Ким Мишель Ричардсон

Книжная дама из Беспокойного ручья

Kim Michele Richardson

THE BOOK WOMAN OF TROUBLESOME CREEK

© Фитисов Н., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Сам факт существования библиотек – это лучшее свидетельство того, что у человечества все-таки есть будущее.

Т. С. Элиот

Кентукки, 1936 г.

Девушка и ее мул заметили это одновременно. Уши скакуна встали торчком, он затормозил, да так резко, что заскользили передние копыта, и съехала корзинка, из которой выпали книги. Вылетевшая струя грязи ударила наезднице прямо в глаза. Животное едва могло смотреть куда-либо, кроме тела, маячащего перед ним.

Пристально вглядываясь в ту же точку, книжная дама потянула поводья и ударила пятками по бокам мула. Обнажив крупные зубы, зверь в знак протеста задрал морду, поглощая пряный и ароматный воздух, и по безмятежным горам раскатом пронесся рев.

Девушка застыла на месте и еще сильнее натянула поводья.

Раскачиваясь из стороны в сторону, на толстой ветке висел мертвец. Из-за сильного натяжения скрипела веревка, туго обхватившая его шею. К покойнику уже слетелась стая гриф-индеек, жадно сующих свои уродливые оголенные головы к бездыханному телу; на увядающую траву падали черные тени суетившихся птиц.

Раздались странные крики, заставившие девушку перевести остолбеневший взгляд с трупа на выжженную землю.

За огромным перевернутым бидоном в грязи лежал ребенок, его искаженное лицо разрывалось от яростного плача.

Преображая воздух, горный ветерок лениво поглощал весь смрад и уносил вдаль. Ветка ломилась от тяжести груза. Окровавленный чулок медленно скользил по обмякшей ноге лазурного цвета. Закрыв рукой рот, девушка уставилась на ярко-синее тело. Чулок полностью сполз и аккуратно приземлился рядом с головой кричащего младенца.

Ветер кружил, пытаясь унести его за собой, но тот словно врос в землю и упрямо не двигался с места – непосильная ноша для обычного летнего бриза.

Подняв глаза, книжная дама притянула темнеющую руку ближе к синему лицу, словно сравнивая собственный цвет кожи с повешенным страдальцем. Она внимательно осмотрела свое темно-синее тело и, набравшись смелости, мельком взглянула на труп, который теперь навечно останется здесь, подобно черному дубу, безвозвратно пустившему корни в старейшие суровые земли штата Кентукки, из которого многие так безнадежно пытались сбежать.

Глава 1

Едва миновало пятнадцать часов с наступления нового года в Беспокойном ручье, как отец, выйдя из хижины, поставил на крыльцо свечу для свиданий, задрав фитиль подозрительно высоко.

Он был полон надежд. Предвкушая, что в этом, 1936 году его единственная дочь, девятнадцатилетняя Кюсси Мэри Картер, выйдет замуж, оставив наконец Конную библиотечную службу. Последний жених должен был сделать ей предложение.

– Кюсси, – через плечо обратился ко мне отец. – Я обещал маме добиться достойной жизни, но такими темпами скорее разорюсь на этих свечах, пытаясь помочь тебе. Хотя ладно, пусть еще погорит. – Взявшись за изогнутую ручку, он поднял выше старый подсвечник из кованого железа, несколько раз поправив деревянную подложку, из-за чего фитиль то поднимался, то опускался вниз вдоль спирали.

– Но у меня достойная жизнь, – тихо возразила я и, выйдя вместе с ним на улицу, села в деревянное кресло, укрывшись стеганым одеялом. Первый день января принес тонкий слой снега на порог нашего дома, стоявшего в заливе. Па опустил свечу и зажег висящую на крыльце лампу.

На свет прилетели две пяденицы, немного покружились и успокоились, сев неподалеку. Пары чистого талого снега смешались с источаемой деревом легкой дымкой, которая окутывала наше скромное жилище. Дрожа от холода, я с головой накрылась одеялом, пока пронизывающий ветер скоблил горы, проносился сквозь сосны и черные голые ветки, образуя ласкающий ухо свист.

Через минуту Па поднял свечу, провел пальцем по фитилю и выпятил подбородок: на его лице промелькнуло еле заметное одобрение.

– У меня хорошая работа, которая приносит нам двадцать восемь долларов в месяц. Я развожу книги, а ведь они так нужны людям в наших краях.

– Но я уже вернулся на шахту, теперь она работает в обычном режиме.

Па зажал фитиль.

– Я им все еще нужна.

– Я переживаю за тебя. От такого холода можно умереть, как твоя мама. У меня никого не осталось, Кюсси. Ты последняя из нашего рода. Единственная.

– Па, прошу, перестань.

Он протянул руку и поправил прядь моих волос, упавших на лоб.

– Не хочу видеть, как ты скачешь на этом старом муле по опасным перевалам, темным ущельям и холодным бухтам просто потому, что правительство хочет продвигать свои дурацкие книжонки в нашем крае.

– Это безопасно.

– Ты можешь заболеть. Вспомни, что случилось с той библиотекаршей и мулом. Полное безрассудство. Бедному животному пришлось горько расплачиваться за ее авантюры.

Снег падал быстрее, хлопья кружили в порывах ветра, вихрем уносящего их со двора, украшенного листьями.

– Это было давным-давно. У меня шустрый мул, и он прекрасно чувствует себя на дороге. Я тоже абсолютно здорова, как и большинство людей. – Но темные руки коварно выдавали меня своим синим оттенком. Пришлось их спрятать в складках одеяла, чтобы остаться совершенно спокойной. – Ну, пожалуйста. Это хорошие деньги.

– Где же твоя благопристойность? Девушки жалуются, что ты таскаешься по горам с грязными книжками.

– Неправда. Я развожу вполне приличную литературу, – пыталась я объяснить уже не первый раз, – «Робинзон Крузо», Диккенс и многое другое, а еще журналы «Популярная механика» и «Домашний компаньон женщины». Брошюры с советами по починке вещей. Выкройки. Кулинарные книги и книги по уборке. Очень полезные и нужные вещи. Приличные.

– Опять за свое. Неприлично ездить верхом по горам и вести себя как заправский мужик, – пробурчал отец грубым голосом.

– Взрослые и дети становятся образованнее. – Я указала пальцем на небольшой мешок с журналами в углу, которые необходимо разнести в ближайшие несколько дней. – Помнишь статью из «Нэшнл Джиографик» о родине прадеда? О французском местечке Кюсси? Меня еще назвали в честь этого города. Тебе же понравилось тогда.

– Ты, черт возьми, заслужила это имя, и теперь заставляешь меня ругаться из-за своего же упрямства. Мне не нужна жалкая бумажка с набором букв, чтобы узнать о твоем имени или месте рождения родственника. Мы с мамой вполне хорошо жили и без этого. – По-прежнему переживая за огонь свечи, отец, задумавшись, приподнял бровь и изменил высоту фитиля. Все, как обычно, зависело от пришедшего жениха и желания хозяина поддерживать пламя в старом подсвечнике.

Па перевел взгляд на ручей, вернулся к свече, а затем снова, уже более пристально, стал рассматривать берег. Тихо ворча себе под нос, он мучительно думал, что делать с фитилем, стоит ли его поднять, опустить пониже или оставить где-то посередине. С одной стороны, большой фитиль дольше горит и продлевает встречу, с другой – он быстрее потухнет для любого жениха, которого Элайджа Картер не сочтет подходящей партией.

– Народу нужны книги. А моя работа – удовлетворять аппетиты людей, голодных до знаний.

– Женщина должна хранить домашний очаг, – он поднял свечу.

– Но, если я выйду замуж, УОР меня уволит. Прошу. Я библиотекарь. Даже сама Элеонора Рузвельт одобряет.

– В отличие от моей незамужней дочери, первая леди США не занимается мужской работой, волоча свою задницу по ухабистым горным дорогам.

– Люди хотят учиться, – я снова мельком взглянула на руки и потерла их под одеялом, – а книги просто созданы для этой цели.

– Людям куда важнее иметь еду на столе. Многие голодают и болеют. В том числе и дети. Старики умирают. Мы в буквальном смысле сосем лапу в этих краях. Почти две недели назад вдова Каролина Барнс впустую прошла девять миль, чтобы спасти своих малышей.

Бедная женщина кое-как добралась до города и скончалась на его улицах. Тело было в сыпи от пеллагры. Я много раз видела, как у голодающих выпадает такая сыпь. В прошлом месяце одна женщина из ущелья потеряла пятерых из двенадцати детей, а еще месяцем ранее в том же районе дальше по горе умерла целая семья.

– Но люди говорят, что книги облегчают их страдания. Это самое лучшее, что с ними происходило в жизни, – парировала я.

– Картинка курицы, напечатанная на странице, не спасет их, – возразил Па, тряся фитиль и пытаясь меня угомонить. – А это, – он слегка ударил кулаком по подсвечнику, – это тебе и нужно.

Чересчур задранная свеча отчаянно показывала свою наготу, что вызывало смущение. Теперь и я заметила тревожность в серых глазах Па.

* * *

Очень долго я разделяла страхи отца относительно дальнейшей судьбы его единственной дочери, но это продолжалось ровно до того дня, когда стало известно о социальной программе Рузвельта «Новый курс», направленной на поддержку населения во время Великой депрессии. Наш народ страдал чуть ли не со времен моего рождения, но сейчас правительство внезапно вспомнило о нас и предложило свою помощь. В прошлом году президент приказал Управлению общественных работ штата Кентукки нанимать женщин разносчиками литературы и предметов искусства. Для многих жителей горных районов, то есть для всех нас, это был первый опыт взаимодействия с библиотекой, который доставлял удовольствие и пробуждал еще больший интерес.

В городе я увидела объявление о работе, в котором требовались женщины для конной доставки книг. В нем ничего не было сказано о цвете кожи, в том числе о моем. Спустя месяц после смерти матери я втайне от отца заполнила анкету и получила должность в Конной библиотечной службе.

– И они дали работу, тебе? – Па был ошарашен, узнав об этом прошлым летом.

Я не стала рассказывать ему о том, как обошла проверку, отправив заявление через почтовое отделение. По условиям заявки человек мог обратиться к заведующему библиотекой своего города либо отправить документы напрямую в Конную библиотечную службу, которая базировалась во Франкфорте. Уж лучше попытать счастья с незнакомыми мне людьми, нежели доверяться начальству Беспокойного ручья.

– Что, других не нашлось? – спросил отец. – Ты не можешь работать, – тут же добавил он.

– Па, нам нужны деньги, а эта работа хорошо оплачивается и…

– Работающая женщина никогда не выйдет замуж.

– Да кто меня такую возьмет, синюю? Кто захочет?

Я была уверена, что никто не станет связывать себя узами брака с одним из Синих людей штата Кентукки. Что никому не нужна тихоня, чьи губы и ногти цвета голубой сойки, а оттенок кожи напоминает васильки, растущие в наших краях.

Мне не хватало смелости смотреть людям в глаза, ведь в противном случае страх мог выдать мои истинные чувства. Обычный стыд, проблеск радости, вспышка гнева или внезапный испуг медленно, но верно окутывали кожу, постепенно покрывая все тело, и в результате мое спокойное лицо заливалось краской цвета зрелой черники, что вынуждало собеседника в спешке ретироваться. Вырисовывалась не самая радужная перспектива семейной жизни для последней женщины из синего горного рода, обманувшей людей со всего Содружества и даже врачей. Здоровая девушка с оттенком кожи, как у всем известной синей васильковой стрекозы, обитающей повсеместно в заливах штата Кентукки, – к такому выводу пришел озадаченный старый доктор, тут же окрестив меня Васильком. С первой же секунды эта кличка прижилась.

– Кюсси, ты сможешь выйти замуж за человека не из нашего круга общения, который увезет тебя отсюда. Именно поэтому я копаю уголь. Поэтому тружусь не покладая рук, – любил говорить Па, обсуждая мое будущее.

И тогда клеймо позора повисло бы в мертвой тишине, съедая меня с головы до ног. Ведь люди вокруг думали, что наш род существует только за счет кровосмешения. Но это неправда. Мой синий прадед из Франции обосновался в этих краях, женившись на белой уроженке Кентукки. Несмотря на это, наряду с обычными, у них родилось несколько синих детей. Подобно другим горным кланам этих окрестностей, некоторые вышли замуж за чужаков, однако были и те, кто женился на своих родственниках, поскольку они не могли далеко уехать.

Вскоре мы, синие люди, во избежание насмешек со стороны, заставили себя уйти глубоко в горы. В самую темную часть нашей страны. Па любил это место, называя его безопасным для меня, последней представительницы нашего рода, единственной. Но я читала в журналах о подобных видах. Канадский олень, странствующий голубь. Под угрозой исчезновения. Читала о том, почему многие животные были истреблены. Сама мысль стать жертвой, навсегда исчезнуть, оказаться последним Васильком во всем мире, единственной представительницей нашего рода, наводила такой ужас, что мне хотелось поскорей примчаться к зеркалу, расчесать до крови горло и бить себя в грудь до тех пор, пока не вернется дыхание.

Многие смотрели на нас с презрением. Хотя на работе у Па не было проблем: его бледно-синяя кожа особо не раздражала людей, когда они, одинаково грязные, вместе выходили из шахты.

Но ведь я не могла просто так измазаться углем в черно-белом Кентукки. Поэтому настоящим спасением стал заветный книжный маршрут. В его старых, темных лесных карманах мои читатели, лишь мельком увидев меня на муле с полной корзиной книг, тут же начинали радостно кричать: «Книжная дама! Вон там! Книжная дама здесь!» В такие моменты я вовсе забывала о своей особенности, ее происхождении и значении для меня.

Совсем недавно глава проекта Конных библиотекарей Юла Фостер отметила мои успехи, сказав, что эта работа дала мне образование ничуть не хуже школьного. Мне было приятно услышать эти слова. От гордости я в буквальном смысле налилась фиолетовым цветом, несмотря на то, что она с удивлением говорила об этом с другими книжными дамами:

– Если даже Василек научилась стольким вещам из наших книг, то представьте, что сделает эта программа с обычными людьми…

Я купалась в лучах славы, чувствуя себя настоящим эрудитом.

Но услышав о той страшной поездке Агнес в прошлом месяце, когда лошадь выбросила ее из седла в снег, Па еще больше утвердился в своем решении выдать меня замуж. Вскоре он стал распространяться о моем цвете коже, предлагая «щедрые» пять долларов и 10 акров леса приданным. Когда на горизонте замаячили перспективы землевладения, мужчины – один с выпирающим длинным зубом, второй еще совсем мальчишка – добивались моего расположения, игнорируя происхождение от Синих людей. Некоторые в лоб спрашивали о родах, будто бы обсуждая домашнюю скотину, – так они хотели убедиться, что их будущие сыны и дочери не будут иметь этот синий оттенок.

Моей руки мог просить даже ужасный тролль из сказки про трех козликов, ведь отца не волновали сами женихи. Кто бы ни приходил, в последнее время он позволял свече гореть непростительно долго.

Но я же не могла так рисковать. По правилам УОР, замужние женщины, имеющие трудоспособного супруга, не могут работать, поскольку с логической точки зрения муж являлся главой семьи.

Логика. Мне нравилось мое положение. Я обожала свободу и одиночество, которые мне подарили эти последние семь месяцев, да и к тому же удовольствием была сама доставка литературы жителям горных районов, которые отчаянно ждали каждого моего появления, ведь эти напечатанные слова на листках бумаги привносили разнообразие в их серые жизни и украшали самые темные ущелья, создавая мир, в котором существовала надежда. Они в этом очень нуждались.

И впервые в жизни я чувствовала свою необходимость.

* * *

– Оставим так. – Засуетился отец, в очередной раз поправляя подложку для свечи, которую он, в конечном счете, поставил на стол перед креслом-качалкой и свободным местом рядом со мной. Надел каску с карбидной лампой и повернулся в сторону темного леса на другом берегу ручья, проходящего через наши владения.

Снег падал большими толстыми хлопьями.

– Уверен, он появится с минуты на минуту.

Иногда мой жених вовсе не приходил. Я надеялась, что сегодня как раз такой случай.

– Пойду, пожалуй. – Он бросил спичечный коробок в поддон подсвечника и взглянул на свечу, уже в последний раз.

– Прошу, Па. Я не хочу выходить замуж, – шептала я, отчаянно схватившись за его плечо.

– Что с тобой не так? Нельзя отрицать естественный закон Всевышнего.

Я взяла его ладонь и вложила в это прикосновение тихую просьбу о помощи.

– Плевать на сон. Утром съезжу к нему в ущелье и обо всем договорюсь, – добавил он, одернув свою руку от моей синей.

Я открыла рот в знак протеста, но в ответ отец просто шикнул, поднеся указательный палец к своим губам.

– В этих суровых краях девушке не справиться в одиночку. Даже мужчине тяжело приходится. – Па потянулся за острой лопатой стрелообразной формы, на полотне которой был искусно выведен медведь. – Я рою себе могилу с самого первого дня, когда пришел в шахту. Вторую такую же копать совсем не хочется. – Он ударил лопатой по деревянному полу. – Брак нужен для того, чтобы о тебе мог позаботиться муж, когда я уже буду не в состоянии это сделать.

Па застегнул пальто, взял с пола жестяную банку с обедом и поскакал на ночную смену.

Под тихое ржание лошади я повернулась в сторону шуршащих деревьев, стараясь услышать песню лепечущих вод нашего ручья. Скоро появится жених.

Всматриваясь вдаль, я облокотилась на деревянные перила, и когда огонек от лампы отца уже исчез из виду, выпрямилась, поправила деревянный стержень подсвечой и опустила фитиль до места, где воск соприкоснется со старой спиралью подсвечника всего через несколько минут, тем самым давая сигнал запоздавшему ухажеру, что уже пора уходить домой.

Поднимая руки, я заметила, как они становятся зеленовато-голубого цвета.

Глава 2

Едва прошла очередная серая неделя, как Па уже привел на крыльцо нового ухажера. Мужчина не спеша слез с мула и привязал его к дереву. Очередной голодный тролль, от которого нужно как-то сбежать.

Я стала загибать пальцы, припоминая, сколько женихов, просивших моей руки, успело заявиться к нам за последнее время. Оказалось, их было больше дюжины, если не считать тех, кто, передумав, повернул обратно еще у опушки леса.

Увидев, как он, переваливаясь с боку на бок, поднимался по ступенькам, мне захотелось поскорее дожечь свечу и проводить его восвояси.

Нащупав коробок, я достала спичку. После приезда потенциального жениха щепетильная обязанность по зажиганию свечи всегда отводилась мне, которую я выполняла, когда он занимал отведенное ему место.

Хьюитт Хартман плюхнулся в кресло-качалку, чуть не сломав сиденье, пока я зажигала короткий фитиль. Сгорбившись над дряблым животом, он, теребя в руках шляпу, смочил слюной широкие десны, между которых торчал язык с болезненным налетом, и представился, пробормотав себе что-то под нос, но я так ничего и не поняла. Опустив взгляд вниз на колени, он попросил принести документ на право владения землей.

Я молча сходила в дом за нужной бумагой и положила ее у свечи. Проблеск радости на лице мистера Хартмана заставил меня сплести руки за спиной и вжаться в перила. Взгляд застыл на дрожащем языке пламени и медленно тающем воске.

Читая документ, он несколько раз что-то проворчал. Приданое в десять акров земли было более чем щедрым предложением. Территорию можно было расчистить для ведения сельского хозяйства, заготовки бревен или, на крайний случай, попросту продать. Но из-за другого склада ума Па и в голову не приходили подобные мысли, к тому же он никогда не хотел иметь соседей, а может, ему не хватало денег на реализацию своих идей. Однако с ухудшением самочувствия вопрос о моем браке все сильнее его беспокоил, поэтому он стал думать в других направлениях.

Мистер Хартман склонился к слабому огню, внимательно изучая принесенный сертификат, залитый желтым светом, и в его пустых глазах промелькнула искра алчности. Он украдкой взглянул на мое лицо, затем на бумагу, и еще раз – на меня. Спускаясь ниже по странице, он тыкал пальцем по старому документу и облизывал губы, наслаждаясь написанным. И снова обрушил на меня свой тяжелый взгляд.

Наконец он, откашлявшись, поднялся и выплюнул за перила щепотку табака: коричневая слюна украшала его нижнюю губу вместе с мелкими каплями, покрывшими подбородок.

Хартман поднял свечу и подвинул ее к моему лицу. Съежившись от страха, он бросил документ и с одного большого вдоха сдул пламя. – Даже целый штат этого не стоит, – проговорил он хриплым, трухлявым голосом, выдыхая струю воздуха, перебившую черный дым и мое дыхание.

* * *

Спустя несколько дней отец опять доставал свечу, задирая фитиль таким образом, чтобы она горела как можно дольше. После трех женихов к концу января он понял, что больше не придется это делать.

После полудня на крыльце нашего дома появился мужчина. Он внимательно прочитал документ, молча поправил жидкие волосы и нервно поглядывал на пламя свечи, несколько раз сменив позу и похлопав дряблой поношенной шляпой о грязные штаны, из которых каждый раз поднимался новый шлейф вони. После двух свиданий с этим женихом в конце января Па дал благословение и подписал сертификат передачи земли, потушив мою последнюю свечу. Старый сквайр вскочил с места, схватив бумагу. Избегая лица, он с вожделением рассматривал мое тело, задержавшись на груди. Складывалось впечатление, будто я была для него очередным товаром.

– Но я не хочу замуж, – обронила я, вцепившись от страха в Па, – я хочу остаться с тобой, – и перевела взгляд на старика, ждущего во дворе. Он смотрел на меня и хлопал шляпой по ноге, от возбуждения ускоряя темп и силу удара.

– Доченька моя, – обратился ко мне отец, приподняв своей мозолистой рукой мой подбородок, – ты обязана выбрать мужчину и жить полной жизнью. Безопасной. – Отвернувшись, он с трудом сделал глубокий вдох и откашлялся несколько раз. – Ты обязана. Я должен быть уверен, что после своей смерти не оставлю тебя в одиночестве. Я должен сдержать обещание, данное маме. – Его измученные легкие хрипели, он снова откашлялся: все-таки работа с углем давала о себе знать.

– У меня есть книги!

– Не будь глупой, – мрачно возразил он осипшим голосом.

– У меня отберут маршрут, моих читателей. Пожалуйста, я не могу их потерять, – я трясла его, вцепившись в плечо. – Пожалуйста, только не он.

– Ты будешь жить в большой старинной семье Фрейзеров. У этого клана родня разбросана по всей окрестности.

– Но ведь он приходится родственником пастору Вестеру Фрейзеру, – я сдавила ладонью грудь, из которой вот-вот выпрыгнуло бы сердце от одной только мысли о нем, его голодной общине и их ужасных крестильных водах, протекающих ниже залива. – Па, ты же знаешь, что делает пастор с такими как мы, что он уже сделал.

– Он не водится с такими людьми, и он дал мне слово защищать тебя. Уже поздно. Мне пора. Я должен загрузить сегодня несколько машин, иначе меня уволят из Компании. Иди к новой семье, – нехотя торопил отец, положив руку мне на плечо и покачав головой.

Я посмотрела на мужчину во дворе: он крутил обмякшую шляпу, похожую на блин, и сворачивал старую подписанную бумагу о землевладении Картеров, нервно переминаясь с одной короткой мускулистой ноги на другую, его мелкие глаза были устремлены в пространство между нами с отцом и костлявым мулом, мечтающим поскорей уйти отсюда. Зимний ветер свирепствовал у кромки леса, порывами сотрясая ветки и поднимая остатки жидких седых волос жениха.

– Но, Па, пожалуйста… я… боюсь его, – не найдя носовой платок, я вытерла нос о рукав пальто.

– У тебя будет имя мистера Фрейзера. Он обеспечит тебя кровом и едой.

– Но у меня уже есть имя! И никакое другое мне не нужно! Меня зовут книжная дама.

В глазах Па было видно смятение. Лицо сморщилось. Он явно не хотел меня отпускать и в то же время боялся остановить. Я была напугана не меньше него самого, но самое страшное меня ждало во дворе.

– Прошу, Па. Ты же знаешь, как мама любила книги и пыталась привить это и мне. – Мама. Из-за ее отсутствия у меня защемило сердце. Я отчаянно нуждалась в ее успокаивающих объятиях.

– Мама хотела, чтобы ты была в безопасности.

Защищаясь от пронизывающего холода, Фрейзер пододвинулся к мулу, втянув голову в плечи.

– Он не вызывает у меня доверия и пугает своей уродливостью. – Наш старый дом заскрипел: будто бы кряхтя в знак солидарности, он пытался прогнать жениха. – А еще он не моется… А его штаны… они такие твердые, что могут смело стоять в углу. Я не хочу замуж. Па, прошу тебя. Я не хочу оставаться с ним наедине.

– Я бы выдал тебя как надо, даже закатил бы пирушку, но Компания не дает шахтерам второго выходного за целый месяц, кроме похорон и увольнений. Утром я арендую старую лошадь мистера Мерфи и перевезу твой сундук. Хорошенько освойся там. Не бойся. Он отвезет тебя к священнику, и уже к вечеру ты станешь миссис Чарли Фрейзер. Иди к будущему мужу. Давай, уже поздно, – Па взмахнул рукой. – Не заставляй его ждать.

Его слова упали мне в уши, словно тяжелые глыбы, рухнувшие на грудь.

Па отдал мне чистый платок, постиранный мной этим утром.

Я скомкала его во влажном, трясущемся кулаке и от большого напряжения то разглаживала, то снова сжимала его.

Отец направился к дому и, взявшись за защелку, остановился у порога. – Теперь ты принадлежишь Чарли Фрейзеру, – сказал он, опустив плечи.

– Я принадлежу этому дому и своей работе! Не забирай у меня книги. Пожалуйста… Па, не отдавай меня, – я встала на колени, протянув руки к небу. – Позволь мне остаться, – шептала я охрипшим голосом. – Прошу тебя. Па? Господь Всемогущий, умоляю…

Дверь плотно закрылась, а за ней остались мои мольбы о помощи и луч надежды. Я хотела убежать, загнать себя в темные, мерзкие, холодные земли штата Кентукки и безвозвратно исчезнуть в них.

Прижав сложенный платок ко рту, я заметила, как от страданий моя рука покрылась темно-синим цветом.

* * *

Он покраснел как помидор.

Прикосновения были хуже укуса змеи. По крайней мере, складывалось такое впечатление, когда мой шестидесятидвухлетний муж, Чарли Фрейзер, впервые попробовал испустить пламенное семя прямо в меня. Сопротивляясь, я выбила подушку, которой он накрыл мою голову.

– Тише, – прошипел он. – Успокойся, синий дьявол. Не хочу видеть твое мертвецкое лицо. – Будто защищаясь, он начал входить в меня, зажав рукой мой рот и глаза.

Под таким напором я изгибалась как могла, кусалась и царапалась, задыхаясь от страха и ярости, топором висящих в воздухе.

Он барабанил по животу, щипал за грудь и бил по голове до полного изнеможения.

Когда он вошел во второй раз, седые волосы упали на его розовую морду похотливого кобеля.

Я очнулась, лежа на холодном грязном полу. Неподалеку послышался чей-то голос, но мне не удалось выдавить из себя ни слова. Принесли одеяло, и снова наступила беспросветная тьма, которую рассеял уже другой голос.

Пытаясь поднять веки, я кое-как открыла наполовину только один глаз и с большим трудом распознала лицо отца.

– Па-а, – выдавила я из глотки, протянув руку, и от прилива сильной боли закричала, успокаивая опухшую руку.

– Доченька, не шевелись, – он приподнял мою голову и поднес ко рту кружку. – Выпей. – Часть губы разнесло до носа, из которого что-то текло до самого подбородка. Па вытер лицо рукавом пальто, слегка наклонил кружку и снова дал мне отпить. Я закашляла от вкуса виски и слюны, чувствуя, как все тело пронзали тысячи языков пламени, сжигая нежные десны и разбитые губы.

Появилась другая боль, жгущая и режущая как нож. Оттолкнув отца, я сделала вдох, поднесла к уху руку и увидела липкую кровь, стекшую из барабанной перепонки на ладонь.

– Подержи его пару минут и постарайся все выпить, – сказал Па, прижав моей рукой к уху платок, и снова поднес ко рту кружку с ликером, из которой я сделала большой глоток.

– Хорошо. Давай еще немного. Это поможет. – Когда я закончила, он отложил в сторону кружку и аккуратно обнял меня, нежно поглаживая по волосам.

– Мама, – простонала я, протиснув руку между его плечом и своим ухом, давящими движениями пытаясь унять острую боль. – Я хочу к маме.

– Тише, я тут, дочка, – качнулся он. – Со мной доктор. Мы отвезем тебя домой.

– Доктор? – прищурившись, я увидела мужчину, стоящего у изголовья провисшего брачного ложа.

– С тобой все будет хорошо, а вот его «мотору» не позавидуешь, – заключил горный врач, накрывая Фрейзера тонкой фланелевой простыней, после чего принялся рассматривать мои сломанные кости.

Па закопал мужа во дворе под высокой сосной вместе с моей свечой для свиданий.

Глава 3

В промежутке между первым проникновением и началом весны у меня срослись кости и остались три вещи: любимая работа в Конной библиотечной службе, старый мул по кличке Юния и следы спермы Чарльза Фрейзера. Не прошло и недели, как я остановила зловещее распространение его семени, выпив чаю с пижмой на сухих травах, которые мама хранила в подвале.

Свежий утренний ветер щипал лицо, заставив опустить подбородок в непромокаемый плащ и слегка подтолкнуть мула вперед к дому нашего первого читателя. Еще до восхода солнца мы начали переходить туманный залив, темные воды которого покусывали запястья животного, от возбуждения навострившего уши. Поздние апрельские ветры плутали в острых зазубренных листьях оксидендрумов, дразня и расчесывая короткую седую гриву мула. За заливом лежали горы, распустились нежные зеленые листья галакса в форме сердца и рос плющ, прорывающийся сквозь заброшенные лесные могилы и многовековые бугристые корни, покрытые остатками иссушенных листьев светло-коричневого цвета, рассыпавшихся по плодородной почве.

Услышав всплеск, Юния замерла посередине реки, и то ли заржала, то ли всхрапнула от страха.

– Тише, девочка моя, – увидев лягушку, успокаивала я и гладила мула по гриве, – Тише. Успокойся.

От недоумения испуганный зверь вилял хвостом, смотря на деревья и дорогу, ведущую к дому Фрейзера. – Спокойней, Юния. Мы же на книжном маршруте. – Я натянула поводья в левую сторону, чтобы она не поворачивала голову вправо и не вспоминала его.

Этот мул стал моим наследством, а больше у Фрейзера ничего не было, кроме мелочи в три доллара, черной как смола плевательницы и собственного имени. До замужества я, как и большинство других книжных дам, брала мула в аренду у конюшни мистера Мерфи, платя по пятьдесят центов в неделю. Для таких маршрутов хорошо подходила его лошадь или маленький ослик, но у меня рука не поднималась оставить умирать бедное создание, привязанное к дереву.

Шерсть была залита кровью, из открытых ран виднелась плоть, свисающая к промерзшей земле. Но по одному взгляду на зверя мне стало ясно, что она обязательно выживет, и никакие тяжелые удары с глубокими укусами не сломят ее волю. Эти карие глаза говорили, что вместе мы со всем справимся.

– Она проблемная. Ломаного гроша не стоит. Продай ее! Коню хоть можно приказывать, а осла просить. Лошади с радостью выполняют все твои поручения. Они лучше служат. А что мул? Это просто чертово недоразумение. Особенно вот с этой упрямой скотиной, – ругался Па, указывая пальцем на Юнию, – с ней ты найдешь себе приключений на одно место. Ей самое место в шахте, – отвернувшись, продолжал ворчать отец.

Я спорила с ним на повышенных тонах. А все дело в том, что если с вечера никто не работал в шахте, то приходилось приносить жертву. Боясь скопившегося газа, люди с первым лучом солнца отправляли внутрь мула, привязав к нему свечу или карбидную лампу. Если не было слышно взрыва, не видно дыма или несущегося из шахты животного, объятого пламенем, то только тогда шахтеры понимали, что можно заходить и работать.

С большой неохотой, но Па все-таки разрешил мне привести домой пожилую страдалицу. Я купила ей тюбик лечебной мази, старое седло и несколько мягких попон. Ушел целый месяц, чтобы выходить голодного побитого зверя. Еще месяц пришлось ее отучать лягаться и кусаться. Ни Па, ни любой другой мужчина не смели стоять рядом на расстоянии вытянутой ноги, иначе она могла ударить или больно ущипнуть потенциального обидчика своими длинными челюстями. Но несмотря на весь суровый нрав по отношению к сильному полу, я съездила на ней в город, и меня приятно удивило, что с детьми и женщинами она вела себя гораздо послушнее и сговорчивее.

Юния подняла морду, и я проследила за ее взглядом, попутно прислушиваясь к бризу, играющему с моей мочкой. Доктор сказал, что другая половина никогда не заживет, а пока он ни разу не ошибся. Закрыв ладонью нормальное ухо, я по-прежнему слышала шум, исходящий от больного.

– Он больше не причинит нам вреда, моя девочка, – успокаивала я мула, трепля по холке. В поисках еды поперек залива плавала стая индеек с птенцами. – Ну же, мы сейчас на библиотечной службе. – Юния вдохнула ноздрями струю свежего ветра. Я давала ей время понять, что наш книжный маршрут вполне безопасен.

К моему облегчению, она отвела взгляд от дороги к дому Фрейзера и стала двигаться в сторону берега. По понедельникам всегда был длинный маршрут. В другое время записана лишь пара человек, но вот сегодня, в этот и без того насыщенный день, мне достался новый читатель, живущий на вершине семи домов, и при этом нужно еще успеть в школу.

Выйдя на поросший кустарником берег, мы стали взбираться на гору, оставляя позади испуганных белок и кроликов. Подняв морду, Юния заржала, будто вспоминая, а не забыли ли мы проверить дорогу на прошлой неделе, чтобы подготовиться к возвращению в первый день.

Гудки локомотива терялись в горных цепях, идущих на запад, находя пристанище в пещерах, низинах и лесных карманах старого штата Кентукки. Я прониклась мелодией этого звука. Вскоре меня отвлекли пассажиры, сидящие в больших стальных вагонах, проносящихся мимо лесов по величественным горам, у подножий которых протекали километры рек с бесчисленным множеством заливов. Однажды мне приснилось, как в таком поезде ехали одни синие люди. И все похожи на меня. Они путешествовали по стране, открывая для себя новые живописные места.

Юния фыркнула, будто прочитав мои самые потаенные мысли.

– Все возможно, – ответила я мулу. – Где-то могут быть и другие «васильки».

В утреннем свете показался дом Моффитов. Заметив вдалеке девочку, Юния тут же взбодрилась, перейдя на быструю рысь.

Это была первая остановка с января месяца, но, когда я увидела своего читателя, который все это время с нетерпением ждал моего заветного визита, казалось, будто ничего не случилось и никакого перерыва вовсе не было.

Наконец-то пришла весна. Мне удалось пережить удушающую зиму с увядшим супружеским ложем и быстро вернуться к десятилетнему ребенку, с которым мы не виделись с прошлого года. Я прониклась свежим ветром, ощущая духовное единение с книгами, торчащими из вьюков, – другими словами, ко мне возвращалась жизнь. Ударив пятками по бокам мула, я поочередно облизнула десны и перешла на галоп. Вернуться к любимому делу было настоящим бальзамом на душу. И радостью, сопряженной со свободой, отбросив все обиды, жалея ушедшую молодость и несбыточные мечты, растворившиеся в дебрях суровой жизни, суровой земли, суровых мыслях и предрассудках ее жителей.

Глава 4

Шестнадцатилетняя Ангелина Моффит, подперев бока, босиком стояла во дворе. Ее широкое поношенное светло-розовое платье, подобно хитону Иисуса, развеваясь на ветру, било складками по ногам, а под тонким дырявым домашним халатом трещал подол. На ее лице отчетливо виднелось беспокойство.

– Василек! – замахала она мне. – Как вовремя! Уже апрель! Я соскучилась. У тебя новый мул? Как его зовут?

– Юния.

– Какое красивое имя. Иди сюда, Юния. Мой старенький апостолик.

Ангелина, одна из моих самых юных читательниц, напомнила о том случае, когда я читала ей стих 16:7 из Нового Завета «К римлянам», в котором говорилось о Юнии, единственной женщине-апостоле. Те же самые строки читала мне мама, именно поэтому мулу досталось это имя. При первой же поездке мне в глаза бросилась смышленость животного, когда она замерла на месте, учуяв впереди опасность. Этот полутораметровый защитник и пророк уже спасал меня от рыси и стаи бродячих собак, а совсем недавно не позволил упасть на скользком склоне, который мог обвалиться под ногами в любую секунду.

Моя предусмотрительная девочка, не торопясь, дала мне время осмотреться и заметить рысь, чтобы та ускользнула от нас, еще она услышала собак на запредельном для человеческого уха расстоянии и спряталась в укрытие, до которого они не могли бы добраться. Кроме того, она напрочь отказалась взбираться на замшелый склон, вынудив меня слезть и увидеть проблему собственными глазами, в результате чего я осталась в дураках, приземлившись на пятую точку после неудачной попытки подняться наверх. Юния не была капризной, как моя старая лошадь, и, к тому же, могла везде пройти, в отличие от осла. Ее не пугали проблемы, и при необходимости она всегда была готова защищаться или атаковать. В народе говорили, что хороший мул намного лучше обычной лошади, а езда на нем так же надежна, как заряженный дробовик, без которого не выжить в наших опасных краях. Но этого было недостаточно, чтобы убедить в ценности Юнии Па, который, помимо прочего, не доверял ей из-за скверного характера.

Уткнувшись носом в плечо Ангелины, Юния тут же подружилась с ней, позволив девочке взяться за поводья и привязать их к высокому пню, покрытому грибами-трутовиками.

– Она здесь! Книжная дама привезла книжки! – закричала Ангелина, повернувшись к дому.

Я слезла с мула и стала копаться во вьюке.

– Прости, что так долго. Была зима, и… – пришлось погасить невысказанные слова в воздухе, чтобы не вспоминать о том браке.

– Слыхала. Это неважно. Главное, что ты здесь сейчас. Я скучала по тебе, – тактично ответила Ангелина, сменив тему разговора.

Мне было интересно, что именно она знала. Отдав Ангелине «Букварь для детей», я почувствовала, как лицо заливается синей краской. Она прижала книгу к груди и нежно промурчала «спасибо».

– «Популярная механика» для мистера Моффита, – сказала я, еще немного покопавшись в сумке и вытащив церковную брошюру с журналом.

– По-пу-ляр-ная ме-ха-ни-ка, – читала Ангелина по слогам, ведя грязным ногтем по обложке, которая привлекла ее внимание. – Это же дирижабль. Никогда таких не встречала, но муж клянется, что видел одну из таких штуковин, парящей над горами. Он увидел ее прямо над собой, резко вскочил и упал на землю от страха, – шептала Ангелина, от испуга уставившись в небо.

Я тоже ничего подобного не видела, но верила ей на слово.

– А еще, – она покрутила указательным пальцем, – я знаю, что жена президента прилетела на одном из таких дирижаблей к нам в Кентукки.

Теперь мы обе смотрели на небо, пытаясь представить Элеонору Рузвельт, сидящую в сером брюхе машины, перелетающей горы.

– Трудно поверить, что люди могут добраться до наших краев такими путями, – говорила Ангелина. Едва дыша, она сделала из рук бинокль и сквозь него изучала небеса. – Скоро людям не понадобятся мулы и даже собственные ноги. За них все будут делать большие машины.

Она просунула свою руку под мою, и я замерла в полном оцепенении Еще ни один белый человек так нежно не прикасался ко мне. Никто, кроме Ангелины. Но сколько бы раз она ни трогала меня за руку, внутри я ощущала дискомфорт и аккуратно одергивала себя, веря в то, что могу наслать на нее проклятие.

При этом мне нравились ее ласковые прикосновения, заставлявшие с тоской вспоминать о маме и мечтать о сестренке или даже о собственном ребенке. Хотя бы самую малость. Но мне не суждено иметь детей, как не суждено иметь и второго мужа. Не дай бог, молва о случившемся распространится по всей окрестности, уверена, тогда местные тут же пустили бы слух, мол, от моего цвета кожи каким-то непостижимым образом сыграл в ящик Фрейзер, будто Синяя дьяволица убила собственного мужчину, прямо на брачном ложе. Хотя я называла это благословением. Отныне никто не просил моей руки и не вынуждал снова выходить замуж. Дыхание замедлилось, и даже малейший проблеск облегчения только подтверждал мои догадки.

– Дирижабли и поезда, – говорила я Ангелине, а внутри все съеживалось от этой и других, еще более темных мыслей, которые поскорее старалась выбросить из головы.

– Мир становится все больше и больше. А мы только уменьшаемся, – едва могла шептать Ангелина. – Он растет слишком быстро. Не успеваешь всего увидеть. Мы вообще ничего не видим. – Она опустила голову и копнула пальцами ног землю, будто бы собираясь корнем врасти в нее.

– Да, все меняется. – Справедливости ради отмечу, что эти перемены дали мне надежду, что однажды на большой громкой машине приедет человек, такой же, как я. – Пора идти к мистеру Моффиту.

– Он будет рад увидеть тебя, Василек. Он пока не встает с постели. Все-таки прострелена нога. – На щеках Ангелины появился румянец.

Юла Фостер как-то рассказывала мне о том случае, когда мистер Моффит попался на краже чужой курицы.

– Может, новая книжка облегчит его страдания, – понадеялась я.

С ухмылкой на лице она снова взяла меня за руку и повела по каменным ступенькам на крыльцо. В этот раз я всем сердцем наслаждалась ее сестринской заботой, о которой можно было только мечтать.

Я наклонилась, проходя мимо старого осиного гнезда, висящего под прогнувшимся карнизом. Увидев нас внутри крохотной хижины, мышь тут же метнулась под черную пузатую печку, внутри которой догорали тлеющие остатки пня с корнями. Дневной свет просачивался сквозь отклеившуюся бумажную драпировку, украшавшую стены, выгоняя тени из самых потаенных углов дома.

Сверху чугунной «толстобрюшки» грелась кастрюля с диким луком и репой, источавшими вонь, заполонившую всю комнату. На заплесневелых стенах висели пожелтевшие газеты, страницы которых были исписаны Ангелиной.

– На-ка, садись, – обратилась она ко мне, притащив от печки с большим трудом, судя по скрипу провисших сосновых досок, старое пустое жестяное ведро из-под лярда.

Впритык к окну со сколами в виде паутинок был пододвинут грязный рвущийся по швам матрас, набитый пухом и соломой. На нем в полудреме лежал тридцатилетний муж Ангелины, корчившийся от боли. Лицо как шероховатый камень, мешки под глазами. С момента моего последнего визита он еще сильнее похудел. Без доктора рана сама по себе не залечится, а в кармане у них не было ни гроша.

Из-под кровати торчала расколотая ручка топора: наверное, Ангелина положила его туда в надежде на старую примету, гласящую, что железные предметы ограждают от порчи и злых духов.

– Уже понедельник, Вилли. Книжная дама наконец-то вернулась, – сказала Ангелина мужу, осторожно тряхнув его за плечо. – Вот она.

Он скорчил гримасу.

– Я принесла вам «Популярную механику».

– Не думал, что ты вернешься, вдова Фрейзер, – он взглянул на меня, прищурившись.

– Да, сэр, это книжная дама. Я вернулась на работу. – Внутри все съежилось от мысли о новом семейном положении, когда вспомнила, как буквально на прошлой неделе по возвращении в Центр меня встретила Юла Фостер, и, скрестив руки, «присвоила» это звание. В ее отрывистом приветствии чувствовалась смесь разочарования и омерзения. От безнадеги в животе все скрутилось тугим узлом, и ничего не оставалось делать, как молча опустить глаза, чтобы, не приведи господь, не увидеть отвращение на ее лице.

Мистер Моффит кивнул головой в сторону ведра, приглашая меня присесть, пока Ангелина натягивала потертое одеяло малинового цвета ближе к его подбородку.

Расправив покрывало, она еще сильнее укутала мужа, и, довольная результатом, закрыла за собой дверь.

Пододвинув ведро к его кровати, я села и, держа журнал прямо перед своим лицом, открыла ему первую страницу. Он повернулся к окну.

Мы делали так для взаимного удобства. Мистеру Моффиту не приходилось пялиться на меня, а я не переживала за возможный дискомфорт, который могла бы ему причинить. Мы не подводили друг друга, понимая, что у каждого есть свои недостатки, и не все они связаны с цветом кожи.

Пока мистер Моффит тянул на себя одеяло, я увидела то, чего никогда раньше не замечала: его ногти имели странный оттенок, обычный для меня, Василька, но нетипичный для белых людей.

Абсолютно все его ногти были бледно-голубыми.

Сначала я посмотрела на свои руки – почти та же синева. Затем, будто измеряя мистера Моффита в пространстве, мельком взглянула на его лицо и уши – белые, как молочные зубы младенца, – и потом снова на ногти.

У изножья кровати из-под одеял торчал палец – его я раньше не видела. Оказывается, он не совсем белый. Скорее походил на растущую в горах двухцветную коллинзию, которой природа даровала ало-голубой оттенок с одной стороны и белый с другой. Василек. Я запуталась.

Давным-давно мама рассказывала, как у кого-то родились дети с такой кожей. Но в юности они этим «переболели». У этих «васильков» отличались только ногти на руках и ногах, которые они без особого труда прятали в варежках и носках, дабы избежать проблем.

Интересно, был ли мистер Моффит одним из них, или же это все из-за пулевой раны, ослабившей его здоровье.

– Готово, – закончил он, слегка повернувшись на бок с закрытыми глазами.

– Да, мистер Моффит. Это интересная статья.

Он снова повернул голову к окну.

– «Как работают наши дирижабли», – начала я. Мистера Моффита никогда не учили грамоте, поэтому приходилось читать ему по несколько страниц. – Двигатель дирижабля состоит из…

Прочитав на пять минут больше обычного и, увидев спящего мистера Моффита, аккуратно положила журнал у изголовья. Он посмотрит картинки и вернет его в следующий раз в обмен на другой.

Во дворе Ангелина показывала мне слова, которые начертила в грязи палкой.

– Ты научила меня хорошим вещам. Смотри. Сад. Лошадь. Дом. Ангелина, – с гордостью прочитала она и отдала сказку «О маленькой красной курочке», которую брала в декабре. – Мне жаль, Василек. Она немного поистрепалась: Вилли случайно наступил на обложку и пнул куда подальше. Я рада, что ты вернулась. Он кричал на меня, потому что я не могла почитать ему. И все время ворчал, мол, я должна читать намного лучше какого-то Василька. Прости. – Она взяла меня за руку, придав извинениям форму крепкой хватки. Я опустила взгляд, посмотрев на нас со стороны, сплоченных любовью и дружбой, и попыталась высвободиться, но Ангелина лишь сильнее сжала мою руку. – Это же не больно, прошептала она. – Не важно, что мы разного цвета. Ведь нам же приятно, да?

Она была права. Но мистеру Моффиту не нравились люди с другим цветом кожи. Раньше он запрещал мне входить в дом. Но тоска по напечатанным буквам вскоре смягчила нрав, вынудив его впускать меня внутрь для того, чтобы я читала ему, сидя за маленьким деревянным столом, – до такой степени он отчаялся, надеясь, что книги помогут сбежать от страданий и той нищеты, которая не позволяла наесться досыта и сэкономить пару монет, чтобы купить пули и подстрелить, например, кролика, а сейчас, вдобавок ко всему, страдания вызывал еще и яд из раны, постепенно уходящий все глубже, отравляя весь организм.

Все читалось по его лицу и костлявым осунувшимся плечам, – он уже давно оставил надежду, каждый день желая, чтобы эта ночь стала последней. Ангелина никак не могла помочь, ведь любая ее попытка вызывала только еще большее раздражение.

– Иногда он так злится, что мне становится очень страшно. Это так мерзко. Он то и дело постоянно рычит как разъяренный медведь, – жаловалась она, увидев в моих глазах беспокойство.

Я высвободилась от хватки Ангелины и стала рассматривать корешок книги, которую она обменяла на новую.

– Надеюсь, мисс Харриетт и мисс Юла не будут сильно ругаться.

– Главное, чтобы все рваные страницы можно было склеить. – Я убрала книжку в сумку. Наша переплетчица и помощница инспектора Харриетт Хардин остро реагировала на подобные вещи, они по-настоящему выводили ее из себя. В такие моменты даже у заведующей библиотеки Юлы Фостер сжимались губы от страха.

Поэтому преступлением считалось оставить книгу в таком состоянии, если учесть повышенный спрос на литературу и ее скудное количество, в общем и целом.

– Передай миссис Моффит, что правительство платит конным библиотекарям жалование. Но больше ничего не дает. У нас мало книг и нет денег, чтобы купить новые. Если она не желает бережно относиться к библиотечной литературе, то я вычту стоимость ремонта из твоей зарплаты и вычеркну ее из маршрута! – сморщив нос, предупреждала меня Харриетт, когда я последний раз принесла в библиотеку потрепанную книгу.

Правительство ничего не предоставляло Конной библиотечной службе. Мы все получали с пожертвований от крупных библиотек, больших и мелких городов, женских клубов, Ассоциации родителей и учителей и даже от отрядов бойскаутов, члены которых жили по всему штату Кентукки и Огайо.

Большинство присланных книг было порванным старьем. Государство даже не выделило место для их хранения, сортировки и реставрации. Хорошо, что почтовый офис Беспокойного ручья дал нам свою подсобку под эти нужды.

– Надеюсь, это можно починить, – обеспокоенно прошептала Ангелина.

– Попробую дома, – улыбнулась я.

– Это больше не повторится, – робко сказала Ангелина, держа в руках новую книгу. – Почитаешь мне перед отъездом?

Ангелина умела читать без ошибок. Я видела в ее глазах сильное желание к чтению и письму. Закончив с книгой, она вытащила из кармана усохшую половинку моркови и взглянула на меня, ожидая получить разрешение. – Это для Юнии.

Услышав свое имя, она тут же навострила уши.

Подобно уродливым листьям рейнтурии, человеческое отчаяние всей страны глубоко корнями сидело у нас в Кентукки, пожирая жизненную энергию и ставя людей на грань вымирания. Мне не хотелось отбирать у Ангелины последние крохи, за счет которых они старались выжить. Но в то же время я боялась ответить отказом на ее вежливую просьбу.

По другую сторону двора рядами валялись кукурузные стебли, которые в прошлом году разбросала Ангелина, пытаясь вырастить хоть какой-нибудь урожай на бледной глине и разреженном воздухе. Сзади располагался крохотный, как почтовая марка, огород с ростками моркови, свеклы и репы, борющимися за выживание против сорняков, шиповника и дикого лука. А еще дальше большими кустами росла горчица.

– Спасибо. Юния тебе премного благодарна. – Ангелина кормила двадцатилетнего серого мула, полагаясь на его сообразительность, что в следующий раз он с еще большим удовольствием привезет меня сюда. В поисках моркови несносная Юния сунула морду в карман девочки.

– Можешь передать это доктору? Хочу, чтобы он приехал к Вилли. Там двенадцать семян «Кровавого мясника». Они достались мне от бабушки, – попросила Ангелина и вместо заветной моркови достала крошечный сверток, который сунула в руку, сжав мои пальцы вокруг него.

Не уверена, что доктор согласится на кукурузу. Его визит обойдется минимум в четыре доллара, поскольку он живет в трех часах езды на лошади или муле.

– У него все сильнее болит нога, и ногти стали синеть. Я не хочу его хоронить, особенно сейчас, с ребенком, – добавила она.

– Ребенок?

– Да, уже этим летом.

– Так скоро? – я окинула взглядом ее тощее тело, упругие скулы и бледные глаза, под которыми залегли голубоватые тени, и задумалась, как она вообще способна переносить все тяготы беременности. Наша прожорливая страна высосала из Ангелины все соки.

С таким мягким характером, тонкими чертами лица в форме сердца и длинными светло-желтыми волосами ей лучше бы жить в больших комфортных городах, о которых пишут в книжках. Но при этом, несмотря на внешний вид, я знала, что она работала не меньше двух упитанных местных баб и переносила нагрузки не хуже ломовой лошади. И тем не менее, я переживала, вдруг на рождение ребенка Ангелине не хватит сил, которые отнимет у нее жизнь в этих старых горах.

– Все случится 18 июля. Я считала, – сказала она.

– Это… хм… – все возможные слова поддержки иссохли у меня на языке. – Я отвезу семена.

– Я уже определилась с именем. Хочешь узнать? – спросила Ангелина, взяв в руки палку.

От удивления и любопытства я еле выдавила из себя «да».

Она села на корточки и принялась аккуратно выводить на грязи имя ребенка, проговаривая каждую букву и звук. Затем встала и ткнула палкой в получившуюся надпись: «ХАНИ».

– Я заварила себе чай и обо всем узнала от листьев. Они нагадали мне девочку. Хочу, чтобы она была такой же милой, как это имя, – рассказывала Ангелина, поглаживая крошечный живот.

– Хани. Красивое имя, – отреагировала я, вспомнив о милом характере Ангелины.

– Но Вилли не нравится. Он говорит, что это имя носят цветные люди, – она отряхнула запылившиеся юбки и уставилась на горизонт, будто считая закаты, оставшиеся до рождения дочери. Ее лицо сковала усталость и разочарование. – Вилли обещал сводить меня этим летом на музыкальный фестиваль, послушать скрипачей. Теперь о танцах можно позабыть.

Встряхнув юбки, Ангелина положила одну костлявую руку на живот, а другой, сжав в кулак, протерла глаза.

– Такая вот я. Обрюхаченная почти в шестнадцать лет девчушка, которая вот-вот помрет, сидя на одних семенах. И при этом она ни разу по-настоящему не танцевала джигу.

– Тебе не нужен фестиваль или роскошная скрипка. Танцы бесплатны как дождь. Просто начни, – успокаивала я Ангелину, подняв руку.

– Я знаю кучу песен. Под некоторые даже умею танцевать, – с энтузиазмом подхватила она эту идею, запев старую веселую балладу. Она крутилась и смеялась, наполняя пространство своим милым музыкальным голосом.

– Ты хорошо поешь, – отметила я.

– А могу еще лучше, – ответила Ангелина и снова закружилась в танце, распевая уже другую смешную балладу. Она заметила, как у меня затопали в такт ноги и захлопали руки по юбкам. Складывалось впечатление, будто конечности двигаются сами по себе. Заметив это, я тут же одернулась из страха выставить себя на посмешище.

– Передай доктору, что эти семена от Минни. Пусть земля ей будет пухом. И ее кукурузе… Они стоят как два его визита, если переводить на деньги. Нет, даже целых три, – сказала Ангелина, закончив петь.

В этот момент ее переполняла гордость, ведь она думала, будто отдала нечто большое, как Луна, и ценное, как манна небесная.

– Я поеду в город в мае и уже тогда передам их, – обещала я, положив семена в карман.

– Можешь отдать их Джексону.

Я посмотрела на нее с недоумением.

– Джексон Лаветт, – повторила она. – Давно его не видела, хотя он уже точно дома. Живет на старой ферме Джентри, но со слов Вилли, всегда приезжает в город за продуктами. Разве его нет у тебя в маршруте?

– Мистер Лаветт? – я прикоснулась к вьюкам, внезапно вспомнив о новой остановке сегодня, но кроме того, что это очередной читатель-мужчина, которого добавила Юла Фостер в мой и без того длинный маршрут, мне ничего не было известно.

– Слышала, что он построил плотину для президента, – прищурившись, хвасталась Ангелина полученной информацией.

– Плотина Гувера, – добавила я с восхищением, вспоминая журнальные статьи о ней.

– ПЛО-ТИ-НА, – проговаривала она по слогам. – Будь осторожна по дороге домой, Юния. Она почесала мула за ушами, украдкой взглянув на меня пару раз. – Я в курсе новостей. Слышала о той книжной даме, потерявшей управление. Она пыталась пересечь Преисполненный ручей. Пришлось даже оставить лошадь в снегу и… В общем, не самая лучшая смерть для животного.

Я задумалась, откуда она узнала о том случае с Агнес, но потом вспомнила, как в декабре видела мистера Моффита около Центра. А может, новости пришли вместе с почтой, которую разносили по горам каждые две недели? Хотя мне на глаза никогда не попадались письма у них в доме. Да и в этих окрестностях больше никого не бывало кроме меня, почтальона и доктора, который появлялся лишь тогда, когда пациенту не помогала домашняя настойка и он мог позволить себе услуги врача.

– У Вилли когда-то жила там родня. И у меня тоже, – объясняла Ангелина. – Хотя мы никогда не виделись.

Преисполненный, ручей или попросту Преисподняя, как его окрестил старый пастор еще двадцать лет назад. Теперь в народе так и кличут этот городишко, слава о котором распространилась на целых два округа. А все дело в крутых каменистых покатах и изворотливых дьявольских дорогах, представляющих один из самых сложных книжных маршрутов для конных библиотекарей.

Старый конь Агнес по кличке Джонни Мозес сломал ногу у самого устья ручья. Ей пришлось оставить животное умирать на снегу, забрав с собой все книжки из толстой корзины. Она остановилась в хижине у Бакстера, попросив его избавить от мучений бедное создание. В любом случае он рано или поздно нашел бы применение каждому грамму и сантиметру этой туши еще до прихода хозяина.

В результате Агнес преодолела шестнадцать миль, минуя овраги, пещеры, перевалы и опасные тропинки, при этом она не только не пропустила ни одного читателя на своем пути, но и каким-то чудом вернулась домой без единой царапины с учетом двух долгих насыщенных пеших дней.

– Никогда не бывала в Преисполненном ручье, – продолжала Ангелина. – Большинство родственников у меня из Коровьего ручья. Я тоже там родилась и встретила Вилли, – ее лицо озарила нежная улыбка. – Но бабушка рассказывала, что какая-то часть родни осела в горах Преисподней.

Мы говорили еще пару минут, пока Юния не заржала, стряхнув руку, которой я обеспокоенно расчесывала ее гриву.

– Увидимся в понедельник, – попрощалась Ангелина.

– Тише, девочка, – успокаивала я мула, замахав рукой в ответ.

Ангелина взяла палку, протащила ее по грязи и замерла на месте. Где-то играла убаюкивающая песнь, взывающая к длинному дню. – Слышишь?

Я стала прислушиваться. Издалека доносился скрипучий свист кукушки. Птица снова запела, потом еще раз, уже дольше, пока я искала глазами дождливые тучи. Но небо было ярко-голубого цвета.

– Целых три раза, – взволнованно сказала Ангелина.

Жители гор верили, что пение кукушки предвещает смерть. Глаза Ангелины судорожно бегали, пытаясь встретиться с моими, в ее взгляде я увидела, который вселила та птица своим пением. Снова раздался траурный свист.

Глава 5

Позабыв о пении кукушки, я отправилась к следующему читателю, думая о ране мистера Моффита и его будущем ребенке.

Я с легкостью могла оказаться на месте Ангелины, ведь в те тяжелые времена шансы забеременеть от мерзкого Фрейзера и родить ему очередного «василька» были очень велики. От этих мыслей меня бросило в дрожь.

Втянув голову в плечи, я сжала коленями круп Юнии и стала насвистывать веселую мелодию, чтобы хоть как-то развеяться и позабыть волнение, охватившее меня у семейства Моффитов.

Юния остановилась у входа в лес, навострив уши. Спустя какое-то время мне все же удалось уговорить ее идти дальше. В чаще нас ожидала темная земля, покрытая листьями, трухлявые бревна и мох, росший среди соснового молодняка, тополей и гледичий, укрывающих густым сводом проторенную дорожку. Увиденная картина заставила меня еще глубже уйти в себя. На полпути послышался треск ветки, от которого Юния, завиляв хвостом, остановилась и заржала. Я тут же опомнилась.

– Тише, девочка, тише, – гладила я мула по жесткой гриве и большим висящим ушам.

Справа от нас показался странный силуэт. Поморгав несколько раз, я все же смогла разглядеть его получше.

Никаким привидением там и не пахло: за нами тайком следил неизвестный мужчина. Но ему не перехитрить меня, даже своим болезненно-белым оттенком лица. Хотя выглядел он пугающе, испуская ауру, преисполненную тьмой. Вообще он толком не прятался, скорее наблюдал, прижавшись к коре дерева и положив ногу на бугристый корень. Ему было плевать, кто за ним смотрит, и кажется, я знаю этого человека. Да, это точно он.

Таинственным незнакомцем оказался Вестер Фрейзер, кузен моего умершего мужа.

Я видела его в лесу еще на прошлой неделе, когда осматривала дороги, и рядом с Юнией в городе у Центра. Он уже давно выслеживал меня, а с того момента, как я овдовела, все стало только хуже.

Со всеми подобными мне он обходился одинаково: и с карликом Майклом МакКинни, который катался в повозке по горам, показывая всем три соска на голой груди, и с мальчиком с розовыми глазами, кожей и волосами молочного, как у ягненка, цвета, и с семилетней девочкой-метиской, приступы которой не могла смягчить ни одна настойка или трава, и с хозяйкой Гудвин, на чьих тройняшек Вестер уже давно положил глаз, заявив во всеуслышание: «Не престало рабе божьей, яко дикому животному, родить на свет много детенышей за раз. Несомненно, это дьявольская работа – в одну грешницу столько семян сеять». Еще были безбожники, никогда не обретшие себя в лоне церкви, и пара грешников, которым, по мнению Фрейзера и его последователей из Первой горной общины истинного Иисуса, сам сатана даровал такие черты. У этих отступников не было имен, только ярлыки, характеризующие их странности.

Попытки Вестера изгнать из них дьявола крещением в холодных быстротекущих водах Беспокойного ручья привели к тому, что семилетний ребенок впал в кому и скончался, двое из трех малышей хозяйки Гудвин утонули, белый, как бумага, парень остался немым, а вот Майклу МакКинни удалось сбежать, отделавшись сломанной конечностью и ключицей, правда, с тех пор его никто не видел.

Отец делал все возможное, чтобы оградить меня от крещения Фрейзера. Когда я только родилась, он прогнал с нашего двора пастора, выстрелив прямо в Библию. Уже позднее, когда мне исполнилось шесть, а затем двенадцать, Па снова пришлось взяться за ружье. И только после разговора с шерифом вся эта история закончилась.

Меня испугало, что Вестер оказался на моем маршруте, заняв наблюдательную позицию. Осмотревшись, я не нашла его лошадь: видимо, успел спрятать перед началом охоты.

Дыхание участилось, больно отдаваясь в висках.

Забив тревогу, Юния пошатнулась назад. Я стала понукать мула, резко дернув поводья и ударив пятками по бокам. Но она лишь громко закричала, упрямо вытянув уши, и качнула головой в сторону, готовясь к схватке с Фрейзером.

Я слезла с нее и начала нервно искать ремни, чтобы взяться за них и провести ее мимо обидчика.

Юния брызнула горячей струей воздуха пастору, вставшему посреди дороги, прямо в лицо. Он взялся за удила и несколько раз сильно дернул их. Пытаясь высвободиться, она вскочила на дыбы, но получив удар по задней ноге, повалилась на спину в грязь. Она задыхалась от криков.

– Юния! – ринулась я к ней. – Пожалуйста, не бейте ее.

Старый мул попробовал подняться, но Фрейзер, встав ногой на его шею, железной хваткой вцепился в удила, раздирающие нежный рот.

– Вы же не будете сквернословить в этот прекрасный день, не так ли, вдова Фрейзер? – спросил пастор.

– Отпустите ее. Я на библиотечной службе. Дайте нам спокойно уехать.

– Вы стоите на тропе грешников, – зарычал он в ответ. – За нечестие Бог свяжет вас узами адского мрака, ибо спасение души лежит через крещение.

– Это программа УОР. Я выполняю поручение правительства.

– Очередное оправдание дьявольских проделок. Позволь Иисусу войти в твое сердце и избавить его от греха. Он проведет тебя через огонь, даруя прощение и вечное блаженство.

Не спуская с меня глаз, Фрейзер нагнулся и стал отряхивать мокрую от слюны Юнии штанину.

В такой позе он был похож на Чарли, одно только напоминание о котором вселяло в меня ужас. Те же сальные волосы, всклокоченная борода и гнилые коричневые зубы. Судя по ухмылке и внешнему виду, он собирался спасти мою душу несколько иным способом.

Стараясь вырваться, животное дрожало под его весом. Но Фрейзер только усилил хватку: еще больше выпучились глаза, наполненные от страха тьмой. Возможно, она даже узнала в нем своего старого живодера. Спустя мгновение мул успокоился, и только грудная клетка ходила ходуном.

– Вы делаете ей больно. Остановитесь! – я попыталась оттолкнуть его. Ее вялый язык торчал из пасти, окутанный толстым слоем пены и слюны, а перед вытаращенными темными глазами стояла пелена.

– Пожалуйста, пастор Фрейзер, отпустите нас.

У него засверкали глаза, и он ослабил хватку, лениво ударив по нежной седой морде напуганного мула, который, испачкавшись, смог подняться и в панике убежать, поцарапавшись о ветки.

– Юния, тпру! Тпру! – кричала я ей вслед.

Фрейзер схватил меня за руку и дернул назад.

– Куда бы ни ступила твоя нога, за ней всегда крадется грех. – Вонь из его рта доносилась до моего носа.

Я повернула голову в другую сторону.

– Я работаю, сэр. Мне нужно ехать к следующему читателю, – старалась я отвертеться, чувствуя, как руки и все тело мгновенно заливаются темно-синей краской. – Пожалуйста… прошу, отпустите меня.

– Чтобы ты разносила эти дьявольские книжонки добросовестным рабам божьим? Ты нечестива, рождена в грехе. Тебе нужна церковь.

– У меня… у меня хорошие книги, и мама читала мне Слово Божие.

– Ты дикарка! – этими словами он пронзал мою грудь.

– Я знаю про Иисуса Господа. Можно я пойду? – просила я, веря в собственные слова, хотя в глубине души у меня все же были сомнения, поскольку у нас, «васильков», не было своей церкви. Меня никуда не приглашали, даже в малюсенькую часовенку. Дом был моим храмом.

– Она запятнала себя, – прошипел он. – Безбожница. Наверняка сейчас горит в аду за свои грехи, совершенные здесь, на девственно чистой земле. За тебя!

– Я не такая, пастор! На мне нет грехов, – пыталась я вырваться из его цепкой хватки, оставлявшей после себя одни синяки. – Люди говорят, что Бог живет не только в вашей церкви. Мама знала Священное Писание и каждый день его читала. Она не грешила.

– Она была грязной дикаркой. Нет слова чище, чем Его собственное, написанное церковью, которое Он, обращаясь ко мне, просит разделить с тобой. Ты – настоящая дьяволица, которая околдовала Чарли и теперь думает, кого бы еще заманить в свои лапы.

– Пожалуйста, господин пастор.

– Я могу спасти твою душу. Бог вылечит тебя от этого дьявольского цвета, – он еще сильнее сжал мою руку. – Глас свыше велит возвращать домой заблудших овец, и мой долг – сберечь близких. Пойдем со мной.

Осмотревшись, я ничего не увидела. Бежать некуда: кругом один лес. Внутри все сжималось от страха.

Временами всплывали разные истории о подлых мерзавцах, которые нападали на женщин в лесу и насиловали их прямо на дороге. Вестер Фрейзер был одним из них.

Когда запустили программу Конных библиотекарей, к одной из девушек на маршруте пристал пьяный бутлегер и украл лошадь. Шериф пришел в ярость, выделив целый отряд на поимку преступника. А все потому, что он был без ума от этой программы, высоко ценя услуги местных библиотекарей. Па рассказывал, как они нашли этого пьянчугу и привели на порог Книжного центра для публичной порки, а затем взгромоздили полумертвую тушу на ту же лошадь, которую он незаконно присвоил себе, и отправили умирать в горы рядом с кучей медвежьего дерьма.

Шериф придавал особое значение нашей деятельности в этих окрестностях, где ничего не было, кроме школы со старыми учебниками. Прибив соответствующее предупреждение внутри почтовой конторы, он публично заявил, что серьезные последствия будут ждать любого, кто обесчестит, опозорит, поднимет руку на книжную даму или посягнет на ее деятельность. Люди с воодушевлением встретили такое решение.

Проблем стало намного меньше. А с Юнией только усилилась уверенность в собственных силах. Я пыталась найти мула промеж деревьев, но там никого не было.

– Отпусти меня. Иначе шериф будет судить тебя по всей строгости, – угрожала я.

– Закон. Он сжал губы. – Плевать я хотел на человеческие законы и на эти глупые старые связи.

Хотя шериф был женат на ком-то из семьи пастора, еще очень давно я слышала, как он сильно повздорил с Фрейзером из-за земли, и с тех пор они враждуют.

– Мой отец, – от жара во рту пересохло, – мой отец заставит тебя ответить перед законом. – Эти вымученные слова с большим трудом продирались сквозь зубы.

– Послушай-ка, девочка. На этой земле нет другого закона, кроме Божьего, – сказал пастор скрипучим голосом, подвинув меня ближе к себе. – Прямо за этими кустами протекает река. Я могу окрестить тебя в ней, отпустить грехи и сделать то, что было не под силу бедному Чарли, – даровать спасение души, о котором ты могла только мечтать.

Уверена, он довел бы меня до воды, а потом утопил бы.

Пастор усилил хватку.

– И правду говорят, что старика не держала ни земля, ни его шлюхи. Почему ты оказалась последней? Той, что высосала из него силы своим колдовством или, может, все дело в твоей жгучей синей промежности? Он начал тереться об меня, суетливо проводя руками от ягодиц до груди. Его костлявые пальцы впивались в каждый сантиметр моей кожи.

– Отпусти меня, – я резко задергалась из стороны в сторону, пытаясь вырваться, но это не ослабило железную хватку.

– Пойдем со мной, – он еще сильнее сдавил руку, прижавшись лицом к моему уху. – Я впрысну в тебя немного горячего семени, которое выжжет всех синих демонов.

Обхватив руками шею, Фрейзер насильно притянул меня к себе и вымочил мои губы в мерзком грубом поцелуе.

Сплюнув, я вытерла рот тыльной стороной ладони и увидела следы крови, тонкой струйкой текущей там, где его зубы оторвали часть моей кожи. Он снова прижался губами. Сопротивляясь, я почувствовала приступ тошноты, вспомнив кровь, прилипшую к бедрам после той ночи с Чарли Фрейзером. Тогда у меня ушел месяц, чтобы отскрести ее с ног вместе с кожей. По оголенной плоти стекала кровь, безвозвратно удаляя следы присутствия кузена пастора.

За Вестером я увидела чью-то длинную тень, затем послышался глухой звук удара и испуганный крик.

Юния ревела и громко била копытами, из-под которых клочьями летели земля и корни.

– Синяя ведьма, – униженно провопил Фрейзер.

Он бросил меня на дороге и убежал в лес. За ним погналась Юния, чавкая крепкими зубами под собственный крик, который сводил с ума и даже сдирал кору с сосен.

Глава 6

Юния вернулась одна. Дрожа от страха, я сидела рядом с ней и молилась. Но, как всегда, вне церкви все мои просьбы казались притворством, недоверием к словам своих же земляков о том, что Бог вездесущ. Спустя несколько минут мной завладел стыд от осознания собственной греховности. Сколько бы раз я ни обращалась к Всевышнему, в церкви для меня все равно не отведено место, а значит, я была никому не принадлежавшим существом без Бога. Поэтому Иисус никогда ничего не дарует мне до конца моей жизни.

Плечо мула дрожало под моими руками. Почти час я пыталась его успокоить и еще час ушел на то, чтобы избавиться от приступа тошноты и позабыть о Вестере Фрейзере. Я вновь лишилась свободы и счастья, которые обрела этим утром. Меня одновременно раздражало и пугало то, с какой легкостью ему удалось меня обокрасть. Я взглянула на часы, отряхнула юбки и отправилась в путь.

Прежде чем добраться до дома Лаветта, мы уже посетили три хижины. У меня ломило шею, потому что приходилось постоянно оборачиваться назад. От нервов щипало все тело.

С горного хребта открывался завораживающий вид, и вскоре я немного расслабилась, наслаждаясь пейзажем. Вдалеке грядами наслаивались друг на друга темно-синие горы, края которых переливались на солнце с каждым поворотом головы, начиная от темных тонов и заканчивая светло-зелеными оттенками, создаваемыми парящими облаками. Дул свежий прохладный ветер. Аромат жимолости и сладких яблок, исходящий от ближайшего дерева, витал над обветшалым забором, мимо которого в поисках желанного нектара пролетали бабочки и толстолапые пчелы.

Эта гора жила своей жизнью. В ней чувствовался заряд энергии, в отличие от моего дома, скрывшегося в темной гниющей впадине, поросшей старой корой и мхом, где весь день стояла темнота, переходящая ночью в беспросветный мрак. К горе Лаветта относились с пиететом, будто на ней располагался божий храм.

– Тише, девочка, – успокаивала я Юнию, с опаской обходя по кругу дом моего нового читателя.

Смугловатый от загара, как дорогой старинный пергамент с золотистым оттенком, но моложавый на вид Джексон Лаветт стоял на коленях во дворе, напевая скрипучим голосом какую-то песню, и заделывал брешь в пробитой стенке колодца.

– Оставь ее на крыльце, – сказал он, едва взглянув на меня.

Я повернула к лестнице, слезла с мула, но поводья держала в руках. Внутри вьюков отыскала потрепанную копию «Мольбы по старому шахтеру». Я экспериментировала с книгами, стараясь угодить каждому читателю. Но с таким скудным ассортиментом было невозможно подобрать материал абсолютно для каждого человека. К тому же, я появлялась в Центре всего раз в месяц. Вслед за Коббом из кожаного мешка выпали еще две книги и оказались на траве рядом с Юнией.

– Тише, тише, – продолжала я успокаивать мула, от страха вытянувшего ноги. Я нагнулась за книжками под копытами и, не отпуская поводья, постучала ей по коленям, чтобы она отошла назад.

Мистер Лаветт пришел на выручку, взявшись за уздечку. Не успела я предупредить о буйном нраве Юнии, как она тут же, вытянув назад уши, укусила его.

Он отдернул руку, тихо ругнувшись про себя, и стал успокаивать рану, тряся запястьем.

– Простите, сэр. Простите! У нее выдался ужасный день, – извинялась я, от досады слегка ударив ее по крупу. – Мне очень жаль. Просто она, как бы это сказать… не очень любит людей. – Я полезла в сумки за старым бинтом, предложив его мистеру Лаветту.

– У меня есть кое-что получше, – отмахнулся он, взяв с перил кувшин, и промыл прозрачной жидкостью свою рану. – Алкоголь вылечит быстрее.

Я полезла в карман за семенами Ангелины. – Миссис Моффит просила вас передать это доктору в качестве оплаты за прием. Ее мужу нужна помощь.

– Я пока не собирался в город, – он скорчил гримасу, посмотрев на рану, и пока обматывал больную руку куском тряпки, ловил на себе мои робкие взгляды.

– Он в очень плохом состоянии.

Наши взгляды встретились, и я уже не могла отвернуться. В его глазах таилась живость и энергичность, однако никакой игривости в них вовсе не было. Скорее что-то более серьезное: рисковость и азарт, но при этом его взгляд источал смелость и безобидность, даже я была не в состоянии вызвать у него ни отвращения, ни страха, ни желания убивать. На лице читалось любопытство, потерянность и другие отдаленные чувства, которые я не могла вспомнить, но которые каким-то странным образом запали в его душу и навсегда там остались.

Он перевел взгляд на руку, чтобы снова осмотреть рану.

– Его подстрелили, сэр. Он серьезно ранен. – Опустив голову от собственной наглости, я почувствовала, как лицо вместе с ушами заливается синей краской, и спрятала руки за спиной, вспоминая оленьи перчатки отца, которые сейчас пришлись бы очень даже кстати.

– Нечего было красть чужих куриц, – простодушно сказал он, рассматривая мое платье.

Я убрала семена обратно в карман пальто, нервно перебирая пальцами по крохотному свертку. Слишком высокая цена для обычного воришки, чтобы отрывать себя от дел и ехать ради него несколько часов до города и обратно. Мистер Лаветт не видел в этом смысла. Зато я буду в городе через пару недель и тогда передам все доктору.

Довольный своей повязкой на руке, он вытащил из кармана нож.

Боясь, что он решил отомстить, я отступила, притянув к себе Юнию за поводья.

– Значит, Юния? – он начал дразнить мула ножом, следя за его реакцией. – Так зовут эту старушку?

Юния прижала уши и выбросила вперед переднюю ногу. Мистер Лаветт успел увернуться, немного недооценив ее характер.

Ругаясь, я снова дернула за поводья.

– Так ты встречаешь новых друзей? – спросил мистер Лаветт, взяв яблоко с крыльца. Он отрезал от него кусок и протянул мулу.

Юния повернула голову, искоса смотря на него и фрукт. И в тот момент, когда казалось, что ничего не произойдет, она все-таки подалась вперед и забрала все яблоко.

– Юния! – закричала я, испугавшись, что теперь он точно будет ее лупить или придумает еще чего хуже.

Но он лишь засмеялся и убрал нож в карман. – Какая у тебя заботливая хозяйка. Она дорожит тобой. Я тебя угощу чем-нибудь, если еще раз привезешь мне книжную даму. Обещаю.

Хлопая ушами и жуя яблоко, Юния внимательно рассматривала мистера Лаветта. Никогда раньше этот мул не проявлял симпатию к мужчинам после тех страданий, которые причинил ему Чарли Фрейзер со своим кузеном.

Мистер Лаветт поднял с земли копию «Мольбы по старому шахтеру». – А есть что-нибудь еще? Мне нравится Кобб, но я уже прочитал его, когда уезжал на запад.

Старый писатель Ирвин Ш. Кобб, который родился у нас в Кентукки, пользовался особой популярностью среди мужчин за свой непревзойденный юмор. Помню, как Па любил читать его истории о пожилом священнике-судье.

– Не сегодня, сэр. Остальные книги уже заказаны. Я довольствуюсь лишь тем, что привезет почтальон. Попробую принести что-нибудь еще в следующий понедельник. У вас будут пожелания?

– Давно хотел почитать Джона Стейнбека, его последние произведения.

– Я хожу в Библиотечный центр каждый второй вторник. Постараюсь подобрать вам нужную книгу.

Мне нравилось искать материал для читателей, а не брать все подряд у курьера.

– Благодарю. А вы много читаете?

– Да, сэр. Я начала читать с тех времен, когда научилась самостоятельно держать в руках книгу, и пока не думаю останавливаться на достигнутом. Мама обучала меня по семейной Библии, старым газетам, брошюрам и псалтырю. Она заставляла отца собирать пустые банки из-под масла и мусорные контейнеры, на которых была напечатана реклама. Все ради того, чтобы меня выучить.

– Мои родители делали то же самое, – подметил мистер Лаветт, смотря на горы и погрузившись в теплые воспоминания о том времени.

Интересно, была ли его мама заядлой читательницей. Моя мама не заканчивала школу, но знала не меньше тех, кто ее посещал. Многие книжки перешли ей от деда-француза, но у нее была также и своя небольшая библиотека из восьми книг, на которые отец откладывал каждую монету. Мама настаивала на моей грамотности. Отец был не против и даже соорудил угловую полку для книг, хотя сам особой любви к чтению не испытывал. Он любил листать газетные или журнальные статьи, повторяя одно и то же: «Книга – это хитрый вор, крадущий наше время. Куда лучше пообщаться с людьми».

Мне было приятно узнать, что этому читателю так нравилась литература. Странно, что он вообще умел читать и интересовался этим занятием, поскольку многие мужчины в наших окрестностях предпочитали журналы о механике или каталоги.

Одни напрочь отказывались от любой макулатуры, других вынуждали обстоятельства в виде писем, приходящих от сыновей с фронта. Но потом мне пришла в голову мысль, что этот человек наверняка образован: ведь он же построил на западе целую плотину.

– Как я скучал по книгам, – сказал мистер Лаветт. – Очень жду новых поступлений. Я бы хотел взять сразу несколько, если такое возможно.

– Постараюсь, сэр.

– А ты быстро ходишь, – обратился он к Юнии, – Говорят, ты не любишь людей? Но после того вкусного яблочка, может, уже передумала? – он взглянул на меня вполоборота. – А вы?

– Простите, сэр? – спросила я, подбирая упавшие книги.

– Вы… я вижу, любите книги. А люди вам нравятся?

– Думаю, мне пора идти. Уже заждались другие читатели. – В моем списке оставалась школа, мистер Прайн, семейство Смитов и Лоретта Адамс. Еще можно было нагнать упущенное время.

– Называйте меня Джексон, – он сделал шаг ко мне навстречу. – А вы должно быть…

Обнажив зубы, Юния взвизгнула, как привидение, и протиснулась между нами. Она отталкивала его и клацала зубами, пытаясь еще раз ущипнуть.

И снова я была благодарна ее упрямству.

– Кюсси Мэри, но люди меня зовут также Васильком, – пробормотала я, спрятавшись за седло, и, закончив складывать книги во вьюк, залезла на мула.

– Василек, – медленно протянул он, поглядывая на мои руки и лицо. – Красивое имя, напоминает синюю стрекозу. И ало-голубые коллинзии. – Он кивнул подбородком в сторону старого дерева, облаченного в юбку из полевых цветов синего и белого цвета.

– Тише, – шептала я Юнии, не зная, что на это ответить. Мое синеющее лицо говорило ярче любых слов. Предполагая, что он в ужасе от моего цвета кожи заберет свои слова обратно, я, немного придя в себя, уже чуть более уверенно снова выдавила из груди «Тише».

– Будь осторожна, – похлопал он мула по крупу.

Юния завиляла хвостом и навострила уши.

Я ударила по бокам, однако она стояла как вкопанная. Мистер Лаветт внимательно смотрел на меня. Всем весом я вжалась в седло и снова ударила по крупу, но мул упрямо никуда не двигался, испортив наш изящный уход.

– До свидания, Кюсси Мэри, – попрощался он, и его лицо озарила улыбка, которую в этот раз было видно даже во взгляде.

– Вперед! Я широко раздвинула ноги и сильнее ударила мула: от резкого хлопка стремянным ремнем все мое тело стало стыдливо заливаться синей краской.

Юния зафыркала и поскакала рысью.

– Джексон Лаветт, – прошептала я спустя несколько минут, убедившись, что мы ушли достаточно далеко от его хижины, и сделала остановку. – Что ты думаешь о нем?

Подняв верхнюю губу, Юния вдыхала свежий ветер, пропуская его через свои большие красивые зубы.

Глава 7

Когда мы ушли от Лоретты Адамс, последнего читателя на сегодня, на горы складками ниспадала тень от темных туч из угольной пыли. Юния прискакала домой, ни разу не споткнувшись.

Я сняла уздечку, седло, вьюки и повесила все внутри крошечного сарайчика, который Па с большой неохотой сколотил для нее.

Наслаждаясь свободой, Юния каталась по траве у входа. Спустя пару минут я почистила копыта и пустила ее в стойло. Заметила на шкуре несколько царапин и обработала их мазью. Закрыв створку, подложила сена к ее окну. Она просунула морду в крохотную щелку и обнажила зубы.

– Долгий день, – устало сказала я, пощекотав ее висящие уши. – Мне тоже надо отдохнуть. – Она смотрела на меня с важным видом, подпихивая головой руку.

Взяв домой ведро воды и вьюк, я поторопилась на крыльцо.

Остановившись у входа, прижалась к двери, с ужасом вспоминая о длинной ночи без Па, когда он, уходя в шахту, оставлял вместо себя одиночество. Оно не ощущалось во время работы, но стоило ступить на порог собственного дома, как на горизонте уже маячила пустота, за которой наступала беспросветная темнота.

Журчали воды нашего ручья, плавно обтачивая камни, прижатые сырыми клубами тумана. Я глубоко вдохнула ночной воздух, чтобы забыть обо всех проблемах и Фрейзере, притаившемся в лесу. Иногда, когда небо было ясным, я любила сидеть на улице вместе с Юнией и наслаждаться звездами до тех пор, пока ко мне не возвращалось дыхание и силы вернуться обратно в дом.

Наверное, отец услышал, как я приехала. Кашляя, он позвал меня к себе.

– Добрый вечер, Па, – поздоровалась я, стараясь добавить хоть каплю живости в свое приветствие, и опустила ведро с вьюком.

Отец только что проснулся. Зевая, он размял подбородок, покрытый щетиной, и надел рабочий халат поверх длинных панталон.

– Припозднилась ты сегодня.

– Прости. Слишком насыщенный день.

– Что-то случилось? – его испачканные углем брови выражали беспокойство.

– Эм… нет, конечно, – соврала я, стараясь спрятать ложь за наигранной улыбкой. – Просто в первый день выдался такой длинный маршрут. Я пыталась нагнать упущенные страницы и побольше почитать людям.

Мне не хотелось рассказывать об инциденте с Вестером Фрейзером. Одно дело, когда на твою территорию проникает незваный гость, и в таком случае закон Кентукки защищает от насилия людей любого цвета. Но мы, синие, боимся наказывать нарушителей, если они совершили преступление на чужой земле.

Так уже несколько лет страдали «васильки», которые боролись за справедливость, отстаивали честь близких, давали отпор своему недоброжелателю – все эти смельчаки получали розгами по спине или вовсе пропадали без вести в горах. Дядя отца был одним из таких бедняг, которого столкнули в заброшенную шахту за то, что он избил мужчину, пристававшего к его жене. Никто не мог найти останки Колтона целых пять лет.

А еще бывали и такие случаи: думая, что я сплю или не слышу их, люди перешептывались между собой, обсуждая других синих страдальцев, которых вешали за безобидные вещи, например, якобы, за клевету на белых людей.

– Я была у нового читателя. Его зовут мистер Лаветт.

– Он тебе навредил?

– Нет, ничего такого. Он… – Какой? – очень милый человек. Ездил на запад, чтобы построить плотину для нашего президента. А еще купил старую ферму. Мистер Лаветт обожает книги. Я одолжила ему кое-что из Кобба.

Па молча сидел на кровати, пытаясь завязать шнурки, которые никак ему не поддавались. Наконец он кивнул в сторону печки. – Помоги мне с бобами. Ты приготовила их еще с утра.

Выдохнув с облегчением от того, что он был не в том настроении, чтобы ворчать по поводу моей работы, я направилась к печке. Под ногами скрипели старые прогнувшиеся доски. Я взяла два отрезанных куска булки, которую испекла накануне, и зачерпнула из котелка немного бобов, выцедив из ложки воду. Раздавила бобы, размазала их по хлебу и убрала получившиеся бутерброды в жестяную коробку, добавив в нее яблоко и жилистую морковь.

– Я заварю тебе чаю.

– У меня нет времени. Уже опаздываю.

– Очередное собрание профсоюза?

– Угу.

– Мама говорила, что они опасны.

– Это не женское дело.

– Но я переживаю за тебя. А вдруг будет еще одна забастовка, тогда люди снова начнут умирать. В последней стачке погибло три шахтера, еще несколько были избиты и навсегда остались калеками. Охранники Компании опять возьмутся за оружие и будут расстреливать всех зачинщиков. Мне страшно.

– Доченька, посмотри на ужас, в котором мы живем. Да, они убийцы, настоящие головорезы, которых Компания наняла себе в охрану. Но что-то же нужно делать. Все было еще хуже до их приезда, – Па закашлял. – Мы пашем по семнадцать часов в черной каменной дыре за жалкие гроши, боясь очередного обрушения или взрыва, который станет огненной могилой. У нас уже стерты в кровь ноги. Черт возьми, даже твой мерзкий мул ценнее наших жизней. Вспомни моего старшего брата.

Я тогда была слишком маленькой и толком ничего не помнила. Рабочие обманом заманили Даниэля в шахту, сказав, что уже отправили туда мула, они поступили так только потому, что Компания уже потеряла одно животное две недели назад. Даниэль вошел внутрь с фонарем, затем раздался взрыв. Он кричал о помощи, но люди Компании не могли его выкопать: слишком велик был риск еще одного обвала. Два дня и две ночи Па стоял рядом и разговаривал с братом через крошечную щель в обломках камней, пока тот лежал в холодной темной пучине шахты, страдая от сильных ожогов и моля о пощаде. На третье утро, когда Даниэль умолк, люди Компании все же пробились сквозь завал и позвали священника отпеть его душу.

– Вчера они отстранили от работы Джону Уайта: на его мула упала опора арки и сломала спину. У самого Джоны конечность ободрана до самой кости, – сказал отец с грустью в глазах.

Я взялась за свою руку, которую сломал Фрейзер, и ужаснулась страданиям, через которые пришлось пройти этому бедняге и его мулу.

– А начальник лишь проворчал, что тот купил себе дохляка, и вычел неустойку из зарплаты. Потому что нельзя убивать или калечить мулов Компании, кроме случаев утечки газа. Иначе они отстранят тебя от работы или вообще уволят, – продолжал Па уже надтреснутым голосом, щелкая пальцами. – А вот если рабочий потеряет руку или подохнет в этой чертовой дыре, они даже и глазом не моргнут. Просто наймут другого. Они истребляют мужчин Кентукки, мужчин нашей земли, – он снова закашлял. – Они теряются здесь, доченька. Эти следы из грязи и навоза, которые пересекают город и пропадают здесь, в гиблых коричневых горах. Здесь, – от рвущегося наружу гнева у отца сводило челюсть. Он снова откашлялся, – Здесь, в этой богом забытой дыре! Эти кровопийцы сначала высосут из нас все соки, разжирев на нашем же труде, и только потом, может быть, снимут хомут с шеи.

– Пусть пойдет кто-нибудь другой. Почему всегда ты? У тебя уже не было выходного больше месяца.

– Именно поэтому идти должен я. – Он застегнул подтяжки на груди, дернув плечами. Я отдала ему коробку с обедом и надела на голову каску со старой карбидной лампой.

От нервов уставшее лицо отца покрылось морщинами, а ведь смена еще даже не началась. До шахты он ходил пешком, каждый раз преодолевая по пять миль. Мне хотелось, чтобы он подружился с Юнией и ездил на ней до работы, но он напрочь отвергал это предложение со словами: «Я лучше пройду несколько сотен миль босиком по колючему шиповнику, чем сяду на это проклятое недоразумение».

– Поедешь на этой неделе в Центр? – спросил он, уже стоя в дверях.

– Нет, через две недели, – ответила я, взглянув на прибитый к стене календарь, на котором стояла отметка у второго вторника мая.

– Я немного расчистил тебе дорогу.

– Спасибо, Па, – я поцеловала его в щеку и напомнила, – не забудь свою палку. Никогда не знаешь, какое четвероногое создание будет тебя поджидать на этот раз: медведь или стая собак, а бывает, нападают и двуногие. Я вспомнила о случае с Вестером Фрейзером и убрала свои пятнистые руки за спину, подальше от глаз отца.

– Тебе нужно отдохнуть, – выходя на улицу сказал он, кашлем прокладывая дорогу до пыльной работы, на которой не было даже намека на кислород.

Хороший совет. Но не все так просто. Поужинав супом, я надела фартук и стала убирать в хижине: подмела большой ковер, который связала в прошлом году, и помыла темные деревянные полы, где обычно стояли ботинки отца, грязные от угольной пыли.

Практически невозможно поддерживать чистоту в доме шахтера, а если попытаешься, то нельзя расслабляться ни на миг.

Даже с учетом выходного, который я получала каждую неделю, всегда находилось что-нибудь грязное после очередного прихода отца.

Я сняла с кровати постельное белье, измазанное в саже, прокипятила его, выжала во дворе и развесила на веревке, проходящей по потолку за печкой, а в голове тем временем нервно крутились мысли о работе Па в этой черной дыре, утечках газа, взрывах и обвалах. Этого было вполне достаточно, чтобы свести с умалюбого типичного ханжу, но мне ничего не оставалось, как просто отбросить дурные мысли.

Я растирала обветренные руки, вспоминая о маме, с которой можно было поделиться своими проблемами. Она любила читать Библию, романы и петь французские песни. Ее голос ласкал слух и грел душу как бальзам, уводя нас в мир, где мы забывали о серых буднях отца. Напевая одну из ее любимых мелодий, я заправила его постель свежей муслиновой простыней, сшитой из куска ткани, которую Па купил в магазине Компании в прошлом году.

Закончив с постельным бельем, я положила на место фонарь и принялась за робу. Я стирала ее с щелочным мылом на специальной доске, полоскала, затем снова стирала и выжимала до тех пор, пока не свело руки. В итоге пришлось сменить почерневшую воду четыре раза, и только тогда одежда полностью очистилась от угля. Наконец настала очередь моих испачканных длинных юбок, нижнего белья и носков.

Вернувшись в дом, я с трудом разогнула окоченевшие руки и вспомнила о ведре, забытом на крыльце. Подошла к старой цинковой ванне, вылила в нее воду и оставила нагреваться у печки.

Пришлось сделать еще две ходки, чтобы подготовить ванну, и еще одну, чтобы заполнить ее до краев. На третий раз я прислушалась к тишине, заметив, что чего-то не хватает. Едва слышался зов Юнии. Я подошла к ней и тихо поздоровалась. Вид у нее был расслабленный: уши висели, глаза сонные. Она хотела предупредить меня о возможной угрозе.

– Взгляни на зверей, птиц, диких собак и прочих тварей, – давным-давно учил меня Па. – Бог приложил все силы и создал им уши, которыми они пользуются для своей защиты. Этот же орган спасает и нас с тобой.

Еще раз пожелав спокойной ночи мулу, я принесла последнее ведро. Ведь утром вернется измотанный отец, перепачканный в копоти и саже. И по примеру других семей шахтеров, которым посчастливилось иметь дома помощника, придется раздеть его до пояса, чтобы соскрести со спины прилипшую угольную пыль.

Я собрала на чердаке одежду для завтрашней стирки и, добавив к ней подушку, спустила все вниз.

Когда чистое белье было развешено, в хижине убрано и все прочие домашние дела переделаны, я поставила греться чайник, а сама села за деревянный стол, чтобы порезать ткань с бумагой на мелкие лоскуты и подклеить ими книгу Ангелины.

Я достала с ближайшей полки альбом библиотекаря, в котором, как мне казалось, собирала всякие интересные вещи для своих читателей. Ради обложки пришлось даже пожертвовать целым мешком с красивым цветочным рисунком. В свободное время мы, библиотекари, наполняли свои книги горными мудростями, рецептами, выкройками, народными советами по уходу за здоровьем и по уборке. Издания присылали старые выпуски газет, из которых мы вырезали стихи, статьи, сочинения, новости со всего мира и добавляли весь материал себе. Такие альбомы стали играть жизненно важную роль во всем библиотечном проекте. Их передавали из рук в руки.

Я открыла свою книгу и вклеила в нее написанную от руки инструкцию по созданию метлы из растения сорго. На обратной стороне были прикреплены шаблоны для плетения кружев из старой тесьмы, которую подарил неизвестный читатель.

Попивая чай, я листала страницы своего альбома. Некоторые были посвящены воскресным комиксам. Их очень любили в наших краях. Мужчинам нравились «Дик Трейси» и «Лил Абнер», женщины же не могли устоять перед «Блонди», а дети сходили с ума по «Сиротке Энни» и «Бастеру Брауну». Я специально подолгу выслеживала эти комиксы, аккуратно вырезая их из старых газет и журналов для своих будущих книг. Всего у меня было три альбома, два из которых, в ужасном состоянии, лежали у читателей. Как бы мне хотелось иметь еще больше материала!

Вспомнив о своем обещании подыскать нужную книгу мистеру Лаветту, я полистала еще несколько страниц и остановилась. Люди с особым трепетом ждали рубрику о новейших народных средствах и советах по уходу за здоровьем, которые можно было найти в брошюрах от правительства. Мне нравилось, что многие люди, особенно пожилого возраста, охотно делились собственными находками.

Так, один из читателей написал о магнитной руде, которая притягивает деньги, любовь и удачу, если носить ее на шее в виде амулета. Ниже шла запись от акушерки Эммы МакКейн о защитных свойствах морских ежей, останки которых она рекомендовала держать у себя во время родов. Женщина лично отправила свою заметку в библиотеку, умоляя меня добавить эти строки в свой альбом, поскольку она верила, что этот способ работал и о нем должен узнать каждый житель страны. В самом конце Эмма обратилась к мужчинам со словами: «носите амулет с магнитной рудой, тогда у вас не будет проблем с эрекцией и сексуальным желанием жены».

Вздрогнув, я открыла следующую страницу. Тут советуют держать в кармане лапку крота, чтобы защититься от зубной боли. Па слабо верил во все эти приметы, но всегда имел при себе безоаровый камень, который нашел во внутренностях оленя. Так делали многие, кому посчастливилось обзавестись этим старым талисманом. Считалось, что он защищает от бешенства и даже может высосать яд, если приложить его к ране от укуса собаки или енота.

Пара страниц отводилась рецептам мыла и рекомендациям по уборке: один читатель нахваливал смесь воды, уксуса и лимона, которая смывала всю копоть с сосновых полов и очищала стены от застывшей сажи, скопившейся за всю зиму. На одном листе был нарисован чертеж с подробной инструкцией по созданию плиты, на другом показывали, как собрать во дворе туалет на двух человек.

Следом шла поэтическая рубрика. На ней захотелось остановиться подольше, чтобы перечитать одно из любимых стихотворений: «В ресторане» Уилфрида Уилсона Гибсона. В такие моменты я обожала представлять звуки скрипки, которые он вписал в свое произведение. Далее были «Деревья в саду» Д. Г. Лоуренса. Красивая поэма о деревьях, пропитанная свежим запахом коры, цветущих листьев и распускающихся плодов.

Я закрыла альбом и наслаждалась убранной хижиной, массируя икры и бедра, напряженные от долгой езды верхом. Вспоминая свой график, подошла к стене и взяла календарь.

Сегодня понедельник, 24 апреля. На дате отсутствовала отметка. Я внесла запись: «Первый книжный маршрут. Новый читатель. Дж. Лаветт.» – и проверила расписание на оставшуюся неделю.

В понедельник было девять остановок. Освежая в памяти свой милый визит в школу, я улыбнулась про себя, представляя радостные лица учеников. По дороге мне попались двое ребят с корзинками. Они были постарше остальных. Тот, что повыше, заметив меня, оживился и, обратившись к другому, помчался в обратную сторону:

– Никаких раков сегодня, Тэд. Мне пора в школу. Книжная дама приехала!

На школьном дворе один мальчик забрался на дерево и, вися вверх ногами на ветке, закричал:

– Книжная дама! Книжная дама здесь!

Учительница была так рада моему возвращению, что даже не стала ругать озорного сорванца.

Я стала вспоминать других людей, к которым сегодня приезжала. Увидев меня во дворе, Марта Ханна уронила чистое белье прямо в грязь. Мистер Прайн вышел на крыльцо и, потеряв дар речи, просто таращился, одарив меня скромной улыбкой. А мисс Лоретта заплакала, хотя никогда бы не призналась в этом. На мое предложение дать ей платок она стала сетовать на старые больные глаза. Эти моменты грели душу, устанавливая тесную связь с моими любимыми читателями.

Тыльной стороной руки я вытерла намокшие ресницы и моргнула несколько раз, смотря на календарь. Во вторник у меня поездка вдоль русла и раздача книг всем желающим. В среду опасный подъем на Крученую гору, где живет семейство Эвансов, и визит к молодому мастеру Флинну. В четверг обмен старой литературы на новую и получение любого другого материала, который привезет курьер. Порой попадались даже письма, когда почта не справлялась со своей задачей. И наконец, в пятницу последний маршрут в восемнадцать миль, по которому нужно доставить книги жителям Табачной горы Орена Тафта.

Сделав еще несколько записей, я, довольная результатом, отложила в сторону календарь. Достала подушку и легла на нее, проводя рукой по вышитой синей бахроме, которую очень давно мне отдала мама.

Когда мне было пять, она подшивала ей подол наших платьев. Мягкая синяя окантовка с резкими вкраплениями темных оттенков создавала фон, на котором наша кожа казалась намного белее, чем это было на самом деле.

– Рабочий трюк, – говорила она тогда, собираясь в город с необычным визитом. – Этот цвет похож на небо, которое ангелы украшали синешейками, – подмигивала мама, – а ведь именно эти милые птички первыми бросаются в глаза.

Она взяла с отца обещание похоронить ее в этой одежде. После смерти мамы я сделала из своего потрепанного платья мягкую наволочку, вышив по краям синих птиц, которые напоминали мне о нас.

Я гладила пальцем нитки, смотря в пустоту, на которой держалась наша хижина, и даже звук дыхания не мог зажечь в ней искру. Перед глазами особняком стояло одиночество. Мысли занимали Фрейзеры. Пришлось вспомнить одну старую французскую колыбельную, которую мне пела мама, разглаживая волосы и нежно прикасаясь к лицу. Вскоре голос утих, веки отяжелели и закрылись.

Не знаю, сколько прошло времени, но меня разбудило ржание Юнии, заставившее резко вскочить и ринуться на другой конец комнаты. Упав на колени, я достала из-под кровати ружье отца и тихо подошла к окну. Из-за занавесок ничего не было видно, кроме кромешной темноты. Снова послышался голос мула. Я направилась к двери.

От волнения тряслись руки, поэтому не получалось отпереть замок и крепко обхватить ружье. С языка слетело ругательство, дверь все-таки поддалась, и я выбежала на крыльцо. Прижав приклад к плечу, я принялась внимательно осматривать двор в поисках диких зверей. Никого. Но глубоко внутри чувствовала, что в темноте кто-то есть. Прищурилась, осмотрела лес, затем перевела взгляд на залив. Слева послышался звук, вынудивший снова повернуться к деревьям. На букашку, притаившуюся за листьями, точно не подумаешь. Движение было сильным и резким. Там сидел человек. Может, Фрейзер со своей паствой или городские пришли поиздеваться над очередным «васильком». Раздался еще один звук, я задрала ружье еще выше, взявшись за приклад. Не знаю, сколько их было, что за люди там сидели, но в одном точно была уверена: это охотники.

Юния разразилась долгим ревом, сокрушавшим тишину. Я наклонила голову, пытаясь разобрать в нем звуки шагов и тихого шелеста. В меня вселился страх, из-за которого все смешалось в здоровом ухе. Мул пофыркал и затих. Еще некоторое время я стояла в таком положении, после чего наступила тьма, вызвав у меня приступ паники.

Войдя в дом, я прижалась к двери. Долгий день на маршруте отнял много сил и нервов. С трясущимися руками я согнулась в три погибели и жадно глотала воздух. Па мог избавиться от любого животного, но кто может избавиться от Фрейзера и охотников?

Отдышавшись, я выпрямилась и отнесла ружье к себе на чердак.

Глава 8

Каждый второй вторник месяца я работала в библиотечном хранилище, и май не был исключением. На это время библиотекари забывали о своих маршрутах и приезжали в город.

На рассвете я пересекла горы и отправилась в Центр. Увядшая после зимы трава прогибалась под натиском весенних ветров, воздух подслащали запахи цветущих сангвинарий, герани, дикорастущего кизила и вьющегося лавра, но из-за чувства дискомфорта, мурашками охватившего кожу, мне хотелось как можно скорее закончить все дела в городе, чтобы вернуться на любимую работу.

Прижав подбородок к груди, я постоянно чувствовала себя трусливым воришкой, прячущимся за капором с широкими полями, который защищал от осуждающих взглядов местных жителей и их колких ремарок.

Оставляя мула на привязи у почтового отделения, я услышала свое имя. Это был Док. Он подался к нам вперед, но Юния окатила струей воздуха его лошадь, заставив отойти назад.

– Василек! Рад тебя видеть.

– Я как раз собиралась к вам после обеда.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросил он, вытягиваясь, чтобы лучше меня осмотреть.

– Нет, все в порядке. Проблемы у мистера Моффита. Он заболел и…

– Я занят подагрой мистера Франклина, – отмахнулся доктор.

– Понимаю, – ответила я и полезла в карман за семенами Ангелины. – Миссис Моффит просила передать вам это в качестве оплаты за осмотр больной ноги мужа. Это от Минни. – Я нервно протянула ему крохотный сверток в надежде, что эти слова для него что-то значат.

– Это не стоит визита к вору. Сейчас я его вылечу, а потом он опять возьмется грабить приличных людей, – качая головой, проворчал Док с раскрытым свертком в руках.

– Ему становится только хуже.

– Он – вор.

Я пробормотала под нос «и да, и нет», добавив уже более уверенно:

– Миссис Моффит ждет ребенка, и она очень переживает за мужа. Да у них даже… – мне пришлось остановиться, чтобы совладать с чувствами, – у них… дома нет лекарств, – закончила я, произнеся последнюю фразу более осознанно.

Доктор поправил очки и наклонился ко мне ближе.

– Вообще никаких лекарств! – выпалила я, почувствовав, как кожа начинает заливаться краской, осмотрелась в поисках невольных свидетелей этого зрелища и заметила мистера Лаветта, входящего в магазин Компании.

– Поймите, в Кентукки нет места ворам. Уж кому как не мистеру Моффиту знать, что курица в наших краях намного ценнее человеческой жизни. Он еще легко отделался. Другие бы пожалели, что его тело не изрешетили пулями, превратив в сито. – Довольный своим нравоучением, он откинулся назад в седло.

Пропустив через себя все волнения и переживания мистера Моффита, я спрятала темные как тень руки в складках платья.

Спустя какое-то время Док выпрямился:

– Вот что я вам скажу. Передайте миссис Моффит, что она может прийти в город, и я осмотрю ее вместе с ребенком. Бесплатно. Вы тоже приходите, – он приподнял жесткую как щетка бровь. – Давно вас не было видно. Прошло месяца три, не меньше, с того времени, когда вы лежали в кровати. – Он показал средним пальцем на мой живот. – Надо бы провериться.

Я вздрогнула, желая спрятаться, укрыть лицо. Сколько себя помню, доктор всегда интересовался «васильками». Он приходил к нам домой и справлялся о здоровье, желая осмотреть нас. В нем не было ни намека на грубость или злой умысел. Видимо, его действительно волновало наше состояние. Но Па упрямо верил, что тот просто нагуливал аппетит для кровопускания. И опасения отца подтвердились, когда доктор пришел сразу после смерти мамы с просьбой взять у нее образцы кожи и крови. Отец тогда прогнал его с порога, выкрикнув вслед несколько едких ругательств.

– Мне пора к пациенту. Еще увидимся, Василек. – Док повернул лошадь, бросив в грязь драгоценный сверток Ангелины.

Испугавшись, я собрала семена, пересыпала их в карман и поспешила в подсобку почтового отделения. Кто-то даже нарисовал на двери новую табличку «Библиотечный центр», хотя люди заходили к нам лишь изредка. Вообще это место было не библиотекой, а хранилищем, коих насчитывалось всего несколько штук по всему западному Кентукки. Здесь, в крохотной комнатушке, трудились конные библиотекари, сортируя литературу, переплетая и выкладывая для курьера книги, которые он разносил по нашим пунктам выдачи.

Наклонившись над столом, я открыла окно, зазывая залитый солнцем ветер внутрь душного помещения. С улицы эхом доносились звуки громоздких ударов копыт. Я обратила свой взор на повозку, остановившуюся у магазина Компании. Старая телега ломилась под весом ящиков с товарами первой необходимости.

Сзади послышался смех, поэтому пришлось прикрыть окно. Инспекторы обсуждали предстоящие в июне танцы, нервно окидывая глазами входную дверь, боясь встретить непрошеного гостя. Они сортировали пачки журналов, брошюр и газет, а от их бормотания сотрясался пропитанный запахом бумаги воздух и оставался шлейф колкого злорадства.

Я молча распаковывала коробку с книгами, зная, что их веселье зиждется на чьем-то горе.

Кто-то включил церковный радиоприемник, подаренный нам женским клубом из Цинциннати. Пока разогревались лампы, из динамика еле доносился слабый голос диктора, увядающий в беспорядочном потоке слов, бурлящем в нашей комнатке, но постепенно его выступление становилось все четче и четче. Мне нравился радиотеатр Сирс, но помощница инспектора Харриетт Хардин держала приемник только у себя на столе, откуда он с большим трудом из разрешенных ею станций ловил только «ВЛОК», по которой шла «Горная программа». На других каналах известные музыканты играли джаз, но Харриетт называла любителей этой музыки язычниками, поскольку ей не нравились такие песни из-за слишком быстрого темпа и непристойных слов.

Сегодня программу вела девушка. В отличие от людей из наших краев, мне доставляло особое удовольствие ее внятное и красивое произношение, с которым она говорила, не проглатывая ни единого окончания. Я слушала радио при малейшей возможности, стараясь правильно повторять за диктором предложения.

Иногда по дороге к читателям я практиковалась на Юнии. «Мы с миссис Абернети встретимся с вами у семейства Родериков в восемь часов. Они приготовят вкуснейшую жареную утку в изумительном сухом хересе. Лучшего блюда просто не сыскать в этом городе». Порой даже Па приходилось это слушать, но когда ему надоедали мои дурачества, он переходил на ворчание. В такие моменты я начинала путаться, возвращаясь к привычному блеянью, нуканью и словам-паразитам.

Я стала внимательнее прислушиваться к бодрому голосу ведущей, называющей победителя конных скачек, коим оказался жеребец по кличке «Отчаянный авантюрист», произнося про себя каждое ее слово, чтобы запомнить их и повторить в будущем. Новости о кино заставили меня улыбнуться от навеянных воспоминаний о том, как один из моих молодых читателей поехал со своей девушкой на поезде, чтобы посмотреть «Мятеж на Баунти».

Затем по радио объявили, что Г. Л. Дэвис получил Пулитцеровскую премию за свой роман «Мед в роге». Я с удовольствием прочитала вторую часть про поселенцев Орегона, поэтому от восхищения не могла не захлопать в ладоши. Но ощутив на себе осуждающий взгляд Харриетт, тут же вернулась к работе.

Под столом меня ждала куча ржавых номерных знаков, собранных специально для библиотечных целей. Я взяла один из них и согнула край: получилась книжная подставка, которую можно использовать на столе, полках или даже в пункте выдачи.

У конных библиотекарей не было времени на то, чтобы приезжать за книгами в город. И тогда на помощь приходил специальный курьер, обычно почтальон-доброволец, который развозил материал по нашим пунктам сбора, расположенным неподалеку от гор. Например, мне была отведена старая часовенка, заколоченная досками, которая пережила не один ливневый дождь и потоп от выходящей из берегов реки. Внутри стоял подаренный стол и висело несколько приколоченных добровольцами полок, хранивших материал до моего прихода. Однако в те дни, когда мы работали в Центре, нам разрешалось брать книги с собой, чтобы облегчить труд разносчиков.

На улице послышалось ржание Юнии. Я увидела, как Джексон Лаветт выходит из магазина Компании, направляясь к почтовому отделению. С ухмылкой на лице он поднял кверху яблоко и встал у кричащего мула в надежде увидеть меня в окне. В его взгляде читался вопрос.

От смущения я с большим трудом кивнула ему в ответ и опустила ниже поля капора, продолжив сортировать номерные знаки.

Сзади подкралась двадцатипятилетняя Харриетт:

– Джексон, – едва прошептала она себе под нос, вальяжно облокачиваясь на подоконник. – Это же тот самый богач, который ездил на запад строить большую плотину? А он умен. Раз решил вложить свои честно заработанные деньги. Теперь-то он стал крупным землевладельцем, сколотившим состояние на древесине и минералах. М-м-м… – Харриетт причмокнула губами. – Такому умному красавцу нужна не менее умная красавица. – Представив себя рядом с ним, она расправила плечи и постучала по стеклу, чтобы привлечь его внимание. – Осталось всего три недели до Сладких танцев. Интересно, какую девушку он осчастливит?

В первую пятницу июня в Беспокойном ручье устраивали Вечер Сладких танцев, представляющий собой торги для одиноких людей. Сюда могла прийти любая незамужняя девушка при условии, что она испечет пирог. Все желающие собирались в старом продуктовом магазине, который закрыла Компания, как и другие предприятия нашего города. Под звуки скрипки люди отбивали клоггинг или чечетку на полу из древесных опилок в надежде оказаться в постели с понравившимся им человеком. Мужчины принимали участие в аукционе, победитель которого выигрывал вечер танцев с хозяйкой пирога.

Мне запрещалось ступать на порог того дома, где висела табличка «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ», но люди так часто обсуждали эти танцы, что у меня сложилось впечатление, будто я уже была там. Спустя несколько недель после возвращения на работу Юла и Харриетт под любым предлогом сводили разговор к одной теме: новым вышитым платьям, любимым рецептам, будущим и отсутствующим гостям. Я слушала, выхватывая частями, их беседу и представляла себе эти гуляния, чтобы в тот самый день устроить свой праздник в пустой хижине.

– Я дам ему большой кусок своего персикового пирога, – вздохнула Харриетт в полудреме.

Держа в руках стальную мочалку, я очистила ржавчину с угла номерного знака.

– Зачем вообще Джексон возится с твоим уродцем? – спросила она и, поворачиваясь, случайно задела мое плечо.

От удивления Харриетт разинула рот, быстро отдернув трясущуюся руку, будто стряхивая прицепившуюся букашку.

Она боялась прикасаться к моему телу. Но однажды скрепя сердце целый день учила меня ходить по маршруту только для того, чтобы на следующий оставить в полном одиночестве. – Я всю неделю тренировала этого бестолкового Василька, – слукавила тогда Харриетт, обратившись к Юле Фостер.

Я мельком взглянула на Джексона и Юнию, пробормотала «простите» и отодвинулась назад, взяв в руки новый номерной знак.

– Посмотри на себя! – закричала Харриетт.

Я подняла взгляд. Этот крик наводил на меня панику.

В глазах промелькнула искра, до вспышки ярости оставалось всего пару мгновений, как она прошипела:

– У тебя лицо как созревшая черника. Клякса на лице, – засмеялась Харриетт. – Разве она не похожа на старую уродливую чернильницу? Что скажешь, Юла?

Ее выпады ножом резали по живому. Порой мне казалось, что Харриетт только и ждала возможности, чтобы толкнуть меня и со злорадством наблюдать, как синеет моя кожа. Я прижала рукой щеку, наблюдая за тем, как морщится и черствеет ее коричневое, как ремень, лицо.

Обняв себя, Харриетт медленно гладила пальцами свои руки, а после вернулась к своему столу. Каждый ее шаг ощущался как удар под дых. Демонстративно сев на стул, она прибавила громкость в приемнике.

На улице внезапно закричала Юния и так же быстро умолкла. Разговаривая с мулом, Джексон отошел на безопасное расстояние. Она повернула голову, краем глаза смотря на яблоко, вытянула морду и взяла угощение из протянутой руки.

Я не удержалась и тихо засмеялась, настороженно взглянув на Харриетт, разбирающую присланную почту. Повернулась к Джексону Лаветту и отблагодарила его скромной улыбкой.

Он подошел к окну:

– Кюсси Мэри, один друг посоветовал прочесть эту книгу. Интересно, вы слышали о ней что-нибудь?

От любопытства я высунулась из окна.

– Фер-де-Ланс?

Я обернулась к Харриетт, которая листала журнал, громко напевая мелодию, играющую по радио.

– Да, сэр, – наконец ответила я тихим голосом. – Это первый детективный роман Рекса Стаута из серии книг о Ниро Вульфе. Очень интересное произведение.

– Правда? Обожаю загадки, – у него по-мальчишески загорелись глаза. – Благодарю, Кюсси Мэри. – Прощаясь, он козырнул, дотронувшись пальцами до виска, хлопнул Юнию по крупу и, развернувшись, ушел.

В растерянности я смотрела ему вслед, который обрывался за углом.

Закончив с подставками, я взялась за кучу коробок с новой литературой, которую нам подарили другие читатели. Это моя любимая часть работы: разбирать пожертвования крупных библиотек, и в такие моменты меня всегда удивляло то, от каких сокровищ порой готовы отказаться люди, выбрасывая, как им кажется, совершенно никчемную макулатуру.

Я вытащила две книги, думая, какую из них привезти Ангелине, и в результате отложила для нее «Историю о малютке мышонке», положив также две брошюры по уходу за ребенком. Затем достала с самого дна «Историю доктора Дулиттла», внимательно осмотрела ее и тоже приберегла для желанного читателя.

Дальше мне на глаза попался старый учебник по грамматике английского языка, присланный из школы в Чикаго. Ни одной разорванной или вырванной страницы – отличная находка. Полистав немного, я отложила его для Ангелины. Возможно, даже получится дать ей пару уроков, если хватит времени самой все изучить.

К своему удивлению, я случайно нашла практически новый роман о жителях шахтерского городка в Англии, который Харриетт давно мечтала прочесть: «Звезды смотрят вниз».

Держа его в руках, я подумывала сначала взять его себе. Но ведь Харриетт просто обожала А. Дж. Кронина. И все-таки лучше отдать его, иначе мне потом несдобровать. Может, ее кислая мина тогда хоть немного преобразится. Теша себя этой надеждой, я подошла к ней.

Будто бы боясь угодить в капкан, она с подозрением сначала взглянула на книгу, потом – на меня.

– Слышала, что вы любите творчество мистера Кронина, – сказала я с едва натянутой улыбкой на лице, положив роман на ее стол.

Глаза засверкали от удовольствия. Она проскрипела тихим голоском: «Спасибо», – и жадно схватила книгу.

– Совсем новая. Как будто только что из печати, – добавила я.

– Что? Да-да, конечно. «Три любви» Люси Мур была в таком же состоянии, помнишь? Настоящий шедевр! А когда он утонул? Как она посвятила себя сыну. И все напрасно. Какая трагедия… – На лице Харриетт на миг промелькнула грустная улыбка, ослабив ее суровый нрав.

Я тоже читала этот роман, в котором надменная и самоуверенная Люси, не имея гроша в кармане, могла добиваться своего за счет мужчин.

– А та сцена в бельгийском монастыре, – все не умолкала помощница инспектора, – когда она… – И тут Харриетт остановилась, выпучив на меня глаза.

Мне нравилось то, с каким трепетом она относилась к книгам. Всего на несколько мгновений что-то в ней преобразилось, и я даже забыла о наших различиях и ее истинной сущности.

– Ой, Василек… Василек! – она несколько раз щелкнула пальцами перед моим лицом, разгоняя лишние мысли. – Возвращайся к работе, – проворчала Харриетт, хотя она, несомненно, была очень рада получить этот роман, а еще больше ей понравилось чувствовать себя литературным критиком, высказывающим свое мнение.

– Да, мэм, – на лице застыла глупая улыбка.

Сев за свой стол, я стала копаться в другой коробке, с журналами, но ничего особенного не нашла. Зато на глаза попалась выкройка из журнала Vogue с изображением детской сорочки – это пойдет в альбом. Рядом лежали старые ноты, которые очень бы пригодились учительнице Винни Паркер. Я взяла еще пару буклетов о здоровье и гигиене и аккуратно сложила их в свою стопку, постепенно растущую в размерах.

Перешла к следующей коробке в поисках «Фермерского альманаха», который попросил привезти один читатель. Копнула еще глубже, параллельно высматривая Стейнбека, и сломала ноготь. Но вместо них обнаружила старый журнал за июнь 1935 года, на глянцевой обложке которого красовалась девушка в сказочном свадебном платье, и несколько книг для Орена Тафта – моего пятничного читателя, живущего в ущелье за горой. Несмотря на плохую погоду, непредсказуемые дороги и долгий путь я всегда была рада увидеть его доброе лицо.

Под кучей старых учебников и семейных журналов пряталась газета, которая точно пришлась бы по вкусу семейству Смитов. Новый тираж от пятого мая 1936 года, и это при том, что обычно мы получаем издания, устаревшие минимум на месяц, а иногда и того больше.

Чувствуя, как от сильного волнения синяя краска стала заливать шею, медленно подступая к лицу, я потерла руки темно-фиолетового цвета. Нервно прижала газету к груди и вдохнула еще свежие чернила, уткнувшись носом в страницы.

Находкой оказалась газета «Луисвилл Таймс». Я пробежала глазами по заголовкам, посвященным облаве на одно городское игорное заведение, прочитала статью о вторжении итальянцев в место со странным названием «Эфиопия», полистала пару страниц и увидела не менее странную рекламу женского купальника светло-коричневого цвета за целых 6,95 доллара. За эти деньги можно было прокормить сразу несколько семей на всю неделю. Сам купальник мало что скрывал, выставляя напоказ каждый миллиметр женского тела.

От изумления я не могла оторвать глаз от облегающего костюма, подчеркивающего грудь модели, ее бедра и ноги. Придя в себя, виновато перевернула страницу из страха, что мне попалась непристойная вещь, которую местные сочтут слишком откровенной.

Я мельком взглянула на инспектора. Она точно не пропустит такой материал, вырезав нужные страницы, как это было с «Узорным покровом» С. Моэма и прочими пожертвованиями, которые она сочла оскорбительными, вульгарными и разлагающими моральный дух наших жителей.

Через пару страниц мой взгляд остановился на наряде с цветочным рисунком за 12,88 доллара. На красивой модели было надето синее льняное платье со складками и белой зубчатой каймой, сочетающейся с фетровой шляпкой и кипенно-белыми перчатками. Заголовок над фотографией гласил, что в следующее воскресенье отмечается День матери.

Думая о маме, я провела пальцем по странице. У нее было одно красивое платье такого же цвета, который отлично подходил и мне.

Несколько месяцев спустя я все еще чувствовала на себе прикосновения ее мягкого голубого как небо подола в те моменты, когда занималась делами по дому, опустошенному после мучительной утраты, сделавшей отчужденным Па, который утонул в этом горе. Я останавливалась, погружаясь лицом в призрачный воздух между складок ее платья, и молитвой заглушала свою боль.

Я так скорбела по ней, вспоминая, как она сидела, склонившись над свечой, погружая тонкие пальцы в пчелиный воск, чтобы усилить старые изношенные нитки, быстрыми движениями красивых рук выводя швы на своем платье, завязывая изворотливыми пальцами узлы и перекусывая острыми зубами запутавшиеся нитки, пока я сидела рядом с ней, наблюдая за тем, как звуки ее движений создавали песню, ласкающую ухо ничуть не хуже трели.

– Вдова Фрейзер! – обратилась ко мне заведующая библиотекой Юла Фостер, подкравшись сзади, и выхватила из рук газету. – Это я забираю. И еще… привяжи, пожалуйста, своего бешеного мула у заднего входа. Ему здесь не место. Он сильно шумит и пугает прохожих.

Послышался свист, а за ним – голос Харриетт, переплетающей книгу у себя на рабочем столе:

– Не понимаю, как ты вообще терпишь это мерзкое создание. Честно говоря, я бы пустила его на мясо, сняв шкуру там же, где ты его подобрала.

Я едва не выпрыгнула из собственной кожи, случайно наткнувшись на тридцатидвухлетнюю негритянку Куини Джонсон, работавшую с нами.

– Этот мул доставляет одни неудобства, – проворчала Юла.

Обычно в знакомых местах Юния вела себя более сдержанно.

– Сейчас все исправлю, – пообещала я, извинившись шепотом перед Куини. Уже стоя в дверях, я заметила у нее рану и обеспокоенно спросила, что случилось.

– Обычный укус, – ответила она, подняв поврежденную руку, на которой были видны крошечные пятна крови. – Ничего серьезного. В Юнию будто бы вселился дьявол, когда она увидела пастора. Он ударил ее палкой, а она громко затопала, пытаясь укусить его, и даже разорвала почти весь рукав, – рассказывала Куини с прижатой ладонью ко рту, стараясь свести все к шутке.

Харриетт окинула Куини каменным взглядом:

– Пастор Фрейзер крестил обеих моих племянниц. Негоже верующему человеку страдать от всяких грязных животных, – она протянула последнее слово так, будто ударила нас обухом по голове.

Куини лишь поджала губы и замолчала, никак не реагируя на ее выпады:

– Пастор ударил ее еще три раза. Я хотела их разнять и успокоить Юнию, но она… В общем, твоя старушка опять налетела на него своими большими, уродливыми, желтыми зубами. Промахнулась и случайно укусила меня.

– Ой, Куини, – занервничала я.

– Она не хотела. По жалобным глазам было видно, что ей стыдно, – засмеялась Куини.

Я смотрела ей вслед. Через сетчатую дверь на другой стороне улицы показался Вестер Фрейзер. Он выходил из магазина Компании, таща палку по обожженной солнцем брусчатке и кидая исподлобья угрожающие взгляды. Меня охватил страх, который только усиливался с каждым шагом к выходу.

– Василек, возвращайся к работе, – сделала замечание Харриетт. Обернувшись, чтобы сказать «да, мэм», я увидела то, чего раньше не замечала, – ее пухлые руки, черпавшие холодную воду нашего ручья. Она была на крестинах вместе с пастором и его последователями, когда они топили малышей хозяйки Гудвин и мучили других страдальцев. Посмотрев на красное от гнева лицо Харриетт, а затем – на Фрейзера, я почувствовала недомогание. Жертва. Пастор наградил меня ехидной усмешкой, заставившей отвернуться от него и снова столкнуться с Куини.

– Смотрю, наша Пташка снова опоздала. Я заставлю ее прийти на следующей неделе и с маршрута снимать не буду. Пусть сначала пересчитает книги и разложит все по полкам, – проворчала Харриетт, обратившись к Юле.

– Ты в порядке, милая? Милая? – спросила Куини, положив руку мне на плечо.

– Да… в полном. Я обернулась и уже никого не видела. – Мне очень жаль, что она укусила тебя. Сильно болит? Давай помогу. – Я еще раз мельком взглянула на улицу. Никого. И выдохнув с облегчением, кивнула в сторону крохотной комнатки, предлагая ей сходить в новый дамский туалет, чтобы промыть рану и, возможно, умыться холодной водой, но тут перед нами встала Юла и ткнула пальцем на висящую у двери табличку «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ».

Куини уставилась на кончики ее туфель. Прежде чем стать конным библиотекарем, она пять раз подавала заявление и всегда получала один и тот же ответ. Хотя я сама их видела и могу сказать, что они были лучше остальных. Каждый раз она идеально, без единой ошибки писала свое имя, возраст и предоставляла прочую необходимую информацию. И каждый раз ей отказывали.

Прошлым летом Куини пришла в Центр с просьбой дать ей еще одну анкету, но Харриетт отправила ее домой. На следующий месяц она вернулась – я тогда сортировала присланный материал – и демонстративно бросила письмо на стол Юлы со словами:

– Здесь говорится, что мне дали работу. В рамках Проекта по профессиональной подготовке женщин в Луисвилле, штат Кентукки.

Юла склонилась над столом и вслух прочитала приказ УОР, согласно которому Куини Джонсон необходимо предоставить библиотечный маршрут. Ближе к концу ее голос все сильнее стихал.

Лицо Юлы было белым, как свадебное платье. Она смяла письмо в руке, попросив Куини подождать снаружи. Харриетт посинела, рассыпала аккуратно уложенные пачки церковных брошюр и даже от злости швырнула две книжки, одна из которых попала мне в руку.

Наконец Куини пригласили внутрь и попросили прочитать вслух несколько страниц. Это было единственным требованием при приеме на работу. Обычно для таких целей выбирали сборник детских сказок. Куини пробежалась глазами по отрывку, достала из сумки словарь и прочитала две страницы намного лучше, чем кто-либо из нас.

Юла дала ей длинный и опасный маршрут. Хуже был только мой. Харриетт отказалась обучать Куини, а Юла передала ее в мои руки. Поначалу Куини с подозрением относилась ко мне, но уже к середине недели подобрела, скромно предложив половину печенья. Мы остановились у ручья, чтобы перекусить. Я поделилась с ней яблоком, а она рассказывала о своей семье. О муже Франклине, который, как и отец, погиб при взрыве в шахте. А мама умерла от лихорадки, поэтому у нее никого не осталось, кроме трех маленьких мальчиков и больной овдовевшей бабушки. Я же поведала ей секрет о том, как перехитрила Юлу, отправив заявку напрямую в город.

Мы болтали о книгах, ходили по маршрутам, навещали читателей и считали настоящим чудом, что стали конными библиотекарями, делая важную и уникальную книжную работу, как говорил глава УОР.

Юла разрезала воздух, тыча пальцем в табличку.

– Я лучше пойду, – сказала Куини. – Увидимся в среду, как обычно. – Она подошла к своему столу, чтобы забрать сумки.

Я уставилась на знак. Бесполезная трата краски и хорошего дерева для такой красивой уборной с проточной водой, установленной этой зимой, если учесть туалетные домики, разбросанные по всему городу. Да и в этих краях жило не так уж много «цветных» людей. Куини с детьми и бабушкой Уиллоу. Домработница доктора Алета, родившаяся в местечке под названием Ямайка. И мы с отцом. Всего восемь человек.

С осуждением смотря мне в лицо, Юла пригрозила пальцем. В этот раз под горячую руку попала уже я.

– Тебе можно войти, только если хочешь почистить туалет, вдова Фрейзер.

Я опустила глаза, зная свое место. Они боялись меня, поэтому презирали больше всех.

Сложно быть черной, но куда тяжелее иметь странный, уродливый оттенок кожи и быть последним «васильком» в своем роде. Люди типа Харриетт и Юлы только подливали масла в огонь, при первой же возможности напоминая, что их цвет кожи, впрочем, как и любой другой, намного лучше моего. Я была своего рода проклятием, свалившимся на их голову и на все человечество в целом. Поэтому приходилось тихо стоять в углу, причем в том, куда они меня сами поставят. В самом темном. И в постоянном одиночестве.

– Ты знаешь правила. «Васильки» и черные ходят в туалет на улицу, – нервничала Юла, кивая головой и бросая взгляд в пространство между Куини и мной. – Мы не можем позволить тебе пользоваться рабочей уборной. Не хотелось бы довести до… В общем, мы просто не можем!

Харриетт выпрыгнула со своего кресла, упавшего на спинку.

– О боже! – в ужасе закричала она, прижав толстый палец ко рту с бородавкой. – Они могут быть заразными. Иди лучше к колодцу. И забери свою грязную бестию, пока я не подстрелила ее.

По глазам было видно, что она не шутила и с удовольствием припасла бы пулю и для меня. Я побежала собирать вещи, распахнув дверь перед растерявшейся Пташкой.

Глава 9

В следующий понедельник я пришла к Ангелине, но ее не оказалось дома. Мне не хотелось беспокоить мистера Моффита, и я прождала во дворе минимум двадцать минут, прежде чем она вернулась с охоты.

Юния неспешно шла по дороге.

– Тише, – успокаивала я мула, когда он замер на том месте, где мы в последний раз видели Фрейзера. По шее пробежал холод.

– Вперед! – крикнула я, успокоившись спустя пару минут. Но Юния упрямо не двигалась с места, заставив меня в отчаянии слезть и прошерстить глазами весь лес, ведя ее за поводья по другой, более длинной дороге, на которую ушло лишнее время. Когда я вернулась в седло, она ускорилась, навострив уши: так точно никто не проскользнет мимо. Прищурившись, я наклонилась ближе к ее голове, чтобы тоже следить за обстановкой.

Мы посетили еще три скромных хижинки, оставив материалы на крыльце. У меня не было книги для мистера Лаветта, поэтому я проехала мимо, направившись к другим читателям.

В пропитанном пылью дворе, прижавшись к высокой одноэтажной школе из каштанового дерева, стояли перекошенный курятник и крохотный сарайчик для коз. Просветы между бревнами были замазаны грязью и травой. Из трубы клубами валил дым, который, обволакивая черную дранку, поднимался вверх по крутому холму, поросшему лесом. Дверь закрыта, на улице ни души. Юния по-командирски рявкнула козе, и тут же с насеста соскочили две курицы, закудахтав в ответ.

Из узких окон школы стали выглядывать маленькие лица. Послышался топот ножек и детский хохот. Наконец открылась дверь.

В проеме стояла тридцатишестилетняя учительница Винни Паркер в окружении восьми неряшливых сорванцов. От удивления она хлопнула в ладоши.

– Кюсси Мэри, вы приехали! – воскликнула Винни, пока я слезала с мула. Она взяла поводья и передала их одному из учеников постарше. – Пойдем со мной, мисс Юния, – сказала девочка и повела мула к стойке.

– Книжная дама здесь! – кричали на радостях ученики.

– Здесь! Здесь! – подхватил тот, что помладше.

– Мисс книжная дама, у меня для вас подарок! – протянув клочок бумаги, обратилась ко мне одна маленькая девочка, у которой недавно выпал молочный зуб. – Мама просила передать эту выкройку для вашего альбома.

Я взяла листок, на котором было изображено покрывало из лоскутов ткани с узелковой бахромой.

– Очень красиво. Уверена, многим оно понравится. Передай маме спасибо от меня, – поблагодарила я ребенка, еще раз изучив выкройку перед тем, как убрать ее в карман. Девочка покраснела, и, сделав маленький реверанс, спряталась за учительницей и другими учениками.

Ко мне подбежал мальчик:

– Мисс книжная дама, мне нужна книга о войне. Первой мировой. Я хочу уйти на фронт, когда вырасту!

– Вы нам давали «Китайских близнецов» женщины по фамилии Перкинс, – с гордостью добавила девочка с растрепанными косичками. – Кажется… ее звали Люси.

– Люси Фитч Перкинс, – дополнила я, впечатленная их знаниями.

– Точно! «Китайские близнецы», – оживился мальчик. – Я сяду в большой поезд и уеду туда жить… Мама говорит, надо только подрасти немного.

Приятно видеть, как литература расширяет их сознание. Па ошибался. Им нужны книги куда сильнее, чем что-либо еще. Они были голодными до знаний, которые могли бы увезти их из этих суровых земель в другие, более приветливые края.

– Время сдавать свою литературу, – вмешалась Винни.

– Я принесла вам две новые книги, – обратилась я к ней.

– Две? О боже! – воскликнула она с выпученными глазами.

Обычно у меня не получалось брать более одной штуки на человека, но в прошлую среду Куини поделилась своей коллекцией.

– «Маленького фермера» и «Горную дорогу», – добавила я. – И еще кое-что.

Винни снова хлопнула в тонкие ладоши, прогоняя учеников обратно на свои места.

– Никуда не уходите, – приказала она им и повернулась ко мне. – Давайте посмотрим на материал.

Я достала книги из вьюков и, покопавшись в них, передала ей свернутый журнал.

– Ох! – она украдкой взглянула на его обложку, частично гладкую, но местами порванную и склеенную лентой, оборотную сторону же заменял жесткий картон. Винни полистала страницы с загнутыми углами. – Вы не забыли.

– Его наконец-то вернули. Я помню, как вы мечтали об этом журнале. Можете оставить у себя, пока не надоест.

– Спасибо. Он составит мне компанию до возвращения Альберта. – Она прижала к лицу «Журнал любовных историй», вдыхая запах чернил. – Я позабочусь о нем.

Этот журнал передавали друг другу девушки, которые тайно просили привезти «что-нибудь воодушевляющее». В прошлом году я стащила его из Центра, не показав инспектору, которая точно бы не одобрила литературу такого рода. Даже Па не знал об этом.

Винни угнездилась на школьном чердаке, где коротала долгие зимние вечера. Никто из местных жителей не мог позволить себе иметь свою комнату или даже еду, никто, кроме этой учительницы. Ее муж уехал работать на крупный завод в Детройте и пока еще не вернулся. Многие жители горных районов искали счастья в большом городе, оставляя своих жен в одиночестве до тех пор, пока не заработают несколько расчетных чеков. Винни было одиноко, как и мне. Поэтому любая литература могла облегчить ее переживания.

– Без проблем, – сказала я, почувствовав гордость за то, что доставила ей этот журнал, вместе с которым передала ноты.

– Еще и новая музыка. О боже! Спасибо! – она полистала партитуру. – Как Элайджа?

– Хорошо, спасибо, что спросили. Но помимо длинной смены в шахте, они заставляют его работать сверхурочно.

– Эти горы порождают старость. Как у вас дела на этой неделе?

– Все отлично. – По привычке я спрятала руки, засунув их в карманы, хотя здесь в этом не было необходимости, поскольку кожа имела приличный серо-синий оттенок.

Винни была единственным посетителем после смерти Чарли Фрейзера. Принося с собой пирог, она проводила со мной все воскресенье, а на следующий день читала, пока я лежала в кровати, отходя от побоев умершего мужа. Она никогда не интересовалась произошедшим и не лезла в чужие дела, а я никогда не рассказывала о той ночи, но в ее глазах было видно понимание, смешанное также с беспокойством и гневом.

Прошлым летом меня врасплох застал сильный ливень, и Винни настояла на том, чтобы сделать соломенную постель за школьной печкой. Но мне было некомфортно спать под одной крышей со своим же читателем, поэтому, когда дождь стих к полуночи, я сложила одеяла, подкралась к Юнии, и мы поехали домой. Подобно игривому светлячку фонарь освещал нам дорогу, подсвечивая морось, раскачивающую желтый свет, который расчищал наш путь.

– Кюсси Мэри, – обратилась ко мне Винни с книжкой в руках. – У вас не найдется пара лишних минут, чтобы почитать им?

Мне нравилось то, как она произносила мое настоящее имя, вместо старого прозвища, которое мне дал доктор, или еще хуже – нового статуса, вдовы Фрейзер. А все началось с нашего знакомства, когда она вежливо поинтересовалась моими увлечениями.

– Минут десять? – уговаривала Винни.

У меня даже секунды не было свободной, а тут хотят отнять целых десять минут. Юния сегодня слишком медленная, еще Ангелина отняла двадцать минут. На горы тоже ушло несколько часов. А ведь солнце вяло взбиралось на горы, охотно уступая место стремительно наступающей беспросветной ночи. В этих краях времени всегда не хватало.

Протяженность маршрута составляла семнадцать с половиной миль, но в действительности расстояние было еще больше с учетом петляющей дороги. Я уже опаздывала к следующему читателю. Домой придется возвращаться затемно. А ведь помимо других домашних дел, нужно покормить Юнию, почистить ее копыта и успеть собрать ужин для Па до его ухода на работу.

Но Винни так мило ко мне обратилась. К тому же, если мул нигде не застрянет, я не сильно опоздаю.

– Для детей всегда найдется время, – ответила я.

Войдя в пыльный от толченого мела класс, Винни повела меня к пианино, подпирающему дальнюю стену. Над ним висел топор с деревянной ручкой и текст десяти заповедей, вышитый крестиком. Чуть дальше были видны старые часы с неработающим маятником. На прогнившем полу из каштанового дерева стояли нетесанные скамьи, выстроенные в ряд перед учительским столом.

В углу располагалась старая печка, из которой доносился треск костра, сжигающего кору сживицей.

Винни выдвинула для меня табурет. Два года назад после смерти жены Док пожертвовал школе фирменное пианино из красного дерева и сосны, подарив Винни красивую накидку из лисьей шкуры, которую он купил у охотника.

Ей казалось, что только дьявол мог запрячь лошадей в телегу с такой тяжелой мебелью и отправить ее в горы – так она боялась статуса и ценности подаренной вещи. Люди приходили со всех окраин, чтобы полюбоваться настоящим музыкальным инструментом, потрогать отполированное дерево и понажимать на клавиши. Это был художественный объект, ради которого народ до сих пор иногда забегает, чтобы мельком взглянуть на него и даже осторожно прикоснуться.

Винни расправила скользкую шкуру, разложив по своим местам болтающуюся голову, хвост, передние и задние лапы.

Дети сели на деревянный пол, образовав передо мной полукруг. Десятилетний хиляк Генри подвинулся ближе и прижался к лапе лисы, покрытой мехом.

Он аккуратно дернул меня за юбки.

– Книжная дама, мэм, я обожаю «Питера и Венди». Привезите ее еще раз, пожалуйста.

– Постараюсь, Генри, – мило улыбнулась я.

Мальчик имел болезненный вид, и я знала, что виной тому голод. Горные дети были худее своих сверстников из книг, и они сами не раз уже замечали это, интересуясь городами, где жили вымышленные персонажи, и едой, которая там водилась.

И я снова обратила внимание на то, с каким трепетом ждали моего приезда ученики, их радостные лица, без кривляний и гримас. Им явно не хватало красивых историй, как не хватало еды, которая во все времена считалась редкостью в нашей суровой реальности.

– Книжная дама, – подняв руку, обратилась ко мне маленькая девочка по имени Несси. – Не могли бы вы привезти мне поваренную книгу? Через две недели Сладкие танцы, а сестре нужен хороший рецепт.

– Сладкие танцы – для старых дев последние шансы! – пропели мальчики, дразня девочек воздушными поцелуями, но тут вмешалась Винни, хлопнув в ладоши.

– Я с радостью принесу ее твоей сестре.

У нас всегда водились кулинарные книги, приходящие со всего штата. А еще рецепты печатали в газетах и журналах.

Я открыла «Маленького фермера» Лоры Инглз-Уайлдер и прочитала первую главу.

Прошло пятнадцать минут.

Генри поднял руку:

– Мэм, я хочу стать библиотекарем, когда вырасту. Как и вы.

– Ты никогда не вырастешь, дурачок. И на девочку никак не похож, – засмеялись мальчики.

– Еще как вырасту, – возразил он. – В «Питере и Венди» написано, что все дети становятся взрослыми. Я могу быть библиотекарем, если захочу.

– Неправда, – вмешался один из ребят. – Там написано, что взрослеют все, кроме одного! Тебя, дурачок.

Проглотив обиду, Генри вжался в свое место.

Успокаивая класс, Винни окинула их осуждающим взглядом.

Клементина, девочка постарше, которая сидела, поджав ноги, резко вскочила на колени:

– Книжная дама, я тоже хочу стать конным библиотекарем!

– Потому что ты никогда не выйдешь замуж, доходяга, – дернув ее за косичку, влез в чужой разговор высокий босой мальчик в мешковатых штанах и порванной рубашке.

Клементина ударила его по руке. Он пытался ущипнуть ее, взяв за плечо.

– Сейчас я тебе помогу, – шептал он, передразнивая девочку. – Ты недостаточно синяя для этой работы.

От недовольства Винни резко хлопнула в ладоши.

– Тишина!

Я откашлялась и обратилась к классу:

– В Службе конных библиотекарей есть не только девушки. Например, с нами работает мужчина, который сейчас направляется в Вудфорд. А еще, всезнайка Нортон, – обратилась я к мальчику, обидевшему Клементину, – мы принимаем также вдов с детьми.

Я слышала, по крайней мере, о двух женщинах, чьи мужья уехали на заработки в другой город. Они солгали УОР, мол, их бросили, а семью надо кормить, хотя бы до возвращения мужчин.

– Да, мэм, – пробормотал себе под нос Нортон, опустив голову.

Нескольким ученикам не сиделось спокойно. Сгорая от нетерпения, они тянули руки в надежде, что учительница заметит их.

Винни снова хлопнула в ладоши, чтобы успокоить класс.

– Мальчики и девочки, давайте поблагодарим книжную даму за визит.

Выйдя на улицу, я попрощалась с учительницей и села на Юнию.

– Скоро увидимся. Берегите себя, Кюсси Мэри, – прощалась со мной Винни, поглаживая мула по уху.

Из школы выбежал Генри:

– Книжная дама! Мисс! Подождите!

Нервно перебирая ногами, он с жалобным видом умолял учительницу дать ему пару минут.

– Только недолго. Мы и так отняли у нее много времени, – разрешила она.

– Мисс книжная дама, я сохранил это для вас, – запыхавшись, обратился он ко мне, и вытянул грязный кулак, в котором лежал свернутый лист бумаги. – Это мой приз за победу в буквенном конкурсе миссис Паркер.

Винни положила руку на его костлявое плечо.

– Все верно. Он произнес по буквам все слова без единой ошибки.

Генри отдал подарок Винни, которая передала его в мои руки.

Я стала снимать упаковку, но Генри тут же закричал:

– Не открывайте, мэм… подождите, пока не проголодаетесь.

– Спасибо. Оставлю на потом. – Я убрала загадочный презент себе в карман и спросила, вспомнив, как он рассказывал в декабре, что его родители ждут ребенка. – У тебя уже появился новый братик или сестричка?

– Нет, мэм, но мама думает, что скоро все случится. Из-за большого живота она уже не провожает меня в школу. Говорит, я уже достаточно взрослый.

Большинство учеников проходят пешком целые мили. Некоторым посчастливилось иметь брата или сестру, которые составляют им компанию. Другие же встречаются по дороге в школу, если живут где-то поблизости.

– Как мило, скоро у тебя появится дружок или подружка.

– Да, мэм. Надеюсь, он выживет, – от этой мысли у него сморщилось лицо. Меняя позу, он стал тыкать в грязь голым пальцем на ноге. Слишком узкая рубашка сильно обтягивала его ребра и обнажала ключицу.

В прошлый раз его мама потеряла ребенка. А может, даже двух? Не помню. В горах постоянно рождаются и умирают дети.

– Новый дружок, – сказала я приятным, добрым голосом, пытаясь выглядеть немного взволнованной.

– Я люблю маленьких детей, – широко улыбнулся Генри.

– Передавай ей мои наилучшие пожелания.

– Я могу произнести по буквам слово «ананас». Хотите послушать? – похвастался он.

– Какое непростое слово, – подхватила я с большим энтузиазмом.

Винни устраивала буквенные конкурсы, беря их из привезенных книг. Всегда приятно быть частью подобных событий.

– А-Н-А-Н-А-С, – выпалил Генри. – Не открывайте подарок, пока хорошенько не проголодаетесь, – добавил он и побежал в школу.

– Что бы это могло быть? – задумалась я, выехав на дорогу.

Глава 10

Когда я покинула школьный двор, на небе уже низко осели серые тучи. Где-то вдалеке на раскаты грома лаяла собака, клубы призрачной дымки подслащал запах подступающего дождя.

Из-под пальто я вынула серебряные часы-кулон своего прадеда на кожаном шнурке. Их мне подарила мама, а ей они достались от деда во Франции.

Нажав на коронку в виде тыквы, я задвинула защелку, и открылась крышка маленького округлого корпуса с филигранным узором. На фарфоровом циферблате были видны черные следы рук. Я закрыла часы и убрала их под одежду.

Торопясь поскорей доставить журнал «Тайм» до дома мистера Прайна, я отправилась к Медвежьей ветви, большую часть времени ведя Юнию по краю дороги, усыпанной скользкими корнями деревьев, и при этом постоянно держала ухо востро на случай внезапного появления Фрейзера.

И хотя самому журналу было уже месяца три-четыре, вдовец мистер Прайн, участвовавший в Первой мировой войне, брал исключительно его и ничего более.

Подняв с крыльца старый выпуск, я взялась за новый, который привлек мое внимание своей обложкой, украшенной фотографией одной пожилой леди в роскошной шляпке, жемчуге, стильном черном платье и с очень сложным именем: Эбби Олдрич Рокфеллер. Ниже шел хвалебный комментарий о том, что у нее чутье на новые таланты.

Я свернула январский журнал по давней просьбе мистера Прайна и просунула его в щель между дверью и щеколдой.

Приближалась половина четвертого. Нужно поторапливаться.

Пройдя несколько миль, Юния остановилась: стало ясно, что мы дошли до Тропы колючего шиповника. Мои старые арендованные лошади с опаской относились к этому месту. Хотя Юния не сильно переживала, пройдя этот путь без проблем последние три раза. Но сегодня она была менее сговорчивой.

– Не бойся, – соскочив вниз, я успокаивала мула и повела его по заросшей шиповником тропе, заставившей меня под натиском веток высоко задрать локоть и опустить вниз голову, чтобы не задеть колючие кусты.

Мне не нравилось, что Юния могла поцарапаться, но другого выхода попросту не существовало. К тому же, вечером я могла проверить ее шкуру и обработать мазью возможные раны. Еще не забыть бы попросить Па растоптать ростки, пока те не разрослись к лету. Раньше отец заставлял меня по несколько раз брать в аренду лошадь мистера Мерфи, чтобы заметать собственные следы во избежание лишних проблем. Таким образом он успокаивал себя, что я буду в безопасности, если мне все-таки дадут маршрут для доставки этих дурацких книжонок.

Юния неспешно брела зигзагами. В каждом ее движении чувствовалась нерешительность. Я цокнула языком, чтобы поторопить ее.

В грязи была рассыпана щепотка иссохших сосновых иголок и немного круглых фекалий. Чуть дальше лежала ловушка, из которой торчала кроличья лапка. В животе заурчало. Сегодня на ужин у какой-то семьи будет сочное мясо с подливой и галетами. Больше всего мне нравилась мякоть на спине. Спустя мгновение я практически ощущала ее вкус у себя во рту.

Еще несколько часов назад я отобедала принесенными из дома яблоком и хлебом, поделившись ими с Юнией. Рука машинально полезла в карман за подарком Генри.

– Немного проголодалась, – внезапно вырвалось у меня во весь голос.

Юния шмыгнула.

Я распаковала бумажную обертку, внутри которой скрывался крохотный леденец в виде кольца. Как-то раз, когда я лежала в постели, Винни угостила меня таким кругляшом размером с монету в пять центов. Она любила сладкое и награждала им отличившихся учеников.

Я лизнула леденец. Ананасовый.

Мысль о том, что Генри пожертвовал своим призом, этим драгоценным сокровищем, встала у меня поперек горла. Это был роскошный подарок. Для маленького мальчика, потерявшего от голода в прошлом году одного из братьев, у которого сбежал на заработки отец, а мать ждала еще одного ребенка. Как долго он держал у себя эту вещь, мечтая вручить ее мне? Сколько у него было соблазнов? Как он успокаивал урчащий живот? Но вопреки всем невзгодам, его любовь к словам и книгам была куда сильнее.

Я обернула леденец бумагой и положила в карман, чтобы дома убрать его в жестяную коробку с памятными мне вещами, в которой лежал мамин серебряный наперсток, три медные пуговицы с красивым узором, крошечная Библия в кожаной обложке, письмо от прадеда и перочинный нож с коричневой рукояткой из кости, который Па так любил в детстве.

– Надо поторапливаться, моя девочка.

Я села в седло и, чтобы немного развеять мысли о голоде, запела случайную песню.

Добравшись до хижины Смитов, мы прошли мимо развешенного на веревке белья, благоухающего мылом и свежестью. Свет увядающего дня падал на траву, которая отбрасывала косые тени, покрывая землю темными тонами. Я подтолкнула Юнию к дому.

Из крохотного окна с перекошенной рамой, едва помещаясь в проеме, торчали головы Марты Ханны и ее детей. При виде меня их лица засияли, озарившись широкой улыбкой.

Молодая мама чистила лук. Она прогнала нескольких детей по своим делам.

– Прошу прощения за опоздание, мэм, – извинялась я, проклиная себя за то, что оторвала ее от приготовления ужина. От запаха порезанной зелени с подливой в сковороде у меня потекли слюни. Одна девочка готовила кашу, пересыпая зерна кукурузы в большую кастрюлю с кипящей водой, пока ее сестра, стоящая позади, снимала шкуру с кролика.

– Ничего страшного, книжная дама. Вы сегодня не привезли газеты? – спросила она с надеждой в глазах.

– Нет, мэм, – ответила я, жалея, что не смогла стащить у Юлы один экземпляр. Городские газеты расходились как горячие пирожки, и лишь за редким исключением что-то возвращалось в библиотеку.

Многие обкладывали бумагой стены дома, чтобы сохранить в нем тепло и внести разнообразие в серый, скучный интерьер.

– Когда буду в Центре, я вам точно что-нибудь привезу.

– Может, у вас найдется «Домашний компаньон женщины»? – сменила тему Марта Ханна. Судя по всему, она снова вернулась к семейным разговорам.

«Компаньон» пользовался спросом. Затаив дыхание, женщины со всех горных районов ждали свежий номер, чтобы открыть для себя очередные уникальные лекарства или безотказные народные средства, позабыв о старых методах лечения.

– Простите, мэм, но не сегодня. Я поищу журнал, когда вернусь в Центр.

– Обязательно посмотрите. Нестер Райли читает его. Если б не статейка в том журнале, она бы и по сю пору натирала своим детям десны мозгами сурка и куриными потрохами, чтоб у них зубки лучше лезли. У этих бедняжек весь рот в язвочках был, так она их всех девятерых водой из сношенного ботинка поила. Так и продолжала бы, если бы не нашла один хороший рецептик.

Сзади послышался грохот медного черпака, опускаемого в ведро с водой. Одна из дочерей Марты Ханны поднесла его маме.

– Это вам на дорожку, книжная дама, – обратилась ко мне девочка.

Я дала ей потрепанную кожаную флягу, которую смастерил Па. Она налила в нее сладкую воду и вернула обратно.

После обмена книгами меня отблагодарило все семейство. Дети осторожно гладили Юнию по пушистой голове, проводя пальцами по пучкам жесткой гривы, топорщащейся между ушами.

Получая удовольствие от прикосновений любопытных детских рук, она встала ближе к подоконнику и наклонилась к оконной раме в надежде получить взамен немного еды. Дети помладше испугались и отскочили назад, крича и смеясь, а двое старших, взвизгнув, осмелели и стали гладить мула по морде.

– Книжная дама, почитайте нам, – просил один мальчик звонким голосом.

– Я хочу «Белый Клык», – подхватил второй.

– Нет, лучше «Зов предков», – настаивал третий. Он был покрупнее остальных.

– Тише, дети! Где ваши манеры? – вмешалась Марта Ханна. – Книжная дама проделала долгий путь, который еще не скоро закончится.

Мне хотелось задержаться у них подольше, чтобы поговорить и почитать, но она понимала, что по понедельникам это была моя предпоследняя остановка, а до наступления темноты оставалось совсем немного времени. Я обещала Марте Ханне посидеть с ними летом.

Во дворе показался Чертяга Джон. Бутлегер из южных штатов прошел мимо с каменным лицом, сделав вид, будто меня тут вовсе не было.

Заметив мужа из-за моего плеча, она рыкнула детям:

– За работу. Накрывайте на стол и несите суп. Живо. Сколько можно возиться с бобами, Джуниор? Летти и Коллин, принесите грязное белье.

В ее пронзительном голосе чувствовалось раздражение.

– Карсон! – она вылезла из окна, уставившись во двор. – Господи! Ты до сих пор не вскопал землю? Бегом!

Не успела я пройти и двух миль от дома Смитов, как заметила Вестера Фрейзера. Правда, не самого пастора, а его коварную тень, грязный сапог и край длинного пальто, торчащего из-за тонкого кофейного дерева. Неподалеку послышалось тихое ржание лошади.

Я нервно глотала воздух, чувствуя себя беспомощной и беззащитной. Мысль о том, что он все это время выслеживал меня, глубоко осела внутри живота и теперь комком добралась до горла, вызывая тошноту.

От испуга Юния закричала и перешла на галоп: видимо, почуяла своего обидчика. Я натянула поводья, давая ей возможность уйти с основной дороги.

Впереди нам попалась женщина с ребенком, которые собирали ягоды. Встретив горных жителей, я на радостях остановилась, чтобы пропустить их. Маленький мальчик ткнул в меня пальцем:

– Мам, смотри.

Когда они подошли ближе, я поздоровалась, дружелюбно подняв руку, в надежде рассказать им о библиотечной службе. Но в этот момент мальчик уронил корзину, закричав – Мама! Это она. Тот Синий призрак, о котором ты говорила.

Мое приветствие повисло в воздухе.

Женщина с такой силой дернула своего сына за крохотную руку, что тот споткнулся и завопил от боли.

– Не смотри на нее, Вильям, – предупредила она его, поднимая брошенную корзину и подтягивая к себе ребенка. Его всхлипы рассеивались в пении ласточек, гоняющихся друг за другом.

Юния двинулась в сторону выпавших ягод, и я тут же сжала ногами ее круп, дернув за поводья.

– Стой! – приказала я мулу.

Мальчик оглянулся, а женщина усилила хватку, таща его за руку дальше по дороге, но я успела разглядеть страх в его широко открытых глазах, виной которому были детские ночные кошмары.

Осознав, что все это время ему снился мой образ, я с грустью опустила голову.

Спустя час я привязала мула к прогнившим перилам крыльца и постучалась в дверь последнего читателя. Им была семидесятипятилетняя пожилая женщина, которая при виде меня вскрикнула от радости:

– Это же наш Василек. Проходи скорей.

Вздохнув с облегчением, я оглянулась через плечо и вошла внутрь. Лоретта Адамс села за маленький столик с шатающейся ножкой, которую разъели термиты. Перед хозяйкой лежала кружевная салфетка светло-коричневого цвета, на которой стояли две пустые чашки. С краю лежали аккуратно сложенные куски ткани. Другая стопка была на пуфике из тика.

Сальные свечи изливали теплый свет на выбеленные стены и простенькие занавески, разнося запах животного жира по всему помещению. На коленях, укрытых фартуком, у нее лежал Ветхий Завет.

– Мисс Лоретта, – обратилась я к ней тихим голосом, – это я, книжная дама.

– Я знаю, кто ты, дитя. Хоть и слеповата стала, но слух еще не подводит.

– Да, мэм, – улыбнулась я и положила книгу.

Мисс Лоретта очень плохо видела. У нее не было мужа, поэтому она жила одна и общалась только со своим племянником, который заходил в гости, только когда переставал кутить.

И тем не менее, Лоретта понемногу читала и красиво писала, что еще сильнее портило ее зрение, она могла различать только силуэты, и это доставляло большой дискомфорт. Со слухом же проблем не было, да и ум оставался все таким же проницательным и острым.

Она хвасталась тем, что до сих пор никто лучше нее не способен туго затянуть петлю во всем Кентукки, сшить самое красивое стеганое покрывало или изящное воскресное платье – другими словами, она была одаренной швеей, которой часто присылали письма с просьбами сделать наряд по случаю крестин, свадьбы, траура или любого другого церковного события.

Внутри хижины царила чистота. Все вещи лежали на своих местах, хотя в такой тесноте грязи негде было разгуляться. Как и все дома горных районов, стены имели темный оттенок из-за копоти, исходящей от печки. Но кровать была заправлена, сверху лежало аккуратно сложенное одеяло, и, судя по всему, Лоретта даже подмела полы и кое-где смахнула пыль. На горячей плите стоял чайник, покрытый каплями. Позади него притаился котелок с водой и сковорода с мелассовым хлебом, чей аромат подслащал спертый воздух.

Две худощавые кошки, Миртл и Милки, подняли пушистые белые головы, зевнули и снова улеглись под плитой.

Неуклюже размахивая по столу рукой, Лоретта искала китайские чашки. Обнаружив пропажу, она подвинула их ко мне.

– Припозднилась ты сегодня. Возьми эту книгу и налей себе чаю, дитя.

Я взяла свой читательский материал и вместо соснового бруска подложила его под ножку шатающегося стола, стараясь не уронить дребезжащую на нем посуду.

Собрала чашки, пошла к плите за чайником и, развернувшись, сделала большой глоток и только потом принесла Лоретте ее половину, радуясь тому, что она не заметила мою нестерпимую жажду. Вытерла рот о край рукава и жадно уставилась на испеченную еду.

– Угощайся хлебом, принеси сюда чайник и подлей себе еще немного, – сказала она. – У нас много муки второго и третьего сорта, дитя. В этих старых горах целый воз корней сассафраса и бочки питьевой воды. Этого хватит, чтобы прокормить всю страну. А еще у нас есть сладкий хлеб, если ты проголодалась.

– Да, мэм, – пробормотала я, чувствуя, как лицо заливается краской. Даже несмотря на плохое зрение, мне казалось, что Лоретта могла подмечать куда более значительные вещи, чем большинство зрячих людей. И тем не менее, я не притронулась к еде. Возможно, это все запасы на неделю вперед.

Я села на один из старых плетеных стульев, который она смастерила из кусков коры.

Лоретта дала мне Библию. Я открыла ее на том месте, где мы в последний раз остановились, – Книга Руфь. Спустя двадцать минут она осторожно постучала палкой по моей ноге.

– Пора собираться домой, дитя. Скоро стемнеет.

Я протерла глаза. Тени гор просачивались в хижину, окрашивая стены темными брызгами.

Наклонившись, я осторожно вынула книгу из-под ножки и вернула на место сосновый брусок, держа другой рукой край стола, чтобы ничего не уронить на пол.

– Мисс Лоретта, это «Доктор Дулиттл». Думаю, вам понравится, – обратилась я к ней, подержав у себя книгу несколько мгновений.

Она шикнула, поднеся палец ко рту, и покачала головой.

– Тут нет ничего непристойного. Это интересная история об очень милом докторе, который умеет разговаривать с животными, и…

– Какой вздор, дитя. Я уже тебе не раз говорила: не приноси мне правительственные книги.

– Но…

– Это никчемная литература о проделках дьявола. Для дураков. Забери ее обратно.

– Да, мэм, – с досадой ответила я, мечтая когда-нибудь прочесть ей любую библиотечную книгу вместо Библии.

Принося каждый раз новый материал, я надеялась разогреть в ней интерес, но в ответ лишь видела недовольство и раздражение.

– Эти городские книжонки не для меня. В них нет ни намека на серьезность. Пустая бессмысленная болтовня.

– Как скажете, мэм, – бормотала я себе под нос, стараясь угодить.

– В 1857 году мой отец привез эту прекрасную Библию и четыре чашки своей мамы из Техаса, где он читал проповеди. Семья осела в этих горах за четыре года до нашего с сестрой рождения. Это все, что осталось от того чайного набора. – Она указала пальцем на две красивые белые чашки с золотистой отделкой по краям и узором на ручках. – И так… – Лоретта стучала пальцем по Библии, – так он нашел свой путь. У него была только одна Книга, которую я тоже должна знать. Так он хотел.

– Да, мэм. Хороший выбор.

– Я все понимаю. Тебе нужно доставлять книги, дитя, – она выпрямила и отряхнула свои длинные помятые юбки, – но моя все же лучше. И я ни на что ее не променяю.

Кто-то шепнул Лоретте, мол, я только разношу литературу, хотя это было неправдой. Иногда приходится читать людям, причем не только их собственные книги. Однако ей втемяшилось в голову, что если на время моего визита подкладывать библиотечный материал под ножку стола, то это не будет считаться кражей рабочего времени.

– Конечно, не променяете, – успокаивала я ее. – Вы прекрасная женщина, мисс Лоретта.

Горделиво задрав нос, она кивнула головой, и на лоб упал пучок седых волос, скрывающих старые больные глаза.

– Отдохните немного. В следующий раз еще почитаем.

Лоретта указала пальцем на корзину, стоящую у двери.

– Возьми немного корней себе и отцу, дитя. – Она уложила волосы и встала со стула.

– Большое спасибо, мэм.

Я помогла ей добраться до узкой кровати с металлической рамой, сняла тяжелые ботинки и спрятала их за старым револьвером, лежащим на полу. Повозившись с неподатливым одеялом, она все-таки повесила его на спинку.

Лоретта показала пальцем на бочковатый сосуд у изножья.

– Ой, нужно наполнить грелку, – внезапно вспомнила она, поднимаясь с кровати.

– Будет сделано, мисс Лоретта.

– Благослови тебя господь, дитя.

Я вытащила из-под одеяла баллон в форме свиньи, открутила крышку на толстой спинке и вылила холодную воду на улицу.

Через минуту наполнила грелку горячей водой с плиты и вернула ее на то же место под одеяло. Этого тепла хватит ей на всю ночь.

– Глаза режет. Я очень устала. Не поможешь мне умыться, дитя? – просила Лоретта.

– Да, мэм.

У плиты я нашла кусок изношенного полотенца, лежащего за раковиной с желтоватым оттенком и крохотными ножками, смочила ткань и выжала ее. Рука мгновенно пропиталась запахом старых трав.

– Держите, мэм. – Я аккуратно положила мокрый лоскут на ее открытый лоб, стараясь не вызвать раздражение.

Лоретта неуклюже пошевелилась, кусок ткани упал на пол, и наши руки соприкоснулись.

От напряжения сквозь зубы едва проходил воздух.

Пока я пыталась вернуть полотенце на место, она нащупала мою руку, взялась за нее и сказала спокойным старческим голосом:

– Видишь мои ткани, дитя?

– Да, их тут много.

– У людей и тканей много общего. И мало различий. Одни лучше всех, другие жесткие и черствые, третьи приятные и нежные. Ткани тоже бывают цветными и серыми, уродливыми и красивыми, старыми и новыми. Но в конце концов все мы являемся материей, сотканной Его рукой. Материей, кроме которой больше ничего нет.

– Да, мэм, – шептала я.

– Теперь я знаю, что ты – «василек», но эти старые глаза уже все равно ничего не видят. Но сердце чувствует, дитя. И оно чувствует, что ты – хороший человек.

Внезапно последствия тяжелого дня камнем свалились на плечи, пропитав усталостью все тело и оставив большие мешки под утомленными глазами. Руку охватила дрожь, хотя она исходила не от старой больной Лоретты. Напротив, в ее прикосновениях чувствовалось тепло. Прижавшись другой ладонью сверху, она стала нежно массировать мою кожу.

Закрыв глаза, я запрокинула голову: внутри все бурлило от душевной боли и одиночества, медленно подбирающихся к горлу. Обычно никто не видел мои чувства, но сегодня как никогда мне не хватало мамы. Ее любви и, самое главное, ее нежных рук. Я боялась, что со временем она пропадет из памяти, а из-за синего цвета мне уже не суждено испытать те же приятные чувства. Ведь я была Синим призраком, являющимся в кошмарах маленьким мальчикам.

Сердце защемило от тоски по маме, от уродливой кожи и того, чего лишил меня Чарли Фрейзер. Внутри все смешалось: неприязнь к пастору, суровые земли Кентукки и чувство стыда, охватившее все тело. Так было всегда. Беспросветный позор окутал душу, взяв над ней контроль, своим напором сдавливая больное место подобно карбидной лампе, сжимающей лоб шахтера, который возвращается домой, оставляя после себя грязный темный шлейф.

Молчание усиливалось, разрастаясь по всему дому, а свет свечи тем временем собирал тени, разбросанные по углам дома, слегка задевая потолок, покрытый паутиной.

– Пора принимать лекарство, дитя, – обратилась ко мне Лоррета, аккуратно разомкнув наши руки.

Я положила кусок полотенца на лоб, и она прижала его к глазам. Чувствовался запах желтокорня, который она варила в лечебных целях.

– Что-то еще, мисс Лоретта?

Она достала из кармана два крохотных безоара и положила мне в руку.

– Помой их, пожалуйста, дитя.

Я взяла два плоских камня молочного цвета, которые она нашла во внутренностях ястреба, и бросила их в кастрюлю с желтокорнем, помыла, вытерла ее любимой тряпкой и вернула хозяйке.

Пожилая женщина легла в постель, положив камни на закрытые опухшие глаза в надежде, что народный рецепт работает.

– Увидимся в следующий понедельник, мисс Лоретта.

Стоя в дверях, я наклонилась к переполненному ведру с женьшенем, сассафрасом и прочими травами, взяла оттуда корешок, большой кусок ивовой коры и вышла на улицу. Летом принесу вместо них очанку, может, это вылечит ее глаза.

Я ненавидела себя за то, что беру у нее лекарства, ведь она уже не могла самостоятельно их собирать, надеясь лишь на своего племянника. Но ива избавляла от боли, снимала опухоль и сбрасывала даже самую высокую температуру. Вдруг это поможет мистеру Моффиту.

На улице меня встречал купол из надвигающейся темноты и холода.

Юния тихо рявкнула, и мы направились к дому.

Я обернулась, чтобы помахать на прощанье, хотя знала, что Лоретта этого не увидит. Ее хижину уже наполовину поглотила тень и ползущий туман, украшенный летящими светлячками, пробивающимися сквозь тьму.

Впереди манил темный лес. Я остановилась в поисках его, ощущая на себе этот хитрый взгляд, растворяющийся во мраке ночи. Он вел охоту. И речь шла не об ужине. Юния нервничала, поднимая морду: она тоже это чувствовала. Я ударила по ее крупу. Хотелось поскорее вернуться домой.

Глава 11

Юния пронеслась через пропитанный туманом лес и остановилась, лишь когда увидела дым, валящий из трубы нашего дома.

– Ты опять опоздала, – проворчал отец, увидев меня в дверях.

– Прости, Па. Люди соскучились по библиотечной службе.

– Почитала старой Лоретте?

– Да, конечно. Целых двадцать минут, а потом еще помогла ей лечь в постель. – Я сняла плащ и повесила его на крючок за дверью.

– Хорошо, – пробормотал он, нагнувшись, чтобы спрятать носки под штаны. Отец знал, что Лоретта читает только Библию, поэтому он всегда переживал за старушку.

– Я думала, у тебя сегодня выходной. Ты куда-то собираешься? Уходишь?

– Да. Прошлой ночью заболела жена Ли Стерджила, и я обещал подменить его сегодня, чтобы он не остался без гроша в кармане.

– Дочери шерифа нездоровится?

– Это из-за беременности, – пробурчал отец, отвернувшись.

В последнее время шахтеры все чаще стали просить Па выйти вместо них. Таким образом они избегали штрафов и лишних проблем с начальством Компании.

Вспомнив о мисс Адамс, я сунула руку в карман плаща и достала корень.

– Лоретта передала нам это. Подожди, я заварю тебе чай из сассафраса.

– В другой раз, доченька. Мне нельзя опаздывать. Поешь супу и немного отдохни. Кстати, заходил Док и оставил одну из своих корзин, – сказал Па, засовывая ногу в рабочий сапог.

Помимо женихов, которых приглашал отец, время от времени к нам заходил лишь этот старый доктор с небольшими подарками, будь то яблоки, печенье или банка варенья, каждый раз умоляя взамен получить пробу крови, кожи или отвезти нас в больницу Лексингтона. Отец никогда не открывал дверь, вынуждая его оставлять гостинцы на крыльце.

На радостях я взяла яблоко и аккуратно перекинула его с одной руки в другую.

– Мне послышалось, будто в кустах кто-то шевелится. – Я отодвинула занавеску и выглянула из окна, за которым стояла стена густого непроницаемого тумана.

– Сегодня утром по дороге мне попалась рысь. Кажется, она пряталась за колючими кустами, – рассказывал отец, направляясь к двери.

– Рысь? Не уверена, что дело в животных. Я…

– Мне нужно идти, иначе некому будет присмотреть за дочкой шерифа. Утром все узнаю. Гляди в оба.

– Будет сделано, – тяжело вздохнула я, понимая, что за мной охотится еще одно создание. Если рассказать отцу о случае с пастором, может, он останется дома, и уже точно никто из нас не пострадает.

Я занавесила окна и повернулась к нему:

– Пару недель назад священник…

Но он уже закрыл за собой дверь, не дав мне закончить. Выйдя на крыльцо, я наблюдала, как призрачный свет лампы, которую нес отец, становился все слабее и его силуэт постепенно растворялся в густом тумане.

Нахмурившись, я вернулась в дом и, обнаружив в корзине Дока банку варенья с хлебом, сделала несколько бутербродов себе на ужин.

При свете свечного фонаря я в спешке занималась делами по дому и сделала перерыв, чтобы разжечь плиту березовой корой и сосновыми палками, лежащими на крыльце. Осторожно сложила скрученный хворост внутрь чугунной печки, подожгла дерево и подкинула сверху еще пару сосновых щепок. Хижину наполнил аромат дерева и смолы.

Несколько часов спустя я достала из плаща подарок Генри, поднялась на чердак и положила его на стол за хлопковым матрасом, который Па специально купил после того случая с Чарли Фрейзером. Меня вполне устраивала стопка стеганых одеял, но отец слепо верил рекламе, обещавшей «облегчить боль от сломанных костей и обеспечить быстрое выздоровление». За тот месяц он припас пару монет, которые обычно тратил на покупки в магазине Компании.

Но я знала, что у него не было ни одного лишнего цента, и чтобы хоть как-то скопить немного денег, ему пришлось работать две недели подряд по восемнадцать часов. Компания с большой неохотой расставалась со своими долларами, поэтому они в основном платили шахтерам чеками, которые можно было потратить только в их магазине. В противном случае незамедлительно следовало увольнение. Помимо этого, рабочим с большим удовольствием давали взаймы до зарплаты, поскольку вместе с долгом приходилось выплачивать дополнительные проценты, что ставило семьи простых людей в зависимое положение, а тем, кто от возмущения поднимал брови и задавал неудобные вопросы, они отвечали так: «Эта система направлена на обучение шахтеров. Она дает азы правильного ведения бизнеса, позволяя применить полученные навыки на практике путем получения солидной ссуды».

Я переоделась в ночной халат, и, откинув одеяла, легла в постель. Мысли занимал дорогой подарок Генри и голод, от которого он страдал.

Эта напасть не обошла стороной и наш дом. Мы питались в основном ягодами, грибами, белками, кроликами и всем тем, что можно было найти в лесу. Иногда отец менял дичь на кукурузу и фрукты – еду, которой у нас попросту не было. И лишь изредка мы могли себе позволить дорогие продукты из магазина Компании. Шахтерские чеки и моя зарплата немного держали нас на плаву несмотря на то, что Па тратил львиную долю денег на магазинные лекарства от легочной болезни, хотя доктор рекомендовал ему более эффективные препараты. Поэтому отец оставался в долгах, покупая новомодные микстуры в надежде, что именно следующая партия полностью его излечит. Подобно маленькому бинту, приложенному к ране, они лишь самую малость действовали, снимая симптомы, чтобы рабочие могли вернуться на работу и заработать денег на следующий сироп, который Компания хранила у себя на складе.

В этих окрестностях насчитывалось около трехсот человек, живущих в лесах, вдоль заливов, на склонах, в городе и шахтерском поселке, и почти у всех были огромные семьи с кучей детей. А мы с отцом были предоставлены только сами себе.

Меня раздражало, что люди умирали от ветрянки и гриппа, не имея шансов на излечение, но ведь от голода было средство, способное спасти всех страдальцев. Оно спокойно лежало в магазине. И это возмущало еще сильнее. Эта мысль не давала мне покоя, пробуждая гнев, который обычно испытываешь от беспомощности.

Я прижала твердый леденец к губам, вдыхая соблазнительный аромат сладкого угощения. «Не открывайте, мэм… сделайте это, когда проголодаетесь», – вспомнились слова Генри. Пришлось убрать его подарок в жестяную коробку памятных вещей, лежащую на прикроватной тумбе.

– Пока не хочется есть, – сказала я и, задув свечу, стала молиться за благополучие Па, за Генри и других мальчишек этой страны, хотя понимала, что проку от этого столько же, сколько от желания, которое загадывают при виде падающей на землю звезды.

И тем не менее, я продолжала, прося Всевышнего оградить нас и детей от опасности, сжалиться над больными лихорадкой и отправить их на небеса, домой к Каролине Барнс, прошедшей от отчаяния девять миль, чтобы накормить голодающих малюток. Девять смертельных миль холодных, суровых земель нашей округи, безжалостно уносящих жизни ее семьи, которую она защищала до последнего вздоха.

От нестерпимой боли у меня сжался кулак, сквозь зубы прорвался мучительный вой, нашедший отклик у жалобного козодоя. Я закопалась лицом в подушку и проглотила горечь и ужасы, комком подобравшиеся к горлу.

Глава 12

Майская ночь медленно отступала со старинных земель Кентукки, но все же решила оставить на ясном небе Луну. Для маленьких детей из горных районов это было невероятным событием, поскольку из-за тяжелого образа жизни и жалкого существования мамы укладывали в постель своих малышей еще задолго до заката, дабы не разжечь в них неутолимый голод.

Я направилась к далекой горе и, довольная взятым темпом, стала напевать песню, чтобы немного скоротать время, повышая голос при виде голубых холмов и сосновых певунов. Прошло два дня с момента встречи с Фрейзером. Это давало мне надежду на то, что мы еще не скоро увидимся.

Хотя по средам на маршруте насчитывалось всего три остановки, первая из них была самой коварной. Не помогало даже то, что большую часть пути приходилось идти пешком, осторожно ведя мула по узкой, скользкой от устилавшей ее грязи тропе, которая поднимала нас на вершину Крученой горы, на высоту почти в тысячу метров. Юния не испытывала каких-либо проблем, но все-таки было слишком опасно. Помню, как в первый раз со страху чуть не потеряла сознание, увидев, как она, шатаясь, поднималась по крутому подъему и резко повернула в сторону, остановившись в каких-то сантиметрах от края бездонной пропасти, в которую я чуть не упала вместе с ней. Один неверный шаг, и лететь мне до самого лета. Никто бы не нашел тело в густой зелени. С тех пор почти всю дорогу я преодолевала пешком. К тому же, не очень хотелось сегодня умирать. Ведь впереди предстояла встреча с Куини. Почти каждую среду, когда маршруты пересекались, мы сидели и болтали.

Преодолев половину пути, я остановилась у широкого изгиба тропы, попросив Юнию подвезти меня до вершины. Мул без труда прошел несколько резких поворотов и, выйдя на перепутье, захотел спуститься вниз. Тут уже пришлось спешиться и пройтись по отвесной скале, поросшей иссохшими деревьями.

За последним поворотом наконец показалась пожарная башня.

Из убежища выглядывал семнадцатилетний Роди Коул в дырявой футболке и потертых коричневых штанах. Ветер развевал его волосы цвета медной монеты. Он жил в шестидесятиметровой башне Крученой горы, которую построил Гражданский корпус охраны окружающей среды. Взмахи рук выдавали в нем неподдельную радость, а топот ног по металлической платформе говорил об искреннем волнении.

Он с нетерпением ждал книги, ведь они поднимали его даже выше этой пожарной каланчи. Мальчишка любил читать газетные вырезки о погоде и лесах, а еще умолял меня принести «Фермерский альманах», «National Geographic» или любой другой журнал, который помог бы ему стать пожарным диспетчером, чтобы зарабатывать больше денег на обучении других людей и в конечном счете получить должность рейнджера.

Поэтому работа в ГКО была логичным началом карьеры. Они строили пожарные вышки на вершинах гор Кентукки со времен основания Рузвельтом этой организации. Роди хотел пойти по стопам своих родителей, поэтому, как только ему исполнилось шестнадцать, он тут же обратился в Службу лесного хозяйства, солгав о своем возрасте.

Его мать, Халли Коул, была первой женщиной, ставшей пожарным наблюдателем в Кентукки. После смерти мужа от удара молнии Корпус разрешил ей переселиться в его башню на Круглой жемчужине в двадцати милях на восток. Еще со времен строительства и задолго до прихода ГКО это место во все времена считалась домом семейства Коулов.

Уже больше года Роди жил в стальной хижине Крученой горы, следя с высоты птичьего полета за любыми пожарами и погодными условиями, и при появлении слабого дыма или темных грозовых туч он тут же сообщал об этом Службе лесного хозяйства через специальный заводной радиоприемник. Я привязала Юнию к крутой металлической лестнице и вытащила из вьюка книгу и два письма, которые мне передала заведующая библиотекой.

Перегнувшись через металлические перила, на меня смотрел сам Роди. От предвкушения и радостного волнения он едва мог устоять на месте:

– Мисс Василек, – закричал он, подзывая к себе рукой. – Не могли бы вы подняться, пожалуйста? Кажется, я увидел дым. Нужно следить за ним! – добавил он и убежал внутрь.

Преодолев восемьдесят четыре ступеньки винтовой лестницы, я оказалась у входного люка, громко постучала и отошла в сторону. Роди спустил деревянную лестницу, и спустя четыре ступеньки наконец-то цель была достигнута.

– Книжная дама! Скорей! Посмотрите!

Он плюхнулся на стул, стоявший напротив круглой топографической карты Осборна, затем резко вскочил и стал по очереди выглядывать из четырех окон своей крохотной хижины.

– Что скажете, мэм? – Он осторожно постучал пальцем по карте и указал на точку. – Вот здесь. Думаете, появился дым?

Роди снова высунулся из окна, уставившись на голубое небо Кентукки, бесконечные леса, широкие реки с заливами, и опять вернулся к карте, лежащей на столе.

– Посмотрите, вот здесь. – Он предложил стул, смахнув с него грязную рубашку и пыль.

Вместе с письмами из дома я вручила ему старый выпуск «Лесов и Водоемов» и села на стул, пытаясь отдышаться после подъема по лестнице. Роди листал страницы журнала. Мне захотелось пододвинуться ближе к карте, но ножка застряла в рубашке. Попытка приподнять стул обернулась провалом, и он еще сильнее увяз в ней.

– Ой, простите, мэм, – покраснел юноша. – Сейчас все исправлю. Только бы не сломать изоляторы. Они могут спасти человеку жизнь.

Прошлым летом здесь бушевала страшная гроза. Небо сверкало от множественных изгибов молний, окруживших крошечный домик смотрящего, и вдруг внезапно раздался громкий взрыв. Такого никогда раньше не было. Нечто ударило сверху по большому громоотводу, и с крыши скатился огромный ослепляющий горящий шар, который упал на землю, оставив после себя черные обгоревшие следы.

Придя в себя, Роди вышел на платформу. Лестница с перилами накалились до предела, испуская яркий оранжевый свет, заставивший его вернуться внутрь.

На следующий день он обратился в Службу лесного хозяйства, и они прислали ему двух рейнджеров. Мужчины установили под ножки стула стеклянные изоляторы и посоветовали Роди при приближении грозы убирать с деревянного пола ноги, даже если тучи идут в нескольких десятках километров от его башни. Теперь же одна из ножек, обтянутых такой подкладкой, зацепилась за край рубашки.

Роди поправил стул и сделал шаг назад. Я села на место и стала смотреть в диоптрический прицел, медленно идя по кругу, пока он не сошелся на точке огня.

– Это неподалеку от Драгоценного ручья, – пришла я к выводу, с теплотой в сердце вспомнив, как он учил меня пользоваться картой Осборна, но особое удовольствие доставляло его доверительное отношение ко мне. – Возможно, это обычный туман. Не могу точно сказать.

– Все может быть, – ответил он, внимательнее посмотрев в ту сторону. – Нельзя спускать глаз с этого квадрата и чуть что – надо сразу сообщить об этом Лесному хозяйству.

Нахмурив брови, Роди листал журнал.

– «Фермерский альманах» еще не вернули. Простите. Я подумала, что пока вам может быть полезен этот журнал.

– Все в порядке, мэм. Большое спасибо, – поблагодарил он, спрятав разочарование за милой улыбкой, и принялся изучать «Леса и Водоемы». – Очень интересно. – Спустя некоторое время бросил его на узкую плетеную кровать и открыл одно из полученных писем, с нетерпением вчитываясь в каждую строчку в надежде узнать новости из дома.

Воспитание не позволяло открыто пожаловаться на то, что еще в прошлом году я приносила этот журнал целых три раза. Мне же хотелось подарить ему несколько учебников по биологии, географии и «Фермерский альманах», но в то время о таких пожертвованиях можно было только мечтать.

– Мисс Василек, – он убрал открытое письмо в задний карман и взял два конверта с холодной деревянной плиты, – не могли бы вы отправить эти два письма?

– Завтра же я оставлю их у пункта сбора. Почтальон придет на следующей неделе и заберет их.

– А нет ли возможности доставить их быстрее? Одно письмо маме, а второе… – Он постучал пальцем по конверту. – А второе мистеру Беку. Это отец Рут… Очень срочное письмо, – умолял он с жалобными глазами, переминаясь с одной тощей ноги на другую. – И очень важное, мэм.

Рут Бек была его девушкой. В прошлом году каждое воскресенье, без исключения, Роди спускался с горы и проходил четыре мили до железнодорожного вокзала в Фарфоровом ручье. Заплатив десять центов, он добирался до Уилсбурга, крупного города, в котором жила пятнадцатилетняя Рут, и покупал билеты по двадцать пять центов в новый кинотеатр, где они отлично проводили время.

У Роди покраснели уши, и тут он внезапно выпалил:

– Я… эм… мисс Василек, я собираюсь просить руки миссис Бек! Если вас не затруднит отправить…

– Кажется, мистер Бек работает в шахте, верно?

– Да! Вы правы, мэм.

– Я передам письмо через отца сегодня вечером. – От радости у меня засияли глаза, ведь удастся помочь двум влюбленным.

– Премного благодарен. Буду очень признателен вам, мисс Василек.

Еще некоторое время Роди с упоением делился своими планами. Было видно, как он изголодался по общению на такой одинокой работе.

Спустя час я отвязала Юнию и отправилась к следующему читателю.

– Не забудьте в следующий раз «Фермерский альманах». Хочу выучиться и стать лесным рейнджером.

– Сделаю все, что в моих силах, – ответила я, проклиная себя за нехватку нужных книг, благодаря которым он мог бы добиться лучшей жизни.

– Я женюсь на Рут и перевезу ее сюда с согласия отца, – давал он обещание, облокотившись на перила.

Спустившись к подножию Крученой горы, я пошла вдоль реки и через час остановилась на привал. Юния утоляла жажду. Чтобы скоротать время до приезда Куини, я достала из-под юбок старый учебник по грамматике и стала читать с того места, где в последний раз остановилась, нервно поднимая глаза после каждого предложения из страха столкнуться с пастором.

Минуту спустя мне на глаза попался один интересный отрывок, которым захотелось поделиться с мулом:

– Юния! Иди сюда и послушай этот прекрасный текст.

Оторвавшись от питья, она потопала ко мне, заливая водой мои сапоги.

Я вскочила и повернулась к ней лицом:

– Этот идеальный пассаж взят из «Ветра в ивах».

Юния подняла морду и задвигала челюстями, будто желая послушать автора.

– Тише, девочка. Давай немного поучимся, – рассмеялась я, похлопывая ее по шее, и взглянула в книгу.

Рядом журчала вода, но не было слышно птиц.

– Стань на дорогу, послушайся зова в сердце своем, не упусти мгн… – я запнулась на этом большом слове, мечтая иметь под рукой словарь. – Мг-на-вень-е – оно не вернется! Или это все-таки мгно-ве-ние? – Лицо нахмурилось от уверенности в собственной ошибке.

Юния кивала в подтверждение моих догадок.

– Так, мой маленький апостолик, почитай-ка это, – обратилась я к мулу, чувствуя, как к лицу подступает краска, хотя здесь некому было тыкать в меня пальцем и обидно шутить. – Продолжим? – Торжественно откашлялась я и прочитала отрывок голосом радиодиктора, – Оно не вернется! Один упоительный шаг, стук двери за спиной – и ты вступил в новую жизнь, а старая канет. Когда-нибудь потом, когда много воды утечет и чаша жизни опустеет, ты сможешь вернуться в свой дом и сидеть у родной реки, вспоминая и радуясь сердцем.

Юния заскучала и снова вернулась к водопою.

– Стань на дорогу, послушайся зова в сердце своем, не упусти мгн… – повторила я, опять застряв на этом проблемном слове, которое, словно проклятье, обрекало меня на вечную неудачу. Был бы с собой настоящий словарь…

Сзади послышалось тихое ржание. От испуга я вскочила, повернувшись в сторону звука. Нарушителем тишины оказалась Куини и ее старая арендованная лошадь по кличке Мод.

– Привет. Не могла пройти мимо, не услышав этот интересный урывок, – поздоровалась она и неправильно произнесла слово «отрывок». – Преподаешь урок Юнии, милая? Может, лучше почитаешь ей Библию? – На смену доброй улыбки пришла глупая ухмылка.

Меня передернуло от этого замечания.

Куини не знала, что Фрейзер охотится на меня, как рысь, поджидающая раненую птицу. Я видела, как пастор молча проходил мимо Куини в городе и даже не смотрел ей вслед. Она будто была невидимкой, а мне не оставалось ничего другого, как просто мечтать о том же. Он никогда не ссорился с белыми и чернокожими, его лишь не устраивали юродивые чудаки.

– Нет-нет, это странно, – отнекивалась я и нервно окинула взглядом деревья и Юнию, хотя знала, что мул всегда чует опасность своим носом, круглыми ушами и большими глазами, мимо которых не пролетит даже комар. Но сейчас она спокойно отдыхала на берегу, напившись воды. – Просто глупо, – добавила я шепотом, слегка улыбнувшись.

Куини заерзала в седле, показав на меня пальцем:

– Глупо – это когда слушаешь умных людей, которые разбазаривают свои красивые слова, бестолково разбивая их о городской асфальт.

Я закрыла книгу, испытывая двойной дискомфорт, но при этом мне было приятно получить от нее восторженную похвалу.

– У тебя очень приятный и искренний голос, благодаря которому не нужно приукрашивать или заменять слова на более умные, чтобы скрыть неправду, – добавила она и подъехала к дереву.

– Мне хочется учиться. Хочется знать… все слова, – говорила я, приподняв подбородок. – Абсолютно все.

Куини слезла с лошади и задумчиво уставилась на меня.

– Да, у некоторых людей прямо жажда к знаниям. Им нужно наполнять мозг до отказа. Мой отец был голоден до всего нового, и я пошла вся в него.

Покопавшись во вьюках, она достала книгу и немного хлеба, плюхнулась на траву и кивнула на соседнее место, приглашая меня присесть.

Полистав гладкие страницы старого толкового словаря Уэбстера, Куини остановилась на нужном слове и постучала пальцем по нему:

– Мгновение, – произнесла она без запинки своим звонким голосом и в приятной уху музыкальной манере. И снова повторила:

– Мгновение. Значит момент. Попробуй теперь ты. – Она вручила мне книгу.

Я сглотнула, посмотрела на столбик и проговорила слово без ошибок.

Куини рассыпалась в похвалах.

На радостях я повторила слово еще несколько раз и вернула толстый словарь владельцу.

Она рассмеялась в знак одобрения и положила книжку рядом с моими юбками:

– Оставь у себя, пока все не выучишь.

– Но я не могу…

– Порадуй меня новыми словами в следующий раз. Так я буду знать, что эта книжка приносит пользу. Вернешь, когда мозг начнет лопаться от новой информации. Так говорил мой отец, когда давал мне ее. – Она поднялась, отряхнула длинные юбки и поправила капор. – Кстати, как дела у папы?

– Все время работает. Как мальчики и бабушка Уиллоу?

– Хорошо. Хотя могло быть лучше. В другом городе, например. Ты никогда не думала переехать?

– Кто меня примет? Кто тебя примет? – Я покачала головой.

– Хотелось бы уехать в Пенсильванию, там живет много родни. Разве ты не хочешь повидаться со своими родственниками?

– Па говорит, что у нас никого нет. Мне нужны добрые люди вокруг. А большего и не надо.

– Слышала, в Филадельфии полно таких людей. – В игривых глазах Куини скрывалась какая-то тайна.

– Что ты еще слышала о Филадельфии? – Я подняла бровь в надежде услышать хорошие новости. Наши взгляды встретились.

Она повысила голос, будто собиралась запеть:

– Кое-что интересное. О работе там помощником библиотекаря.

– Уже отправила заявление?

– Да, на прошлой неделе. – Она засияла от удовольствия.

– Филадельфия, – проурчала я, едва осознавая весь масштаб этого города.

– Мисс Харриетт сама предложила и настояла на моем участии. Ну, я и поддалась, как дурочка.

Инспектор отдал бы что угодно, только бы избавиться от Куини. Я была следующей в этом списке.

– Там есть чернокожие доктора. Они могут помочь моей больной бабушке. И специальные школы для мальчишек. Скоро все будет известно, – щебетала Куини. – Боже милосердный, это потрясающее место. Я читала, что у них даже есть специальный совет, который помогает семьям. Это настоящий подарок с учетом президентской поддержки и новых программ, направленных на укрепление библиотечного дела и набор дополнительных сотрудников. Таких возможностей у нас никогда не было, а городским до этого нет никакого дела. Мисс Юла вызвалась дать рекомендацию. Какие открываются перспективы! Только представь.

Но я не могла. Может, для темнокожих людей это действительно был шанс выбиться в люди, но мне вот не доводилось встретить своего единомышленника. Разумеется, я желала Куини самого лучшего, но, дабы не испугать ее своими объятиями, пришлось сложить руки за спиной.

– Уверена, у тебя все шансы на победу.

Она сжала мою руку. И так же быстро отпустила ее, ткнув пальцем в словарь:

– Приготовь новые слова. Мозг кипит от любопытства.

– Спасибо, Куини. Обязательно сделаю. Удачи, и будь осторожна.

– Увидимся в следующую среду. И ты тоже береги себя – попрощалась она и села на Мод.

Еще долго я провожала взглядом ее силуэт. Эти новости заставили меня задуматься о себе. Перед глазами стояла картина, как я иду на работу в крупную библиотеку одного из больших городов, какие описываются в книжках. По дороге встречаются милые люди. Па нашел себе лучшего доктора, и тот выписал ему настоящие лекарства. Может, там найдется хотя бы один «василек»? В таких местах попадались не только черные и белые люди, что давало надежду на лучшую жизнь, которую никому не под силу разрушить.

Я смахнула пчелу и заметила на руках темнеющие синие метки, от которых ладонь сжалась в крепкий кулак, и к горлу подступил ком из стыда и зависти к Куини. Взяла словарь и задержалась на странице со словами на букву Д дольше, чем сама того хотела. Пришлось вмешаться Юнии, чтобы привлечь мое внимание.

– Доброжелательный, – прочитала я дважды и прижалась губами к странице. – Доброжелательная леди. Это наша Куини Джонсон, – рассказала я Юнии и стала собирать вещи.

* * *

Спуск с башни Роди был легче, чем подъем. Я оставила церковную брошюру и письмо на пороге дома семейства Эвансов, пожилой пары, которая не любила разговаривать, стараясь держать дверь запертой, а когда все же приходилось ее отпирать, они напрочь отказывались смотреть на меня. Старики предпочитали оставлять книги на перилах крыльца, а сами отодвигали в сторону занавеску и наблюдали за мной изнутри с безопасного расстояния. Я быстро поменяла литературу и поспешила к последнему читателю.

Изредка почтмейстер Билл просил доставить Эвансам письмо от сына, живущего в Небраске. Сегодня был как раз такой случай. В подобные моменты я всегда внимательно разглядывала конверт с марками и штампом, стараясь представить себе это место.

Меня интересовала внешность людей, их занятия и многое другое. Помню, как прочитала статью в «National Geographic» о знаменитом зоопарке Небраски, в котором УОР даже организовали выставку медведей и больших кошек. Эта мысль заставила меня задуматься, а зачем вообще люди туда ходят? Кто захочет платить за такое зрелище? В наших краях этих животных можно увидеть совершенно бесплатно, если иметь зоркий глаз и держать язык за зубами. Видимо, у городских жителей водится много денег, раз они могут себе позволить разбрасываться ими по таким пустякам…

Покидая двор Эвансов, Юния только собралась перейти на рысь, как тут же послышался звук отворяющейся двери.

– Книжная дама, подойдите сюда, – позвала меня к себе миссис Эванс.

Я натянула поводья и повернулась к ней.

– Чем могу помочь, мэм?

В трясущихся руках она держала конверт.

– Мистер Эванс ушел на вершину Древесного капа и вернется только через неделю. Некому прочитать письмо Патрика… А я… кажется, убрала куда-то очки.

Никогда не видела ее в очках, но знала, что некоторые жители наших районов боялись открыто признаться в своей неграмотности, поэтому под этим предлогом простили почтмейстера Билла почитать вместо них, а отдельные личности настолько вживались в роль, что даже носили с собой пустой футляр.

– Поняла вас, мэм. Будет сделано. – С удивлением ответила я и, спрыгнув на землю, открыла письмо. Внутри лежало несколько купюр, которые я тут же передала миссис Эванс. От смущения она покраснела, но одарила меня благодарной улыбкой. Я спокойно откашлялась и прочитала письмо сына.

11 апреля, 1936 г.

Дорогие родители,

Двенадцатого марта Эбигейл родила здоровую девочку в отличной форме. Своего первенца мы назвали Салли.

В прошлом месяце я купил еще три Герефордские коровы, а на прошлой неделе Мейбел родила двух хорошеньких бычков. У этой старушки есть еще порох в пороховницах. Хочу, чтобы она еще родила через три месяца.

Эбигейл передает вам привет.

С любовью, ваш сын

Патрик

Миссис Эванс вытерла влажные глаза о край фартука и захлюпала носом:

– Первая внучка. Назвали в честь меня. Сын стал солидным скотоводом. Спасибо вам, книжная дама. Мистеру Эвансу понравятся эти новости.

Могу с уверенностью сказать, что она была по-настоящему счастлива. Когда я возвращала прочитанное письмо, ее уставшее лицо преисполнилось нежностью, зародившей в глазах искру. Душа ликовала, радуясь за нашего читателя и этим светлым новостям, которые мы ей доставили.

Миссис Эванс еще раз поблагодарила меня и сморщилась.

– Подождите здесь, – попросила она и вошла в дом. И тут же вернулась обратно, держа в руках маленький сверток, который в нерешительности положила передо мной на перила крыльца. – Я, как всегда, приготовила слишком много хрустящего хлеба. Он испортится еще до прихода мистера Эванса. Помогите мне, книжная дама.

– Не могу, мэм. Я… – Но она уже ускользнула в дом, не выслушав мой вежливый отказ.

Казалось неправильным принимать такой гостинец, поскольку это могли быть запасы на всю неделю. А ведь еда считалась самым ценным и щедрым подарком, который можно было вручить другому человеку, особенно в Кентукки.

* * *

Стоя под черной ивой в устье Железного ручья, я ждала одиннадцатилетнего Тимми Флинна.

Он жил на противоположной стороне реки, которую можно с легкостью перейти, но его мама наотрез отказывалась от услуг конных библиотекарей, не желая видеть в своем доме ни меня, ни правительственные книги. Но поскольку поблизости не было школы, миссис Флинн выделила сыну старый дырявый котелок, приказав оставить его под большим деревом на другом берегу. Она разрешила складывать туда необходимую литературу, лишь бы не видеть меня с дурацкими книжонками у себя на крыльце.

Спустя несколько минут ожиданий я заменила в котелке старый материал на новый и прикрыла его металлической крышкой.

Внезапно что-то попало мне в руку и упало рядом с ботинком. Нарушителем спокойствия оказался небольшой камушек. Из густых кустов ардизии выглядывал озорной непоседа.

– Книжная дама, – он широко улыбнулся. – Что вы принесли на этот раз?

– Очень интересную книгу, мастер Флинн. Подойди и все увидишь, – ответила я, маняще открывая крышку. – Это история о милом мальчике по имени Денни.

– Вы очень добрый «василек». – Он подбежал ко мне и прищурился, чтобы ничего не упустить. При виде любимой книжки у него засияли глаза – «Спроси мистера Медведя».

Тимми схватил сказку, уселся под развесистой кроной ивы, прижавшись спиной к серому чешуйчатому стволу дерева, и стал листать страницы своими маленькими проворными пальчиками.

Мальчик так исхудал, что скорее выглядел лет на пять-шесть, не старше. Отказавшись от угощения, я положила сверток с хлебом рядом с ним. От удивления он бросил книжку.

– Я уже пообедал, мэм, – говорил он спокойным голосом, а сам сверлил взглядом дырку в моем угощении.

Как и многие жители горных районов, он имел чувство собственного достоинства. Поэтому пришлось пойти на хитрость.

– Я тоже уже сыта. Этот хлеб оказался лишним. Придется его выбросить, если ты откажешься, – обманывала я его и свой урчащий в знак протеста желудок. В последнее время у нас оставалось мало денег, да и мяса тоже заметно поубавилось из-за болезни отца.

Тимми засомневался.

– Не хочется делиться таким чудом с жалкими муравьишками, – успокоился он, поверив моим словам. – Нет, мэм. Я с радостью вам помогу. У меня ни одной крошки даром не пропадет. Я могу есть когда угодно. – И засияв от счастья, он проглотил еду в три присеста, едва не подавившись два раза. От испуга я ринулась к нему, готовясь постучать по спине. Спустя мгновение он посмотрел на меня: глаза, преисполненные благодарностью, слезились от нехватки кислорода. К лицу прилипли крошки, которые он, смахнув с щек, съел вместе с остатками хлеба в свертке. Уже спустя минуту Тимми снова взялся за сказку.

Я убрала старую книгу во вьюк и вытащила из него свой самый драгоценный альбом, богатый на рецепты, газетные фотографии и полезные советы, которыми жители горных районов любезно делились со мной. Очень хотелось, чтобы миссис Флинн его увидела, но мне не хватало смелости пересечь реку под звуки ее ругани, поэтому пришлось вручить его Тимми.

– Хм… Кажется, у меня переполнена сумка. Не думаю, что в ней найдется место для этого очень важного альбома, – притворялась я, посмотрев сначала на котелок, а затем на Тимми.

– Да, тут все битком.

– Можно было бы оставить его здесь, но, боюсь, твоего котелка не хватит. Да и место здесь не самое безопасное. – Погрузившись в раздумья, я била пальцем по щеке.

Тимми прищурился, почесав затылок. Он тоже пытался найти решение.

– Это один из моих самых любимых альбомов. Не хотелось бы его порвать или намочить. В нем Пел Гарднер делится секретом по работе с деревом и дает совет по правильной наточке карманного ножа. А еще есть инструкция с картинками, наглядно демонстрирующими, как смастерить хорошую удочку.

– Папа любит строгать, – воскликнул Тимми, вскочив на колени с широко открытыми глазами.

– Не хочу докучать, но разве мама впустит тебя с этой книгой домой? Оставит ее у себя до моего следующего прихода?

Тимми покачал головой, вскочил и жадно выхватил у меня из рук альбом.

– Нет, мэм, не оставит. Но есть идея! Я спрячу ее в туалете.

– Спасибо, мастер Флинн, – поблагодарила я его и села на Юнию. – Передай маме, что внутри есть рецепт вкуснейшего сахарного пирога Либби Браун.

– Мы с папой любим сахарные пироги. Да и тетушке будет чем удивить на Сладких танцах в следующем месяце! – Кричал довольный Тимми, убегая на другую сторону реки. Он осторожно держал навесу книги, чтобы не намочить их брызгами.

Сзади послышался шелест листьев. Мул замахал хвостом. Я стала всматриваться в деревья, но толком ничего не видела, хотя чувства говорили об ином. И снова в поисках него глаза уставились на лес. Навострив уши, Юния смотрела вперед и тоже вслушивалась.

На другом берегу реки Тимми издал восторженный крик и позвал маму.

Юния моргнула и повернула голову в его сторону.

– Мама, тетя, посмотрите! У нас есть пирог! – вопил он от радости.

Уши мула медленно опускались.

Я взялась за поводья и засмеялась.

– Пойдем домой, моя старушка.

Юния громко заржала, сменив тон на более мягкий, будто понимая всю комичность ситуации.

Глава 13

Мне снился сон, в котором я делала библиотечные альбомы, сидя в башне, охваченной огнем, как внезапно раздались разъяренные вопли Юнии, окончательно разогнавшие глубокую дрему.

Я моргнула несколько раз в кромешной темноте и протерла глаза, прислушиваясь к тишине. Зажгла свечу и проверила время. Начало четвертого, до подъема оставалось двадцать минут.

Плюхнулась лицом в подушку и глубже закопалась под одеяла. Дул прохладный майский ветер, проникающий сквозь оконные щели. И снова послышался громкий визг мула, за которым последовал оружейный выстрел.

Я вскочила, стараясь поскорее выпутаться из одеял.

Надела старый халат мамы, побежала вниз по чердачной лестнице и, оступившись, сильно упала на колено. Потерев больное место, я полезла за ружьем под кровать Па, но его там не было.

В панике зажгла фонарь и распахнула входную дверь.

Какое-то время по всему двору нервно прыгал и мерцал приглушенный свет от карбидной лампы отца, прикрепленной к его каске, а затем успокоился, нацелившись на сарай мула.

Па сидел, согнувшись перед телом, рядом с которым стояла Юния. Она агрессивно била копытами по земле, разрывая криком ночное небо.

– Дочь, сюда! быстро! – прогорланил отец, увидев меня. – Убери отсюда мула. Подальше! – Сняв шлем, он махал в пространство за собой. – Успокой его, пока я снова не взялся за ружье. В этот раз ему несдобровать. Быстрей! Иди уже в чертово стойло!

Я с облегчением вздохнула, увидев рядом с отцом ружье, лежащее в грязи.

– Юния! – Я опустила фонарь и побежала к ней с протянутыми руками. Но мул готовился к схватке, качая большой головой и вскапывая землю. – Тише! Назад! Нельзя! Спокойно, девочка. – Я отошла в сторону, пытаясь заблокировать проход, и осторожно прикоснулась к ней. Она вся дрожала.

– Тише. Все хорошо. – Я гладила ее и чесала, нежно проводя пальцами по лопатке и серой морде. От усталости она положила шею мне на плечо. Стало интересно, кто вызвал такую ярость?

Он лежал в той же позе, будто восстал из могилы. От испуга наружу вырвался крик.

– Его «мотору» пришел конец?

– Уведи мула в сарай. Быстро! – приказал Па, сняв каску, чтобы осветить фонарем тело. – Бегом!

Юния вздрогнула и пронзительно заржала, заглушая все остальные звуки. Я взяла веревку из сарая, обмотала шею мула, и, сделав натяжку, протащила его внутрь по грязи и треснувшей деревянной дверце, которую он выбил копытами. Там же валялось крепление.

Я вернула на место дверцу, и, не обнаружив замка, обмотала ее куском веревки. Побежала к отцу и села на колени рядом с ним и Вестером Фрейзером.

– Он жив? – шептала я, мечтая об отрицательном ответе, с одной стороны, и боясь услышать «да» с другой. Лицо пастора было залито запекшейся кровью, на лбу образовался кратер в виде уродливой раны. Нижняя челюсть опущена, нос оттопырен в сторону, из него текла кровь.

– Вроде живой, – ответил Па. – Но самое тяжелое впереди, если он придет в сознание.

Я заметила кольцо из угольной сажи вокруг носа отца, но его одежда лишь слегка запылилась, хотя обычно она была вся в грязи.

– Ты сегодня слишком рано. Что-то случилось?

– Шахту закрыли. Одна секция обрушилась, и инспектор отправил нас домой.

– Что здесь произошло? – Я смотрела на ружье, лежащее перед его коленями.

И когда увидела в грязи блестящий предмет, мое облегчение сдуло неистовой яростью. Рядом с телом Вестера Фрейзера лежал длинный охотничий нож и потухший фонарь.

Я схватила свой фонарь и побежала в сарай. Под тусклым мерцающим светом стала на ощупь осматривать каждый сантиметр шкуры мула. Приподняла фитиль. Огонь сильнее разгорелся, и я снова принялась за Юнию.

– Обычная царапина, из которой пошла кровь, но больше ничего серьезного, – крикнула я отцу и, вернувшись, села на корточки. – Что будем делать?

– Помогать ближнему своему. Мы же набожные люди, – спокойно ответил отец, хотя я знала, что он скорее говорил об осторожности, переживая за последствия, которые могут настигнуть нас, если в этих землях найдут белого человека, израненного или, еще хуже, мертвого. Подобно всем «василькам», я с детства училась быть внимательной, чтобы в нужный момент залечь в убежище или спрятаться за кустами.

– Он выслеживал меня… – Легким не хватало кислорода. – Ходил всюду по пятам. – Мысль о новой попытке напасть на меня, причем так скоро, холодной дрожью пробежала по всему телу.

Па внимательно смотрел на меня, в его слабых глазах чувствовалось недоверие. Он проглотил, как мне показалось, ругательство и молча ударил кулаком по ноге.

Видимо, вспомнил мое брачное ложе. Он ничего не говорил, но в этом взгляде все читалось без слов.

– Тогда Вестер не тронул меня. – Я положила руку на его. – Только Юния пострадала, но все-таки прогнала пастора. Она спасла нас.

Па окинул взором мула. Изумление и восторг возобладали над прочими чувствами.

– Я только собирался починить дверцу… Хорошо, что не успел. Она учуяла опасность и выбежала из сарая, чтобы остановить его.

– Что бы мы ни делали, он не отступит, пока не разделается со мной.

– Это правда, но сейчас его нужно спасти, иначе быть беде. Если пастор умрет, люди возьмутся за веревки, и тогда…

– Интересно, куда делась его лошадь? – Я стала осматриваться, прислушиваясь к малейшему ржанию.

– Скорее всего, удрала далеко в горы от звука выстрела.

Фрейзер приходил в себя: он откашлялся, что-то простонал и стал дрожать. От тела все сильнее исходил запах крови и страха. Полностью открыв глаза, он увидел меня с отцом, свисающим над ним, и тут же закрыл лицо обеими руками.

– Давай отведем его внутрь, – предложил отец.

Я смотрела на него с недоумением.

– Живо! – со всей серьезностью приказал он.

– Хорошо. – Пришлось уступить. Мы взяли пастора за руки и ноги и, войдя внутрь, положили его на убранную кровать отца с чистым постельным бельем. Вся работа пошла насмарку.

– Не хватало нам еще одного мертвого Фрейзера. Возьми мула и поезжай в город за доктором.

Глава 14

– У него переломаны все кости, – заключил Док, и, складывая стетоскоп в медицинский саквояж, повернулся к нам. – Этот мул очень опасен.

Поморщившись, он отодвинул грубую муслиновую простыню, еще раз внимательно посмотрел на серое лицо пастора и снова накрыл его тканью.

Юния выплеснула всю свою ярость на Вестера Фрейзера, раздавив грудную клетку и внутренности, но это уже было известно до отъезда, а вот что действительно удивило по возвращении домой – так это полупустой кувшин с травами, стоящий рядом с чайником. Пустая кружка лежала на стуле неподалеку от кровати. Меня охватила тревога от одной только мысли о том, сколько порций настойки пришлось выпить усопшему.

– Пастор выслеживал мою дочь и угрожал расправиться с ней, – оправдывался Па перед Доком.

Тот, взглянув на отца, потом на меня и снова на отца, многозначительно кивнул, понимая всю серьезность намерений Вестера. Доктор заметил кувшин и взял в руки пустую чашку.

– Он пришел и… – Рассказ отца прервал кашель. – И я дал ему немного наперстянки, чтобы остановить кровотечение до твоего приезда. Не больше, чем сам принимаю от головной боли.

Сначала я заламывала руки, потом решила спрятать их в подол, чувствуя, как к ним подступает синяя краска.

– Его сильно потрепал мул, – продолжал отец.

– Лучше застрели этого бешеного зверя, пока это не сделали городские, – посоветовал Док, швырнув кружку на стул. – Сейчас же! – И защелкнул сумку.

– Нет! Юния пыталась защитить меня, и у нее получилось, – вмешалась я, вскочив со стула.

Док возразил, подняв руку.

– Это не имеет значения. Сейчас мы имеем двух мертвых Фрейзеров, и оба скончались по вине синих Картеров. Это добром не кончится, какие бы ни были оправдания. – Он почесал бакенбарды, протер глаза и презрительно взглянул на меня. – Сначала Чарли, теперь Вестер.

Я опустила глаза, ужасные воспоминания об отказавшем «моторе» умершего мужа наполняли нашу тесную хижину.

– Он напал на нас. На моей земле, – добавил отец.

– Он умер, Элайджа. Белый мужчина в доме цветных. Твое жилище сожгут. А тебя повесят, помяни мое слово, – предупреждал Док.

– В доме «васильков», – одернул его Па.

– Им плевать на любой цвет, кроме белого. А синего они особенно боятся.

– Па, – я вцепилась в его руку. – Расскажем шерифу, как меня подстерегали на книжном маршруте. Он, как представитель закона, обещал защищать нас, библиотекарей.

– Он родня Фрейзеру. – Отец попробовал стереть нервозность с лица своей шершавой рукой. – Да у него полгорода родственников, и дальних, и близких. – Отчаяние истощало его изнутри.

Док задумался, покачав головой.

– У них все уже давно схвачено. Это же один из крупнейших кланов нашей округи. Там состоят отъявленные мерзавцы, но встречаются и вполне приличные люди. Например, шериф – человек слова, всегда хорошо одевается и относится к своему делу со всей серьезностью. – Лицо доктора сморщилось, будто он вспомнил что-то неприятное. – Порой даже перегибает палку. Но в данном случае у нас два трупа.

– Пастор атаковал меня, – едва шептала я. – Шериф должен знать, как он пытался надругаться…

Отец схватил меня за руку и, вложив в нее тихое «тс», лишь усилил хватку. В этих холодных прикосновениях чувствовалось предостережение.

Я проглотила обиду и опустила подбородок. А все дело в том, что женщину, лишенную чести, всячески порицали, травили и даже увольняли с работы. Так было с начальницей почтового отделения Грейси Бэнкс, которая заявила во всеуслышание о том, что ее изнасиловали в прошлом году. Подобный случай никак нельзя назвать единичным. Лишь за редким исключением свершалось правосудие и только при том условии, что родственник потерпевшей наказывал обидчика по-своему, не предавая дело общественной огласке. Даже женщины молча держались в стороне, смотря с укором на опозоренных девушек с подмоченной репутацией в надежде, что это мужское пятно на биографии они уже не смоют до конца своих дней. Уже не первый год мне встречались в городе эти страдалицы, волочащие непосильный груз необратимых последствий. Это видно по их обвисшим векам. Помню, как мама говорила папе, думая, что я не слушаю: «Женское молчание позволяет этим подлым безбожникам свободно разгуливать по улицам Беспокойного ручья, нагло козырять шляпой и демонстративно гладить себя по паху при встрече со своими же жертвами».

– Но он вел на меня охоту, – говорила я тихим, увядающим голосом.

– На моей земле. – Отец бросил руку, ткнув пальцем в сторону окна. – На земле Картеров.

Озадаченный Док сделал глубокий вдох.

– Людям свойственно думать о самом худшем. В такие моменты любая причуда, у которой нет ни названия, ни грамотного объяснения, – он уставился на нас, – вызывает у них страх и вынуждает даже праведного человека творить зло в этих темных старинных землях, накрытых куполом беспросветного неба.

Меня охватил ужас, и я посмотрела на покрасневшие щеки отца.

Доктор сел за стол, стуча пальцами по изрезанному ножом дереву, и несколько раз мельком взглянул на меня. – У нас проблема, Элайджа, – сказал он настороженным голосом, пытаясь забить чувство тревоги в деревянные щели. – Проблема, которую надо как-то решить. Замять дело не получится.

– Дочка, принеси нам выпить, – попросил отец, внимательно смотря на собеседника. – Доктору нужно утолить жажду.

– Одну минуту. – Трясясь от страха, я вытащила из кухонного шкафа бутылку старого виски, разлила содержимое по стаканам и подала на стол, намереваясь сесть вместе с ними.

Па взял меня за руку.

– Проверь мула. Вдруг он без попоны или ему что-нибудь нужно. – Он слегка оттолкнул меня. – Иди, дочка, – добавил отец, уже чуть более сердито. – Проверь его.

Я открыла дверь и посмотрела назад через плечо.

Мужчины отодвинули виски и склонили головы, готовясь к беседе.

Я в последний раз взглянула на накрытое тело Фрейзера и вышла на улицу. «Проблема, которую надо как-то решить», – так сказал Док. Уверена, это каким-то образом было связано со мной.

Глава 15

Съежившись на темном крыльце, я прижалась ухом к двери, пытаясь уловить доносящиеся изнутри слова. За мной тихо ржала лошадь доктора, привязанная к столбу. Ей устало отвечала сонная Юния.

Я еще сильнее прижалась. Тон разговора то поднимался, то опускался. Обрывки предложений пробивались сквозь щели нашего старого дома.

– Фрейзер… Он бы убил ее, – говорил отец.

Доктор пробурчал что-то непонятное. Затем послышался грозный голос Па:

– Черт возьми, он даже в предсмертной агонии сказал мне, что у него было видение, мол, Бог приказал посеять белое семя внутри моей дочери, чтобы избавить наши земли от Синего дьявола. Да я молился о его смерти…

Чтобы не выдать охвативший меня ужас, я прикрыла рукой рот.

Па что-то проворчал. Его сменил более спокойный доктор.

Слышались отдельные слова, которые смешивались в полном беспорядке. Ничего не было понятно.

– Фрейзер сам был дьяволом.

– Скорее богослужителем.

– Шарлатаном, – закашлял Па.

– Он занимал важное место в жизни некоторых людей, – настаивал Док.

– Ага, для жалкой кучки пьянчуг, – парировал отец.

Воцарилась тишина, подчинившая себе утреннюю темноту. Затем послышался четкий голос доктора:

– Ты слишком многого требуешь.

Опять повисло молчание. Несколько раз слышалось мое имя. Они говорили очень тихо. Доктор сказал:

– Это невозможно, Элайджа. Заставить уважаемого человека изменить мнение, еще и без… компенсации.

– Пастор. Спрячь тело. Они никогда не узнают, – почти полушепотом говорил кто-то из них, а может, даже сразу оба.

Начался менее содержательный разговор, увядающий в быстром потоке бессмысленных слов, громоздящихся друг на друга в сплошном хаосе: синий, лекарства, Василек, врачи, лечение, анализы.

Послышалось требование Дока:

– Я человек прямолинейный. Если окажешь мне одну маленькую услугу, уверяю, никто вас пальцем не тронет.

И снова полились непонятные слова, прерванные доктором.

– Обещаю, вы будете так же спокойно жить, пока меня носит земля.

Я сморщила лоб, пытаясь понять смысл услышанного. В голове вертелось слово «услуга».

– Передай Василька в мои руки. Клянусь, она не пострадает, – уговаривал Док.

Такое ощущение, будто я оступилась в горах и жадно хваталась за воздух, желая поскорее взобраться на вершину. Сердце билось с такой силой, что его могли услышать сидящие внутри. Из страха выдать себя мне даже пришлось прижать к груди руку, чтобы немного приглушить звук.

Еще несколько минут продолжилось едва уловимое бурчание, перетекающее в более спокойный, но тем не менее непонятный мне разговор, который внезапно оборвался глухим стуком. По полу заскрипели стулья.

Я на цыпочках спустилась с крыльца и ринулась к сараю. В голове кружился спутанный клубок слов. Ноги подкосились. Столкнувшись с Юнией, я окунулась лицом в мягкую шкуру, пряча в ней свои страхи и переживания. Она не сдвинулась с места, даже не пошевелилась. Видимо, что-то предчувствовала. И это что-то быстрым шагом приближалось к нам.

Глава 16

– Но у меня же нет болезней, просто другой цвет кожи, – кричала я отцу спустя два дня, стуча по его груди темным от злости кулаком. – Помнишь, мы видели на Древесной тропе, как белая белка спокойно игралась вместе с красной и серой? Они ничем не выделялись. Чем я хуже?

– Кюсси, – упрямился Па, – у меня выдалась изнурительная смена в шахте, и я больше не хочу это обсуждать. Всего пара поездок в город, раз в месяц. Даже с работой не будет проблем. Док обещал отвезти тебя в выходной и благополучно вернуть домой.

– Па, прошу. Мне не хочется ехать с ним… Тем более в субботу. Нужно наполнять альбомы. Подготовить материал, сделать уборку и… – Я направилась к книжной полке.

– Ты отправишься в Лексингтон. И позволишь врачам взять анализы. Поможешь доктору с экспериментами. – Он взял меня за запястье.

Я одернула руку и стряхнула с нее угольную пыль, оставившую следы на одежде.

– Вдруг они найдут лекарство от нашей проблемы и тебя вылечат, – оживился отец. – И тогда наше проклятье исчезнет само собой. – Но еще только малейшее дуновение надежды уже иссохло у него на языке.

Его слова сильными хлопками били по ушам.

– Прости. Но мне не дано быть белой… Я не оправдала твоих ожиданий, став тяжелым бременем. – Мой голос дрожал и опустился до шепота.

Его плечи осели, а глаза наполнились грустью.

Ни мама, ни я, ни кто либо еще никогда с ним так не говорили. Внутри меня что-то сломалось при виде его печали и абсолютной беспомощности. Я отвернулась, нервно сжимая в кулаке свободный край юбок, все сильнее и сильнее, вкладывая в него свой гнев и душераздирающие страдания.

Па откашлялся:

– Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Это единственный способ избежать виселицы, – он ткнул пальцем в окно, – и держать его в надежном месте, в земле. Доктор на нашей стороне и никому ничего не расскажет.

Я посмотрела в сторону, куда он указывал пальцем. Два дня назад, когда утро только вступало в свои владения, бросая первые лучи света на накрытое тело Фрейзера, Док ушел домой, а отец отправил меня на чердак, приказав никуда не выходить. Из крохотного оконца я наблюдала за тем, как Па протащил пастора через весь двор и быстро закопал его за сараем Юнии в вонючей могиле из навоза и палок.

– Док же знает, что Вестер незаконно вторгся на чужую территорию и хотел убить нас.

– Док знает только одно: у «васильков» было найдено еще одно тело белого человека. Именно это он расскажет округе, если ты не будешь его слушаться.

Мое чувство стыда отражалось в глазах отца.

– Он напал на Юнию, и ей пришлось обороняться. Мы ничего такого не делали. – Голос увядал.

– А «василькам» много и не нужно, – спокойно ответил Па. Его слова прокалывали мою кожу тысячей швейных иголок, по затылку и рукам пробежали мурашки. – Синих и черных вешали и за более мелкие проступки. Вставай. Уже почти шесть. Сегодня у тебя выходной. Он заедет через час.

Мелкие проступки. Я стояла как вкопанная, уже не было сил протестовать.

– Нужно спастись от петли на шее, – добавил отец. Из последних сил он доковылял до стула и тяжело плюхнулся на него, положив локти на колени и вытерев лицо руками.

* * *

В семь часов во дворе показался Док. Сменяя друг друга, мы скакали на коне до его хижины, расположенной на окраине города. У дома он оставил животное на привязи, приказав юноше помыть и покормить его.

Экономка Алета вышла из двери и поздоровалась с доктором. Ее странный говор задавал веселый настрой.

– Утло доблое, доктол. Еда глеется на плите. – Увидев меня, она замерла на месте. Ходили слухи, что пожилая негритянка с Ямайки работала у родни Дока в Южной Каролине. После смерти Лидии, жены доктора, она переехала сюда.

– Нет времени на завтрак, – отнекивался он, поднимаясь по ступенькам на крыльцо. – Мне нужен мешок и журнал. Мы едем в Лексингтон.

– Никаких ням-ням? – разочарованно спросила Алета.

– Собери в дорогу немного фруктов и сыра, – попросил Док, пройдя мимо экономки. – Впусти миссис Фрейзер внутрь и угости ее чаем.

– Но она же синяя. – Я ощутила на себе презрительный взгляд.

Док никак не отреагировал на это.

– Василек, заходи. Алета нальет тебе что-нибудь выпить на дорожку, – пригласил он меня и поспешил внутрь.

Я стала подниматься за ним по лестнице. Но тут Алета встала напротив двери, подперев руками широкие бока.

– Василькам заплещен вход во двол миссис Лидии. – Она покачала головой, замотанной платком, и указала пальцем на колодец. – Пей оттудава и никуда не ходи, – добавила она, уже повысив голос.

– Оттудава… – Растерявшись, я смотрела в сторону пальца.

– Оттудава, из колодца, – повторила Алета. – Василькам заплещен вход во двол миссис Лидии.

– Вол? – передразнивала я.

– Двол! Двол!

Меня передернуло. У нее забавный акцент, но мне было не до смеха.

Алета подняла кверху палец и указала на дом Дока:

– Двол. Без Васильков. Нельзя пить из фалфола миссис Лидии! – Она грозно топнула ногой и исчезла внутри хижины.

Дверь захлопнулась, и я спустилась вниз. Через пару минут появился Док с вещами в руках. Он промчался мимо меня к большой машине.

От увиденного ноги будто отказывались идти. Громоздкие черные ботинки все сильнее вжимались в землю, в то время как доктор уговаривал меня сесть в эту стальную коробку с мотором, ручаясь за ее безопасность.

Я уже видела легковые и грузовые машины в городе, читала о них в книгах и журналах, но никогда не думала, что окажусь так близко к одной из них и даже смогу прокатиться. Взгляд притянула лоснящаяся фигурка девушки с крыльями, установленная на капоте.

Док воспринял мое смущение с улыбкой на лице, объяснив, что это обычное украшение радиатора, которое называют «парящей леди».

Покраснев, я оттянула край капора и уставилась в пол, думая о том, зачем он поставил эту статуэтку именно в том месте и почему девушка была обнаженной.

Доктор открыл тяжелую дверь.

– У нас мало времени. Это «Плимут» 1932 года. Обычная лошадь, только с колесами. Садись. Внутри очень удобно.

Мне уже попадалась эта машина, но была огромная разница между обычной картинкой и настоящим прикосновением. Посмотрев на Дока, затем на эту «стальную повозку», я вынула из кармана платок отца, чтобы вытереть лоб.

– Комфортная лошадь на колесах, которая отвезет нас в город и вернет обратно в целости и сохранности, – спокойным тоном уверял он, будто это плевое дело.

– Когда мы приедем домой? – беспокоилась я, думая о домашних делах на сегодня, а еще сильнее меня интересовали планы доктора.

– После полудня. – Он махнул рукой, приглашая внутрь.

Я осторожно села на роскошное сиденье из шелковистой ткани с глянцевой отделкой, мельком поглядывая на рычаги с педалями на полу и большой руль, прикрепленный к толстой балке слева.

В кулак с такой силой вжался влажный платок, что его держать становилось невыносимо больно.

Проверяя прочность, я дважды топнула по странному полу, которого, казалось, вовсе не было под ногами, а затем принялась рассматривать обшивку цвета грецкого ореха и необычные металлические кнопки на панели у руля.

В машину сел Док, и его руки лихорадочно стали хватать, двигать, тянуть и толкать рычаги и прочие механизмы. Послышался гул – знак того, что мотор завелся. Я вжалась в сиденье. Спустя несколько секунд наша железная повозка подалась вперед, и мы выехали на ухабистую проселочную дорогу, подпрыгивая на каждой кочке.

Большое впечатление производила скорость, громкий двигатель и огромные колеса, которые цеплялись за грязь и мелкие камни. Ни одна лошадь в мире не способна была ехать одновременно гладко и быстро.

Как ни странно, шум мотора и гул колес только успокаивали. Из окна виднелась широкая проселочная дорога, обвивающая фермерские угодья, огражденные забором из сложенных камней. Спустя час от однообразия звуков, проносящихся мимо пейзажей и пригревающего солнца, глаза стали слипаться, и я уснула. Почти через три часа доктор нежно позвал меня по имени, пробуждая от дремы.

– Почти приехали, Василек.

Я увидела несколько машин, проезжающих мимо нас, а за ними стоял занавес из высоких сооружений. Было настоящим чудом, что Лексингтон находился всего в сотне миль от дома, ведь такому роскошному городу, где жизнь била ключом, самое место далеко за океаном. Всюду ходили красиво разодетые люди, в перчатках и милых шляпках, над ними возвышались величественные здания, а от дорог доносился рев машин. На перекрестке водители кричали на пешеходов, мальчики размахивали газетами, в то время как остальная масса людей обивала свои стильные каблуки о залитые асфальтом улицы, обходя остановившиеся автомобили.

Я прикоснулась к воротнику поношенного клеенчатого плаща отца, отряхнула складки домашнего платья, взглянула на неотполированные ботинки на шнурках.

Док остановился, чтобы люди могли перейти дорогу. Некоторые взяли газеты у мальчика, и в тот момент меня удивило то, с какой легкостью они могут узнать новости, практически в любой момент.

И снова изумленная скоротечной жизнью я прижалась лицом к окну, наблюдая за тем, как люди торопливо шли по тротуарам, забегая в крупные и мелкие магазины, коих насчитывалось не мало, и выходили из других ничем не примечательных зданий.

О такой жизни можно было только прочитать в литературе. Мои голодные до новых впечатлений руки нервно бегали по стеклу, пытаясь прикоснуться к историям из этих книг.

– Ты на верном пути. Найди внизу ручку и поверни ее. Тогда опустится стекло.

Ушло много сил и времени, но мне все-таки удалось приспустить стеклянный занавес, и ноздри тут же вдохнули запах масла, бензина, асфальта и прочие неизвестные городские ароматы, благодаря которым чувствовался особый дух, присущий этому месту, а аккомпанементом всему этому служило необычное жужжание – самый настоящий городской гимн.

От копоти, масла, дыма и мелких камушков у меня защипало в носу и стали слезиться глаза.

Мимо нас промчалась машина и громко посигналила. Стало немного страшно. Другой водитель прогудел ей в ответ, затем подхватил третий, четвертый и так далее. Отовсюду слышались крики, звуки отбойных молотков, музыка и громкие приветствия.

– Так много звуков. Как вообще люди это терпят? – интересовалась я с прижатыми к ушам ладонями, поворачивая голову к источникам шума.

Док засмеялся, прибавил скорость и через некоторое время свернул на тихую усаженную деревьями улочку, ведущую к больнице святого Иосифа Обручника. Широкое краснокирпичное здание в пять этажей тянулось вверх к полуденному небу.

Доктор заглушил мотор, вышел из машины и, вальяжно подойдя к пассажирскому месту, открыл мне дверь. От удивления я, разинув рот, смотрела на это огромное сооружение, подъезд которого был обильно забетонирован и украшен высокими колоннами. Сверху висел длинный металлический балкон. О подобных роскошных местах можно было узнать только из журналов.

– Пойдем, – зазывал внутрь Док. Он достал с заднего сиденья медицинский саквояж и проводил меня по широким ступенькам к громадным деревянным дверям.

Внутри нас встретила женщина в темном платье и странной белой шляпке. Док назвал ее сестрой и, наклонившись, обратился ко мне:

– Здесь нечего бояться, Василек. Это католическая больница. Лучшая во всем городе. А эта девушка – монашка.

Меня больше интересовало шикарное фойе, необъятные просторы помещения и массивная мебель, разбросанная по всему вычищенному до блеска коридору. Это больше походило на бетонный лес с множеством тропинок и мраморных катакомб.

Я ощутила на себе взгляд монахини и, повернувшись, заметила, как она внимательно рассматривает меня через очки. Мне захотелось ответить ей тем же. Еще не доводилось встречать таких людей в Беспокойном ручье или его окрестностях, но о доброте священнослужителей писали в журналах «Ридерз Дайджест» и «Нэшнл Джиографик».

– Добрый день, сестра. Мы сами справимся, – поздоровался Док, затем взял меня за руку и повел к пустому белому извилистому коридору, ведущему к другим таким же переходам, которые освещали электрические лампочки. Несколько раз я останавливалась, выпучив глаза на это светящееся чудо, прислушиваясь к его жужжанию. В такие моменты доктор торопился, подталкивая меня вперед.

Он остановился, чтобы открыть огромную железную дверь и пройти по лестнице к другому входу, за которым скрывался очередной бесконечный коридор. Наконец мы оказались у большой арки. Для заблудившихся посетителей на уровне глаз специально висела металлическая вывеска: ТОЛЬКО ДЛЯ ЧЕРНЫХ.

Мимо нас промчалась негритянка с капризным ребенком, вслед за ней шла монашка с младенцем. Маленький мальчик выглянул из-за угла и тут же исчез.

– Вот и пришли, – сказал немного запыхавшийся Док. Справа от нас я заметила дверь с табличкой: ВРАЧ.

Сердце забилось сильнее, стало труднее дышать, будто на шею накинули хомут.

Док втолкнул меня в эту комнату и закрыл за собой дверь. Я задела длинный железный стол с перилами. Зеленые стены были пропитаны запахом белизны и других неизвестных мне жидкостей. На небольших серебряных подносах лежали медицинские инструменты: острые ножи, пузырьки, бинты, шарики и лоскуты ткани для перевязки. В углу стояла маленькая раковина, а на ней лежала стеклянная миска с пиявками, накрытая марлей. Я узнала ланцет. В моих краях его часто использовали. По соседству с ним было приспособление для кровопускания и грушевидные стеклянные сосуды.

Док, обогнув рукой мое тело, достал из ящика под раковиной какой-то мягкий сверток из хлопка и раскрыл его, встряхнув несколько раз.

– Для проведения осмотра нужно снять с себя всю одежду и переодеться вот в это.

Я прижала руку к груди, покачав головой: никак не хотелось расставаться с плащом и уж тем более с нижним бельем.

Док нахмурился.

– У нас мало времени. Я дам тебе таблетку. – Он открыл железный шкафчик со стеклянными дверцами и достал оттуда пузырек с дребезжащими пилюлями внутри. – Выпей. Это избавит от истерики. Сейчас принесу воды. – Положил в ладонь крохотный шарик и пошел к раковине. Из крана свободно потекла вода.

Послышался стук в дверь, испугавший меня. Внутрь вошел чернокожий мужчина в белом халате.

– Доктор Рэндел Милз, – прощебетал Док. – Рад встрече. Проходите-проходите. Это Кюсси Фрейзер из семейства Синих Картеров. Я вам рассказывал о них. Ее называют Васильком.

Доктор Милз приблизился ко мне, склонив голову. Наши лица разделяло всего несколько миллиметров.

– Настоящая синяя женщина, – заключил он, обходя меня по кругу. Его глаза не пропустили ни одной морщинки на моем теле. – Вы уже проверили сердце и легкие?

– Сегодня оставлю заявку, – ответил Док довольным голосом.

– Поразительный цвет, – добавил Милз, прикоснувшись к моей щеке.

Я отдернула голову и отвернулась.

– Действительно, – промурчал Док и похлопал по плечу Милза. – Рэндел, мы можем поговорить снаружи? Василек, поторапливайся. Прими таблетку, сними свою одежду и надень эту.

Мужчины вышли из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

Я встряхнула легкий, как пушинка, потрепанный халат и заметила длинную прорезь на нем. Интересно, это перед или зад? Покачав головой, свернула его в комок и положила на стол вместе с таблеткой.

Спустя несколько минут появился Док.

– Он весь в дырках, – указала я пальцем на халат.

Озадаченный доктор помотал головой и снова оставил меня наедине.

Прошло еще несколько мучительных минут, прежде чем он распахнул дверь и вошел внутрь с двумя плечистыми женщинами в монашеском одеянии.

Монахини замерли на месте, уставившись на меня выпученными глазами.

– Сестры, быстро разденьте ее и вколите два кубика нембутала, – вмешался Док и мигом ушел.

В знак протеста я попыталась выдавить из сдавленной страхом глотки хоть какой-то звук и выйти вместе с доктором.

Но одна из монахинь дернула меня за плащ и сняла верхнюю одежду вместе с капором. Другая тем временем подошла к аптечному шкафчику и взяла из него огромный пузырек.

Затем они вместе перегородили мне дорогу, заставив прижаться к стене. Я лягалась, размахивала руками, кричала, ругалась, и в этот момент медсестра покрупнее уложила меня на пол, придавив толстой шишковатой коленкой спину. Другая сняла юбку и нижнее белье.

Я пыталась подняться, но голова была безнадежно прижата к ледяной плитке. Ее нога все сильнее сдавливала позвонки.

Вторая помощница села на колени и слегка прикоснулась к моей спине, прошептав:

– Ты раньше с таким сталкивалась, сестра Дорен? Посмотри, вся синяя, как озеро в солнечный день. – Она тыкала холодным пальцем кожу, а потом хлестко шлепнула по заду.

Глаза застилала кровавая пелена. Пытаясь высвободиться, я выдавила из себя зверский крик, плевалась и кусалась, но в результате никто не пострадал, кроме воздуха. Толстая монашка буквально пригвоздила меня к полу.

Она смеялась и била меня по заду.

– Посмотри на нее. Фиолетовая как слива.

– Вколи ей нембутал, – приказала вторая. Боль от колена только усилилась.

Осмотрев тело, они натянули кожу и больно укололи чем-то большим и тяжелым. Игла прошла гладко. Почувствовалось тепло. Меня тут же одели в тот халат с прорезью и перенесли на холодный железный стол. Привязали руки и ноги кожаными ремнями к поручням и оставили в таком виде при свете болтающейся, жужжащей лампочки на потолке.

Не прошло и секунды, как окаменел язык, а вместе с ним угас крик о помощи. Я едва различала лица докторов, нависших надо мной.

Снотворное начинало действовать. По оголенной коже нервно забегали руки, щупая все тело, и послышались возбужденные голоса, которые смешивались в журчащем потоке едва уловимых слов.

– Возьми мазок… Больше крови. Больше образцов… Этого мало. Мы войдем в историю. Самые лучше научные издания будут бороться за публикацию наших статей, анализов и фотографий.

Я попыталась двинуться с места, но сон вцепился крепкой хваткой. Веки тяжелели, и вскоре наступила полная темнота.

Глава 17

Придя в сознание после наркоза, я очутилась на заднем сиденье машины Дока. Тело ныло от боли. Помятый капор подпирал больную голову, в которой отрывками мелькали воспоминания о больнице Иосифа Обручника, медицинских журналах и анализах.

Я наклонилась к окну и тут же почувствовала приступ тошноты, медленно подступающий от живота к горлу. Снаружи проносилась дорога с деревьями, сливаясь в одну размытую массу. Дыхание участилось. Покряхтев, я рухнула обратно на сиденье и вскоре уснула.

Машина подпрыгнула на кочке, и заурчавший двигатель вновь развеял сон. Яркий дневной свет с болью прорезался сквозь нежные глаза. Я поднесла к лицу согнутую руку и тут же вытянула ее во всю длину: оказалось, она была полностью перебинтована.

Надавив на повязку, я почувствовала слабость, а уже размотав руку, увидела следы крови на венах, ушибы, ссадины, опухшие участки кожи и уродливые глубокие следы от ремней, которыми меня связывали.

– Что вы сделали? – Я медленно села и подалась к переднему сиденью. От страха сжималось горло. – Что?

Док повернулся ко мне.

– Ах, уже проснулась. Отлично. Не беспокойся. До свадьбы заживет, – спокойно ответил он. – Все будет нормально. – И добавил уже чуть веселее, переведя взгляд на дорогу. – Если считать нормальным кровь шоколадного цвета.

Шоколад. Я посмотрела на руку и взяла бинт, залитый коричневыми каплями.

– Прости, что с тобой так грубо обошлись медсестры, но нельзя было терять ни минуты. Скоро мы узнаем состав крови твоей семьи и найдем лекарство. Вылечим тебя, дорогая.

В глазах вспыхнула искра гнева, вызвав головную боль. Больше всего на свете мне хотелось жить нормальной жизнью Василька. Поэтому я никогда не понимала людей, называющих больным любой цвет кожи, кроме белого.

– Ты же хочешь излечиться?

Лечение. Снова это страшное слово встало поперек горла, и в этот момент мне вдруг вспомнилась мама, которая пыталась вылечить это ужасное проклятье горькими травами. Но чуду не суждено было случиться. И все же вопрос Дока заставлял задуматься о нашей с отцом жизни после «исцеления». В голове сильнее застучало от разыгравшейся фантазии. Я прикоснулась к шее, осмотрела руки и ноги и стала давить на ноющие места. В животе резало, боль опускалась все ниже и ниже.

– Мои внутренности. Они… болят, – сказала я без какого-либо смущения, которое поглотила усталость.

– Все в порядке. Мы взяли у тебя кровь и образцы шейки матки, кожи головы и спины. Ничего страшного в этом нет. Скоро все пройдет. Тебе поможет хороший сон и настойка опия. – Покопавшись в сумке, он достал грушу. – Алета собрала нам еду в дорогу. Даже немного сыра положила. Хочешь перекусить?

– Нет, у меня все болит, – жаловалась я, согнувшись в три погибели. – Мне не хочется туда возвращаться.

– Осталось совсем чуть-чуть. Обещаю. Послушай, вдруг удастся вылечить тебя. Сделать белой. Разве ты не хочешь этого? – Спросил он вежливо, припарковавшись на обочине.

Возможно, для какого-то «василька» это была самая заветная мечта, но воспоминания о пережитом внушали ужас и страх, заставляя отбросить подобные мысли.

– Жизнь станет безопасней. И тебе больше не придется беспокоиться о людях вроде Фрейзера и прочих мерзавцах, задумавших избить тебя или еще чего хуже.

Его слова холодом прокалывали мой больной живот. Но стоило отречься от доктора, как нас с отцом тут же ждала бы куда более страшная участь. «Синих и черных вешали и за более мелкие проступки». – От одной только фразы бросало в дрожь.

Покопавшись в медицинском саквояже на переднем сиденье, Док достал мелкий пузырек с пипеткой и передал их мне.

– Тут настойка опия. Прими одну каплю сейчас и две – перед сном.

Едва пипетка коснулась языка, как боль стала утихать. Я осмотрела руки. Синяки и царапины теперь уже казались мелким недоразумением.

От любопытства и удивления я закупорила коричневый пузырек крошечной пробкой и убрала его в карман платья. В этот момент во мне что-то сильно изменилось.

– Нужно чем-то вылечить эти порезы, – намекнула я.

– Да-да, конечно. – Он глубже сунул руку в сумку. – Мы же не хотим, чтобы ты подцепила какую-нибудь заразу.

– Нет, не хотите. Еще у нас в последнее время стало водиться меньше еды. Иногда чувствуется слабость…

– Возьми грушу с сыром. Позже принесу вам пару головок сыра и буханок хлеба.

Куча сыра и хлеба! Я едва не захлопала в ладоши.

– И возьми спирт. – Док вручил мне сумку и пузырек с прозрачной жидкостью. – Сначала протри им раны, а потом намажь их медом, – добавил он, достав в этот раз банку со сладким содержимым. – Хочу, чтобы ты хорошо себя чувствовала и ни в чем не нуждалась.

Любая женщина из Кентукки знала цену этому продукту, способному вылечить любой недуг. Но достать его было вовсе не просто.

Почти позабыв о больнице и тяжелом дне, я прижала ценные гостинцы к груди и даже улыбнулась доктору, после чего спрятала их в мягком подоле платья. Вскоре меня снова настигли объятия Морфея, уложившие спать на заднем сиденье.

Глава 18

Мы вернулись в Беспокойный ручей незадолго до наступления темноты. Старый доктор отвез меня на лошади через лес к хижине.

Уже собираясь уходить домой, я заметила, как он уставился на мою помятую одежду, непричесанные волосы и распустившиеся косички и сунул руку в карман пальто.

– Чуть не забыл. Купил их для тебя в магазине, – сказал он и вручил мне две атласные ленты. – А твои… потерялись в больнице, – покраснев, добавил Док.

Но у меня были простые нитки. Я с большим восторгом рассматривала новые украшения белого цвета и на удивление даже промурчала «спасибо», хотя пристальный и мудрый взгляд доктора выдавал в нем не что иное, как попытку подкупить меня ради дополнительных анализов. И тем не менее, это было щедрым предложением с его стороны, хотя при отрицательном ответе все бы кардинально изменилось к худшему.

Я бегала глазами по двору и остановилась на сарае Юнии, рядом с которым была вырыта небольшая могила пастора. Меня охватила дрожь, неприятно хлопнув по плечам.

– Замерзла? Сейчас достану тебе одеяло, – поторопился встревоженный Док к саквояжу.

– Все в порядке, сэр. – Я мгновенно отпрыгнула, желая поскорее распрощаться с ним.

Доктор подвинул к носу съехавшие очки и наклонился ко мне, чтобы убедиться в достоверности услышанного.

– Я могу изменить твою жизнь к лучшему. Мы с доктором Милзом верим в твое исцеление. У нас хорошие шансы.

В его словах чувствовалась фальшь.

– Всего хорошего. Отдохни немного. Через пару дней привезу корзину с едой и вернусь за тобой примерно на третьей неделе июня, – пообещал он, забрался на лошадь и уехал, не дождавшись моего ответа.

Внутри хижины спал отец. Услышав меня, он заморгал глазами.

– Спи-спи. Сейчас соберу литературу на следующую неделю, а потом проведаю Юнию.

Я положила тяжелый капор у двери, рассматривая в нем спрятанные гостинцы. Па едва что-то пробормотал во сне и закашлял. По его изнуренному виду и покрытому угольной пылью телу было видно, что он лег в постель сразу после работы, но лицо и руки все же кое-как вытер чистым полотенцем.

– Тс-с, полежи еще часок, – убаюкивала я его, накрывая одеялом.

Прищурившись, он нервно искал мою руку.

– Ты… в порядке, дочка? Все прошло нормально?

– Да, папа. Закрывай глаза. – Мне хотелось поскорей накрыть его грубой муслиновой простыней, чтобы лишний раз не тревожить хлопотами проведенного дня. Так он хотя бы подольше полежит в тишине и, к тому же, не увидит следы врачебного «осмотра».

Большим пальцем руки Па взялся за стул, на котором лежал почерневший конверт, адресованный Роди Коулу.

– Бек просил это передать тому мальчишке на башне, – сказал отец сонным голосом.

Взяв книжный мешок, я осторожно сложила в него медикаменты доктора с письмом Роди и вышла на улицу к мулу.

При виде меня Юния от радости замотала головой и громко завизжала, нервно глотая воздух. Я открыла дверцу сарая. Она обнюхала мой подбородок, вытянула шею в ожидании ласки и спустя пару мгновений стала кататься по траве.

Пришлось подождать, пока она закончит резвиться, чтобы отвести ее обратно в сарай и накормить. Расшатанная дверца не сразу поддалась. Свежая могила то и дело приковывала мой взгляд. В тот же день, когда закопали пастора, Па пытался починить калитку, но нашей пожилой защитнице нужна была новая стойка и более крепкая щеколда. Закончив дела в сарае, я вернулась домой за мылом, полотенцем и старым зеркальцем мамы, лежащим в сундуке. Затем взяла фонарь и пошла мыться к ручью. Теплый весенний день ниспадал на горы, оставляя за собой завесу дрожащего холода ночи.

Я осмотрела руки и тело. В журналах часто писали о медицине и работе докторов. Но беспокойство вызывало то, что все это происходило именно со мной. Мои родители, как и все остальные жители горных районов, лечились природными средствами: настойками, кореньями, корой деревьев и травами, которые упрямо принимали до победного конца. И лишь за редким исключением на помощь приходил Док.

Я поднесла зеркальце к лицу. И каждый раз чувствовала к себе неприязнь, будто видела в нем что-то действительно страшное. После тяжелого дня кожа имела практически черный цвет с вкраплениями темно-синих оттенков от синяков. Как вообще тут можно что-то изменить? Даже самая крепкая настойка не справится с этой задачей.

Взгляд опустился на плечи, икры и зад. По крайней мере, нет сильных увечий на всю жизнь, всего пара царапин и задето чувство собственного достоинства. Я обтерлась полотенцем.

Когда вернулась в хижину, отец уже ходил по дому, собираясь на работу.

– Сегодня же суббота. Ты уходишь? Сейчас налью тебе суп.

– У меня нет времени. Сегодня вечером будет особое собрание. Прямо перед работой.

Под этой фразой он имел в виду тайную сходку профсоюза. Подобные сборища сулили не меньше опасности, чем обрушения, взрывы и угольная пыль, засорявшая легкие шахтеров, поскольку именно их боялось начальство, которое с особой жестокостью расправлялось с любым инициатором. Мужчины, требующие улучшения рабочих условий и повышения зарплаты, представляли серьезнейшую угрозу для горного предприятия. Узнав о предстоящем «заговоре», люди Компании тут же срывали собрание, рассыпаясь в угрозах и творя насилие. Так, «по чистой случайности» сгорали дома рабочих и пропадали самые активные «говоруны».

– Поездка в город прошла без проблем? – спросил отец, пытаясь просунуть ноги в сапоги, стоящие у входной двери.

Мне хотелось скукситься, как мама, умолявшая его бросить это опасное дело, но в то же время я боялась поссориться и навести на него панику, рассказав о своем тяжелом дне. Он и без того настрадался.

– Да, все хорошо. Они взяли образцы крови и кожи, – ответила я, склонившись над матрасом. Собрав в кучу грязное постельное белье, взглянула на обеспокоенного отца и тут же добавила. – Это не больно. Всего пара царапин.

– Помажь их. Что-то мне это напоминает. Хочу арендовать лошадь мистера Мерфи на этой неделе, чтобы расчистить твои маршруты. Пора уже вырезать эти кусты и колючие шиповники.

– Большое спасибо, – поблагодарила я, высоко оценив его старания улучшить нам с Юнией жизнь. Затем взяла его коробку для обеда и положила в нее сыр и грушу Дока, добавив немного печенья из печки.

Он проворчал что-то непонятное себе под нос, схватил плащ с ведром и вышел на улицу, обронив через плечо «спокойной ночи». Каска излучала свет, падающий на широкую дорогу, которая исчезала в тумане вместе с соснами, стоящими на страже этого нелегкого пути.

В животе урчало от голода. Я проглотила остатки пресного печенья, испеченного этим утром. Постелила свежее постельное белье, прокипятила грязное, оттащив его в ванну, и принялась за другие домашние дела. Наконец собрала старые тряпки, отмыла их в щелочи, прополоскала и развесила сушиться у дровяной печки.

Вскоре голову заняли мысли о визите в больницу. Смотрясь в зеркало, я слегка провела рукой по телу, пытаясь представить действия врачей и количество образцов отнятой у меня плоти. Лицо темнело на глазах.

Физические силы уже иссякли, но моральный дух держал в тонусе, заставляя осмотреть хижину в поисках вещей, с которых можно было смыть грязь уходящего дня. Поднявшись на чердак, я переоделась и спустила вниз одежду с нижним бельем. Постирала ее, затем выжала и повторила так несколько раз, пока кровоточащие руки с ободранной кожей не окутали языки пламени. Суматоха прекратилась, и я отбросила дурные мысли. Только тогда мне удалось остановиться.

Довольная проделанной работой, я натерла руки лечебной мазью, села за стол и стала разбирать читательский материал: новые книги и газеты. В «Louisville Times» писали о пожаре в Мемориальном лесу Джефферсона, которому противостояли храбрые рейнджеры. Отличная находка. Эта газета для Роди.

Я отложила Ангелине брошюру по уходу за ребенком и, покопавшись еще немного, достала с книжной полки наш с мамой любимый роман. Прижала его к груди и сунула в общую стопку книг, почувствовав легкое головокружение от прилива счастья. Это был мой самый смелый поступок, который не затмит даже сегодняшний день. Также по просьбе одной из учениц я выписала два разных рецепта пирога для сестры и убрала клочок бумаги в сумку.

На радостях я откинулась в кресло с любимым журналом «National Geographic» и стала медленно повторять каждое напечатанное слово, жадно поглощая все статьи о людях и далеких местах в надежде найти упоминание о других «васильках».

Спустя несколько часов я сложила высушенные тряпки, собрала вьюк и достала лекарства: драгоценную банку меда и пузырьки с алкоголем и настойкой опия.

Я потянулась к полке над печкой, где лежала ивовая кора Лоретты и аккуратно запаковала все гостинцы, убрав их в мешок. Меня переполняло чувство благодарности, придавшее свежих сил на новые свершения.

Такие подарки были ценнее обычной курицы и даже слитка золота. Именно этого не хватало умирающему мистеру Моффиту и его семейству, обреченному на голодную смерть.

Глава 19

Напевая себе что-то под нос, Ангелина окучивала картофельную грядку в окутанном трепещущим туманом огороде. Ее распущенные волосы развевались на майском ветру, который своими порывами приводил в движение лепестки горчицы и кусты амброзии, доходящей до пояса. Рядом с крыльцом висела слабо натянутая веревка, привязанная одним концом к высокому столбу, а другим – к толстому дереву. Утренний бриз обдавал свежим воздухом потрепанное мокрое постельное белье и изношенную одежду, подметая сырую землю обвисшими кусками ткани.

Услышав приветствие Юнии, она тут же вскочила и вытерла грязные руки о свой подол.

– Василек! – бежала к нам Ангелина, разбрызгивая босыми ногами воду и грязь. Она едва не наступала на длинные испачканные юбки. – Юния! – закричала она и одарила мула радостным поцелуем. Вынула из кармана морковку и покормила животное.

Я спрыгнула на землю и передала Ангелине поводья. Она привязала Юнию к столбу.

– Док скоро приедет? Мы ждем его со дня на день, – интересовалась Ангелина, сделав акцент на слове «скоро». В этот раз она достала самодельную куклу. – Смотри, что я сделала для своей малышки Хани.

Это была крохотная кукла без лица из кукурузной шелухи. Платьем служил клочок светло-розовой ткани, который Ангелина оторвала от собственных юбок.

– Очень красиво. – Я вытащила семена, обернутые марлей. – Доктор сейчас занят. Мне очень жаль.

Она взяла сверток и долго смотрела на него. Глаза стеклянные, бледное запотевшее лицо сковал страх.

– У Вилли сильный жар, – едва шептала озадаченная хозяйка, убирая в карман подарок для будущей дочери. – Температуру никак не сбить.

Я отдала ей «Сказку про миссис Мыштон» и брошюру по уходу за здоровьем. – У меня есть кое-что еще…

– Сильный жар, – повторила она, качая головой. Бросила семена в грязь у входа на трухлявое крыльцо и исчезла внутри хижины.

– Ангелина, – звала я отчаявшуюся жену, пытаясь найти в сумке лекарства. Я в спешке бежала по расшатанным камням, перешагивая высокую шершавую траву, пробивавшуюся свозь прогнившие доски. Толкнув дверь, заглянула внутрь и нежно окликнула Ангелину по имени. Из котелка, стоящего на плите, поднялся пар, и по всей хибарке разлетелся запах кипяченых диких трав.

Ангелина стояла на коленях у кровати, уткнувшись лицом в одеяла тихо плачущего мистера Моффита. Ее крохотные плечи обвисли под непосильным грузом печали и глубокого разочарования. У изголовья висел самодельный календарь, изготовленный из подъеденного термитами стола, который теперь подпирала стойка кровати. Сверху было вырезано имя: ХАНИ. Крестиками отмечены дни, оставшиеся до рождения ребенка. Чернила заменял обычный ягодный сок.

– Ангелина, – тихо повторила я, подходя к ней. – Не беспокойся. У меня есть лекарства. Взгляни.

Мистер Моффит стонал во сне. На обнажившейся ноге показалась рана. Ступня была ярко-красного цвета с желтовато-зеленым гноем, который, судя по внешнему виду, разошелся почти по всей конечности. Внезапно поднялась такая вонь, что у меня заслезились глаза и скрутило живот.

Ангелина поднялась с колен и вытерла шершавой рукой влажные скулы.

– У меня есть ивовая кора. А ногу прочистим спиртом. Обрабатывай ее медом два раза в день и не забудь про бинты. С остальным поможет настойка опия. – Я дала указания и вручила пузырьки.

Ангелина аккуратно положила их у изножья. Внимательно рассматривая ценные подарки, она со слезами на глазах провела по ним грязным пальцем. Ей не хватало воздуха. Совладав с чувствами, она приложила мою руку к своему животу.

– Ой! Ой! Чувствуешь? Хани радуется, что увидит папу, – кричала на радостях будущая мамаша с широко открытыми глазами.

Я почувствовала сильный удар изнутри и освободилась от ее хватки.

– Давай вылечим эту ногу. – Мы принялись за работу под нескончаемую болтовню Ангелины о ребенке, их будущем и городском пикнике четвертого июля, куда обещал сводить ее мистер Моффит.

Я заварила на коре чай, принесла к кровати кастрюлю с водой и стала очищать тряпкой рану. Но стоило приподнять ногу больного, как он тут же вскочил, огорошив меня крепким словцом.

– Черт возьми, не прикасайся ко мне, – закричал он, подняв голову. Но вскоре снова плюхнулся в постель.

– Тише, Вилли, – успокаивала его Ангелина. – Василек поможет тебе.

– Даже не вздумай. – Он закашлял. – Не хватало, чтобы цветные внесли свою заразу.

– Вилли! – прошипела жена. – Хватит упрямиться!

Пришлось отступить назад с опущенным взглядом.

– Василек, – обратилась она ко мне, – он это не со зла. Все из-за жара…

– Я нормально себя чувствую. – Мистер Моффит еще сильнее облаял меня.

Споткнувшись о его сапог, я взглянула ему в глаза и увидела в них страх, под которым скрывалась ненависть или даже скорее отвращение, которое глубоко осело во всем его роду еще задолго до моего появления.

– Выздоравливайте, мистер Моффит.

– Ой, Василек. Он не имел в виду ничего такого, – кричала Ангелина, протянув мне руку.

– Сначала прочисти рану спиртом, а потом перемотай ее, – прошептала я и мигом вышла из дома.

Глава 20

Спустя несколько часов я объехала три хижины и уже въезжала во двор мистера Лаветта, откуда доносились волны свежего запаха дождя, дикого лука и вспаханной земли. На запад улетали тяжелые грозовые облака, накрывая дождевой завесой величественные горные хребты, лежащие неподалеку.

Уже почти наступило лето, но Джексон еще работал в огороде, обрабатывая тяпкой одну из множества грядок.

Мул всхрапнул. В его последнем крике чувствовалось предостережение. Джексон расправил плечи, отложил в сторону инструмент и направился к нам.

– Тише, девочка, – успокаивала я Юнию, вытянувшую вперед ногу. Так она просила его не приближаться.

Джексон достал из заднего кармана лоскут ткани и вытер им шею.

– Спокойней, старушка. У меня совершенно из головы вылетело, что сегодня понедельник. Но в любом случае, очень рад встрече.

Юния стала брыкаться, случайно скинув меня на землю. Я ударила ее по вытянутой ноге и потянула назад, чтобы положить конец тому хаосу, который она учинила. Наконец поднялась и по-человечески поприветствовала Джексона, достав книжку из вьюка.

От удивления у него приподнялась бровь.

– Что это?

– Ваш новый роман. Не из библиотеки. Его любила моя мама, и теперь мне хочется поделиться им со всеми остальными. – Это был «О дивный новый мир» в довольно хорошем состоянии.

Он внимательно разглядывал запылившуюся обложку, пролистав пару страниц.

В наших краях эта книга была под запретом, но несколько лет назад отец скопил зарплату за шесть месяцев и заплатил начальнику, чтобы тот привез ее из города на Рождество для мамы. С беспокойством я смотрела на лицо Джексона.

– Она вполне чистая. – Голос ослаб, и подступившая к лицу сиренево-синяя краска выдавала мои истинные чувства. Пришлось спрятать руки за спиной. Книга действительно была чище реальных историй, случившихся в этих порочных горах. В мире будущего Олдоса Хаксли не было места насилию, болезням, голоду, войне и прочим недугам. Больше всего мне нравилось место, где один уродливый дикарь нарушает закон. И вместо того, чтобы обрушиться на преступника с оружием, стрелой, палкой или даже голым кулаком, правительство решает распылить в толпу наркотик, делающий людей счастливыми.

Уже представляю, как наши полицейские собирают бочками шлемник, дают пить старую настойку от нервов и варят травы, чтобы предотвратить очередное преступление.

Я спрятала под капор упавшую на лоб прядь волос и разжала трясущиеся руки. Меня охватила паника из-за собственной смелости. А вдруг он пойдет в Центр и обо всем расскажет? Это будет стоить мне работы. Они навсегда запретят мне доступ к книгам. Или придумают наказание еще хуже. Мне захотелось поскорее забрать книгу и убежать без оглядки.

– У вашей матери отличный вкус.

– Был. Она скончалась.

– Мне очень жаль, – отреагировал он со всей искренностью и снова взглянул на книгу. – Хм… чистая, говорите? Давно хотел почитать ее, но все никак руки не доходили. Спасибо, Кюсси Мэри.

Я была довольна. Хотя нет. Меня разрывало от удовольствия.

– Сейчас принесу вашу книгу. – Джексон ушел домой и через минуту вернулся, держа в руках яблоко и Кобба, поверх которого лежала другая книга.

Он отдал мне оба произведения.

– Вы читали «Сыновей» Перл С. Бак?

– Нет, но слышала много хорошего об этом романе. Я читала «Землю», за которую она получила Пулитцеровскую премию. – Я попыталась вернуть его книгу.

– Мне бы хотелось, чтобы вы его прочли. Безусловно, «Земля» заслужила эту награду. Но, к сожалению, я потерял ее, когда работал на западе. Отличное произведение. – В знак протеста Джексон поднял руку.

– Мне больше импонирует О-Лан, – сказала я, вспоминая жену Ван Луна, которая знала, что ее никто не полюбит из-за собственной уродливости.

– Она была настоящей героиней. – Джексон взглянул на меня.

– Да, смелости у нее не отнять. А еще мне нравится ее немногословность. – Меня восхитили его слова.

– Порой несказанные вещи не менее важны, чем те, что высказали вслух, – отметил он.

Я кивнула ему в ответ, оживившись книжной беседой.

– Мне доставляет удовольствие описание угодий Ван-Луна и его отношение к ним, – сказал Джексон и с восхищением взглянул на свои владения. – По моему мнению, сила земли связана с… Она дает жизнь, а без нее у нас ничего нет, совсем ничего.

– Отец говорит, что, если навредить ей, мы останемся без еды. А именно этим и занимается Компания.

– Он прав. Эти люди беспечны. Например, в детстве тут больше водилось пчел. Только тронь старушку Землю, как она тут же исподтишка даст сдачи. То же случилось и с Ван-Луном.

Я прижала книгу к груди.

– Сегодня же вечером начну читать.

– Если понравится, могу вам потом дать «Распадающийся дом». Он завершает трилогию. Всегда рад поделиться интересным материалом.

– Премного благодарна. Не думала, что когда-нибудь смогу добраться до ее работ. Мисс Юла и мисс Харриетт считают, что эти книги способны оскорбить глубоко верующих людей и подорвать моральные устои нашего общества. По их мнению, эти произведения унижают жителей Кентукки.

– Мисс Юла и…?

– Инспекторы в Библиотечном центре.

– Думаю, их тесный мирок станет только шире, – Джексон игриво улыбнулся, жонглируя яблоком.

– Да, им пойдет на пользу, – ответила я, добродушно приняв его улыбку и дружелюбную остроту. – Большое спасибо. Пора возвращаться на маршрут.

– А мне до заката нужно вспахать землю и нарубить дров. – Он был силен, как корни деревьев, а грубые черты лица напоминали горные хребты наших окрестностей.

– У вас так много места для застройки, – отметила я, не желая уходить, хотя время уже поджимало.

– Когда-нибудь займусь этим. Нужно много сил и денег. А я не так уж и богат. Обычный дурачок с накачанной спиной. – Джексон потянулся, дав возможность уставшим костям хорошенько похрустеть и расслабиться.

– Кажется, я сую нос в чужие дела. – У меня сжались руки.

– Все в порядке. Я продаю древесину. В последнее время стало приходить столько заказов, что в одиночку уже не под силу с ними совладать. Тут леса и работы хватит на целые две жизни.

Меня раздражала мысль о том, что земля сильно страдала, но в этом большом предприятии крутились большие деньги, и тяжелый труд оплачивался с полна.

– Звучит очень интересно.

– Возьму ровно столько леса, сколько нужно для постройки настоящего амбара, а вместо вырубленных деревьев посажу новые.

Я просто кивала, поскольку уже и без того много наговорила и долго с ним простояла.

– Вернемся к работе, Юния. Еще раз спасибо за книгу. Хорошего дня.

– Отличное произведение. Буду с нетерпением ждать вашу рецензию. – Он проводил меня до мула.

Я остановилась и могла лишь выдавить из себя очередное «спасибо» – так поразила меня наповал его любезность.

– Как поживает наша старушка? – обратился он к мулу, протянув яблоко.

Пока я садилась в седло, Юния вытянула уши и зашевелила задними ногами.

Джексон вынул нож и, отрезав большой кусок, поделился им с мулом.

Я заерзала по седлу, чувствуя неприятное урчание в животе. Завтрак уже давно переварился, а до обеда оставались еще две остановки.

Юния мгновенно заглотила сладкое угощение, смакуя каждый миллиметр.

Джексон откусил от яблока и спросил:

– Не хотите попробовать? – Он отрезал кусок потолще и предложил его мне.

Какой вкусный подарок. Вместе с содержимым сумки он спасет меня до ужина. Не думая, я сразу наклонилась за заветной долькой, и в это время Джексон сделал шаг вперед. Наши руки соприкоснулись.

Юния тут же закричала и стала махать головой, заставляя его отойти назад. Заветный фрукт выпал из рук и оказался на земле.

Я вцепилась в седло, резко дернув поводья, а Джексон едва не упал на спину.

Юния растоптала яблоко и выбежала со двора. Ее возмущенный крик поглощал хохот Джексона.

Глава 21

Уже совсем скоро рассеялись тучи, и я шла по школьному двору, разгоняя по сторонам куриц и кричащих мальчишек, бегущих следом за мной.

Винни выбежала из школы, прогоняя со своего пути наседок и учеников.

– Не думала, что вы придете в этот понедельник. Так рада вас видеть.

– Прошу прощения. Пытаюсь нагнать упущенное время. Сдайте, пожалуйста, материал. – Я осталась в седле, чувствуя себя виновато из-за задержки у Моффитов и Джексона Лаветта.

Винни отправила Клементину за книгами.

Дети окружили учительницу, страстно желая увидеть новую литературу. Я подозвала к себе Несси и вручила ей рецепты для Сладких танцев. Она закружилась от счастья, сделала реверанс и радостно замахала клочком бумаги.

– Придется научить свою сестренку читать. Спасибо вам, книжная дама.

Остальные девочки столпились вокруг нее, чтобы выведать новые кулинарные секреты.

Я смотрела на учеников в поисках Генри. Он стоял в самом конце. В нем едва оставались силы.

Через минуту из школы вылетела Клементина и, споткнувшись, уронила материалы, образовав на земле калейдоскоп из разноцветных обложек.

Нахмурившись, Генри тут же подбежал к ней, поднял книги, вытер с них грязь о штаны и рукава и, ворча себе что-то под нос, направился в мою сторону.

– Вот, держите, мэм, – обратился он ко мне, еще раз сдунув с обложек пыль.

Его лицо сильнее осунулось. Кости все так же торчали из-под рваной, обтягивающей фигуру одежды, которая по-прежнему сидела на нем неправильно, хоть ее и перешивали не один раз.

– Спасибо, Генри. – Я наклонилась и заметила красные глянцевые пятна, ожерельем охватившие шею. На ладонях виднелась крупная чешуйчатая сыпь. Пеллагра. Он умирал от голода. Прямо у меня на глазах.

Я осторожно взяла у него книги и раскидала их по вьюкам. Сунула руку в другую сумку и достала свой спасительный обед из одного яблока.

– Все внутрь! – Громко хлопнула Винни. Торопясь ко мне, она сделала еще один внушительный хлопок и прогнала Генри вместе с другими учениками в класс. Юния нервно переминалась с ноги на ногу. – В школу. За парты. Живо! – Грозилась она, снова хлопнув в ладоши. Пятна пота, проступившие под мышками, расползались все шире и уже подступали к груди.

– Ты не можешь накормить одного на глазах у остальных голодных. Они все страдают. Просто на одних телах эта болезнь не так заметна, как на других, – жестко оборвала меня Винни, когда все ушли внутрь.

Она была права. Это нечестно. Я пристыженно притянула яблоко к себе.

Винни хлопнула в ладоши.

– Если бы мы попали под другие социальные программы. Если бы они присылали в придачу к каждой книжке головку сыра и кусок хлеба. – Она вскинула голову к небесам, будто обращаясь к Богу.

Я желала того же самого. Голод до новых знаний учил их сытой жизни, но без пищи им не суждено дожить до лучших дней, как не суждено набраться сил, чтобы уехать в другие края.

– Всего лишь одна чертова головка сыра, – шептала Винни, нервно размахивая руками.

Вспомнилось обещание Дока. Если удастся выторговать у него побольше еды, я могла бы поделиться ей с учениками.

Винни тяжело вздохнула, погладила Юнию по шее и тайком забрала у меня яблоко, положив его себе в карман.

– Младенец не выжил, – чуть ли не шепотом говорила она.

Опечаленная известием, я повернулась к школе и увидела покрасневших мальчиков, смотрящих из окон. Среди них был Генри.

– Я обязательно передам ему яблоко, – клялась Винни, хлопая по карману. – Будь осторожна и передавай привет Марте Ханне и детям. – Она направилась к входу. От заданного темпа у нее сильно топорщилось платье.

Генри прижался к стеклу, не спуская с меня глаз. Я улыбнулась и шепотом пообещала привезти еды. Мальчик разразился слабым смехом. Тщедушные попытки приподнять окно закончились провалом из-за катастрофической нехватки сил. Он закашлял, прислонил красные от сыпи руки к окну и с огромным трудом на прощание сказал: «До свидания, книжная дама». Призрачный отпечаток его ладони медленно испарялся с поверхности стекла. От страха спину пронзали тысячи иголок.

Глава 22

Выехав со школьного двора, я остановилась на дороге, чтобы перепроверить вьюки. У меня не было журнала для мистера Прайна, поэтому следующей остановкой была хижина Марты Ханны. Может, удастся побыть с ней немного подольше.

Пока Юния везла нас по дубовому лесу, топча стеблелисты и яркие бальзамины, я напевала веселую мелодию, думая о медицинских анализах и еде. Интересно, сколько принесет Док? И сколько можно сдать крови? Тут мне вспомнилась статья о Марии-Антуанетте, потерявшей много крови во время родов. И ей вовсе не было больно.

Затем голову заняли мысли о книге Джексона Лаветта, причем они отвлекали меня с такой силой, что я даже перестала следить за дорогой, думая о его жизни и родне. Он въелся в память, подобно мелодии из популярной песни Бенни Гудмана «Голубая Луна», которая время от времени играла в радиоприемнике Харриетт. Я ругнулась и пообещала себе держать язык за зубами. Ведь подобные выходки могли стоить работы.

Юния тяжело выдохнула, пытаясь пристыдить меня. Я подняла голову и прижала руку к груди. Сердце колотилось. Казалось, будто где-то между деревьев прятался Фрейзер, поджидая моего появления.

От слепящего солнца пришлось прикрыться рукой. Вздох облегчения: никакого пастора тут нет, только Чертяга Джон, муж Марты Ханны. Но, судя по позе, расслабляться было никак нельзя. Его вид скорее сулил беспокойство, неприязнь и лишние проблемы.

– Книжная дама, – подозвал он меня, стоя в поношенных штанах и выцветшей рубашке. На плече висело длинное ружье. Чертяга Джон Смит был бутлегером, причем, как гласила народная молва, одним из лучших. Он носил черную широкополую шляпу с висящим бакулюмом енота, в который бутлегеры вставляли медную трубку, чтобы направить струю в нужную кружку и не пролить драгоценную жидкость на землю, а еще это служило отличным знаком того, что владелец шляпы был в деле и всегда готов утолить жажду клиента.

– Мистер Смит. – Я нарисовала на лице слабую улыбку, вцепившись в седло.

– Мэм, должен признаться, у нас есть одна проблема с вашими книгами. – Он снял шляпу, со всей серьезностью взглянув на меня.

Улыбка тут же исчезла.

Юния выдохнула горячую струю воздуха. Я натянула поводья вспотевшими руками.

Чертяга Джон продолжил:

– Дети не делают работу по дому, а вчера Марта Ханна опоздала с моим ужином. На целый час! Литература их только портит. У девочек уже накопилась целая стопка белья для стирки и шитья, а им хоть бы хны. Мальчики тоже бездельничают: рыбу не ловят, в огород не ходят. Просто невозможно заставить их работать. Они то и дело сидят и читают эти дурацкие книжонки, которые вы постоянно нам приносите. Я больше так не могу. И не хочу.

– Простите, мистер Смит, – сожалела я, но любовь детей к книгам тронула меня до глубины души. Без литературы они перестанут учиться, ведь отец запретил ходить в школу. Хотя по закону никто не имел право препятствовать человеку получать знания. Но многие в этих краях вообще не слышали о таких словах. Тут действовали свои правила, которые только усложняли получение и без того сложных вещей. Родители собирали детей в школу только по собственному желанию, а не из-за каких-то прописных истин, выдуманных городскими людьми в тысячах километров отсюда.

– Они впустую тратят керосин и жгут свечи. Так, черт возьми, можно разориться! – жаловался Чертяга Джон.

Сунув руку в сумку, я достала склеенный лентой журнал и библиотечный альбом.

– Возможно, это будет вам полезно, сэр.

Он поморщился, покачав головой.

– Мне не нужны эти бесполезные книжонки, которые только отнимают время. Жир, фитили, еда! И все ради чьих-то умных мыслей на бумаге. Слишком дорогое удовольствие! У меня весь огород зарастет сорняками, если лениться и ничего не полоть. Бесполезная трата времени.

– Это «Жизнь мальчиков». И вот еще, взгляните, сэр. Здесь много советов по уборке и шитью.

Он сжал руки в кулаки.

– Мистер Смит, бойскауты совсем недавно прислали нам свой последний выпуск. Тут много статей об охоте и рыбалке. Даже есть истории с библейскими сюжетами.

Он взял время на размышление.

– Сэр, «Жизнь мальчиков» учит детей вязать узлы, делать удочки и ловушки для кроликов. Здесь есть и советы по охоте. – Я слезла с мула и протянула ему журнал с альбомом. И хотя ходили слухи, мол, Чертяга Джон сам никогда не пил и лишь продавал алкоголь для содержания семьи, от него пахло сладким пойлом, которое он перегонял в своем аппарате, или долей ангела, как в народе называли долю спирта, испарившегося из бочек. Он потянулся ко мне, стоя в сапогах с привязанными к ним огромными деревянными ботинками, замаскированными под коровьи копыта. Таким образом опытный бутлегер заметал следы, сбивая с толку любопытных полицейских.

– Мистер Смит, тут есть одна интересная статья о работе с кожей и несколько милых молитв. А еще старые церковные брошюры и проповеди пастора.

– Проповеди! – буркнул он, встретившись со мной взглядом. – Мне не нужны шарлатанские россказни. Особенно от этого старого маразматика Фрейзера. Не в моем доме.

Мул тяжело вздохнул и топнул копытом. Мне тоже не хватало кислорода. Я опустила взгляд, трясясь после его слов. Перед глазами стоял тот самый случай. Тогда в лесу я заметила тень и услышала чей-то голос. Неужели Чертяга Джон нашел Юнию и отправил ее ко мне? Он видел нас с пастором? Его засаду?

Чертяга Джон знал этот лес как свои пять пальцев. Когда ко мне наконец вернулась жизнь, из груди вырвалось:

– Нет, сэр. Да, сэр.

Насупив брови, он осмотрелся.

– Давно не попадался этот лжец. Надеюсь, мы еще не скоро увидимся.

Хотелось с ним согласиться, но мой ответ осел в горле.

Мистер Смит успокоился на секунду.

– Моя жена учит их Библии на рассвете и закате. – Он резко замолчал, уставившись на «Жизнь мальчиков», затем на меня, и потом снова – на журнал, который в результате выхватил из рук и быстро пролистал страницы.

– Да, сэр. Уверена, Марта Ханна делает отличную работу. Для нее найдется много полезного в этом альбоме. Например, тут есть вкусные рецепты. – У меня тряслись руки. – Выкройка для штанов, инструкция по изготовлению корзины из дерева гикори и пара советов по закаткам. И это далеко не все. – Я открыла альбом и показала ему рецепт сладкого хлеба и пирога с мясом и луком. – За это миссис Хэмилтон получила награду. – Постучав пальцем по странице, я вручила ему альбом в надежде, что он передаст его жене.

– А кто будет обрабатывать землю, если все сядут читать? – И тем не менее, он забрал альбом, думая над моими словами. Из-за своей безграмотности Чертяга Джон подержал в руках книгу и мельком взглянул на меня и рецепты. Снова открыл журнал и ткнул пальцем в заголовок над фотографией рыбы. – Что тут написано?

– Как ловить рыбу. Инструкция для мальчика, – медленно читала я, ведя пальцем по буквам.

– Как ловить рыбу. Инструкция для мальчика, – повторял он, уставившись на картинку. – Вот это слово. Значит «мальчик».

– Да, сэр. М-а-л-ь-ч-и-к.

Он пытался читать, шевеля языком в разные стороны.

– Тогда это значит «рыба», так?

– Ры-ба, – медленно произнесла я по слогам, а затем и по буквам, указывая пальцем на каждый звук.

– Ры-ба, – повторил он со всей серьезностью в глазах, посмотрев на альбом, который я держала в руках.

Юния слегка толкнула меня в спину, положила голову на плечо и все это время своими большими глазами разглядывала бутлегера.

– Мистер Смит, совсем забыла. У мужа миссис Хэмилтон есть прекраснейшая лоза, способная определить в лесу положение подземных источников. Чертяга Джон сунул «Жизнь мальчиков» себе под мышку и немного полистал альбом. – Отличная лоза, сэр.

Горные жители и бутлегеры всегда искали воду и места для новых колодцев. Мистер Хэмилтон был уважаемым в народе пророком. Раздвоенные прутья служили ему локаторами уже не первый десяток лет. И до сих пор еще никто не выкопал сухую яму. Более того, его расчеты были настолько точны, что, по словам очевидцев, он мог запросто измерить расстояние до источника, сосчитав количество раз, когда прутья сходились в указанной точке.

– Думаю, это им не навредит. И даже заставит работать, – лениво согласился Чертяга Джон, почесывая бороду. Образовалась еще одна длинная пауза. – Приноси советы по закаткам и другие рецепты после посева и сбора урожая. Только тогда и не раньше. До зимы у них полно дел, а там уже посмотрим на их поведение. До этого даже не вздумай появляться на пороге моего дома. – Он взял под мышки обе книги и по-воспитательски поднял палец. – Ни на секунду раньше, книжная дама.

– Да, сэр. Передавайте привет Марте Ханне и детям. – Тяжело вздохнув, я смотрела ему в след. Несмотря на большие неуклюжие ботинки, он тихо скрылся за деревьями, как кошка, ведущая охоту. Опасный мужчина, но хороший добытчик, которому лучше не переходить дорогу. Я вытерла взмокший лоб и поторопила Юнию к дому миссис Лоретты. Нужно как можно скорее пройти лес, чтобы можно было остановиться на привал и немного отдохнуть в безопасности.

Глава 23

Увидев меня в среду поздним утром, Роди Коул с криками стал размахивать руками, а потом как ужаленный босиком вылетел из башни. Звук его шагов по железной лестнице еще долго эхом разносился по всему хребту, разбиваясь о неприступный склон Крученой горы.

Спустившись вниз, он рассеянно отдал мне книгу, нервно переминаясь с ноги на ногу в ожидании заветного письма, и молча убрал газету под вспотевшую мышку, даже не обратив на нее внимание.

– Там есть статья о лесном пожаре. – Я передала письмо от мистера Бека и направилась к Юнии, чтобы оставить его одного.

Он мигом разорвал конверт. Послышалось шипение. Обернувшись, я увидела его бледное лицо, по которому стекали слезы.

– Отказ, – пробурчал Роди, вытирая обратной стороной руки покрасневшие глаза. – Отказал. Пишет, я не достоин руки Рут, моя работа не пользуется уважением среди людей, и что у меня даже нет нормального дома для его дочери. Он собирается выдать ее замуж за шахтера. – Роди скомкал письмо. – За работягу.

С большим трудом я выдавила из себя «мне очень жаль».

– У меня хорошая зарплата. А будет еще больше, когда стану рейнджером. Я построю отличный дом на зависть всем шахтерам. – Роди бросил письмо под ноги. – Так и будет!

– У тебя все получится. Главное, продолжай читать, а я буду приносить тебе книги.

– Взгляните. – Он поднял письмо и ткнул пальцем в текст. – Мистер Бек говорит, что не даст своего благословения любому из Управления оболтусов и разгильдяев. Называет это работой для лентяев.

Меня передернуло. Некоторые так называли программу УОР. Местные предпочитали умереть с голоду, нежели участвовать в этом цирке. Они считали непристойным и откровенным хамством брать у правительства 75 центов в день ради того, чтобы поставить туалетную будку для малоимущих людей, проложить дорогу в горы или построить над рекой деревянный мост. Работа для ленивых, как говорили надменные мужчины.

Роди вытянул шею, смотря на пожарную башню, его конопатый лоб морщился от горя.

– Но ведь я люблю ее…

Он медленно сложил письмо, закатал его в газету и спрятал за широкий пояс. – Никому не достанется моя девочка. Ни один грязный углеруб не посмеет даже прикоснуться к ней.

У меня все съежилось внутри от мысли об отце и других рабочих, но я знала, что у юнца играли чувства, и его порывы были благородны и чисты.

– Надо добраться до вокзала. За невестой, – решил он и, стиснув зубы, стал спускаться с горы, оставляя тяжелые следы на грязевой тропе красного цвета, подтверждающие всю серьезность его намерений.

Я ничего не смыслила в любовных делах, о которых читала только в книжках, но моя рука сама сжалась в кулак и поднялась кверху, тем самым мотивируя его на решительные действия.

Глава 24

Весь оставшийся май до наступления фестиваля Сладких танцев ходили разговоры об исчезновении Вестера Фрейзера. Было множество версий, начиная от побега со шлюхой и заканчивая предположениями, что он стал жертвой голодного медведя или стаи диких собак. Люди вспомнили о моей кратковременной связи с Чарли Фрейзером, но они понятия не имели о нападках пастора.

Тревоги это не вызывало, поскольку все знали, что у «васильков» не было своей церкви, поэтому подозрения отпали сами собой. Но меня не покидало чувство страха. Что если его найдут? Вдруг Чертяга Джон что-то видел? Док мог запросто подлить масла в огонь. Раскрыть тайну была способна даже случайная охотничья собака, ненароком забредшая к нам во двор. В последнее время я начала следить за сараем Юнии, подсыпая на могилу побольше листьев, палок, камней и бревен из поленницы. Чтобы он точно не проснулся, вцепившись дьявольскими пальцами в черную землю в поисках очередного «грешника».

Па ругался и просил прекратить это занятие, говоря, что я делаю только хуже, ведь это место стало сильнее выделяться на общем фоне. Но я никак не могла успокоиться. Пришлось пойти на крайние меры. Одним майским утром я проснулась и увидела пустую яму. Отец сделал вид, будто ничего не произошло.

На смену разговорам о пропавшем пасторе пришли новости о профсоюзе, ведущем борьбу за увеличение зарплаты и улучшение условий труда для рабочих. Молодые ребята умоляли начальство сделать ремонт в шахтерском поселке, расположенном на другом конце города. Но люди Компании решили отомстить: они учинили массовое насилие, угрожали закрыть шахты и таинственным образом заставляли замолчать самых активных борцов за справедливость.

Все началось с Па двумя днями ранее.

Придя с работы, я не обнаружила дома отца и подумала, что он ушел на очередное собрание. Но на следующее утро ситуация не изменилась. Я места себе не находила. Шагала из угла в угол по провисшему полу, постоянно молясь Богу, пока журчание ручья и тяжелые вздохи не отняли последние нервы, заставив действовать решительней. Я побежала к Юнии с призывом найти его.

Мы прошли по дороге, ведущей на работу отца, в поисках следов атаки дикого зверя или любых других зацепок, которые могли бы нас привести к нему, но, увидев вдалеке шахту, я натянула поводья и осадила мула. Хотелось поскорей выяснить, в чем дело, но страх не давал приближаться к горе и не позволял обратиться за помощью к городским. В надежде узнать о местонахождении Па, еще вчера я написала письмо, адресовав его мистеру Моуру, шахтеру с добрым сердцем, если верить словам отца, и отправилась к дому Куини. Меня встретила ее бабушка Виллоу, которую я попросила передать внучке этот конверт. На дорогу ушла половина утра, поэтому оставшуюся часть дня пришлось провести в бегах, чтобы нагнать упущенное время.

Па уже отсутствовал три дня. Уже не помню, когда в последний раз отдыхала.

Когда курьер оставил записку на пункте сбора литературы с просьбой явиться в Центр на неделю раньше, чтобы разобрать огромную посылку, прибывшую на поезде, мне захотелось приехать сию минуту, ведь у Куини могли быть новости об отце. А вдруг мы вообще встретимся с ним в городе?

Сидя за столом, я сортировала почту и читательский материал, посматривая на магазин Компании в ожидании увидеть отца. Услышав тяжелые шаги, я тут же понеслась к окну проверить, не приехала ли Куини, надеясь, что старушка Виллоу не забыла передать ей письмо.

Все валилось из рук. Когда Харриетт бросила на стол кипу каталожных карточек, я подпрыгнула, уронив на пол несколько книг. Нервы совсем расшатаны.

– Что с тобой не так? Часом не заболела? Такая неуклюжая сегодня. – Окинув меня подозрительным взглядом, она подложила еще карточек и отшатнулась.

– Нет, мэм. Простите. – Я подняла книги и стала сортировать карточки по самодельным картотекам из сырных коробок, которые продавцы магазина Компании выбросили на улицу, а Юла с Херриетт тем временем сплетничали о предстоящем празднике в эту пятницу.

На улице показался Док. Он дружелюбно поприветствовал меня поднятой рукой и прошел мимо. До сих пор я не получила обещанную корзину с едой, поэтому хотелось с ним поговорить об этом. Хотя в прошлый раз по дороге из Лексингтона мы договорились съездить в больницу в третью субботу июня, поэтому разговор мог подождать до этого времени.

Юла с Харриетт без умолку болтали о Сладких танцах. Мне хотелось незаметно проскользнуть мимо них и догнать доктора, но смелость как рукой сняло, когда он скрылся в магазине Компании. Надо будет расспросить про еду по дороге в город. Я чувствовала облегчение, думая о гостинцах для школы, и на несколько минут даже представила себе сытых и довольных учеников, которые внешне ничуть не отличались от своих здоровых сверстников из книжек.

Юла сменила тему, заговорив о Фонде пенни. Все тело тут же взбодрилось. Лена Нофцир возглавляла родительский комитет штата Кентукки по вопросам библиотечных услуг. На каждом собрании она заставляла всех пожертвовать лишней монетой для покупки новых книг.

Конечно, хотелось бы обзавестись целой комнатой новой литературы, чтобы наполнять ею вьюки до краев и наблюдать за радостными лицами наших жителей. Раздавать пачками свежие выпуски газет и журналов с яркими красками и приносить книги с идеальными обложками, свежими чернилами и хрустящими страницами.

Я все так же посматривала на улицу и заполняла каталожные карточки, частями улавливая сплетни Юлы и Харриетт. Сначала они обсуждали частичный обвал, из-за которого Компании пришлось приостановить добычу угля, затем разговор зашел о пропавшей охотничьей собаке и недавних родах.

Еще несколько недель назад Па рассказывал о том случае в шахте, когда без вести пропали два маленьких мальчика.

Оба инспектора резко затихли и перешли на шепот, нервно осматриваясь по сторонам. И за мной следили, хотя им было плевать. Даже истощенная бабочка, лежавшая на подоконнике, привлекала куда больше внимания. И тем не менее, я держала ухо востро, прислушиваясь к самым грубым и отвратительным вещам, высказанным про меня и шахту. Казалось, будто я научилась слушать то, чего, по мнению окружающих, не должна была услышать.

Харриетт болтала, переплетая книгу.

– Миссис Вэнс родила всего спустя семь месяцев после свадьбы, оправдывая ранние роды внезапно подскочившей температурой.

– У малыша ногти как у старухи, – отметила Юла. – Уверена, ее ногтям девять месяцев. Не меньше.

– Кстати, видела ребенка Мэйбл Мосс? – Она вытаращила глаза. – Он родился с уродливым красным пятном по всему длинному языку. А еще у него не поднимается нижняя губа.

– Фу, какая мерзость. Хотя мамаша говорит, мол, он упал с кроватки. Бедный отец. Приютил эту простолюдинку, а та отблагодарила его, родив уродца с длиннющим языком.

– Это знак будущего лжеца, – со всей серьезностью подтвердила Юла.

Пришлось немного потеснить этих болтушек, чтобы сложить книги на ступеньки старой чердачной лестницы, которую мы повесили на стену вместо полок. Проходя мимо их столов, я внимательно смотрела за ними, прислушиваясь к каждому слову, в надежде узнать новости о пропавших шахтерах и об отце.

Но они лишь перешептывались, обсуждая недавние болезни наших жителей, проблему Харриетт и средство личной гигиены, которое помогло ей излечиться. Я слегка подалась к ним, чтобы подслушать шокирующий секрет помощницы инспектора.

– Это… – Харриетт встала со стула и наклонилась на стол Юлы. – В общем, у меня ужасный зуд, вон там, – едва слышимым голосом прошипела она, указав пальцем на пах Юлы, которая тут же уставилась на живот подруги. – Я не могу идти к врачу. Это неправильно. – И замолчала, нервно озираясь по сторонам в поисках непрошеных гостей. Лицо залилось красной краской стыда.

Юла сочувствующе кивнула головой, хотя ее хитрые глаза говорили об ином. Харриетт еще сильнее понизила голос, заставив меня напрячься изо всех сил.

– Мне случайно попалась одна реклама в «Кинозеркале». Сразу скажу, я проверяла этот журнал на наличие материала, который мог бы оскорбить наших религиозных читателей. И, в общем, там была фотография коричневого пузырька с «Лизолом» и слоган, мол, эта жидкость убьет всех микробов, сделав вашу кожу чистой.

Я тоже видела эту рекламу, на которой была изображена женщина, вытирающая красивым носовым платком слезы, а внизу шла подпись: «Заботливая мать, образцовая домохозяйка, любящая принимать гостей, и отличный повар, но только до 18:00».

В журнале порицали опечаленную жену, поскольку она совершила одну роковую ошибку, которую никогда не простит муж: она забыла о своих женских прелестях, источавших неприятный запах. Реклама служила своего рода предупреждением для девушек о пользе личной гигиены и напоминанием об использовании средств интимной гигиены для сохранения брака. Мощный бактерицидный препарат убивал абсолютно любые микробы на своем пути и даже более странные вещи «органического характера», о которых я никогда не слышала… Это средство – залог счастливого брака и хороших семейных отношений.

Я просунула еще одну книгу в плотный ряд на полке и посмотрела в окно, молясь за жизнь отца.

Харриетт продолжала:

– Мой кузен из Вирджинии мигом прислал «Лизол». Но почтмейстер Билл вручил мне уже открытую посылку. Этот балбес, прости господи, додумался отдать пузырек на глазах у всей толпы. – Она положила руку на грудь.

– Боже мой! – Юла ударила кулаками друг об друга.

– Еще и пробормотал что-то про «чистоту». Я мигом выхватила у него пузырек и помчалась домой. Господи, как хорошо, что «Лизол» все вылечил, – гордилась Харриетт своим новым лекарством. – Как вовремя. Кстати, на танцы придет Кори Линкольн, – добавила она уже громче.

Она была влюблена в своего двоюродного брата, который, выйдя из тюрьмы в прошлом месяце, устроился на работу шахтером. Под фразой «как вовремя» Харриетт имела в виду грядущий ежегодный фестиваль танцев и пирожный аукцион.

– Я закончила с платьем, – сказала она Юле, коварно подняв бровь.

– Ого, – воскликнула та. – Подшила края тесьмой?

– Увидишь, – интригующе пропела Харриетт со злорадством в глазах.

Они без умолку обсуждали возможных победителей аукциона, надеясь на одних ухажеров и подбирая других, более скучных, для остальных девушек, которых с большим удовольствием оскорбляли, потешаясь над собственными шутками.

Я сложила в плотный ряд книги на одной из ступенек и стала переходить к следующей секции, как внезапно послышался рев Юнии, заставивший прильнуть к окну. Она била копытами землю, сильно натянув поводья на привязи.

Перед ней стоял Джексон Лаветт в модных брюках с подтяжками, которые можно было увидеть только в журналах. В руках он держал букет синих цветов, связанных лентой. По всей видимости, ему хотелось обойти мула, чтобы попасть в Центр или на почту за посылкой. Но старый зверь упрямо перегородил дорогу.

Стало интересно, кто же все-таки победит. Я хотела поднять окно и предупредить его, но тут же отбросила эту затею, вспомнив о сидящих рядом инспекторах.

Юния поливала его струей воздуха. Ее громкие всхрапы пробуждали ото сна тихое солнечное утро.

Посмотрев через плечо на Харриетт и Юлу, а затем на Джексона, я все-таки осторожно подняла окно, стараясь не задеть потрепанные веревки с висящим на них грузом. Нужно было предупредить Джексона о суровом нраве мула.

Взгляд снова упал на воркующих инспекторов, которые на самом деле перемывали кости очередной жертвы.

Я высунула голову из окна, а в этот момент Юния навострила уши и осторожно обнюхала цветы. Затем резко схватила весь букет и стала жевать его, причмокивая от удовольствия. Аж за ушами трещало.

Джексон тихо ругнулся про себя и вытащил ленту из челюстей, из которых выскочил цветок и упал на землю.

В знак благодарности Юния показала зубы и нежно облизнула его руку.

– Не знал, что тебе тоже нравятся цветы, – засмеялся он, погладив мула по шее и почесав за ухом. Причем без каких-либо проблем. На моей памяти это был первый мужчина, которого она удостоила подобной привилегии.

Я закрыла рот рукой и тихо хихикнула от того, с какой скоростью она расправилась с цветами. Еще меня удивило ее дружелюбное отношение. О таком можно было только мечтать.

– Они были предназначены для одной красивой девушки, – объяснял Джексон Юнии, сделав вид, будто не видел меня в окне с вытаращенными глазами.

Интересно, за кем он ухаживал? Какую пожилую женщину хотел осчастливить своим визитом?

Джексон осмотрелся по сторонам и взглянул на меня.

– Юния ведет себя как настоящая девушка, любящая получать цветы.

Я слегка отодвинулась от окна, случайно наткнувшись на подкравшуюся сзади Харриетт. Она завизжала, оттолкнув меня бедром, и посмотрела на Джексона, затем на меня, и снова на Джексона.

– Еще увидимся, Кюсси Мэри. – Не стирая с лица улыбки, он поднял из грязи одиноко лежащий цветок, убрал его в карман рубахи и, козырнув шляпой, спокойно ушел по своим делам.

– Ты весь день пялишься на улицу. Возвращайся к работе. – Харриетт с такой силой хлопнула окном, что задребезжали тяжелые стекла и перетянулась веревка, с другого конца которой на раму упало грузило. – Не открывать! Не хватает нам еще дышать дерьмом твоего никчемного мула. Здесь и без того воняет.

Харриетт горделиво задрала подбородок, демонстративно зажала нос и вернулась за свой стол с кучей бумажек, тяжело плюхнувшись на стул.

– Вонючее дитя инцеста, – фыркнула она.

Юла сделала вид, будто разбирала почту.

– Джексон – единственный мужчина, решивший по-человечески поздороваться с нашей Чернильницей. Наверное, сделал это из жалости. Какое великодушие. Хотя по мне, жалкая трата времени.

Я отвернулась к Юнии. По щеке пробежала слеза. Мама Харриетт вышла замуж за своего родственника. Вообще это не первый брак с родней. Просто на бледной коже нигде не отражались последствия кровосмешения, кроме маленьких глаз, которые подпирал вздернутый нос. Ее клан вел такую же жизнь, как и большинство других людей наших окраин, где остро стояла проблема женихов. Далеко уехать можно было только на лошади или муле, что усложняло взаимодействие с людьми из другого рода. Хотя моему прадеду, прибывшему из самой Франции, это удалось. Поэтому в этом помещении не только Харриетт сохла по своему двоюродному брату.

Я повернулась к ней вполоборота. Она сидела, сгорбившись над коробкой с каталожными карточками. «Вонючка». Я склонила голову к подмышкам. Запах такой же, как у всех. И даже лучше, чем у некоторых.

– Бегом за работу! – крикнула она.

Я мельком взглянула на улицу в надежде увидеть Па, думая о том, где бы он мог прятаться, и тихо вернулась к своей полке.

Из почтового отделения к нам вошла высокая худощавая девушка. Пройдя мимо меня, она оставляла за собой тишину, разраставшуюся по всему помещению. Это была Пташка, самый молодой конный библиотекарь. Ее маршрут проходил через каменистые ручьи и реку, на другом берегу которой находилась деревенька Серебряного сланца. Ей приходилось оставлять лошадь на привязи у дерева, брать лодку и на собственном горбу разносить книги всем желающим, а потом возвращаться обратно.

Харриетт дразнила ее, называя Пташкой. Не проходило ни дня, чтобы помощница инспектора не спросила, куда та спрятала своего птенца, умирая со смеху от своей же глупой, избитой шутки.

– Привет, Василек! – улыбнулась мне Пташка. – Ушла целая вечность, чтобы растрясти старика Пола. Этот лентяй вообще не хотел выходить из сарая. Весь в меня. – Она подмигнула, и, зевая, положила коробку со старыми учебниками на свой пустой стол. Я улыбнулась в ответ.

– Еще ребенок всю ночь не давал заснуть.

Муж Пташки уехал в большой город на заработки, оставив ее в одиночестве до лучших времен.

– Доброе… – прошептала я.

– Доброе утро, – перебила меня Харриетт.

– Здравствуйте, – поздоровалась Пташка и проворчала, уже стоя за спиной, – мозгоклюйка.

Энергичной походкой в Центр вошла Констанция Пул. Она легким бризом пронеслась мимо меня в своем модном платье. Даже в церковь не ходят в таких нарядах по воскресеньям.

– Я принесла вам новую выкройку, – обратилась она к Юле, сделав акцент на последнем слове. Констанция возглавляла кружок шитья и время от времени дарила библиотеке выкройки стеганых одеял и разной одежды для наших альбомов. Она заглядывала к нам, чтобы поделиться накопившимися за месяц историями о молодых талантливых болтушках, занимающихся продажей тканей и ниток.

Юла и Харриетт окружили ее и стали обмениваться сплетнями о предстоящих танцах. До меня доносился только шепот и смешки. Спустя несколько минут Констанция рассказала, что приехала в город за нитками и ингредиентами к десерту.

– Дамы, осталось всего три дня до большого события, а я так и не определилась с пирогом, – жаловалась она. Проходя мимо меня, Констанция резко гаркнула «Вдова Фрейзер» и направилась по своим делам.

С заднего входа зашла Куини, бросила на стол вьюки и принялась копаться в мешке.

Харриетт включила радиоприемник.

Я уставилась на подругу, пытаясь понять, дошло ли письмо и есть ли новости об отце, но она лишь нервно бегала из угла в угол.

– Доброе утро, – мы с Пташкой поздоровались с ней, а Юла и Харриет сделали вид, будто никто не пришел.

Куини промурчала «привет» и начала перебирать содержимое своих сумок.

– Начни с прибывших ящиков, – приказала Харриетт.

– Не сегодня.

Примерно каждые полтора месяца по Кентукки разъезжал поезд, раздавая новую литературу. Мы обменивались книгами с другими библиотечными центрами, запихивая в каждый ящик по пятьдесят штук. Местная железнодорожная компания полностью покрывала расходы на отправку и доставку читательского материала.

Распаковка новых поступлений, погрузка старой литературы, доставка на станцию – не самая легкая работенка. Харриетт всегда сваливала ее на плечи Куини, «чтобы та заткнула свой поганый рот», иначе под раздачу попадала уже я.

Куини вынула конверт и демонстративно махнула им перед носом Харриетт.

– У меня новая работа. Я стала помощницей библиотекаря в Свободной библиотеке Филадельфии. Осталось только собрать книги и отправить по почте свое согласие. Так что сама все запакуешь. – Похвасталась она, бросив письмо на стол помощницы инспектора.

Та откинулась на стуле, нервно ерзая руками из страха прикоснуться к конверту. На помощь стремглав примчалась Юла, которая сначала взглянула на текст, потом – на Куини и, наконец, сложив бумагу, убрала ее в конверт.

– У нас новая вакансия. Напечатай объявление, – приказала она Харриетт, вытирая руки платком. – Пусть все узнают.

– С удовольствием, – пропела помощница в ответ и уже начала составлять объявление на длинном листе бумаги.

– Развесьте его по всей округе, – обратилась Юла к нам с Пташкой. – Мы не можем потерять этот маршрут.

Будет непросто найти человека на это непростое место. Люди настрадаются вдоволь, скучая по своим любимым книгам. Я перебрала в голове всех своих читателей и остановилась на одном мужчине.

– Будет сделано, мэм. Поздравляю, Куини! – защебетала Пташка, прервав мою цепочку мыслей.

Куини расплылась в улыбке.

– Очень рада за тебя, – сказала я, нервно смотря в ее сияющие глаза в надежде найти хоть намек на новости об отце.

– Отличное повышение.

– Да, спасибо. Еще и платят 4,85 доллара в месяц.

– Это просто неслыханно… Платить черномазой столько денег.

Мы получаем всего на 95 центов больше. Юла? – прошипела Харриетт.

– Действительно, – с трудом выдавила из себя заведующая библиотекой, сверля глазами дыру в спине Куини.

– Нам нужно срочно написать письмо с просьбой о повышении зарплаты, – проворчала Харриетт. – Я подам жалобу на библиотеку Филадельфии. Какой позор! Платить на целый доллар больше таким, как они. – Она насупилась, посмотрев на Куини, а потом, еще мрачнее, на меня.

С ее уходом у меня только прибавится работы. К тому же, переведутся цветные люди. Останется только Василек. Страдания преумножатся. Но даже в этот момент Харриетт не могла украсть у меня улыбку. Я была по-настоящему счастлива за подругу, удивляясь ее храбрости и в то же время немного завидуя. Филадельфия. Помощница библиотекаря.

Я встала рядом с Куини и тут же взялась за ее вытянутые руки.

– Какие хорошие новости. Отличное место для тебя и семьи. – Еще пару мгновений не отпускала Куини, пытаясь найти у нее на лице хоть какие-то намеки, и тихо прошептала: – Па. – Но глаза Куини уже украшали слезы, которые уносили прочь прошлое, показывая будущие перспективы.

– Ой, ты знаешь, у них есть коллекция писем Чарльза Диккенса и его очерки и…

– И ты все сама увидишь, даже сможешь потрогать руками, – говорила я, зная ее страсть к старому классику.

– Негритянкам разрешено учиться в университете Хэмптона. – Она вытерла влажную щеку обратной стороной ладони.

– Уверена, у тебя все получится. – Я предложила чистый платок, положив руку в ее ладонь. Подалась чуть вперед и снова прошептала: – Ты получила…

– По местам! – приказала Харриетт. – Господи, этим цветным только дай повод, и они тут же отлынивают от работы.

Куини смотрела на нее с укором.

Пару минут спустя она тихо подкралась сзади, через плечо пропихнула книгу и хлопнула по спине, сунув записку.

– Это от отца. Я еще зайду до отъезда, – прошептала Куини и вернулась к своему столу, чтобы сложить оставшиеся книги.

У меня так билось сердце! Уверена, еще чуть-чуть, и оно разорвало бы платье, вылетев из груди. Я убрала в карман письмо и стала быстро заполнять полку последней стопкой книг, уронив почти половину из них на пол. Харриетт проворчала очередную грубость, но время сильно поджимало. Закончив дела, я схватила газету и сумку, висящую на самодельной вешалке из ручки метлы, которая стояла рядом со столом Харриетт, и направилась к выходу. Инспекторы были вне себя от ярости.

– Вдова Фрейзер! – Кричала Юла.

– Василек! Если хочешь взять газету, сперва нужно получить разрешение. Возвращайся на рабочее место. Иначе сотрешь в кровь свои синие коленки, полируя полы в женском туалете. Юла, заставь ее…

Впервые в жизни мне было плевать на мнение Харриетт и ее изощренные наказания. Я добыла газету для читателя, Куини получила новую работу в большом городе и, самое главное, Па – жив.

Глава 25

Я ушла далеко за город, прежде чем остановиться на привал. Новость об отце принесла успокоение. Ведь нет ничего важнее семьи, поэтому все проблемы тут же забылись. Но внезапно по спине иголками пробежал страх. Если люди Компании увидят у Куини письмо от членов профсоюза, они изобьют ее, сожгут дом или вовсе убьют, а следом и всю родню. Мне стало стыдно за то, что я использовала ее в своих личных целях. Теперь с ней могло случиться все что угодно.

Буквально в прошлом году люди Компании вломились к Гордону Брауну, узнав, что его жена передавала письма шахтерам с призывом выйти на забастовку. Не обнаружив мужа, они разгромили весь дом и устроили засаду, чтобы застрелить его. На следующий день зачинщик так и не появился, и боссы решили выгнать из шахтерского поселка его жену и семерых детей. Несколько дней спустя к ним на встречу пришел доброжелательный адвокат из соседнего округа. Он представлял интересы семейства Браунов и других «нерадивых» шахтеров. Через два дня молодой человек взорвался в собственной машине.

Я прижала трясущиеся руки к карману с письмом. Куини была в безопасности. Па – тоже. А большего и не надо, уверяла я саму себя, медленно осматриваясь по сторонам. И только трижды проверив ближайшие деревья, убедилась, что точно никого не было рядом.

Юния вела нас по лесной тропе, пока я, намучившись с конвертом, читала письмо, временами посматривая через плечо в поисках злобных боссов, стремглав мчавшихся за мной.

Па писал, что уехал по семейным делам. С ним все в порядке. Он находился на границе со штатом Теннесси и собирался вернуться домой через две ночи.

Под семейными делами имелись в виду шахтерские собрания.

Еще две ночи…

Он никогда не выходил из своей лачуги более чем на две минуты. Меня беспокоили эти разговоры и возможные беды, которые могли настигнуть его из-за забастовок и их опасных последствий.

Мама всегда ругалась с ним на эту тему. Но каждый раз, когда я пыталась завести разговор, он начинал спорить на повышенных тонах и вскоре уходил, ворча себе что-то под нос.

Юния резко остановилась, заметив препятствие. В знак предупреждения мул топнул копытом о землю, но гремучая змея проигнорировала его жест. Медленно приняв обороняющуюся стойку, она слегка привстала, обнажила язык и загремела погремушкой на хвосте.

Я натянула поводья, пытаясь пойти обходным путем. Но старая упрямица стояла на своем. Виляя хвостом, она смотрела влево, обнажив зубы.

Поводья сильнее натянулись.

– Назад! Тише, девочка, – успокаивала я ее.

Мул всхрапнул, слегка пошатнулся назад, но все еще рвался в бой, топая копытами. Я дернула поводья, приказав ей отойти назад и развернуться, чтобы дать время хищнику на маневр. Мы проделывали это упражнение уже не раз.

– Назад, Юния! Тише! Тише! Спокойно!

Секунду спустя я вылетела из седла и рухнула прямо перед змеей. Мгновенно спрятала лицо в ладони и свернулась калачиком, чтобы защититься от смертельных укусов.

Землю сотрясали удары копыт, и внезапно по всему сосновому лесу раздался сдавленный крик. Трудно сказать, мой собственный или мула.

Я сделала несколько тяжелых вдохов и, набравшись смелости, открыла глаза. К моему ужасу, письмо отца лежало рядом со змеей. Изгибаясь всем телом, я медленно, сантиметр за сантиметром, ползла за конвертом с вытянутой рукой. Глаза сосредоточены на хищнике, пальцы уже едва касались бумаги.

Раздался резкий хлопок, и Юния заревела во всю глотку. Я отскочила, прижав голову к земле. Меня охватил страх как никогда. Видимо, люди Компании уже были на подходе.

Упав лицом в грязь, я схватилась руками за голову. Сердце с такой силой колотилось в груди, что вдавливало тело в землю, вырыв подо мной небольшую могилу. Содранная кожа так и приманивала к себе змеиный яд и пули разъяренного начальства. Спустя несколько секунд послышались шаги. И снова все затихло вокруг. Я приподняла голову, чтобы осмотреться.

На усыпанной листьями дороге стояла Ангелина в коричневой широкополой шляпке, сжимая бледной костлявой рукой листья лаконоса, а другой хлопая себя по маленькому вздувшемуся животику. На распухшем запястье висела старая веревка с привязанной к ней кроличьей тушкой, свисавшей вниз головой к юбкам. Вид у нее недовольный.

– Упрямая старая кляча! Ну-ка брысь! – закричала она, слегка ударив прикладом по коленям мула, чтобы забрать себе подбитую добычу. – Назад! Это мой ужин. Не дам тебе ни кусочка. Все пойдет в кастрюлю, а не тебе в пасть.

– Ан… Ангелина. – Стоя на коленях, я прижала ладони к трясущейся груди и попыталась подняться, с большим трудом сделав вдох.

Она вцепилась мне в руку и помогла выпрямиться.

– Юния не захотела обходить, – оправдывалась я.

Мул поддакивал, громко фыркая себе под нос. Шевеля ушами, он отвернул морду в другую сторону и смотрел на камни в высокой траве.

– Черт вас подери, – ругнулась Ангелина, бросив мою руку.

Она переломила свою одностволку, вынула гильзу и зарядила новый патрон, вытащив его из юбок. Я нервно перебирала руками в поисках поводьев. Прицелившись, она выстрелила в основание камня, из-под которого вылетел клочок грязи, травы и клубок змеиных детенышей.

Воздух наполнился запахом жженого пороха.

– Попались. Уверена, это гнездо, – пришла к выводу Ангелина, ринувшись к месту выстрела. – Поэтому твой Апостолик не захотел идти в обход. Из страха раздавить их. А мамаша стояла на страже, – добавила она, ткнув дулом в старую змею, и повернулась ко мне. – Ой, Василек. Ты как, в порядке?

– Все хорошо. Спасибо, – ответила я, выдохнув с облегчением, и стала отряхиваться, проверяя руки на наличие возможных ранений. – Не ожидала тебя здесь увидеть.

Ангелина вынула из моих волос сухой лист и вытерла грязное пятно с подбородка.

– Я добываю еду. Вилли выторговал у лудильщика пару пуль в обмен на корень женьшеня.

На этом фоне она казалась дикаркой, смуглой и суровой, лавируя между узловатых бугристых корней с грацией Золушки, порхающей по бальной зале. Ее растрепанная русая коса на солнце отливала золотом. На мгновение во мне проснулась зависть, пробудив желание отправить Юнию в хижину, а самой снять тяжелые, тесные ботинки, убежать с Ангелиной от Фрейзера, доктора с его анализами и прочих сумасшедших людей и просто поохотиться или порыбачить, прямо как в детстве. Всем сердцем захотелось одичать. В этих темных краях с множеством диких лесных обитателей. На некоторых деревьях были даже оставлены затесы, за которые не мог зайти ни один чужак, боясь узких ущелий, непроходимых кустов и извилистых тропинок темно-зеленых гор, однако в то же время границ не ведало ни бесстрашие местных, ни их безудержный нрав. А мне оставалось лишь мечтать о заросших дорожках и детской беспечности.

– Скоро придет Вилли за едой. Ему уже лучше. Благодаря твоим пузырькам. Он каждый день работает в огороде. Правда, пока хромает.

– Отличные новости!

– Спасибо тебе, Василек. Что спасла ему жизнь. – Ангелина поднесла мою руку к своим губам и поцеловала ее. Я тут же одернулась.

– Не стоит. Нас могут увидеть. Потом проблем не оберешься. И Вилли разозлится.

– Прекрати. Придется засунуть гордость куда подальше. Его бы здесь не было, если бы не ты. Так что он не будет ругаться на человека, которому не плевать на его здоровье. – Она широко улыбнулась. – Уже почти июнь. Хани родится в следующем месяце и увидит отца. Все благодаря тебе. – Ангелина нагнулась за подстреленной змеей и привязала ее к веревке. – А теперь у нас еще есть это вкусное мясо, которого хватит не на один вечер.

Ужин. Я облизнула губы, предвкушая его запах. У меня почти не осталось еды. Придется нарвать крапивы для супа.

Глава 26

Я варила крапивный суп в котелке, ожидая появления отца. Светло-зеленый бульон медленно закипал на плите, пока июньский бриз проникал в теплую хижину, зазывая внутрь аромат свежей земли и прохладу сумерек, наступивших после долгого дня.

Я пыталась читать книгу Джексона, но каждый раз подпрыгивала от малейшего скрипа стола и оконного треска. Вскоре тревога выгнала меня во двор, заставив всматриваться в деревья. В дрожь бросал даже малейший листик или желудь, упавший на землю. Приближалась темнота. Запоздалые птицы в спешке разлетались по своим гнездам.

Уже не было сил сидеть сложа руки. Я взяла фонарь и поехала с Юнией в Беспокойный ручей.

Приехав в город под покровом ночи, мы несколько раз прошлись вокруг магазина Компании. Я проверила черный вход в здание суда и почтовое отделение в надежде увидеть Па или других шахтеров и неспешно направилась к старому продовольственному магазину.

Внутри играла музыка и доносились звуки шумного веселья. От удивления я слезла с Юнии и оставила ее на привязи. Совсем забыла про Сладкие танцы. Сегодня же первая пятница июня. Подкравшись к боковой витрине, я взглянула внутрь.

Мужчины в городских пиджаках и брюках с высоким поясом держались небольшими стайками, посматривая на женщин. Волосы аккуратно уложены. Подбородки выбриты. Стояла предпраздничная суматоха, о которой писали в книжках.

Я с восхищением рассматривала обтягивающие платья со смелыми рисунками, большими пышными рукавами, красивыми пуговицами и роскошными поясами. На глаза попалось несколько причесок в стиле Бетт Дейвис, большой кинозвезды, фотографию которой можно было встретить на многих обложках журналов. Девушки сидели на стульях с прямой спинкой в ожидании пирожного аукциона, нервно топая каблуками по старому деревянному полу. Они шушукались между собой, тайком поглядывая на мужчин и сцену.

Длинный стол был забит до краев разными пирогами. За ним трое мужчин играли на скрипке, а четвертый держал у рта губную гармошку. Их веселая мелодия живо заливала пропитанную сигаретным дымом залу, пробиваясь через щели к тихим улицам Беспокойного ручья. Несколько смелых ребят, выбрав себе партнершу, радостно танцевали, отбивая по полу, покрытому опилками.

Я заметила Констанцию Пул в сопровождении девушек из клуба, краем глаза смотрящих на мужчин, с которыми говорила сама хозяйка. Сегодня на ней было стильное платье грушевого цвета с шелковым поясом, подчеркивающим тонкую талию. Волосы идеально уложены и перевязаны зелеными лентами. Она разговаривала с двумя лесорубами, которые внимательно ее слушали, стараясь не упустить ни единого слова.

Я взглянула на стол и задумалась, какой пирог принадлежал ей и сколько за него могли дать. Вспомнила свой собственный десерт с привкусом сладкого сорго и маслянистой посыпкой, которым время от времени баловала отца. На секунду мне даже представился мужчина, делающий ставку. Наружу проскользнул смешок. Пришлось даже прикрыть рот рукой. Хотя со смертью мамы испарилась и радость. Испытывая давно забытое чувство веселья, казалось, будто я нагло похищала его у других людей. И снова раздался смех, уже громче в этот раз.

Юния всхрапнула, осуждая мое игривое настроение. Я шикнула ей в ответ и повернулась обратно к витрине.

Харриетт стояла в углу, держа за руку своего двоюродного брата. Край ее откровенного платья доходил лишь до колен, выставляя напоказ обнаженные ноги.

Кто-то пропел строчку из «малышки Лизы Джейн», которую тут же подхватили скрипачи. Все выстроились в два ряда. С одной стороны стояли девушки, с другой – мужчины. Люди выходили в центр по двое, приветствовали друг друга реверансом и поклоном соответственно, брались за руки и начинали кружиться, хлопая в ладоши и отбивая ногами по полу. То же самое делала следующая пара, и так по очереди.

Все было как во сне или рекламе городского журнала с глянцевой обложкой. Положив подбородок на подоконник, я прижалась ближе к стеклу.

Скрипачи заиграли уже другую, более спокойную и нежную мелодию в унисон со звуками арфы, создавая романтическую атмосферу для разошедшихся по углам магазина юношей и девушек.

Музыка добралась и до моих ног. Хлопающие ладони сотрясали теплый воздух. Мне хотелось кружиться и танцевать, как родители, когда к нам на крыльцо заглядывал дядя со скрипкой в руках. В самом конце он специально замедлял мелодию, давая маме возможность спеть одну старинную французскую колыбельную: «Au Clair de la Lune». Ее голос сотрясал сырой вечерний воздух, проливаясь на подступающую темноту. Я любила повторять за ней красивые французские слова, а отец грубым голосом подхватывал припев, аккомпанируя нам переводом на другой язык. Когда он заканчивал, у мамы всегда были слезы на глазах.

При лунном свете,

мой друг Пьеро,

одолжи мне свое перо,

чтобы слово записать.

Моя свеча погасла,

нет у меня огня.

Я забыла обо всем, погрузившись с головой в этот грандиозный праздник с красиво одетыми людьми и приятной музыкой. За свои девятнадцать лет мне еще никогда не доводилось видеть что-либо подобное. Даже представить себе не могла всю торжественность Сладких танцев, о которых без умолку трещали Юла и Харриетт. Трудно поверить, что все это происходило именно у нас в Беспокойном ручье.

Приклеившись к витрине, я заметила, как он подкрался ко мне сзади, но было уже поздно. Его горячее дыхание обжигало щеку, а большие руки обжимали тело и грудь. Мой крик сливался с ревом мула.

Пьяный мужчина прижался к спине, пробурчав мне в ухо:

– Что это у нас тут делает такая красавица? Еще и в одиночестве.

– Отстань от меня! – Я попробовала вырваться, но он лишь усилил хватку. К горлу подступил ком ужаса и паники, на вкус отдающий желчью.

– Так не поступают с друзьями, которым хочется немного пирога.

– Отпустите меня. Пожалуйста! – Я снова попыталась оттолкнуть его и сбежать. Он лишь сильнее придавил меня к стене.

Юния брыкалась, стараясь порвать привязь и прибежать на выручку. Ее крик заглушал музыку. Она бы точно убила его.

Я снова крикнула и дернулась в сторону. Он прижал мое лицо к стене, ударил по голове и заткнул рот рукой, опустив другую ниже пояса.

– Порадуй старика Аллена своим сладеньким пирожком.

Послышался глухой стук, и насильник отступил, упав на землю. Я развернулась и увидела, как он, схватившись за голову, корчился от боли в грязи.

Рядом с ружьем в руках стоял шериф Дейви Кимбо.

Я прижалась к стене, на которую падала тень.

– Аллен Томпсон, у тебя есть одна минута, чтобы поднять свою пьяную задницу и дотащить ее до Рваного копыта. Еще раз попадешься мне на глаза – окажешься в тюрьме. – Шериф сильно пнул пьянчугу в область между ног и ударил прикладом ладонь. – Подонок.

Крик Юнии поглощал ночной воздух. Она успокаивалась, но все еще тряслась.

Мужчина с большим трудом поднялся, взявшись одной трясущейся рукой за затылок, а другой – за пах. Шатаясь из стороны в сторону, он стал приближаться ко мне. При виде моего лица вытаращил большие уродливые глаза, залитые красной пеленой, и закричал, тыча пальцем:

– Ты! Черт возьми, цирковой уродец! – Он сплюнул. Капли изо рта попали мне на грудь. Я закрыла лицо руками и прижалась к стене, стараясь сделаться невидимкой.

Прошипев несколько ругательств, шериф взял пьяницу за плечи и бросил на дорогу. Тот быстро поднялся и ушел.

Шериф повернулся ко мне. Я еще сильнее прижалась к краю магазина, чтобы спрятать в тени лицо.

– Кто это? – Он сделал шаг вперед и прищурился. – Василек, ты?

– Да, – тихо мяукнула я.

– Что ты делаешь в городе? – Шериф убрал ружье.

– Я… ну…

– Элайджа знает об этом?

Я опустила взгляд.

– Ты пришла по делу? Или нет?

Я пыталась придумать что-нибудь правдоподобное. Но он нарушил ход моих мыслей, указав пальцем на входную дверь магазина.

– Сладкие танцы. Хотела зайти? Так?

– Нет! Просто… нет, сэр. Хотелось увидеть вживую, как они проходят.

Нахмурив брови, шериф покачал головой.

– У меня дочь примерно твоего возраста. Она ходила на танцы до замужества, но правила есть правила. Я не могу позволить тебе нарушить закон и оскорбить людей в такую праздничную ночь. – Он указал бородатым подбородком на табличку ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ. – Тут водится несколько буянов, за которыми нужно следить. Поэтому на тебя никак нет времени. Возвращайся домой к отцу.

– Да, сэр. Уже ухожу. Простите за беспокойство. Этого больше не повторится.

Я повернулась к Юнии и, сделав пару шагов, услышала свое имя.

– Кстати, Василек, тебе на маршруте не попадался старина Вестер? Где-нибудь в лесу, может? Он любит там полежать.

Я замерла на месте. Этот вопрос застал меня врасплох. Мысли будто вылетели из головы и хаотично мелькали перед глазами. Теперь лежит на полтора метра глубже.

Шериф продолжил.

– Его нигде не видно. Я не особо скучаю по нему, но все-таки надеюсь, что ничего не случилось.

– Пастор Фрейзер? – спросила я как бы невзначай, через силу двигаясь к мулу и стараясь не оборачиваться на шерифа. Затем обняла Юнию, погладила по шерстке и почесала. – Нет, сэр. Мне почти никогда не встречаются люди на дороге. Правда, бывает, пройдут один-два человека. И те – мои читатели.

А вот мертвецы попадались. И шериф мог заметить это в моем взгляде, поэтому не стоило смотреть ему в глаза, даже в эту темную ночь.

Глава 27

Я помчалась к ручью, дав себе обещание ничего не рассказывать отцу. Надеюсь, шериф тоже умолчит об этом. Не хватало еще лишних проблем из-за моей посрамленной чести.

Не найдя покоя в доме, я принялась за работу. Закончила подметать полы, остановилась перед зеркалом, чтобы уложить растрепанные волосы, и, внимательно рассматривая свое отражение, стала вспоминать о тех девушках на танцах в нарядных платьях и со стильными прическами. Подалась вперед и накрутила на палец локон волос. И тут мне кое-что вспомнилось. Я опустошила вьюк и, порывшись в старых журналах, обнаружила то, что искала – статью с иллюстрациями, наглядно показывающими процесс завивки волос при помощи шпилек. А ниже автор рассказывал о том, как смастерить ленты для красивых завитков. Я осмотрелась. Ничего подобного у нас в доме не водилось, зато тряпок было хоть отбавляй.

Я поднялась на чердак и, пошарив в мамином сундуке, нашла остатки старой ткани. Спустилась вниз, порезала ее на узкие полоски, опустила в бадью с водой и вернулась к зеркалу.

Взяв локон, я несколько раз аккуратно обмотала кончики волос получившейся тесьмой и постепенно стала спускаться вниз, обкручивая всю прядь целиком. А свободный конец завязала на тугой узел.

Закончив с прической, я уставилась на свое отражение. Из губ полилась старая баллада, и рука машинально вытянулась вперед, будто принимала приглашение на танец от кавалера, которому достался мой пирог. Я долго кружилась по дому, пока не вскрикнула от боли, случайно ударившись пальцем о стойку отцовской кровати. Меня всю передернуло. Ну и дурочка. Лицо начало темнеть, поэтому пришлось отвернуться от зеркала, распутать влажные волосы и заново расчесать.

На смену неспокойной ночи пришел рассвет, приведя на порог дома уставшего и угрюмого отца. Под глазом виднелся синяк, на щеке – царапина. Он бросил на стол набитый рюкзак.

– Принес немного крольчатины. Сделаю тебе на зиму теплые варежки. Кстати, чуть не забыл: по дороге мне попался Док. Просил передать, что заберет тебя через две недели, в воскресенье.

Я кинула мешок на пол. Обмякшие туши животных еще несколько сантиметров проскользили по деревянному полу.

– Тебе стоит остановиться! Эти собрания очень опасны…

– Замолчи! Меня избрали, поэтому я представляю рабочих и требую увеличения зарплаты и улучшения условий труда! Шахты нагло обворовывают, а взамен суют лишь легочную болезнь и жалкие гроши за многочасовые смены. Это прямой путь в могилу. А еще начальство убивает любого, кто осмелится открыть рот. Они обдирают до нитки наши земли, оставляя после себя только грязь, пыль, сломанные грузовики и вымершие шахтерские поселки. Кровавый след от их нарядных сапог виден повсюду, даже на спине простого жителя Кентукки. Ты не задумывалась, почему даже рыба стала умирать в наших реках? Это все из-за их вредных выбросов.

– Но почему именно ты? А не кто другой? – Руки покрылись потом и приклеивались друг к другу. Это навело меня на одну мысль: возможно, шахтеры выбрали отца из-за цвета кожи, считая его жизнь такой же ценной, как, например, жизнь мулов, которых они отправляли в шахту ради проверки газа. – Потому что ты «василек»?

Он не отвечал, но все читалось во взгляде, скрывающем злополучную правду, и в этот момент я, как никогда, мечтала о белом цвете кожи, способном облегчить его и без того тяжелую участь, которую сулила эта опасная работа.

Только бы ничего не случилось. К горлу подступил ком, заставивший принять важное решение: надо стать белой ради отца, чтобы он тоже излечился. В голове уже разыгралась фантазия, рисуя картины, в которых мы ничем не отличались от других, ведя тихую, спокойную жизнь. Я про себя помолилась за Дока в надежде, что он найдет лекарство, причем сделает это как можно скорее.

– Па? – Я коснулась его плеча. – Это все из-за твоего цвета кожи…

– Это потому что я шахтер Кентукки. Чертовски хороший! – буркнул он в ответ осипшим голосом.

– Ой, прости. Не хотела тебя… – Слова будто испарились. Чувство сострадания окутало с головы до ног. Я крепко обняла отца и вскоре ощутила его прощение в утешающих хлопках по спине.

* * *

На третье воскресенье июня в семь утра, когда туман, будто в попытке сбежать из ручья, легкой дымкой полз вверх по коре кедров, приехал доктор.

Уже в машине он передал мне последний выпуск «Вестника Лексингтона». И даже этот приятный подарок не поднял настроение. Хотелось расспросить его об обещанной еде, но при этом не казаться слишком навязчивой. Еще узнать бы о предстоящих анализах, однако страх за возможные ответы спутал все планы. Поэтому большую часть дороги мы проехали в тишине, которую пару раз нарушал Док, указывая пальцем на дорожные таблички с названиями крупных лошадиных ферм.

– Великолепные создания. Видишь вон те сооружения? Это конюшни.

– И они там живут?

Док замедлил ход, пока я смотрела, разинув рот от удивления, на величественные здания, в которых по-королевски содержали скакунов, и на откормленных довольных лошадей, пасущихся на изумрудного цвета траве, как бархат переливающейся на солнце.

– Да, так и есть, – кивнул Док.

– Никогда не видела ничего красивее. Настоящий особняк. И всего-то для каких-то животных. А хозяева, наверное, живут в замке? – Я смотрела из окна, стараясь запечатлеть в памяти хотя бы одну такую ферму.

– Именно, никак иначе, – улыбнулся он.

– Можете брать любые анализы, но без этих женщин, – решительно сказала я, когда мы остановились у больницы. Мне очень хотелось излечиться, помочь отцу и голодным детям, но грубые монашки были куда опаснее. Они запросто могли убить меня. И это очень пугало.

От удивления у Дока приподнялась бровь.

– Это не шутка. – Я дрожала от собственной дерзости, но, отогнув край плаща, все же показала охотничий нож отца, лежащих в ножнах из потрескавшейся красной кожи. – Они… им нельзя прикасаться ко мне. И больше никакого нижнего белья!

На лице доктора уже показались первые следы внутреннего протеста, но он внезапно согласился.

– Мы позаботимся об этом. Никто не побеспокоит ни тебя… ни твои интимные места. – Бросив край одежды, я не отводила взгляд в ожидании получить обещание. – Даю слово.

– А еще нам нужна еда. Много еды. – Перед глазами стояли бедные школьники. – Мы страдаем. Страшно голодаем.

– На заднем сиденье есть коробка.

Сзади действительно лежала картонка, до краев наполненная сыром и хлебом. Вздохнув с облегчением, я прижалась лицом к окну, смотря на широкие просторы вокруг нас. Сердце едва не разрывалось от благодарности.

По ошибке приняв признательность за беспокойство, Док приобнял меня и похлопал по плечу.

– Мы найдем лекарство. Обязательно найдем.

Теперь у меня была еда для детей и надежда на исцеление. О таком даже в книжках не писали.

Проходя мимо монашек в больнице, я бросила на них самый грозный взгляд из всех возможных, сопроводив его шипением, подобно змее, готовой наброситься на свою жертву. Доктор так торопился в отделение для цветных, что даже не остановился поздороваться с одной из сестер.

Из палаты выглянула маленькая девочка и тут же истерично закричала. Мгновенно примчалась монашка и, взяв на руки испугавшегося ребенка, огородила его лицо от моего.

Док взял меня под руку и повел в тихий смотровой кабинет, в котором уже сидел мистер Милз. Они стали задавать кучу вопросов, записывая все ответы.

– Вы пьете алкоголь? Может, кто-то в семье употребляет? Делает самогонку? Настаиваете ее на каких-то других ингредиентах? Незлаковых, – интересовался темнокожий доктор.

У меня поджались губы, глаза опустились.

– Василек с отцом много работают. Они на хорошем счету и ни в чем плохом уличены не были, – спокойно ответил горный врач, хотя этот вопрос его слегка оскорбил.

Никто еще не отзывался так лестно о «васильках», и, судя по взгляду, он говорил это совершенно искренне, за что я была ему безмерно благодарна.

– Страдаете от болезней? Недугов? – продолжал Милз, уже более пристально смотря на меня.

Я слегка коснулась больного уха и покачала головой, не желая рассказывать о том случае с Фрейзером и побоях, которые он оставил в ту ночь. Хотя время от времени ныла сломанная рука.

В палату вошла элегантно одетая женщина и села в углу с ручкой и записной книжкой. Она тоже вела запись.

Я с опаской смотрела на нее. Вдруг это переодетая монашка.

Доктора изучали результаты анализов и рентгена:

– Сердце и легкие в норме. А что с отцом, Томас? – обратился Милз к Доку.

– Он болен и работает шахтером. Давай обсудим состояние мистера Картера немного позже, хорошо? – тихо ответил Док, взглянув на меня.

Они измерили температуру тела и задали несколько вопросов о родственниках.

– Вам известно прошлое вашей родни? Их имена? Кем были жены и мужья?

– Да, сэр. Вам записать?

– Ого! А вы умеете? – Удивился доктор Милз, поморщив темный лоб.

– Наш Василек развозит книжки в рамках проекта конных библиотекарей. Слишком умная дама для такого скудного захолустья. – С гордостью хвастался Док, по-отечески хлопая меня по плечу.

– Библиотекарь? В Беспокойном ручье? – Они с Доком переглянулись.

– Да, все верно, – улыбнулся мне горный доктор.

– Мисс Палмер, дайте ей ручку и бумагу, – обратился Милз к сидящей женщине.

– Да, сэр. – Девушка принесла нужные вещи, и я, вспомнив мамины уроки, склонилась над столом, стараясь изящно вывести буквы, придав им нужную толщину и задав идеальный угол, пока все присутствующие рассматривали мой почерк. Кончик ручки прижался к губам. Трудно вспомнить абсолютно всех родственников.

Хотя их было всего ничего, но все же несколько человек будто вылетели из памяти. Речь шла о двоюродных братьях и сестрах, двоюродных бабушках и дедушках – людях, которых я никогда не встречала, поскольку чувство стыда и смущения загнало их глубоко в горы и темные ущелья, но находились также и те, кого попросту вешали, а некоторым даже удалось пересечь Кентукки, но эти «счастливчики» в итоге пропали без вести. По крайней мере, так рассказывал отец о нашем семействе.

– Я последняя из своего рода. Не уверена, что тут записаны все. Лучше расспросите отца.

– Ничего страшного. Элайджа дополнит твой список, – успокаивал Док.

Видимо, Милза не впечатлили мои способности, поэтому он прикрепил на двери табличку и попросил прочитать верхнюю строчку.

– Я уже показала вам, что знаю буквы. – Его просьба была оскорбительной. Пришлось даже в знак протеста скрестить руки на груди.

– Если у тебя плохое зрение, мы можем выдать очки. Это поможет, – объяснял Док значение этого упражнения.

Тест был успешно пройден. Начались вопросы о еде, которая у нас водилась и которой не было вовсе.

– Кролики, белки, ягоды и листья лаконоса… Что найдем, тем и питаемся. В общем, как и все люди. – Терпение потихоньку лопалось. – Бывает, отец продает дичь, коренья и травы в обмен на яйца, кукурузу и помидоры. А иногда мы даже едим индейку и кабана. – Я не стала рассказывать, что в последнее время из-за его болезни еды стало значительно меньше, если не считать тот странный мешок с крольчатиной, которым он меня по-настоящему удивил.

Мужчины целую вечность расспрашивали меня о каждом родственнике и его дальнейшей судьбе.

– Кроме мамы, скончавшейся от гриппа, и папы, страдающего от легочной болезни, вся остальная родня не имела проблем со здоровьем и прожила долгую полноценную жизнь. Многим было почти восемьдесят, некоторые дотянули даже до девяноста. Кроме Даниэля и другого «василька», которого убили из-за синего цвета кожи… Так мне всегда говорили и приводили в пример пару человек. Об остальных отец не рассказывал. Мы ведем список родственников в конце Библии.

– Какое поразительное долгожительство, не находишь, Томас? – Спросил во весь голос Милз.

– Нам лучше живется, когда никто нас не трогает.

Лицо Дока залилось краской, схожей по цвету со светло-красным кирпичом, обрамляющим фасад больницы. А темнокожий доктор вовсе отвернулся. Спустя некоторое время горный врач откашлялся, взял бумагу и долго изучал ее содержимое. Девушка, ведущая запись, тоже остановилась, расплывшись в нежной улыбке, будто из одобрения подобной дерзости и чувства сожаления ко мне.

– Так, сейчас посмотрим, – вмешался Милз и стал молча осматривать меня непростительно долго. Затем повернулся к коллеге. – Я в тупике, старина.

– Ты читал отчет Скотта о наследственном кровном заболевании у индейцев и эскимосов Аляски? – воодушевился горный врач.

– Да, конечно. – У него тоже загорелись глаза. – Помнится, он писал об отсутствии определенного фермента. Думаешь, тот же случай?

– Не уверен. Но есть над чем подумать.

– Я бы хотел понаблюдать за ее состоянием. Здесь. На пару дней, может, на неделю, – предложил, Милз. – Мисс Палмер, оформите все бумаги.

Женщина утвердительно кивнула и вышла за дверь.

– Мне надо домой, – твердо сказала я и, нервно сунув руку под плащ, взялась за ручку ножа.

– В этом нет необходимости, Рэндел. У Василька много дел. Мы некрасиво поступим, если оторвем любящую дочь от больного отца и важной правительственной работы.

Милз покачал головой и скрестил руки на груди.

– Мне не нужно разрешение. Можно устроить карантин. Так сказать, из соображений безопасности по отношению к здоровью остальных людей. Я служу людям и… – хитрил чернокожий доктор, прислонившись к шкафчику.

– Какого черта?! Я не позволю закрыть эту вполне здоровую девушку в четырех стенах из твоих соображений! Уж кому как не вам знать об ужасах травли и гонений. От шрамов кожу не очистишь. Это на всю жизнь! – завопил Док.

Милз вздрогнул и слегка коснулся спины, будто не понаслышке зная, о чем шла речь.

– Доктор Милз. В коридор, – приказал доктор и обратился ко мне: – Василек, никуда не уходи.

Из-за стены доносился разговор на повышенных тонах. Один голос перебивал другой. На секунду воцарилась тишина, за которой снова последовала ругань. Врачи обменялись парой едких ругательств, а затем послышался глухой удар о дверь. Взявшись за нож, я забилась в дальний угол. В этот момент они вернулись в палату. Доктор Милз одергивал помятый белый халат, наполовину слетевший с плеча.

– Сейчас я возьму у тебя анализ крови. Посмотрим, вдруг это та же проблема, что была у индейцев и эскимосов. Хорошо? Нужно только закатать рукав до плеча, ничего более, – говорил Док, поправляя халат и укладывая белоснежные волосы. Я взглянула на банку с пиявками и набор инструментов для кровопускания. Он смотрел туда же. – Нам понадобится только шприц. Это не больно, – уверял Томас, покосившись на своего коллегу. – А после поедем домой. Мистер Милз уделил нам достаточно времени. Верно, Рэндел? – Тот неохотно кивнул.

Я приподняла руку.

– Очень хорошо. Может закружиться голова, и начнет подташнивать. Но скоро все пройдет, – успокаивал Док, доставая иголку.

Я занервничала и отдернула руку, смотря на обоих врачей. В прошлый раз после укола монашек мне это стоило потери сознания и обмякшего тела, с которым делали все, что только заблагорассудится.

– Не бойся. Это как маленький укус комара. После я отвезу тебя к Элайдже в целости и сохранности. Только так можно найти лекарство. Другого пути попросту нет.

В голове кружились слова отца: «Это единственный способ избежать виселицы».

– Без твоей крови мы не сможем ничего предпринять. Ты же хочешь излечиться? Помочь папе? Хочешь? – продолжал Док, но уже более дружелюбно.

Белый цвет кожи, спокойная жизнь без травли и гонений стоили риска, страшных анализов. Больше всего меня волновал отец, дом, работа и читатели Беспокойного ручья, ради которых это все и затевалось. Подумав об этом, я смело закатала рукав, подавшись ближе к ним. Врачи с изумлением смотрели на синюю руку, от волнения приобретающую более темные оттенки.

– Василек? – снова обратился ко мне Док.

– Хочу! – выпалила я, желая поскорее выбраться из этих катакомб и не тратить впустую драгоценное время.

Глава 28

В коробке Дока лежали две головки сыра, три буханки хлеба, банка варенья, четыре штуки фруктов и дюжина кубиков конфет-тянучек из мелассы. Я пересчитала все содержимое три раза, прикасаясь к еде трясущимися руками. Из долины вдалеке доносился звук колокола, зазывая прихожан на воскресную службу. День Господень: лучшего времени для помощи детям просто не сыскать.

Свет от фонаря полосами ложился на пустой школьный двор. Я задула пламя, слезла с мула и мигом сняла с него тяжелый мешок. В утренних сумерках нехотя кудахтали сонные куры. Юния рявкнула в ответ, чтобы утихомирить их.

Я подкралась на цыпочках к крыльцу и привязала мешок с едой к одной из деревянных опор, причем подвесила его таким образом, чтобы туда ненароком не залезло ни одного животное. И спустившись вниз, осмотрела результат проделанной работы.

Солнце поднималось из-за гор, пробуждая пожелтевшие, пыльные земли нашего края, досыпающие последние мгновения под одеялом ночной тени. Казалось, будто все происходило в церкви во время богослужения. И я действительно склонила голову, благодаря Его за все дары. Анализы доктора стоили сытых желудков детей. Эта мысль глубоко засела в моем сознании.

– Поедем домой, моя старушка. – Я забралась на Юнию. Сердце едва не разрывало от радости.

* * *

В среду кто-то так громко постучал в дверь, что чуть не разбились стекла в старых окнах нашего дома. В ту ночь я читала «Сыновей», погрузившись в повествование о сыновьях Ван Луна. Тут же резко вскочила, уронив стул, и побежала босиком по деревянному полу за ружьем.

– Василек, – из-за двери послышался знакомый голос.

Я убрала оружие под кровать и ринулась к двери. Сердце билось как ненормальное.

– Док, что вы здесь делаете в такое… У меня кожа чуть не побелела от страха. – Я прижала руку к груди и нервно засмеялась. Доктор ухмыльнулся и поднял перед собой медицинский саквояж.

– Я здесь не просто так. У меня для тебя кое-что есть. Давай поговорим внутри. Это срочно. Было трудно, но все же болезнь теперь определена. – Он бросил сумку на стол. Эта новость привела меня в замешательство, лишив дара речи. – В общем, моя дорогая, ваше семейство страдает от метгемоглобинемии.

– Мет… глоб… Что, простите?

– Присядь, сейчас все объясню. – Док поднял упавший стул, и мы сели за стол. – Это заболевание крови. Новые анализы показали, что у тебя не хватает того же фермента, что у индейцев и эскимосов. Это и называется метгемоглобинемия. – Повторил он с еще большим энтузиазмом.

Родовая «особенность» наконец-то приобрела имя, причем такое длинное, что страха ни на йоту не убавилось. Док приобнял меня и положил свою руку на мою: видимо, заметил, что мне стало легче, но все-таки еще было боязно.

– Все хорошо. А будет еще лучше. Это редкое наследственное заболевание, которое вызывает синий оттенок кожи. Твои родители были носителями одного и того же рецессивного гена. Очень редкого, между прочим.

– Редкий ген. – Я ничего не понимала, будто обухом ударили по голове.

– Все Картеры имели его, начиная от родителей в третьем поколении и даже выше. Проще говоря, ваша кровь не насыщена кислородом. Поэтому ей трудно добраться до тканей организма. – Он слегка оттянул кожу между большим и указательным пальцем.

– Мет… геме… – Я снова попыталась выговорить это большущее слово.

– Мет-ге-мо-гло-би-не-мия. – Медленно произнес Док по слогам.

– Мет-ге-мо-гло-би-не-мия, – набравшись смелости, сказала я вслух, предварительно повторив про себя несколько раз, чтобы отложить в памяти. Получилось даже лучше, чем ожидалось.

Одобрительно кивнув, Док достал из сумки стетоскоп и стал прислушиваться к сердцебиению.

– Очень хорошо, – заключил он и вынул стеклянный пузырек со шприцом. – А теперь к делу. Это лекарство называется метиленовый синий раствор. Мне кажется, оно может стать идеальным антидотом.

От растерянности взгляд был сосредоточен только на длинной игле.

– Нужно сделать укол. При удачном исходе больше не придется ездить в Лексингтон. И можно будет изучать… присматривать за тобой здесь, в Беспокойном ручье.

Я без промедлений закатала рукав, пока Док наполнял шприц.

– Начнем со ста миллиграммов. Это средство добавит в кровь кислород и изменит цвет кожи. Каких-то пару лет назад его только начали применять от отравления угарным газом и цианидом.

Цианид. Я читала о нем в книжках.

– Дай знать, если что-то пойдет не так. Например, учащенное сердцебиение может доставлять дискомфорт.

Боль. Я прижала руку к сердцу и задержала дыхание. Некоторые травы способны поставить человека на ноги или вовсе убить. Док мигом ввел инъекцию, не дав времени на раздумья. Согнув локоть, я почесала место укола и спустя пару мгновений с восторгом наблюдала за тем, как руки приобретают обычный белый оттенок.

Док сжал мою ладонь своей.

– Настоящее чудо! Ты вся белая как мука! Взгляни сама. – Он подвел меня к зеркалу, висящему в углу над сосновым умывальником. – Превосходно. Как ощущения? Ничто не мешает? – Он снова послушал сердце и промурчал «хорошо».

– Так же, как и раньше. – Хотя по отражению было понятно, что все изменилось и прошлого уже не вернуть. Я медленно провела рукой по лицу, потыкала губы и щеки, получившие приятный розовый оттенок. Нормальная. И опять уставилась на зеркало, затем – на Дока. Вопросов накопилась целая куча.

– Слава современной медицине!

– Я чувствую себя чужаком. – Глаза не отрывались от зеркала.

– Красивым чужаком, – отметил доктор.

Красивая. Разве такое возможно? Шея и руки побелели как льняное постельное белье. Я слегка коснулась ладонью шеи. По щеке текли слезы, падая на руку. Белая. Там было мое отражение. Там была Я.

Док потрепал меня по плечу. Кроме выступавших вен, его руки ничем особенно не отличались от моих. Я задрала платье до лодыжек и, посмотрев на ступни, не поверила своим глазам.

– Даже они побелели.

– Как мука, – с гордостью повторил врач.

– Белая. – Я дважды ущипнула себя за щеку, причмокнула губами, а цвет все равно никуда не испарился. Но стоило открыть рот от изумления, как внезапно в висках застучало и больно отдало по всей голове. В животе сильно заурчало. Прикрыв рот рукой, я помчалась к двери, и посреди двора меня вырвало, причем не один раз.

– Василек, – сзади доносился голос доктора.

Я замахала рукой, прося не приближаться ко мне.

– Это скоро пройдет. Ничего страшного. Не беспокойся, – сказал он, коснувшись моего плеча.

– Голова болит.

– Давай вернемся внутрь и послушаем сердце. Тебе нужно отдохнуть. Это все временно.

* * *

Док был прав. Насчет белизны.

Последствия волшебного лекарства сошли с тела и остались в горшке. Проснувшись утром в четверг, я спустила ночную вазу и вылила ее содержимое на улицу.

С работы как раз вернулся отец, а следом пришел доктор.

Кожа стала почти такой же синей. Но это не могло присниться. Был же целый свидетель. Да и Па заметил перемены.

– Элайджа, попробуй хотя бы таблетку, если боишься укола. Этого добра вам обоим хватит на неделю, а потом я еще принесу. Принимайте по одной штуке раз в день. – Он положил на стол пузырек.

– Возьми одну, – умоляла я. – Тебе будет только лучше.

– Да, попробуй, – настаивал Док.

– Взгляни на меня. – Откашлявшись, он протянул грязные руки к лицу, покрытому угольной сажей, и несколько раз ударил себя в грудь, из которой вылетели струйки пыли. – Единственное, что я хочу вылечить, – это въевшуюся внутри черноту. У тебя есть какая-нибудь настойка?

Док ухмыльнулся и потрепал по плечу шахтера. Большинство его пациентов страдали от легочной болезни. Удрученная отказом отца, я черпанула воды из ведра и, сделав большой глоток, запила таблетку. Вдруг это изменит его решение.

– Пожалуйста, Па. Всего одну штучку. Одну.

Но отец упрямо отнекивался, махая рукой.

Достав записную книжку, Док расспросил отца о родственниках. Тот отрешенно называл имена, рассказывая об образе жизни и многих других вещах. Внезапно у меня сильно забилось сердце, заболела голова и скрутило живот. Я подняла руки перед собой, чтобы проверить цвет. От удивления отец еще сильнее закашлял.

– Белая… Лили… – На мгновение почувствовав себя примерной дочкой, о которой он все это время мечтал, я улыбнулась и набрала воды. Отец попил и от потрясения плюхнулся на стул, уставившись на меня. А Док, тем временем, рассказывал об анализах и статье, которую собирался опубликовать в одном медицинском журнале.

– Папа, ты можешь таким стать и спокойно ходить на работу. Просто прими эту таблетку.

Однако отец был непреклонен. Как и прошлой ночью, спустя несколько минут желудок начало выворачивать наизнанку.

Я мигом выбежала на улицу, а когда вернулась, Па обеспокоенно смотрел на меня с широко открытыми глазами.

– Ты в порядке?

– Все нормально. Временные побочные эффекты. Это же лекарство. – Док покачал головой.

– Временные? Тогда это пустышка, а не исцеление.

Меня передернуло.

– Ей скоро будет лучше. Легкий дискомфорт постепенно начнет пропадать, – объяснял доктор сочувствующим голосом.

– Слишком много лишних слов, – проворчал отец. – Это опасно.

– Вовсе нет. К тому же, у Василька крепкий организм.

– Листья белладонны тоже лечат болезни, даже самые суровые и серьезные.

– Если реакция организма только усилится, всегда можно остановиться, – обратился ко мне Док.

Я только промурчала «хорошо», не желая свыкнуться с мыслью о том, чтобы сдаться и вернуть прежнее уродливое обличие. И снова попросила Па принять таблетку, но он окинул меня холодным осуждающим взглядом.

Док с энтузиазмом принялся рассказывать отцу о своих открытиях: о наших предках, редком гене и нехватке кислорода в крови, а тот не спускал с меня глаз. Но я ничего не видела, кроме собственных белых рук, смотря на которые пыталась найти отличия от прежнего состояния.

В зеркале показалось отражение отца. Ему явно все это было не по душе. Пришлось даже отступить назад. Но через минуту я вернулась на прежнее место, любуясь новым очаровательным обличием. Лицо расплылось в улыбке. Я даже стала кривляться, притворившись радиоведущей.

Глава 29

Когда уехал Док, послышался нервный затяжной крик Юнии, заставивший меня выглянуть из окна во двор, где стояла Куини. Она слегка подалась к крыльцу.

– Я собираюсь в город за расчетом, – сказала она, и, спрыгнув с лошади, замерла на месте, прижав руку к груди. – Боже правый, что случилось? Ты потеряла свой цвет. Тот черничный оттенок.

Она не имела в виду ничего плохого, но эти слова вогнали меня в краску. От изнурительной июньской жары я закатала рукава.

– М-м…

– Док принес таблетки. Видимо, они действуют.

– Еще как работают. Господи! – Она взяла мою руку и уставилась на нее. – Такое ощущение, будто раньше ты не обладала такой красотой, а вот теперь по-настоящему расцвела. Как цветок!

Лицо сильнее покраснело от комплимента.

– Прекращай. Поедем со мной. Покрасуешься перед нашими дамочками. Уверена, при виде тебя они, как кошки, сцепятся друг с другом. Особенно хочется посмотреть на старую ободранную кошару мисс Харриетт. В четверг у тебя по плану только поездка за новой литературой.

– Я собиралась получить деньги позже, хотя можно и сегодня. Никому от этого хуже не станет. Сейчас принесу словарь.

– Оставь у себя. В тех краях этого добра целые полки. – Она подняла руку в знак протеста.

– Но он же принадлежал твоему отцу.

– Мой любимый папочка с удовольствием поступил бы так же. К тому же, ты должна мне новые слова. Все остается в силе с одной лишь разницей: пиши их на бумаге.

– Письма. Переписка, почта, послание, почтальон, перевозка. – Хвасталась я новыми открытиями, мелодично отбивая каждое слово.

– Ты делаешь успехи, – хвалила меня Куини. – Так быстро добралась до буквы «п». Продолжай в том же духе. Нельзя останавливаться на достигнутом.

– Большое спасибо. Обязательно порадую тебя чем-нибудь еще.

– Может быть, мы когда-нибудь встретимся в городе. Будет интересно исследовать его вдвоем.

– Да, непременно, – ответила я, хотя у меня никогда не было денег на подобные поездки.

– Обязательно приезжай, – она погладила меня по руке. – Посмотришь, как живут другие люди. Тебе понравится.

Мы отправились в город. Дыхание участилось. В животе снова забурлило, к горлу подступила тошнота, и меня вырвало прямо на дорогу.

– Боже мой! – закричала Куини и ринулась ко мне. – Ты в порядке, милая? Сейчас успокоим неугомонный желудок. Хорошо позавтракала сегодня? – Она всячески стараясь мне помочь. Даже убрала волосы, спустившиеся на лоб.

– Все хорошо. Это пройдет со временем. Организм должен привыкнуть к лекарству. – Успокаивала я подругу, жадно глотая воздух.

Спустя мгновение она вручила мне печенье с вареньем и приказала все съесть.

– Не хочу отнимать у тебя еду. – Духу не хватало принять угощение. К тому же, это можно счесть за воровство, а все из-за собственного самолюбия. От этой мысли у меня предательски заурчал живот. Пришлось угомонить его кулаком.

– Бери. Ты бы поступила так же на моем месте. А еще я больше тебя знаю. Так что ешь. – Куини нежно положила руку мне на плечо.

Сидя на земле, я жевала печенье под ее строгим контролем и, съев все до последней крошки, почувствовала внезапный прилив сил, хотя Куини заставила меня посидеть еще пару минут. Поэтому мы вернулись на дорогу лишь спустя полчаса. К тому времени я себя отлично чувствовала, предвкушая реакцию людей на мой новый внешний вид.

Она болтала о своей будущей работе, ни на секунду не скрывая улыбку.

– Подумать только, приеду как раз ко Дню независимости. Стану свободной. Наверное, будет гулять весь город. А тебе стоит приехать в Беспокойный ручей.

– Я только однажды была на этом празднике. – До четвертого июля оставалось всего одиннадцать дней.

– Теперь никто не помешает. Имеешь полное право. – В голове закрутились мысли, но Куини снова взялась за старое. – Хочу выучиться на библиотекаря.

– Выучиться?

– Я всю жизнь мечтала об этом. Важно уметь рисковать. Только тогда по-настоящему живешь. – Ее слова глубоко засели в моем сознании. Хотелось их переварить, но она продолжила. – Мои дети и последующие поколения смогут учиться. Никто не будет их притеснять и не накинет хомут на шею.

До сегодняшнего дня мне и в голову не приходило, что в тесном мирке девушки с синей кожей могут скрываться такие огромные возможности. Завороженная открывшимися перспективами, я пропускала мимо ушей пустую болтовню Куини и мысленно переносилась в далекие миры, лежавшие в сотнях тысяч миль от нас, где со мной происходили события, о которых можно было только прочесть в книжках и немного помечтать.

Добравшись до города, мы оставили животных на привязи у почтового отделения и вместе вошли в Библиотечный центр. Куини щебетала как ранняя птичка, но чувство тревоги все равно не отступало.

Зайдя внутрь, я поправила юбки и стала опускать рукава, как в это же время Харриетт уставилась на мое лицо и руки. Дыхание перехватило. От испуга она подпрыгнула и закричала, нервно тыча пальцем на выход:

– Пошли вон отсюда! Вон! Так и знала, что вы больны и только поджидали нужного момента, чтобы заразить нас, рабов божьих. Вы обе. Вон! Юла… Юла, прогони их! – Но заведующая библиотекой лишь тяжело всхлипывала, вытирая слезы платком.

В дверях показался почтмейстер Билл.

– Вдова Фрейзер? Вам нездоровится. – Он покачал головой и отвернулся к кому-то из посетителей. – Сэр, вам нужно на это взглянуть. – За его спиной с письмом в руках показался Док. Он тут же выдвинулся вперед.

– В чем дело?

Почтмейстер указал на меня пальцем.

– Какого черта… Что тут происходит? – В замешательстве сердился врач.

– Что-то не так с одной из цветных. Нашим Васильком. Взгляните! Она побледнела от своей же болезни и нас скоро заразит, – хрипела Харриетт. Юла примчалась на помощь к подруге. Хотелось развернуться и убежать домой, но Куини крепко взялась за мою руку. – Я сказала, проваливайте. И унесите с собой эту грязную заразу. Ты уволена. Юла, напиши приказ.

Нервы были на пределе. Куини хлопала меня по плечу и успокаивающе шептала что-то в ухо. Настала очередь доктора.

– Миссис Фрейзер является моим пациентом, и я со всей ответственностью заявляю, что она находится в полном здравии и уме, а сил в ней столько, что позавидует даже самый крепкий мужик.

– Но она же белая.

– Прекрасная белая девушка, которой нет равных. А я на своем веку многих женщин повидал, – буркнул Док, смотря на нее сквозь очки.

В глазах Харриетт горели ненавистью. Подборок надменно задран, но зависть так и не обрела словесную форму.

– Посмотрите на нее. Все это… – Она с презрением осматривала мое лицо, шею и тело.

– Замолчите! – рявкнул Док и, ткнув пальцем в лицо завистницы, стал медленно спускаться вниз к животу. – На вашем месте, моя дорогая, я бы следил за своей фигурой, иначе – можно остаться без мужчины. – В его взгляде на мгновенье показался бунтарский дух юноши. Никогда не видела старика в таком разъяренном состоянии.

Изо рта Куини просочился смешок, который она тут же смахнула, прижав палец к губам. Я только сейчас поняла, что задержала дыхание, поэтому стала постепенно наполнять легкие, чтобы не упасть в обморок или еще чего хуже. Харриетт зашипела и, положив руку на грудь, хотела что-то сказать, но тут же закрыла рот из-за Дока, угрожающе лязгнувшего зубами.

В нее вселился страх: губы дрожали, из глаз потекли слезы, ладонь сжалась в кулак. Пришлось опустить взгляд и отступить. Но она лишь молча взяла в руки юбки и ринулась в уборную, с такой силой хлопнув дверью, что задрожали деревянные рамы и стекла.

Нервно теребя платок, Юла плюхнулась на ближайший стул, тоже с опущенными глазами.

– Василек! – крикнул Док. Он специально повысил голос, чтобы абсолютно все его слышали, – позволю себе отметить, что вы отлично выглядите сегодня.

Куини промурчала в знак согласия, а мое лицо буквально сгорало от гордости и стыда. Никогда еще мне не делали такие комплименты. Я попыталась выдавить из себя слова благодарности, но они застряли где-то в горле, поэтому вместо них изо рта вылетел странный звук, похожий на кваканье сонной лягушки.

– Так и есть, – продолжал он. – Держу пари, это самая красивая девушка во всем штате… Миссис Джонсон, мисс Фостер. Всего хорошего, дамы. – Он козырнул нам на прощание и вышел на улицу.

Я через силу выдохнула. Юла сидела все в той же позе, будто в ожидании дальнейших приказов, а может, она вовсе надеялась, что кто-то все сделает вместо нее. И тогда на помощь пришла милосердная Куини.

– Мисс Фостер, я пришла за расчетом.

– Да-да, конечно, – затыкая рот платком, прохрипела она и положила конверт на край стола. Юла дважды сглотнула и только потом смогла продолжить дрожащим от всхлипываний голосом. – С-с… От лица службы конных библиотекарей благодарим вас за проделанную работу. В добрый путь, вдова Джонсон.

Куини скромно улыбнулась, приобняла меня и коснулась руки.

– Напишу тебе, когда освоюсь. Не забудь прислать ответ.

– Обещаю.

Куини ушла. Оконная сетка еще дважды лязгнула, провожая ее в мир, о котором так часто писали в книжках. А я смотрела ей вслед и представляла места, людей и возможности, стоящие перед ней на неизведанном пути.

– Вдова Фрейзер, – подозвала меня к себе Юла.

– Да, мэм.

– Это ваше, – она подвинула к краю стола мою зарплату.

– Благодарю, мэм. – Убрав деньги в карман, я направилась к выходу.

На пороге появилась Пташка с ребенком на поясе. Вид у нее был заспанный, но она тут же взбодрилась, увидев меня.

– Василек, ты…

– Белая, – радостно дополнила я.

– Белая! Ого! Точно!

– Доктор нашел лекарство.

– Вау! Ты такая красивая, как маргаритка. Другого такого цветка просто не сыскать. Правда, Самуэль? – Она слегка качнула переносную люльку. Малыш радостно взвизгнул, ткнул пальцем слюнявый рот и улыбнулся мне. – От нашего Василька невозможно оторвать глаз. Все мальчики будут у ее ног. Даже ты уже с ней флиртуешь.

Из уборной вышла помощница инспектора.

– Кхе-кхе… А вот еще одна красавица, – шикнула Пташка.

Нога Харриетт слишком сблизилась с моей. Подобная близость вызывала только дискомфорт.

– Свинья с помадой все еще остается вонючей свиньей, – выпалила она, едва не плюнув мне в лицо, и направилась к своему столу. В воздухе еще долго висело ее шипение.

Ее покрасневшие глаза сверлили меня с ног до головы. А я лишь задрала нос и, отвернувшись, гордо промолчала, не опускаясь до ее уровня.

Глава 30

Выдалось отличное июньское утро: пришла зарплата, и кожа снова побелела. Выехав из города, я остановилась на привал у ручья и отправила Юнию на водопой, а сама села отдыхать, предвкушая грядущий понедельник, суливший встречу с мистером Лаветтом, книжные разговоры и новость о своем «выздоровлении».

Спустя некоторое время я отправилась за литературой, мечтая поскорей увидеть новые поступления. Вскоре начали сказываться последствия ухода Куини, скандала в Центре, истерики Харриетт и Юлы, больно отдавая в висках и по всему лбу.

Я прижала платок к лицу и попробовала охладить струей воздуха взмокшую шею. По ухабистой тропе в сторону города шла семья. Мужчина тащил тележку с посудой, а женщина с ребенком несла корзины. Спустя несколько минут послышалось громкое ржание.

Я натянула поводья направо, чтобы уступить дорогу наезднику.

Мул остановился и, увидев его, навострил уши.

Навстречу скакал Джексон Лаветт на большом рыжаке. Юния дважды тяжело выдохнула, предупредив их держаться подальше. Приблизившись к нам, он остановился.

– Кюсси Мэри, как неожиданно. Здравствуйте. Я направляюсь в город на встречу с лесниками. – Со рта испарилась улыбка. Лоб сморщился. Во взгляде читалось беспокойство. Он подался вперед, уставившись на мое лицо.

Из онемевшей челюсти едва вылетело приветствие, а после кожа тут же залилась красной краской. Перед глазами встала пелена, и я упала. Да-да! Рухнула.

Тут же подбежал Джексон, склонившись надо мной. Его руки гладили мои. Не знаю, была ли это смерть или обычный обморок, но губы расплылись в нежной улыбке от его теплых прикосновений. Такого мне еще не доводилось испытывать.

– Кюсси Мэри. – Он дважды сжал мою руку и слегка коснулся плеча. Выпрямившись, я села на землю и стала осматриваться. Все было как во сне. – Вы, часом, не заболели? – Я моргнула несколько раз и взглянула в его широко открытые темные глаза. – Поговорите со мной. Вы не ушиблись?

– Все… в порядке. Это лекарство. – Пришлось растереть щеки, чтобы избавиться от головокружения.

– Лекарство?

Я встала на колени и сделала несколько вздохов. Джексон помог подняться на ноги. Юния тихо заржала, уставившись на нас.

– Док… придумал, как вылечить меня. – Я укладывала волосы и отряхивала запылившиеся юбки. Было ужасно стыдно за произошедшее.

– Ценой обмороков?

– Нет, обычно случаются приступы тошноты и головные боли. Это первый раз… А к концу дня «чары» спадают, и кожа снова синеет.

– Вот как? Так это временно?

– Да, – ответила я с грустью и посмотрела ему в глаза, ожидая найти в них отголоски разочарования. Хотелось навсегда остаться для него белой, но сомнения лишь усиливались. – Это… временный эффект.

– Вы могли свернуть шею. – Джексон покачал головой, задумавшись. – Порой лекарства хуже болезни, которую они призваны вылечить. Вам обязательно их принимать?

– Ну… – тут вмешалась икота. – Док сказал, что я могу остановиться в любой момент, если реакция организма выйдет из-под контроля.

Чувство стыда медленно окутывало уши, постепенно подбираясь к лицу. Я сделала это из корыстных целей. А гордыня – один из смертных грехов Всевышнего. Теперь Джексон считает меня самовлюбленной дурочкой.

– Нет ничего плохого в синем цвете, – уверял он. – И во всем том, что дарует нам Господь в этом мире. – Конечно, он не мог знать о той непосильной ноше, которую несла я, будучи «васильком»: о травле, ненависти и последствиях несчастного брака. Как отец посмел назвать меня самодовольной? Теперь и Джексон туда же. – Ничего плохого…

Я отступила, махнув дрожащей рукой.

– Нет, Джексон Лаветт, вы не правы. Нет ничего плохого для вашего цвета кожи и в вашем мире, который принимает только белых людей.

Он вздрогнул. Глаза наполнились болью, грустью и, возможно, даже сожалением, но что именно таилось в них, не было времени выяснять, да и не хотелось. Сунув ногу в стремя, я взялась за поводья и села в седло. И спустя мгновение мы умчались вдаль.

– Боже мой, что со мной стало? В кого превратилась? Настоящее ничтожество. Маме было бы стыдно за меня, – причитала я, прижавшись лицом к шкуре мула, чтобы хоть как-то скрыть свой стыд.

Мысли о родителях, тяжелой участи моего народа и божьей «благодати» только подливали масла в огонь.

Глава 31

Второй жаркий июльский день отнимал все силы, заставляя делать больше привалов по дороге на вершину Крученой горы. Каждый раз все сильнее ощущалась слабость и болезненное состояние. Уже девять дней я принимала таблетки Дока, но самочувствие не улучшалось. Меня все так же мучала жажда, особенно по утрам. Казалось, будто лекарство только отнимало здоровье. Причем с такой стремительной силой, что я решила оставлять книги на крыльце и никак не контактировать с читателями. Сегодня хотелось оставить хоть немного еды в желудке, но она упрямо подступала к горлу, просясь наружу.

Юния обеспокоенно смотрела на меня большими глазами и даже ткнула носом в спину во время очередной вынужденной остановки. В висках стучало, кожа, будто горела. Даже заболело горло, уставшее выплевывать непереваренную пищу. В таком состоянии я добралась до пожарной башни Роди.

При виде меня он, перегнувшись через перила, замахал рукой и исчез внутри.

Я привязала Юнию и, покопавшись во вьюке, достала журнал и брошюру в честь празднования Дня независимости. В Центре лежала целая пачка этих буклетов. Их принесли продавцы из магазина Компании. Только бы сегодня было чисто на горизонте. В глубине души мне, с одной стороны, не хотелось взбираться наверх по крутой лестнице, но с другой – преобладало неутолимое желание угодить каждому читателю и оставлять книги там, где он пожелает.

Прождав несколько минут внизу, я так и не услышала ни звука шагов, ни его голоса. Пришлось самой преодолевать металлическое препятствие под собственное ворчание и уязвленное чувство гордости. Сверху открылась дверца люка и вниз упала лестница. Тяжело дыша, я схватилась за перила и сделала перерыв. Даже прикрыла рукой рот, чтобы не закричать.

Увидев меня, Роди тут же ринулся ко мне, оставив позади девушку, идущую за ним по пятам.

– Книжная дама. Мисс Василек. Что случилось? – вскрикнул он, спрыгнув со ступенек на платформу со старой книжкой в руках. Загремевший пол вибрировал под подкосившимися ногами, больно отдавая в голову.

Судя по внешнему виду, с ним случилось что-то серьезное. Лицо все в синяках, по цвету похожих на содержимое моего ночного горшка, который я выливаю каждое утро, приняв очередную порцию метилена.

– Вот, присядьте. – Он указал на ступеньку. – Вы такая белая, как туман после сильного ливня.

Сколько раз я завидовала таким комплиментам! И как отчаянно желала услышать их в свой адрес. Сколько в них гордости! Я могла запросто остановить это сумасшествие, выбросив лекарство, но ради таких моментов можно было стерпеть практически все.

– Погода виновата.

Из-за его плеча показалась девушка. Худая, как тростинка, с большими карими глазами. На рту была ссадина, под распухшим глазом – синяк.

Но парень выглядел заметно хуже: нос загнулся крючком, рука обмякла и висела на подвязке, во рту не хватало переднего зуба, а часть левого уха будто кто-то отрезал.

– Что произошло? Ничего не болит? Пришлось тебе помучиться. Садись рядом. – Я подвинулась в сторону.

– Не переживайте, мэм. Сейчас принесу вам что-нибудь.

– Я в порядке. Нет повода для беспокойства. – Мне хотелось поскорей избавиться от лишней суеты, но он уже убежал внутрь, громко шагая вверх по ступенькам. И мы остались наедине с девушкой, нервно переминающейся с ноги на ногу.

– Какой заботливый и умный муж. Когда-нибудь он и меня научит читать.

Я могла только кивнуть головой, на большее не хватало сил.

– Папа предложил нам жить вместе с ним, но эта крошечная комнатка в небе намного больше нашей хижины. Пришлось ответить отказом. Ему хотелось воспитывать будущих детей именно здесь, по примеру своих родителей. Скоро он станет диспетчером, а потом и рейнджером. Будет защищать лес. Он очень умен, – с гордостью говорила Рут.

– Так и есть. Тебе понравится это место.

– Я так счастлива с ним. Хотя вредные братья вместе с отцом не раз пороли меня, но Роди поклялся не распускать руки.

По лестнице спустился будущий муж и дал мне кружку воды с желтокорнем.

В перерыве между глотками я промурчала «спасибо» и под наблюдением молодой пары принялась есть растение. Через минуту самочувствие заметно улучшилось. Поднявшись, я снова поблагодарила его, положила чашку на перила и убрала в карман остатки еды. Мы обменялись материалами. Вместо старой газеты он получил «Американские леса» и брошюру.

– Прямиком из Лексингтона.

– Ого! Мисс Василек, какой прекрасный журнал! То что нужно! Вот взгляни, Рут, – он показал ей брошюру с рекламой Дня независимости и притянул к себе девушку. – Я тебе рассказывал о нем. Прошу прощения, мэм. Совсем забыл о манерах. Это Рут Коул, моя невеста. Это книжная дама, но можешь называть ее Васильком, хотя сегодня на стрекозу она явно не похожа.

– Рада встрече.

– Мы уже познакомились. Взаимно. – Откланявшись в реверансе, она опустила взгляд на свои босые ноги.

– Вы не могли бы в следующий раз привезти женский журнал или библиотечный альбом? Хочу научить ее читать. – Просиял Роди.

– Будет сделано.

– Рут, поднимись, пожалуйста, в башню. Надвигается сильная жара. Нужно смотреть на карту. А я провожу гостью.

– Надеюсь увидеть вас завтра на празднике, мэм. Роди уже все уши прожужжал мне. Ему даже дали два оплачиваемых выходных. – Попрощалась Рут, скромно махнув рукой.

Мы спустились вниз.

– Я так и не поблагодарил вас за то письмо в прошлый раз. Мистер Бек не отпускал свою дочь. Даже устроил порку. Пришлось сражаться за нее. – Он поднял голову к небу, прищурившись.

Я слышала подобные истории о неугодных женихах, которым приходилось драться. Своего рода проверка перед вступлением в чужой семейный клан.

– Мне очень жаль, – сказала я, дав ему возможность выговориться.

– Его сыновья набросились на меня и стали бить. – Он сморщился, вздрогнул и, потерев плечо, стукнул себя кулаком по груди. – Хотя это и неважно, когда нос уже и так сломан. Я получал удар за ударом… Некоторые были особенно жесткими и сильными. Но в итоге они позволили мне забрать их сестру. Мы даже выпили за это. – Роди улыбался по-детски, но после того случая его лицо преисполнилось еще большей мужественностью. – Священник из Кривой Ветви узаконит наш брак, а потом все семейство закатит большую пирушку.

– Прими мои поздравления. И поправляйся скорей.

– Я получил дюжину ударов за эту девушку. Нет, две дюжины. – На мои прикосновения он никак не реагировал и только почесал голову.

Через какие преграды порой готов переступить человек ради светлого чувства.

Я даже представить не могла мужчину, способного пойти на такое ради меня, но все же попыталась.

– Выздоравливайте, мэм. Поешьте желтокорня, и вам тут же станет легче. Мы все переживаем за вас. Вам нельзя болеть или еще чего хуже.

Или еще чего хуже. Эта фраза обухом ударила по голове, оставив неприятное послевкусие. Если лекарство уже сейчас на меня так действует, не будет ли организм со временем сильнее на него реагировать?

Глава 32

Стрелки часов едва подбирались к восьми, но утренний воздух уже подрагивал от жары, раскаленный и как будто липкий; а горожане суетливо и беспорядочно сновали туда-сюда, в спешке расставляя столы и готовя наш город к большому двухдневному празднику.

Спрятав часы под одежду, я нервно поглядывала на бледные руки и каждый раз вздыхала с облегчением. Даже подумывала спуститься вниз с холма, поросшего густыми зарослями и высоким шиповником. Смелости уже было достаточно, но волнение только усиливалось.

Женщины расставляли по столам, украшенным красной клетчатой скатертью, торты, пироги и прочую выпечку. Мужчины нарезали арбузы и готовили вкуснейшие сосиски из оленины и другой дичи. Одни собирались у магазина Компании, чтобы поболтать. Другие уже занимали места в тени, разворачивая на траве стеганые одеяла и раскладывая корзины с драгоценными рецептами.

Рука потянулась к толстому вьюку. Внутри лежал торт, который давным-давно мы пекли с мамой. Помню, как она любила расписывать его словами из Библии, чтобы учить меня грамоте. Я добавила туда корицы, инжира и немного дорогого сорго, которое купил отец по моей просьбе, узнав о планах на День независимости. Обычно он наотрез отказывался тратиться на подобные безделушки, ведь деньги просто так не росли на деревьях, но что-то в нем изменилось, будто напомнило о прошлом. Он с большим удовольствием съел торт поменьше, рассыпавшись в комплиментах с полным ртом.

Сегодня этот рецепт был как никогда кстати.

Юния ржала от нетерпения, а я все медлила в нерешительности, смотря на толпу и время от времени поднимая руку из страха увидеть посинение. Впервые появилась возможность погулять на празднике вместе с белыми людьми. Я сделала глубокий вдох и хлопнула поводьями. Мул крикнул в знак согласия и помчался вниз.

Стоя у почтового отделения, я наблюдала за семьями, прибывающими в город: дети шли с широко открытыми глазами от удивления, мужчины в нарядных воскресных костюмах и красивых шляпах, женщины – в новеньких платьицах. На пыльных улицах мальчишки играли в прятки, салочки и прочие дворовые игры. Девочки хвастались яблочными куклами с забавными лицами, вырезанными ножом. Трое ребят уселись на крыльце почтового отделения с кучей палок. Они делали погремушки с пропеллером: высекали ножом зазубрины и подбирали крепкие щепки.

– Посмотри! – Закричал один из них и, подняв игрушку вверх, начал быстро растирать одной толстой палкой другую с зубцами, на конце которой крутился самодельный пропеллер.

Некоторые торговали оленьей шкурой, шапками из енота, кроличьими лапками и прочими мехами. Юния учуяла запах, исходящий от огромного чугунного котла, стоящего на небольшом костре. Воздух наполнял аромат черепашьего супа с чесноком, луком и другими специями.

Люди из магазина Компании установили национальный флаг с красными, белыми и синими лентами по краям, а под ним – небольшой деревянный домик с прилавком, за которым стоял зазывала в желтом галстуке-бабочке:

– Купите билет и выиграйте приз от самого лучшего швейного клуба Беспокойного ручья! Завтра на закате какой-то счастливчик заберет это изысканное стеганое одеяло себе домой. Торопитесь! Это ваш шанс!

Внутри лежали маленькие флажки, бенгальские огни, хлопушки, салют, конфеты и прочие приятности. Это был единственный праздник, когда начальство закрывало шахту на два дня и совершенно бесплатно раздавало подарки. Люди со всей округи стягивались в город на грандиозный праздник ради памятных сувениров и общения со знакомыми и друзьями. Приходили даже из самых отдаленных ущелий и долин.

Однажды я была здесь со своей семьей. Помню, как один пьянчуга позарился на жену дяди Колтона, и тут же завязалась драка. Оскорбления текли рекой, хуже ударов. В результате Па отвел нас домой. С тех пор я больше никогда не видела своего дядю и не отмечала День независимости.

– Но сейчас же у меня белый цвет кожи. И уважаемая в обществе работа, – уговаривала я отца в прошлую ночь, когда он не хотел меня отпускать.

– Это до добра не доведет. Не стоит якшаться с этими людьми. Плохая затея. Для них нет никакой разницы. Им вообще на все наплевать. Они видят все того же Василька. Ни одно лекарство в мире не способно повлиять на их раскисшие мозги. Нам попросту нет спасения. Оставайся лучше дома.

Мимо пронеслись двое сорванцов, задев юбки. Одним из них оказался ученик Винни. Он обернулся, показав горсть бенгальских огней.

– Книжная дама, взгляните-ка. Сегодня третье июля, мой день рождения. Мне исполнилось восемь лет, и папа подарил эти огоньки. Это все мое! А еще мы будем веселиться весь четверг и пятницу. – Он широко улыбнулся и побежал догонять друга, даже не обратив внимания на мой цвет кожи. Я снова взглянула на руки.

Толпа все больше разрасталась, заливая улицы смехом. Я привязала Юнию у почтового отделения и понесла свой торт к одному из столов. Внезапно в голову пришла мысль, что люди даже не обращали на меня внимания. Все-таки Па ошибался. На этом празднике всем хватало места.

В походке появилась легкость, а лицо украсила улыбка. К магазину подъехал Джексон Лаветт. К нему тут же устремилась Харриетт в цветочном платье. Такой прыткости ей хватало только на этот особенный день.

Она без умолку болтала, стараясь поспеть за его семимильными шагами. Он что-то ответил ей и, козырнув на прощание, направился к группке мужчин, среди которых был мистер Далтон. Местный банкир дружески похлопал Джексона по спине, а остальные горячо пожали ему руку.

Тем временем я ковыляла к импровизированному швейному кружку, но Лаветт меня не заметил. Скорее всего ему вовсе была безразлична моя персона после того случая на дороге. Да, так и есть. Это мой читатель и не более. Какой надо быть дурочкой, чтобы возомнить, мол, наша дружба могла перерасти во что-то большее!

За столом сидела Констанция Пул в окружении шестерых подружек. Они обсуждали складки стеганого одеяла, завершая последние приготовления. Сделав пару шагов назад, я с восхищением рассматривала искусно выведенные красные, белые и синие звезды, прислушиваясь к их разговорам.

Рука машинально потянулась к собственному творению. Увидев в одном журнале рекламу платьев и причесок, я порылась в сундуках и, обнаружив старую мамину тесьму с мелким жемчугом, пришила ее к воротнику и рукавам старенького коричневого платья, чтобы хоть немного скрыть его тусклость и обыденность. Всю неделю училась делать волнистые кудри. Сегодня утром даже проснулась за несколько часов до рассвета, чтобы аккуратно снять с волос мокрые полоски ткани, а после сушки украсила их белыми лентами Дока.

Тем временем, дамы сплетничали, пока их пальцы, бегая по одеялу, подшивали в последний раз края и завязывали узлы. Кто-то торопил Констанцию как следует поздороваться с одним мужчиной, который казался отличной партией. Остальные девушки утвердительно закивали и стали перешептываться между собой, обсуждая последнего завидного жениха Беспокойного ручья. Констанция обернулась и взглянула на Джексона. На щеках появился румянец.

Их разговор занимали и другие ухажеры, но я дважды заметила, как она тайком посматривала именно на него. Точно втюрилась. Из них получилась бы прекрасная пара: жена с благородным оттенком кожи и статный муж. О таких обычно писали в журналах. Настоящая Золушка и Принц.

Вспомнились васильковые стрекозы, породившие в голове сомнения, которые заставили меня отвернуться. Она попросту затмевала мою временную красоту, способную в любой момент превратиться в тыкву. В очередной раз проверив руки, я выдохнула с облегчением, понимая, что они не выдали мою зависть.

Развеяла дурные мысли пробежавшая мимо толпа ребятишек, играющих в салки. Я поправляла свободной рукой юбки и слегка помятый воротник, а потом беспокойные пальцы добрались и до новой прически.

Меня охватил жар. В голове застучало, больно отдавая за ушами. Я моргнула несколько раз и слегка тряхнула плечами. Про себя сосчитала количество шагов до Юнии, с каждой новой цифрой убеждая себя вернуться домой. За столом послышался непонятный мне смех. Я взглянула на их порозовевшие лица и проверила ладони. «Белая, ничего не изменилось», – шептало сознание. И сделав несколько вдохов, вышла навстречу девушкам.

– Мисс Пул, дамы, поздравляю с Днем независимости. – Лицо расплылось в широкой улыбке. – Я приготовила торт на библейскую тематику и подумала, может, кто-то из швейного клуба захочет попробовать кусочек. Это старинный семейный рецепт, доставшейся нам еще от бабушки. Мама очень любила его…

Констанция выпучила глаза и судорожно попыталась утихомирить остальных болтушек.

– Вдова Фрейзер, как это вы побелели? Вам нездоровится? – Она вытерла сияющий лоб и прикрыла платком рот. Остальные девушки вплотную подвинули стулья друг к другу и уставились на меня, осматривая с головы до ног.

– Все в порядке, мэм. Кстати, начинка из сладких яблок. – Увидев перед собой торт, Констанция лишь вздрогнула, вжавшись в спинку стула. – Просто… я проходила мимо и подумала, может, вы примите меня в свой клуб. С радостью помогла бы вам с одеялом. Мама всегда хвалила меня за тугие стежки. – Я слегка одернула влажный воротник и добавила из вежливости, оглядываясь на остальных девушек. – Впервые так жарко на День независимости.

В горячем летнем воздухе повисло неловкое молчание. Вдали послышался взрыв хлопушки, от которого мы резко подпрыгнули. Девушки что-то пробурчали под нос.

Констанция держала в руках кусок одеяла.

– А еще у меня неплохо получается шить цепочкой. А чего стоит потайной шов… – Из-за подступившего отчаяния и сомнений у меня ослабевал голос.

Она озадаченно взглянула на своих сердитых подруг, в глазах которых уже таился роковой ответ. Я одарила их скромной улыбкой. Надежда еще не умерла. И тут откашлялась Констанция:

– Вдова Фрейзер, дело в том, что наш клуб насчитывает семь членов, и мы бы хотели оставить все так, как есть.

Она повернулась к девушкам и, увидев в их глазах одобрение, расплылась в наигранной, мрачной улыбке. Затем взяла иголку и продолжила подшивать одеяло, наращивая скорость. И снова на мгновение повисла мертвая тишина, на смену которой пришли едва уловимые перешептывания, а после девушки, как ни в чем не бывало, снова защебетали о работе и предстоящем празднике, на котором мне не было места.

– Вы когда-нибудь такое видели? Безбожница печет торт. Еще и с библейским сюжетом!

– Позорище. Просто цирк, – прошипела девушка постарше. Ее соседка всячески меня порицала, судя по ее виду. Та, что помладше, с ямкой на лице и голубыми глазами, будто сверлила во мне дыру своим холодным взглядом. Иными словами, одни смотрели на меня как на забитую жертву, другие едва не сгорали от злости.

Позор. Цирк. Безбожница. Я опустила голову. Слова, словно тяжелые камни, больно били по голове, лицу и всему телу. Стояло такое напряжение, хоть топор вешай. Складывалось впечатление, будто меня обвиняли во всех грехах человечества.

Из ступора меня вывела очередная хлопушка, услышав которую я тут же помчалась к Юнии, в последний раз мельком взглянув на ехидных гиен, и по дороге ущипнула себя за запястье. Кожа стала постепенно белеть, унося покраснения, стыд и грусть. И снова ущипнула себя, в этот раз сильнее. Это лишь малое наказание за собственную самонадеянность.

Ну и дура. Так мне и надо. Лекарство не исправило положение. Такой таблетки попросту не существовало. Я никогда не стану частью этого светлого, счастливого и открытого общества. Мне суждено прозябать в сыром ущелье, где нет места свету, доброму слову и нежному прикосновению, а есть лишь темные мысли, держащие взаперти от остального мира.

Я выбросила торт в кусты и, сев на Юнию, взглянула на довольную толпу людей. На другом конце улицы Джексон разговаривал с улыбающимися мужчинами и женщинами. Он поднял руку. Видимо, заметил.

Не хотелось предстать перед ним в таком свете, где все считали меня бельмом на глазу. Я резко ударила мула по крупу, и мы помчались в царство тишины и уныния, куда не имел право заходить простой смертный.

Глава 33

Даже несмотря на два выходных, я направилась за новой литературой, дважды сделав остановку из-за расстройства желудка: побочные эффекты от лекарства и расшатанные нервы давали о себе знать. В очередной раз собравшись с силами, возвращалась в седло и продолжала скакать дальше.

Добравшись до заброшенной часовни, я принялась разбирать материалы на пятницу, оставленные разносчиком. Нельзя было подвести жителей крохотной деревеньки, ожидающих получить завтра новые книжки. К тому же, это место успокаивало и рассеивало дурные мысли. Вскоре с груди исчез непосильный груз и перестало урчать в животе.

Ушел весь день на то, чтобы добраться до читателей через темные ущелья и тропинки. При этом Юнии пришлось нести самые тяжелые вьюки за всю неделю, которые весили под двадцать килограммов.

Она тихо шла, тяжело ступая по ухабистой дороге с ветками, сучками и колючками, преодолевая журчащие ручьи и сосновые дебри, пока мы не вышли к узкому ущелью, через которое уже невозможно было пройти.

Набежавшие тучи накрыли дождевой завесой. Запахло свежей землей опавшей листвой. Так даже лучше. В голове угасали мысли о швейном клубе, Джексоне Лаветте, недомолвках, сожалениях о прошлом и будущем. Я задрала голову повыше, чтобы смыть с себя весь этот беспросветный позор.

Впереди показался лучик света в этом темном царстве. Около маленьких надгробных камней, глубоко закопанных в землю, моего появления с нетерпением ждал сорокалетний Орен Тафт в ветхой мокрой одежде и светло-зеленой шапке, скрывающей длинные каштановые волосы. Для него не существовало плохой погоды, и несмотря на свое не самое лучшее самочувствие я вытерла лицо и помахала рукой. Его лучезарная улыбка наполняла меня теплом, заставляя забыть о дождевых тучах.

Неподалеку от могил стоял старый заброшенный дом, подпертый бревнами. Серые стены осели, ветер насквозь продувал сгнившие из-за вечной сырости доски, к небу тянулись глицинии, закрывая собой дырявую крышу. Шиповник обвивал остатки дымохода и цеплял колючками нежные розовые растения, источая сладкий аромат, украшавший этот унылый день.

– Добрый день, книжная дама. Не ожидал вас увидеть, все-таки День независимости. Но на всякий случай пришел и, как оказалось, не зря. – Он просиял от счастья, стоя с двумя мешками, перевязанными веревкой.

– Здравствуйте, мистер Тафт. С праздником, сэр.

Юния вытянула шею и обдала струей воздуха потенциальную жертву. Он тут же сошел с дороги к дому своей родни, чтобы лишний раз не провоцировать нервное животное.

Я привязала ее рядом со сломанной могильной плитой и выгрузила материалы на стол под толстой аркой из виноградной лозы, которая помогала сохранять книги сухими и невредимыми.

В этой крохотной деревушке проживало всего одиннадцать изолированных семей, разбросанных по всей горе. Они считались самыми бедными в нашей округе, поэтому остальные смотрели на них свысока. Первый дом стоял здесь, а последний располагался на Табачной вершине. Сюда не могли добраться даже самые мелкие животные. Каждую пятницу, без исключения, мистер Тафт проходил по восемь миль ради новых книг, которые самостоятельно разносил остальным людям. Он тайком взглянул на мое лицо и пришел в замешательство.

– Вам нездоровится? Надеюсь, дорога не сильно утомила.

– Все в порядке, сэр. Просто немного устала из-за пасмурной погоды. – Я положила новинки под арку и слегка обнажила белый лоб, позволив каплям воды стечь с края широкополой шляпки прямо на ботинки.

Самочувствие пока не улучшалось, поэтому отец каждый день просил меня остановиться, грозясь выбросить таблетки.

– Это вылечит любую болезнь. Жена просила передать их в знак благодарности за ваш труд, – сказал мистер Тафт и отдал небольшой сверток. В носу защипало от едкого запаха. Внутри лежал дикий лук. – И вот еще записка. – Я раскрыла свернутый клочок бумаги и поднесла ближе к лицу, чтобы не намочить водой. – Очень вкусная вещь. Просто объедение, особенно в наших краях.

– Звучит заманчиво. – Это был рецепт печенья из свинины.

– Запекаешь щековину и добавляешь ее в тесто вместе с луком. – Он похлопал себя по худому животу. – Вкуснее, чем у бабушки.

– Папе должно понравиться, да и остальным тоже пригодится. Передайте жене от меня низкий поклон. Премного вам благодарна.

Я захотела вернуть сверток с диким луком, вспомнив о выброшенном торте. Такой поступок, и в такое голодное время.

– Нет, мэм. Жена три шкуры с меня спустит, если узнает, что я не донес эти гостинцы до вас. – Он покачал головой. Это дорогого стоило, поэтому мне не хотелось забирать чужую пищу, которую я вовсе не заслуживала. В глаза бросились его худые руки и дырявые ботинки. – Можно добавить немного яиц, а если еще поймать толстую индейку… Пальчики оближешь.

– Ваша жена отлично готовит.

– Лучше всех в этих горах. Как и ее фирменное печенье.

– Большое спасибо за подарок. Давайте поскорей разберемся с книжками, пока не начался настоящий ливень.

Мы закончили обмен. Я забралась на Юнию, а мистер Тафт, поблагодарив меня на прощание, принялся завязывать мешки. Он не пропускал ни единого дня, будь то снег, дождь или все сразу, и служил своего рода связующим звеном с другими читателями. Сам себе библиотекарь.

– Мистер Тафт?

– Да, мэм?

– В Центре открылась вакансия конного библиотекаря. Может, вас заинтересует… – Я замерла на месте. Не перегнула ли палку перед этим скромным мужчиной? Не оскорбила ли своим щедрым предложением? Я снова взглянула на дырявые ботинки с облезшей кожей, а потом – на него, готовясь услышать пару едких словечек в свой адрес. И уже собиралась рассыпаться в извинениях, как от удивления у него приподнялась бровь.

– Библиотекарь? – Лицо расплылось в улыбке.

Никого до сих пор не нашли. Трудно найти человека на маршрут Куини. Но мистер Тафт отлично подходил для этой работы.

– Да, сэр. У нас так мало мужчин. У вас есть все шансы. Оплата хорошая.

– Деньги? – Он вытаращил глаза. – Уже давно не видел их.

Инспекторы точно примут его, ведь надо же перед кем-то прихорашиваться. К тому же, время от времени нужно перетаскивать ящики и объемные посылки. Иными словами, всегда была потребность в грубой мужской силе для тяжелой работы.

Я взглянула на старый семейный дом. Если немного его подлатать, получится отличный пункт сбора литературы.

– В Центре?

– Да, сэр. Заявление можно заполнить в почтовом отделении.

– Большое спасибо вам, книжная дама! Почту за честь. Еще и деньги платят. Благослови вас Господь. – Он закинул мешок на плечо. – Библиотекарь. Хотя ничего удивительного. Для жены уж точно. – И покачал головой, чтобы собраться с мыслями. – Ой! Где же мои манеры? Выздоравливайте, мэм. Так соскучился по любимому Пикассо. – Улыбнулся он, а я ничего не понимала. – Ну, его картина «Женщина с забранными наверх волосами». Она была в одном из ваших журналов. Видимо, запамятовали. Вы напоминаете мне о ней. Своим прекрасным синим оттенком. Жена говорит, что Бог украсил этим цветом самое лучшее. – Он указал пальцем на голубое небо, которое закрывали серые тучи. – Но, похоже, кое о ком все же позабыли.

Меня ошеломили эти слова. Щеки заливались краской. Еще ни одна живая душа никогда так тепло не отзывалась о моем цвете кожи. Как о самом лучшем.

На всякий случай Юния провожала его взглядом. Я тоже какое-то время смотрела вслед мистеру Тафту, который, пробираясь сквозь завесу из дождя, подобно Санта Клаусу с мешком на плече, пошел по извилистой тропе, и вскоре его силуэт исчез в тумане, скрывающем узкое ущелье.

– Нам тоже пора, старушка.

Глава 34

В выходной я снова упала в обморок, оступившись на чердачной лестнице. Повезло, что рядом оказался отец. Он долго ругался из-за моего упрямства.

– Черт возьми, Кюсси. Ты хочешь и таблетки принимать, и работать на маршруте. Это опрометчиво и слишком опасно. Хватит! – Я вырвалась из его хватки и упала на пол. Он сел на колени и стал успокаивать меня, качая на своих костлявых, грубых руках. – Прости меня, дочка, что наделил тебя этой неизлечимой заразой. Не знаю, как это произошло. Господи, помилуй мою грешную душу. – Из его глаза потекла слеза и разбилась о мою руку. К горлу подступил ком из страха и стыда, ведь раньше я не замечала эту грусть и душевную боль, поэтому теперь оставалось лишь рыдать у него на груди.

Я приняла метилен в последний раз, чтобы примерить на себя тот облик, который так глупо боялась потерять, а вместе с ним и ту непосильную ношу из раздутого самолюбия, трудностей и невзгод, обрушившихся на наши с отцом плечи. Надоело идти на жертвы. Потеря маршрута дорогого стоила. Эти таблетки едва не сломили меня. Уж нервы точно потрепали. Куда важнее доставлять людям книги, и плевать, какого цвета у меня кожа.

Джексон был прав тогда на дороге. Вчерашние слова Орена Тафта о картине Пикассо глубоко въелись мне в память. «Прекрасный синий оттенок» и «лучший цвет» наводили на мысли о Боге и божественном замысле. Если так нравилось Всевышнему и знаменитому художнику, то меня и подавно должно все устраивать. Значит, буду Васильком.

– Все нормально. Так и должно быть. – С легким испугом шептала я себе на следующее утро, стоя перед зеркалом. С тела стремительно сползала белизна, уступая место синему цвету, наступающему со всех фронтов.

Сзади подошел отец и одобрительно положил мне на плечи свои шершавые руки.

Док тоже не имел ничего против, оставляя в очередной раз корзинку с хлебом и фруктами. У него и без того было полно забот: статьи в медицинские журналы, переписки и прочее.

– Хорошо. Больше не будем обременять тебя. – Под этой фразой он подразумевал мое положение и, наспех проверив наши внутренности, помчался дальше. – Обращайся, если вдруг передумаешь. Привезу побольше таблеток.

Мы виделись с ним все реже и реже и в результате стали только здороваться при случайной встрече.

* * *

Ближе к вечеру я въезжала в школьный двор. Меня встречал горячий ветер, уносящий жару длинного июльского дня, из-за которого пришлось поправить слегка съехавший мокрый воротник и помятые юбки, слипшиеся из-за пота. Коза с курицами игнорировали враждебные призывы Юнии. А вот птенцы высунули оперившиеся головы из курятника и стали с любопытством рассматривать нас. Тут же с насеста соскочила курица, защищая своих детенышей.

Было подозрительно тихо для понедельника. Наверное, у них контрольная. Школа не имела своего расписания, а работала скорее по природному календарю. Из-за суровых зим было меньше уроков, поэтому самостоятельные работы копились, и приходилось уделять им больше времени ближе к весне. Летом же ученики занимались, спрятавшись в тени деревьев.

У входа появилась Винни с книгами в руках. Я слезла с Юнии, но она встала как вкопанная, не желая оставаться на привязи. Не помогли даже махинации с поводьями, поэтому пришлось отпустить ее на волю. Не все же мне побеждать в спорах. Да и бежать тут некуда.

– Кюсси Мэри, детям очень жаль, что и в этот раз они не увиделись с вами, – извинилась она, спускаясь с деревянного крыльца во двор.

На прошлой неделе из-за плохого самочувствия я молча оставила книжки на улице, чтобы не показываться в новом обличии.

– Прошу прощения, мэм. Вы отпустили их пораньше? – Мы обменялись литературой.

– Школа сегодня закрыта. На ежегодное собрание пришел директор и проверил ее состояние. Как раз кстати. А то его уже два года не было видно.

– Понятно, мэм. – Мы уложили старые книги во вьюк, и я села в седло.

– Он сказал, что УОР строит новую каменную школу.

– Ого! – удивилась я. Уже давно об этом мечтала Винни. И не только она одна.

– Но мне не суждено ее увидеть. – Она то нервно перебирала в руках передник. – Альберт написал директору, что я уезжаю в Детройт. Он заберет меня на вокзале восьмого августа.

– Вы наконец-то встретитесь! А пришлют нового учителя? – с сожалением поинтересовалась я.

– Это займет какое-то время. Мне бы хотелось отсрочить свой отъезд до появления нового человека, но… – Она опустила взгляд, растирая друг о друга кончики пальцев с короткими ногтями. – Он жаждет нашей встречи.

– Мне очень жаль, что вы не можете остаться с нами.

– Мне тоже, но ведь подумайте только. Замену могут искать шесть месяцев, а то и вовсе весь год.

Винни продержалась дольше всех, почти три года. Не так просто подобрать человека, еще и за такую мизерную зарплату. А те смельчаки, которые все-таки приезжали сюда, к середине года паковали чемоданы и бежали подальше из этой дыры.

– Я бы хотела немного повременить, самую малость. – С грустью вздохнула она. – Но директор не может выдать мне разрешение без одобрения мужа. – Ей тяжело расставаться с учениками, но другого выхода попросту не было. Винни вытерла лоб и похлопала себя по покрасневшей шее. – Кюсси Мэри, у меня есть к вам одна просьба.

– Буду рада помочь.

– Одна добрая душа оставила нам еду, но это лишь оттянуло неизбежное… – В глазах стояли слезы. – Генри… Он уже не придет. Мальчик слишком ослаб, и мама попросила приходить к ним домой.

– Да, мэм. Обязательно добавлю его в свой маршрут. – Меня охватило чувство безнадеги.

– Вот, я написала в Центр. Храни вас Бог. – Винни вручила мне записку и поспешила в пустую школу.

* * *

Во вторник заявление учительницы лежало в Центре. Я сильно переживала за Генри, поэтому на следующий день вместо пожарной башни стремглав помчалась к его крохотной хижине, пропитанной смолой черной сосны. Она буквально втиснулась в гору, поэтому сюда едва падал даже малейший луч света.

Во дворе из лужи пили две вороны. Сверху послышалось карканье и прилетело еще несколько птиц. Две курицы болезненного вида выглядывали их-за угла дома, их гребни и сережки гноились от оспы. Тощий щенок, страдающий чесоткой, клевал носом, лежа на провисших досках крыльца. Юния всхрапнула, и он тут же убежал прочь, шевеля ушами, искусанными блохами.

В этих старинных землях долгую мучительную смерть по ошибке принимали за сон. И бледная костлявая мама Генри, открывшая дверь, была живым тому подтверждением.

– А вот и вы. Меня зовут Комфорт Маршал. Я молилась за вас. – Сказала она слабым голоском, положив руку на грудь. В этом красивом имени было столько утешения, но его нагло украла тяжелая участь, оставив после себя шрамы. – Так быстро. Спасибо, что приехали. К завтрашнему дню господь избавит моего мальчика от страданий и отправит к Себе домой.

– Вот, возьмите, мэм. – Я протянула ей мешок, в который переложила вчерашнюю еду из коробки Дока. В безжизненных глазах зажглась искра.

– Спасибо, заходите… Позвольте подарить вам… – Она отчаянно посмотрела через плечо в поисках любой безделушки. Проверила карманы передника, постучала по юбкам и впалой груди. – Вот. Он достался мне от мамы. Наденьте, и Иисус спасет вашу душу. – Сунув руку под мешковатое платье, она сняла с шеи кожаный шнурок, на котором висел почерневший металлический крестик, и протянула его мне, как самую драгоценную вещь всей своей жизни.

– Нет, мэм, благодарю. Вам это куда нужнее. – Вежливо отказала я и переступила порог дома. Другого места, в котором Его благословения тщетно ждали люди, попросту не могло быть.

– Благослови вас Господь, книжная дама. – Она поцеловала распятие Иисуса и, потерев его шишковатыми пальцами, спрятала под одежду.

Из глубины тихой лачуги доносился слабый запах кукурузы. Несколько ребятишек лежали, укрывшись одеялом, на старом матрасе, наполненном кукурузной шелухой. При виде меня они высунули головы и зашевелили ножками, похожими скорее на тоненькие палочки. На их лица падал дрожащий свет свечи.

Посудный шкаф стоял абсолютно пустым, там ничего не было, кроме горсти черных орехов, высыпавшихся из мешка, прогрызенного мышами. На плите лежала чугунная сковорода с грибами и травами – единственной едой для всей семьи, а рядом кипела кастрюля с супом из чертополоха, наполняя помещение своим сладким ароматом.

Маленький мальчик, стоя на коленях в углу, опорожнялся сквозь небольшую дырочку в стене. Рядом с ним у «толстобрюшки» лежал младенец и жевал соломинку.

– Генри, – с большим трудом окликнула мама сынишку и поковыляла на другой конец хижины, ведя меня к обшарпанному поддону, на котором он лежал, свернувшись калачиком.

– Книжная дама… – Мальчик попытался улыбнуться и подняться, но к горлу подступил кашель.

– Генри, посмотри, что у меня есть. – Прошептала я, с трудом сдерживая слезы, и показала книгу.

Но его сил не хватало даже взять ее в руки.

– «Питер Пэн и Венди», – промурчал он, не отрывая глаз от обложки.

– Все верно. Красивая сказка мистера Барри.

– И… самая лучшая, мэм. – Он попытался приподняться, оперевшись на локти, но повалился на пол.

Я села перед мальчиком на колени и укутала его мешком из-под муки, но даже сквозь это импровизированное одеяло из грубой ткани торчали кости, которые плотно облегала кожа. Губы Генри имели болезненный синий оттенок, щеки ввалились и покрылись темными пятнами.

Сквозь щели пробивались лучи света и падали на пол, под которым паслись курицы. Оттуда же доносилось кудахтанье, вонь фекалий, смешанных с грязью, и болезненный запах.

Я открыла потрепанную книжку, вынула лоскут ткани в форме лошади и торжественно вручила его Генри.

– А вот и твой значок библиотекаря. – Он прищурил покрасневшие глаза. – Прошу поднять руку, сэр. Господин Генри, я официально назначаю вас почетным конным библиотекарем. Вы обещаете заботиться о читателях? Привозить литературу и читать для них?

Глаза засияли от счастья и наполнились слезами. Он проглотил клятвенные слова и с гордостью прижал значок к сердцу.

Сзади послышался тихий всхлип. Прижавшись к дверной раме, Комфорт Маршал вытирала передником рот и мокрые глаза. Скорбь разрывала ее костлявое тело.

Хором замурчали детки в кроватке, от удивления высунув головы. Лица были болезненно-бледного цвета, кожа на шее отслаивалась, а щеки покрывала красная сыпь.

– Подходите, не бойтесь. Сейчас Книжный господин почитает нам сказку. – Зазывала я его скромных братьев и сестер.

Лицо Генри оживилось. Он попытался подняться, но снова безуспешно. Жалобный крик лишь отчасти просочился сквозь плотно сжатые зубы. Я его погладила по плечу.

– Ну же, не стесняйтесь. Идите к книжной даме. – Подталкивала мама нерешительных юнцов.

Они по очереди подошли к кровати и сели в круг. Самая младшая девочка свернулась калачиком, положив тяжелую голову на руку Генри. Он выжал из себя болезненную улыбку и с большим трудом поднял одеяло, приглашая ее к себе.

Я сложила свой мягкий капор пополам, подоткнула его под голову мальчика и открыла книжку перед его лицом.

– Книжный господин, вы не почитаете нам «Питера Пэна и Венди»?

Генри торжественно кивнул и, уткнувшись в страницу, провел пальцем со сломанным ногтем по каждому слову, читая про себя первое предложение.

– Все дети… – Он взглянул на меня и громко сглотнул. – Все дети, кроме одного… – Снова остановился, на этот раз вмешался кашель. Подскочила температура, но Генри сиял от счастья. – Становятся взрослыми. – Успокоившись, он закончил.

Глава 35

По дороге мне попался Чертяга Джон. Перед глазами стояла пелена из печали и грусти, поэтому, если бы не Юния, я бы так и прошла мимо.

– Книжная дама, – поздоровался он, и, сняв шляпу, стал ее скручивать, расправляя длинную бороду. – Хотел вам сказать, что дети вернулись к работе. Теперь огород не пустеет, и дела по дому выполняются вовремя. Дочки Марты Ханны перешили скопившуюся стопку одежды и суп подают без опозданий.

– Отличные новости, сэр.

Но все мысли занимал Генри. Мне хотелось обнять его и успокоить, но при этом я попросту не могла лишить мать прощания с сыном. Поэтому пришлось оставить умирающего мальчика в ее руках, а самой тихо собраться и уехать. Его не станет уже к утру. Оставшиеся члены семьи Маршаллов протянут не больше трех месяцев.

– Карсон, мой старший сын, просит вас принести еще журналов о бойскаутах. Он от них без ума, – сказал Джон скорее с гордостью, нежели с беспокойством. – Сам читает как обезумевший, еще и помогает матери с чтением детям. Мечтает и меня научить… – Он откашлялся. – И, в общем-то, есть небольшие успехи. У меня есть список слов, которые я читаю по слогам для своего мальчика. Иначе так и будет стоять над душой. – Чертяга Джон покраснел, но только потому что был доволен собой, не дав даже намека на гнев или раздражение.

– Карсон у вас большой молодец, сэр.

– Он самостоятельно убил толстого кабана и принес домой целое ведро форели. Думаю, пара лишних журналов ему не помешает.

– Постараюсь принести что-нибудь в следующий понедельник, – ответила я, желая поскорей уйти.

– И Библию для Марты Ханны. Она почти стерла все страницы своими пальцами.

– Будет сделано, сэр. Этого добра у нас навалом. – И это было правдой. Нам приходили большие пожертвования из Лексингтона, Лусвилля и Цинциннати, поэтому мы раздавали Священное Писание абсолютно каждому читателю и никогда не просили вернуть его обратно. Складывалось впечатление, будто городские отреклись от религии, предав Иисуса. Из-за опустошения и грусти эта идея уже не казалась такой странной. Чертяга Джон уставился на меня, смотря в покрасневшие опухшие глаза. Я с трудом выдавила из себя улыбку. – Всего хорошего. Материал будет доставлен на следующей неделе.

– Но только Библию и журнал о бойскаутах, – предупредил он и снова взглянул на меня. Затем откуда-то сзади вынул пинту самогона и положил передо мной. – Непростая у вас работенка развозить все эти книжки по округе. Так можно совсем устать и позабыть обо всем.

Чертяга Джон надел шляпу и ушел. Пришлось забрать бутылку.

Спустя два часа меня ждала последняя остановка у Тимми Флинна. Он спрыгнул с дерева и уткнулся носом в новинку, пока я, не слезая с мула, убирала старую во вьюк.

Только собралась уезжать, как сзади послышался чей-то голос:

– Книжная дама! Подождите! Не уезжайте! – Это была его мама.

Меня передернуло. Надеюсь, она не бежит ругаться. Было безрассудно оставить здесь целый библиотечный альбом, но в то время мне казалось, что она сможет найти в нем много полезных вещей, и тогда бы все семейство стало моими читателями.

Миссис Флинн бежала через ручей, стараясь не поскользнуться на гладких камнях. Поистрепавшаяся ситцевая окантовка платья темнела от воды. Шляпка слетела с головы и висела где-то на спине. Она остановилась, запыхавшись, около нас с Юнией.

– Книжная дама! Возьмите это и принесите мне еще одну такую же книжку. – Она отдала мне старый альбом и вернулась домой.

Смотря ей вслед, я расправила плечи и выдохнула полной грудью. Спустя столько времени она все же попросила книгу. Теперь вся семья будет читать. Несмотря на этот суровый грустный день, мое сердце слегка встрепенулось.

Тимми поднял глаза от книжки и широко улыбнулся.

– Папа сказал, что это был самый лучший сахарный пирог от мамы. Тете тоже понравилось. Она приготовила его на танцы и познакомилась там с большим, важным мужчиной.

* * *

Я пошла вдоль ручья, ведущего к дому. Спустя несколько минут Юния остановилась на водопой, а я села на траву, подперев коленями подбородок. Прилетел ктырь и сел прямо на кузнечика, готовясь к обеду.

Пришлось уйти подальше от уродливого насекомого. Вскоре Юния лениво зашагала в мою сторону. Я достала кожаную фляжку. Пусто. Горло пересохло, но страх не давал пить из ручья, ведь вверх по течению стоял туалет, еще и шахты сбрасывали свою отраву.

Я взглянула на подарок Чертяги Джона и задумалась, утолит ли он мою жажду.

Вспомнились его слова: «Непростая работенка». Проведя пальцем по старому стеклу, я решила пересесть. Журчащие воды ручья обтачивали серые камни.

Издалека доносились звуки скрипки. Грустная мелодия уносила с собой последствия тяжелого дня, цепляясь за длинные ветки. Лесной дрозд свистел где-то над головой, стараясь аккомпанировать доносившейся музыке.

Я откупорила бутылку и наполнила рот огненной жидкостью, из-за которой пришлось откашляться и вытереть с плеча слюну и упавшие капли. Сделала еще один глоток. Снова поперхнулась. И так продолжалось некоторое время, пока алкоголь не согрел мои внутренности, унеся печаль и уныние.

Ощутив головную боль, я отчаянно стала ругать Бога и Иисуса, которые довели Генри, его братьев и сестер до такого состояния. Меня просто разрывало от ярости, но возмущение все же приобретало форму шепота.

– Боже Всемогущий, чем так прогневал Тебя маленький Генри? Что он мог такого натворить? – Юния подошла ближе и сочувствующее всхрапнула. – Почему Ты не любишь его? – Я ударила кулаком в землю и, выпив еще немного кукурузной самогонки, вытерла капли с подбородка. – Почему Ты не дал ему вырасти? – И свернувшись калачиком на пропитанной страданиями земле, стала рыдать из-за Генри и других детей нашего края, которые безнадежно остались «Питерами Пэнами».

Глава 36

Складывая новые брошюры и буклеты в мешок, я сначала не поверила своим глазам и нервно водила пальцами по своему имени, выведенному синими чернилами. Ушло чуть больше шестнадцати дней на доставку письма сюда, в пункт сбора литературы.

Я весь день теребила конверт, пообещав себе открыть его только по возвращении домой. Несколько раз даже останавливалась посреди дороги, чтобы полюбоваться фиолетовой почтовой маркой Филадельфии в три цента с изображением девушки по имени Сьюзен Б. Энтони и подписью внизу: Лидер суфражисток. Выглядит довольно странно. Интересно, кто такие суфражистки?

Сидя вечером на кровати, я в изумлении прижимала к темно-синим губам свое первое письмо от подруги и вдыхала запах чернил. Переворачивала его и подносила к свече. Смотрела на красивый почерк, которым был написан городской адрес Куини. Наконец вязала нож отца и медленно, со всей осторожностью, открыла конверт.

9 июля 1936 г.

Дорогая Кюсси.

Мы благополучно добрались до Филадельфии. Я снимаю двухкомнатную квартиру в четырнадцати кварталах от библиотеки. Довольно тесное жилище для пятерых человек, ведь тут нет ни крыльца, ни гор, куда всегда можно было убежать.

Весь город пропитан серым цветом от асфальтовых дорог до бетонных высоток. Тут очень жарко и шумно. Даже по ночам. Я скучаю по звездному небу. Теперь кажется диким, что Беспокойный ручей так поздно просыпается, сбрасывая с себя синее дымчатое одеяло в поисках первых лучей солнца. Потому что Филадельфия вовсе не спит!

На улицах полно попрошаек и воров. Один даже украл у меня сумку, а другой сбил с ног маленького Аарона, сняв с него шляпу. Всюду царит голод. Мужчины, женщины и дети стоят в длинных очередях за едой.

Жизнь здесь скоротечна. Люди носятся туда-сюда как трудящиеся пчелки. Ах, как мне хочется показать тебе этот большой город! Тут белые не пялятся на меня, как в наших краях.

А библиотека больше всего Беспокойного ручья. Я даже еще не всю обошла, но мой начальник, мистер Патчетт, пообещал провести экскурсию по всему зданию. Он родом из Англии. Говорит, я схватываю налету. Называет способной и смышленой чернокожей девушкой. Даже настоял на том, чтобы я подала заявление в Школу библиотекарей при университете Хэмптона, и дал свою рекомендацию.

С нетерпением жду от тебя новостей.

Благослови Господь тебя и твоего отца,

Куини Джонсон

Я прочитала письмо несколько раз, пока не догорела свеча, и легла спать, погрузившись в беспокойный сон, полный причудливых и, порой, страшных фантазий о городской жизни.

Глава 37

Я направилась к дому Моффитов. Постепенно рассеивалась дымка, сквозь которую пробивались первые лучи, предвещая очередное утро. Наступила последняя неделя июля, хотя солнце жарило все так же беспощадно, как и на День независимости.

Мы заметили это одновременно. Юния занервничала и, перейдя на легкий галоп, пошатнулась у входа во двор. Задние ноги подкосились, и она едва не села на брюхо. На уголках пасти образовался тонкий слой белой пены, перед глазами стояла пелена. Она хотела убежать без оглядки. Лишь бы не видеть то, что ждало нас впереди.

Я тоже не могла оторвать взгляд от увиденного и пыталась совладать с мулом, несколько раз ударив по крупу. Он вскочил и, вытянув шею, собирался уходить. Вцепившись в седло, я стала успокаивать встревоженное животное. И снова ударила по бокам. Юния зашагала назад, влево-вправо, но вперед упрямо не подавалась. Пришлось поднять пятки повыше и еще сильнее ударить по ней. Только тогда она неуклюже помчалась во двор, где снова встала в оцепенении. Я натянула поводья. Перед нами на толстой ветке висело тело.

Раздались душераздирающие крики, заставившие меня перевести остолбеневший взгляд на выжженную землю.

За огромным перевернутым бидоном из-под лярда в грязи лежал младенец, обернутый в домашний халат Ангелины. Его ручки дрожали и тянулись к обмякшему трупу, который слегка качался, поддавшись теплому порыву ветра.

Ветка ломилась от тяжести груза. Окровавленный чулок медленно соскользнул с голубой ноги и приземлился рядом с плачущим ребенком.

Подняв глаза, я притянула темнеющую руку ближе к синему лицу, словно сравнивая родной цвет кожи с повешенным страдальцем.

Отвернув голову, Юния топтала землю и тяжело дышала. Я спрыгнула вниз и, схватив младенца, ринулась к дому.

– Ангелина! Ангелина!

Она лежала на кровати, укрывшись грязными простынями. Пол был весь в крови и послеродовых выделениях, вытекавших сквозь щели между досок. Стоял спертый душный воздух, способный раскалить кусок железа.

Рядом лежал охотничий нож с пятнами крови и засохшим куском пуповины.

– Василек… – едва выговорила она, вытянув перепачканную руку.

– Ангелина! – крикнула я, обрадовавшись, что она жива.

– Ребенок… – Ей не хватало воздуха. Изо рта текли слюни.

– Он здесь. – Я села на колени перед кроватью, и в лицо ударил резкий запах крови, старой соломы и заплесневелого постельного белья.

– Дай мне… Мою Хани. Ее нужно покормить.

Я положила ребенка у груди матери, согнувшей руку так, чтобы его было удобного держать. Нащупав ртом сосок, малышка тут же успокоилась.

Ангелина вздрогнула. Все было в крови. Абсолютно. Эти пятна так и засохнут, навсегда окрасив сосновый пол красным цветом.

– Когда ты родила ее?

– Все началось еще вчера утром. А на свет она появилась где-то час назад. Но Вилли обезумел и забрал ее. Назвал вонючкой. Мою Хани. – Ангелина поцеловала дочку, оставив свою слезу на ее лбу. – Я боялась, что он навредит ей…

– Что? Зачем он сделал это? – Я выглянула из запачканного окна, думая о том, как рассказать ей о муже и той напасти, приключившейся с ним.

– Вилли отрекся от нее. Не хотел видеть. – Ангелина заплакала. – Сказал, что женился на белой, а не цветной. А теперь люди подумают о другом.

– Цветная… но это же неправда.

– Он не признал ее. И меня. Говорил, что скорее подохнет, нежели будет жить с такой обузой.

Ангелина сняла с ребенка халат, и тут до меня дошло. Я увидела то, чего Вилли так рьяно боялся и всячески желал скрыть. Младенец был не совсем синим, но и не белым. Его кожу покрывали засохшие пятна крови, но даже сквозь них в глаза бросался легкий синеватый оттенок, который можно увидеть в сумрачном небе, а вот ногти на руках были чуть потемней, как и на ногах, которыми она лягалась.

– Вилли хранил синеву в себе. Она проявилась с болезнью. – Ангелина задыхалась. – Я вышла замуж за цветного, ничего не зная об этом. – Вспомнились слова Дока: «Твои родители были носителями одного и того же рецессивного гена». А затем и самой Ангелины: «У Вилли когда-то жила родня в Преисполненном ручье. И у меня тоже…». В сознании всплыли ногти Вилли. А вдруг… Она откашлялась. – Хотя какая разница? Я пыталась объяснить ему это.

– Нужно сходить за доктором.

– У меня все болит, очень сильно. Нет времени. Последние силы уходят. Уже чувствуется легкий холодок.

На тонкой простыне между ног было красное пятно, которое, приближаясь к телу, приобретало все багровые оттенки.

– Тут все равно нужна его помощь.

– Не уходи от меня. Мало времени… – Поморщившись, она вскрикнула от боли. Ребенок задергался и стал кричать, но вскоре успокоился, протянув мне руки. – Василек, позаботься о Хани.

– В смысле? – Я тут же отступила назад.

– Больше некому. Муж уже не вернется, поэтому у дочурки осталась только я. Мои родственники мертвы, у Вилли отца не было, а мать отдала его еще маленького чужим людям.

– Позволь помочь тебе. Только приведу сюда Дока. – В их крохотной хибарке не нашлось ни трав, ни других лечащих средств. Были одни стены, обклеенные газетами с новостями и словами Ангелины. Поморщившись, я прижала пальцы ко лбу и стала думать.

– Нет времени. – Она закряхтела, пытаясь опереться на дрожащий локоть, а другой рукой крепко держала дочку. – То же самое случилось с моей мамой при последних родах. Возьми ее, Василек. – Умоляла Ангелина, рухнув в постель.

– Но я не могу. – Рука будто сама вытянулась, защищая голову ребенка от возможного удара.

– Она из «васильков». Пожалуйста. У нее нет никого. Ни один дом не примет ее. Кроме твоего. – Искренний взгляд Ангелины напомнил мне о нашей с отцом лощине, куда едва доходил луч света.

Я коснулась руки малышки, в глазах стояли слезы. Друзья уходили один за одним. Стало больно от подбирающегося одиночества. За все девятнадцать лет моего существования еще ни один житель города, ни одна набожная душа, вообще никто даже не поздоровался со мной и мне подобными страдальцами, не пригласил в церковь или домой. Зато при первой же возможности люди отнимали последние капли радости, наполняя наши сердца ненавистью и горем. Складывалось впечатление, будто «василькам» запрещали дышать тем же самым воздухом, который даровал им любящий Господь, они были недостойны и толики того, что досталось от Него мельчайшей лесной твари. Я была никем в их мире. Ничем. И в угасающем взгляде Ангелины читалась эта неписаная истина для меня и ее дочери, которая гласила, что в конечном итоге малышка окажется в полном одиночестве и умрет в холодных объятиях самой себя. Одиночество. От столь суровой действительности сердце едва не разрывало грудь, больно отдавая в голове.

Хани извивалась, кричала. Я взяла ее малюсенькую ручку и погладила синие пальчики.

Ей придется пройти через все страдания, причем в одиночку. Ощутить на себе гнев всего человечества и отчаянную беспомощность. Она заслуживала любви и ласки, на которую люди из белого мира так скупы.

– Прошу тебя, Василек. Пообещай стать ее матерью. – Мама? Я? – Пожалуйста, помоги малышке. – Ангелина покачала головой, на лбу выступил пот. – Господь всемилостивый, молю тебя… принять в царствие свое эту рабыню божию.

– Т-с. Не нужно никого звать. – Без моей защиты она понесет непосильный груз ответственности, став последним «васильком» на планете, что сулит травлю и побои. – Я позабочусь о ней и буду любить ее, как тебя. Обещаю. – Эти слова сами вырвались наружу из самых потаенных мест моей истерзанной души и исстрадавшегося сердца. Я поклялась Богу оберегать этого ребенка от ненависти и отвращения, сеявших горе и страдание в семьях «васильков». – Обещаю.

Этот злополучный круг разомкнется на Хани. Я закрыла глаза и уверенно заявила об этом Богу и всему человечеству. Она поцеловала мою руку и прижала ее к бледной влажной щеке. Я ответила тем же и слегка накрыла ладонью дочку.

– Он… немного порвался после удара Вилли. – Ангелина указала пальцем на журнал. Дыхание участилось, ее всю трясло, но на лице по-прежнему оставалась скромная нежная улыбка.

Я забрала журнал, коим оказались «Советы домохозяйки». Порванная обложка с красивой брюнеткой, читающей книгу, лежала на полу с кровавым следом от ноги Вилли. Рядом валялись остатки куклы из кукурузной шелухи, которую когда-то смастерила Ангелина.

– Все всегда можно склеить и подшить. – Я с трудом улыбнулась.

– Почитаешь мне?

– Да, конечно.

– Прочти нам про маму со счастливым ребенком. Мы с Хани хотим послушать.

Я открыла журнал на той странице, где была закладка, и увидела фотографию красивой женщины в стильном весеннем платье и белых туфлях. Она сидела в роскошном кресле-качалке и что-то читала пухлой довольной малышке в гофрированном платьице, держащей в руках дорогую куклу с похожей одеждой. Эта девочка никогда не узнает о наших суровых землях, не познает голод и уж точно не умрет от истощения. И мама всегда будет с ней рядом.

– «Когда у тебя счастливый ребенок».

– Хочу, чтобы ты знала грамоту, которой меня обучала твоя новая мама. И прочитала все книжки, когда вырастешь. – Она нежно взглянула на меня, поцеловала ребенка и закрыла глаза.

Я осторожно провела ладонью по щеке и подбородку, чтобы отложить в памяти образ Ангелины. Она закашляла. Я почитала пять минут, время от времени переводя взгляд с журнала на ее бледное скорченное от боли лицо и мирно спящую дочку с засохшими на губах каплями грудного молока.

Хотя она и была «васильком», внешне никак не отличалась от других грудничков, отдыхающих в объятиях матерей, однако с возрастом ей придется столкнуться суровой реальностью, предъявляющей претензии ко всем, у кого не белый цвет кожи.

Я почитала еще пять минут и уже стала запинаться, но всеми силами, сквозь слезы, старалась выдавить из себя оставшиеся предложения, пока шестнадцатилетняя Ангелина Моффит увядала на глазах. Она прервала рассказ кашлем, сказав слабым, хилым голоском:

– Нам очень нравится, когда ты читаешь.

– И я без ума от этого занятия. Я люблю тебя, Ангелина.

– Какие прекрасные слова, прямо как небеса. – Нащупав мою руку, она взялась за нее, поднесла к губам и прижала к подбородку. – Хочу, чтобы ты перечитала все книжки на свете и стала очень умной девочкой, – шептала она спящей дочке.

Я продолжила, пока ее хватка не ослабла, и пару мгновений спустя язык уже вовсе не поддавался контролю. Мои заплаканные глаза встретились с ее безвозвратно угасшим взглядом.

Журнал соскользнул на пол. Из губ тихо вылетали молитва за молитвой, обращенные к Богу, от которого я не так давно отреклась, с просьбой вернуть Ангелину, но они безнадежно разбивались о стены, украшенные газетами, предвещая разлуку.

– Господи… – Я яростно лупила матрас, раскачивающий мать с ребенком. Во все стороны летела солома. Малышка закричала от страха, но вскоре успокоилась.

Я легла рядом, прижавшись к Ангелине, и, обняв их обоих, громко зарыдала. Мой внутренний мир, иссохший от душевной боли, страданий и горя, стал постепенно заливаться слезами агонии, в которых утопали самые потаенные углы моей души.

Глава 38

Я долго лежала на кровати Моффитов и смотрела в окно, предавшись унынию, а потом стала вспоминать песню, которую отец пел у кровати больной мамы.

Вдали от Бога

я блуждал,

Теперь иду домой!

Давно все силы расточал.

Отец, иду домой!

Иду домой, иду домой,

В чудный Твой покой.

Кровью куплен, теперь я Твой,

Иду, иду домой!

Закончив припев, я аккуратно поправила прядь волос, упавшую Ангелине на щеку. Что-то прожужжало рядом, нарушив грустную тишину. Первая муха приземлилась на подоконник и, подергивая тощими черными лапками, стала подбираться к ее телу. Я возмущенно прогнала насекомое прочь. Но следом прилетела вторая, хищно поблескивая своими мерзкими глазками. Пришлось прихлопнуть голодное создание.

Ребенок заплакал. Я вскочила и поспешила взять его на руки. Что мне с ним делать? Еще и «василек»…

Накрыв Ангелину стеганым одеялом, я вышла на крыльцо и, не прекращая качать малышку, села на ступеньки. Ветер в такт колыбельной раскачивал тело висевшего на дереве мистера Моффита. Веткой выше уселся кардинал и беззаботно затянул свою нежную песню, рассыпая трели о величественные горы.

Усилием воли я заставила себя отвернуться. В старину верили, что появление этой птицы символизировало поцелуй Смерти, и впервые в жизни я отчасти поверила в это суеверие.

Я крепче прижала к себе Хани, ограждая ее от всех бед и невзгод. Покрывала поцелуями головку, гладила по светло-голубой щечке. Она – все, что у меня осталось. Если бы можно было спасти ее от этого клейма…

Юния стояла у крыльца, отвернувшись от дерева, как будто тоже не могла вынести этого зрелища. Голова безрадостно поникла, тело подрагивало. Она даже не подошла ко мне.

Я попыталась навести в мыслях порядок. Если позвать на помощь Па – местные могут обвинить в случившемся нас и, самое страшное, навредить Хани. Будет ли кто-то заботиться о ней? Волноваться? Они когда-нибудь получали почту? Разносчик видел ее беременность? Под множеством юбок скрывалась хрупкая талия. За все время, проведенное с Моффитами, мне ни разу не попадались их письма. Иначе они попросили бы меня почитать. Родственники Ангелины давно умерли. О Вилли было известно еще меньше, только то, что он приехал сюда из какой-то глубинки в горах. Казалось, будто никто на целом свете не знал, что эти двое осели здесь и каждый божий день отчаянно боролись за выживание. Видимо, мне суждено быть единственным свидетелем всего случившегося, а больше никто и не спохватится. В любом случае, родителям Хани нужно обеспечить достойные похороны.

Малышка потянулась у меня на руках и приподняла сонные веки. Я усадила ее рядом с собой на ступеньки и в задумчивости посмотрела на запад, прикрыв глаза ладонью. А спустя мгновение уже давала Юнии наставление.

– Мы должны отвезти эту девочку в безопасное место. Причем очень аккуратно. – Она ткнулась носом мне в шею, а я потрепала ее по гриве. – Нужно найти Хани дом. В память о нашей дорогой Ангелине. – Мул зашевелил ушами, будто понимал каждое слово, и повернулся в сторону крыльца, словно ожидая, что из дома вот-вот выйдет девушка угостит его морковкой. Я прижалась щекой к мягкой морде Юнии и поцеловала ее. – Ради мамы.

Я сложила все книги и журналы в одну сумку, чтобы освободить вторую. Руки дрожали и не слушались. Нельзя подвергать ребенка такому риску. Пустая сумка была достаточно объемной, и крохотная малышка размером не больше тряпичной куклы, которую мне когда-то сшила мама, легко помещалась туда. Постелила капор на самое дно и, довольная результатом своих трудов, уложила ребенка на импровизированную постель. Убедившись, что малышке удобно в новой колыбели, я закрыла сумку, оставив небольшое отверстие для воздуха.

Потом села в седло, и мы тронулись к ближайшему отсюда дому, коим оказались владения Джексона Лаветта. Только бы застать его. Надеюсь, он не откажет.

– Тише, милая, – похлопала я мула по шее и обернулась, чтобы проверить малышку и бросить прощальный взгляд на хижину Моффитов.

И тогда до меня дошло, что одна из колыбельных, которые пела Ангелина, навсегда осталась в моем сердце. Юния тихонько заржала, тонко и нежно, и я подхватила эту мелодию, успокаивая малышку, которая безмятежно спала, не зная ни грусти, ни страха.

Глава 39

Я поднималась в гору Лаветта с плохим предчувствием. Пару раз невольно оглядывалась назад. Никого не было видно, но неприятное чувство становилось все более осязаемым и будто стекало вместе с потом за воротник.

Не обнаружив Джексона в огороде, я спешилась и достала из сумки малышку. Долго простояла у дома и, собравшись с духом, наконец постучала. С последней встречи на День независимости прошло уже много недель. Каждый раз, когда мне хотелось отдать книги, он будто испарялся.

Может, ему не хотелось общаться со мной, видеться, брать литературу.

Я уже собралась уходить, как дверь все-таки открылась. За ней стоял Джексон, в рабочих штанах и с огрызком карандаша за ухом. На столе, видневшемся внутри дома, были разбросаны книги и бумаги.

– Кюсси Мэри, входите. – Едва взглянув на меня, он направился в комнату, по пути скинув с кресла стопку одежды и спихнув со стола книги с бумагами чтобы освободить место. – Прошу прощения за беспорядок. Не ждал сегодня гостей.

– Как вы? – Бросил Джексон через плечо. – Прошу прощения за задержку литературы. – Он почесал затылок, оглядывая комнату. – А! Вот она где. В последнее время приходится много ездить в Джорджию. Друг построил там лесопилку и теперь добывает скипидар. – Он распахнул пошире дверь и протянул мамину книгу. – Очень рад вас увидеть.

Малышка зашевелилась у меня на руках. Джексон уставился на нее и вдруг рассмеялся.

– Где вы ее нашли? – От удивления приподнялась бровь. – Уже и детей доставляете? А как же аисты? – Он снова посмотрел на меня и наконец заметил, что выгляжу я, мягко говоря, помято. Запекшаяся кровь Ангелины на юбке вызвала у него панику. – Что… Вы в порядке? Кюсси Мэри, что случилось? Садитесь! Прошу!

– Моффиты, – выпалила я. – Мертвы. Оба.

– Тише, успокойтесь. – Джексон снова жестом пригласил меня присесть, уставившись на ребенка. – Что вы такое говорите?

– Это их дочь. Была. – Пробормотала я, переступив порог. – Ангелина не пережила роды и попросила меня позаботиться о малышке.

– А что с отцом?

– Повесился.

– Что…?

Я приоткрыла лицо ребенка.

– Мистер Моффит сказал жене, что ему не нужна синяя дочь. – Сердце разрывалось от потери, которую ей пришлось пережить. – А потом вышел на улицу и повесился во дворе.

– Вот черт. С ребенком все в порядке?

– Ее зовут Хани. Так решила мама. Очень спокойный ребенок. Мне нужна ваша помощь, мистер Лаветт.

– Называйте меня Джексон.

– Хорошо. Принесите молоко. И надо бы их закопать, пока не налетело воронье. Вы поможете мне?

– А где их родня?

– У них никого нет. Поэтому малышка досталась мне. Если нужны деньги, я заплачу… – Джексон махнул рукой, не дав договорить.

– Вы хотите похоронить этого вора? Приютить его отродье?

Я прижала к себе малышку, будто оскорбления могли физически задеть ее.

– Теперь… – По щекам потекли горячие слезы, ноги подкосились. – Теперь я ее мать! – Решение крепло в моем сознании. – Ее мать, которая хочет похоронить Моффитов, как полагается. Не надо ничего, сама все сделаю.

Я в гневе развернулась и шагнула за порог. Юбка закружилась, будто проклиная этот дом.

– Постойте, – послышалось сзади. Джексон спускался с крыльца.

Юния нервно загарцевала, вскидывая голову и пытаясь высвободиться из привязи.

– Стой! Не подходи! Не вздумай приближаться к нам с Хани! – Закричала я Джексону и подняла руку, пытаясь успокоить мула. – Тише, тише, девочка.

Джексон ретировался на крыльцо, будто испугался агрессивного настроя животного.

Прижимая к себе малышку одной рукой, второй я отвязала Юнию, схватила поводья и повела ее к воротам.

– Кюсси Мэри! – Крикнул Джексон. – Я позабочусь о том, чтобы им устроили достойные похороны. – Я обернулась. Его глаза наполнились грустью и тревогой. – Такие, какие только возможно сделать на этой бесплодной земле. Их закопают еще до захода солнца. Даю слово.

Я лишь смогла выдавить из себя «спасибо» и поехала дальше.

Глава 40

Я положила Хани у печки, пока остывала приготовленная еда. Через несколько минут окунула узелок из ткани в размоченные хлебные крошки и капнула смесь в ее открытый ротик. Па стоял рядом, пытаясь молчанием разбавить осадок от нашей ссоры.

– Это неправильно, – не выдержал он наконец.

– Она останется с нами. Теперь это мой ребенок. – Я сняла с Хани слюнявчик и стала ее укачивать.

– Тише. А что скажут люди? У юной незамужней девушки появился ребенок? Подумай. Это не котенок, которого можно приютить ради забавы.

– Она одна из нас. Возьму отгул на неделю, чтобы все подумали, будто это первенец Чарли Фрейзера.

Никому и в голову не придет, откуда на самом деле взялся ребенок. Правду знают только Джексон и Док, проверявший меня. Но он никогда не осматривал Ангелину, да и вообще был слишком занят своими пациентами и журналами, чтобы хоть что-то заподозрить. А значит, о нашей тайне не узнает ни одна живая душа.

– По срокам все совпадает. А живот я все это время могла прятать под плотными юбками. Только взгляни на нее! Она нам вовсе не чужая. Такой же Василек!

– Чушь. Этого не может быть. Обычная хилячка. Ты – последняя из нашего рода.

– Неправда! В ней полно сил. Я не могу быть последней. По словам доктора, все синие люди связаны кровным родством. Мистер Моффит был таким же. Я видела своими глазами. Так же четко и ясно, как сейчас вижу Хани. И у ее матери, наверное, тоже был этот редкий ген. – Я приподняла мирно спящую малышку. – Они были «васильками». Как мы.

Отец пристально всматривался в лицо ребенка и тихо ругнулся. – Ходили слухи, мол, у моего дяди Элдона был внебрачный ребенок. Может, от него пошли другие «васильки», о которых мы ничего не знаем? – В задумчивости он провел пальцами по усам.

– То же случилось и с прадедом. Так заведено. Нельзя бросить малышку, мы с ней одной крови.

– Поговаривали, что женщина, родившая Элдону сына, сбежала куда-то в Огайо, и больше о ней никто ничего не слышал. – Па продолжал задумчиво теребить усы, изучая малышку.

– Она бросила ребенка. Своего Вилли. Прошу. Хани не должна постичь та же судьба. Ей нужен дом и любящая мать. В этом черно-белом мире она никому не нужна. Если не мы, то кто? Пожалуйста. Я дала обещание.

Отец коснулся голубоватого ногтя малышки и погладил ее по щечке. Что-то в его взгляде смягчилось.

– Умер Генри, мой читатель, – прошептала я. – От пеллагры. Эта злополучная хворь добралась до него. Настанет черед малышки, если мы не приютим ее. Нашего последнего «василька».

Хани проснулась и, открыв большие удивленные глаза, уставилась на Па. Уголки маленького рта растянулись в улыбке. Она попыталась поймать палец, которым гладил ее погруженный в раздумья отец. Ухватившись за мизинец, девочка радостно чмокнула. Его взгляд изменился, стал более нежным.

– Ну и что ты за мать такая? – проворчал он себе под нос, оторвавшись от ребенка. – Устрой-ка ее поуютней в тепле, у печки, а потом седлай свою свирепую зверюгу и поезжай за молоком. Ребенок хочет есть! – Я уставилась на него в оцепенении. Душу переполняло чувство благодарности. – Ну же, поезжай, пока она не начала хныкать и пищать. Терпеть этого не могу.

– Будет сделано! – Я тут же ринулась во двор.

Глава 41

Оседлав Юнию, я украдкой заглянула в дом. Хани безмятежно спала. Рядом с ней, устроившись в кресле, так же мирно спал отец, уронив на колени одну из моих детских книжек.

По дороге в город я решила заехать к Моффитам. Хотела убедиться, что Джексон сдержал слово и похоронил родителей малышки.

Чем ближе мы подъезжали к их участку, тем упрямее вела себя Юния. Она то и дело переходила на шаг, сворачивала, а когда мне все-таки удалось заставить ее идти прямо, вытянула морду в сторону разрушенной лачуги и тонко заржала, будто надеясь, что ее подруга Ангелина услышит зов.

Воздух пах глиной и грязью. Высоко в небе стояло солнце, опаляющее зноем суровые земли, над которыми кружились гриф-индейки, оставляя за собой темные следы.

У верстового столба дремала привязанная лошадь Джексона. Сам хозяин укрылся в тени надломленного дерева. Он стоял спиной ко мне, опершись на лопату и опустив голову, а перед ним бугрились два холмика сырой земли только что засыпанных могил. Казалось, он читал молитву или был погружен в собственные мысли. По рубашке расплывались пятна пота, а жаркое июльское солнце продолжало обдавать все вокруг волнами зноя.

Я спешилась и в нерешительности долго перебирала в руках поводья. Вместо того чтобы стоять на том же месте, Юния, к моему удивлению, вдруг потрусила к Джексону, и, приветственно фыркнув, ткнулась носом ему в руку.

– Прости, сегодня без цветов, – торжественно произнес он и похлопал ее по шее.

– Спасибо, Джексон. Вот плата за помощь. – Я подошла к ним и полезла в карман за деньгами.

– Лучше потратьте их на ребенка. Кстати, как она? – Он бросил лопату и протестующе поднял руку.

– Па в ней души не чает. Кажется, она хорошо вписалась в нашу семью.

– Немногие бы решились взять эту малышку. Ребенка миссис Моффит… – Джексон откашлялся и кивнул в сторону могил.

Я окинула взглядом холмик бугристой свежевскопанной земли.

– Это особенный ребенок, – прошептала я, обращаясь не к Джексону, а скорее к небесам, надеясь, что Ангелина услышит мои слова.

– И везучий к тому же. – Он сунул руку в карман и достал что-то вроде колечка. – Я подумал, дочка была бы рада получить что-то в память о родителях. – В словах Джексона звенела печаль.

Он сделал это, потому что подумал о малышке. Отрезал по маленькой прядке волос у отца и матери, и бережно сплел их воедино. Получившаяся прядка – это и есть Хани.

Джексон будто читал мои мысли.

– Мама умерла от оспы, когда мне было двенадцать, а через неделю за ней ушли и братья-близнецы. – Его лицо искажала грусть. – Как сейчас помню слова отца о том, что ушедшие живы до тех пор, пока мы их помним. Он хранил пряди волос матери и брата в нашей семейной Библии. Двумя годами позднее к ним прибавилась третья: отец умер, спившись.

– Мне очень жаль. После смерти мамы папа страшно запил и убежал из дома в лес. Три дня где-то бродил, заливаясь спиртом по самые глаза. Дрался с самим собой. Хорошо, его нашли шахтеры и привели домой. Я тогда думала, что осталась без обоих родителей.

Никто не знал о том случае. Легкость, с которой раскрылся этот секрет, даже испугала. Я тут же подняла глаза, пытаясь по выражению его лица прочитать, понимает ли он, о какой боли шла речь.

Джексон кивнул с видом человека, который не понаслышке знаком с этим чувством.

– В четырнадцать лет я бросил все и поклялся никогда не возвращаться назад. Долго скитался по стране, пока не осел на западе. Много работал, пытаясь все забыть. Да вот только все знают, что если ты, черт подери, из Кентукки, то твои беспокойные ноги все равно приведут тебя на родину, где бы ты ни старался пустить корни. Нас всегда тянет домой.

В его словах звучало одновременно и сожаление, и облегчение, а взгляд подернулся дымкой воспоминаний о прошлом. Я сочувственно улыбнулась Джексону.

– Мой прадед был родом из маленькой французской деревушки, но все говорили, что сердцем он из Кентукки. Вот оно и привело его сюда. Я души в нем не чаяла, поэтому меня назвали в честь города, где прадед родился.

– Кюсси, Франция? – Джексон удивленно, как-то совсем по-новому посмотрел на меня. – Что ж, я догадывался, что ваше место жительства тут ни при чем.

– Чудесное местечко, если верить тому, что пишут в «Нэшнл Джиографик», – улыбнулась я и внимательно посмотрела на колечко, которое он сплел. – Большое спасибо. Очень ценный подарок. Положу в Библию, пусть дожидается Хани. – Оно состояло из переплетенных друг с другом темных волос Вилли и светлых Ангелины. Драгоценная часть их прошлой жизни, которую Хани навечно сохранит в жизни новой. С тихой молитвой я прижала колечко к губам и убрала в карман, бесконечно благодарная Джексону.

– Эти старинные земли, – протянул Джексон, смотря куда-то вдаль. – Со страшной силой влекут к себе и одновременно гонят прочь.

– У меня никогда не было возможности сбежать. – Интересно, он уехал бы в другой город, представься сейчас такая возможность? А я смогла бы? В животе стал ощущаться какой-то новый, неведомый мне легкий дискомфорт.

Джексон посмотрел на меня и долго не отводил взгляд.

– Куини Джонсон приглашает к себе. Говорит, в Филадельфии больше возможностей. Прекрасное место, чтобы вырастить цветного ребенка. – Впервые я всерьез задумалась о том, как изменилась бы жизнь Хани и наши жизни, если бы мы переехали. Всяко лучше, чем здесь.

Глава 42

Ханни была неделя от роду, когда я, проехав полторы мили, постучалась в дверь Лоретты Адамс.

– Неужели это Василек? Заходи, дитя.

– Да, это я, книжная дама, мэм.

– Хоть подслеповата стала, но слух еще не подводит, – как обычно ответила она. – Свечи горели, заливая хижину светом. Она сидела за столом и шила, склонив голову над тканью. – Готовлю новый фартук. Старый уже поистрепался. – Она стянула кокетку со старого фартука.

– Выглядит прелестно.

Лоретта сделала еще пару стежков и осмотрела кружевную отделку.

– Давненько ты не заходила. – В ее интонации слышался упрек. – Чай не заварен. – Она воткнула иглу в подушечку для булавок и отодвинула длинные куски ткани.

– Простите, мэм. Сегодня мы не будем читать. Хочу познакомить вас с Хани. – Я приподняла одеяние, в которое была обернута девочка, и придвинула ее ближе к лицу старушки.

Малышка мило сопела носиком.

– Ханни? Ребенок?

– Да, мэм, мой малыш.

Манеры не позволяли ей совать нос в чужие дела, поэтому она тактично промолчала.

Лоретта рассматривала зевающего, воркующего младенца, сжавшего крошечные кулачки.

– Давай уложим ее в мою кровать.

Миртл и Милки вылезли из-под дровяной печки. Лоретта вышвырнула их за дверь и похромала к кровати с невообразимой скоростью.

– Можно мне подержать ее? И раздвинь шторы пошире, пожалуйста. – Она села на матрас, и я передала ребенка.

Свет озарил восторженную улыбку старушки.

– Мисс Лоретта…

– Присядь, – скомандовала она и, не отрывая глаз от девочки, указала на свободное место рядом с собой.

– Спасибо, мэм.

– Какая прелесть. – Лоретта приподняла синенькую ручку Хани и нежно погладила ее крошечные пальчики.

– Да, мэм, настоящая красавица.

– Какое прекрасное чувство. Давно я не держала малышей на руках. – Голос у нее бы подавленный. – Спасибо, что похвасталась.

– Мисс Лоретта, хотела попросить вас об одной услуге. Если не трудно, не могли бы вы побыть с ней? Я вернусь с работы и заплачу, а малышке много и не надо…

– Не трудно? Чтобы знать потребности ребенка, зрение вовсе не нужно. Я воспитала младшую сестру. Кормила, мыла, одевала и качала ее. А она была еще той капризницей. Но ничего. Выросла и стала прекрасной молодой женщиной. А после ее смерти взялась и за сынишку. Так что никаких проблем с Ханни не будет.

Я вздохнула с облегчением.

– Да, мэм, я подумала, что лучше вас никто не справится, поэтому и приехала сюда. О деньгах не беспокойтесь.

– Мне ничего не нужно. За общение с ангелочками плату не берут. – Она наградила Ханни широкой беззубой улыбкой и наклонилась поближе. – Моя красивая петуния. Прелестный цветочек голубоглазой Мэри…

– Я настаиваю, мэм. Так будет правильней.

– Ничего не возьму. – Старушка потерла усталые глаза. Очевидно, они болели.

Гордость Лоретты не позволяла взять деньги. Это навело на одну мысль.

– Тогда я заплачу Доку, и он выпишет одно из городских лекарств.

– Доктор – хороший человек. – Давно его знаю.

– Так и есть, он позаботится о ваших глаза. Подберет очки.

– Что? – Лоретта выглянула в окно, а затем покосилась на Хани.

– Они улучшат зрение. Вы снова сможете хорошо видеть.

Она задумалась, потирая глаза.

– Какая отличная новость. Прекраснейшая. – Она сжала мою руку. – Спасибо, дитя, спасибо за Хани. Проблем не будет. Я позабочусь о ней.

Сердце шептало, что все так и будет.

– Сейчас принесу молоко и чистые пеленки.

Но она уже ничего не слышала – так действовали чары Хани. Лоретта провела губами по мягкой головке ребенка, взяла крошечную ручку, пересчитала пальчики и поцеловала каждый из них по отдельности. Она как будто преобразилась, почувствовав себя молодой мамашей в расцвете сил.

– Не беспокойся. Мы обязательно поладим. Где моя метла? – Засуетилась она. – Нужно убраться. Боже мой! Еще и ковры вытряхнуть. Почистить печку. Ничего не готово для малышки. Моей красавицы Хани.

Глава 43

Седьмого августа 1936 года младенцу едва исполнилось две недели, а отец уже зажигал новую свечу для свиданий, оставив гореть ее подозрительно долго. Воск медленно стекал на блюдце, собираясь в единую массу, которая могла пригодиться в будущем.

Струйка дыма тянулась к деревянным балкам и улетала в открытое окно.

– Все будет хорошо. Приходится идти на ухищрения, раз нет денег на новую свечу. Не пойду же я откапывать старую вместе с трупом.

Я нервно крутилась вокруг него с младенцем на руках.

– Па, не делай этого.

– Дочь, – прошипел он. Этот разговор ему был явно не по душе.

Отец задул свечу и, довольный своей работой, отнес на крыльцо. Он был полон решимости выдать дочь замуж и найти малышке отца. Я уложила Хани в кроватку и вышла за ним.

– Па, пожалуйста, не нужно этого делать.

– Кюсси. – Он поднял свечу. – Я обещал маме добиться для тебя достойной жизни. Это поможет подольше удержать пламя.

– Но у меня достойная жизнь…

– Ребенку нужен отец, а тебе – заботливый муж.

– Хватит, пожалуйста. У нас и так все отлично. Есть деньги, Лоретта присматривает за малышкой.

– Лоретта уже не молода…и… толком ничего не видит, – прохрипел он, подавляя приступ кашля.

– Док приносит ей деньги. Неплохой заработок. Можно что-нибудь прикупить. Но главное, что она хорошо ладит с Хани. Вспомни Лилу Доусон. Ослепшая вдова смогла вырастить четырех младенцев…

– Только не в моем доме! – Он ударил по перилам, задыхаясь. – Рудник закроется через неделю. Я должен найти тебе подходящую партию!

– Можно найти работу в УОР. Сейчас там много рабочих мест для мужчин…

Отец окинул меня жестким хмурым взглядом.

– Носиться с бумажками? Просить помощи у правительства? Если мужчина не может чего-то сделать сам, то он обходится без этого.

– У них много достойных рабочих мест…

– Ты хочешь, чтобы я открыто признался в собственной нищете? – Оскорбился он, положив испачканную углем руку на грудь.

Я поморщилась. А ведь он прав. Чтобы работать в УОР, необходимо было принять своеобразную присягу. Причем к вам в любое время мог явиться чиновник с проверкой, которому необходимо было доказать свое бедственное положение. К счастью, к нам пока никто не приходил. О нас помнили, но любая попытка оборачивалась провалом, потому что мы жили в дебрях, куда редко ступала нога человека. Мне уже надоело в сотый раз объяснять дорогу.

– Я хочу заботиться о нас. Мне не нужен жених и уж тем более муж. – Я нервно заламывала руки, потрескавшиеся и потемневшие от кипячения подгузников, одежды и постельного белья. – Все будет хорошо, и у тебя, и у меня.

– Жизнь шахтера коротка, моя дочка.

– Прошу, прекрати. – Я прогоняла дурные мысли.

– Восьмерых накрыло обвалом в январе. Их души навечно остались в той яме.

Слышала о том кошмаре. Как мужчины и совсем юные ребята оказались в западне из поднявшейся пыли и посыпавшихся камней. Никто не мог до них добраться. И вскоре ядовитый газ унес жизни всех страдальцев. Даже тела не удалось достать. Люди Компании решили превратить это место в гробницу, пригласив священника на отпевание.

– Я никуда не уйду с этой земли, оставив двух любимых девочек на произвол судьбы. – Он выпятил подбородок.

Меня умиляло то, с каким трепетом он относился к Хани, и как эта малышка всего за две недели растопила его сердце. С ее появлением наша унылая дыра озарилась светом надежды, и на душе заметно полегчало. Хотя живот все же скручивало от упрямства отца и его страшилок.

– Думай о лучшем. Мы можем переехать Филадельфию. Там есть прекрасные врачи, которые заботятся не только о белых.

– Хватит! Я дал обещание твоей матери. – Он снова закашлял. Гнев плотно окутал легкие.

– Кто захочет жениться на Васильке? Еще и с таким ребенком? – Плюхнувшись на стул, я отчаянно сжимала холодные руки, пряча их в складках юбки. – Уж точно не благородный рыцарь. – Отец вздрогнул от этой мысли, смотря на ручей. – Не хочу покидать свой дом. И тебя.

– Кюсси, – он вздохнул и тоже присел, – это я должен покинуть тебя. Док дает неутешительные прогнозы.

– Поедем в Лексингтон, в настоящую городскую больницу, и раздобудем лучшее лекарство. Пожалуйста, папа, позволь мне остаться и заботиться о тебе…

– Это место не для вас с Хани.

– Я в состоянии обеспечить собственного ребенка, и для этого мне не нужен муж. Книги прокормят.

– Вы заслуживаете лучшего. Того, чего я не смог дать вам с мамой. – Он совсем охрип.

– А кто даст это «лучшее»? Кто посмеет? Любая белая уродка на моем фоне тут же становится красавицей. Я для них изгой, бельмо на глазу… Прошу, взгляни на меня.

Но он боялся. Плечи опустились. Его выдавали покрасневшие глаза, которые обрамляла угольная пыль.

– В городе осталась лишь горстка подходящих мужчин. И большинство из них уже отказали. Остальные сильно испуганы.

– Я должен знать, что о вас есть кому позаботиться.

– Кто же женится на Васильке? Кто?

Вдалеке послышался тихий свист и ржание лошади. Приятная уху мелодия струилась между сосен, спускалась к журчащей воде и облизывала гладкие скалы.

– Он. – Отец ткнул острым подбородком в сторону ручья. Он надел каску, взял коробку для ланча и, пожелав спокойной ночи, спустился по ступенькам вниз.

Юния кричала, предупреждая о возможной опасности.

Я наклонилась и, вжавшись в перила, стала прислушиваться к нарастающей песни жениха. Схватила со стола свечу и выбросила во двор. Блюдце яростно закружилось в воздухе и разбилось о камень. Свеча полетела в другую сторону – сигнал, что кавалеру пора уходить. Скажу отцу, что жених тут же сбежал, приблизившись к дому.

Я вернулась на место и запела веселую песенку, наблюдая за тем, как руки покрываются синем цветом.

Глава 44

Приятен, как зимний свет свечи, изливающийся на любимую потертую книгу, и смел как лев. Таинственным незнакомцем оказался Джексон Лаветт. Он поднял из грязи свечу для свиданий, подошел к крыльцу и убрал ее в карман.

– Кюсси Мэри. Это пригодится для дочери и будущих женихов.

– Вы? – Я вскочила с места.

Из-за спины он вытащил букет симпатичных голубых цветов.

– Вы с Хани примите меня? – Спросил он многообещающе. В глазах таилась надежда, а на лице – намек на упрямство.

– Мы с малышкой ни в чем не нуждаемся.

Он взял меня за руку. Я отдернула ее и от испуга отвернулась, скрестив уродливые синие руки под мышками. Подступившие чувства пугали своей силой.

Из сарая доносилось ржание Юнии, уносившееся во тьму наступающей ночи. Конь Джексона рванул назад. Лягушки и другие твари запели ночную песню, притягивая к себе освежающую темноту. Все это только сильнее раздражало.

Лаветт положил полевые цветы на деревянные перила и, повернувшись, нежно взял меня за руки.

– Не стоило сюда приходить. – Я снова расцепила «замок» и собралась уходить в дом, взявшись за дверную ручку. – Не люблю поступки из жалости. У меня хорошая должность, книг в избытке. У нас будет достойная жизнь.

– Кюсси Мэри. – Он приблизился и коснулся пальцем подбородка, пытаясь отыскать мой взгляд. – УОР делает исключения для замужних женщин. Я позабочусь о том, чтобы вы получили соответствующее разрешение. Вы – лучик надежды для нашего края. Для меня. – Хотя я внимательно слушала, но смотрела все же с недоверием. – Я читал документы. Но те дамочки из Центра наотрез отказывались помогать, прознав об истинных мотивах.

Представляю надутые лица Харриетт и Юлы, их покрасневшие щеки и скупую зависть.

– Кюсси, я ходил к отцу и просил у него вашей руки. Все как подобает молодым людям.

С широко раскрытыми глазами я повернулась к нему.

– Вы… ходили к Па? – Я думала, это отец первым пришел к нему с подобной просьбой.

– Конечно. Первый раз – после вашего появления у меня во дворе, второй раз – после встречи в Библиотечном центре. Третий был после съеденных мулом цветов. – Он откашлялся. – А за ним четвертый и пятый. Ваш отец отказал мне шесть раз. – Покачав голов, он поднял руки, задрав шесть пальцев.

– Шесть?

– А мог бы быть и седьмой. Если бы не разобрался с беспардонными дамочками из Центра, нагло скрывающими документы. И не рассказал бы обо всем Элайдже.

– Зачем вам нужен Василек?

– Я сказал отцу, что люблю вас, и говорю сейчас. О моей любви будет знать каждая гора, каждый листик в Кентукки. Я люблю тебя, Кюсси Мэри. И буду любить наших детей, синих или белых. Это не имеет значения.

Тьма и отчаяние всегда существовали в моем темном скудном мирке. Но его слова звучали как красивая молитва, поэтому мне захотелось упасть в его объятия и избавиться от страданий. Но спустя столько лет горький опыт общения с людьми советовал повременить.

– Я поклялся отцу любить и защищать вас с малышкой. И от своих слов не отказываюсь.

Безопасность ребенка – вот чего жаждала каждая мама в наших диких, суровых землях. Однако у меня, помимо этого, был свой маршрут и книги, которые тоже нужно оберегать. Ведь эти сокровища давали мне силу, которой не было равных.

– Я даю вам слово и ставлю на алтарь свою безграничную любовь.

Рука коснулась лопнувшей доски. В этой хижине я родилась. Тут меня воспитывали родители, одного из которых уже не было в живых, а второй уже был одной ногой в могиле.

– Нет, Джексон, я не могу оставить отца умирать в полном одиночестве.

– На горе найдется место и для Элайджи, для всех нас.

Он нежно провел большим пальцем по моей щеке.

Бедность, стыд, презрение и подавленность постепенно испарялись, и на горизонте замелькала свобода и надежда, приняв обличие чудесного и в то же время странного чувства, именуемого любовью.

– Я люблю тебя. И хочу быть достойным человеком, которого ты заслуживаешь. Обещаю с твоей помощью стать только лучше. Я мечтаю сидеть по ночам у камина и читать малышам сказки. Хочу состариться вместе с тобой. Прошу. – Взяв паузу, он протянул ладонь. Его слова пробуждали во мне странные чувства, которые я никогда раньше не испытывала. – Кюсси Мэри, будь моей невестой. Оставь это темное царство и возвысься над землей.

В этот момент я взглянула ему в глаза и увидела всю серьезность намерений, в каждом отдельном слове. И мне захотелось подняться на его гору и прожить там счастливую жизнь. Он притянул меня к себе и вложил обещания в губы, которые от переизбытка чувств раскалились до красна.

– Для моей прекрасной книжной дамы, – прошептал он и положил в руки бархатные бутоны небесного цвета.

Обычно меня воспринимали безобразным чучелом и при удобном случае язвили, ставя на место. Но Джексон был другим. Он осыпал комплиментами и обращался как с королевой. И впервые в жизни я ощутила себя полноценной. Внутри наконец-то загорелся свет, развеяв беспросветную тьму уныния и безнадеги.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Эти слова излучали искренность от чистого сердца и внушали уверенность и нерушимость его порывов, которые он все это время хранил специально для меня.

– Выходи за меня замуж, Кюсси Мэри, и я обещаю посвящать каждый божий день, до последнего издыхания, только тебе одной.

Меня душили слезы, поэтому я смогла только лихорадочно кивнуть.

Глава 45

Спустя несколько часов после ухода Джексона я все еще не могла уснуть, то и дело ерзая на кровати. Меня не переставала восхищать обретенная любовь, бесконечно подпитывающая энергией.

Я постоянно проверяла малышку, кормила ее и меняла пеленки. Она лежала без сна. Не плакала и не кричала. Видимо, тоже что-то чувствовала. Я взяла сборник сказок и начала читать.

– Давным-давно… – Показала фотографию девочки в платье. – Видишь? – Хани моргнула и уставилась на нее. – Это Милли-Молли-Мэнди. – Я слегка пощекотала пухленький животик дочки, и она тут же забарахталась и заворковала. – Поглядите-ка на эту сообразительную малышку. Так и рвется к словам. – Конец первой главы она встречала закрытыми глазами и молчанием.

Сложив в стопку пеленки, я вышла на крыльцо, тихонько напевая песню. Поцелуй Джексона все еще обжигал губы. Немного погодя взяла со стола книгу и принялась листать ее. Мягкий свет лампы падал на страницы, пока я, не веря своему счастью, представляла, как мы будем читать втроем. Как я покажу Хани маршрут, познакомлю ее с читателями. Сколько возможностей открывает перед ней будущее! Проект конных библиотекарей, ставший первым шагом в новый, неизведанный мир, простирающийся за окрестными холмами, изменил меня и привел к Джексону… У Хани будет все это. «Книги научат тебя всему». – таковы были последние слова Ангелины, обращенные к дочке, и я поклялась, что достану для малышки всю литературу мира. Дам ей то, чего так желала для нее дорогая мама, чтобы ее самые смелые мечты о будущем стали реальностью.

С легким сердцем я закрыла книгу и с головой погрузилась в хлопоты. Звуки отрывистого конского храпа вернули меня к действительности. Я подняла глаза, бросив стирку, и увидела призрачные огни фонарей и двух приближающихся мулов.

Пеленки, выпавшие из рук, шлепнулись на дощатый пол. От радости и восторга не осталось и следа. Ноги подкашивались от страха, все внутри сжалось в комок. Один из мулов что-то волочил за собой по земле. Мгновение спустя я разглядела, что он был впряжен в странные носилки, за которыми шли люди.

Я прищурилась, вглядываясь в смуглые, изможденные лица, и бросилась вниз по ступенькам, не слыша ничего, кроме глухих ударов сердца, отдающих в виски.

– Па? Нет, Папа… Папа… – Я выбежала во двор и рухнула на колени перед носилками, тряся отца за плечи. – Па? Проснись! – Склонившись над безжизненным телом, я в отчаянии трясла его, будто надеясь вернуть этим способом к жизни, не замечая, как мой крик переходит в сиплый, надтреснутый стон. – Пожалуйста… – Я сжимала его заляпанную рубашку, тряся сильнее, цепляясь за грубую ткань, от которой траурной завесой поднималась угольная пыль. – Не оставляй меня. Послушай, у меня появился жених. Па! Я выхожу замуж… – Его рука была холодной, безжизненной. – Па! Ох, Папа… – Я наклонилась к его лицу. Все в порядке. Ты выбрал хорошего человека. Не оставляй нас, – умоляла я. – Пожалуйста, не уходи. – Я прижалась горящим лицом к его жесткой, холодной щеке.

Нервное ржание мула смешивалось с моими хриплыми криками, которые порывами сильного ветра разносились по всей округе, и казалось, что стенания проникают в каждую оконную щель, забираются в каждую трещину на стене дома, пропитывая безумием все вокруг, и, сверкая вспышками, уносятся в лес.

– Мэм, – позвал откуда-то сверху мягкий мужской голос. Я подняла глаза и увидела шахтера. Он спешился с мула и направился ко мне с фонарем в руке. – Мисс Кюсси, меня зовут Говард Мур. Очень жаль, что пришлось везти его домой вот так. – Он поморщился и покачал головой, зажмурив свои красные глаза. – Сегодня вечером мы тянули опоры.

Это была одна из самых опасных задач шахтера, от которой больше всего уклонялись: люди должны были вынимать угольные опоры, которые поддерживали потолок туннеля, чтобы не дать вершине горы обрушиться.

– Элайджа оказался в ловушке. Мне очень жаль. – Мистер Мур поставил на землю фонарь и несколько секунд в нерешительности перекладывал из руки в руку свой карбидный шлем, а после, стряхнув угольную пыль с лампы Па, протянул ее мне. – Ваш отец был одним из лучших, мэм. Вызвался тянуть со мной опоры, когда никто не соглашался. Хороший, трудолюбивый человек, заботившийся обо всех нас. Он заставил меня выйти первым. Настаивал. Я долго не мог найти его у входа… А когда наконец нашел, он уже почти покинул наш мир… – Шахтер зашелся в приступе кашля, прикрывая рот кулаком и размазывая по лицу угольную пыль. Наконец ему полегчало. – Я держал Элайджу за руку, мы помолились и поговорили несколько минут перед тем, как Господь забрал его душу. Нам будет его не хватать. Смерть вашего отца тенью ляжет на старые горы Кентукки.

За спиной раздались тихие вздохи остальных мужчин. Он протер рукавом каску Па и протянул мне. Схватив ее, покрытую сажей, я стала целовать ее дрожащими губами, прижимать к себе.

Рабочие поднялись на холм к нашему небольшому семейному кладбищу и начали рыть яму. Позже до меня стали доносится их разговоры. Они сидели на крыльце и пили. Старая шахтерская традиция. Как минимум один человек должен остаться рядом с телом усопшего. Шахтеры никогда не оставляют мертвого в одиночестве, пока он не будет предан земле.

Около пяти утра я услышала ржание и открыла дверь. Кто-то въехал во двор на телеге, запряженной лошадьми. Вышла во двор с фонарем и увидела гроб на телеге. И только потом обратила внимание на человека, сидевшего в ней.

Джексон.

Я мигом спустилась по ступенькам. Он спрыгнул с телеги, ожидая меня с распростертыми объятиями.

– Я остановился в городе, чтобы встретиться с Амосом Далтоном и поговорить по поводу древесины. Тогда же услышал об аварии на шахте. Прости, Кюсси Мэри. По дороге к тебе мне попались шахтеры. Я хотел помочь. Они сложились деньгами на хороший гроб, а я одолжил телегу у банкира. У Элайджи будут достойные похороны. Священник придет с рассветом.

Сперва я в одночасье потеряла Генри и Ангелину, а теперь – своего отца. Меня захлестнула тоска и отчаяние. Я уткнулась лицом в грудь Джексона. Рыдания сотрясали все тело. Казалось, его сильные руки облегчали боль.

На рассвете я обнаружила мистера Мура сидящим на траве рядом с накрытыми носилками Па, в то время как остальные полусонные работяги устроились на крыльце. Мужчины поднялись и сказали, что Джексон уехал за священником.

Небо как будто обезумело. Ветер срывал шляпы, взметал полы пальто и в экстазе устремлялся к верхушкам деревьев, пока мы хоронили Па на нашем семейном старом кладбище Картеров рядом с мамой и другими васильками.

Глава 46

Па считал, что свадьба осенью приносит единение, связанное с перерождением, единение, которое неспешно окрепнет в сезон умирания, в то время как свадьба, сыгранная жарким летом, не сулит долгой совместной жизни, а предвещает лишь неминуемое увядание. Мы назначили дату на октябрь. Хани исполнится три месяца, и она как раз будет готова к своему первому визиту в город.

Я сшила платье с поясом, со скромным вырезом и длинными мягкими рукавами по простой выкройке, которую нашла в коробке с библиотечными пожертвованиями у себя в точке приема новой литературы, а ткань с золотистыми и темно-коричневыми узорами купила в галантерейном магазине, открывшемся после ухода из города людей Компании.

Края ниспадали до голени. Выглядит прекрасно. Не слишком грубо и не слишком чопорно. А главное, что наряд отлично сочетался с осенней погодой, когда и состоится долгожданный праздник.

– О, разве это не великолепное платье, дитя! И эти швы – одни из лучших! – заявила Лоретта прямо с порога, рассматривая мой наряд сквозь новые очки. – Ткань идеально вписывается в наши старинные горные пейзажи.

В эту осень холмы зарделись алыми красками, окрасились в тыквенные и золотистые оттенки. Опадающие листья будто мерцали, подхваченные легким ветерком, и каким-то неведомым образом вдыхали жизнь в сезон увядания.

Утром 20 октября я стояла над могилой отца, думая о нем и времени, прошедшем с тех пор, как он покинул нас, оставив длинную тень, вечно живущую над дремлющими горами.

– Я скучаю по вам с мамой. Сегодня особенный день. Как бы мне хотелось увидеть вас на этом празднике. Нас связали книги. Моя душа полна любви. Джексон – хороший мужчина, самый лучший. Хани растет не по дням, а по часам. У нас все будет хорошо. Покойтесь с миром. – И положила руку на надгробную плиту.

Через час Джексон привез нас к Беспокойному ручью, оставив у почтового отделения маленькую повозку, запряженную лошадьми. Прежде чем помочь мне спуститься, он забрал Хани и протянул коричневый сверток.

– У меня для тебя кое-что есть.

– А я не могу ответить тем же.

– Неважно. Открывай.

Аккуратно развернув обертку, я обнаружила сборник стихотворений Йейтса.

– Какой прекрасный подарок. Спасибо. – Я потерла рукой серый переплет и провела пальцами по названию.

– Отличное начало для своей библиотеки.

– Библиотека, – прошептала я с трепетом.

– Наш книжный храм. – Он открыл сборники, взглянув на меня, прочитал посвящение, которое написал вместе со строфой из стихотворения ирландского поэта.

– Моей любимой невесте и книжной даме, Кюсси Мэри Лаветт, 20 октября, 1936:

Застенчива, будто бы кролик,

Тихая помощница моя.

На далекий остров в море

За тобой полетел бы я, любя.

Я провела кончиком пальца по сделанной им надписи, сохраняя эти драгоценные слова в сердце. С ним хоть на край света. Джексон положил свою ладонь на мою и сверху прикрыл книгой.

Он помог мне спуститься с повозки и привязал лошадь к столбу. Одной рукой подхватил Хани, а другой обнял меня.

Из Центра вышли Харриетт с Юлой. Лица красные, взгляд напряженный. Никогда не приходилось посвящать их в свои дела, а они и не задавали вопросов. В сентябре боль утраты была еще свежа, и я ходила только по своему маршруту. В октябре Хани слегла с лихорадкой, поэтому и в тот месяц поездка в город не удалась. По правилам УОР пропущенные дни можно возместить доставкой книг по выходным, что я и сделала.

Джексон повернул голову в сторону девушек и, широко улыбнувшись, остановился, чтобы в знак приветствия козырнуть своей модной фетровой шляпой. Глаза искрились от счастья.

– Дамы. Какое прекрасное утро. И хороший день, чтобы жениться на лучшей девушке Беспокойного ручья, – передразнивал он.

Харриет и Юла от удивления прижали руки к груди и замерли на месте, разинув рты, в которые вот-вот залетели бы мухи.

Хани скинула новый чепчик. Я снова надела его на голову и поцеловала малышку в пухлую милую щечку.

Юла немного подобрела. Она достала из кармана платок, промокнула им глаза и прижала к носу. Харриет резко пихнула ее локтем и что-то прошептала. Та занервничала и покачала головой.

– Василек! – крикнула помощница инспектора, замахав рукой. – Ты пропустила два дня в Центре. Чтоб была здесь в понедельник! И без опозданий! Будешь паковать книги для Орена.

Они все-таки наняли мистера Тафта. Теперь не придется таскать тяжести. Отличные новости. Я бы работала весь день, без перерывов. Только бы были книги и Джексон. Я взглянула на него, предвкушая первую брачную ночь. Видимо, он думал о том же. В сияющих глазах бушевало пламя. Наша любовь будет нежна и прекрасна.

– Василек, ровно в семь и ни минутой позже! – отрезала Харриет. Ее слова прогремели по всей улице.

– Я позабочусь о том, чтобы моя невеста не опоздала, – вмешался Джексон спокойным голосом и, нагло подмигнув инспекторам, страстно поцеловал меня прямо у них глазах.

Хани взвизгнула, поэтому пришлось и ее поцеловать в щеку, после чего он отпустил нас, хотя мы обе совсем этого не хотели.

Ахнувшие девушки уставились прямо на меня, смущенные и удивленные одновременно. Харриет презрительно скривила губы и снова что-то шепнула Юле, но заведующая библиотекой ушла в Центр, покачав головой. А ее помощница в гневе направилась к галантерейному магазину, разметая юбками опавшую листву.

Мы вошли в здание суда и, пройдя по коридору, оказались в небольшом помещении.

– А вот и наши будущие молодожены, – приветствовал нас банкир мистер Далтон в шикарном костюме. Вперед вышел Док и поцеловал меня в щеку, а Джексона по-дружески похлопал по спине.

– Какой нарядный Василек у нас сегодня. Поистине благословенный день для свадьбы.

Священник поправлял съехавший галстук-бабочку. Через минуту в комнату вошла его жена с Библией в руках.

– Доброе утро. Надеюсь, никого не задержала, – произнесла она и, скользнув взглядом по лицам присутствующих, остановилась на мне.

– Здравствуй, Марджи. Познакомься с нашей прекрасной парой, Джексоном и Кюсси. – Представил нас священник. Она робко поздоровалась, открыла Библию на нужной странице и передала ее мужу, а сама села рядом. – Мы собрались здесь, чтобы перед лицом Господа и присутствующих свидетелей, заключить между этим мужчиной и этой женщиной священные узы брака. – Начал он.

Хани положила голову Джексону на плечо, а он взял меня за руку.

Нас прервал резкий стук в дверь, из которой показался Говард Мур.

– Прошу прощения, сэр, но я должен попросить вас прервать церемонию.

– По какой же причине? – нахмурился святой отец. – Это законный и священный брак.

По теплому помещению тут и там послышались вздохи. Джексон напрягся, и я сжала его руку, чтобы немного успокоить.

– Выйдите, – протискиваясь вперед, Док окинул шахтера презрительным взглядом.

– Мне нужно переговорить со святым отцом. Это очень важно. Я не отниму много времени. – Мистер Мур покачал головой и от волнения перебирал в руках шляпу.

Священник принес извинения и мигом вышел. Доктор склонился над нами и, обняв за плечи, прошептал:

– Уверен, он скоро вернется, и вы наконец поженитесь. – Успокаивающе кивнул и сел рядом.

Мы уставились на дверь.

Ханни ерзала от жары, извивалась в руках Джексона. Казалось, воздух окутал комнату будто бы вязкой патокой.

Спустя несколько минут священник вернулся, а вместе с ним в комнату протиснулся мистер Мур и двое других шахтеров, которые принесли Па домой той августовской ночью.

– Кюсси, у мужчин есть к тебе пара вопросов.

Их розовые лица умыты, поношенные шляпы прижаты к животам. Рубашки выглажены, брюки лишь слегка запачканы углем.

Весьма озадаченно я пробормотала «хорошо», и мистер Мур вышел вперед.

– Мэм… мисс Кюсси, последние слова отца были о вас. Он попросил меня встать на отведенное ему место, если этот брак состоится. И я дал обещание… С вашего согласия я бы хотел исполнить свой долг и проследить за всей церемонией. Выдать вас замуж – большая честь для меня.

– Хорошо. – Дыхание перехватывало.

– Прекрасно, мистер Мур, – произнёс священник. – Тогда начнем с вашей речи.

Шахтер занял свободное место рядом со мной и вытащил рваный клочок бумаги.

– Элайджа просил прочесть Песнь Песней 8:6. Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный, – осторожно прочел он. Медленно повернувшись, я увидела будто образ отца, говорящего устами мистера Мура.

Церемония длилась не дольше пяти минут и завершилась поцелуем. Священник объявил нас мистером и миссис Лаветт и любезно провозгласил дочку мисс Хани Лаветт. После чего последовал целый ураган поцелуев, поздравлений и похлопываний по спине.

Снаружи меня ждал сюрприз. У крыльца здания суда собралась небольшая толпа. Сюда пришла и Пташка с сынишкой, и Роди с молодой невестой, и Марта Ханна с Чертягой Джоном и детьми, слонявшимися неподалеку вместе с другой любопытной детворой.

В глазах Джексона мелькнул заговорщицкий огонек.

– Ты пригласил всех этих людей? – спросила я.

– Ну, рассказал про свадьбу всего парочке человек, пока чистил твой маршрут.

Как здорово, что все мои постоянные читатели были здесь, а еще больше меня восхитило то, что он расчистил дорогу, переживая за нашу с Юнией безопасность. Теперь эта задача возложена на его плечи.

Краем глаза я заметила Тимми Флинна. Он подбежал ко мне, подарил чахлую ромашку и обнял за талию, а после спрятался за юбкой мамы. Люди провожали нас в дорогу и одаривали поздравлениями.

Пока мы садились в повозку, к нам подошел молодой человек и представился как Алонзо, племянник Лоретты Адамс. Он протянул мне громоздкий сверток.

– Тетя Лоретта просила передать вам это. Да благословит вас Бог, мистер и миссис Лаветт. – Его пожелания были крайне неспешными из-за принятого виски.

– Большое спасибо. – Я передала дочку Джексону и открыла подарок. Внутри лежало аккуратно сложенное лоскутное одеяло и записка.

20 октября, 1936 г.

Дитя,

Пусть ваш союз процветает, и да будут ваши жизни полны самыми яркими красками, которыми только Бог наделил материю этого мира.

Твой преданный читатель,

Мисс Лоретта Адамс

Я взглянула на нашу чудесную семью, затем – на горы и драгоценных читателей, чувствуя себя благословленной тем многоцветным разнообразием впечатлений, которое они мне подарили, изменив мою жизнь к лучшему. Мне хотелось рассыпаться в благодарностях и разделить этот торжественный момент с каждым из них. Я любила их всем сердцем и впервые в жизни ощутила, что это чувство взаимно. Но нас ждала дорога.

Кто-то сзади окликнул Джексона. Сначала спокойно, потом уже более серьезным тоном.

– Постой-ка, Лаветт.

Сзади торопливо шел шериф с заместителем. Вид у них встревоженный. Док следовал по пятам, тоже с красным лицом. Джексон вернул мне малышку.

Со скрипом открылась дверь Библиотечного центра, откуда вышла Харриет, самодовольно скрестив руки.

Я нервно вглядывалась в лица полицейских, вставших у повозки.

– Дэвис Кимбо, у тебя не может быть никаких претензий к этим славным людям. – Док бросился к Джексону. Мои читатели слонялись неподалеку, пытаясь хоть что-то расслышать. Но шериф не желал ничего слушать.

Несмотря на прохладный осенний день Хани покраснела и заплакала. Я похлопала ее по спине темнеющей рукой и стала укачивать на коленке.

– Джексон Лаветт, вы арестованы, – заявил шериф.

Тот обернулся, в его горящих глазах промелькнула искра недоумения.

– Что? Что всё это значит?

– Запрет на расовое смешение. Закон Кентукки гласит, что браки между неграми или прочими цветными недопустимы и наказуемы.

– Это же абсурд, – возмутился Док. – Твой же родственник, Чарли, женился на ней.

– Василек не может снова выйти замуж, – отрезал шериф. – В июне этого года в закон были внесены поправки. Теперь в нем указаны люди любого цвета и оттенка.

Вокруг собралась большая толпа и стала к нам приближаться.

– В каземат грешников! Это аморально! – крикнул кто-то.

– Нет!

– Безбожники!

Мне не хватало воздуха. В нашей округе не было подобных случаев, но в городских газетах писали о белых страдальцах, брошенных в тюрьму за то, что они ухаживали, например, за черными и делили с ними брачное ложе. Этот ужасный закон позволял одним решать судьбы других.

– Давайте не будем ссориться, – попросил Джексон шерифа и, считая, что их беседа окончена, запрыгнул в повозку.

Тот поерзал, расправив плечи.

– В законе четко сказано, что брак с цветными разрушает моральное превосходство нашего благочестивого народа и наносит непоправимый ущерб общественному спокойствию.

– Я увожу свою жену и дочь домой.

– Слушай, Лаветт. Думаешь, можешь заявиться в Кентукки со своими напыщенными выходками и пятнать честь хороших людей? Но нет, сэр, тут вам не запад! – Его лицо вспыхнуло от ярости.

По толпе пронесся гул, напоминающий рой потревоженных пчел.

Хани вздрогнула и протерла слезящиеся глаза. Пришлось снова похлопать ее по спине и прижать к себе.

– Так и есть! – пробился чей-то крик.

– Их надо отхлестать кнутом! – взревел другой. – Это против природы! Неправильно!

– Захлопни свою пасть, Хорас! У тебя не все дома, – накинулся на него третий.

– Пойдем с нами, Лаветт. Только без глупостей, – предупредил помощник шерифа.

Сквозь толпу протиснулся мистер Далтон.

– Вы ответите за свою дерзость перед мэром Гибсоном, Дэвис Кимбо! – Он развернулся и направился в здание суда.

– Прекратите эту глупость, шериф, – повысил голос Док. – Ни один закон не нарушен. Простая таблетка может превратить Василька в белого человека.

На минуту весь город наполнился тишиной, на смену которой снова пришел шум, причем в этот раз он оглушил меня и вызвал легкое головокружение. Одни пялились и показывали на нас пальцами, другие просто болтали между собой. Хани заплакала и уткнулась мне в грудь, а я пыталась ее успокоить, перебивая звук громко бьющегося сердца.

– Это правда, Дэвис, – заявил Док.

Шериф окинул меня неуверенным взглядом и покачал головой:

– Полная чушь, Томас. Оставь этот бред для судьи. Он обвиняется в блуде, незаконном браке и сожительстве с цветной женщиной.

Блуд. Меня будто ударили обухом по голове. Хотелось оправдаться, но рот онемел и мог только открываться и закрываться, выплескивая в воздух немые опровержения.

– Нет…

– Катись куда подальше, Кимбо. – послышался голос Джексона.

– Черт подери, – ругнулся Док следом. – Все абсолютно законно, и я могу доказать, что у Василька обычное заболевание, которое лечится таблетками.

– Так и есть, шериф, – склонив голову, вперед шагнул Роди – Это правда, сэр. Собственными глазами видел, что Мисс Василек, ой простите, то есть, книжная дама на самом деле белая.

– Цветная чертовка! – крикнул Кимбо собравшейся толпе. Одни усмехнулись, другие ахнули.

И снова заворочалась Хани, сопротивляясь моим рукам.

Джексон взглянул на нас. На лице застыло выражение боли, беспокойства и тревоги.

– Нет, сэр. Мы с Рут может подтвердить, – продолжил Роди тихим голосом, но уже более настойчиво.

– Возвращайся на свою вышку, парень, пока я не устроил тебе и твоим лесным братьям настоящий пожар.

Из толпы послышался хохот.

Роди вздрогнул. Веснушчатое лицо стало цвета медного пенни.

– Дэвис, это порядочная женщина, ради всего святого… – взмолился Док.

– Я знаю, что Василек – хорошая девушка. И о ваших словах о трезвом уме и здравии мне тоже известно. – Он обвиняющее указал на меня рукой. – Но она, черт возьми, цветная!

Из толпы вышла Харриетт. Вспомнился тогдашний скандал в Центре, заставивший меня пристыженно опустить глаза. Док взглянул на нее, потом – на шерифа и снова вернулся к помощнице инспектора. Лицо искажала гримаса презрения. Ледяной взгляд Харриетт будто бросал всем вызов, и она торжествующе задрала подбородок. Глаза Джексона сузились, он бросил шляпу в повозку и расстегнул воротник своей выглаженной рубашки. Док покачал головой.

– Она не цветная. Говорю вам, это медицинское заболевание, которое…

– Ага, конечно, – прогремел голос шерифа. – Зараза для этого славного общества. Отойди в сторону!

– Мы состоим в законном браке. – Джексон достал из кармана свидетельство и развернул его перед носом шерифа.

Любая попытка заговорить обрывалась комом в горле. Хани закричала, поэтому пришлось уложить ее на сиденье. Когда она успокоилась, я спустилась к Джексону.

– Он прав. Отпустите их. Оставьте в покое, – крикнул кто-то в толпе. Судя по голосу, это был Чертяга Джон.

– Лучше иди, куда шел. Не пытайся откусить то, чем подавишься. Или ты снова хочешь посидеть со мной, оставив клиентов без выпивки?

Послышались робкие смешки.

Чертяга Джон сделал уверенный шаг вперед, но Марта Ханна схватила его за рукав и что-то шепнула в ухо.

– Это все фарс. Мы с невестой уезжаем домой. Пойдем, Кюсси Мэри. – Джексон взял меня за руку.

– Это закон, который приписывает ее к черным бабам. – Шериф плюнул и схватил его за рукав.

Слова густо перекликались с энергичным шепотом толпы. Я расслышала шипение Харриет: «Проклятие. Грешники».

Джексон тихо ругнулся и потянулся к шерифу. Взмах рукой, и кулак прилетел прямо тому в лицо. Свидетельство о браке упало на землю. Голова резко дернулась, и шерифа слегка развернуло. Сплюнув кровь, он вытер разбитые губы. Сзади подлетел помощник и схватил Джексона за руки. Дэвис ударил зачинщика в живот, потом по голове и телу.

Я хотела ринуться к мужу, но Док одернул меня за руку. Помощник толкнул Джексона вперед. Тот пошатнулся и рухнул на землю. Я закричала и вырвалась из хватки доктора. Но путь преградил помощник.

– Прекрати этот беспредел! Хватит, кому говорю! – ругался горный врач.

– Забирайся в повозку, Кюсси, – прохрипел Лаветт, пытаясь подняться на колени. – Я… тебя догоню. – Док положил руку на Джексона, но тот смахнул ее и тяжело вздохнул. Кровь текла из разбитой брови. Когда он почти поднялся, шериф со всего маху пнул его в бок и живот. Бедняга снова упал и изо всех сил пытался подняться на колени. Прилетел еще один удар.

– Лежи смирно!

Челюсти Джексона сомкнулись, и он ударился подбородком о землю, подняв столб пыли. Помощник шерифа вжался сапогом в ногу Джексона. Послышался тошнотворный звук ломающейся кости, который сливался с криком лежащего и моим.

Некоторые зааплодировали, другие протестовали, но никто не посмел заступиться.

Джексон потянулся за испачканным грязью свидетельством о браке, оставил на бумаге кровавый след.

– Я сказал, смирно, мальчик. Ты же не хочешь подохнуть любовником черномазых? – Шериф достал из кобуры револьвер. – Расходитесь по домам, пока я вас не посадил.

Несколько горожан повернулись, чтобы уйти. Их ворчание перешло в мурчащий шепот.

Джексон застонал, и шериф направил на него оружие.

– Пожалуйста, не трогайте его! – я упала на колени рядом с мужем. – Умоляю. Мы никому не хотели причинить вреда. Отпустите нас.

Джексон простонал в последний раз и потерял сознание.

– Проснись, проснись же! – я обняла его лицо руками.

– Поднимайся! – Шериф убрал револьвер и ударил меня ботинком по ноге, оставив грязное пятно на свадебном платье.

Раздался боевой клич. На полицейского бежал Роди, головой прицелившись в живот. Но шериф был сильнее и проворнее, поэтому он схватил отчаянного храбреца за шкирку и швырнул на землю, придавив сапогом грудь.

– Еще раз нападешь на меня, и сядешь в тюрьму. Или я затопчу тебя до смерти, недоносок.

– Держи свои мерзкие руки подальше от книжной дамы! Понял? – Роди перевернулся и встал на ноги.

В перепалку вмешалась Рут, которая стала отгонять будущего мужа.

– Эй, Василек. Отведи это синее недоразумение к себе, пока я не арестовал вас, или того хуже.

Зажмурив красные глаза, я осмотрела шерифа снизу вверх. Казалось, будто покосилось небо и земля стала уходить из-под ног. В памяти всплыли слова отца, острым клинком разрывая грудь: «Синих и черных вешали и за более мелкие проступки».

– Кто-нибудь, принесите мою сумку, – крикнул Док. Он подложил под голову Джексона свой пиджак и протянул исцеляющие руки к переломанным костям.

Вой пронзал воздух и уносился ветром далеко в сосновые леса старого Кентукки, бросая меня в дрожь. Придя в чувство, я узнала плач Хани.

– Я позабочусь о нем. Только нужно больше места, – уверял Док.

Ноги дрожали. Но мне удалось подняться и опереться о повозку.

От вида побитого мужа у меня защемило сердце и заныло в груди, будто на нее уронили тяжелые камни.

– Оттащите его в участок. Вот и будет место для доктора.

Полицейский кивнул помощнику, а тот подозвал двух мужчин, которые перенесли тело Джексона через улицу в тюрьму. Следом шел Док, не спуская с них глаз.

Шериф потер больную челюсть и, поморщившись, коснулся кривого носа.

– Можешь идти, Василек. Но только из уважения к Элайдже и его жертвам ради местных шахтеров. А этот ловелас с легкостью обманывает простушек вроде тебя.

Я застыла на месте, уставившись на шерифа. Плач Хани перерос в жалобный вопль, в котором слышалась вся тяжесть бремени моей семьи, борьба и душераздирающие ужасы, которые ей пришлось испытать. Глаза залились красной пеленой. Темнеющие ладони яростно сжались в кулаки.

– Папа рисковал ради тебя. Был твоим жертвенным мулом. И он, и другие отважные «васильки» жертвовали собой, чтобы ни вам, ни вашим близким не пришлось страдать. – Я повернулась к толпе. – Чтобы вы и ваши белые семьи были в безопасности, имели защиту и роскошную жизнь, которую вы даже не цените, а воспринимаете как должное. А нам о таком остается лишь мечтать. – Мой голос пронизывало накопившееся отвращение, до боли острое и невыносимое.

Среди народа поднялся ропот. Мои искренние слова отразились на их суровых лицах.

Шериф опустил взгляд, подцепил мыском свидетельство о браке и, опустив пятку, разорвал его пополам.

– Закон есть закон. Мы тут закончили. И просто так не попадайся мне на глаза. – Наш брак разрушился как карточный дом. Сердце наполнилось щемящей грустью. – Иди уже, пока я не арестовал тебя, а этого уродца не отправил в Дом для дурачков Франкфорта. – Заключил шериф. Неоспоримость его угрозы повисла в воздухе.

– Моя малышка. – Тихий голос перебил вой ветра. Встрепенувшись, я ухватилась за поручень повозки и заглянула внутрь. Хани лежала на лавке со слезами на глазах. Она тянулась ко мне своими малюсенькими ручками в промежутке между икотой и всхлипами.

С шерифом шутки плохи. Он действительно мог отправить ее в старый приют для слабоумных и отсталых, куда отдавали и сумасшедших, и любых детей, неугодных родителям.

Колени подкосились. Страх сковывал изнутри, выворачивая наизнанку внутренности. Меня одолевала тошнотворная слабость.

На защиту встал Чертяга Джон.

– До выборов осталось всего три недели. Очень хочется взглянуть на твою рожу после того, как они пройдут. Этот поступок будет стоить тебе значка шерифа. Тогда и посмотрим, как ты запоешь без крошки хлеба во рту.

– Заберем значок! Заберем значок!!! – Все увереннее скандировала толпа.

Услышав протестующие крики, Харриетт тут же убежала в Центр. Юла выскочила из дверей и заблокировала проход. Лицо заведующей библиотекой разрывало от ярости. Она ругалась и бешено жестикулировала, пытаясь протиснуться внутрь.

– Значок! Значок!! – Толпа рассвирепела. Их голоса проносились с грохотом по пыльным улицам, поднимаясь к старинным утесам Беспокойного ручья.

Шериф отступил, положив руку на кобуру.

– Расходитесь по домам, ребята. Иначе сядете в тюрьму.

Рядом с ним стоял помощник, уже готовый схватиться за оружие.

– Слышали? Пошли отсюда. Сейчас же!

Люди успокоились и стали неспешно разбредаться по домам.

– Могу отвести вас с малышкой домой, – предложил Чертяга Джон.

Я покачала головой, ухватившись за сиденье повозки.

Шериф повернулся ко мне спиной и показал помощнику, чтобы тот отвязал нашу лошадь.

– Возвращайся туда, где тебе самое место, девочка. – Он поднял руку, освобождая мне путь. – Туда, куда Бог и закон решили сослать весь твой род.

Я взглянула на изорванное и окровавленное свидетельство о браке и в оцепенении села в повозку. Слова иссякли. Шериф, Бог и штат Кентукки уже сказали достаточно.

Мечты для глупцов.

Они исполняются только в книгах.

Глава 47

27 ноября, 1940 г.

Дорогая Куини,

Большое спасибо за книги. Читатели просто в восторге от них. Безумно счастлива слышать, что твоя учеба почти окончена, и уже скоро выпускной. Настоящий библиотекарь! Казалось, ты только вчера покидала Беспокойный ручей. Рада, что у твоей семьи все в порядке. У нас тоже всехорошо.

Я так тебе обязана за ту сказку, которую ты подарила на четырехлетие Хани! Теперь это одна из ее любимых книг. Она постоянно просит меня почитать ей перед сном, а проснувшись с первыми лучами солнца, просит, что бы мы называли ее Мэй Ли. Вчера вообще заявила, что хочет стать библиотекарем, а я и не могу представить для нее лучшего будущего.

Скоро откроют новую библиотеку, и у Беспокойного ручья появится свой собственный филиал. В прошлом месяце я получила приглашение от Федерации женских клубов Кентукки, что находится в Луисвилле, где мне вручили награду за выдающиеся заслуги и преданность проекту Конных Библиотекарей.

По возвращении в Центр, к моему удивлению, Юла молча сняла табличку «Только для белых» и выбросила в мусор. Ничем не помогли даже громкие протесты Харриетт.

Джексон вышел из тюрьмы. Дела у него идут неплохо, хотя раны еще побаливают, как мне кажется. До полного выздоровления нужно еще подождать. Он подыскивает нам местечко на севере, около ручья Мейжа в Огайо. Местные отчаянно нуждаются в услугах конных библиотекарей.

Мистер Далтон был весьма щедр. Поскольку одним из условий освобождения Джексона был запрет на возвращение в Кентукки в течение 25 лет, он много помогал нам и даже смог в частном порядке продать последний участок земли на горе Лаветта. Несмотря на то, что все проголосовали против Дэвиса Кимбо, и его больше никогда не переизбирали, говорят, он до сих пор следит за округой на случай появления Джексона. Для него это стало личным моральным долгом.

Нам остается только молиться за то, что однажды законы нашей страны начнут служить на благо всех союзов и людей. Моя надежда на светлое будущее еще не угасла.

Тут я вынуждена закончить письмо и передать его мистеру Тафту, чтобы завтра он смог доставить его в целости и сохранности в Боевой ручей. Передавай старушке Уиллоу и мальчикам мои наилучшие пожелания. С нетерпением жду, твоего ответа.

Твой друг,

Кюсси Мэри

– Мама, я хочу почитать книжку мисс Лоретты, – крикнула Хани.

Я прекратила писать, когда дело оставалось только за подписью, и подняла глаза от письма, смяв коричневый пергамент.

Хани протянула мне разноцветный сборник сказок «Зайкин Алфавит». Улыбка мягко освещала ее бледно-голубое лицо, озаряя наше темное ущелье и согревая теплом хижину, которую отец построил для нас с мамой много лет назад.

– Я прочитаю тебе одну счастливую историю, мама. – Ханни подняла книжку еще выше. – О том, как Зайка заводит себе друзей. О Котенке, Лягушке-Квакушке, и даже… О Дикобразе! – Она уверенно подошла ко мне. – Книжки тебя всему научат. Я книжная дама и сейчас прочитаю тебе эту сказку.

– Давай-ка лучше почитаем на крыльце, пока твоя мама дописывает письмо, – предложил Джексон дочке и слегка сжал мое плечо.

Он должен вернуться на холмы Теннесси до восхода солнца, поэтому во время этих бесценных тайных встреч ему никогда не хватало времени насладиться нашим обществом.

Я подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Хотел бы я услышать нашу счастливую историю. – Взгляд Джексона ненадолго задержался на моем, а после он взял на руки мило поскуливающую Хани, и они вышли на улицу. – Почитай же мне, юная леди, – пропел он. – Прочти своему отцу этот веселый рассказ.

На сердце стало гораздо легче, и, разгладив ладонью плотный лист бумаги, я приписала фамилию «Лаветт» с молитвой, исполненной веры и надежды.

Примечание автора

Вдохновленная историей реальных синекожих людей Кентукки и храбрых и преданных своему делу библиотекарей этого штата, «Книжная дама из Беспокойного ручья» стала описанием захватывающего и важного исторического периода.

При написании романа я надеялась, что смогу не только создать полнокровные образы синекожих людей, но и отдать дань уважения бесстрашным конным библиотекарям – в общем, написать историю о людях в поистине уникальных обстоятельствах.

Метгемоглобинемия – крайне редкое заболевание, при котором кожа становится синей. В Соединенных Штатах оно было впервые обнаружено у семьи Фугейтов из Беспокойного ручья, расположенного в восточной части Кентукки.

В 1820 году французский сирота Мартин Фугейт приехал туда, чтобы получить земельный участок в глуши у речки. Он женился на местной чистокровной девушке по имени Элизабет Смит. У нее были рыжие волосы и белая кожа. Они и понятия не имели, что их ожидало впереди. У них родилось семеро детей, четверо из которых – синекожие.

Нельзя было даже представить, что за тысячи миль Мартин найдет себе невесту, у которой будет тот же самый рецессивный ген голубой крови.

Метгемоглобинемия чаще всего возникает в результате сердечных заболеваний, обструкции дыхательных путей или приема слишком большого количества определенных лекарств. Эта болезнь представляет опасность для жизни носителя в случае ее приобретения.

Однако у Фугейтов она была врожденной. Многие из них прожили очень долгую жизнь, доживая до восьмого и девятого десятка без особых проблем со здоровьем.

Врожденная метгемоглобинемия возникает из-за недостаточности ферментов, что приводит к более высоким, чем обычно, уровням в крови метгемоглобина (формы гемоглобина), который подавляет нормальный гемоглобин, что снижает, в свою очередь, кислородную емкость. Меньшее количество кислорода в крови делает ее шоколадно-коричневой, а не красной, в результате чего кожа становится голубой, а не белой. Врачи могут диагностировать врожденную метгемоглобинемию, поскольку цвет кожи является однозначной подсказкой. Она является наследственной и передается с рецессивным геном.

Я изменила одну историческую дату в повествовании, чтобы включить соответствующую информацию о медицинских аспектах и открытиях. Вместо 1930-х годов, как сказано в книге, реальная история произошла в 1960-х годах, когда Мэдисон Кавейн, доктор медицины и гематолог из Кентукки, услышал о синекожих людях и решил их найти. В 1940-х годах врач из Ирландии сделал аналогичные открытия среди своего народа.

Доктор Кавейн обнаружил Фугейтов в уединенных холмах Аппалачей, неподалеку от Круглого и Беспокойного ручьев. После долгих уговоров они все-таки разрешили ему взять несколько образцов крови, на основании которых он провел ряд анализов. В отчетах доктора сказано, что Фугейты были добрыми и благородными людьми. Во время исследований он пришел к выводу, что у них врожденная метгемоглобинемия.

Кавейн ввел им метиленовый синий, что мгновенно вернуло коже белый цвет. Впервые его применили при отравлении цианидом и угарным газом. Но препарат вызывал неприятные побочные эффекты и имел ограниченное время действия, выходя из организма вместе с мочой в течение суток. Врач оставил Фугейтам щедрый запас пероральных таблеток для ежедневного приема. Также он отказался раскрывать местоположение семейства средствам массовой информации и представителям Голливуда, когда те приехали в Кентукки, чтобы посмотреть на людей с таким редким заболеванием.

C помощью старших Фугейтов и воспоминаний, доктор Кавейн смог проследить корни семьи, вплоть до самого Мартина Фугейта.

В 1943 году в Кентукки были запрещены браки между двоюродными братьями и сестрами. Запрет действует там до сих пор, как, впрочем, и во многих других штатах. Это сделано не только для предотвращения врожденных пороков, но и ввиду других причин. Например, приверженцы Ку-клукс-клана на раннем этапе лоббировали этот законопроект, чтобы поддерживать белую расу в чистоте. Были и те, кто не желал связывать узы брака с представителями крупных враждующих семейных кланов, тем самым не позволяя молодым любовникам жениться, забывать о преданности и увеличивать численность врага. Законы о запрете браков с расовым кровосмешением в Кентукки действовали с 1866 по 1967 год. Для любого осужденного было предусмотрено наказание в виде штрафа или тюремного заключения, либо и того, и другого одновременно.

Насколько нам известно, семья Фугейтов происходила из Франции и все они были потомками французских гугенотов. Может ли их медицинская аномалия означать, что они действительно принадлежат к европейским королевским особам «голубых кровей»? Их семья ассоциировалась только с родственным кровосмешением, но никак не с уникальностью. Даже когда браки двоюродных братьев и сестер были законными в Соединенных Штатах, Фугейтов избегали и стыдили, а сами они скрывались и страдали в изоляции из-за цвета кожи и унаследованных генов.

* * *

В 1913 году Федерация женских клубов Кентукки убедила местного угольного барона Джона К. Мэйо оплачивать услуги конных библиотекарей для помощи людям из бедных и отдаленных районов. Но спустя год, когда он умер, финансирование прекратилось. И только спустя двадцать лет работа была возобновлена.

Служба конных библиотекарей просуществовала в период 1935–1943 гг. Проект был разработан по инициативе Управления общественных работ (УОР) при президенте Франклине Д. Рузвельте с целью создания рабочих мест для женщин, доставляющих книги в Аппалачи и наиболее бедные и изолированные окраины восточного Кентукки, где насчитывалось всего несколько школ и ни одной библиотеки.

Библиотекарей называли «книжными дамами», хотя в их рядах работали и мужчины. Эти бесстрашные люди путешествовали на лошадях, мулах, а иногда шли пешком и даже гребли на лодке, и все ради того, чтобы добраться до самого далекого ручья, горы, ущелья, отрезанных от остального мира непроходимыми лесами, добираясь до таких мест, как Беспокойный ручей, Рваное Копыто и Преисполненный ручей. Иногда приходилось путешествовать по сотне миль в неделю под дождем, снегом и по слякоти.

Им платили 28 долларов, но средство передвижения они должны были найти самостоятельно. Книги и прочие материалы, а также места для хранения и сортировки литературы предоставлялись только на благотворительных началах, без участия УОР.

Имея ограниченные ресурсы и почти никакой финансовой помощи, конные библиотекари получали пожертвования от бойскаутов, родительских комитетов, женских клубов, церквей и департамента здравоохранения штата. Они находили гениальные способы увеличения объемов читательского материала. Так, были придуманы специальные альбомы с вырезками рецептов и советов по уборке, которые местные жители передавали им в благодарность за их службу. Книжные дамы раскрашивали картинки для детских книжек, собирали журналы и одновременно сортировали новые поступления.

Несмотря на отсутствие средств, суровость края и ярое недоверие людей в самую жестокую эпоху истории восточного Кентукки, служба конных библиотекарей была принята, причем очень горячо. Эти находчивые дамы превратили скромную программу передвижных библиотек в проект, получивший колоссальный успех.

За все годы службы в строю конных библиотекарей работало более тысячи женщин, которые, по некоторым данным, обслуживали почти 600000 жителей в тридцати округах восточного Кентукки, считающихся самыми бедными. За это время любимая программа оставила мощное наследие и обогатила бесчисленное количество жизней.

* * *

Пара слов о свечах для свиданий. Спиральная конструкция таких свечей более ста лет назад, вероятно, была создана для того, чтобы растаявший воск оставался на месте и не соскальзывал вниз – просто практичности ради. Похоже скорее на фольклор, нежели исторический факт, хотя такие свечи, безусловно, могли быть использованы главой семейства для воспитания дочерей и поиска потенциальных женихов.

Тем не менее, я нахожу это весьма весомым и любопытным поводом для ухаживания за женщиной. Только представьте: простая свеча, которую передавали из поколения в поколение, могла быть источником чьих-то страданий или радостей. Наверное, в такие моменты происходили самые чудесные разговоры.

* * *

Последнее примечание. Дорогой Читатель, это одна из самых важных книг среди всех, что я написала на сегодняшний день. Она близка мне во всех отношениях, и бесконечно любима. Я пыталась создать роман с достоверным историческим фоном, что потребовало глубокого исследования, проведения различных интервью, встреч с гематологами, докторами, пожарными и множеством других людей; изучения программ УОР, жизни в Аппалачах и т. д. Если что-то упущено или сбивает тебя с толку, то это совершенно непреднамеренно и произошло по моей вине, автора этой книги.

Благодарности

Спасибо дорогим читателям, впустившим меня в свой дом. Дорогой Кристи (Кристи Би) Барретт, Джудит Д. Коллинз, Кэти Шаттак, Тоне Спилман, Карле Суто, Линде Загон и многим другим. Спасибо клубам чтения и блогерам, которые щедро и неустанно поддерживают мои книги и книги других авторов. Вы являетесь ценнейшим подарком для писателей по всему миру.

Это милый стишок для Кристи:

Прекрасная пчелка по имени Кристи Би Барретт

Все книжки, как пыльцу, соберет и раздарит

Пчелка любовных романов,

Горошек, пахнущий слаще всех сладких дурманов,

Ты и мед, и самый прекрасный розарий!

Моя особая благодарность и любовь горцу из Брай Сити и бывшему наблюдателю Рону Коулу за рождественский ужин и за его вдохновляющие истории о себе и пожарной вышке, которая являлась домом его семьи. А также дорогой Пчелке за радушное гостеприимство и поддержку.

Хочу выразить также признательность Иону Олдену, Крису Уилкоксу и остальным членам команды за то, что они неустанно продают мои книги. Я безмерно благодарна всем продавцам книг и библиотекарям за самоотдачу и страсть, ведь их стараниями мои книги и книги других авторов попадают в руки и сердца читателей.

Большое спасибо прекрасному драматургу Амине Макинтайр за совместный обед и за старинную свечу для свиданий из заповедника Блэк Акр, принесшую вдохновение.

Моим редакторам, блестящим и трудолюбивым книжным дамам, Шане Дрехс и Маргарет Джонстон. Я навеки в долгу перед вами за ваше внимание, мудрость и дальновидность, за то, что вы, закатав рукава, сделали все, чтобы эта книга стала не только хорошей, но и превратилась в великую. Моя признательность и большое спасибо Дайане Данненфельдт за редактуру, Кэролайн Лесник – за корректуру, а также благодарность энергичной и восторженной команде Sourcebooks, которая позволила мне вселить жизнь в бесстрашных библиотекарей и драгоценных, храбрых «васильков».

Спасибо моим потрясающим агентам, Стейси и Сьюзен, которые с самого начала отстаивали эту книгу и оказали ей поддержку. Вы – лучшие из лучших. И, Стейси, это для тебя.

Писательское дело – зачастую путешествие одиночки, но в нем мне было гораздо легче благодаря поддержке доброго и чрезвычайно талантливого племени книжных дам: Джошилин, Карен и Саре, которым желаю безумной любви и творческих успехов.

Выражаю также благодарность Г. Дж. Бергеру, моему дорогому другу и критику.

С вечной любовью к моим прекрасным и мудрым детям, Иеремии и Сиерре. Спасибо моему мужу и первому читателю, Джо, который замечает орфографические ошибки, недочеты и помогает все исправить. Ты именно тот читатель, для которого я люблю писать и с которым приятно поговорить. Я не могу без тебя, как соль без мяса.

Об авторе

Ким Мишель Ричардсон живет в Кентукки, но иногда на время переезжает в Северную Каролину. Она борется против жестокого обращения с детьми и домашнего насилия и сотрудничает с ВМС США для просвещения людей во всем мире по данным вопросам. Она является автором бестселлера «Несломленное дитя» (The Unbreakable Child) и основателем крошечного дома «Застенчивый кролик» (Shy Rabbit), резиденции для писателей и художников. Среди ее романов есть также: «Скамейка лжеца» (Liar’s Bench), «Божественная прелесть в табачном поле» (GodPretty in the Tobacco Field) и «Сестры из переправы Гласс» (The Sisters of Glass Ferry).

Content

Ким Мишель Ричардсон
Книжная дама из Беспокойного ручья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Примечание автора

Благодарности

Об авторе