш. А Касси тем временем незаметно выскользнула из комнаты и пошла навестить несчастного Тома, о чем мы уже рассказывали.

Что же произошло с Легри? Почему такая невинная вещь, как прядь светлых волос, привела в ужас человека, которого, казалось бы, ничем нельзя было смутить? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны познакомить читателя с его прошлым.

Было время, когда лоб Саймона, изборожденный теперь морщинами, окропили святой водой при крещении, было время, когда он, погрязший теперь в пороках, знавал материнскую ласку и под молитву засыпал в материнских объятиях. Эта белокурая женщина терпеливо и любовно растила своего единственного сына, водила его в церковь. Но потом он, не внимая ее советам, ее уговорам, пошел по стопам деспотичного, жестокого отца, тоже не сумевшего оценить сокровище беззаветной женской любви, рано покинул родительский кров и отправился искать счастья в море.

С тех пор Саймон побывал дома только раз. И мать, жаждущая излить на сына свое нерастраченное чувство, сделала все, чтобы отвратить его от греховной жизни и спасти его душу.

Вот когда Саймон мог сполна уплатить свой сыновний долг! Вот когда ангелы воззвали к нему! Он колебался, готовый склониться на материнские мольбы, но порочность взяла в нем верх. Он стал пьянствовать и однажды ночью, когда несчастная женщина в порыве отчаяния упала перед ним на колени, ударил ее ногой, с проклятиями выбежал из дому и вернулся на свой корабль.

Прошло немало времени, прежде чем он снова вспомнил мать. Как-то раз в самый разгар кутежа ему подали письмо. Он распечатал конверт; оттуда выпал длинный локон — выпал и обвился вокруг его пальцев. А в письме было сказано, что мать Саймона Легри умерла и что, умирая, она простила сына и послала ему свое благословение.

Не черная ли магия превращает все самое доброе, самое светлое в страшные, призрачные тени? Образ кроткой, нежной матери, ее предсмертные молитвы, ее всепрощающая любовь родили в этом черном сердце лишь ярость и страх перед неминуемой расплатой.

Легри сжег и письмо и локон, но, глядя, как огонь пожирает их, он внутренне содрогался, думая об адском пламени. С тех пор чем он только ни пробовал заглушить в себе воспоминания об этом — попойками, разгулом, богохульством, — ему ничего не помогало. И по ночам, когда среди глубокой тишины он оставался наедине со своей неспокойной совестью, перед ним вдруг вставал бледный призрак матери, он чувствовал, как ее локон мягко обвивается вокруг его пальцев, и, весь в холодном поту, вскакивал с постели. Так почему же вы удивляетесь, читая в Евангелии: «Бог есть любовь и бог — это огонь всепожирающий»? Разве не понятно вам, что для души, погрязшей во зле, нет пытки страшнее, нет кары более суровой и суровостью своей повергающей в бездну, чем совершенная любовь!

— Проклятый негр! — бормотал Легри между глотками пунша. — Где он достал эту штуку? Ни дать ни взять, тот самый… Уф! Я думал, все забыто, да где тут забыть! Ох, тоска какая! Эмми, что ли, позвать? Она ненавидит меня, да я на это не посмотрю, заставлю ее спуститься вниз!

Он вышел в темные сени, в дальнем конце которых виднелась лестница во второй этаж. И лестница и сени, когда-то пышно убранные, были теперь завалены всяким хламом, заставлены ящиками. Голые ступеньки уходили во тьму. Сквозь разбитое полуоткрытое окно над дверью лился слабый лунный свет. Воздух здесь был затхлый, в нем чувствовалась пронизывающая сырость, как в склепе.

Легри остановился у лестницы и прислушался. Наверху кто-то пел. Как странно и жутко было слышать пение в этом запущенном, старом доме! А может, у него просто нервы разгулялись? Тсс!..

Сильный и нежный голос пел песню, излюбленную рабами:

Слезы, слезы,

Плач и слезы у престола господня…

— Вот проклятая! Придушить ее мало! — пробормотал Легри. Потом крикнул: — Эмми! Эмми!

Но ответом ему послужило эхо, насмешливо повторившее его зов. А звонкий девичий голос продолжал:

Расстаются навеки,

Расстаются навеки

Мать и сын у престола господня…

И снова припев:

Слезы, слезы,

Плач и слезы у престола господня…

Легри поднялся на одну ступеньку и снова замер. Он постыдился бы признаться в этом самому себе, но крупные капли пота выступили у него на лбу, сердце екнуло от страха. Ему показалось даже, будто во тьме перед ним мелькнуло что-то белое. Уж не призрак ли это покойной матери?

— Теперь мне ясно одно, — прошептал он, нетвердыми шагами возвращаясь в гостиную, — этого негра надо оставить в покое. Тут без колдовства не обошлось. Иначе с чего бы меня так знобило и прошибало потом! Откуда он взял этот локон! Неужто тот самый? Да нет, не может быть! Ведь тот я сжег, сжег собственными руками. Не из пепла же он возродился!

Да, Легри! Этот золотистый локон был колдовской! Ужасом и раскаянием веяло на тебя от каждого его волоска, и высшая сила связывала им твои жестокие руки, чтобы они не коснулись тех, кто был в твоей власти!

— Довольно вам спать, проснитесь! — Легри засвистал и топнул ногой на собак.

Но они сонно повели на него глазами и не двинулись с места.

— Сэмбо и Квимбо, что ли, позвать? — продолжал Легри говорить сам с собой. — Пусть споют что-нибудь и спляшут, повеселят меня, разгонят мои мрачные мысли.

Он надел шляпу, вышел на веранду и затрубил в рог, вызывая своих верных приспешников.

Когда Легри бывал в хорошем расположении духа, он часто призывал к себе Квимбо и Сэмбо и, предварительно напоив этих головорезов, развлекался их пением, плясками или дракой — в зависимости от настроения.

Возвращаясь от Тома около двух часов ночи, Касси услышала несущиеся из дома дикие крики, посвист и улюлюканье вперемежку с оглушительным лаем собак.

Она поднялась на веранду и заглянула в окно гостиной. Легри и оба надсмотрщика, вдребезги пьяные, горланили песни, орали, метались по комнате, опрокидывая стулья, и строили друг другу нелепые и страшные рожи.

Касси отвела рукой створку ставни и долго смотрела на то, что творилось в гостиной. Ее темные глаза горели презрением и яростной злобой.

— Неужели грешно избавить мир от такого мерзавца? — прошептала она.

Потом круто повернулась, вошла в дом с черного хода и, поднявшись по лестнице, постучалась к Эммелине.

Глава XXXVI. Эммелина и Касси

Касси отворила дверь и увидела, что Эммелина, бледная от страха, сидит, забившись в дальний угол комнаты. Девушка вздрогнула, но, узнав Касси, бросилась к ней, схватила ее за руку и сказала:

— Касси! Как я рада! Я думала, это… Боже мой, если бы ты знала, что там делается весь вечер!

— Мне ли не знать! — сухо сказала Касси. — Я не в первый раз это слышу.

— Касси! Давай убежим отсюда! Все равно куда: на болота, где змеи, — куда угодно! Неужели нам отрезаны все пути?

— Отсюда только один путь — в могилу, — сказала Касси.

— И ты никогда не пробовала убежать?

— Другие пробовали, а я видела, чем это кончалось.

— Я готова скитаться по болотам, глодать древесную кору! Пусть там змеи! Лучше жить среди змей, чем около этого человека! — волнуясь, говорила Эммелина.

— Многие так думали, — ответила ей Касси. — Но на болотах долго не пробудешь: выследят с собаками, приведут обратно, а потом… потом…

— А что он сделает, если поймает? — Девушка жадно всматривалась ей в лицо, дожидаясь ответа.

— Спроси лучше, чего он не сделает, — сказала Касси. — Этот человек изучил свое подлое ремесло среди пиратов в Вест-Индии. Ты потеряешь сон, если послушаешь, что мне приходилось видеть здесь, и узнаешь, как он похваляется своими подвигами. У меня, бывало, по неделям стояли в ушах вопли его жертв. Ты еще не видела пустыря за поселком, не видела сухого дерева с обуглившимся стволом, а под ним гору золы. Спроси, кого хочешь, что там делалось, и тебе никто не посмеет сказать правду.

— Какую правду?

— И я тебе не скажу. Мне даже вспоминать об этом страшно. А что будет завтра, если Том не покорится ему?

— Боже мой! — прошептала Эммелина и вся побелела от ужаса. — Что же делать, Касси?

— То, что делаю я: пить! Сначала мне тоже было трудно привыкать к этому, а теперь не могу без вина. Надо же иметь какую-то радость в жизни. Выпьешь — и кажется, что не так уж все страшно вокруг.

— Моя мать предостерегала меня: никогда не пей, — сказала Эммелина.

— Мать тебя предостерегала! — с горечью воскликнула Касси. — Кому нужны материнские наставления! Нас покупают, за нас платят деньги, и мы не принадлежим самим себе. Вот так-то! Пей, Эммелина, пей сколько можешь, и тебе станет легче.

— Касси, Касси, пожалей меня!

— Пожалеть? А разве я не жалею? Ведь у меня тоже была дочь! Где она? Кто над ней сейчас властвует, одному богу известно. Наверно, пошла по стопам своей матери. И ее детей ждет та же участь. И не будет этому конца, ибо над нами тяготеет вечное проклятие!

— Лучше бы мне не родиться на свет божий! — воскликнула Эммелина.

— Я тоже не раз говорила это и давно наложила бы на себя руки, да вот только решимости не хватает, — сказала Касси, устремив в темноту тяжелый, полный отчаяния взгляд.

— Это большой грех, — прошептала Эммелина.

— Не знаю… А разве не грех жить так, как мы живем? Но сестры в монастыре рассказывали нам о загробной жизни, и я боюсь умирать. Если бы со смертью все кончилось, тогда…

Эммелина отвернулась от нее и закрыла лицо руками.

Пока обе женщины разговаривали наверху, попойка в гостиной кончилась и мертвецки пьяный Легри успел заснуть. Он редко напивался до бесчувствия. Этому здоровяку ничего не стоило поглотить такое количество спиртного, какое сбило бы с ног или довело бы до полной потери сознания любого другого человека. Но осторожность — отличительное его качество — не позволяла ему терять над собой власть.

Впрочем, в тот вечер Легри на все махнул рукой, стараясь отогнать от себя мучительные угрызения совести, и когда Сэмбо и Квимбо оставили его, он повалился на диван и сразу уснул.

Как осмеливается грешная душа ступать в призрачное царство сна — страну, неясные очертания которой лежат в такой опасной близости к таинственным берегам возмездия? Сон у Легри был неспокойный, полный странных видений. Вот перед ним вдруг выросла женская фигура, закутанная в саван. Холодная рука легко коснулась его лба. Он узнал, кто это, узнал, не видя лица, и задрожал всем телом. Потом все тот же локон обвился вокруг его пальцев, скользнул выше и, словно петлей, сдавил ему шею, не давая дышать. Послышался леденящий кровь шепот. И вдруг перед ним разверзлась бездна, чьи-то руки толкали его туда, он отбивался от них, не помня себя от ужаса, и, оглянувшись, увидел Касси, Она смеялась и тоже протягивала к нему руки, а за ее спиной стоял тот призрак… но уже без савана, и это была его мать. Она медленно отвернулась от своего сына, и он, не удержавшись на краю бездны, полетел вниз под дьявольские визги, крик и хохот. И Легри проснулся.

Розовый свет спокойной утренней зари уже проникал в окна. Утренняя звезда, словно золотое око, смотрела с небес на грешника. Как свеж, как торжественно прекрасен каждый вновь рождающийся день! Он словно говорит человеку: «Вот тебе еще одна возможность бороться за вечное блаженство, Не упусти ее!» Нет языка, нет речи, в которой не слышался бы этот голос, но закоренелый в грехах Легри не внимал ему. Он открыл глаза и прежде всего выругался. Разве для него свершалось ежедневное чудо утра, разве для него играли золотом и пурпуром лучи восходящего солнца? Что ему светлая утренняя звезда — эмблема сына господня! Не замечая всего этого, он встал, пошатываясь, со своего ложа, налил себе стакан коньяку и опорожнил его до половины.

— Ну и ночка выдалась! — услышала от него Касси, входя в гостиную.

— Это не последняя. Таких ночей у тебя еще много будет, — сухо сказала она.

— Почему это?

— Скоро узнаешь почему, — тем же тоном ответила Касси. — А теперь, Саймон Легри, послушайся моего совета.

— Очень они мне нужны, твои советы!

— Послушай меня и оставь Тома в покое, — продолжала Касси, прибирая комнату.

— А почему ты о нем заботишься?

— Почему? Да я сама не знаю почему. Если тебе ничего не стоит искалечить в самое горячее время работника, за которого уплачено тысяча двести долларов, то меня это и подавно не касается. Я все, что могла, для него сделала.

— Вот как? А кто тебя просит вмешиваться?

— Никто не просит. Я не первый раз выхаживаю твоих невольников, спасаю тебе немалые деньги, и вот какая меня ждет благодарность! Проиграешь ты свое пари, непременно проиграешь!

У Легри, подобно многим из его собратьев, была только одна цель в жизни: снять как можно больше хлопка со своих полей, и он держал пари с другими плантаторами, что у него будет самый богатый урожай в этом году. Таким образом, Касси с чисто женской хитростью затронула в нем самую чувствительную струнку.

— Ну ладно, на сей раз с него хватит, — сказал Легри, — только пусть попросит у меня прощения и даст слово больше не дурить.

— Этого он не сделает, — сказала Касси.

— Не сделает?

— Нет.

— А разрешите полюбопытствовать почему? — с величайшим презрением спросил Легри.

— Потому что он поступил правильно и сам это знает. Каяться ему не в чем.

— А мне-то что, знает он или не знает? Негру как велено, так он и должен делать, не то…

— …Не то этот негр не сможет работать и ты проиграешь пари.

— Да он живо пойдет на попятный! Что я, негров не знаю? Сегодня же утром будет скулить, как собака.

— Не будет, Саймон. Таких людей ты еще не встречал. Том умрет медленной смертью, а не повинится.

— Посмотрим. Где он? — спросил Легри, выходя из гостиной.

— В чулане при мастерской, — ответила Касси.

Легри хоть и хорохорился в присутствии Касси, но ее благоразумные советы, а также кошмар, не дававший ему покоя ночью, возымели на него свое действие. Он решил повидаться с Томом без свидетелей и отложить расправу на более подходящее время — в том случае, если этот непокорный негр будет стоять на своем.

Торжественная провозвестница дня — утренняя звезда заглянула в маленькое оконце чулана, и Тому показалось, будто величественные слова льются к нему с высоты в ее серебристых лучах: «Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя». Неясные намеки, зловещие пророчества Касси не устрашили его, он и сквозь них услышал божественный призыв. Может быть, этот день, зарождающийся в небе, принесет ему смерть? Сердце его билось учащенно, предчувствуя радость встречи со всем тем, о чем он столько думал, что так часто рисовал себе в мыслях — величественный белоснежный престол господень, озаренный неугасимой радугой, светлые одежды ангелов, хор их голосов, льющихся, подобно полноводной реке; венцы, пальмовые ветви, арфы… Неужели все это предстанет перед ним еще до того, как зайдет солнце?.. И Том спокойно, без дрожи прислушался к шагам своего мучителя.

— Ну, друг мой любезный, как поживаешь? — начал Легри и ударил его ногой. — Хороший урок получил? Небось не понравилось! Ты будто присмирел со вчерашнего дня! Проповеди бедным грешникам больше читать не будешь?

Том молчал.

— Встань, скотина! — крикнул Легри, снова пиная его ногой.

Трудно было избитому, ослабевшему Тому выполнить это приказание, и, глядя на его тщетные попытки подняться, Легри громко захохотал:

— Что это ты такой скучный? Уж не простудился ли вчера?

Том наконец встал и замер в неподвижности, глядя на хозяина.

— Вот дьявол! Да ты еще держишься на ногах? — Легри смерил его взглядом. — Значит, мало тебе всыпали! Ну, Том, становись на колени и проси у меня прощения за вчерашнее.

Том не шелохнулся.

— На колени, собака! — крикнул Легри, стегнув его плетью.

— Хозяин, — сказал Том, — мне не в чем каяться. Я поступил по совести. И в следующий раз поступлю точно так же, что хотите со мной делайте.

— Ты еще не знаешь, что я могу с тобой сделать, любезнейший. Вчерашнее — пустячки. Это даже в счет не идет. Ну, а что ты, например, скажешь, если тебя привяжут к дереву и будут поджаривать на медленном огне? Приятно, правда?

— Хозяин, — ответил Том, — я знаю, что вы все можете сделать, все, самое страшное, но… — Он поднял голову, воздел руки. — Но когда вы убьете плоть мою, тут ваша власть кончится. А дальше… дальше наступит Вечность!

Вечность! Это слово зажгло свет в душе черного раба, и оно же, точно укус скорпиона, пронзило душу грешника. Легри заскрежетал зубами, но ярость лишила его дара речи, а Том продолжал голосом твердым и ясным, как человек, сбросивший с себя тяжкие оковы:

— Хозяин, вы купили меня, и я буду вам верным, работящим слугой. Мои силы, мое время — это все ваше. Но над душой моей никто из смертных не властен. Жить ли мне или умереть — на то воля господня. Смерти я не боюсь, хозяин. Пусть приходит. Вы можете запороть меня, заморить голодом, сжечь заживо. Ну что ж, я давно жду своего смертного часа.

— Прежде чем помирать, ты покоришься мне, — вне себя от злобы крикнул Легри.

— Нет! Вам этого не добиться. Я без помощи не останусь.

— Ишь ты! Кто же тебе поможет?

— Всемогущий господь, — ответил ему Том.

— Собака! — крикнул Легри, одним ударом сбив его с ног.

Чья-то холодная мягкая ладонь легла на руку Легри. Он оглянулся. Это была Касси. Но ее прикосновение напомнило ему кошмар, мучивший его ночью, и прежние страхи снова овладели им.

— Не строй из себя дурака, — сказала она по-французски. — Что я тебе советовала? Оставь его. Поручи мне уход за ним, и он снова сможет работать.

Говорят, что у крокодила и носорога, одетых в броню, непроницаемую даже для пули, есть на теле уязвимое место. К ним же можно приравнять и не знающих жалости, способных на любую подлость нечестивцев. А их уязвимость — в суеверности.

Легри подумал и решил оставить Тома в покое — на время.

— Ладно, делай как знаешь, — буркнул он. Потом взглянул на Тома. — А ты запомни: сейчас мне некогда с тобой возиться — рабочие руки нужны, но я ничего не забываю. Когда-нибудь мы с тобой сквитаемся. Я на твоей черной шкуре все вымещу! Так и знай!

Он повернулся и вышел из чулана.

— Подожди, — зловеще бросила ему вслед Касси, — придет и твой час!.. Ну, как ты, бедняга?

— Ангел господень усмирил льва до поры до времени, — ответил Том.

— Да, только до поры до времени, — сказала она. — Но теперь берегись: он злопамятный. Он, как собака, будет преследовать тебя изо дня в день, будет капля по капле пить твою кровь. Я его знаю!

Глава XXXVII. Свобода

С какой бы пышностью обрядов ни возлагали его на алтарь рабства, стоит ему только ступить на священную землю Британии, как алтарь и владыка алтаря рушатся во прах, а сам он стоит вольный, обновленный, раскрепощенный непобедимым духом всеобщего освобождения.

Каррен[13]

А теперь оставим Тома в руках его мучителей и займемся судьбой Джорджа и Элизы, которых мы видели в последний раз на чистенькой квакерской ферме в штате Огайо.

Том Локкер, если вы помните, стонал, лежа в белоснежной постели, под заботливым присмотром тетушки Доркас, не замедлившей убедиться, что ухаживать за таким пациентом так же легко, как за больным бизоном.

Представьте себе дородную, полную достоинства женщину в белом чепце на серебристых волосах, разделенных пробором и обрамляющих высокий чистый лоб, — это и есть тетушка Доркас. Взгляд ее серых глаз — умный, сосредоточенный; на груди крест-накрест повязана белая косынка; коричневое платье уютно шуршит при каждом ее движении.

— Фу ты, черт! — бормочет мистер Локкер, сбрасывая с себя простыню.

— Слушай, Томас, очень тебя прошу — не бранись! — говорит ему тетушка Доркас и спокойно оправляет постель.

— Ладно, бабушка, постараюсь. Только как тут не браниться — жарко мне, дышать нечем!

Доркас снимает с кровати одеяло, снова оправляет постель и со всех сторон подтыкает Тома простыней, так что он становится похож на личинку. При этом она говорит:

— Еще раз тебя прошу, призадумайся над своими словами.

— Черта с два! Стану я об этом думать! Других забот, что ли, у меня нет! — ворчит Том и опять приводит одеяло и простыни в неописуемое состояние.

— А этот мулат с женой тоже здесь? — сердито спрашивает он после паузы.

— Здесь, здесь, — отвечает тетушка Доркас.

— Им надо скорей добраться до озера, — говорит Том. — Нечего время терять.

— Они, наверно, так и сделают, — и с этими словами тетушка Доркас как ни в чем не бывало принимается за вязанье.

— И слушай, что я тебе скажу, — продолжает Том. — Теперь уж мне нечего скрывать. Наши подручные в Сандаски следят за посадкой на пароходы. Надеюсь, что они прозевают этого Гарриса со всей его компанией. И пусть прозевают, назло Мэрксу, будь он проклят!

— Томас Локкер! — останавливает его Доркас.

— Э-э, бабушка! Если ты будешь затыкать мне рот, меня разорвет на части, как засмоленную бутылку… А насчет его жены вот что скажу: пусть переоденется как-нибудь, чтобы и узнать было нельзя. Ее приметы известны в Сандаски.

— Мы об этом подумаем, — с полной невозмутимостью говорит Доркас.

Прощаясь с Томом Локкером, скажем напоследок, что раны и горячка продержали его в квакерском домике около трех недель, после чего он встал значительно поумневшим и остепенившимся и, бросив охоту на беглых негров, обосновался в одном из отдаленных поселков, где его таланты нашли себе прекрасное применение в ловле медведей, волков и других обитателей лесных чащ, что принесло ему немалую славу. О квакерах он отзывался всегда уважительно: «Хорошие люди. Хотели обратить меня в свою веру, да не удалось им это, — говорил он. — Но больных выхаживать лучше них никто не умеет. Какими бульонами, каким печеньем кормят — пальчики оближешь!»

Предупрежденные Томом об опасности, грозящей им в Сандаски, беглецы решили разделиться. Первыми выехали из поселка Джим со своей старухой матерью, а на третью ночь отправились в Сандаски и Джордж с Элизой и ребенком. Там их приютила одна гостеприимная семья, и они стали готовиться к последнему этапу своего пути — переезду через озеро.

Ночь близилась к концу, утренняя звезда — звезда их свободы — сияла высоко в небе. Свобода! Магическое слово! Что оно значит? Может быть, это всего лишь пустой звук? Люди Америки, почему ваши сердца начинают биться учащенно, когда вы слышите слово, за которое ваши отцы проливали кровь, а ваши доблестные матери слали на смерть лучших своих сыновей?

Свобода, желанная для нации, разве ты не столь же дорога каждому отдельному человеку? Что такое свобода страны, как не свобода для всех ее обитателей? Что такое свобода для молодого человека, в жилах которого течет африканская кровь, — для того, кто сидит сейчас, скрестив руки на груди, устремив куда-то вдаль сосредоточенный взгляд горящих глаз? Что такое свобода для Джорджа Гарриса? Ваши отцы видели свою свободу в праве нации быть нацией. Для Джорджа Гарриса свобода — это право быть человеком, а не рабочим скотом; право называть любимую женщину своей женой и ограждать ее от насилия и беззаконий; право защищать и воспитывать своего ребенка; право жить с ними под одной кровлей, жить по своей воле, независимо от воли другого.

Джордж подпер голову рукой и задумчиво посмотрел на жену, переодевавшуюся в мужское платье, которое должно было изменить ее хрупкую фигурку до неузнаваемости.

— И теперь последнее, — сказала Элиза, глядя на себя в зеркало и распуская свои волнистые иссиня-черные волосы. — Жалко, Джордж, правда? — И она подняла на ладони густую шелковистую прядь. — Да, жалко с ними расставаться.

Джордж грустно улыбнулся и ничего не ответил ей.

Элиза снова повернулась к зеркалу. Ножницы блеснули в ее руке, и тяжелые пряди одна за другой упали на пол.

— Вот и все! — сказала она, берясь за головную щетку. — Теперь я буду прихорашиваться… Ну, как тебе нравится этот молодой человек? — Элиза повернулась к мужу, смеясь и заливаясь румянцем.

— Твоей красоте ничто не страшно, — ответил Джордж.

— Почему ты такой грустный? — Опустившись перед ним на колени, она коснулась его руки. — Еще сутки — и мы будем в Канаде. Один день и одна ночь на пароходе, а потом… потом…

— В том-то и дело, Элиза! — сказал Джордж, обнимая ее. — Теперь все висит на волоске. Подумай только: быть так близко, почти видеть перед собой берега Канады, и вдруг потерять все! Я не перенесу этого!

— Не бойся! — с надеждой в голосе прошептала его жена. — Неужели же господь бог привел нас сюда и не поможет нам дальше? Он с нами, Джордж, я чувствую это!

— Да благословит тебя бог, дорогая! — воскликнул Джордж, крепко прижимая ее к груди. — Но неужели эта великая милость ждет нас? Неужели наша горькая жизнь скоро кончится? Неужели мы будем свободны?

— Я уверена в этом, Джордж. — Элиза подняла на него глаза, и слезы восторга блеснули на ее длинных ресницах. — Я знаю, что господь вызволит нас из неволи сегодня же!

— Ты меня убедила, Элиза! — Джордж быстро встал с кресла. — Я верю тебе. Идем! Пора собираться!.. А ведь и правда, — сказал он вдруг, отстраняя от себя жену и с восхищением разглядывая ее, — какой очаровательный юноша! И как тебе идут эти кудри! Надень шляпу… Нет, вот так: немного набекрень. Да ты никогда не была такой красавицей!.. Однако пора посылать за коляской. И надо узнать, как там миссис Смит — успела она переодеть Гарри?

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошла почтенного вида пожилая женщина, ведя за руку маленького Гарри, одетого в платьице.

— Какая из него получилась прелестная девочка! — воскликнула Элиза, осматривая сына со всех сторон. — Назовем его Гарриет. Правда, я хорошо придумала?

Ребенок, удивленный странным нарядом матери, поглядывал на нее исподлобья и глубоко вздыхал.

— Гарри не узнал свою маму? — сказала Элиза и протянула к сыну руки.

Он застенчиво прижался к миссис Смит.

— Не надо, Элиза, не приваживай его. Ты же знаешь, что ему нельзя будет даже подойти к тебе на пароходе.

— Да, правда! Но почему он отворачивается от меня? Каково матери терпеть это!.. Ну хорошо! Где мой плащ? Вот он! Джордж, покажи мне, как их носят.

— Вот так, — сказал Джордж, набросив плащ себе на плечи.

— Так? — спросила Элиза, подражая ему. — И что еще я должна делать? Ходить большими шагами, топать и дерзко на всех поглядывать?

— Смотри не перестарайся, — усмехнулся Джордж. — Бывают на свете и скромные юноши. Такая роль тебе больше подходит.

— Боже мой, ну и перчатки! Да я в них утону!

— Тем не менее советую тебе не снимать их с рук, — сказал Джордж. — Твои нежные пальчики могут выдать нас всех… Итак, миссис Смит, не забудьте: вы тетушка Гарри и едете под нашей охраной.

— Говорят, на пристань приходили какие-то люди и предупредили всех капитанов, что надо выследить мужчину, который путешествует с женой и ребенком, — сказала миссис Смит.

— Вот как! — воскликнул Джордж. — Ну что ж, если эти путешественники попадутся нам на глаза, мы немедленно сообщим о них.

К дверям подъехала коляска, и радушные хозяева вышли проститься со своими гостями.

Беглецы послушались советов Тома Локкера и пошли на хитрость, рассчитывая обмануть сыщиков. Миссис Смит, почтенная женщина, возвращавшаяся в тот поселок в Канаде, куда они держали путь, согласилась взять на себя роль тетушки Гарри, и мальчика отдали на ее попечение, чтобы он успел привыкнуть к ней за эти два дня. Ласки, подкрепленные немалым количеством мятных пряников, сделали свое дело, и юный джентльмен всей душой привязался к своей новоявленной родственнице.

Коляска остановилась у пристани. Двое молодых людей поднялись по сходням на пароход. Один из них — это была Элиза — галантно вел под руку миссис Смит, а другой — Джордж — нес вещи.

Подойдя к капитанской каюте за билетами, Джордж услышал разговор двоих мужчин, остановившихся сзади него.

— Я присматривался ко всем пассажирам. Ручаюсь, что на нашем пароходе их нет.

Это говорил один из корабельных служащих, а его собеседником был наш давнишний знакомый Мэркс, который со свойственным ему упорством добрался до Сандаски, надеясь изловить здесь свою ускользнувшую добычу.

— Женщину почти не отличишь от белой, — сказал Мэркс, — а мужчина — мулат, тоже совсем светлый, и на руке у него должно быть клеймо.

Рука Джорджа, державшая билеты и сдачу, едва заметно дрогнула, но он спокойно повернулся, равнодушно глянул на говорившего и как ни в чем не бывало пошел в дальний конец палубы, к поджидавшей его там Элизе.

Миссис Смит сразу же удалилась с маленьким Гарри в дамскую каюту, где красота девочки-смуглянки исторгла восхищенные возгласы у всех пассажирок.

Колокол зазвонил в последний раз. Мэркс спустился по сходням на берег, и Джордж вздохнул полной грудью, видя, что расстояние между ним и этим человеком с каждой минутой становится все больше и больше.

День был чудесный. Голубые волны озера Эри плясали и весело искрились в солнечных лучах. С берега веял прохладный ветерок, и величавое судно смело неслось вперед, к берегам Канады.

О, сколько неведомого таится в каждом человеческом сердце! Кто, глядя на Джорджа, спокойно разгуливающего по палубе бок о бок со своим застенчивым спутником, мог угадать, какие чувства жгли ему грудь? Счастье, которое ждало его в недалеком будущем, казалось несбыточным! Оно было слишком прекрасно, слишком сказочно. И Джордж не знал ни минуты покоя, боясь, что какая-нибудь злая сила выхватит это счастье у него из рук.

Но пароход шел своим путем, часы летели быстро, и наконец вдали показались благословенные английские берега — берега, властные в один миг рассеять злые заклятия рабства, на каком бы языке ни произносились они, какая бы страна ни утвердила их.

Джордж и его жена рука об руку стояли на палубе. Пристань маленького канадского городка Амхерстберга была совсем близко. Джордж задыхался от волнения. Глядя прямо перед собой ничего не видящими глазами, он молча сжимал маленькую руку, дрожавшую в его руке. Зазвонил колокол, пароход остановился. Словно в полузабытьи, Джордж разыскал свой багаж, созвал своих спутников. Они сошли на берег и молча стали там. А когда пароход отошел от пристани, муж и жена, обливаясь слезами, по очереди прижимая к груди испуганного ребенка, упали на колени и вознесли хвалу господу.

Был этот миг, как жизни возвращенье,

Как счастья свет у гробовой черты,

Отринув прах земного прегрешенья,

Мы вознеслись в мир сладостной мечты.

Где цепи смерти дрогнули, спадая,

Где факел вечной жизни не потух,

И Милосердье у преддверья рая

Нам говорит: «Ликуй, свободный дух»[14].

Миссис Смит повела их к одному доброму миссионеру, который жил здесь и принимал под свой гостеприимный кров всех отверженных, всех тех, кто искал спасения на этих берегах.

Кто сможет выразить словами всю сладость первого дня на воле! Какое блаженство двигаться, говорить, дышать, ходить куда вздумается, не боясь никого и ничего! Как описать чувства человека, вкушающего заслуженный отдых там, где закон стоит на страже прав, данных ему богом? А кто передаст радость матери, которая не сводит глаз со своего спящего ребенка, ставшего ей во сто крат дороже после всех невзгод и опасностей! Разве могли Элиза и Джордж заснуть в ту ночь, потрясенные своим счастьем! А ведь у них, у этих счастливцев, не было ни клочка земли, ни денег, у них не было крыши над головой. Они словно птицы небесные, словно полевой цвет… И радость, наполнявшая их сердца, не давала им сомкнуть глаз до рассвета.

«Вы, кто лишает человека свободы, как вы ответите на это господу?»

Глава XXXVIII. Победа

Благодарение богу, даровавшему нам победу!

Не бывали ли у многих из нас такие минуты в жизни, когда нам казалось, что лучше умереть, чем влачить тягостное существование?

Страстотерпец, которому грозят телесные муки, находит подспорье в самой своей обреченности. Ожидание, трепет и жар душевный могут провести его сквозь все муки, и в час мученичества он словно родится заново для вечной жизни, вечного покоя.

Но терпеть день за днем горечь, низость и унижения рабства, чувствовать, что все твои душевные силы придавлены, забиты, — такая пытка, изнуряя, обескровливая человека, служит в то же время верным мерилом заложенных в нем возможностей.

Когда Том, стоя лицом к лицу со своим мучителем, слушал его угрозы и ждал смерти, отважное сердце не изменило ему, и он готовился принять любые страдания, любые пытки. Но лишь только Легри ушел, лишь только волнение Тома улеглось, в его избитом теле снова проснулась боль, и он снова почувствовал всю свою беспомощность и одиночество.

Легри не стал дожидаться, когда раны Тома заживут, и вскоре приказал ему выходить на работу. Потянулись дни, полные непосильного труда, мучений, издевательств, на которые не скупился этот подлый, злобный тиран. Те из нас, кому приходилось страдать в наших не столь суровых условиях жизни, знают, какое действие это оказывает на человеческий характер. Тома уже не удивляла всегдашняя угрюмость его товарищей. Более того, он чувствовал, что душевное равновесие и бодрость начинают изменять ему, подвергаясь таким жестоким испытаниям. Когда-то в минуты досуга он читал Библию, но досуга теперь не было.

В горячее время уборки Легри заставлял своих невольников выходить в поле и по воскресеньям. Что с ними церемониться! Скорее уберешь хлопок — выиграешь пари! А если несколько человек замучаются насмерть, вместо них можно купить других, посильнее.

Еще несколько недель назад, вернувшись с работы, Том, бывало, прочитывал при свете костра одну-другую страницу из Библии, но теперь он приходил в поселок такой измученный, что в ушах у него стоял звон, перед глазами все плыло, и ему хотелось лишь одного — поскорее лечь и заснуть рядом с товарищами.

Разве удивительно, что покой и вера, поддерживавшие его до сих пор, начинали ослабевать, уступая душевным терзаниям, душевной подавленности. Перед ним неотступно стояла неразрешимая загадка: души людские растоптаны, загублены, зло торжествует, а бог молчит. И в таких мучительных сомнениях, во тьме и горе Том жил неделю за неделей. Он вспоминал о письме мисс Офелии его бывшим хозяевам в Кентукки и молил у бога избавления. Но дни, недели, месяцы текли один за другим, а за ним никто не приезжал, и в его душе поднималась горечь, побороть которую было нелегко.

Изредка ему удавалось повстречать Касси, изредка, когда его звали за чем-нибудь в дом, он видел мельком запуганную, печальную Эммелину, но их мимолетные встречи проходили большей частью молча — разговаривать было некогда.

Как-то вечером, измученный, упавший духом, Том сиделку костра, на котором варился его скудный ужин. Огонь догорал. Он подбросил хвороста на угли, чтобы стало светлее, и вынул из кармана свою потрепанную Библию. Вот отмеченные любимые места, раньше так восхищавшие его, — поучения пророков и прозорливцев, мудрецов и поэтов, которые испокон веков вселяли мужество в человеческие сердца, голоса тех, кто сопутствует нам всю нашу жизнь. Что же, неужели слово утратило свою силу или оно уже не властно над его притупившимися чувствами?

С тяжелым вздохом он спрятал Библию в карман. И вдруг грубый хохот заставил его поднять голову. Перед ним стоял Легри.

— Ну что, старик? — сказал Саймон. — Благочестие-то больше не помогает? Значит, я добился своего, убедил тебя в этом?

Жестокая насмешка была хуже голода, холода и наготы. Том молчал.

— Дурак ты, дурак! — продолжал Легри. — Я ж тебя облагодетельствовать хотел! Ты бы зажил припеваючи, лучше Сэмбо и Квимбо, и, вместо того чтобы получать порцию плетей чуть ли не каждый день, мог бы сам начальствовать над другими неграми и выпивать с хозяином. Возьмись за ум, старик, послушайся доброго совета! Брось свои молитвенники и Библию в огонь!

— Нет, нет, упаси меня боже! — воскликнул Том.

— Не поможет тебе твой бог! Нет его! Если бы он был, ты бы ко мне в руки не попал. Религия — это обман, шарлатанство. Я-то все знаю. Уповай на меня, Том. Я сам себе голова и кое-что могу для тебя сделать.

— Нет, хозяин, — ответил Том. — Я уповаю на бога. Поможет ли он мне, нет ли, все равно моя вера в него не угаснет.

— Ну, не дурак ли! — Легри плюнул ему в лицо, ударил его ногой, но, прежде чем уйти, сказал: — Ладно! Я тебя еще поставлю на колени, вот увидишь!

Когда тяжесть страданий придавливает душу, лишая ее последних сил, она в отчаянном порыве пытается сбросить с себя этот груз, и бывает, что за пределом физических и моральных мук волны ликования и мужества вновь приливают к человеческому сердцу. Так было и с Томом, Богохульства жестокого хозяина повергли его в бездну отчаяния, и хотя он все еще цеплялся за твердыню веры, руки его немели, теряли силу. Он долго сидел у костра, придавленный тоской. И внезапно все вокруг словно подернулось туманом, а из тумана перед ним возник Христос в венце из терний, с окровавленным челом. Том с благоговейным ужасом смотрел на этот божественный, многострадальный лик; глубокий взгляд этих очей проник ему в душу, пробудил ее ото сна… Том протянул руки к нему и, потрясенный, упал на колени. Но вот мало-помалу видение стало меняться, острые тернии засияли лучами славы, и лик, исполненный сострадания, склонился над Томом, и он услышал голос: «Тот, кто побеждает, воссядет со мной на моем престоле, как я, победив, воссел на престоле отца моего».

Когда Том очнулся, костер уже потух, одежда на нем насквозь промокла от росы, но все сомнения его исчезли, и душу осеняла такая гордость, что теперь ему ничто не было страшно — ни голод, ни холод, ни унижения, ни одиночество, ни тоска. С того часа душа его отторгла от себя надежду на жизнь и возложила все свое упование на вечность. Том поднял глаза к неугасимым, безмолвным звездам — к сонмам ангельским, взирающим с небес на человека, и в тихой ночи с уст его полились торжественные слова гимна, который он пел и раньше, в более счастливые дни, но только теперь почувствовал всю его глубину:

Когда исчезнет наконец

Весь этот мир земной,

Лишь бог, спаситель и творец,

Останется со мной.

Когда прервется на земле

Теченье бытия,

То и в могильной, вечной мгле

Счастливым буду я.

С тех пор как божья благодать

К нам с неба снизошла,

Вовеки будет ей звучать

Великая хвала[15].

Те, кто хорошо знаком с духовной жизнью негритянского населения на Юге, вероятно, подтвердят, что такие случаи среди них не редки. Сколько трогательных, волнующих рассказов об этом приходилось нам слышать из их собственных уст. Как говорят психологи, сила воображения и душевная настроенность бывают подчас настолько сильны, что подчиняют себе все пять чувств человека и вызывают перед ним видимые, осязаемые образы. Кто из нас измерит, на какие высоты духа может вознести смертного воля господня, кто знает пути, какими он приводит отчаявшихся и безутешных к мужеству. Если бедный, всеми забытый раб верит, что Иисус явился ему и говорил с ним, кто станет оспаривать его слова? Ибо не сказано ли: «Послан я исцелять сокрушенных сердцем и проповедовать пленникам освобождение и утешать всех сетующих».

Когда предрассветные сумерки разбудили остальных невольников и они потянулись в поле, в этой жалкой, дрожащей от холода толпе один человек шел твердым шагом, ибо надежнее той земли, по которой он ступал, была его вера во всемогущую вечную любовь. Легри, Легри! Что бы ты теперь ни сделал, все будет тщетно! Смертные муки, унижения, голод только помогут этому человеку стать царем и священником бога всевышнего.

С этого самого дня нерушимый покой вошел в душу обездоленного раба — господь избрал ее своим храмом. Не кровоточило больше сердце, не предавалось оно сожалениям о земных радостях; не тревожили его надежды, мечты, страхи. Воля человеческая, раздавленная, израненная в непосильной борьбе, теперь вознеслась к божественным высотам. Так недолго оставалось душе этой ждать конца жизненного пути, так близко, так ощутимо было вечное блаженство, что самые тяжкие страдания не причиняли ей боли.

Перемену, происшедшую в Томе, заметили все. К нему вернулись его былая бодрость, былое спокойствие, и ничто — ни издевательства, ни побои — не могло поколебать их.

— Что такое сделалось с Томом? — спросил Легри у Сэмбо. — Последнее время ходил как в воду опущенный, а теперь будто его подменили!

— Не знаю, хозяин. Может, бежать задумал?

— Пусть только попробует! — злобно усмехнулся Легри. — Любопытно, как это у него получится, а, Сэмбо?

— Ха-ха-ха! — захохотал надсмотрщик. — Пусть попробует, а мы посмотрим, как он будет вязнуть в болоте, продираться сквозь заросли, улепетывать от собак. Когда ловили Молли, я чуть было со смеху не помер — так и думал, собаки ее в клочья изорвут! У нее ведь до сих пор остались отметины от их зубов.

— Она с ними в могилу ляжет, — сказал Легри. — Но теперь, Сэмбо, гляди в оба, не зевай! Если Том действительно задумал побег, шкуру с него содрать мало!

— Уж будьте спокойны, хозяин, ему не поздоровится! Ха-ха-ха!

Этот разговор происходил в ту минуту, когда Легри садился в седло, собираясь съездить в соседний город.

Вернувшись обратно уже затемно, он свернул к невольничьему поселку — проверить, все ли там в порядке.

Была светлая, лунная ночь. Тени ясеней тонким узором лежали на траве; кругом стояла глубокая, нерушимая тишина. Подъезжая к лачуге, Легри еще издали услышал пение. Это было настолько необычно здесь, что он остановил лошадь и прислушался. Мягкий мужской голос пел:

Сотру я слезы с глаз моих,

Забуду боль и страх,

Когда по воле сил святых

Предстану в небесах.

Пусть враг не пощадит меня,

Я все стерпеть готов.

Я полон веры, сердцем чист

и не боюсь оков.

Обитель господа близка,

В ней место есть для всех.

Душе отныне на века

Не страшен смертный грех[16].

«Ага! Вот он как расхрабрился!» — мысленно проговорил Легри и, подъехав к Тому, замахнулся на него плеткой.

— Эй ты, негр! Спать пора, а ты тут гимны распеваешь! Заткни глотку, и марш на место!

— Слушаю, хозяин, — спокойно ответил Том, поднимаясь с земли.

Это спокойствие привело Легри в такую ярость, что он направил свою лошадь прямо на Тома и стал хлестать его плеткой по голове и плечам.

— Вот тебе, собака! Будешь теперь благодушествовать!

Удары причиняли боль Тому, но сердце его билось ровно, и Легри понял, что ему не удастся властвовать над этим негром.

Когда Том ушел к себе в лачугу, тиран круто повернул лошадь, но тут самые темные закоулки его грешной души внезапно озарила мысль, что между ним и покорной ему жертвой стоит бог, и богохульные слова сорвались у него с языка. Этот кроткий, безмолвствующий человек, который не страшился ни издевательств, ни угроз, ни побоев, пробудил в нем ярость сатаны, в свое время вопросившего: «Кто ты такой, Иисус Назарянин, что испытываешь нас до положенного срока?»

Том болел душой за своих сотоварищей и стремился хоть сколько-нибудь уделить им из той сокровищницы радостей и мира, которой его наделили свыше. Правда, возможностей для этого было мало, но все же по дороге в поле и обратно в поселок и во время работы ему кое-когда удавалось протянуть руку помощи усталым, измученным, павшим духом. Сначала эти жалкие, почти потерявшие человеческий облик существа не понимали Тома, но неделя шла за неделей, месяц за месяцем, и наконец в их сердцах заговорили давно умолкшие струны. Молчаливый, полный терпения, непонятный человек, который всегда был готов помочь другому, не требуя помощи для себя, всегда довольствовался самым малым и делил это малое с теми, кто нуждался больше него, человек, который в холодные ночи уступал свое рваное одеяло какой-нибудь больной женщине, а в поле подкладывал слабым хлопок в корзины, не боясь, что у него самого будет недовес, — человек этот мало-помалу возымел над ними странную власть. И когда страдная пора кончилась и невольники могли проводить воскресные дни как угодно, многие из них приходили к Тому послушать слово божие, Если бы не Легри, они собрались бы и помолиться, попеть гимны, но он пресекал все эти попытки бранью и побоями, так что благая весть доходила до них из уст в уста, от одного человека к другому. Но как выразить словами простодушную радость этих обездоленных, во мраке совершающих свой тягостный жизненный путь, когда им говорили об искупителе и о царстве небесном? Миссионеры утверждают, что из всех рас на земле африканская раса наиболее восприимчива к учению Христа. Беззаветная вера — отличительное свойство сынов и дочерей этой расы, и мало ли было примеров, когда зернышко истины, случайно занесенное в сердца самые невежественные, приносило плоды, обилие которых может посрамить другие, более высокие культуры.

Несчастная мулатка, замученная, забитая, и та обретала свою прежнюю веру, когда по дороге с поля этот проповедник — скромнейший из скромных — шептал ей на ухо молитву. И даже Касси, одержимая, полупомешанная Касси, успокаивалась в его присутствии.

Эта несчастная женщина лелеяла мысль отомстить своему мучителю Легри — отомстить за все зло, которое он причинял другим и ей самой.

Однажды ночью, когда в лачугах все уже спали, Тома разбудил легкий шорох, и он увидел в окне лицо Касси. Она молча поманила его, вызывая на улицу.

Том встал и вышел из лачуги. Было около двух часов; ночь стояла тихая, лунная. Глаза Касси горели огнем — куда девался ее тяжелый, неподвижный взгляд!

— Поди сюда, отец Том, — прошептала она, кладя руку ему на плечо и с силой, необычной для такой маленькой руки, увлекая за собой. — Поди сюда, мне надо кое-что сказать тебе.

— Что случилось, миссис Касси? — тревожно спросил он.

— Том, ты хочешь получить свободу?

— Я получу ее, когда придет время, миссис Касси, — ответил Том.

— Нет, сегодня, сейчас! — с силой воскликнула она. — Пойдем со мной!

Том колебался.

— Пойдем! — снова повторила Касси, не сводя с него пристального взгляда своих темных глаз. — Пойдем! Он спит крепко. Я подсыпала ему снотворного в стакан, да жалею, что мало, надо было побольше — тогда ты бы мне не понадобился. Но идем! Дверь в его комнату не заперта… Там у меня припрятан топор… Я бы и сама это сделала, да боюсь, сил не хватит. Идем!

— Нет, миссис Касси, нет! — твердо сказал Том, удерживая ее.

— Подумай, сколько несчастных получат свободу! — воскликнула она. — Мы уйдем отсюда, отыщем какой-нибудь островок среди болот и будем жить там. Я знаю, так делали другие до нас. А ты скажи: разве может быть что-нибудь хуже той жизни, которую мы ведем здесь?

— Нет! — так же твердо повторил Том. — Нет! Зло никогда не породит добра! Да я лучше отрублю себе правую руку; чем пойду на такой грех!

— Тогда я сделаю это сама! — сказала Касси.

— Миссис Касси! — воскликнул Том, падая перед ней на колени. — Молю вас, не продавайте души дьяволу! Надо терпеть и ждать!

— Ждать! — повторила она. — Я уж столько времени ждала, что у меня помутился разум и сердце готово разорваться на части. Ты говоришь — терпеть! Мало ли все мы от него терпели? А ты сам — ведь он высасывает из тебя кровь капля за каплей! Нет, я исполню свой долг — его час пробил!

— Не надо! — Том взял ее судорожно стиснутые руки в свои. — Не надо! Не берите греха на душу! Спаситель не проливал чужой крови, а только свою, ради нас, недостойных. Господи, преподай нам, как любить врагов наших!

— Любить! — Касси сверкнула на него глазами. — Любить таких врагов? Да ведь это противно природе человеческой!

— Верно, миссис Касси, верно! Но господь милостив, он дарует нам победу над самими собой! Тот, кто полюбит всех и за всех будет молиться, выйдет победителем из битвы. Слава господу нашему! — И, проговорив это срывающимся голосом, сквозь слезы, черный раб устремил взор в небеса.

Африка, ты последняя пришла к тому, кто увенчан терниями, обагрен кровавым потом, распят на кресте, и тебя ждет победа, ты будешь с ним, когда на земле наступит царство его!

Проникновенные слова Тома, его мягкий голос, слезы, сверкавшие в глазах, словно благодатная роса пали на измученную, смятенную душу несчастной женщины. Взгляд ее смягчился. Она опустила голову, и Том почувствовал, как слабеют ее руки.

— Отец Том, разве я не говорила тебе, что злые духи не дают мне покоя? У меня нет сил молиться. С того самого дня, как продали моих детей, я забыла молитвы и знаю одни лишь проклятья… проклятья и ненависть!

— Скорблю о душе вашей! — с горечью воскликнул Том. — Сатана тщится завладеть ею и сеять ее, как пшеницу. Я не устану молиться за вас, миссис Касси. Обратите сердце к господу! Он пришел в мир благовествовать нищим и исцелять сокрушенных сердцем.

Касси молча слушала его, и крупные слезы катились у нее по щекам.

— Миссис Касси, — нерешительно продолжал Том, — если это возможно… если вам удастся убежать отсюда — бегите вместе с Эммелиной, но да упасет вас господь от смертоубийства!

— А ты… ты согласен бежать с нами?

— Нет, — ответил он. — Теперь уже нет. Я останусь с моими несчастными братьями и буду нести крест свой до конца. Вы — другое дело. Вам здесь погибель… Спасайтесь, если можете.

— А что нас спасет? Одна могила, — сказала Касси. — У зверя есть берлога, у птицы — гнездо. Змеи и те находят себе пристанище, а нам нет места на земле. Собаки отыщут наши следы в глубине болот. Все против нас — и звери и люди. Куда же нам бежать?

Том долго молчал, а потом сказал ей:

— Тот, кто выручил Даниила из рва львиного, тот, кто спас детей из печи огненной, и ходил по водам, и усмирял ветры, он жив. И я верю, что он дарует вам спасение. Попытайтесь, миссис Касси. Я буду молиться за вас.

Почему это бывает так, что иная мысль, отброшенная, как случайно попавшийся под ноги камень, вдруг предстанет пред нами в новом свете и засверкает подобно бриллианту?

Касси много раз обдумывала все возможности побега и отказывалась от них, как от безнадежных и неосуществимых. Но сейчас в уме у нее возник замысел, такой простой и ясный во всех подробностях, что она сразу загорелась надеждой и шепнула Тому:

— Хорошо, отец, я попытаюсь.

— Да хранит вас бог! — сказал Том.

Глава XXXIX. Хитрый замысел

Путь беззаконных — как тьма; они не знают, обо что споткнутся.

Чердак в доме Легри, как почти все чердаки в старых домах, утопал в пыли, паутине и всяческом хламе. У богатой семьи, жившей на плантации в дни се расцвета, была прекрасная обстановка, часть ее хозяева увезли с собой, а часть так и осталась в заброшенных, отсыревших комнатах и на чердаке. Вдоль стен его стояли два огромных упаковочных ящика, в которых когда-то сюда была прислана мебель. Слабый свет, пробиваясь сквозь мутные стекла крошечного слухового оконца, падал на стулья с высокими спинками и покрытые пылью столы, знававшие когда-то лучшие времена. Короче говоря, на чердаке было неуютно и даже страшно, а среди суеверных негров с нем ходила дурная слава, что еще больше увеличивало ужас, который внушало всем обитателям плантации это таинственное место. Несколько лет назад Легри посадил туда одну негритянку, чем-то провинившуюся перед ним. Что там с ней случилось, никто не знал — негры только перешептывались между собой, строя разные догадки на этот счет. Но через месяц несчастную женщину снесли оттуда мертвую и поспешили похоронить. С тех пор, как все утверждали, на чердаке постоянно раздавались проклятия и звуки ударов, прерываемые отчаянными воплями и стонами.

Услышав как-то ненароком эти толки, Легри пришел в ярость и пригрозил, что первый же негр, который будет рассказывать всякие небылицы о чердаке, получит полную возможность разгадать его тайны, просидев там неделю на цепи. Одного такого посула было достаточно, чтобы разговоры прекратились, но дурной славы чердака это не поколебало.

Боясь, как бы невольно не нарушить хозяйского запрета, обитатели дома стали обходить не только лестницу, ведущую наверх, но и коридор, куда она выходила, и легенда о чердаке мало-помалу забылась. И вдруг Касси осенила мысль: воспользоваться суеверностью Легри, с тем чтобы освободиться самой и освободить свою товарку по несчастью — Эммелину.

Спальня Касси приходилась как раз под чердаком. В один прекрасный день, не посоветовавшись с хозяином, она вдруг решила перебраться в другую комнату, в дальнем конце дома. Слуги носились взад и вперед, таская ее вещи и мебель, и суматоха была в самом разгаре, когда Легри вернулся домой.

— Эй, Касси! — крикнул он. — Что ты затеяла?

— Ничего особенного. Хочу сменить комнату, только и всего, — отрезала она.

— А позвольте вас спросить: почему?

— Просто так.

— Врешь! Говори, что у тебя на уме!

— Хочу спокойно спать по ночам.

— Спать? А кто тебе мешает?

— Что ж, если хочешь послушать, расскажу.

— Говори, дрянь! — крикнул Легри.

— Да ты, вероятно, спал бы как ни в чем не бывало, а мне это покоя не дает. Каждую ночь только и слышишь на чердаке какую-то возню… кто-то там катается по полу, стонет, и так до самого утра.

— Кто же это, по-твоему, люди, что ли? — с деланным смешком сказал Легри. — Откуда же им там взяться, Касси?

Она так и пронзила его пристальным взглядом своих темных глаз.

— В самом деле, Саймон, откуда бы им взяться? Впрочем, тебе это лучше знать.

Легри с бранью замахнулся на нее хлыстом, но Касси увернулась от удара и, метнувшись к двери, бросила ему через плечо:

— Переночуй в моей комнате, тогда сам услышишь, что делается на чердаке. Очень тебе это советую. — И, захлопнув дверь, она заперла ее на ключ.

Легри бушевал, бранился, грозил сломать замок, но потом утих и нерешительными шагами побрел в гостиную. Касси поняла, что ее стрела попала в цель и с того самого часа решительно принялась за дело, пустив в ход всю свою изобретательность. Она отыскала в стене чердака отверстие и вставила туда отбитое горлышко бутылки, которое при малейшем ветерке издавало заунывно-тоскливые стоны, переходившие подчас в такой пронзительный вой, что люди суеверные вполне могли принять его за человеческий голос, полный ужаса и отчаяния.

Эти звуки доходили иной раз и до слуха негров. Старая легенда о привидении, поселившемся на чердаке, вспомнилась всем. В доме воцарился страх, и хотя никто не смел даже заикнуться об этом в присутствии Легри, он чувствовал, что общая тревога обволакивает и его словно туманом.

Нет людей более суеверных, чем те, кто забыл бога. Истинные христиане верят в мудрого владыку, который озаряет светом все то, что за пределами нашего разума, но для человека, свергшего господа с его престола, мир духа — это «тьма и тень смертная», где царит хаос, где никогда не блеснет светлый луч; жизнь и смерть — это пределы, кишащие призраками и всякой нечистью.

Встречи с Томом пробудили в Легри остатки совести — пробудили лишь для того, чтобы он старался побороть их в себе. Но все же молитвы, гимны, которые читал и пел раб, и каждое его слово взбаламутили темные глубины в сознании Легри, и суеверный страх поднялся оттуда на поверхность.

Странное влияние имела на него Касси. Он был ее властелином, тираном, мучителем и знал, что она всецело в его руках. И все же даже самый жестокий, самый грубый мужчина не проживет в тесном общении с сильной женской натурой без того, чтобы не почувствовать над собой ее власти. Когда Легри купил Касси, в ней, выросшей, по ее словам, в роскоши, еще остались следы былого достоинства, но они погибли без остатка под его пятой. Долгие годы неволи, унижений и отчаяния иссушили душу этой женщины, зажгли в ней темные страсти, и в какой-то степени она взяла верх над своим властелином, а он, продолжая издеваться над ней, в то же время побаивался ее.

Влияние Касси на Легри только усилилось после того, как она дошла до грани безумия, что придало особо зловещий смысл всем ее словам и поступкам.

Дня через два после разговора со своей невольницей Легри сидел в гостиной у камина, огонь которого бросал дрожащие, робкие блики на стены. Ночь была неспокойная, на дворе бушевала буря. Каких только звуков не рождает ветер в запущенных, старых домах! Оконные стекла дребезжали, ставни хлопали, в трубе что-то завывало, ухало, и время от времени из камина врывались в комнату клубы дыма и золы, точно предваряя появление целого сонма злых духов. Легри уже не один час подводил какие-то счета, потом читал газету, а Касси молча сидела в углу и не сводила хмурого взгляда с огня. Наконец Легри отложил газету в сторону, взял со стола книгу, которую он видел в руках у Касси в начале вечера, и стал листать ее. Это был дешевенький, с аляповатыми картинками сборник страшных рассказов о кровавых убийствах, привидениях и духах.

Легри фыркал, хмыкал, но читал страницу за страницей, не в силах оторваться от этой книжонки. В конце концов он выругался и швырнул ее на пол.

— Ты ведь не веришь в привидения, Касси? — спросил он, помешивая щипцами угли в камине. — Такой умнице стыдно бояться шума на чердаке.

— Какое тебе дело, во что я верю! — угрюмо сказала Касси.

— Меня, бывало, на море старались запугать разными ужасами, — продолжал Легри, — да я не поддавался на такую чепуху.

Касси пристально посмотрела на него из темноты. Ее глаза поблескивали тем странным огоньком, от которого Легри всегда становилось не по себе.

— Что там может быть, на чердаке? Крысы бегают, да ветер завывает. Крысы иной раз такую подымут возню — ушам своим не веришь. Я помню, что они вытворяли у нас в трюме. А ветер! Господи боже, да к нему только прислушайся — невесть что померещится!

Касси знала, как неприятен хозяину ее загадочный взгляд, и продолжала безмолвствовать, не сводя с него глаз.

— Ну, скажи хоть слово, что же ты! — не выдержал Легри.

— Разве крысы могут спускаться с чердака и отворять двери, запертые на ключ и припертые изнутри стулом? — заговорила наконец Касси. — А потом подкрадываться к твоей постели… все ближе, ближе и вдруг касаться тебя рукой — вот так?

Взгляд Касси пронизывал, и Легри, словно в кошмаре, не мог оторваться от ее сверкающих глаз. Когда же она дотронулась своей холодной, как лед, ладонью до его руки, он с проклятием отпрянул в сторону.

— Что ты несешь чепуху! Быть этого не могло!

— Ну, разумеется, нет! А разве я говорю, что это было? — презрительно усмехнулась она.

— А ты… ты видела что-нибудь? Признавайся, Касси!

— Переночуй в той комнате, если хочешь проверить мои слова.

— И оно спускается с чердака?

— «Оно»? О чем это ты?

— Да ты сама только что говорила…

— Я ничего не говорила! — сурово отрезала Касси.

Легри взволнованно зашагал по комнате.

— Я это все проверю. Сегодня же ночью проверю. Возьму пистолеты и…

— Ну что ж, проверяй! — сказала Касси. — Ложись спать в моей комнате. Пали из пистолетов, а я посмотрю, чем это кончится.

Легри топнул ногой и злобно выругался.

— Не бранись, — сказала Касси. — Почем знать, кто может услышать твое богохульство… Стой! Что это?

— Что? — пролепетал Легри, дрожа всем телом.

Старинные голландские часы, стоявшие в углу, медленно пробили двенадцать.

Сам не зная почему, Легри замер, объятый ужасом. А Касси не сводила с него насмешливо сверкающих глаз и вслух считала удары.

— Полночь. Сейчас начнется. — Она открыла дверь в коридор и стала на пороге, прислушиваясь. — Вот… вот! Что это?

— Это ветер, — пробормотал Легри. — Слышишь, как завывает?

— Поди сюда, Саймон, — прошептала Касси, беря его за руку и увлекая за собой к лестнице на чердак. — А это что, по-твоему? Слушай!

Где-то наверху раздался пронзительный вопль. У Легри задрожали колени, он весь побелел.

— Где же твои пистолеты? — с леденящей кровь усмешкой спросила Касси. — Надо же в конце концов выяснить, что там делается! Поднимись наверх, сейчас самое время!

— Не пойду, — пробормотал Легри.

— Почему? Ведь привидений не бывает! Идем! — Касси легко взбежала по ступенькам винтовой лестницы и засмеялась, глядя сверху на Легри. — Ну, иди за мной!

— Ты сама дьявольское отродье! — крикнул он. — Вернись, ведьма! Вернись! Не смей туда ходить!

Но Касси хохотала как одержимая и поднималась все выше и выше. Вот она отворила дверь на чердак. Порыв ветра потушил свечу, которую Легри держал в руке, нечеловеческие крики и вопли оглушили его…

Обезумев от ужаса, Легри бросился в гостиную; туда вскоре явилась и Касси — бледная, но спокойная и холодная, как дух мщения, с горящими страшным огнем глазами.

— Ну, надеюсь, других доказательств тебе не надо? — сказала она.

— Будь ты проклята, Касси! — еле выговорил Легри.

— За что? Я только поднялась наверх и затворила дверь… А все-таки, Саймон, что у нас творится на чердаке?

— Не твое дело! — огрызнулся Легри.

— Не мое так не мое. И все-таки я не буду больше спать в той комнате.

Касси еще с утра предвидела, что ветер к ночи усилится, и, поднявшись заблаговременно на чердак, отворила слуховое окно. Когда она распахнула дверь, сквозняк, как и следовало ожидать, потушил свечу. Вот и вся разгадка этого таинственного происшествия.

Подобными хитростями Касси довела своего хозяина до того, что он скорее согласился бы сунуть голову в львиную пасть, чем обследовать чердак. А тем временем, действуя по ночам, когда все спали, она постепенно перетаскивала туда запас провизии и одежду. Все было готово к побегу, и они с Эммелиной только и ждали подходящего случая, чтобы привести свой замысел в исполнение.

Воспользовавшись минутой, когда Легри был в хорошем расположении духа, и подольстившись к нему, Касси уговорила его взять ее с собой в соседний город, стоявший на самом берегу Ред-Ривер. Наблюдательность, обострившаяся теперь до предела, помогла ей запомнить каждый поворот дороги, и она точно высчитала в уме, сколько понадобится времени, чтобы пройти этот путь пешком.

А теперь, когда беглянкам приспело время действовать, заглянем., читатель, за кулисы и проследим оттуда за ходом событий.

Приближался вечер, Легри уехал верхом на соседнюю плантацию. Последнее время Касси была так предупредительна к нему и так покорна, что лучшего он и желать не мог.

Пройдем же теперь за ней в комнату Эммелины и послушаем, о чем они говорят, связывая свои вещи в два маленьких узелка.

— Больше ничего не возьмем, — сказала Касси. — Одевайся, пора идти.

— Еще светло… как бы нас не увидели.

— Пускай видят, — преспокойно ответила Касси. — Я на это и рассчитываю. Вот как все будет, слушай. Мы выйдем из дому черным ходом и побежим мимо лачуг к болотам. Сэмбо или Квимбо обязательно нас увидят, бросятся в погоню. Но на болота одним идти страшно, значит, надо поднимать тревогу, спускать собак. Начнется суматоха, бестолковая беготня — я же их знаю! — а мы тем временем спустимся к ручью, войдем в воду и вернемся обратно к черному крыльцу. Собаки потеряют наш след, в доме никого не останется — все побегут за нами. Один миг — и мы будем на чердаке, а там у меня уже приготовлена постель в ящике. Сколько нам придется прятаться, не знаю, должно быть, долго, потому что Легри перевернет все вверх дном, лишь бы найти нас. Он позовет на подмогу всех надсмотрщиков с соседних плантаций и устроит облаву, обшарит с ними каждую кочку на болотах. Ведь наш хозяин похваляется тем, что от него еще ни одному негру не удавалось убежать. Ну и пусть охотится на здоровье!

— Касси! Как ты хорошо все придумала! — воскликнула Эммелина. — Какая ты умница!

Эти восторженные слова не обрадовали Касси. Она бросила на девушку взгляд, полный отчаянной решимости, взяла ее за руку и сказала:

— Пойдем!

Беглянки бесшумно вышли из дому и в сгущающихся сумерках свернули к поселку. Полумесяц, словно серебряная пряжка сиявший в небе, задерживал наступление полной темноты. Касси была уверена, что, как только они подойдут к болоту, начинавшемуся за плантацией, их сразу окликнут. Так оно и вышло. Но это был не Сэмбо, а сам Легри. Он с бранью кинулся за ними вдогонку. Услышав его голос, пугливая Эммелина растерялась и, отпустив руку своей спутницы, прошептала:

— Мне дурно!

— Бежим, или я тебя убью! — крикнула Касси и, выхватив из-за пазухи маленький кинжал, взмахнула им перед глазами девушки.

Угроза подействовала. Эммелина овладела собой и вместе с Касси устремилась в мрачные дебри болот, куда Легри не решился последовать за ними без подмоги.

— Ладно! Все равно попались, голубушки! Из этой западни не уйдете, а у меня с вами разговор будет короткий, — со злобной усмешкой пробормотал Саймон и побежал к поселку.

Как раз в это время невольники возвращались с поля.

— Эй, Сэмбо, Квимбо! — закричал Легри. — Всех сюда! Две женщины убежали на болота. Пять долларов тому, кто их изловит! Спустить собак! Тигра, Фурию — всех спустить!

Весть эта произвела ошеломляющее впечатление. Несколько человек сразу выскочили вперед, готовые услужить хозяину, кто в надежде на обещанную награду, кто просто из подхалимства — одной из самых страшных язв рабства.

Негры бегали взад и вперед, зажигали факелы из смолистых веток, отвязывали собак, чей свирепый хриплый лай еще больше усиливал всеобщую суматоху.

— Хозяин, а если не поймаем, стрелять вдогонку? — осведомился Сэмбо, принимая из рук Легри ружье.

— Стрелять в Касси, туда ей и дорога, а молоденькую не трогать. Ну, ребята, не зевай! Кто поймает, тому пять долларов, а остальным — по стакану спирта.

Размахивая пылающими факелами, крича, улюлюкая, подуськивая яростно воющих псов, погоня устремилась к болотам, а за ней туда же ринулись и остальные негры. Дом опустел, и обе женщины, никем не замеченные, проскользнули в комнаты с черного хода. Крики и улюлюканье их преследователей явственно доносились сюда, и, глядя из окна гостиной, Кассии и Эммелина видели, как факелы цепочкой растянулись вдоль кромки болот.

— Смотри, смотри! — говорила Эммелина. — Облава началась. Вон сколько огней! А это собаки… Слышишь? Боже мой, что бы с нами было, если бы мы не вернулись сюда! Умоляю тебя, спрячемся! Скорей, скорей!

— Торопиться некуда, — хладнокровно ответила ей Касси. — В доме ни души — все там. Это же для них развлечение на целый вечер. Всему свое время, пойдем и на чердак, а пока что… — она не спеша достала ключ из кармана куртки, которую Легри второпях бросил на пол, — …пока что надо запастись на дорогу.

Вслед за этим Касси отперла ящик письменного стола, вынула оттуда пачку денег и быстро пересчитала их.

— Что ты! Не надо! — остановила ее Эммелина.

— Почему не надо? — сказала Касси. — Что, по-твоему, лучше: умереть голодной смертью на болотах или добраться на эти деньги до свободных штатов? С деньгами, милая, нам все пути открыты. — И она сунула всю пачку за пазуху.

— Но ведь это воровство! — тоскливо прошептала Эммелина.

— Воровство? — Касси презрительно рассмеялась. — Те, кто завладел и душой нашей и телом, не посмеют обвинить нас в воровстве. Здесь каждый доллар украден — украден у несчастных, голодных людей, из которых наш хозяин вытягивал последние силы, лишь бы нажить побольше. Пусть он только посмеет попрекнуть меня! Ну, пора, пойдем наверх. Я запаслась свечами и кое-какими книжками, чтобы не скучать. Уж туда-то они за нами не явятся, будь спокойна! А если кто и отважится сунуть нос, я сама превращусь в привидение.

Поднявшись на чердак, Эммелина увидела там огромных размеров упаковочный ящик, повернутый открытой стороной к стене, или, вернее, к наклонному скату крыши. В ящике были положены два небольших тюфяка и подушки. Тут же рядом стояла корзина со свечами, провизией и с одеждой, которую Касси, готовясь в путь, связала в два узелка.

— Вот наше теперешнее жилье, — сказала она, вешая светильник на крюк, предусмотрительно вбитый в стенку ящика. — Как оно тебе нравится?

— А чердак не станут обыскивать? Ты в этом уверена?

— Я бы много дала, чтобы увидеть, как Саймон Легри полезет сюда! — сказала Касси. — Да нет, он к этому чердаку близко не подойдет, а негров и под страхом смерти сюда не загонишь!

Немного успокоившись, Эммелина откинулась головой на подушку.

— Касси, зачем ты сказала, что убьешь меня, — простодушно спросила она.

— Чтобы тебе не стало дурно, — ответила Касси. — И моя угроза помогла. А впредь так и знай: что бы ни случилось, падать в обморок нельзя. Если б не я, этот негодяй давно бы тебя настиг.

Эммелина содрогнулась.

Наступило молчание. Касси взялась за французский роман, а Эммелина, обессиленная волнениями этого страшного дня, задремала. Ее разбудили громкие голоса, цоканье подков, собачий лай. Она слабо вскрикнула и подняла голову.

— Вернулись, — спокойно сказала Касси. — Не бойся. Посмотри в щелку. Видишь, все здесь. Саймон решил прекратить поиски до утра. Погляди, какая у него лошадь — вся в тике. А собаки еле плетутся. Да, друг мой Саймон, хлопот у тебя будет много. Не там ты охотишься за своей дичью, где следует.

— Молчи! — шепнула Эммелина. — Вдруг услышат!

— Услышат — еще больше струхнут, — сказала Касси. — Не тревожься. Мы можем шуметь сколько угодно, нам же на руку держать их в страхе.

Мало-помалу в доме и на дворе все стихло. Проклиная свою неудачу, Легри завалился спать с твердым намерением завтра же довести поиски до конца.

Глава XL. Мученик

Про щедрость неба не забудь,

Хоть радостями жизнь бедна,

И человек в последний путь

Идет, испив печаль до дна.

Бог помнит о творимом зле

И знает горьким мукам счет,

За боль и слезы на земле

Сторицей небо воздает.

Брайант[17]

Самая длинная дорога подходит к концу, самую темную ночь сменяет утро. Неумолимое извечное течение времени торопит день зла к вечной ночи, а ночь правды к вечному дню. Мы шли с нашим скромным другом по долине рабства — сначала привольными цветущими лугами, где не было ни жестокостей, ни непосильного труда, перенесли вместе с ним разлуку со всем, что дорого человеческому сердцу, пожили недолго на залитом солнцем островке, где щедрые руки увивали цветами цепи неволи. И, наконец, были свидетелями того, как последний луч его надежды поглотила ночь, видели, как в этой непроницаемой тьме небеса, расстилавшиеся над ним, засияли новыми звездами. Утренняя звезда стоит теперь над вершинами гор, и ветры и вихри небесные распахивают перед ним настежь врата дня.

Побег Касси и Эммелины привел в бешенство и без того озлобленного Легри, и гнев его, как и следовало ожидать, обрушился на беззащитную голову Тома.

Когда он прибежал в поселок с вестью о случившемся, глаза у Тома радостно засияли, руки невольно дрогнули, и это не ускользнуло от внимания Легри. Заметил он также, что Том не присоединился к погоне. Но принуждать его к этому сейчас было некогда, и, помня непреклонный характер своего невольника, Легри решил повременить с расправой.

Том остался на плантации с теми, для кого не пропали даром его уроки, и молился о спасении беглянок.

Неудача, которую Легри пришлось потерпеть на болотах, с новой силой разожгла его давнюю ненависть к непокорному рабу. Ведь этот негр с первого дня бросил вызов своему хозяину! Ведь его молчаливое упорство нет сил терпеть!

— Я ненавижу тебя, мерзавец! — крикнул Легри, вскакивая среди ночи с кровати. — Ненавижу! Ты принадлежишь мне, ты моя вещь! Да я не знаю, что с тобой сделаю! И кто с меня за это спросит? Никто! — Он сжал кулаки, точно стараясь раздавить что-то живое.

Но Том был надежный, ценный работник, и хотя Легри еще больше ненавидел его за это, все же соображения выгоды брали в нем верх над ненавистью.

На следующее утро он решил созвать соседей с ружьями и собаками, оцепить болота со всех сторон и начать облаву по всем правилам. Если поиски увенчаются успехом — прекрасно! Если же нет, злобно нашептывал ему внутренний голос, он призовет Тома, и тогда… — у него кровь закипала при одной только мысли об этом! — тогда он либо сломит упорство проклятого негра, либо…

Вы утверждаете, будто хозяева в своих же интересах заботятся о благополучии раба. Но обезумевший от ярости человек способен сознательно, с открытыми глазами продать душу дьяволу, лишь бы достичь поставленной перед собой цели. Так станет ли он в таком случае беречь тело ближнего своего?

— Ну вот, — сказала Касси, посмотрев в глазок, — все начинается сначала.

На лужайке перед домом гарцевало несколько всадников; негры еле сдерживали и своих и чужих собак, которые оглушительно лаяли и рвались в драку.

Верховыми были двое надсмотрщиков с соседних плантаций и городские приятели Легри, завсегдатаи одного с ним кабачка, не пожелавшие пропустить охоту на беглых негров. Компания собралась как на подбор — один хуже другого. Хозяин похаживал среди гостей и обносил водкой всех — даже невольников, ибо из таких облав для них всегда старались сделать праздник.

Ветер дул по направлению к дому, донося на чердак обрывки разговора во дворе. Хмурая усмешка пробежала по губам Касси, когда она услышала, как там обсуждают план действий, делятся на партии, похваляются достоинствами собак, дают неграм распоряжения, в каком случае пускать в ход оружие и что делать с беглянками, если они будут пойманы.

И под конец Касси не выдержала. Она отпрянула от щели в стене, сжала руки на груди и с глубоким волнением воскликнула:

— Боже милостивый! Все мы грешники, но как смеют эти люди так обходиться с нами! Чем они лучше нас? — Потом добавила, глядя на Эммелину: — Если б не ты, дитя, я бы выбежала к ним и благословила того, кто пристрелил бы меня! Стоит ли такой, как я, добиваться свободы? Разве она вернет мне детей, разве я смогу стать тем, чем была раньше?

Простодушная, как ребенок, Эммелина побаивалась Касси, когда на нее находили припадки отчаяния. Услышав сейчас эти слова, она растерялась, не нашлась, что ответить, и только ласково коснулась ее руки.

— Не надо, — сказала Касси, отшатнувшись от нее. — Я дала зарок никого больше не любить, а ты искушаешь мое сердце.

— Касси, бедная! — прошептала Эммелина. — Гони от себя эти мысли. Если господь дарует нам свободу, может быть, он вернет тебе и дочь. А если нет, я стану твоей дочерью. Мне, верно, уж не суждено встретить мою несчастную мать. Касси, хочешь ты этого или не хочешь, а я люблю тебя!

Кроткая, бесхитростная душа победила. Касси села рядом с Эммелиной, обняла ее и стала тихонько гладить мягкие каштановые волосы девушки.

— Эмми! Эмми! — говорила она. — Если бы ты знала, как изголодалось мое сердце! Как оно вянет, не зная, на кого излить материнскую любовь! — Она ударила себя рукой в грудь: — Здесь пусто, здесь все умерло! Я смогу молиться только тогда, когда бог вернет мне моих детей.

— Положись на него, — сказала Эммелина. — Он отец наш.

— Он в гневе и ярости отвратил от нас лицо.

— Не надо отчаиваться, Касси! Он добр. Я никогда не теряла веры в него.

Облава затянулась, участники ее не жалели сил, но вернулись домой ни с чем. Касси с ядовитой, ликующей усмешкой смотрела, как хозяин, усталый и совершенно обескураженный, слез с лошади у крыльца.

— Эй, Квимбо! — крикнул Легри, развалившись на диване в гостиной. — Приведи-ка сюда Тома. Это он во всем виноват, старый плут. Я с него шкуру спущу, а дознаюсь, в чем тут дело!

Сэмбо и Квимбо, ненавидевшие друг друга, сходились только в одном, в острой ненависти к Тому. Легри говорил им, что собирается сделать нового негра старшим надсмотрщиком на время своих отлучек из дому, и этого было достаточно, чтобы они почувствовали в нем соперника. Когда же Том впал в немилость у Легри, ненависть, горевшая в их рабских душонках, вспыхнула с еще большей силой. Вот почему Квимбо с такой охотой бросился выполнять распоряжение хозяина.

Том сразу догадался, зачем его зовут. Он был посвящен в план побега и знал, где прячутся Эммелина и Касси. Знал он и деспотическую натуру человека, к которому его вели. И все-таки ему легче было пойти на смерть, чем выдать беззащитных женщин.

Он поставил корзину между рядов хлопка, поднял глаза к небу, сказал:

— «В руки твои предаю дух мой. Ты спас меня, господи, боже истины!» — и покорно пошел за схватившим его за локоть Квимбо.

— Ну, теперь берегись! — говорил великан негр, увлекая за собой свою жертву. — Хозяин просто рвет и мечет. Теперь не отвертишься. Так тебе всыплют, что не скоро очухаешься! Будешь знать, как устраивать побеги.

Но эти полные злобы слова не достигли ушей Тома, он слышал другой голос, говоривший ему: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить». И на этот голос он отзывался всем своим существом, словно рука божия коснулась его, придавая ему стократную силу. Деревья и кусты, лачуги, поля — свидетели перенесенных унижений, — все это вихрем проносилось мимо. Душа его трепетала; последнее его пристанище было близко, и час освобождения настал.

Легри вышел им навстречу.

— Ага, дождался, голубчик! — сквозь стиснутые зубы прошипел он, хватая Тома за шиворот. — До того ты меня довел, что я решил тебя убить!

— Что ж, хозяин, убивайте, — покорно ответил Том.

— Да… я решил… убить… тебя, — продолжал Легри с ужасающим спокойствием, — и убью, если ты не признаешься мне во всем. Где они?

Том молчал.

— Слышишь? — как разъяренный лев, взревел Легри и топнул ногой. — Признавайся!

— Мне нечего сказать вам, хозяин, — медленно и твердо проговорил Том.

— И ты смеешь отпираться, черномазая святоша?

Том стоял молча.

— Говори сию же минуту! — рявкнул Легри, ударяя его кулаком по лицу. — Ты знаешь, где они?

— Знаю, хозяин, но сказать ничего не могу. Убейте меня, я готов к смерти.

Легри тяжело перевел дух, стараясь сдержать обуревавшую его ярость, схватил Тома за локоть и прохрипел ему в самое лицо:

— Слушай, Том, ты думаешь, на этот раз тебе тоже все сойдет с рук? Нет, ошибаешься! Теперь я решил твердо и даже с убытками не посчитаюсь. Ты всегда шел мне наперекор. Больше я этого не потерплю! Одно из двух: либо я подчиню тебя своей воле, либо убью. Всю кровь из тебя выпущу каплю за каплей, а на своем поставлю!

Том поднял глаза на хозяина и ответил ему:

— Хозяин, если бы с вами случилась беда, если бы вы тяжело заболели, я не пожалел бы крови своего сердца, чтобы спасти вас. И если б кровь моя спасла вашу бесценную душу, я отдал бы ее, каплю за каплей, как Христос отдавал кровь свою. Но не берите великого греха на душу! Это погибель ваша! Что бы вы со мной ни сделали, моим мукам скоро придет конец, а ваши будут длиться вечно, если вы не раскаетесь.

Эти слова были словно звуки божественной музыки в затишье между раскатами грома. Легри стоял, пораженный ужасом. В наступившей тишине слышалось только тиканье старинных часов, отсчитывающих последние минуты, когда это закореневшее в пороке сердце еще могло спастись.

Нерешительная пауза, что-то всколыхнулось в душе Легри, но зло взяло в нем верх, и в полном неистовстве он одним ударом сбил Тома с ног.

Описание жестокостей оскорбляет нас, наполняет гневом наше сердце. О том, что содеет один человек, другой не захочет и слушать. Мы не желаем знать о муках наших ближних, единоверцев наших, даже если нам говорят об этом с глазу на глаз. Но, увы, Америка, такие злодеяния совершаются под защитой твоих законов! Знает о них и церковь — знает и по сути дела безмолвствует!

Но в давние, давние времена был тот, чьи муки превратили орудия пытки, унижения и позор в символы доблести, чести и бессмертия. И там, где витает дух его, ни побои, ни пролитая кровь, ни поношения не смогут лишить последнюю борьбу христианина ее славы.

Так разве в одиночестве провел Том эту долгую ночь в жалкой лачуге, мужественно принимая удары бича?

Нет! Возле него, видимый ему одному, стоял господь «сын бога живого».

И тут же стоял мучитель, потерявший разум от ярости, и твердил, что пытке наступит конец, если он предаст невинных. Но бесстрашное, верное сердце не покидало твердыни своей. Том помнил: «Других спасал, а себя самого не можешь спасти?» — и отвечал тирану лишь словами молитв.

— Будто и не дышит, хозяин, — сказал Сэмбо, против воли тронутый долготерпением Тома.

— Бей его, бей! — крикнул Легри. — Пусть кровью изойдет, пока не признается!

Том открыл глаза и посмотрел на него.

— Несчастный! Ты все равно ничего со мной не сделаешь. Да простятся тебе грехи твои! — прошептал он и потерял сознание.

— Ну, кажется, подох! — Легри наклонился к нему. — Так и есть… Что ж, по крайней мере, замолчал теперь навсегда.

Легри, Легри! А кто заставит замолчать голос, что звучит в твоей погибшей, не доступной молитвам душе, уже охваченной огнем, потушить который тебе не удастся!

Но Том был жив. Его непоколебимое мужество, его последние слова пронзили очерствевшие сердца Сэмбо и Квимбо, и как только Легри ушел, они сняли несчастного мученика со скамьи и сделали все, чтобы вернуть его к жизни, думая в невежестве своем, что оказывают ему величайшее благодеяние.

— Что же мы наделали! Вот грех-то! — сказал Сэмбо. — А кто будет отвечать за это на том свете? Пусть хозяин отвечает, с нас нечего спрашивать.

Они обмыли ему раны, положили его на подстилку из хлопка. Один из них сбегал в дом, выпросил у Легри коньяку в награду за труды и, вернувшись, заставил очнувшегося Тома выпить стакан до дна.

— Том! — сказал Квимбо. — Мы тебя погубили!

— Прощаю вас от всего сердца, — последовал невнятный ответ.

— Том! Кто же он такой, твой Иисус? — сказал Сэмбо. — Тот, что не покидал тебя всю ночь? Кто он?

Эти слова вернули угасающий дух на землю, и Том, как мог, поведал несчастным о жизни, о смерти сына божьего, о близости к нам спасителя душ наших.

И, слушая его, Квимбо и Сэмбо плакали.

— Почему же мне раньше об этом не рассказали? — сквозь слезы проговорил Сэмбо. — Я верю тебе, верю! Господи! Смилуйся над нами!

— Несчастные! Я отдал бы все на свете, чтобы спасти вас, — сказал Том. — Боже! Отдай мне и эти души!

И молитва его была услышана.

Глава XLI. Молодой хозяин

Два дня спустя в ясеневой аллее, ведущей к дому Легри, появилась тележка, в которой сидел какой-то молодой человек. Он остановился у крыльца, бросил вожжи на спину лошади, спрыгнул с сиденья и спросил, можно ли видеть хозяина плантации. Это был Джордж Шелби. Но для того чтобы читатель узнал, как он попал сюда, нам придется нарушить ход повествования и вернуться немного назад.

Письмо мисс Офелии к миссис Шелби волею случая провалялось месяца два в какой-то захолустной почтовой конторе, а когда оно дошло наконец по адресу, след Тома уже затерялся в глуши болот, тянувшихся вдоль берегов Ред-Ривер.

Письмо взволновало миссис Шелби до глубины души, но в то время ей ничего не удалось сделать: она проводила дни и ночи у постели мужа, лежавшего в горячке. Единственной ее опорой и единственным помощником, который вел все дела по имению, был сын Джордж, успевший превратиться за это время из мальчика в высокого, стройного юношу. Мисс Офелия со свойственной ей предусмотрительностью не забыла сообщить в своем послании фамилию поверенного Сен-Клеров, и миссис Шелби сразу же обратилась к нему с просьбой известить ее о судьбе Тома. Но несколько дней спустя новые заботы всецело поглотили мать и сына, ибо мистер Шелби умер.

В завещании он назначил жену своей душеприказчицей, оказав таким образом полное доверие ее уму, и она с присущей ей деловитостью принялась распутывать клубок оставшихся после мужа долгов. Проверка бумаг, векселей, продажа имущества отнимали все время у нее и у Джорджа, так как им хотелось расплатиться со всеми кредиторами, чего бы это ни стоило, и привести дела покойного в надлежащий порядок.

Поверенный Сен-Клеров не замедлил ответить на письмо миссис Шелби. Однако он мог сообщить ей только то, что негр Том был продан с торгов, деньги за него получены, а дальнейшая его судьба неизвестна.

Такой ответ не удовлетворил ни миссис Шелби, ни ее сына, и полгода спустя Джордж, отправившись по поручению матери на Юг, решил заехать в Новый Орлеан, навести там справки о Томе, разыскать его и привезти домой.

Бесплодные поиски длились несколько месяцев, и вдруг Джордж совершенно случайно встретился в Новом Орлеане с одним человеком, который дал ему все нужные сведения. Наш герой запасся деньгами и отправился на пароходе вверх по Ред-Ривер с твердым намерением разыскать и выкупить своего старого друга.

Слуга негр ввел его в гостиную, где сидел Легри.

Саймон принял гостя насколько умел вежливо.

— Мне известно, — начал юноша, — что вы приобрели в Новом Орлеане негра, по имени Том. Он принадлежал когда-то моему отцу, и я хотел бы выкупить его…

Легри сразу нахмурился и не дал Джорджу договорить.

— Да, верно, есть у меня такой негр. Я за него только зря деньги заплатил, за негодяя. Он наглец, бунтовщик, побеги устраивал другим неграм. Двух женщин у меня как не бывало, а им цена каждой по восемьсот, по тысяче долларов. Сам признался, что это его рук дело, а где они прячутся, не говорит. Под плетью и то молчал, а уж, кажется, здорово ему всыпали. Я так еще никого не порол, как этого Тома. Теперь он прикинулся, что умирает, да я ему не верю.

— Где он? — вырвалось у Джорджа. — Я хочу его видеть! — Щеки юноши залились краской, глаза вспыхнули, но он еще сдерживал себя.

— Том в чулане, — раздался за окном голос негритенка, который держал лошадь Джорджа.

Легри рявкнул на мальчика, а Джордж, не говоря ни слова, повернулся и вышел из комнаты.

Том лежал в чулане уже вторые сутки, большей частью в забытьи, не испытывая боли, ибо истязания той страшной ночи притупили в нем чувствительность. Но могучий его организм не мог сразу отпустить на волю пленный дух. Несчастные рабы пробирались к нему тайком под покровом темноты и, урывая время от считанных часов отдыха, старались хоть чем-нибудь отплатить своему товарищу за ту ласку, с которой он относился к ним. Чем они могли помочь ему? Подать кружку холодной воды — и только! Но с какой любовью это делалось!

Слезы падали на мужественное, бесчувственное чело Тома — слезы жалких невежественных язычников, которых его терпеливая любовь научила молиться обретенному напоследок богу, не оставляющему ни одной молитвы без ответа.

Касси тоже узнала о жертве, принесенной ради нее и Эммелины. Не посчитавшись с опасностью, она вышла накануне вечером из своего убежища и прокралась в чулан. И те прощальные слова, которые Том еще мог прошептать этой ожесточенной, во всем отчаявшейся женщине, растопили лед, сковывающий ее душу, и она расплакалась впервые за долгие годы.

Когда Джордж вошел в чулан, сердце у него мучительно сжалось, перед глазами поплыли круги.

— Не может быть… не может быть! — проговорил он, опускаясь на колени перед Томом. — Дядя Том, друг мой!

Знакомый голос достиг слуха умирающего. Он чуть повел головой, улыбнулся и сказал:

И одр мой смертный мягче пуха

По воле господа Христа.

Слезы, делающие честь мужественному сердцу юноши, хлынули у него из глаз, когда он склонился над своим несчастным другом.

— Дядя Том! Очнись… скажи хоть слово! Посмотри на меня! Я Джордж! Ты не узнаешь своего маленького Джорджа?

— Мистер Джордж… — чуть слышно прошептал Том, открывая глаза и растерянно озираясь по сторонам. — Мистер Джордж!

Мало-помалу сознание вернулось к нему, его блуждающий взгляд прояснился, лицо осветила счастливая улыбка, пальцы мозолистых рук переплелись на груди, по щекам побежали слезы.

— Слава создателю! Больше мне ничего… ничего не нужно! Меня помнят… не забыли! Как хорошо стало на сердце… Теперь я могу спокойно умереть…

— Ты не умрешь, дядя Том, и не думай об этом! Тебе нельзя умирать. Я выкуплю тебя, увезу домой! — горячо заговорил Джордж.

— Поздно, мистер Джордж, теперь уже поздно! Господь заплатил за меня сполна. В его обители мне будет лучше, чем в Кентукки.

— Дядя Том, не умирай! Я не перенесу этого. Сколько ты выстрадал, бедняк! И где я нашел тебя! В грязном чулане, всеми брошенного!

— Не называйте меня бедняком, мистер Джордж. Я был бедняком, но это время давно миновало. Теперь я стою у врат блаженства. Небеса близки, мистер Джордж!.. И победу даровал мне Христос!.. Да святится имя его!

Джордж молчал, потрясенный силой, страстью и убежденностью, вложенной в эти прерывистые слова.

Том коснулся его руки и заговорил снова:

— Только не рассказывайте Хлое, что вы здесь увидели. Зачем ее огорчать, бедную! Скажите ей, что я приобщился к славе господней и меня уже никому не удержать на земле. Еще скажите, что господь не покидал меня ни на минуту и облегчил мне путь к нему… Ребятишки мои… дочка!.. Как подумаю о них, так сердце разрывается на части… Скажите им, мистер Джордж, пусть идут по стопам отца… Поклон от меня передайте хозяину и хозяйке… добрая у нее душа… и всем, всем… Если б вы знали, как я их всех люблю! Одна любовь у меня в сердце… Мистер Джордж, какое счастье… верить!

В эту минуту Легри подошел к дверям чулана, с притворным безразличием заглянул внутрь и отвернулся.

— Дьявол! — крикнул Джордж, не в силах сдержать гнев. — Одно утешение: поплатится он когда-нибудь за свои грехи!

— Не говорите так, мистер Джордж! — Том взял его за руку. — Мне за него страшно! Господь простил бы ему грехи, если бы он, несчастный, раскаялся, но нет у меня на это надежды.

— У меня тоже нет, — сказал Джордж. — И нечего ему делать в царствии небесном.

— Что вы, что вы! Он не сделал мне ничего дурного, только распахнул передо мною врата господни.

Радость свидания с молодым хозяином, казалось, вдохнула новые силы в сердце умирающего Тома… но ненадолго. Он словно погас… закрыл глаза, на лицо его легла таинственная тень потустороннего мира.

Глубокий вздох — один, другой, и торжествующая, победная улыбка озарила эти черты.

— Кто… кто отнимет у нас любовь к всевышнему? — послышался еле внятный шепот, и словно сон смежил ему веки.

Юноша, не шелохнувшись, долго смотрел на бездыханное тело. Чувство благоговения охватило его. Он закрыл мертвые глаза своего друга, повторяя мысленно: «Какое счастье… верить!», поднялся с колен и, обернувшись, увидел позади себя Легри.

Смерть, свидетелем которой Джордж был всего лишь минуту назад, обуздала в нем юношескую горячность. Присутствие этого человека внушало ему только чувство омерзения, и он решил покончить с ним, не тратя лишних слов.

— Вы получили с него все, что могли. Больше он вам не понадобится, — сказал юноша, твердо глядя Легри в глаза. — Сколько вам заплатить за мертвого? Я хочу похоронить его.

— Я мертвецами не торгую, — угрюмо буркнул Легри. — Хороните, дело ваше.

— Ребята! — властным голосом сказал Джордж, обращаясь к троим неграм, которые молча смотрели на бездыханного Тома. — Помогите мне донести его до тележки и достаньте где-нибудь заступ.

Те сразу бросились выполнять приказание: один побежал искать заступ, двое других подняли тело.

Джордж словно не замечал Легри, а тот, не решаясь прекословить ему, засвистел с напускным равнодушием и отправился следом за всеми к дому.

Джордж вынул из тележки сиденье, постлал на освободившееся место свой плащ и помог осторожно опустить на него мертвого. Потом он повернулся к Легри и заговорил, изо всех сил стараясь сдержать себя:

— Я еще ничего не сказал вам о вашем злодеяний. Сейчас не время и не место обсуждать это. Но, сэр, правосудие покарает вас за невинно пролитую кровь! Вы совершили убийство, и я этого так не оставлю! Дайте мне только доехать до ближайшего города! Властям все будет известно!

— Ну и пусть! — крикнул Легри, презрительно щелкнув пальцами. — Посмотрим, что у вас получится из этой затеи. Свидетели есть? Кто подтвердит ваши показания? Что, взяли?

Легри хорохорился неспроста. Джордж понял это сразу. Кроме них двоих, на плантации не было ни одного белого человека, а с показаниями негров в суде не считаются. Джорджу хотелось крикнуть так, чтобы небо содрогнулось от его крика: «Где же справедливость?» Но он знал, что это ничему не поможет.

— Негр сдох — подумаешь, важность! — сказал Легри.

Эти слова были искрой, упавшей в пороховой погреб. Благоразумие не было в числе добродетелей кентуккийского юноши. Он одним ударом сбил Легри с ног и стал над ним, преисполненный благородного гнева, словно Георгий Победоносец, одержавший победу над драконом.

Некоторым людям побои идут явно на пользу. Эти люди немедленно проникаются уважением к тому, по чьей милости им пришлось уткнуться носом в грязь. Так было и с Легри. Он встал, отряхнулся и проводил почтительным взглядом медленно удаляющуюся тележку. Проводил — заметьте! — не вымолвив ни слова ей вслед.

Выехав за границу усадьбы, Джордж увидел небольшой песчаный пригорок, на котором росло два-три деревца. Там он и велел вырыть могилу.

— Плащ с собой возьмете, сударь? — спросили негры, когда могила была готова.

— Нет, нет, похороните его в нем! Что я могу тебе дать, бедный мой друг? Возьми хоть мой плащ!

Тело опустили в могилу, и негры, храня глубокое молчание, стали забрасывать ее землей, потом насыпали холмик и обложили его свежим дерном.

— Теперь можете идти, — сказал Джордж, сунув каждому по монете.

Но они медлили, переминаясь с ноги на ногу.

— Если бы сударь купил нас… — начал один из них.

— Тяжко нам здесь, сударь! — подхватил другой. — Будьте милостивы, купите нас!

— Не могу, не могу! — с трудом выговорил Джордж и махнул рукой. — Не просите, это невозможно.

Бедняги понурились и молча побрели прочь.

— Боже правый! — воскликнул юноша, опускаясь на колени у могилы. — Призываю тебя в свидетели! Клянусь тебе, что с этой самой минуты я отдам все свои силы на то, чтобы стереть позорное клеймо рабства с моей страны!

На месте упокоения нашего друга нет памятника. Да памятник и не нужен ему. Господь знает, где он лежит, и, даровав своему рабу бессмертие, призовет его к себе в день славы своей.

Не скорбите о нем! Не скорбь, а радость должна рождать в наших сердцах такая жизнь и такая смерть. Величие бога в самоотречении и любви — мирская власть, мирские богатства не приведут к нему. И благословенны те, кто безропотно несет крест свой, те, кого он призывает к себе, ибо не о них ли сказано: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся».

Глава XLII. Доподлинная история, герой которой — привидение

Все это время слуги Легри по каким-то непонятным причинам то и дело вспоминали старую легенду о привидении.

Шепотом из уст в уста передавалось, что глубокой ночью в доме слышатся чьи-то шаги — сначала на чердачной лестнице, потом в комнатах. Верхнюю дверь заперли на ключ, но это не помогло: у привидения либо была отмычка в кармане, либо оно пользовалось привилегией, испокон веков дарованной этим таинственным существам, и проникало сквозь замочные скважины, наводя на всех ужас своими ночными прогулками.

Свидетели этих прогулок несколько расходились в своих показаниях относительно внешности привидения главным образом потому, что у негров — а насколько нам известно, и у белых — при встречах с существами сверхъестественными принято крепко-накрепко зажмуривать глаза, лезть с головой под одеяло или накрываться юбкой, а также другими предметами туалета, годными для этой цели. Ни для кого не секрет, что когда телесные очи бездействуют, очи духовные приобретают необычайную зоркость и проницательность. Так было и на сей раз, вследствие чего возникла целая галерея достовернейших портретов привидения, но, как это часто наблюдается и в живописи, они сильно разнились между собой, совпадая лишь в одной детали, а именно, в наличии белого савана, без которого привидения, по-видимому, обойтись не могут. Невежественные обитатели плантации были не сильны в древней истории и не знали, что Шекспир подтвердил достоверность этого костюма в следующих строках:

И в белых саванах

По римским улицам

Со стонами бродили мертвецы.

И поскольку факт сей отмечался всеми, мы обращаем на него особое внимание любителей спиритизма.

Как бы то ни было, а у нас есть все основания утверждать, что в положенные для привидений часы чья-то высокая, закутанная в белое фигура действительно появлялась в доме Легри — отворяла двери, бродила по комнатам, исчезала, возникала вновь и, наконец, скользила вверх по лестнице на заколоченный чердак. А утром все двери оказывались запертыми на ключ, как будто ничего такого и не было.

Легри не мог не слышать всех этих пересудов, и чем тщательнее негры старались скрыть их от хозяина, тем больше они на него действовали. Он стал все чаще и чаще выпивать, на людях храбрился, осыпал всех бранью, а по ночам мучился кошмарами.

На другой день после того, как Джордж Шелби увез тело Тома, Легри уехал в город и закутил там напропалую. Домой он вернулся поздно, чуть живой, заперся у себя в спальне, вынул ключ из замка и лег спать.

В конце концов пусть дурной человек принимает все меры, чтобы заглушить голос нечистой совести, на то его воля, Но с душой человеческой не так-то легко сладить, она вещь беспокойная, обременительная. Кому ведомы границы и пределы ее? Кому ведомы ее сомнения, ее страх перед вечностью? Не безумец ли тот, кто замыкается на ключ от духов, хотя в груди у него живет дух, с которым ему страшно остаться один на один, хотя голос этого духа, громкий, словно труба предвечного, не заглушить никакими силами?

Итак, Легри заперся у себя в спальне, приставил изнутри стул к двери, зажег ночник на столике и положил рядом с ним два пистолета. Потом проверил, закрыты ли окна, и со словами: «Теперь мне сам дьявол не страшен!» — лег в постель.

Умаявшись за день, Легри спал крепко. Но вот какая-то тень, мелькнув в его снах, сжала ему сердце предчувствием беды. Это Касси, и она держит в руках саван — саван его матери. Вдали послышались крики, стоны… Он знал, что все это снится ему, с трудом открыл глаза и, полусонный, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой от ужаса, почувствовал, как дверь распахнулась и кто-то вошел в комнату. Стряхнув с себя оцепенение, он круто повернулся на другой бок. Да, дверь открыта настежь… еще секунда, и погас ночник — его потушила чья-то рука.

В окно, пробиваясь сквозь туман, льется мутный свет луны… Что это? Кто-то в белом скользит по комнате! Слышен легкий шелест призрачных одежд… Привидение остановилось у кровати, коснулось ледяными пальцами его руки. Зловещий, приглушенный голос проговорил трижды одно и то же слово: «Идем! Идем! Идем!»

Легри лежал, обливаясь холодным потом, и вдруг все исчезло. Он вскочил с кровати, рванул на себя дверь и, убедившись, что она заперта, без чувств грохнулся на пол.

После этой ночи Легри запил, не зная удержу, забыв всякую меру. Вскоре на соседних плантациях и в городе разнесся слух, что «Саймон при смерти». И это была правда. Пьянство довело его до того страшного недуга, который рождает в помрачненном разуме предчувствие неотвратимого возмездия за все содеянные грехи. Легри метался, кричал, и бред его был так страшен, что в комнату к нему никто не решался заходить. И все время ему чудилось, будто возле его кровати стоит грозное привидение в белом саване, повторяющее одно и то же слово: «Идем! Идем! Идем!»

По странной случайности, наутро после той ночи, когда призрак впервые появился в комнате Легри, дверь на веранду оказалась открытой, а кое-кто из негров видел, как по ясеневой аллее, ведущей к дороге, пробежали две белые фигуры.

Эммелина и Касси только на рассвете остановились передохнуть в небольшой рощице недалеко от города.

Касси оделась, как одеваются креолки, — во все черное. Густая вуаль на маленькой черной шляпе совершенно скрывала ее лицо. Беглянки условились, что Касси будет выдавать себя за знатную даму, а Эммелина — за ее служанку.

Касси ничего не стоило сыграть эту роль. Воспитанная в богатом доме, она умела хорошо держаться, говорила по-французски, а от прежних времен у нее остались еще кое-какие наряды и драгоценности.

На окраине городка они купили дорогой чемодан, наняли носильщика, и наша важная дама появилась в маленькой городской гостинице в сопровождении мальчика, катившего на тачке ее тяжелую поклажу, и нагруженной свертками Эммелины.

Первый, кого они там встретили, был Джордж Шелби, задержавшийся в городе в ожидании парохода.

Касси разглядела этого молодого человека еще в свой глазок на чердаке, видела, как он увез тело Тома, и с тайным злорадством наблюдала за его стычкой с Легри. Разгуливая по дому в образе привидения, она подслушала разговоры негров, узнала, кто он, какое отношение имеет к Тому, и сразу прониклась к нему чувством доверия. А теперь, к ее радости, выяснилось, что они поедут на одном пароходе.

Внешность Касси, ее осанка и манеры, а больше всего деньги, которые она тратила не скупясь, были способны усыпить любое подозрение. Люди вообще склонны смотреть сквозь пальцы на тех, кто хорошо платит, и зная это, Касси предусмотрительно запаслась солидной суммой на расходы.

В сумерках на реке послышались гудки. Джордж Шелби; с учтивостью, свойственной всем кентуккийцам, посадил Касси на пароход и устроил ее в хорошей каюте.

Пока шли по Ред-Ривер, Касси не появлялась на палубе, сказавшись больной, а ее преданная служанка ни на шаг не отходила от постели своей госпожи.

Но вот добрались до Миссисипи. Джордж узнал, что незнакомка тоже собирается ехать вверх по реке, и, посочувствовав ее слабому здоровью, предложил достать ей отдельную каюту на одном пароходе с ним. И в тот же день все трое пересели на большое судно «Цинциннати», которое понеслось на всех парах вверх по Миссисипи.

Касси быстро оправилась от своего нездоровья. Она сидела на палубе, выходила к общему столу и привлекала к себе взгляды всех пассажиров, говоривших между собой, что в молодости эта женщина, вероятно, была красавицей.

Джордж с первой же встречи с Касси уловил в ней смутное сходство с кем-то, но никак не мог вспомнить, с кем именно. Сидя за столом в салоне или у дверей своей каюты, Касси то и дело чувствовала на себе его взгляд, а он, встречаясь с ней глазами, скромно отводил их в сторону.

В сердце ее закралось сомнение — уж не заподозрил ли чего-нибудь этот юноша? И наконец она решила положиться на его великодушие и поведала ему все.

Джордж был готов прийти на выручку любому беглецу с плантации Легри, о которой он не мог ни говорить, ни думать спокойно, и со свойственным его возрасту пренебрежением к возможным последствиям своих поступков обещал обеим женщинам сделать все, лишь бы помочь им.

Каюту рядом с Касси занимала француженка, мадам де Ту, путешествовавшая с очаровательной девочкой лет двенадцати.

Услышав, что Джордж уроженец Кентукки, эта дама проявила явное желание познакомиться с ним, и знакомство вскоре состоялось, чему немало способствовала ее хорошенькая дочка, которая могла у кого угодно прогнать скуку, навеянную двухнедельным пребыванием на пароходе.

Джордж часто сидел у двери каюты мадам де Ту, и Касси слышала с палубы их беседы. Француженка подробно расспрашивала своего собеседника о Кентукки, где она, по ее словам, жила когда-то. Джордж с удивлением узнал, что они были почти соседями, а в дальнейших разговорах юношу все больше и больше поражала осведомленность, которую выказывала мадам де Ту, вспоминая многие события и многих обитателей его родных мест.

— А среди ваших соседей нет плантатора по фамилии Гаррис? — спросила как-то француженка.

— Да, есть такой старикашка и живет недалеко от нас, — ответил Джордж. — Впрочем, мы с ним редко встречаемся.

— Он, кажется, крупный рабовладелец? — продолжала мадам де Ту, небрежностью тона явно стараясь скрыть, насколько ее интересует этот вопрос.

— Совершенно верно, — подтвердил Джордж, удивляясь, почему она так волнуется.

— Вам, может быть, приходилось слышать?.. У него был невольник… мулат Джордж… Вы не знаете такого?

— Джорджа Гарриса? Прекрасно знаю. Он женился на служанке моей матери, но потом убежал в Канаду.

— Убежал? — живо переспросила мадам де Ту. — Слава богу!

Джордж в недоумении воззрился на нее, но промолчал.

И вдруг мадам де Ту закрыла лицо руками и расплакалась.

— Это мой брат, — сказала она.

— Что вы говорите! — воскликнул Джордж вне себя от изумления.

— Да! — Мадам де Ту горделиво вскинула голову и утерла слезы. — Да, мистер Шелби, Джордж Гаррис мой брат!

— Боже мой! — Юноша отодвинул стул и во все глаза уставился на свою собеседницу.

— Меня продали на Юг, когда он был еще мальчиком, — продолжала мадам де Ту. — Но я попала к доброму, великодушному человеку. Он увез меня в Вест-Индию, дал мне свободу и женился на мне. Я овдовела совсем недавно и решила съездить в Кентукки на поиски брата. Я хочу выкупить его.

— Да, да, припоминаю! Джордж говорил, что у него была сестра Эмили, которую продали на Юг.

— Вот она, перед вами, — прошептала мадам де Ту. — Расскажите мне, какой он…

— Ваш брат — достойнейший молодой человек, хотя он вырос рабом, — сказал Джордж. — Его уму и твердости характера все отдавали должное. Я хорошо его знаю, потому что он взял жену из нашего дома.

— А что вы скажете о ней? — с живостью спросила мадам де Ту.

— Ну, это настоящее сокровище! Красавица, умница и такая приветливая, ласковая, набожная! Она воспитывалась у моей матери, как родная дочь. Чему только ее не учили! И читать, и писать, и рукодельничать!.. А как она прекрасно пела!

— Она у вас в доме и родилась? — спросила мадам де Ту.

— Нет. Мой отец купил ее в одну из своих поездок в Новый Орлеан и привез матери в подарок. Ей было тогда лет восемь-девять. Отец так и не признался, сколько он за нее заплатил, но недавно, роясь в его бумагах, мы нашли купчую. Сумма, скажу вам, оказалась огромная. Вероятно, потому, что девочка была необычайно красива.

Джордж сидел спиной к Касси и не мог видеть, с каким напряженным вниманием она прислушивалась к их разговору.

Когда он дошел до этого места в своем рассказе, Касси вдруг тронула его за плечо и, бледная от волнения, спросила:

— А вы не помните, у кого ее купили?

— Если не ошибаюсь, сделку совершил некий Симмонс. Во всяком случае, купчая крепость подписана его именем.

— Боже мой! — воскликнула Касси и без чувств упала на пол.

Джордж и мадам де Ту в смятении вскочили с мест. Наш герой в пылу человеколюбия опрокинул графин с водой и разбил один за другим два стакана. Дамы, услышав, что кому-то дурно, столпились в дверях каюты, так что свежий воздух уже не мог туда проникнуть. Одним словом, все, что полагается делать в таких случаях, было сделано.

А бедная Касси, придя в себя, отвернулась лицом к стене и заплакала, как ребенок. Матери! Может быть, вам понятны ее чувства? А если нет, знайте: Касси уверовала, что судьба смилостивилась над ней и что она увидит свою дочь.

Несколько месяцев спустя они свиделись… Впрочем, мы слишком торопимся, не будем забегать вперед!

Глава XLIII. Наше повествование подходит к концу

Нам осталось досказать совсем немного. Джордж Шелби, как и подобает человеку молодому, горячо заинтересовался этой романтической историей и, следуя побуждению своего доброго сердца, не замедлил переслать Касси документ о продаже Элизы, дата которого и подпись «Симмонс» подтверждали то, что она знала о своей дочери. Теперь Касси оставалось только отыскать ее следы, ведущие в Канаду.

Судьба, столь неожиданно столкнувшая мадам де Ту и Касси на их жизненном пути, сблизила обеих женщин. Они поехали дальше вместе и стали наводить справки на станциях подпольной дороги, где обычно находили пристанище беглые невольники. В Амхерстберге их направили к тому доброму миссионеру, в дом которого Джордж и Элиза попали прямо с парохода, и, следуя его совету, они поехали в Монреаль.

Наши беглецы жили на свободе уже пять лет. Джордж работал в мастерской у одного механика, и его жалованья вполне хватало на содержание семьи, успевшей увеличиться за это время, так как у Элизы родилась дочь.

Маленький Гарри, красивый, умный мальчик, ходил в школу; ученье давалось ему легко.

Почтенный миссионер, приютивший в свое время Джорджа и Элизу, проникся таким сочувствием к Касси и мадам де Ту, что вняв просьбам последней, обещавшей к тому же взять на себя все дорожные расходы, отправился вместе с ними в Монреаль.

А теперь, читатель, представьте себе небольшой чистенький домик на окраине этого города. Приближается вечер. В очаге весело потрескивает огонь. На столе с белоснежной скатертью все готово к ужину. В дальнем углу комнаты стоит еще один стол, крытый зеленым сукном; на нем — письменные принадлежности, бумаги, тут же на стене — полочка с книгами.

Этот уголок служит Джорджу кабинетом. Тяга к знанию, побудившая молодого мулата еще в прежние, тяжелые годы тайком от хозяина выучиться грамоте, и теперь заставляет его отдавать весь досуг ученью.

Он сидит за письменным столом и делает выписки из какой-то толстой книги.

— Джордж! — говорит ему Элиза. — Тебя весь день не было дома. Кончай свои занятия, и давай поговорим.

Маленькая Элиза спешит ей на помощь. Она подбегает к отцу, отнимает у него книгу и карабкается к нему на колени, не спрашивая, доволен ли он такой заменой.

— Ах ты проказница! — говорит Джордж, покоряясь этой властной маленькой особе, как и подобает мужчине при подобных обстоятельствах.

— Умница, дочка! — говорит его жена, нарезая хлеб.

Наша Элиза стала немного старше, полнее, солиднее, но каким спокойствием, каким счастьем дышит ее лицо!

— Ну что, дружок, решил задачу? — спрашивает Джордж, гладя сына по голове.

Гарри давно расстался со своими длинными кудрями, но глаза и ресницы у него прежние, и лоб все такой же чистый и высокий. Он заливается румянцем и отвечает торжествующим голосом:

— Решил, папа! Сам решил, мне никто не помогал!

— Молодец! — говорит Джордж. — Полагайся только на самого себя, сынок, и пользуйся тем, что можешь учиться. У твоего отца такого счастья не было.

В эту минуту раздается стук в дверь. Элиза идет открыть ее. Слышен радостный возглас: «Как! Это вы?» Джордж спешит в переднюю и радостно приветствует доброго миссионера из Амхерстберга. Следом за ним входят две женщины, и Элиза приглашает их сесть.

Сказать по чести, добрейший миссионер заранее обдумал программу этого свидания и всю дорогу убеждал обеих женщин не нарушать ее стройного порядка.

Сначала все шло как по писаному. Миссионер усадил своих спутниц, вынул из кармана платок, вытер лицо и только хотел начать давно заготовленную речь, как вдруг — о ужас! — мадам де Ту, расстроив все его планы, кинулась к Джорджу на шею со словами:

— Джордж! Ты не узнаешь меня? Я твоя сестра Эмили!

Касси все еще держала себя в руках, и она справилась бы со своей ролью до конца, если б перед ней вдруг не появилась маленькая Элиза — точная копия той Элизы, которая осталась у нее в памяти. Малютка во все глаза уставилась на незнакомую женщину, и Касси не выдержала, схватила внучку на руки, прижала к груди и воскликнула, не сомневаясь в правоте своих слов:

— Радость моя! Я твоя мама!

Что и говорить, трудно в таких случаях придерживаться заранее установленного порядка! Однако в конце концов миссионер кое-как успокоил всех и произнес свою запоздалую речь. Она так ему удалась, что его слушатели обливались слезами, а это, согласитесь, могло польстить самолюбию любого оратора и древних времен, и наших дней.

Они преклонили колена, и добрый миссионер прочитал молитву, ибо есть чувства, столь высокие и сильные, что излить их можно лишь, в словах, обращенных к всемогущему. Потом близкие, вновь обретшие друг друга, обнялись, возблагодарив того, кто спас их от бед и невзгод и неисповедимыми путями свел воедино.

В записную книжку одного канадского миссионера занесены доподлинные случаи, которые странностью своей превосходят всякую выдумку. Да и может ли быть иначе, когда система рабовладения способна разметать по свету целые семьи, подобно тому как ветер подхватывает и уносит за собой осенние листья. Те, кто долгие годы оплакивал друг друга, часто соединяются вновь на спасительных берегах Канады. И нельзя выразить словами, с какой радостью встречают здесь каждого новоприбывшего в надежде на то, что он принесет весть — кому о матери, кому о сестре, сыне, дочери, жене, все еще затерянных в непроницаемой тьме рабства.

Деяния, о которых слышишь здесь, полны не столько романтики, сколько героизма. Не страшась пыток, бросая вызов самой смерти, беглецы добровольно пробираются назад, туда, где их подстерегает опасность, лишь для того, чтобы вызволить из рабства сестру, мать, жену.

Канадский миссионер рассказывал нам об одном молодом человеке, который был пойман дважды, предан плетям и снова бежал из позорного плена, а потом написал другу, что он и в третий раз попытается пробраться в Америку, чтобы вывезти оттуда свою сестру. Скажите мне, уважаемый сэр, кто он, этот молодой человек, — герой или преступник? Разве вы не поступили бы так же ради своей сестры? И разве вы осудите его?

Но вернемся к нашим друзьям. Когда мы оставили их, они утирали слезы и приходили в себя после такой неожиданной и счастливой встречи.

Хозяева и гости садятся за стол и заводят беседу. Все настроены радостно, если не считать маленькой Элизы, которая полна недоумения: незнакомая тетя держит ее на коленях, то и дело прижимает к груди и вдобавок отказывается от пирога, уверяя, будто у нее есть что-то такое, что лучше всяких лакомств…

Проходит день, другой, и читатель не сразу узнает Касси — такая перемена произошла в ней за этот короткий срок. Ее взгляд, прежде полный безграничного отчаяния, смягчился, затеплился лаской. Она обрела семью, и дорогу к ее сердцу, истомившемуся без любви, прежде всего нашли дети. Маленькая Элиза была ей ближе родной дочери, ибо Касси видела в этом ребенке двойника той девочки, что она потеряла много лет назад. И малютка послужила связующим звеном между матерью и дочерью, которые с ее помощью узнали и полюбили друг друга. Набожность Элизы, подкрепленная постоянным чтением Священного писания, помогла ей направить на путь истинный колеблющуюся, измученную душу матери. Касси всем сердцем отозвалась на ее благотворное влияние и стала доброй, верной христианкой.

На следующий день после встречи с братом мадам де Ту более подробно посвятила его в свои дела. Покойный муж оставил ей немалое состояние, и теперь она великодушно предложила поделиться им с семьей Джорджа. На ее вопрос, как лучше всего употребить эти деньги, Джордж ответил:

— Дай мне возможность получить образование, Эмили. Это всегда было моей заветной мечтой. А остального я добьюсь сам.

По зрелом размышлении было решено на несколько лет переехать всей семьей во Францию, что они и сделали, взяв с собой Эммелину.

В пути прелестная девушка покорила сердце первого помощника капитана и по прибытии на место вскоре обвенчалась с ним.

Джордж четыре года прилежно учился в одном французском университете и достиг своей цели — стал образованным человеком. Политические волнения во Франции заставили его снова увезти семью в Америку.

Свои убеждения и чувства он лучше всего выразил сам в письме к одному другу.

«Будущее мое все еще неясно, — писал Джордж. — Правда, ты говоришь, что белые согласятся терпеть в своем обществе человека с таким цветом кожи, как у меня, тем более что жена и дети совсем светлые. Ну что ж, может быть… Но, представь себе, я вовсе этого не жажду! Все мои симпатии на стороне того народа, к которому принадлежала моя мать. Для моего отца я был ничем не лучше породистой собаки или чистокровной лошади; моя несчастная, убитая горем мать видела во мне своего ребенка, и хотя мы с ней так и не встретились после того, как ее продали, я знаю, что она любила меня до последнего дня своей жизни. Когда я вспоминаю то, что она выстрадала, вспоминаю муки, выпавшие на мою долю, на долю моей героини-жены и моей сестры, проданной на невольничьем рынке в Новом Орлеане, у меня нет ни малейшего желания выдавать себя за американца или иметь что-то общее с ними…

Я хочу связать свою судьбу с угнетенным, повергнутым в рабство народом Африки. И если бы меня спросили: «Хочешь ли ты, чтобы твоя кожа посветлела?» — я бы ответил: «Нет! Пусть она будет еще темнее!»

Все мои мечты, все мои помыслы устремлены к тому, чтобы мир признал нас. Я хочу увидеть народ, который обрел независимость существования. А где его искать? Не в Гаити, ибо гаитянам не с чего начинать. Источнику не взмыть выше водомета. Раса, сформировавшая характер гаитян, была изнеженная, изжившая себя. И, разумеется, пройдут века, прежде чем этот народ, лишенный самостоятельности, достигнет чего-либо.

Куда же мне обратить свой взор? На берегах Африки я вижу республику, возглавляемую лучшими ее сынами, — теми, кто благодаря своей энергии и образованности смог вырваться из цепей рабства. Слабая в начальную свою пору, она наконец преодолела эту слабость и добилась признания Франции и Англии — добилась того, что ее приняли, как нацию, равную всем другим на земном шаре. Туда, в эту республику, я и хочу поехать, и там я найду народ, который мне по сердцу.

Знаю, знаю! Теперь вы все ополчитесь на меня, но, прежде чем судить, дайте мне сказать слово.

Живя во Франции, я с глубочайшим интересом изучал судьбу моего народа в Америке. Я следил за борьбой аболиционистов и колонизаторов и отсюда, со стороны, получил представление о ней более ясное, чем мог бы получить, будучи непосредственным участником этой борьбы.

Я признаю, что наши поработители могли использовать пример Либерии против нас, пустить в ход любые средства, чтобы задержать наше освобождение. Но разве делами людскими не вершит господь? Не порушил ли он все их замыслы и не указал ли нам на эту нацию?

В наши дни рождение нации происходит мгновенно. Все задачи, жизненно важные для республики, уже решены, высокий уровень цивилизации достигнут; заново ничего открывать не надо — сумей воспользоваться готовым. Так давайте же возьмемся за дело, не жалея сил, и тогда весь великий Африканский континент откроется перед нами и нашими детьми. Могучий вал цивилизации и христианства омоет его берега, республики возникнут там, расцветут, как пышные тропические цветы, и цвести им века. И все это будет делом рук нашей нации.

«Он предает своих порабощенных братьев», — скажете вы. Но так ли это? Если я забуду братьев хотя бы на час, хотя бы на одну минуту, пусть тогда господь забудет меня! Но что я могу сделать для них здесь, в Америке? Удастся ли мне помочь им порвать узы рабства? Нет, одному человеку это не под силу. Дайте мне уехать отсюда и стать полноправным членом нации, которая будет иметь голос в совете других наций. Нация, как таковая, может спорить, доказывать, взывать и отстаивать свои права, чего одиночка сделать не в состоянии.

Если Европа станет когда-нибудь великим советом свободных наций — а я верю в это! — если с рабством, с угнетением, со всеми социальными несправедливостями будет покончено; и если другие страны признают наши права по примеру Франции и Англии, тогда на конгрессе наций мы скажем свое слово, мы выступим в защиту нашего задавленного рабством, несчастного народа. И я не сомневаюсь, что свободная, просвещенная Америка сотрет со своего герба позорный знак, который унижает ее в глазах всех других наций и является проклятием и для нее самой, и для порабощенных ею негров.

«Но, — возразишь ты, — наш народ имеет такое же право на существование в американской республике, как, скажем, ирландцы, немцы, шведы!» Допустим, что это так. Нам должны дать равные права со всеми, независимо от цвета нашей кожи, независимо от кастовых предрассудков. И те, кто лишает нас этих прав, изменяет принципу всеобщего равенства, — принципу, который они якобы исповедуют. Особенно много мы должны требовать именно от Америки, ибо она повинна во всех наших несчастьях. Но я повторяю: мне не нужно от нее воздаяний за прошлые несправедливости. Я хочу жить в своей стране, среди своего народа. Африканской расе присущи особые качества, которые получат полное развитие под эгидой цивилизации и христианства. Качества эти отличны от тех, что свойственны англосаксам… Но, может статься, они выше с нравственной точки зрения?

В первоначальный период борьбы, междоусобиц судьбы мира были вручены англосаксонской расе. Решительный, энергический, непоколебимый характер ее сынов как нельзя более соответствовал этой задаче. Но я, христианин, жду наступления другой эры, и мне кажется, мы стоим на подступах к ней. Конвульсии, сотрясающие сейчас все страны, по-моему, не что иное, как родовые муки, которые приведут ко всеобщему миру и братству.

Я верю и надеюсь, что Африка пойдет по пути христианства. Африканская раса не привыкла повелевать, господствовать, но ей нельзя отказать в мягкости, великодушии и снисходительности. Пройдя горнило рабства, она должна всем сердцем воспринять высокую доктрину любви и всепрощения, которая одна принесет ей победу и охватит весь Африканский континент.

Я — увы! — не справлюсь с этой задачей, ибо кровь, что течет в моих жилах, слишком горяча — она наполовину англосаксонская. Но рядом со мной живет красноречивый проповедник слова божьего — моя дорогая жена. Когда я заблуждаюсь, она мягко наставляет меня на путь истинный и не дает мне забывать о высокой миссии нашего народа. Как патриот, как глашатай христианства, я должен поехать в мою страну — мою избранную богом, мою великую Африку. И к ней я обращаюсь с этими пророческими словами: «Ты был презрен и ненавидим, но я вознесу тебя, и многие поколения возрадуются вместе с тобой».

Ты назовешь меня фантазером. Ты скажешь, что Либерия, куда я стремлюсь, овеяна для меня дымкой романтических мечтаний. Но это неверно. Я все учел, все обдумал. Я буду работать там, не боясь никаких препятствий и неудач, буду работать всю жизнь, до последнего вздоха. И я уверен, что мне не придется раскаяться в этом.

Как бы ты ни относился к моему решению, не теряй веры в меня и знай, что я всем сердцем предан своему народу.

Джордж Гаррис»

Через несколько недель Джордж с женой, матерью жены, сестрой и детьми уехал в Африку. Надеюсь, мы не ошибемся, если скажем, что мир еще услышит о нем.

Нам осталось добавить несколько слов о мисс Офелии и Топси, а заключительную главу мы посвятим Джорджу Шелби.

Мисс Офелия привезла Топси в Вермонт, к великому неудовольствию своего сурового и чопорного семейства. На первых порах Топси считали досадной помехой, нарушающей размеренный ход жизни в доме. Однако мисс Офелия так неукоснительно выполняла свой долг по отношению к Топси и добилась таких успехов в ее воспитании, что девочка вскоре снискала любовь не только родных и домочадцев своей наставницы, но и всех их соседей. В семнадцать лет Топси по собственной своей воле приняла крещение, была принята в лоно христианской церкви и выказала такую ревностность, такое сильное желание нести добро в мир, что вскоре ее послали трудиться на один из миссионерских постов в Африке. Живость ума, находчивость, отличавшие Топси с детства, нашли себе более правильное, более надежное применение в миссионерской школе, где она учит детей своей страны.

P. S. Быть может, некоторым из наших читателей будет приятно узнать, что розыски сына Касси, предпринятые мадам де Ту, увенчались успехом. Этот смелый и предприимчивый юноша бежал на Север несколькими годами раньше, чем его мать, и с помощью тех, кто всегда готов поддержать угнетенных, получил там образование. Пройдет еще немного времени, и он тоже уедет в Африку, где его ждут близкие.

Глава XLIV. Освободитель

Джордж Шелби сообщил матери о дне своего приезда в двух-трех словах. У него не хватило духу написать домой о смерти Тома. Юноша несколько раз брался за перо, но все эти попытки кончались тем, что он, задыхаясь от подступающих к горлу слез, разрывал письмо на клочки, вытирал платком глаза и убегал куда-нибудь успокоиться.

В тот день в доме Шелби царило радостное оживление: все ждали приезда молодого мистера Джорджа.

Миссис Шелби сидела в уютной гостиной у камина, жаркий огонь которого разгонял холодок осеннего вечера. Стол, накрытый к ужину под наблюдением нашей старой приятельницы, тетушки Хлои, сверкал серебром и хрустальными бокалами.

Разодетая в пух и прах — новое ситцевое платье, белоснежный передник и высокий, туго накрахмаленный тюрбан, — Хлоя без всякой нужды похаживала вокруг стола, выискивая предлог, чтобы поболтать с хозяйкой, а ее глянцевито-черная физиономия так и сияла от радости.

— Хочу, чтобы все было как надо, — сказала она. — Его прибор поставлю поближе к камину — он любит тепленькое местечко… Ох, да что же это! Почему Салли не подала новый чайник, тот, что мистер Джордж подарил вам к рождеству! Пойду принесу его… — И помедлив, вдруг спросила: — А письмецо мистер Джордж все-таки прислал?

— Прислал, Хлоя. Всего несколько слов. Пишет: если удастся, приедет сегодня вечером. Вот и все.

— А про моего старика там ничего не сказано? — допытывалась Хлоя, переставляя чашки с места на место.

— Нет, Хлоя. Больше он ни о чем не пишет. Обещает рассказать все по приезде.

— Да ведь мистер Джордж всегда так. Страсть как любит сам все выложить! Я его повадки знаю. А по правде говоря, на вас, белых, только диву даешься! И охота вам письма писать! Возня-то какая!

Миссис Шелби улыбнулась.

— Я все думаю, не узнает мой старик своих ребятишек. Полли-то совсем большая стала, и какая бойкая! Она у меня дома сейчас сидит, присматривает за пирогом. Я своему старику его любимый пирог замесила, точно такой же, какой он ел в тот день, когда прощался с нами. Господи милостивый, как я тогда убивалась!

Миссис Шелби вздохнула, почувствовав тяжесть на душе при этом воспоминании. Беспокойство не оставляло ее с тех самых пор, как от Джорджа было получено письмо. Она подозревала, что сын неспроста пишет так кратко, видимо умалчивая о чем-то.

— Миссис Шелби, а деньги мои вы приготовили? — спохватилась вдруг Хлоя.

— Приготовила, приготовила.

— Пусть мой старик посмотрит, сколько я заработала. А знаете, что он мне сказал, этот бандитер? «Хлоя, говорит, оставайся, не уходи». А я ему отвечаю: «Спасибо, говорю, я бы с удовольствием осталась, только мой старик скоро вернется, да и хозяйке без меня трудно». Так и сказала, честное слово! А он хороший человек, этот мистер Джонс.

Хлоя с первого дня службы у кондитера мечтала, что когда-нибудь Том убедится собственными глазами в заслугах своей жены, увидев те самые деньги, которыми ей выплачивали жалованье. Миссис Шелби охотно согласилась выполнить ее желание и сохранила их до последнего цента.

— Не узнает он Полли, ни за что не узнает! Господи, ведь, ни много ни мало, пять лет прошло с тех пор, как его увезли! Она тогда совсем крошка была, едва на ногах стояла! А помните, как мой Том радовался, когда дочка начала ходить? О господи, господи!

Послышался стук колес.

— Мистер Джордж! — крикнула тетушка Хлоя, кидаясь к окну.

Миссис Шелби выбежала на веранду и попала прямо в объятия сына. Тетушка Хлоя стояла рядом с ними, напряженно вглядываясь в их лица.

— Бедная моя! — проникновенным голосом сказал Джордж и сжал ее мозолистую черную руку в своих. — Я все бы отдал, чтобы привезти его домой, но он ушел от нас.

Миссис Шелби горестно вскрикнула. Хлоя же не проронила ни слова.

Все втроем они вошли в гостиную. Деньги, которыми так гордилась тетушка Хлоя, по-прежнему лежали на столе.

— Возьмите, миссис, — сказала она, собирая их со стола и дрожащей рукой протягивая хозяйке. — Глаза бы мои не глядели на эти деньги! Чуяло мое сердце, что так и будет… Продали его, а там ему и смерть пришла… уморили…

Хлоя повернулась и, гордо вскинув голову, зашагала к двери. Миссис Шелби догнала ее, взяла за руку, усадила в кресло и сама села рядом.

— Бедная ты моя, хорошая! — сказала она.

Хлоя уронила голову ей на плечо и проговорила сквозь горькие рыдания:

— Простите меня, миссис… сама не своя, сердце разрывается на части…

— Знаю, все знаю, — заливаясь слезами, сказала миссис Шелби. — Но не мне исцелять твои раны — врачует их Христос.

Наступило долгое молчание. Они плакали все трое. Наконец Джордж сел, взял тетушку Хлою за руку и бесхитростными, трогательными в своей простоте словами рассказал ей о смерти Тома, повторив его полный любви прощальный привет близким.

Прошло около месяца, и вот однажды утром всех негров, живших в поместье Шелби, созвали в большой зал господского дома послушать, что им скажет молодой хозяин.

К их немалому удивлению, мистер Джордж появился с кипой бумаг в руках, и эти бумаги оказались не чем иным, как вольными. Он прочитал их вслух под радостные возгласы и рыдания и вручил вольную каждому негру в отдельности.

Однако многие молили его никуда не отсылать их и, взволнованные, протягивали ему свои бумаги, говоря при этом:

— Мы и так свободны, большей свободы нам не нужно, у нас есть все, что требуется человеку. Мы не хотим уезжать с плантации и расставаться с хозяином, хозяйкой и с товарищами.

— Друзья мои! — начал Джордж, когда ему наконец удалось восстановить тишину в зале. — Я не гоню вас отсюда. Нам по-прежнему нужны работники и в доме и на полях. Но вы теперь свободные люди. За свой труд вы будете получать жалованье — о размерах его мы еще договоримся. Если же я запутаюсь в долгах или умру — все может случиться, — вас никто не обидит, никто не продаст. Я буду управлять поместьем и научу вас пользоваться своими новыми правами, ибо это дается человеку не сразу. Позвольте же мне надеяться, что мои старания не пропадут даром! А теперь, друзья мои, давайте вознесем молитву господу, даровавшему нам благословенную свободу.

Слепой, убеленный сединами старик, патриарх здешних мест, встал, поднял дрожащую руку и сказал:

— Помолимся, братья!

Все опустились на колени, и вряд ли небеса слышали когда-нибудь более горячую, проникновенную молитву, чем та, что лилась с уст этого простого дряхлого негра.

Потом другой старик запел методистский гимн, и остальные подхватили припев:

В час ликованья, в час святой

Гряди во славе в дом родной.

— Напоследок я хочу сказать вам еще несколько слов, — снова заговорил Джордж, прерывая поздравления, которыми обменивались негры. — Помните ли вы нашего доброго дядю Тома?

Он рассказал о последних минутах своего старого друга и передал всем его полный любви прощальный привет.

— Так вот знайте, друзья мои: на его могиле я поклялся господу, что у меня не будет больше ни одного раба! Я поклялся, что никто из вас не разлучится по моей вине со своим родным домом, со своими близкими, никто не умрет на чужой стороне, как умер дядя Том. Радуясь свободе, не забывайте, какому прекрасному человеку вы обязаны ею, и отплатите за это добром его жене и детям! И пусть хижина дяди Тома всякий раз напоминает вам, что среди вас нет рабов. Цените же свою свободу и постарайтесь быть такими же честными и верными, такими же истинными христианами, каким был наш дядя Том!..

Гарриет Бичер-Стоу и ее роман «Хижина дяди Тома»

Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896) вошла в американскую литературу в трудное и тревожное для Соединенных Штатов время. Страна была расколота не только по расовому признаку — на белых и черных. Кричащие социально-политические и экономические противоречия между северными и южными штатами грозили взорвать единство страны, сравнительно недавно обретшей независимость (1776).

Промышленные северные штаты отказались от рабского труда как от экономически невыгодного. В то же время земледельческие южные продолжали использовать этот подневольный труд. Три с половиной миллиона негров, живших в южных штатах, были лишены элементарных человеческих прав.

В этих условиях зарождается мощное движение за освобождение негров от рабства, получившее название аболиционизм. В 1831 году в первом номере журнала «Либерейтор» («Освободитель») его издатель, журналист Вильм Ллойд Гаррисон, заявил: «Пусть трепещут все враги гонимых черных… Мои намерения серьезны. Я не стану увиливать в трудную минуту, не буду прощать, не отступлю ни на шаг — и меня услышат!» Это был четко и недвузначно сформулированный одним из лидеров движения призыв к борьбе. Под знамена аболиционистов становятся Федерик Дуглас (негр, постигший суть рабства на собственном опыте), Джон Браун (белый фермер, предпринявший поистине героический рейд по рабовладельческой территории, чтобы побудить негров к восстанию) и многие другие.

Некоторые деятели аболиционистского движения наивно полагали, что рабство можно уничтожить путем реформ «сверху». История доказала обратное: только в результате Гражданской войны 1861–1865 годов, когда на борьбу против рабства поднялся весь американский народ, южные штаты капитулировали.

Аболиционистское движение, по сути, подготовившее эту войну, способствовало также рождению литературы, проникнутой глубокой любовью к человеку, болью за него и стремлением помочь обрести свободу порабощенному. Вместе с такими талантливыми писателями, как Генри Лонгфелло, Уолт Уитмен, Джеймс Лоуэлл и др. голос протеста против слепого, фанатичного и жестокого рабства поднимает и Гарриет Бичер-Стоу.

Родилась Бичер-Стоу в 1811 году в городе Личфилде (штат Коннектикут) в семье священника и богослова. В 1832 году семья переехала в штат Огайо, граничивший с рабовладельческим Югом. Личные наблюдения и впечатления во многом определили направленность произведений будущей писательницы.

«Хижина дяди Тома» (1852) была задумана как повесть, но в процессе работы она выросла в роман, основной темой которого стало обличение рабовладельческой системы как таковой.

Бичер-Стоу принадлежат еще несколько романов. Она писала также очерки, повести. Но в мировую литературу писательница вошла благодаря книге «Хижина дяди Тома», которая вот уже сто тридцать пять лет все так же волнует сердца людей.

Писательница рисует картины бесчеловечного отношения к рабам. Плантаторы отрывают детей от родителей, мужей от жен. Их не трогают слезы отцов и стоны матерей. Бежавших рабов травят собаками, полосуют плетьми. Все подвластно силе денег.

Так появляются на страницах романа омерзительные фигуры торговцев «живым товаром» — Гейли, Локкера и Мэркса. Холодно и бездушно говорят они о страданиях черной матери, лишившейся ребенка, лицемерно пытаются обелить рабство, представляя его едва ли не земным раем для черных, обосновывают свое «право» господствовать над неграми их «второсортностью». И над всем этим царит цинично сформулированная мысль: «Негров надо продавать, обменивать, притеснять всячески. Для того они и созданы. Такой взгляд на вещи — чистый бальзам для души». Для черной души белого плантатора Легри, избивающего и убивающего рабов; для лицемерной души мистера Шелби, из денежных соображений продающего Тома; для расистской души мистера Мэркса, мечтающего о создании «такой породы женщин, которые не любили бы своих детенышей».

В романе описываются не только картины античеловеческой практики работорговцев, но и разоблачается идеология рабовладельческого Юга — эта откровенная, ничем не завуалированная форма расизма.

Однако пристально всматривающаяся в жизнь Бичер-Стоу видит не только ужас на лицах рабов, слышит не только стон угнетенных. На ее глазах созревали те гроздья «гнева черных», которые приводили в трепет рабовладельцев и были предвестниками назревавшей бури. Эта приближающаяся буря чувствуется в романе и в ненависти мулата Джорджа Гарриса к своим хозяевам, и в мужественной борьбе его жены Элизы за своего ребенка, и в непокорности Касси, познавшей весь ужас неволи и осознавшей бессилие рабовладельцев, сталкивающихся с несокрушимостью и решительностью народного духа.

Именно представители угнетенного и бесправного населения Америки — и дядя Том, и маленькая, своевольная, непосредственная Топси, несут в своих душах тот заряд моральной чистоты и человечности, которые ставят их намного выше угнетателей. Ибо не может быть угнетаем народ, пронесший через века свою духовную культуру, любовь к людям. Не потому ли столь прекрасен дядя Том, что, даже будучи проданным безжалостному Легри, он сохранил в себе способность не только творить добро, но и пробуждать это чувство в людях. «Том болел душой за своих сотоварищей и стремился хоть сколько-нибудь уделить им из той сокровищницы радостей и мира, которой его наделили свыше. Правда, возможностей для этого у него было мало, но все же по дороге в поле и обратно в поселок и во время работы ему кое-когда удавалось протянуть руку помощи усталым, измученным, павшим духом. Сначала эти жалкие, почти потерявшие человеческий облик существа не понимали Тома, но неделя шла за неделей, месяц за месяцем, и наконец в их сердцах заговорили давно умолкшие струны. Молчаливый, полный терпения, непонятный человек, который всегда был готов помочь другому, не требуя помощи для себя, всегда довольствовался самым малым и делил это малое с теми, кто нуждался больше него, человек, который в холодные ночи уступал свое рваное одеяло какой-нибудь больной женщине, а в поле подкладывал слабым хлопок в корзины, не боясь, что у него самого будет недовес, — человек этот мало-помалу возымел над ними странную власть». Это была власть щедрого сердца, выжившего и выстоявшего в условиях оголтелого рабства, победа человечности раба над бесчеловечностью рабовладельцев. Это была та моральная победа, которая готовила победу военную над рабовладельческим Югом.

Однако роман «Хижина дяди Тома» — произведение не только правдивое и честное, но и противоречивое. Сильные стороны романа определены тем, что Бичер-Стоу, воссоздавая картины страданий и подневольной жизни негров, стремилась максимально использовать те факты из жизни рабовладельческого Юга, которые давала ей сама действительность. Не случайно в изданной в 1853 году книге «Ключ к хижине дяди Тома» Бичер-Стоу, опровергая клеветнические обвинения в искажении действительности, привела огромный документальный материал, послуживший основой для написания романа.

Вместе с тем в романе нашли свое отражение и некоторые слабости аболиционистского движения, а именно: его непоследовательность, половинчатость решений, компромиссность. Вот почему писательница видит выход из создавшегося положения не в вооруженной борьбе, а в христианской религии. Именно христианская религия, по ее мнению, должна была примирить рабов и рабовладельцев. Не случайно поэтому Бичер-Стоу, сама воспитанная в духе почитания религиозных догматов, наделяет главного героя романа Тома не только способностью к состраданию и человеколюбием, но и вкладывает в его уста христианскую проповедь всепрощения и покорности. «Скажите им, — просит умирающий Том Джорджа передать последнюю волю детям, — пусть идут по стопам своего отца». Том прощает своих хозяев, продавших его и предавших его доверчивое сердце. Он готов простить даже Легри, утверждая, что тот не сделал ему ничего дурного. Том уходит из жизни, примиренный с нею.

Непоследовательность, половинчатость выводов, к которым приходит Бичер-Стоу, проявилась и в ее противопоставлении «добрых» хозяев (Сен-Клер, Ева, молодой Джордж Шелби) «злым» работорговцам и рабовладельцам (Легри, Гейли, Мэркс). Писательница не смогла увидеть, что сама природа рабовладельческого общества не позволяет появиться «добрым» плантаторам, деятельность которых стала бы образчиком христианского единения рабов и хозяев. Действительность гораздо более жестока, чем этого хотелось бы исполненной любви к людям писательнице.

Именно описанием жестокости, царящей на территории южных штатов, раскрытием бесчеловечности рабства как такового Бичер-Стоу приближала день великой битвы американского народа за уничтожение рабовладельчества. И когда настал день этого сражения, под знамена президента Соединенных Штатов Авраама Линкольна стало двести тысяч негров.

Рабство негров в Америке юридически было отменено в 1865 году. Рабы получили свободу, но экономическая и социальная структура общества, по сути дела, не изменилась ни для черных, ни для белых. Вот почему роман Гарриет Бичер-Стоу принадлежит не только XIX веку, повествует не только о прошедшем. Он может и должен сегодня читаться в контексте современной Америки, Америки, преследовавшей великого негритянского певца Поля Робсона, убившей борца за права негров Мартина Лютера Кинга; Америки, проводящей и сегодня политику геноцида по отношению к индейцам. Нет по-прежнему мира на американской земле, поскольку не изменилась природа общества, основанного на угнетении, эксплуатации, насилии. И по-прежнему негритянское население, теперь уже в кварталах гетто, несет тяжкое бремя бесправия, бремя угнетенного, но не желающего оставаться на положении рабов народа. Поэтому роман «Хижина дяди Тома», события которого так перекликаются с нынешней действительностью Соединенных Штатов Америки, не потерял своего значения и в наши дни.

Александр Чирков, кандидат филологических наук

Примечания

1

Квартерон (от латинского слова «кварта» — четверть) — человек по деду или бабушке негритянского происхождения.

2

Такая машина действительно была изобретена одним молодым мулатом в Кентукки. (Прим, автора.)

3

Заново (лат.).

4

Подпольная дорога. — В 1850 году в США был издан закон, обязавший население Северных штатов выдавать беглых рабов их владельцам. После этого беглецы стали пробираться в Канаду по «подпольной дороге», то есть скрываясь в домах у людей, которые, в нарушение закона, давали им приют и переправляли с одной «станции» на другую до самой границы.

5

4 июля — день принятия Декларации независимости — национальный праздник США.

6

«Красавица река».

7

Не следует (лат.) — название логической ошибки, заключающейся в том, что из правильных посылок делается неправильный вывод.

8

[Завтрашний] день покажет (лат.).

9

«Гнев божий» (лат.).

10

Вспомни, Иисусе святой,

Что ради меня ты родился,

И не погуби меня в тот день. (лат.).

11

Оплакивая меня, ты сидел в изнеможении

И принял, исстрадавшись, крестную муку.

Подвиг такой да не пропадет даром (лат.).

12

Безобразный, чудовищный, лишенный света дня (лат.).

13

Ирландский политический деятель (1750–1817).

14

Перевод Б. Гиленсона.

15

Перевод Б. Гиленсона.

16

Перевод Б. Гиленсона.

17

Перевод Б. Гиленсона.

Content

Гарриет Бичер-Стоу
Хижина дяди Тома

Глава I, в которой читатель знакомится с «гуманным» человеком

Глава II. Мать

Глава III. Муж и отец

Глава IV. Вечер в хижине дяди Тома

Глава V показывает, как одушевленная собственность относится к перемене хозяев

Глава VI. Побег обнаружен

Глава VII. Борьба матери

Глава VIII. Спасена!

Глава IX, из которой следует, что сенатор — всего лишь человек

Глава X. Товар отправлен

Глава XI, в которой у невольника появляются вольные мысли

Глава XII. Некоторые сведения об одном вполне законном ремесле

Глава XIII. В поселке квакеров

Глава XIV. Евангелина

Глава XV. О новом хозяине Тома и о многом другом

Глава XVI. Хозяйка Тома и ее воззрения на жизнь

Глава XVII. Как отстаивают свободу

Глава XVIII. Наблюдения и взгляды мисс Офелии

Глава XIX. Продолжение предыдущей

Глава XX. Топси

Глава XXI. В Кентукки

Глава XXII. «Засыхает трава, увядает цветок»

Глава XXIII. Энрик

Глава XXIV. Предзнаменования

Глава XXV. Маленькая проповедница

Глава XXVI. Смерть

Глава XXVII. Таков конец всего земного

Глава XXVIII. Долгожданная встреча

Глава XXIX. Беззащитные

Глава XXX. Невольничий барак

Глава XXXI. В пути

Глава XXXII. Мрачные места

Глава XXXIII. Касси

Глава XXXIV. История квартеронки

Глава XXXV. Талисман

Глава XXXVI. Эммелина и Касси

Глава XXXVII. Свобода

Глава XXXVIII. Победа

Глава XXXIX. Хитрый замысел

Глава XL. Мученик

Глава XLI. Молодой хозяин

Глава XLII. Доподлинная история, герой которой — привидение

Глава XLIII. Наше повествование подходит к концу

Глава XLIV. Освободитель

Гарриет Бичер-Стоу и ее роман «Хижина дяди Тома»

Примечания