Арчи Браун

ТИПЫ ЛИДЕРОВ

Определить, найти подход, добиться своего

Archie Brown

The Myth of the Strong Leader:

Political Leadership in the Modern Age

Copyright © 2014 by Archie Brown

© Деревянко Е., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

* * *

Предисловие

В демократических государствах современности мечтания о «сильных лидерах» — отнюдь не редкость. В это же самое время «волевые руководители» стран, отдаляющихся от принципов демократии, деловито и энергично консолидируют власть в собственных руках. За пару лет с момента окончания работы над этой книгой крупнейшие демократические государства столкнулись с серьезными внутренними деформациями и значительными вызовами на международной арене. В подобные времена мысль о том, что было бы неплохо найти правильного руководителя героического склада и поручить ему решение всех проблем, выглядит весьма соблазнительной идеей. Один сильный человек на самом верху — и все наладится.

В межвоенный период идея была, в частности, неотъемлемой составляющей привлекательности Адольфа Гитлера и Бенито Муссолини. Однако в те годы страны, сохранявшие верность идеям демократии, отвергали идеологию Fuehrerprinzip и продолжали скептически относиться к «сильным лидерам» и в период после Второй мировой войны. В последние несколько десятилетий представление о способности единственного высшего руководителя разрешать любые важные политические проблемы постепенно приживалось в обществе. Оно стало более распространенным даже в таких парламентских демократиях, как Великобритания, где мы уже не обсуждаем, что предпримет правительство для выработки политического курса страны, а спрашиваем, какое решение примет по этому поводу премьер.

И на президентских выборах 2016 года в США, и на всеобщих выборах в Великобритании в 2017-м, победу одержали кандидаты, подчеркивавшие, какими сильными лидерами они будут в случае избрания. Сила была главным элементом их предвыборных кампаний, хотя в британском случае результаты выборов значительно ослабили позиции премьер-министра, объявившей их как раз для того, чтобы их укрепить. Дональд Трамп набрал почти на три миллиона голосов меньше, чем его соперница Хиллари Клинтон, но благодаря причудливой организации американской избирательной системы с ее конституционной святыней — коллегией выборщиков в Белом доме оказался именно он.

Восприятие Трампа как «сильного лидера» было одним из факторов, способствовавших его победе. В ноябре 2016 года 36 % американцев говорили, что прежде всего хотели бы видеть во главе государства сильного руководителя, при том, что четырьмя годами ранее отдавших приоритет этому качеству было в два раза меньше[1]. В ходе предвыборной кампании Трамп всячески педалировал свою крутость и широко воспринимался как олицетворение идеи сильного руководства. Максимизация власти и демонстрация силы уже давно являются объектами похвал Трампа. Его соперница на выборах отмечала, что Трамп в позитивном ключе отзывался о вооруженном подавлении китайским правительством мирных студенческих протестов на пощади Тянаньмэнь в 1989 году — он сказал, что «власть показала свою силу». «Вот именно, власть. Трамп не мыслит категориями морали или прав человека, он думает только с позиции силы и превосходства», — добавила Клинтон[2]. В марте 1990 года в одном из интервью Трамп говорил, что продемонстрированная китайским руководством «сильная власть» (которую он тем не менее признал «жестокой») в лучшую сторону отличается от Михаила Горбачева, который не способен править «достаточно сильной рукой» в Советском Союзе и в результате разваливает его[3].

В числе сторонников Трампа оказались люди из социальных групп, которые скорее должны были рассчитывать на помощь демократов, а не девелопера-миллиардера. Он стал президентом, несмотря на полное отсутствие политического опыта и явный дефицит соответствующих знаний. После избрания Трампа члены его администрации возвели «сильное лидерство» в ранг его главного достоинства, даже несмотря на то, что для некоторых из них оно подразумевало возможность сделаться объектом публичного унижения с его стороны. Трамп крайне резко отозвался о генеральном прокуроре Джеффе Сешнзе в связи с его решением не вмешиваться в расследование ФБР российского вмешательства в выборы (в том числе возможности связей команды Трампа с русскими). В интервью телеканалу Fox News Сешнзу был задан вопрос о его отношении к полученной от президента публичной выволочке. «Ну, это, конечно, очень обидно, но ведь президент Соединенных Штатов — сильный лидер», — ответил он. (Курсив подчеркивает акцент, сделанный Сешнзом на этих словах)[4].

В мире американского президента тоже воспринимают как сильного лидера — об этом свидетельствуют результаты опросов населения тридцати семи стран. Их проводил авторитетный вашингтонский Исследовательский центр Пью. И полученные данные наглядно иллюстрируют всю неубедительность увязки понятий «сильный лидер» и «эффективное руководство». Так, сильным лидером посчитали Трампа 55 % респондентов, но при этом большинство опрошенных отзывались о нем как о «высокомерном, нетерпимом и скользком» человеке[5]. В самые первые месяцы пребывания на посту, когда общественная репутация президента обычно бывает выше, чем на более поздних этапах, доверие к Трампу в мире было ниже, чем к Обаме даже в конце его второго срока. Только 22 % опрошенных выразили уверенность в том, что Трамп «будет поступать правильно в вопросах международных отношений», тогда как Обаме в этом плане доверяли 64 процента. Жители тридцати пяти из тридцати семи стран — участниц опроса оценивали Обаму в целом выше, чем Трампа. Исключение составили только Россия и Израиль[6].

Исключительно низкий уровень мнения о Трампе в мире повлиял и на репутацию Соединенных Штатов на международной арене. К концу пребывания у власти Обамы к США относились позитивно в среднем 64 процента опрошенных, а к лету 2017 года, с появлением в Белом доме Трампа, эта цифра понизилась до 49 %. Наиболее резко доверие к Соединенным Штатам упало в Европе и в странах-соседях — Канаде и Мексике[7]. Социологический опрос, проведенный в Германии в феврале 2017 года, «показал, что надежным союзником считают США только 22 % немцев по сравнению с 59 % всего тремя месяцами ранее, до победы Трампа на выборах»[8]. Получается, что у человека, который считает себя сильным лидером и выглядит таковым со стороны, совсем не получается завоевывать друзей и оказывать влияние на людей в остальном мире.

В самих США рейтинг Трампа на первом году президентства был ниже, чем у любого другого президента в истории страны. В начале второго года его президентского срока американцев, неодобрительно относившихся к деятельности Трампа, было на 15 % больше, чем тех, кто оценивал ее положительно[9]. Он стал первым американским президентом в истории современных социологических опросов, ни разу не получившим поддержки большинства американского населения за время пребывания в должности. И это несмотря на то, что Трамп в основном сохранил свою популярность среди сторонников Республиканской партии. Такая необычная ситуация объясняется именно его неспособностью обеспечить себе определенный уровень межпартийного авторитета, на который обычно опираются в своей деятельности американские президенты.

К беспрецедентно низким рейтингам Трампа в международных и внутренних опросах добавились и неурядицы непосредственно в Белом доме[10]. Меньше чем за год Трамп лишился лично отобранных им советника по национальной безопасности, главы аппарата и трех директоров по коммуникациям, последний из которых, Энтони Скарамуччи, не продержался в должности и двух недель. В августе 2017 года Трамп потерял значительно более близкого союзника — в рамках кампании за дисциплину и слаженность действий глава администрации генерал Джон Ф. Келли настоял на увольнении его главного стратега Стива Бэннона. Впрочем, успех этой кампании серьезно осложнялся навязчивым стремлением Трампа делать политические заявления посредством «Твиттера» — плохой замены процессу принятия обоснованных решений.

Президентская немилость стала результатом откровений Бэннона о внутренних дрязгах Белого дома. Он был одним из главных источников материала для нашумевшего бестселлера Майкла Вулфа «Огонь и ярость» о закулисных подробностях Белого дома, в котором Трамп описывается, в частности, как «человек, возомнивший себя грозным властителем,» и «пародийный вариант персонажа актера Джимми Стюарта в фильме „Мистер Смит едет в Вашингтон“»[11]. В ответ на это президент относительно недавно сообщил, что он «стабильно гениален»[12]. Предупреждения об усилении авторитарных тенденций в американской политике, одним из спонсоров и бенефициаров которых является президент Трамп, исходили даже от такого относительно сдержанного органа, как журнал Совета по международным отношениям Foreign Affairs. Отмечая, что Трамп приобрел политическую известность «постановкой под сомнение гражданства президента Барака Обамы» и неоднократно называл свою соперницу Хиллари Клинтон уголовницей, три видных американских политолога пишут, что лидеры и партии «все чаще прибегают к крайностям в стремлении ослабить соперников, которых они считают неправыми»[13]. Так, «Трамп зачислил независимую судебную систему и независимую прессу в состав угроз национальной безопасности: судебную отмену первоначальной версии его указа о запрете въезда он назвал „ударом по стране“, а главные СМИ считает „вражескими“»[14]. Ученые приходят к выводу, что президентство Трампа «подорвало убежденность многих американцев в исключительности своей страны» и заставило их осознать «возможность отхода от демократических норм»[15].

Нарастание авторитарных тенденций в увязке с верой в сильного лидера может показаться удивительным явлением для США, но не для России, где миф о сильном лидере господствует уже очень давно. Ниже в книге я цитирую высказывание одного из ближайших советников Михаила Горбачева, Георгия Шахназарова: «На Руси издавна уважают и даже любят грозных правителей»[16]. Одной из свежих иллюстрацией этого служат результаты опроса, проведенного Левада-центром в 2017 году. Россиян просили назвать десятку самых выдающихся деятелей «всех времен и народов». На первом месте, причем уже не в первый раз, оказался Иосиф Сталин, которого поместили туда 38 % опрошенных. Второе и третье места заняли Владимир Путин и Александр Пушкин с 34 процентами голосов у каждого[17]. С таким вопросом Левада-центр обращается к населению ежегодно, начиная с позднеперестроечных времен. В 1990 году 68 % респондентов поставили на первое место Владимира Ленина, Карл Маркс был вторым, Петр Первый — третьим, а четвертым — Михаил Горбачев, намного опередивший всех остальных современников. В том году Сталин тоже вошел в десятку с относительно скромными 15 %[18]. Попадание в список Маркса выглядело исключительным явлением на фоне общей ориентации ответов на российских деятелей, которая усиливалась с каждым последующим годом. В период перестройки предавались огласке и открытому обсуждению многие из сталинских преступлений, тогда как средства массовой информации постсоветской России гораздо больше критикуют Горбачева, чем Сталина, чем, в частности, и объясняется резкое падение числа сторонников первого и такой же резкий взлет популярности второго.

Культ Владимира Путина в современной России не идет ни в какое сравнение с культом личности Сталина, но ощущается достаточно сильно. Телевидение соблюдает табу в отношении критики Путина, хотя в некоторых печатных СМИ ее еще можно найти. Россия пошла по пути авторитаризма, но с отдельными элементами плюрализма: политическая конкуренция и разнообразие мнений в СМИ значительно уступают по оживленности тому, что происходило в конце горбачевского периода и в 1990-х годах, но их невозможно было бы представить себе в доперестроечном Советском Союзе. Миф о сильном лидере приобретает в современной России все большую популярность, хотя его значимость для разных социальных групп неодинакова. Как указывают авторы одного из недавних исследований, «представление о том, что для решения проблем страны нужен жесткий правитель, не обремененный необходимостью соблюдения демократических процедур», не обязательно свидетельствует о наличии симпатий к авторитаризму, но таит опасный соблазн начать движение в этом направлении[19]. Данные социологических опросов показывают, что абсолютное большинство россиян «выступает за правление твердой рукой», хотя это несколько варьируется в зависимости от возраста и уровня образования — в частности, так считает подавляющее большинство людей старше шестидесяти с образованием не выше среднего школьного[20].

Приверженность граждан идее правящего твердой рукой всемогущего правителя может ослабить позитивный опыт жизни в условиях политической системы с более равномерно распределенной властью. В случае России такой опыт оказался слишком недолгим для оценки преимуществ демократии. Сегодня период наибольшего плюрализма рассматривается в негативном свете, поскольку он сопровождался распадом Советского Союза и непропорционально большим влиянием группы безответственных финансовых воротил (известных также как «олигархи») во время президентства Бориса Ельцина. В России поддержка сильного лидера особенно тесно взаимосвязана с националистическими настроениями. Данные исследований говорят о том, что «отношения противоборства с Соединенными Штатами снижают привлекательность демократического процесса по сравнению с единоличным лидером, правящим твердой рукой»[21]. Соответственно, демонизация Путина Западом и тем более попытки представить Россию жупелом не ослабляют, а, напротив, лишь усиливают российские авторитарные тенденции.

Сегодня в мире стало меньше полномасштабных диктатур, но в XXI веке целый ряд либеральных демократий постепенно утрачивают признаки либеральности и превращаются в гибридные режимы, сочетающие в себе элементы авторитаризма и демократии. Среди стран ЕС национализм и нетерпимость все более настойчиво показывают себя в Венгрии и Польше. Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан тщательно поддерживает имидж сильного лидера и считает своим главным преимуществом приверженность идее нелиберальной демократии. Он ужесточил свой личный контроль над венгерскими СМИ и повел кампанию против финансиста и филантропа венгерского происхождения Джорджа Сороса, который и в коммунистический период и позже оказывал значительную помощь развитию плюрализма в Восточной и Центральной Европе (и, кстати, профинансировал обучение в Оксфорде самого Орбана в конце 1980-х). В частности, гнев властей навлек на себя будапештский Центральноевропейский университет — одно из наиболее известных детищ Сороса. Некоторые из тех, кто в 1988 году создавал вместе с Орбаном демократическую и антикоммунистическую партию Фидес, сетуют на то, что коллективное руководство в ней сменилось личным диктатом Орбана. По словам одного из сооснователей Фидес Иштвана Эгедуса, «мы оказались в своего рода серой зоне между демократией и диктатурой»[22].

По сравнению с частичным отходом от демократии в Венгрии ситуация в Турции выглядит значительно хуже. Реджеп Тайип Эрдоган, некогда считавшийся образцовым примером руководителя исламского толка и убежденного демократа в одном лице, почти полностью ликвидировал демократические достижения своей страны. В июле 2016 года он использовал попытку переворота в качестве предлога для подавление никак не связанных с ней критиков режима и политических оппонентов. Оппозиционно настроенные антиклерикалы не поддержали переворот в первую очередь потому, что (как и сам Эрдоган) посчитали его делом рук последователей мессианствующего исламиста Фетхуллы Гюлена[23]. После массовых арестов и увольнений предполагаемых оппонентов Эрдоган решил еще больше укрепить личную власть с помощью референдума о конституционных изменениях в апреле 2017 года. Народу предлагалось ответить «да» или «нет» на вопрос об отмене разделения властей и предоставлении президенту еще больших властных полномочий. Несмотря на свое доминирование в средствах массовой информации, сторонники ответа «да» победили «лишь с минимальным преимуществом»[24]. Таким образом, несмотря на расширение пределов личной власти Эрдогана, его победа выглядит далеко не убедительной и не дает оснований принимать успех диктатуры в Турции за данность.

В главе о революциях и революционном руководстве я предполагал, что египетские либералы, бурно приветствовавшие военный переворот 2013 года, арест президента Мухаммеда Мурси и запрет крупнейшей общественной организации страны «Братья-мусульмане», могут впоследствии пожалеть об этом. За время, прошедшее с момента написания этих строк, Египет стал как минимум настолько же авторитарным государством, как и в период правления Хосни Мубарака. Участники правозащитных движений и лидеры общественных организаций демократической направленности были объявлены «пятой колонной», а внесенные в законодательство изменения «расширяют возможности исполнительной власти преследовать, угнетать и гноить в тюрьмах политических оппонентов и несогласных»[25]. Надежды на прорыв демократии в арабском мире, появившиеся с началом революционных событий в Тунисе в декабре 2010 года, в основном угасли. Последовали новые авторитарные режимы, анархия, гражданские войны или опосредованные военные конфликты иностранных держав.

Единственной страной «арабской весны», где процесс демократизации устоял, хотя и небезусловно, является Тунис. Как отметил покойный Альфред Степан, три тунисские политические партии — две светские и одна религиозная — «обеспечили разноплановое, но взаимодополняющее руководство» и «стали правящей тройкой на период подготовки конституции». С их помощью создалось политическое согласие, представляющее собой разительный контраст с тем, что произошло в Египте после свержения Мубарака[26]. Тем не менее Соединенные Штаты выделили безвозмездную помощь на сумму 1,3 миллиарда долларов «авторитарному военному режиму Египта» и «ограничились всего 166 миллионами для демократического Туниса в 2015 году»[27]. Весьма ограниченный социально-экономический прогресс после падения режима Бен Али в 2011 году привел к опасному расхождению между ростом надежд населения и сохраняющейся нищетой. Ситуацию усугубил Международный валютный фонд, обусловивший предоставление помощи стране с огромной безработицей и крайней степенью социального неравенства выполнением «шаблонных технических» требований[28]. На фоне «ощущения жестокого разочарования», которое чувствуют многие тунисцы, ее население стало целью рекрутеров ИГИЛ и прочих террористических исламистских группировок[29].

Сочетание популизма с неуважением к меньшинствам и даже угрозами в их адрес — характерная черта тех, кто считает себя жестким правителем и хочет выглядеть соответствующим образом в глазах общественности. Об Индии часто говорят как о самой многонаселенной демократии и стране растущей экономической мощи. Помимо прочего, это многонациональное, мультикультурное и многоязычное государство, в основе дальнейшего развития и процветания которого должно лежать единство и признание этнокультурного многообразия. «Отец» индийской независимости Махатма Ганди писал: «Индуисты, считающие, что Индию должны населять только индуисты, живут в мире иллюзий. Индия — родная страна для индуистов, магометан, парсов и христиан, все они соотечественники, и им придется жить в единстве, хотя бы исходя из собственных интересов»[30]. Неизвестно, насколько эта точка зрения близка Нарендре Моди — премьер-министру Индии с мая 2014 года. Когда в 2002 году в его родном Гуджарате происходили мусульманские погромы, занимавшего в то время должность главного министра штата Моди обвиняли как минимум в благодушии, а то и в прямом пособничестве расправам над мусульманами[31]. На посту премьер-министра Моди придерживается объединительной риторики, не подкрепленной, однако, практическими действиями по искоренению дискриминации мусульманского населения[32].

Однако самый худший современный пример преследования мусульман подает не Индия, а населенная преимущественно буддистами Бирма (Мьянма). Возможно, это объясняется не чрезмерной жесткостью, а, напротив, недостаточной твердостью лидера. Несмотря на то что Аун Сан Су Чжи не может занимать пост президента, она является наиболее авторитетным политиком страны и де-факто возглавляет правительство. Однако перспектива сохранения этих позиций выглядит сомнительной в случае ее открытого противостояния с теневой властью — военными, которые поощряют и проводят этнические чистки мусульман-рохинджа. После массовых убийств и сожжения дотла нескольких тысяч домов более полумиллиона рохинджа были вынуждены бежать в соседнюю Бангладеш, где влачат жалкое существование. А в Бангладеш «исторически игнорируют бедственное положение рохинджа и выдавливают их обратно в Мьянму»[33].

Поскольку буддийское большинство населения Мьянмы не испытывает особого сострадания к мусульманскому меньшинству, выступить в защиту рохинджа означало бы для Аун Сан Су Чжи рискнуть своим главным преимуществом перед военными — широкой народной поддержкой. Однако непризнание многочисленных фактов грубых нарушений прав человека в отношении этого меньшинства, многие из кланов которого живут в этой стране уже много веков, сильно испортило репутацию Аун Сан Су Чжи в глазах мирового сообщества и почти полностью разрушило ее моральный авторитет, накопленный за долгие годы противостояния военной диктатуре в качестве лидера бирманской оппозиции[34]. Как считает Золтан Барани, «совершенно очевидно, что Су Чжи не готова платить политическую цену за использование своего влияния и огромного международного авторитета в деле защиты преследуемого народа, оказавшегося перед лицом этнических чисток, а возможно, даже и полного истребления»[35]. Помимо этого, она не слишком поощряет разнообразие взглядов в собственной команде и окружает себя людьми, чье главное качество составляет личная преданность, вместо того чтобы «уступить часть авансцены другим демократическим деятелям, на протяжении долгого времени испытывающим огромные страдания, но не столь же знаменитым»[36].

Мьянма представляет собой в лучшем случае крайне хрупкую демократию с крайне серьезными проблемами. Индия остается государством жизнеспособной плюралистической демократии в отличие от Китая — другой великой азиатской державы. Сегодня в авторитарной политической системе Китая власть не настолько концентрирована в руках одного человека, как это было в годы господства Мао Цзэдуна. Как я отмечаю в книге, трансформация китайской экономической системы и стремительный (хотя и крайне неравномерный) рост уровня жизни пришлись на период более коллективного руководства, последовавший за смертью Мао. Напротив, недавние шаги, направленные на еще большее возвышение председателя КНР и лидера компартии Си Цзиньпина над коллегами, вызывают серьезную обеспокоенность. В октябре 2017 года съезд компартии Китая единогласно принял решение о включении в Конституцию страны не слишком броской формулировки: «Идея Си Цзиньпина о социализме с китайской спецификой». Это можно считать попыткой поднять историческое значение нынешнего руководителя страны до уровня, сопоставимого с Мао Цзэдуном и Дэн Сяопином[37]. Если Дэн (в отличие от Мао) никогда не поощрял культ своей личности или идей (его имя было внесено в Конституцию только посмертно), то сразу же после принятия конституционного решения китайские образовательные власти объявили о планах создания научных учреждений по исследованию «идей товарища Си»[38].

Однако по степени личной диктатуры Китай не идет ни в какое сравнение с Северной Кореей. Своей воинственной риторикой и испытаниями ракет малой и средней дальности, а теперь уже и межконтинентальных, Ким Чен Ын встревожил не только своих соседей, но и Соединенные Штаты. Азарт, с которым он взялся за расширение программы пробных пусков, привел, в частности, к пролетам ракет над территорией Японии. Агрессивные заявления Пхеньяна натолкнулись на не менее воинственные тексты Дональда Трампа (заявившего в том числе, что тогдашний госсекретарь Рекс Тиллерсон попусту тратит время на попытки диалога с северокорейским режимом) и вызвали тревогу Южной Кореи, для которой перерастание словесной войны в настоящую означало бы катастрофу. Непредсказуемость Трампа привела к межкорейским встречным дипломатическим шагам по разрядке напряженности между Севером и Югом, которые были предприняты во время зимней Олимпиады в феврале 2018 года. В том, что касается внутренней политики, в 2017 году Южная Корея явила миру один из самых обнадеживающих примеров заслуженного наказания, которое может понести излишне самонадеянный руководитель государства — в данном случае, правда, речь идет о руководительнице. Конец коррумпированному и деспотичному правлению президента Пак Кын Хе (дочери диктатора Пак Чжон Хи) положил импичмент, ставший следствием массовых мирных протестов населения и продемонстрировавший независимость законодательной и судебной власти от главы исполнительной.

Испания была одним из наиболее успешных примеров демократизации, которая проходила в этой стране на протяжении трех последних десятилетий ХХ века. Однако во второй половине 2017 года там разразился конституционный кризис. Политический стиль Адольфо Суареса, сыгравшего главную роль в демократических преобразованиях в Испании (ему уделено особое внимание в главе о преобразующем лидерстве), отличали терпеливость, внимание ко всем точкам зрения и коллегиальность. Несмотря на собственную консервативность, Суарес добился блестящего успеха, сделав участниками политического и конституционного процесса социалистов и коммунистов и, что особенно важно в свете сегодняшних испанских проблем, своенравные регионы — Каталонию и Страну Басков. В разразившемся в 2017 году кризисе подобный тип руководства отсутствовал и в Мадриде, и в Барселоне. Заявляя о незаконности референдума о независимости Каталонии, объявленного президентом Каталонии Карлесом Пучдемоном, испанский премьер-министр Мариано Рахой основывался на Конституции страны. Однако он не последовал примеру Суареса и не вступил в диалог и переговоры — верной возможности найти способ предоставить Каталонии еще большую автономию и охладить пыл сторонников полной независимости. Для разрешения внутренних каталонских противоречий и примирения между Мадридом и Барселоной нужен был не «сильный лидер», а умелое и гибкое руководство с обеих сторон, образец которого был продемонстрирован сорока годами ранее.

Выборы 2017 года во Франции и Германии укрепили правительство в первой из этих стран и ослабили во второй. Французский президент Франсуа Олланд понимал, что слишком непопулярен, чтобы идти на второй срок, и предоставил возможность занять вакантную политическую нишу Эмманюэлю Макрону. Учитывая тот факт, что Макрон создал свое политическое движение «Вперед!» лишь в апреле 2016 года, его победа на выборах выглядит знаменательной. К тому же Макрон стал самым молодым главой французского государства со времен Наполеона — на момент избрания ему было тридцать девять лет. Он воспользовался слабостью альтернативных кандидатур и обещал руководить в манере, напоминающей Шарля де Голля. Как и первый президент Пятой республики, Макрон явно не считает своей обязанностью лидера принимать решения во всех областях — как он выразился, «я хочу, чтобы президент председательствовал, а правительство правило»[39].

Тем не менее отставной генерал Венсан Депорт уже обвинил Макрона в «подростковой авторитарности», а другой генерал, Пьер де Вилье, стал первым за шестьдесят лет начальником Генштаба, подавшим в отставку в знак протеста против решения президента Франции, а именно резкого сокращения расходов на оборону, на котором настоял Макрон[40]. Осуществимость попытки Макрона возродить в своем президентстве идейность де Голля или «монархическую» величественность оставляет сомнения. Его допрезидентский опыт навряд ли наделяет его даже толикой мистической силы и авторитета, которыми обладал де Голль на момент своего возвращения во власть в 1958 году. Тем не менее Макрон стремится в максимальной степени использовать свои властные полномочия и старается заслужить прочный авторитет если не уровня де Голля, то другого своего выдающегося предшественника Франсуа Миттерана[41].

Макрон может позволить себе достаточно смелое руководство, в отличие от Ангелы Меркель. На выборах в сентябре 2017 года ее альянс Христианско-демократической партии и Христианско-социального союза получил всего 33 % голосов, на 8 % меньше, чем на предыдущих. Еще хуже выступили социал-демократы (СДПГ) — их результат оказался худшим за весь послевоенный период. Небезосновательно опасаясь стать младшим партнером альянса христианских демократов Меркель, СДПГ не спешила вступать в очередную правительственную коалицию. Новое межпартийное соглашение было сверстано только в феврале 2018 года и одобрено общепартийным голосованием социал-демократов в марте. Поскольку Меркель заступила на пост канцлера уже в четвертый раз подряд, снижение ее популярности не выглядит удивительным, особенно в свете великодушия, проявленного ею по отношению к сирийским беженцам на фоне массовой озабоченности немцев растущей численностью иммигрантов. Главным бенефициаром общественного недовольства стала особенно популярная в Восточной Германии ультраправая партия «Альтернатива для Германии» (АдГ) — хорошие результаты в Восточной Германии на выборах 2017 года сделали ее третьей по числу мест в бундестаге. Но в целом Меркель остается одним из наиболее уважаемых европейских лидеров. Она воздерживается от самовозвеличивания и пользуется заслуженным авторитетом осторожного и выдержанного лидера, внимательного собеседника, командного игрока и прагматика, склонного прислушиваться к убедительным аргументам. Как и подобает обладательнице степени доктора естественных наук, она демонстрирует склонность к политическим решениям, основанным на фактах[42].

Когда оппозиция представляется премьер-министру слабой и раздробленной, возникает соблазн назначить внеочередные выборы. Это хорошо сработало в случае Синдзю Абэ в Японии[43]. Опыт британского премьера Терезы Мэй оказался куда менее удачным. По собственной неосторожности она превратила незначительное, но вполне работоспособное большинство в двенадцать парламентских мест, полученное на всеобщих выборах 2015 года, в правительство парламентского меньшинства. Мэй сменила своего предшественника на посту премьер-министра достаточно неожиданно. Желая положить конец внутрипартийной дискуссии консерваторов по болезненному вопросу, Дэвид Кэмерон вынес вопрос о членстве Великобритании в ЕС на референдум, поставив тем самым на карту будущее страны и свое собственное. Результатом референдума стал минимальный перевес голосов в пользу выхода из ЕС, и Кэмерон незамедлительно ушел в отставку[44]. Хотя Мэй и разделяла точку зрения о целесообразности членства в ЕС, но никак не афишировала ее, и стала для своей партии намного более приемлемой кандидатурой, чем кто-либо из страстных еврофилов или воинствующих евроскептиков. Преимущество Мэй в борьбе за руководство парламентской фракцией было настолько очевидным, что ее единственная соперница, активная сторонница выхода из ЕС Андреа Лэдсом, сняла свою кандидатуру. 11 июля 2016 года Мэй стала лидером консерваторов, а затем премьер-министром.

Несмотря на то что с первых дней своего премьерства Мэй декларировала намерение сохранить возглавляемое ею правительство на полный срок, в начале мая 2017 года она неожиданно объявила о проведении всеобщих выборов в июне, на три года раньше предусмотренной законом даты. СМИ разделяли ее убежденность в том, что это поможет существенно увеличить большинство консерваторов в парламенте страны. На деле же оказалось, что, хотя консерваторам и удалось увеличить долю поданных за них голосов на 5 %, доля лейбористов возросла почти на 10. По сравнению с результатами выборов 2015 года консерваторы получили в парламенте на тринадцать мест меньше, а лейбористы — на тридцать больше. Главными неудачниками оказались все остальные партии — и премьер со своим расколотым и ослабленным правительством, сохранить которое позволил только альянс с североирландской Демократической юнионистской партией.

По данным социологических опросов, на момент объявления выборов консерваторы опережали лейбористов с огромным отрывом. Популярность самой Терезы Мэй была примерно в два раза выше, чем популярность лидера лейбористов Джереми Корбина. Корбин сменил Эда Миллибэнда в 2015 году, получив 60 % голосов на общепартийных выборах, однако в Палате общин его поддерживало лишь незначительное меньшинство коллег. Премьер была совершенно уверена, что добьется безоговорочной победы противопоставлением своей твердости и надежности слабости лидера лейбористов. Кроме того, Мэй посчитала, что, представив выборы голосованием лично за нее, а не за Консервативную партию как таковую, она сможет рассчитывать на персональный мандат доверия резко увеличившегося консервативного большинства в парламенте. Таким образом, она могла бы укрепить свои позиции в правительстве и сделать влияние в парламентской фракции доминирующим.

Соответственно этому вся избирательная кампания консерваторов строилась вокруг личности премьер-министра с акцентом на настоятельную необходимость получения ею мандата на «сильное и стабильное руководство», обеспечивающего успех переговоров об условиях выхода Британии из ЕС. Членам партии особого значения не придавалось. Нередко их упоминали всего лишь как «членов команды Терезы Мэй». При опубликовании предвыборного манифеста партии г-жа Мэй назвала его «моим манифестом», а не «манифестом консерваторов». Вызванное эти чувство неловкости усугубилось спустя четыре дня, когда Мэй пришлось уступить давлению общественности и внести существенные изменения в плохо продуманный раздел социальной политики. Эта поспешность вообще не понадобилась бы, будь манифест результатом более коллегиальной работы и более широкого обсуждения. Непопулярные меры касались стоимости услуг по медицинскому уходу на дому и в домах престарелых и моментально получили название «налог на маразм». Министра по делам местного самоуправления Саджида Джавида и министра здравоохранения Джереми Ханта вообще не привлекли к обсуждению этих мер — их просто проинформировали о том, что они будут включены в манифест меньше чем за сутки до его опубликования[45].

Подобные вещи являются существенным элементом стиля руководства, при котором власть концентрируется в руках самой Мэй и соруководителей ее аппарата Ника Тимоти и Фионы Хилл. Как правило, чем больше решений выносится на уровень премьера (а не отраслевых министров или коллективных органов правительства), тем большую власть приобретают его главные помощники. Личный секретарь Маргарет Тэтчер Чарлз Пауэлл и его брат Джонатан, выполнявший аналогичную роль (но с более громким титулом главы аппарата) при Тони Блэре, были крупными политическими фигурами, предпочитая оставаться в тени. Тимоти и Хилл распоряжались своей властью менее тактично и вызывали неприязнь очень многих министров кабинета. В связи с плачевными итогами выборов один из них заметил: «Долго управлять страной втроем не получится»[46]. Сразу после выборов некоторые из главных министров проинформировали Мэй, что больше не будут мириться с пребыванием Тимоти и Хилл на Даунинг-стрит, 10. В беседе с политическим редактором Sunday Times один из членов правительства сказал: «Партия уже не переваривает Ника [Тимоти] и Фи [Хилл]», добавив: «Но проблема в том, что Мэй без них ничто»[47]. Первым министром, покинувшим правительство Мэй еще в сентябре 2016 года, был бывший главный экономист инвестбанка Goldman Sachs Джим О’Нил. Он сказал, что был ошарашен влиятельностью этих «двух безответственных персонажей» и тем, что «весь кабинет их до смерти боится»[48].

В политологии принято считать, что избирательные кампании не слишком меняют ситуацию и партия, имеющая большое преимущество перед остальными в начале предвыборной гонки, наверняка победит с большим отрывом. Однако в мае — июне 2017 года в Великобритании дело обстояло совершенно иначе. Избирательная кампания как таковая имела огромное значение, и в ходе ее многие поменяли свое мнение. В числе прочих перемен было падение популярности Мэй и резкий скачок популярности Корбина. По данным соцопросов, Мэй считалась лучшей кандидатурой на пост премьера, а Корбин выглядел хуже, чем возглавляемая им партия. Тем не менее он был более убедителен в ходе кампании, чему способствовало законодательно закрепленное требование равенства в предоставлении эфирного времени. В телестудии он был спокоен и вполне комфортно ощущал себя в условиях предвыборной гонки (в конце концов, он всю жизнь занимался политической агитацией и ни дня не проработал министром), тогда как Мэй выглядела скованной и говорила шаблонными фразами. Выступая на ежегодной конференции Консервативной партии в октябре 2017 года, Мэй мимоходом упомянула о недочетах кампании, назвав ее «излишне постановочной» и «чересчур президентской»[49]. После выборов многие комментаторы отмечали, что «сильное и уверенное» лидерство превратилось в «слабое и шаткое». Однако очень немногие задавались вопросом, насколько вообще нужен лидер, сильный в смысле обладания огромной личной властью. В этой связи возникает ряд более общих вопросов относительно политики и лидерства, которые я затрагиваю в этой книге.

Уверенное руководство нужно в принципе, и нет ничего плохого в сильном коллективном руководстве правительства, которое решает возложенные на него задачи. Такой стиль руководства исполнительной власти — позитивное явление, при условии полной подотчетности (с возможностями проверки и критики) парламенту и народу, а также верховенства закона. Неумеренная личная власть — совершенно другое дело. Зачем нам соглашаться с нарастанием мании величия у премьера или президента, которая поощряет в членах кабинета чинопочитание и самоцензуру и заставляет их отказываться от собственного мнения? К чему нам глава правительства, доминирующий над своим кабинетом или произвольно пренебрегающий его мнением и превращающий министров в своих последователей, которых можно изгнать за несогласие с верховным вождем?

Следует еще раз задуматься о том, следует ли в условиях демократии связывать свои надежды и мечты с единственным человеком и нужно ли позволять ему или ей принимать все важнейшие решения. Понятие «сильный лидер» не тождественно понятию «мудрый лидер». Сосредоточение огромной власти в руках единственного руководителя открывает путь к серьезным ошибкам в лучшем случае и кровопролитным катастрофам — в худшем. Коллективное руководство не свободно от риска принятия неразумных и опасных решений. Однако многочисленные факты свидетельствуют, что вероятность удручающе плохих решений существенно повышается в условиях неограниченной или слабо ограниченной личной власти. Это относится и непосредственно к исполнительной власти, и к ее взаимоотношениям с законодательной. Тем не менее более коллегиальный стиль руководства слишком часто считают проявлением слабости, а преимуществами коллективного политического лидерства обычно пренебрегают.

Хотя в этой книге рассматривается целый ряд других аспектов политического руководства, то, что я называю мифом о сильном лидере, красной нитью пронизывает обсуждаемые на этих страницах темы демократического, революционного, авторитарного и тоталитарного руководства. В условиях демократии высшие руководители редко бывают столь же могущественными, какими их принято считать. Кроме того, в отличие от широко распространенных представлений общественности, в парламентских системах лидеры редко оказывают решающее влияние на исход всеобщих выборов. Но намного большую озабоченность вызывает то, что такие заблуждения порождают тенденцию считать главу исполнительной власти человеком, в силу своей должности наделенном правом последнего и решающего слова по всем важнейшим вопросам. Некоторые лидеры охотно поддерживают такой взгляд на вещи и стараются поступать соответственно. Я берусь утверждать, что в демократическом обществе это и неразумно, и нежелательно.

Арчи Браун

2018

Введение

В демократических странах бытует мнение о том, что «сильный лидер — это хорошо»[50]. Хотя отдельные интерпретации могут отличаться, обычно таким термином обозначают лидера, который концентрирует в своих руках огромную власть, доминирует над большей частью публичной политики и партии, к которой принадлежит, и принимает масштабные решения. Я попытаюсь показать, что представление, согласно которому чем большей властью обладает человек, тем более он достоин нашего восхищения, является иллюзорным, причем вне зависимости от того, говорим мы о демократических, авторитарных или гибридных режимах, сочетающих в себе элементы тех и других. Эффективное государственное управление необходимо повсеместно. Но имеет значение и сам процесс его осуществления. Когда принципами начинают пренебрегать в угоду единоличному лидеру, якобы знающему все лучше всех, возникают проблемы, которые могут достигать катастрофических масштабов. Правильный процесс управления означает, что в принятие решений вовлекаются все члены политического руководства в соответствии со сферой ответственности каждого из них. Это также естественным образом подразумевает, что деятельность властей подчинена верховенству права, а демократические механизмы обеспечивают их подотчетность парламенту и народу.

Услышать требование «нам нужен слабый лидер» невозможно. Сила достойна уважения, слабость вызывает сожаление или жалость. Однако поверхностная дихотомия «сильный-слабый» представляет собой крайне ограниченный и не слишком полезный способ оценки отдельно взятого лидера. Есть множество качеств, которые могут оказаться для политического лидера полезнее, чем критерий силы, более уместный в обсуждении штангистов или марафонцев, например порядочность, ум, четкость мысли, коллегиальность, умение разбираться в людях, пытливость мысли, готовность учитывать разные точки зрения, умение впитывать информацию, гибкость, хорошая память, мужество, видение, чуткость и безграничная преданность своему делу. И даже этот впечатляющий перечень не полон. Вряд ли стоит рассчитывать на то, что в подавляющем большинстве лидеры будут воплощать в себе все эти качества. Они не супергерои и никогда не должны об этом забывать, хотя бы потому, что этот список пожеланий к лидерам вряд ли подлежит сокращениям.

Тем не менее, при всех оговорках, тема противопоставления сильного и слабого стала постоянной составляющей дискуссий о лидерстве в условиях демократии, в частности в Великобритании. Будучи лидером британской парламентской оппозиции, Тони Блэр любил приписывать «слабость» премьер-министру Джону Мейджору, получившему в наследство партийный раскол. Подчеркивая свое отличие от Мейджора, Блэр говорил: «Я веду свою партию. Он идет вслед за своей»[51]. Став премьер-министром, Дэвид Кэмерон применял схожую тактику в отношении Эда Милибэнда с момента его прихода к руководству лейбористами, явно надеясь на то, что эпитет «слабак» приживется[52]. Милибэнд смог отплатить тем же, когда в июле 2012 года попытка сделать палату лордов в большей степени выборным законодательным органом провалилась в результате массового бунта рядовых депутатов-консерваторов. Он заявил, что Кэмерон «утратил контроль над своей партией», а неповиновение заднескамеечников фракционному руководству демонстрирует «слабость» премьер-министра[53]. С тех пор попытки одного лидера приписать другому слабость повторялись с унылой регулярностью. Попытки изобразить руководителя конкурирующей партии в качестве «слабого лидера» стали обычным явлением и в ряде других стран. Так, например, после избрания Стефана Диона лидером Либеральной партии Канады в 2006 году консерваторы постоянно проводили в массы мысль о том, что он «слаб»[54]. (Из всех стран Содружества, использующих Вестминстерскую систему государственного управления, не исключая и породившую ее Великобританию, кажется, именно для Канады характерны премьер-министры с преобладающим влиянием на свою партию, даром что они «прагматичны, нехаризматичны и даже скучны»[55].) Политики, очевидно, считают, что, нацепив ярлык «слабый» на своего оппонента, они получают преимущество среди избирателей. Разумеется, субъективное восприятие лидера имеет определенное электоральное значение, но полагать, что «в наше время от этого зависит победа или поражение»[56], слишком большое преувеличение.

Коллективное руководство представляется более эффективной моделью по сравнению с политическим лидером-повелителем. Передача огромных властных полномочий в одни руки неприемлема в условиях демократии, а правительство, в котором только один человек достаточно компетентен (а в отдельных случаях — считает себя вправе) произносить решающее слово по любому вопросу, выглядело бы отнюдь не блестяще. В случае с авторитарными режимами олигархическое руководство обычно является меньшим злом по сравнению с диктатурой одного человека. Кроме того, сильное личное лидерство может означать разные вещи в зависимости от контекста. Оно не только менее уместно, чем это принято считать, но зачастую отличается от того, чем стремится выглядеть. Те, кто ведет, сами бывают ведóмыми, а лидеры, гордящиеся своим умением давать отпор оппонентам, даже (в некоторых случаях — и особенно) в рядах собственной партии могут заискивать перед представителями других групп интересов. Иными словами, между впечатлением о себе как о сильном руководителе, которое хотели бы производить многие политики, и значительно более сложной реальностью может лежать целая пропасть. Если использование понятия силы в качестве критерия целесообразности руководства является одним элементом мифа о сильном лидере, то другим является то, что в условиях демократии широко разрекламированная сила лидера — зачастую не более чем блеф или иллюзия.

В странах, совершающих переход от авторитарного правления к демократии или к разнообразным промежуточным гибридным режимам, понятие сильного лидера может принимать еще более опасные формы, чем в устоявшихся демократиях. В опросе, проводившемся в тринадцати посткоммунистических странах Европы в 2007 году, исследовалось отношение к утверждению, что «стоит поддерживать лидера, который сможет разрешить нынешние проблемы [данной страны], даже если он уничтожит демократию»[57]. В восьми странах идею «сильного лидера» и антидемократический настрой разделяли более трети респондентов. Согласие с утверждением выразили более 40 % опрошенных в Венгрии, России и Латвии, а в Болгарии и Украине эта цифра превысила 50 %. Наименьшее согласие с утверждением было отмечено в Чешской Республике (16 %) и Словакии (15,3 %), что неудивительно, поскольку, являясь частями Чехословакии, именно эти страны получили самый большой опыт жизни в условиях подлинной демократии, особенно в период между мировыми войнами, по сравнению с остальными странами — участницами опроса. Однако одной из стран, в которых менее четверти населения предпочло сильного лидера, стала Беларусь (24,6 %), которая практически не имела никакого опыта демократии, находясь в составе Советского Союза. Более того, бóльшую часть постсоветского периода своей истории эта страна управлялась самым авторитарным из европейских режимов. В этом конкретном случае граждане могли воочию убедиться в том, что сильный лидер со все более усиливающимися диктаторскими наклонностями в лице правящего в их стране с 1994 года Александра Лукашенко не является решением их проблем[58].

В некоторых случаях, таких, как война или кризис, появляется потребность в пламенных лидерах. Иногда по ним тоскуют и во времена, когда вполне достаточно более прозаичного руководства. Чаще всего пламенных лидеров называют харизматичными. Изначально слово «харизма» означало божий дар. В рамках концепции, созданной Максом Вебером, харизматик — прирожденный лидер, тот, кто обладает особыми, даже сверхъестественными талантами, и чья руководящая роль ни в коей мере не зависит от государственных институтов или от занимаемой должности. В харизматичном лидере видели пророка и героя, а следование за ним считалось подвигом веры. Для Вебера понятие харизмы являлось «ценностно нейтральным»[59]. Согласно этому подходу харизматичные лидеры способны как на ужасные злодейства, так и на великие благодеяния. В качестве примеров можно привести двух политических деятелей двадцатого века — Адольфа Гитлера и Мартина Лютера Кинга, появившихся уже после смерти Вебера (великий немецкий социолог скончался в 1920 году). Настороженность по отношению к харизматическим лидерам вполне оправданна, поскольку подразумевается, что их сторонники должны поступиться своим правом на критику, но окончательная оценка во многом зависит от отношения к целям, которым служат их пламенные речи.

Более того, само представление о том, что харизма — это особое врожденное свойство лидера, нуждается в серьезных уточнениях. В немалой степени именно сами последователи наделяют лидеров харизмой, поскольку им кажется, что этот человек воплощает искомые ими качества[60]. На протяжении существенной части своей политической карьеры Уинстон Черчилль в равной степени являлся объектом как насмешек, так и восхищения. В 1930-х годах его было принято считать неудачником, не оправдавшим первоначальных ожиданий. Скорее всего, статус харизматичного лидера ему обеспечили вдохновляющий образ и знаменитые речи времен Второй мировой войны. Однако значительно важнее, что вне зависимости от того, насколько он соответствовал расплывчатым критериям «харизматичности», Черчилль был тем руководителем, который был нужен именно там и тогда. Причем его популярность в 1940–1945 гг. в огромной степени определяла политическая обстановка — жестокая мировая война, во время которой он был олицетворением духа сопротивления, владевшим большинством британцев. Но стоило войне завершиться, как возглавляемая Черчиллем партия потерпела сокрушительное поражение на всеобщих выборах 1945 года. Это наглядная иллюстрация важного утверждения, что демократические парламентские выборы отнюдь не являются состязанием лидеров. У нас нет данных опросов, позволяющих сравнить популярность Черчилля и лидера лейбористов Клемента Эттли в те времена, но весьма вероятно, что сразу после войны Черчилль был бы впереди в подобном личном зачете. Тем не менее его «харизма» оказалась неустойчивой. Безусловно бывший «своим» в годы войны, с ее окончанием Черчилль вновь превратился в глазах доброй половины населения страны в «одного из этих аристократов».

Харизматическое лидерство можно получить, а можно потерять, и, как правило, оно не бывает пожизненным. Оно часто бывает опасным и регулярно преувеличенно высоко оценивается. Я полагаю, что более эффективными являются переосмысливающее и преобразующее виды лидерства. Каждому из этих видов посвящена отдельная глава книги. В моем понимании термин «переосмысливающее лидерство» раздвигает границы возможного в политике и радикальным образом меняет повестку дня. Оно может осуществляться руководителями политических партий как коллективно, так и индивидуально. Стремясь победить на выборах, партии обычно двигаются к «центризму». А вот переосмысливающие лидеры, как коллективные, так и индивидуальные, пытаются приблизить центр к себе. Они ставят целью изменить представления людей о возможном и желаемом. Вместо того чтобы принять за данность существующее в данный момент понятие центризма, они меняют его смысл и твердо придерживаются вновь заданных рамок. В Америке двадцатого столетия примерами переосмысливающих руководителей были Франклин Д. Рузвельт с «Новым Курсом» и Линдон Б. Джонсон с реформами «Великого Общества» и законами о гражданских правах. В Великобритании в категорию переосмысливающих лидеров попадает Маргарет Тэтчер. Она ссылалась на своего наставника, сэра Кита Джозефа, жалуясь на превращение послевоенной политики в «социалистическую болтологию», благодаря чему каждое последующее правительство лейбористов «смещало страну все дальше влево». Даже при «неизменности позиций тори», своим «соглашательством» они потворствовали смещению центра политической тяжести влево[61]. Правительство лейбористов во главе Тони Блэром с 1997-го по 2007-й и Гордоном Брауном с 2007-го по 2010-й занимало новую центристскую позицию (в соответствии с тем, как ее переосмыслила Тэтчер) примерно так же, как консервативные правительства Гарольда Макмиллана и Эдварда Хита (объекты претензий со стороны Тэтчер) занимали центральную позицию, сдвинутую влево лейбористским правительством Клемента Эттли в период 1945–1951 гг.

Преобразующие лидеры — редкий тип людей, совершающих еще более значительные изменения. Под преобразующим лидером я имею в виду того, кто играет решающую роль в смене экономического уклада или политического строя страны или того, кто играет существенную роль в изменении системы международных отношений, что еще более примечательно. Столь высоко установленная планка позволяет нам определить грань между самыми серьезными реформаторами и создателями новых смыслов, с одной стороны, и теми, кто играет ключевую роль в проведении системной трансформации, — с другой. Здесь крайне важен политический контекст. Преобразующий лидер — исключительная редкость для демократического общества по той простой причине, что в условиях демократии резкие изменения невозможны. Перемены обычно происходят постепенно для того, чтобы считать роль какого-то одного лидера определяющей в системных изменениях. Фундаментальные перемены — к лучшему или к худшему — обычно происходят значительно быстрее в условиях авторитарного режима. Это отчетливо прослеживается на примерах переходов от авторитарного режима или к таковому. Однако, говоря о преобразующих лидерах, мы подразумеваем системные перемены к лучшему.

В таком случае в использовании термина присутствует нормативный элемент. В этой книге демонстрируется различие между преобразующими и революционными лидерами (которые рассмотрены в главе 5), несмотря на то, что последние тоже изменяют систему после своего прихода к власти. Однако они делают это, опираясь на принуждение. Владимир Ленин в России, Иосип Броз Тито в Югославии, Мао Цзэдун в Китае, Фидель Кастро на Кубе и Хо Ши Мин во Вьетнаме играли решающую роль в совершении фундаментальных изменений экономического и политического строя своих стран. В этом смысле они также являлись преобразующими лидерами, но революция обычно понимается как насильственное свержение существующего режима и чаще всего приводит к новым формам авторитарного правления. Таким образом, следует отличать революционных лидеров от тех, кто играет решающую роль в преобразовании политической или экономической системы, не прибегая к насильственному захвату власти или физическому подавлению оппонентов.

Идея существования или насущной необходимости появления лидера, который по всем статьям превосходит своих коллег и главенствует в политическом процессе, достаточно широко распространена в демократических обществах. В качестве описания природы власти конкретного лидера она зачастую вводит в заблуждение и является вредной. Будучи премьер-министром Великобритании с 1997 по 2007 год, Тони Блэр стремился доминировать в политике и, несомненно, задавал тем самым тон правительству. Однако реальную степень его влияния легко переоценить. Значительная часть важных политических шагов, предпринятых правительством, не была напрямую связана с премьер-министром. Его наиболее значительным политическим наследием стала конституционная реформа, во многом бывшая результатом решений, принятых до Блэра и воспринимавшихся им без особого энтузиазма. К ним относились частичная передача властных полномочий Шотландии и Уэльсу, раздел власти в Северной Ирландии, реформа Палаты лордов, законы о гражданских правах и Закон о свободе информации[62]. Этот последний законодательный акт Блэр называет в своих мемуарах «маразмом», вопрошая при этом: «Где был сэр Хамфри, когда я в нем так нуждался?»[63]. В части конституционной реформы Блэр сыграл ведущую роль (впрочем, наряду с прочими важными действующими лицами) лишь в достижении договоренностей о разделе власти в Северной Ирландии, и североирландское урегулирование можно считать его наиболее знаменательным достижением.

То, что влияние Блэра как премьер-министра было не столь значительным, как ему хотелось, вытекало из природы его непростого, а часто и далеко не мирного сосуществования с властным и решительным министром финансов. Именно он, Гордон Браун, являлся главной фигурой в критически важной области экономической политики. Блэр и его ближайшее окружение были готовы поддержать участие Великобритании во введении в оборот общеевропейской валюты, но Браун помешал этому, настояв на соблюдении пяти условий, которые должны были быть полностью соблюдены, прежде чем страна сможет согласиться на переход к евро. Эти условия были сознательно сформулированы так, чтобы их было невозможно соблюсти либо как минимум чтобы наделить исключительным правом судить об их соблюдении министра финансов[64]. Алистер Дарлинг, член кабинета во время правления лейбористов с 1997-го по 2010-й (и министр финансов в правительстве Гордона Брауна в последние три года этого периода), подтверждал, что при Блэре экономическая политика практически полностью контролировалась Брауном, а единственным экономическим вопросом, в котором «Блэр проявил огромное усердие, включая экстраординарные консультации с кабинетом, и к которому он старался нас склонить»[65], был переход на общеевропейскую валюту. В этом Блэр, разумеется, потерпел неудачу. Дарлинг — не единственный, кто испытал облегчение в результате победы министра финансов в поединке с премьером.

Отношения между Блэром и Брауном испортились до такой степени, что премьеру и его ближайшим советникам стало очень сложно получать информацию о том, чтó именно министр собирается включить в годовой бюджет. Главный помощник Блэра Джонатан Пауэлл отмечает, что Браун «отшил» двух экономических советников с Даунинг-стрит, «не предоставляя им достаточной информации и запретив сотрудникам министерства встречаться с ними»[66]. В ключевых аспектах экономической политики постоянно желавший производить впечатление сильного лидера Блэр на самом деле обладал меньшим влиянием, чем многие из его предшественников. Другое дело — внешняя политика. Здесь Блэр был куда более влиятелен, особенно в том, что касалось отношений с Соединенными Штатами и ближневосточной политики. В своих мемуарах Тони Блэр раз за разом подчеркивает, что решение о вступлении Великобритании в войну в Ираке в 2003 году принадлежало ему, что в качестве премьер-министра он обладал для этого достаточными полномочиями и что, даже несмотря на несогласие людей на военную интервенцию, они «с пониманием отнеслись к тому, что лидер был обязан принять решение» (курсив автора)[67].

Упор на единственного лидера — вершителя судеб — еще более характерен, часто с губительными последствиями, для авторитарных и тоталитарных режимов. При них, разумеется, в руках лидеров сосредотачивается значительно больше власти, чем это было бы возможно при демократических формах правления. Внутри властной верхушки, вероятно, и существуют определенные сдерживающие факторы для действий авторитарного лидера, но при этом законодательные органы являются не более чем фасадом, судебная власть услужливо выполняет волю политического руководства, а средства массовой информации подконтрольны и подцензурны с разной степенью жесткости. Само собой разумеется, что высшее руководство авторитарных и тоталитарных режимов никак не подотчетно своим согражданам. Однако даже в этих случаях налицо существенные различия между индивидуальным и коллективным отправлением авторитарной власти (что будет рассмотрено в главе 6). В тоталитарной системе один человек (а в таких системах всегда доминировали мужчины) обладает преобладающей, часто безграничной властью. В отличие от них авторитарные режимы могут быть и автократическими, и олигархическими. То есть в некоторых из них правит единственный диктатор, в других — присутствует коллективное руководство. Чем больше количество его членов, тем большим количеством точек входа для лоббирования своих интересов в высшем руководстве обладают привилегированные сообщества. Даже в авторитарном режиме с коллективным типом руководства, как в Советском Союзе второй половины 1980-х годов, личные качества и ценностные ориентиры главного лидера могут иметь огромное значение, как в случае с Михаилом Горбачевым. Потенциал его воздействия значительно выше, чем в демократических обществах, если иметь в виду многочисленные препятствия, лишающие демократического лидера возможностей навязывать свою волю.

Индивидуальное и коллективное руководство

Таким образом, под «сильным» лидерством обычно принято понимать сосредоточение власти в руках одного человека и ее решительное использование. При этом чем больше власти и авторитета скапливается в его руках, тем больше этот лидер верит в свою безграничную правоту и незаменимость. Чем больше решений принимает руководитель в индивидуальном порядке, тем меньше времени у него остается на обдумывание своих действий и взвешенное рассмотрение их оснований. Поскольку даже у самого сильного из лидеров в сутках всего двадцать четыре часа, его помощники сталкиваются с необходимостью принимать решения от его имени (часто к их вящей радости). Это всего лишь одна причина, по которой следовало бы противостоять привлекательности «сильного руководства» человека, находящегося на вершине политической иерархии.

В условиях демократии коллективное руководство осуществляется политическими партиями. Хотя у партий часто бывает плохая репутация, а членство в них значительно сократилось во многих странах за последние полвека, они остаются обязательным элементом функционирования демократии, обеспечивают связность политического процесса и предоставляют широкие возможности для политического выбора и определенную степень подотчетности[68]. Если, согласно широко бытующему мнению, электорат голосует именно за конкретного лидера, а не за политическую партию или программу, то не должно быть ничего особенно плохого в том, что помощники главного лидера более влиятельны, чем высшее руководство правящей партии. Однако, как уже замечалось и как будет показано в главе 2, рассмотрение голосования на всеобщих демократических выборах как голосования за или против отдельно взятого лидера является в лучшем случае огромным дезориентирующим упрощением.

Когда лидер демократической партии, прекрасно сознающий политический позор своего возможного отстранения, говорит, по сути, «либо поддерживайте меня, либо гоните меня вон», он обычно тем самым утверждает свои притязания на роль верховного арбитра[69]. Тем не менее идея того, что один и тот же человек может быть самым компетентным судьей в любых политических вопросах, является странной точкой зрения для демократического общества. Бывший британский премьер Тони Блэр писал, что «сильный лидер нуждается в лояльных сторонниках», добавляя: «Если вы считаете, что руководство ошибается или существенно заблуждается, меняйте лидеров, но не оставляйте лидера без поддержки»[70]. Глава администрации Блэра Джонатан Пауэлл посвятил целую книгу подробному описанию способов, с помощью которых политический лидер может и должен максимизировать власть над коллегами и партией[71]. Чем больше лидер отдаляется от других избираемых политиков, тем больше возрастает влияние его советников, назначаемых невыборным путем, — таких, как Пауэлл. Действительно, личная роль последнего в подготовке назначений министров выглядит в его «мемуарах-учебнике» просто гигантской, несмотря на всю его приверженность идее «сильного лидера» и стараниям подать Блэра именно в таком свете. Пауэлл, очевидно считающий афоризмы Макиавелли вполне применимыми в условиях демократии, пишет: «Всякий раз, когда на смену сильному премьер-министру приходит слабый, делается заявление, что правительство будет работать на коллегиальной основе, однако на самом деле подразумевается, что новый премьер не обладает достаточной властью для эффективного самостоятельного руководства»[72].

Сегодня лишь немногие будут согласны с Томасом Карлейлем, говорившим: «История того, что человек совершил в этом мире», есть, «в сущности, история великих мужей, потрудившихся здесь, на Земле»[73]. И не только потому, что Карлейль забыл о великих женщинах. Тем не менее готовность, с которой политики и журналисты устремляют свои ожидания и надежды лишь на одного человека во власти, отдает глубоко ошибочным карлейлевским пониманием истории. То, в какой степени и «политический класс», и широкие слои общественности считают приемлемой идею возвышения одного лидера над всеми остальными в условиях демократического правления, не может не озадачивать. Порождаемые в этой связи ожидания означают, что главы правительств могут приобретать еще больший политический вес, чем это подразумевается их должностью. Благодаря изменению взглядов на рамки допустимого для президента или премьера их властные полномочия могут переопределяться и в отсутствие каких-либо явных конституционных изменений.

Это произошло даже в Соединенных Штатах с их уникально высоким почтением к конституционным нормам. Первая статья американской Конституции предоставляет право объявления войны конгрессу. Президент страны как Верховный главнокомандующий может применить силу в случае агрессии против Соединенных Штатов, но во всех остальных случаях, следуя букве основного закона страны, он может прибегнуть к военным действиям лишь с разрешения конгресса[74]. Одним из наиболее заметных и последовательных критиков смещения полномочий на ведение военных действий от конгресса к президенту был Луис Фишер, в течение четырех десятилетий работавший в аппарате конгресса старшим специалистом по разделению властей[75]. Он считает, что президенты Гарри Трумэн, Линдон Джонсон, Рональд Рейган и Джордж Буш-мл. выходили за рамки своих конституционных полномочий, приступая к военным действиям до одобрения конгресса. В числе конкретных примеров — вьетнамская война 1964–1975 гг. и войны двадцать первого столетия в Афганистане и Ираке. Фишер считает, что, уступая внеконституционные права президенту, не настаивая на собственных прерогативах и на критическом изучении операций с участием американских вооруженных сил, конгресс проявлял излишнюю пассивность. Он утверждает, что и республиканцам, и демократам «нужно переосмыслить обоснованность президентских войн», а законодатели «должны быть готовы к использованию всей широты своих полномочий»[76].

Вместе с тем внешняя политика, включая важнейшие вопросы войны и мира, является той областью, в которой, начиная с середины двадцатого века, роль глав государств — и не только Соединенных Штатов — стала существенно более важной. Этому во многом способствовало беспрецедентное возрастание скорости коммуникаций, оказавшее огромное воздействие и на политическое руководство в целом.

Гигантскую роль сыграло создание международных телефонных каналов связи. Первый трансатлантический телефонный разговор состоялся лишь в 1915 году, а регулярная связь между континентами установилась к концу 1920-х годов. Развитие воздушного транспорта улучшило внешнеполитические контакты. Прилет Невилла Чемберлена на самолете в Мюнхен на злополучную встречу с Адольфом Гитлером в 1938 году был весьма необычным явлением для своего времени. Предшественник Чемберлена Стэнли Болдуин вообще никогда не поднимался на борт самолета. Однако он был последним британским премьером, избегавшим воздушного транспорта. Во время Второй мировой войны важнейшие встречи лидеров союзных государств, противостоявших Гитлеру, проходили в Касабланке, Тегеране и Ялте, а сразу после победы над нацистской Германией — в Потсдаме. В послевоенную эпоху обычным явлением стали «переговоры в верхах» между потенциальными противниками и регулярные личные встречи с зарубежными союзниками. Как только более частые личные контакты между главами государств стали технически осуществимы, дипломатия перешла на высший политический уровень, а роль не только парламентов, но и послов, и даже министров иностранных дел несколько снизилась.

Таким образом, новые технологии, сделавшие возможной мгновенную связь между высшими руководителями, оказали глубокое воздействие на способы взаимодействия между правительствами во внешнеполитических вопросах. Интернет существенно расширил информационное давление на политиков, и в первую очередь на лидеров. Все вместе взятые, эти изменения постепенно сокращали роль законодательной власти в военной политике, а кроме того, означали, что глава правительства не может полностью отдать дипломатию в ведение Министерства иностранных дел даже при наличии такого желания. Тем не менее возросшая скорость коммуникации не является достаточным основанием для того, чтобы сосредотачивать дипломатические вопросы, и особенно решения, связанные с войной и миром, в руках главы исполнительной власти, будь то президент Соединенных Штатов или премьер-министр европейского государства. Подготовка военной операции требует времени, и это один из аргументов, которые используют руководители исполнительной власти, утверждая, что специфика существующих мировых угроз и вытекающая из нее необходимость быстрого реагирования означают, что они обладают исключительным правом решать вопрос о применении силы. Как утверждает Фишер, в американской ситуации слишком сильный акцент делался на быстроту реакции и существовало слишком большое доверие к мнению президента. Он пишет, что «если нынешние угрозы национальной безопасности настолько велики, то не менее велик и риск президентского просчета и расширения границ его власти, что дает еще больше оснований настаивать на тщательном изучении и утверждении силовых решений конгрессом. В современных условиях президентские решения нуждаются в более, а не менее тщательной проверке»[77].

В сентябре 2013 года президент Барак Обама совершенно неожиданно запросил одобрение конгресса на удары по ряду целей в Сирии в качестве реакции на использование режимом Асада химического оружия в гражданской войне. Однако это решение было мало связано с желанием следовать букве американской конституции. В первую очередь оно диктовалось заботой о внутренней легитимности и желанием разделить ответственность за военные действия после скандалов с Ираком и Афганистаном. К этому моменту прецедент запроса одобрения у законодателей уже был создан британским премьером Дэвидом Кэмероном. Палата общин дала правительству почти неслыханный отпор и отказалась поддержать любые силовые действия, полностью исключив тем самым британское участие в ударах по целям в Сирии. Известие об этом способствовало расширению дискуссии по данному вопросу в конгрессе и в целом в Соединенных Штатах, и победа Белого дома стала отнюдь не очевидной. Помимо членов обеих палат и обеих партий (особенно демократов), опасавшихся, что американское военное вмешательство лишь осложнит и без того тяжелую ситуацию, в дискуссии участвовал целый ряд республиканцев, желавших просто поспособствовать поражению Обамы.

На пресс-конференции в Лондоне 9 сентября 2013 года госсекретарь Джон Керри заявил, что у Башара Асада есть единственный способ избежать военного вмешательства — в недельный срок полностью передать все запасы химического оружия. («Но он не будет этого делать. Да это и невозможно по объективным причинам».) За слова Керри зацепился его российский коллега, министр иностранных дел Сергей Лавров, который немедленно выступил с инициативой принудить Асада сдать все химическое оружие. Россия пользовалась в Сирии наибольшим влиянием, а президент Владимир Путин был в первых рядах противников предполагаемого американского военного вмешательства. Обама охотно отреагировал на это, отложив и ракетный удар, и, соответственно, голосование в конгрессе. Начало процесса химического разоружения Сирии под контролем международных наблюдателей на базе договоренностей Керри с Лавровым имело двойной положительный эффект для американского президента (не говоря уже о том, что это была в некотором смысле победа российской дипломатии). Это означало уход от риска провала важной президентской внешнеполитической инициативы в конгрессе и, что еще более важно, повышало вероятность достижения промежуточной цели — ликвидации сирийского химического вооружения — без совершенно непредсказуемого в своих последствиях одностороннего военного вмешательства. Этот итог стал непредвиденным результатом внесения вопроса на рассмотрение конгресса, но при этом у всех вовлеченных сторон появилось время на размышление и на последующие переговоры. Такое решение не положило конец гражданской войне, подавляющее большинство жертв которой было убито не химическим оружием. Однако оно привело к американо-российскому сотрудничеству по данной проблематике, что сделало перспективу мирной договоренности об окончании конфликта несколько более ясной, чем ракетные удары, которые неизбежно повлекли бы за собой жертвы среди гражданского населения[78].

Пример Трумэна

Гарри Трумэн — один из президентов, которых критикуют за использование вооруженных сил без одобрения конгресса. Помимо этого, в 1950 году его решение о развертывании войск в Корее дало старт притязаниям исполнительной власти на право инициировать военные действия[79]. Однако чрезвычайно важно то, что это был не односторонний акт со стороны Соединенных Штатов. Трумэн заручился разрешением на военную операцию от Организации Объединенных Наций. Американский контингент был основой международных сил под эгидой ООН, которые были направлены для защиты Южной Кореи от нападения коммунистов с Севера[80]. Более того, Трумэн относился к тому типу руководителей, которые действительно готовы прибегать к помощи коллективного разума при решении самого широкого круга стоящих перед ними задач. Вполне понятно, что большинство политиков, достигающих высокого должностного положения, и особенно те, кто находится на высших постах, отличаются амбициозностью и склонностью в полной мере наслаждаться своей властью и авторитетом. Однако есть и те, кто, не в полной мере соответствуя этому обобщению, являет собой пример наиболее эффективных государственных руководителей. К их числу относился и Трумэн. Он не был ни переосмысливающим, ни тем более преобразующим лидером, но действовал успешно. Если желание иметь «сильного руководителя» в лице единственного человека открывает путь к идолопоклонству, то это не означает отсутствия потребности в руководстве как таковом. Его источником может и должен быть высший государственный чин, но оно также может и должно исходить от других членов демократически избранного правительства.

Вынужденно ставший вице-президентом, Трумэн и президентом Соединенных Штатов стал вынужденно — к высшему государственному посту его привела смерть Франклина Рузвельта в 1945 году. Его репутация как президента с годами выросла, а возглавляемая им администрация заложила прочные основы послевоенного порядка как в Америке, так и в Европе[81]. Далекий от стремления контролировать все и вся, Трумэн был готов передать максимум полномочий во внешнеполитических вопросах своим госсекретарям — сначала генералу Джорджу Маршаллу, а затем Дину Ачесону. В начале своего президентства он не доверял их ведомству, отмечая в дневниковых записях, что «ребята в полосатых брюках» или «умники» из «государственного департамента, как обычно, выступают не в интересах США»[82]. В этом отношении он походил на Маргарет Тэтчер, которая, по замечанию ее внешнеполитического советника сэра Перси Крэддока, считала британский Форин Оффис «пораженцами, даже коллаборационистами». Тэтчер разделяла точку зрения, что это «министерство, которое печется об иностранцах примерно так же, как министерство сельского хозяйства печется о фермерах», которую Крэддок приписывает ее ближайшему союзнику по кабинету Норману Теббиту[83]. Однако, в отличие от Тэтчер, взгляды Трумэна изменились. Хотя право американского президента определять внешнеполитический курс (кроме права на объявление войны) намного тверже закреплено Конституцией по сравнению с аналогичным правом премьера в парламентской системе, Трумэн относился к Маршаллу и Ачесону с огромным уважением и не делал ничего, умаляющего их полномочия.

Свой знаменитый труд о президентской власти Ричард Э. Нойстадт начинает с акцента на границах власти американского президента, во многом основываясь на точке зрения Трумэна, который утверждал: «Я целыми днями уговариваю людей делать то, что они обязаны были бы делать и сами, без моих уговоров … Вот вам и все президентские полномочия»[84]. Выступая буквально накануне избрания президентом генерала Эйзенхауэра в 1952 году, Трумэн представлял, как тот будет сидеть на его месте: «Сделать это! Сделать то! А делаться ничего не будет. Бедный Айк — это ведь ни капли не похоже на армию»[85][86] (курсив оригинала). Впрочем, приверженный принципам коллегиальности, Трумэн не стеснялся употребить свою власть, если его непосредственные подчиненные из высших эшелонов власти превращались в неподдающихся уговорам упрямцев.

Он не боялся увольнять популярных деятелей, даже если такие увольнения могли повредить ему в глазах общественности. Когда в 1946 году министр торговли Генри Уоллес начал проводить нечто похожее на собственную внешнюю политику (менее критично относиться к Советскому Союзу и больше критиковать Англию), Трумэн уволил его, хотя и не без некоторых первоначальных колебаний между поддержкой Уоллеса или своего тогдашнего госсекретаря Джеймса Ф. Бернса. В письме к матери и сестре Трумэн писал: «Чарли Росс [пресс-секретарь президента] сказал, что тем самым я показал, что скорее останусь прав, чем останусь президентом, а я сказал, что скорее буду кем угодно, чем президентом»[87]. Трумэн был столь же бесстрашен и в 1951 году, когда отозвал генерала Дугласа Макартура с поста командующего войсками в Азии из-за разногласий по политическим вопросам, выраженных в манере, сочтенной президентом «прямым нарушением субординации». В 1950 и 1951 годах Макартур все более настойчиво высказывался о необходимости расширения корейской войны на территорию Китая с возможным применением ядерного оружия. Он настаивал, что, «если мы проиграем войну с коммунизмом в Азии, падение Европы станет неизбежностью»[88].

В своих дневниках Трумэн отмечал, что отставка Макартура произвела «настоящий взрыв» и «письма и телеграммы оскорбительного содержания посыпались десятками»[89]. Вскоре в почтовом ящике находились уже не «десятки», а целых восемьдесят тысяч посланий на тему отставки Макартура, в значительном большинстве которых выражалась поддержка генералу. 90 % телеграмм, направленных в конгресс, были отправлены сторонниками генерала. Даже опрос Гэллапа (намного более репрезентативный) выявил, что 69 % респондентов поддерживают Макартура и лишь 29 % согласны с решением президента[90]. Трумэн подвергся яростным нападкам в сенате. Сенатор от штата Индиана Уильям Дженнер заявил, что правительством Соединенных Штатов управляют тайные советские агенты, а Ричард Никсон, в те времена тоже сенатор, назвал отставку Макартура умиротворением коммунизма. Сенатор Джозеф Маккарти (чьи старания найти коммунистов в каждом правительственном шкафу, не говоря уже об армии и Голливуде, дали путевку в жизнь термину «маккартизм») сказал, что Трумэн, скорее всего, был пьян, когда принимал решение, и что этого «сукина сына следует подвергнуть импичменту»[91].

Политическая система Соединенных Штатов устроена так, что важнейшими властными прерогативами президента являются выбор и, при необходимости, смена министров, ответственность за назначение высших военных чинов и внешнеполитические решения. Но стиль Трумэна отлично характеризует то, что самое выдающееся внешнеполитическое достижение его президентства известно как план Маршалла, а не план Трумэна[92]. Экономика западноевропейских стран, как победивших, так и проигравших во Второй мировой войне, была полностью разрушена. Существовало опасение, что демократия будет подорвана экономическим крахом, в то время как Советский Союз обеспечил себя целым рядом государств-сателлитов в восточной части континента. Политика экономической поддержки демократии, разработанная госсекретарем Маршаллом при полной поддержке Трумэна и с помощью Ачесона (в то время — правой руки Трумэна в госдепартаменте), сыграла решающую роль в оздоровлении и восстановлении Европы. Как сказал британский министр иностранных дел того периода Эрнест Бевин, это было «подобно спасательному кругу, который бросили утопающему»[93].

Лидерство и власть

Говорят, что все политические карьеры заканчиваются неудачами. В этом преувеличении есть доля истины. Многие до тех пор успешные политические жизни заканчивались поражением на выборах, но лидер, проигравший выборы после нескольких лет правления, — нормальное явление в условиях демократии. Политик, приведший свою партию к поражению на избирательных участках, часто добровольно отказывается от руководства ею. Так, например, в Великобритании сэр Алек Дуглас-Хьюм ушел в отставку после проигрыша консерваторами всеобщих выборов 1964 года. Так же поступил и Нил Киннок, никогда не занимавший государственных постов и приведший лейбористов к поражению и в 1987-м, и в 1992 году. Гордон Браун ушел в отставку после выборов 2010 года, на которых абсолютного большинства не получила ни одна партия, но консерваторы показали лучший результат по сравнению с лейбористами. Более серьезной разновидностью неудачи является изгнание руководителя его или ее коллегами по правительству или партии. Обычно это становится уделом зарвавшихся лидеров, старавшихся сконцентрировать в своих руках максимум власти и высокомерно относившихся к коллегам. Среди британских премьер-министров свои посты покидали, как им казалось, преждевременно Дэвид Ллойд-Джордж, Невилл Чеберлен, Маргарет Тэтчер и Тони Блэр, которым не удалось сохранить поддержку собственных сторонников в парламенте.

Однако по-прежнему бытует широко распространенное мнение, что и в демократическом государстве стоит наделять отдельного лидера большей властью и полномочиями[94]. При этом не принимаются во внимание очевидные факты (некоторые из них приведены в главах 2 и 7), свидетельствующие о том, какой ценой это в конечном итоге обходится и для самих лидеров, и для их стран. Это ни в коем случае не отменяет того, что отдельные руководители (а в демократических государствах это не только главный лидер) могут действительно полностью изменять картину политической жизни — к лучшему или к худшему. На своем посту подобный лидер может оказывать огромное влияние на государственную политику и жизнь своей страны, невзирая на последующее смещение собственными коллегами по партии. Наглядным примером служит премьерство Маргарет Тэтчер в Великобритании, продолжавшееся с 1979 по 1990 год. Тэтчер можно считать принадлежащей к числу немногочисленных лидеров партий и премьер-министров демократических государств, которые радикально переосмыслили суть политической дискуссии. Тем не менее ее стиль руководства находился на грани высокомерия и в конечном итоге обусловил ее крах.

Таким образом, нет никакой необходимости прибегать к концепции «Великого Мужа» или «Великой Женщины», чтобы отдавать себе отчет в огромном значении некоторых лидеров. Впадать в противоположную идее «Великого Мужа» крайность часто бывает свойственно экономистам и специалистам по экономической истории, отстаивающим взгляд на историю как на продукт действия объективных сил. Было бы глупо отрицать важность фундаментальных сдвигов в способах добычи средств к существованию, технологических изменений, или значение серии мировых экономических кризисов, ставших полным сюрпризом для политического руководства и, кстати, для подавляющего большинства экономистов. Кроме того, лидеры оказались также относительно беспомощны перед лицом глобализации, переместившей производство из одних стран и континентов в другие и потребовавшей серьезной структурной адаптации от некоторых из наиболее развитых мировых экономик. При этом было бы абсурдно утверждать, что политика государств или международных организаций никак не влияет на способы управления технологическими изменениями или на ликвидацию последствий финансовых потрясений. Подобные явления, безусловно, требуют внимания руководства, но это руководство должно быть коллегиальным и коллективным. Тем не менее экономические депрессии часто способствуют укреплению мифа о сильном лидере — веры в то, что сильная и харизматичная личность даст ответы на эти и все остальные вопросы. Мрачными примерами подобной тенденции является правление Бенито Муссолини в Италии межвоенного периода и, в еще большей степени, взлет популярности Адольфа Гитлера на выборах в глубоко депрессивной Германии в 1930 году с последующим приходом к власти[95].

Подавляющее большинство лидеров, о которых я пишу в этой книге, являлись представителями государственной власти. Когда термин «сильный лидер» применяется к политикам, речь идет о лидере партии, премьере или президенте. Перед глазами возникает образ главы государства в окружении советников, предоставляющих информацию и рекомендации, но в конечном итоге уступающих высшему руководителю. Однако чрезмерная уступчивость является синонимом плохих решений. Лидер нуждается в политически опытных коллегах, отстаивающих свои позиции и не стесняющихся выражать свое несогласие с мнением человека, формально или неформально председательствующего на обсуждении. Это вряд ли приведет к его открытому противостоянию со своим или теневым кабинетом, поскольку демократический лидер сделает необходимые выводы из того, что его коллеги остаются при своем мнении. Только лидеры с диктаторскими замашками, чересчур уверенные в превосходстве собственной точки зрения, станут продавливать решение против воли большинства коллег. Однако поскольку у глав правительств обычно бывает определенная свобода в принятии решений о повышении или понижении сотрудников кабинета, в большинстве случаев им не стоит доверять уступчивости последних, многие из которых стремятся заработать очки, соответствуя пожеланиям руководства. Это важный инструмент власти, но у него есть свои ограничения. Лидер, теряющий доверие большой части своих высокопоставленных коллег, вряд ли выживет в демократической политической партии.

Лидер нуждается в коллегах, отстаивающих свои позиции.

Различия между подотчетным и деспотичным, честным и коррумпированным, эффективным и неэффективным государственным управлением оказывают огромное влияние на жизнь и благосостояние обычных людей. Поэтому то, что делают политики, находящиеся во главе этой власти (и какую ответственность они несут за свои действия и стиль руководства), безусловно, достойно нашего пристального внимания. Государственный аппарат существенно увеличивает потенциал влияния лидера. Однако не стоит забывать о том, что держать в руках рычаги государственного управления означает не то же самое, что лидерство в его самом чистом виде. Наиболее подлинное политическое лидерство имеет место, когда огромное количество людей вдохновляет человек, взгляды которого им созвучны, даже несмотря на отсутствие у него власти. Таким лидером может быть вновь созданная или набирающая силу партия, сообщество или отдельная личность. Эффективность подобного политического лидерства определяет готовность окружающих принять идейный посыл и вступить в ряды движения. Выдающимися примерами в двадцатом веке были лидер индийского движения против британского имперского правления Махатма Ганди и американский борец за гражданские права Мартин Лютер Кинг. Оба пошли по пути ненасильственного сопротивления (на самого Кинга сильно повлиял Ганди) и доказали миру, что его не следует путать с непротивлением.

В двадцать первом веке наиболее выдающимся примером лидерства (или мужества) стала Малала Юсуфзай — школьница из долины Сват в Пакистане, получившая мировую известность благодаря своим выступлениям за право девочек на образование. В октябре 2012 года талибы пытались убить ее выстрелом в голову, и эта попытка едва не увенчалась успехом. Покушение было направлено не только на то, чтобы положить конец ее правозащитной деятельности, но и на то, чтобы запугать других учениц и заставить их отказаться от учебы. С одиннадцатилетнего возраста Малала Юсуфзай публично выступала за образование для девочек. В своем блоге для Би-би-си она писала о своей борьбе за право посещать школу в условиях насаждавшегося талибами мракобесия и их враждебного отношения к женскому образованию. После того как в пятнадцатилетнем возрасте на нее было совершено покушение (ранение повлекло за собой многочисленные операции, сначала в Пакистане, а затем в Англии, но жизнь девочки была спасена), Малала стала самым молодым в истории кандидатом на Нобелевскую премию мира[96]. В день своего шестнадцатилетия, 12 июля 2013 года, она выступила в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке на заседании под председательством генерального секретаря Пан Ги Муна[97]. К этому моменту более четырех миллионов человек подписали петицию «Я — Малала», призывавшую обеспечить образование для пятидесяти семи миллионов детей (по большей части — девочек), лишенных возможности посещать школу[98]. Стоит еще раз подчеркнуть, что это — лидерство более искреннее по сравнению с властью глав государств, имеющих возможность раздавать чины и почести.

Разумеется, далеко не все лидеры, способные повести за собой целое движение, исповедуют высокие моральные ценности. Привлекать сторонников хорошо получалось и у Бенито Муссолини в Италии сразу после Первой мировой войны, и у Адольфа Гитлера в Германии 1930-х годов, когда в их распоряжении еще не было инструментов государственной власти. То есть по сравнению с периодами их пребывания у власти тогдашнее лидерство Муссолини и Гитлера было в большой степени непосредственным, хотя и морально предосудительным, с точки зрения будущих поколений. Из-за их ораторских способностей и умения привлекать многочисленных горячих приверженцев Муссолини и Гитлера часто относят к числу харизматичных лидеров. Кроме того, они совершили переход от одного вида лидерства к другому — от руководства сторонниками, сделавшими добровольный выбор, к руководству, основанному на государственном репрессивном аппарате.

Существует множество других примеров людей, проделавших путь от лидеров, полагающихся на силу убеждения и личного примера, до представителей государственной власти. Так, один из выдающихся лидеров двадцатого века Нельсон Мандела был ведущим борцом с режимом апартеида в Южной Африке, прошел через неимоверные тяготы двадцати семи лет тюремного заключения и в итоге стал президентом ЮАР. Другой яркий пример стихийного политического лидерства, превратившегося с течением времени в полномочия первого лица государства, — путь Леха Валенсы от лидера забастовки на гданьской судоверфи в коммунистической Польше к президентству в посткоммунистической Польше.

Выбор лидера в условиях демократии

Впрочем, многие главы государств не привлекали огромного количества сторонников до того, как становились руководителями партий, а впоследствии — государств. Иногда такие последователи вообще практически отсутствовали за пределами их ближайшего окружения. Их избрание определялось совокупностью разнообразных причин и работой целого ряда механизмов. В недемократических режимах они часто выбирали сами себя, например в случае военного переворота. В парламентских демократиях (в том числе, до недавнего времени, в Австралии) выбор может определяться селекторатом, состоящим исключительно из членов партии, заседающих в законодательном органе. Во многих других странах выбор осуществляется более широким кругом заинтересованных лиц, в том числе и на общепартийной основе. (В этом случае голоса парламентариев могут иметь значительно больший вес, чем голоса рядовых членов партии, как, например, это происходит в Великобритании. Считается, что члены парламента обычно имеют значительно лучшее представление о кандидатах соперничающих партий.) Избранным лидерам не стоило бы полагать, что выбор пал на них в силу исключительных личных качеств, благодаря которым коллеги и соратники по партии делегировали им право принимать эпохальные решения. Однако, судя по тому, как некоторые из них, часть их коллег и средства массовой информации обсуждают политические вопросы, часто создается впечатление, что все они исходят именно из такого предположения.

Представление о том, что лидеры политических партий или главы правительств были избраны на свои посты, поскольку уже продемонстрировали выдающиеся таланты руководителей и люди готовы следовать за ними, является, за редким исключением, притянутым за уши. В партии, где присутствуют резкие политические разногласия, выбор может пасть на человека, в котором увидят потенциального объединителя, или, наоборот, на выразителя взглядов большинства. Часто голоса отдают самым красноречивым и убедительным пропагандистам партийных взглядов. Иногда, но далеко не всегда, члены партии голосуют за человека, который, согласно опросам общественного мнения, наиболее популярен среди электората. Лидером могут избрать того или ту, кто, как считается, наиболее беспристрастен в своих политических предпочтениях и умеет создавать коалиции как в собственной партии (поскольку серьезные партии всегда неоднородны), так и среди законодателей. Если воспользоваться примерами двух самых известных лидеров-женщин, то последнее соображение будет совершенно справедливо по отношению к канцлеру Германии Ангеле Меркель, но категорически неверно, если говорить о бывшем британском премьере Маргарет Тэтчер. В условиях парламентаризма большим плюсом для кандидата на роль лидера являются успехи на законодательном поле. Они поднимают боевой дух партии и транслируются электорату через СМИ. В течение минувшего полувека во всех демократических странах лидерам с каждым годом становилось все более важно хорошо выглядеть на телеэкране.

Как правило, в странах с парламентским строем премьер-министры до переезда в свой кабинет занимали министерские посты. Поэтому они уже обладают определенным опытом государственного руководства. В Великобритании двумя исключениями из общего правила были Тони Блэр в 1997 году и Дэвид Кэмерон в 2010 году. Причинами были их относительно молодой возраст и то, что их партии в течение длительного промежутка времени не были у власти. Американские президенты почти никогда не занимают должностей в федеральном правительстве до прихода на высший пост исполнительной власти. Кресло в сенате дает весьма ограниченный опыт политической координации и вообще никакого в том, что касается управления огромным бюрократическим аппаратом. Пост губернатора штата — не слишком удачная подготовка к роли на международной арене, которую обязан играть американский президент. Тем не менее кандидаты в президенты испытывают некоторые из своих лидерских навыков во время предвыборной гонки. Их умение эффективно коммуницировать и устанавливать эмоциональный контакт с аудиторией находится в центре внимания в затяжной серии первичных выборов, а затем и непосредственно в ходе президентской кампании. По сравнению с другими странами это очень длительный процесс. Многих талантливых потенциальных кандидатов отпугивает огромное количество времени, которое требуется проводить в разъездах по стране, и стоимость кампании, значительно превышающая показатели во всех остальных демократических государствах. Существует опасность, что обязательными условиями для участия в гонке в качестве серьезного претендента становятся крупное личное состояние или тесные связи с богатыми корпоративными и индивидуальными спонсорами, а страна, таким образом, лишается лидеров, не принадлежащих к узкому кругу привилегированных лиц.

Только лидеры с диктаторскими замашками станут продавливать решение против воли большинства.

Тем не менее два последних президента-демократа — Билл Клинтон и Барак Обама — не были отпрысками привилегированных семей. Благодаря собственным способностям и упорному труду оба они получили высшее образование в элитарных университетах, а источником денег на его оплату были стипендии и кредиты. Однако и для борьбы за выдвижение на партийном съезде, и для участия в президентской гонке им потребовалось привлечь огромные средства. В частности, наряду с большим количеством мелких и умеренных пожертвований Обаме удалось получить и значительные суммы от либерально настроенных обладателей крупных состояний. Таким образом, он смог снизить уровень зависимости от интересов корпораций. Длительный и напряженный процесс борьбы сначала за партийное выдвижение, а затем за президентский пост является также и важной школой лидерства. Как говорил Обама в одном из интервью во время своего первого президентского срока: «Я убежден, что два года кампании, иногда в крайне напряженных условиях, странным образом готовят тебя к бремени работы на этом посту, поскольку ты привыкаешь балансировать на канате, привыкаешь находиться под пристальным вниманием, привыкаешь к тому, что от тебя в некотором роде зависит масса народу. Это просто другой уровень. Это не политика, это государственное управление, так что сложностей здесь прибавляется. Но… не было ни разу, чтобы я вдруг сказал себе: „Стоп, и во что же это я только ввязался?“»[99].

* * *

Слишком часто лидерство в любых его проявлениях сводят к противопоставлениям, хотя элементов такого противопоставления существует великое множество[100]. «Харизматичных лидеров» сопоставляют с «обычными чиновниками», «инноваторов» сравнивают с «бюрократами», «истинных лидеров» противопоставляют «менеджерам», а «преобразующих лидеров» отличают от «крепких хозяйственников»[101]. А еще есть «великие руководители» и «ничем не выдающиеся руководители», «хорошие» или «плохие», и, разумеется, «сильные» и «слабые» лидеры. Подобная дихотомия неизбежно приводит к упрощенчеству. В этой книге я сосредотачиваю внимание в первую очередь на несостоятельности противопоставления «сильный — слабый» и подчеркиваю опасность мнения о том, что сила и господствующее положение являются именно тем, что нам нужно и что мы рассчитываем увидеть в образцовом лидере. Существует масса других способов осуществления эффективного политического руководства, равно как и других способов потерпеть неудачу. Многие провалы лидеров, пребывавших в уверенности, что они знают все лучше остальных, и не терпевших несогласия, имели историческое значение.

Выделяя переосмысливающих, преобразующих, революционных, авторитарных и тоталитарных лидеров, я концентрирую свое внимание на типах лидерства и использования власти, которые имели особенно большое значение для людей. Однако они представляют далеко не все разнообразие типов политического руководства. Мы уже смогли убедиться в существовании выдающихся лидеров, никогда не занимавших государственных должностей. Были также и президенты, например Трумэн, и премьер-министры (некоторые фигурируют в нижеследующих главах), которые были исключительно эффективными главами государств, не совершая при этом никаких радикальных перемен. А иногда, как уже вскользь упоминалось и будет подробно рассказано ниже, самые значительные достижения правительства бывают связаны не столько с человеком, его возглавляющим, сколько с другими членами высшего руководства. Это особенно верно в условиях демократии, которая весьма удачно предполагает наличие множества ограничений для лидера, невзирая на то, что именно человеку на высшей ступеньке иерархии привычно уделяется чрезмерное внимание. Политическое лидерство многогранно. Его нужно рассматривать в различных контекстах и с различных точек зрения. Это и предполагается сделать в следующей главе.

Глава I

Лидеры в контексте

Некоторые из качеств, желательных для современного лидера (о них упоминалось на первой странице Введения), в том числе ум, хорошая память, отвага, гибкость и стойкость, издавна считались достоинствами политического руководителя. Но для того, чтобы лучше разобраться в лидерстве, его нужно поместить в определенный контекст. В этой главе я буду рассматривать лидерство с четырех различных, но взаимосвязанных точек зрения — исторической, культурной, психологической и институциональной. Оценка руководства в большой степени зависит от конкретных условий, и то, что выглядит целесообразным и приемлемым в одной ситуации, может быть неподходящим и неосуществимым в другой. Стили руководства в военное и мирное время различны, так же как в кризисные и более спокойные периоды. В демократическом государстве возможности главы исполнительной власти существенно различаются в зависимости от того, обладает его партия подавляющим большинством в законодательном органе, шатким большинством или вообще находится в меньшинстве. То, что обычно называют сильным руководством, не тождественно удачному руководству. Последнее не является чем-то абстрактным, а представляет собой комплекс надлежащих мер, предпринимаемых в обстановке, характерной для конкретного времени и места.

Кроме того, различные эпохи отличаются друг от друга. Эту истину хорошо сознавали некоторые ученые восемнадцатого века, серьезно задумавшиеся над вопросами развития человеческого общества. В 1750-х годах шотландские и французские философы эпохи Просвещения впервые разработали теорию четырех этапов развития, которая, как они считали, позволяла объяснить закономерности и особенности общественного устройства на каждом из этих этапов[102]. Несмотря на чрезмерную схематичность их подхода (мы знаем, что развитие человечества шло отнюдь не настолько однолинейно, как следовало из их анализа[103]), целый ряд выводов этих философов пришелся очень кстати. Эта теория обобщала существовавшие на тот момент знания и допускала наличие исключений на каждом из этапов[104]. Одним из наиболее ярких представителей этой группы философов был отнюдь не склонный к догматизму Адам Смит — напротив, ему доставляло удовольствие обнаруживать исключения из установленных им же закономерностей[105][106].

Эволюция государственного управления и взглядов на лидерство

Изучая «состояние государства», философы Просвещения попытались в том числе объяснить появление вождей и монархов и вытекающую из этого суть руководства и подчиненности. Стремясь выявить исторические закономерности, они использовали самые разнообразные источники, от Ветхого Завета до литературы Древней Греции и Древнего Рима (особенно труды древнеримского историка Тацита) и далее, вплоть до рассказов современных им путешественников, познакомившихся с обществами охотников-собирателей. Особого внимания удостоились племена североамериканских индейцев. Некоторые авторы восемнадцатого века полагали, что на самой ранней фазе развития первобытного общества вождем становился самый сильный или высокий мужчина племени. При прочих важных условиях (существенно важная оговорка) рост выше среднего считался полезным качеством будущего вождя[107].

По замечанию Адама Смита, на первом этапе общественного развития — когда средствами пропитания были охота на животных и сбор «дикорастущих плодов» — не было почти ничего, что можно было назвать государством. «В век охотников какого-либо правления было очень немного, но то, что имело место, было скорее демократического толка»[108]. Смит признавал, что лидерство не тождественно власти. То есть и в племени охотников-собирателей, и в клубе или в английской ассамблее восемнадцатого века всегда были люди, выделяющиеся на фоне остальных, но это обуславливалось их «превосходящей мудростью, доблестью или другими подобными качествами», а решение вопроса об их руководстве зависело от других членов сообщества. Следовательно, лидерство в отличие от власти наблюдалось, когда все члены сообщества были «на равных», хотя и присутствовали те, к «чьим советам прислушивались» в большей степени по сравнению с другими[109]. Это — лидерство в наиболее чистом виде, которое можно определить как желание других людей следовать за лидером и подчиняться ему.

На следующей стадии развития, пастушеской, у людей стала появляться собственность в виде домашнего скота, и это вызвало потребность в государстве[110]. На третьей стадии они превращались в земледельцев и постепенно обзаводились собственностью в виде земли[111]. Четвертой фазой развития общества, по Адаму Смиту, была торговая стадия, в ходе которой люди начали заниматься коммерческой деятельностью. (Он не использовал термин «капитализм», появившийся лишь в середине девятнадцатого века.) Младший современник Смита, французский аристократ и правительственный сановник Анн-Робер-Жак Тюрго, разработавший похожую теорию стадий развития общества, полагал, что, когда «между странами впервые начались раздоры, человек, превосходящий остальных силой, доблестью или благоразумием, сперва убеждал, а затем принуждал подчиняться ему тех, кого он защищает»[112].

По Давиду Юму, ничто «не представляется более удивительным тем, кто рассматривает человеческие дела философски, чем та легкость, с которой меньшинство управляет большинством»[113]. Он предполагал, что впервые возвышение одного человека над массой людей началось «во время войны, когда превосходство мужества и одаренности раскрывается наиболее заметно, когда больше всего требуются единство и согласие и наиболее отчетливо чувствуются пагубные последствия неорганизованности»[114]. Более того, Юм полагал, что «если предводитель обладал справедливостью в такой же мере, как благоразумием и мужеством, он становился даже в мирное время арбитром при всех разногласиях и мог постепенно утвердить свою власть, используя сочетание принуждения и убеждения»[115].

Еще большее внимание вопросу о том, как некоторые люди стали господствовать над другими и как правление и власть развивались по мере роста социального расслоения, уделял Адам Смит. В «Богатстве народов» он выделил четыре способа возникновения власти и подчинения. Изначально имели значение личные качества, такие, как физическая сила и ловкость. Однако «одни лишь телесные качества, не подкрепленные разумом, во все времена дают лишь незначительную власть»[116]. Вторым источником власти был возраст. «У народов-охотников, например в туземных племенах Северной Америки, возраст является единственным основанием общественного положения и старшинства», — писал Смит[117]. Но возраст имел значение и в «самых зажиточных и цивилизованных странах», где на его основе определялось общественное положение людей, равных друг другу во всех остальных отношениях. Например, титул наследовал самый старший член семьи (или старший отпрыск мужского пола). Третьим источником было «превосходство достатка». Богатство считалось преимуществом для лидера на всех стадиях общественного развития, но прежде всего во второй его фазе, когда впервые стало проявляться значительное имущественное неравенство[118]. «Татарский вождь», отмечает Смит, имеющий стада и табуны, благодаря которым «может содержать тысячи людей», будет на деле повелевать этими людьми:

«Тысячи людей, которых он, таким образом, содержит, всецело зависят от него в средствах к своему существованию, должны повиноваться его приказам на войне и подчиняться его юрисдикции в мирное время. Он непременно является их полководцем и судьей, и его власть есть необходимое следствие превосходства его состояния»[119].

На торговой стадии развития человек может приобрести значительно большее состояние, однако при этом иметь в своем подчинении не более десятка человек, поскольку от его материальной поддержки зависит только домашняя прислуга. Тем не менее, указывает Смит, «власть богатства очень велика даже в богатом и цивилизованном обществе»[120]. На каждой из стадий развития, при имущественном неравенстве, богатство имело существенно большее значение по сравнению и с личными качествами, и с возрастом[121]. Четвертым источником власти, логическим образом вытекающим из резкого имущественного расслоения, было «преимущество рождения»[122]. Под этим Смит подразумевает не просто «древность рода» — это понятие он высмеивает, замечая: «Все семьи одинаково древни; предки князя, хотя они лучше известны, не могут быть более многочисленны, чем предки нищего. Древность фамилии предполагает древность или богатства, или величия, которое обыкновенно основывается на богатстве или сопровождается им»[123]. Смит крайне скептически относится к сосредоточению огромной власти в руках одного человека, замечая, что кажущаяся стабильность абсолютной монархии — иллюзия. Своеволие и неразумные поступки правителей дают народу основания изгонять их, а единственный правитель более подвержен этому, чем какой-либо коллективный орган управления. Как указывает Смит, «один человек намного более склонен совершать подобные глупости, поэтому мы видим, что революции по подобным причинам чаще всего происходят в абсолютных монархиях»[124]. По утверждению Смита, у турок «редко бывает, чтобы один и тот же султан правил больше шести или восьми лет (хотя у них и абсолютистское правление)»[125]. Обращаясь к студенческой аудитории в Университете Глазго в марте 1763 года, Смит говорил: «За последние несколько лет в России случилось больше революций, чем во всей остальной Европе. Безумие одного человека часто подвигает людей на праведный бунт»[126].

Человек, становящийся правителем в первобытной общине (или, пользуясь выражением одного из учеников Смита Джона Миллара, «вожаком невежественного племени»), получает эту должность в первую очередь как военный командир. Однако затем это приводит к появлению преданности лично ему и желанию угождать его интересам[127]. Миллар, применявший и развивавший концепцию четырех стадий, следовал теории Смита, утверждая, что дифференциация имущественного положения стала значительной уже на второй стадии — «после того, как человечество открыло для себя выгоду приручения пастбищного скота», что имело последствия для общественной и политической иерархии:

«Власть, проистекающая из богатства, не только более значительна, чем та, которая приобретена за счет личных качеств, но и более устойчива и постоянна. Необычайная одаренность, будь то телесная или умственная, может существовать только в течение жизни ее обладателя, а ее продолжатели в той же семье случаются редко. Но человек обычно оставляет свое состояние потомству, а вместе с ним и все применявшиеся им средства подчинения. Сын, наследующий имение отца, получает все возможности сохранить то же общественное положение; наряду с этим сохранившаяся влиятельность растет день ото дня и становится все значительнее от поколения к поколению»[128].

Это очень наглядно подтверждал пример вождей. По мере увеличения состоятельности человеку становилось проще поддерживать свое руководящее положение и во многих случаях делать его наследным. Будучи богаче других, он имел «больше власти, чтобы вознаграждать и защищать своих друзей и наказывать или подавлять тех, кто вызывал его раздражение или недовольство»[129]. Таким образом, у остальных людей было основание добиваться его милости, что вело к росту числа приближенных «великого вождя, или короля»[130].

Монархии, обычно наследные и с самыми разнообразными названиями лидеров — короли, цари, императоры, ханы, вожди, султаны, фараоны, шейхи и пр., — действительно стали архетипическим способом политического руководства на многие тысячелетия[131]. Они были исключительно разнообразны в том, что касалось деспотизма, произвола, уважения к закону и готовности делиться определенной частью власти[132]. До прихода к власти во Франции Наполеона Бонапарта монархи всей Европы (но уже не Великобритании) заявляли о том, что они властвуют по «праву помазанников Божьих». Однако, как заметил С. Э. Файнер: «Сразу по восшествии Наполеона на престол этой убеленной сединами политической формулировке пришлось обороняться. Теперь казалось, что любой встречный и поперечный может явиться ниоткуда и взять власть в государстве, если, конечно, не поленится изобразить это так, будто он сделал это по воле народа»[133].

Британская «исключительность»

До девятнадцатого века конституционная монархия и широкие гражданские права были относительно редкими явлениями. Самым ярким исключением была Англия — а впоследствии Великобритания, — представлявшая классический пример крайне постепенной трансформации наследного правления от абсолютной к конституционной монархии, власть которой к двадцатому веку носила уже чисто символический характер. Это называли «демократией в рассрочку», хотя те, кто делал плановые взносы, вряд ли имели в виду достижение полной демократии. Чаще всего, как в случае с принятием британским парламентом законов о расширении избирательного права в девятнадцатом веке, совершая очередной реформаторский шаг, они были уверены, что заходят максимально далеко, и дальнейшее продвижение по этому пути будет чревато попранием личных свобод и верховенства закона[134]. Тем не менее на протяжении нескольких веков в Великобритании происходило сокращение прав монархии при неторопливом возрастании власти парламента и подотчетности политиков все более широким слоям общества.

Однако постепенность преобразований не была гладкой и непрерывной. Наиболее резко она нарушилась в середине семнадцатого века. Гражданская война 1642–1649 гг. закончилась победой сторонников парламента, а король Карл I был обезглавлен на эшафоте. В период 1649–1660 гг. английское государство было республикой. С 1653-го по 1658-й страной правил лорд-протектор Оливер Кромвель, опиравшийся на подчиненную ему «Армию нового образца». Грызня, последовавшая за смертью Кромвеля, привела к появлению в армейских кругах влиятельной группировки, обеспечившей возврат к монархии (в лице Карла II) и постепенности реформ. Но недолговечная Английская революция сильно повлияла на монархию. В споре с Сэмюэлом Джонсоном отец Джеймса Босуэлла лорд Окинлек ответил на вопрос о том, что хорошего было в Кромвеле, так: «Он заставил королей сознавать, что и они способны преклонять голову»[135].

«Славная революция» 1688 года послужила серьезным импульсом к усилению власти парламента. Попытки Карла II, а в особенности его преемника Якова II, принизить роль парламента и не считаться с его существованием имели итогом конец династии Стюартов. Мнение о том, что Яков, будучи католиком, благоволит приверженцам этой конфессии и собирается восстановить католицизм в качестве государственной религии, было лишь одной из причин нарастающего недовольства. Когда влиятельные противники Якова решили предложить престол его дочери — протестантке Марии, ее голландский супруг Вильгельм Оранский настоял на том, чтобы стать равноправным монархом, а не только консортом при королеве. Эту «революцию», которая практически таковой не являлась, назвали «славной», поскольку переход власти в Англии произошел без кровопролития (хотя в Ирландии и Шотландии это было далеко не так). Яков II бежал из страны, его преемниками стали Вильгельм III и Мария. В недолгий период правления королевы Анны, во время которого в 1707 году состоялась уния английского и шотландского парламентов и было образовано союзное государство Великобритания, и при ее преемниках — представителях ганноверской династии — тенденция к усилению власти парламента и увеличению независимости государственного управления от монархии продолжилась. К двадцатому веку развитие конституционной монархии вплотную подошло к тому, чтобы Британию можно было называть «венценосной республикой».

Американская Конституция и ее наследие

Двумя важнейшими моментами разрыва с монархией в истории государственной власти были Американская революция и Великая французская революция. При всех различиях во взглядах отцов-основателей Соединенных Штатов, подписавших Декларацию независимости 1776 года, и основоположников американской Конституции 1787 года они был практически едины в одном важнейшем вопросе — форме правления, которая должна быть республиканской, а не монархической или аристократической[136]. Они приложили все усилия к закреплению принципа верховенства закона и защиты свобод для граждан страны. Однако американская Конституция и не была демократической, и не должна была быть таковой по мысли большинства основоположников. Она не запрещала рабство и подразумевала отсутствие избирательных прав у более чем половины населения — женщин, афроамериканцев и коренных американцев[137]. (*). Кроме того, в ней постарались оградить институт президентства в равной мере от «народных масс и господства конгресса»[138]. Постепенный переход от коллегии выборщиков, предусмотренной для избрания президента, к фактически всеобщим, хотя и не безупречно демократическим выборам происходил в связи с нарастанием поддержки расширения демократии американским народом, а не благодаря Конституции. Как указывал Роберт А. Даль:

«…коллегия выборщиков все же сохранила черты, явно противоречащие базовым принципам демократии: то, что население различных штатов представлено в ней на неравноправной основе, и то, что кандидат, набравший большинство голосов на прямых выборах, может не стать президентом, если не сможет заручиться большинством голосов выборщиков. То, что это не просто теоретическое допущение, становилось очевидным уже трижды до того, как попало на обозрение мировой общественности в результате выборов 2000 года»[139].

Создавая институт президентства, авторы Конституции задумывали обладателя этого поста воплощением исполнительной власти, каковым он и является в степени, несопоставимой с премьер-министром в парламентской системе правления (хотя многие из обладателей этой должности и их креатуры очень желали бы этого). Так или иначе, но американская Конституция вполне однозначна. Раздел 1 статьи II начинается с предложения: «Исполнительная власть предоставляется Президенту Соединенных Штатов», а первое предложение раздела 2 той же статьи провозглашает президента главнокомандующим армии и флота. Стоит еще раз повторить: в намерения основоположников Конституции не входили прямые выборы президента. Их целью было передать эту задачу в руки людей исключительной мудрости, а не позволить принимать столь судьбоносное решение широким народным массам. При этом они постарались исключить возможность того, чтобы президент превращался в монарха в гражданском обличье. Конституционно закрепив разделение властей и серьезно ограничив возможности президента в части политических решений, они тем самым гарантировали, что последний не приобретет полномочия, эквивалентные королевским (в отличие от первого и последнего республиканского правителя Англии Оливера Кромвеля).

Участники конституционного Конвента, собравшиеся в Филадельфии в 1787 году, выступили с двумя инновациями практики государственного управления — письменной Конституцией и разделением властей на федеральном уровне. Таким образом, властные полномочия президента были ограничены кодификацией законов о политическом устройстве, устанавливающих сферы ответственности различных институтов. Конституция стала документом, который, по выражению де Токвиля, «является источником всей власти в республике»[140]. Президентская власть была ограничена и благодаря тому, что в Конституции разделялись полномочия федерального правительства и властей штатов, каждому из которых предоставлялась автономия в определяемых ими областях. Это было качественным отличием от обычной децентрализации (присутствовавшей в некоторых других странах), поскольку означало, что ни один из них не сможет нарушить юрисдикцию другого. Сознательный и решительный переход США одновременно к конституционной форме правления и федерализму оказал значительное влияние на принятие подобных же подходов другими странами, хотя институциональные компоновки, легшие в основу американской Конституции, остались единственными в своем роде.

Государственное устройство и федеральное разделение властей в США установили принципиально новые ограничения полномочий высшей исполнительной власти. То же можно сказать и об особом месте, которое занимает закон в американской политической повседневности — временами верховенство закона начинает сильно напоминать верховенство законников. «Самое легалистское государственное устройство в мире», как назвал его Файнер[141], на практике означает, что решения, которые были бы вполне приемлемы для законно избранного правительства любой другой страны, в США могут становиться предметом судебного спора. Так, стоило только президенту Бараку Обаме провести через конгресс полномасштабный, но не дотягивающий до уровня других развитых стран закон о здравоохранении, как Верховный суд по собственной инициативе озаботился проблемой конституционности «Закона о защите пациентов и доступной медицинской помощи»[142]. Поскольку результаты голосования судей в целом прогнозируемы, исходя из их общественно-политических пристрастий, все очень удивились, когда вопрос конституционности этого законодательного акта решился положительно перевесом в один голос, который принадлежал консервативному председателю Верховного суда Джону Робертсу[143]. Многие из решений Верховного суда выглядят как продолжение политики иными средствами. Известный теоретик права Ричард Дворкин даже предположил, что Робертс захотел поддержать закон «из соображений пиара», а не по действительно юридическим основаниям[144]. Как бы то ни было, но окончательное решение было за Верховным судом. Более полутора веков назад де Токвиль писал: «В Соединенных Штатах вряд ли есть хотя бы один политический вопрос, который рано или поздно не превратится в юридический»[145].

Великая французская революция

Каким бы огромным ни было влияние Американской революции, оно тем не менее уступает влиянию Великой французской революции[146]. Если американцы утверждались в праве самоуправления, то французские революционеры претендовали на значительно большее. Они верили, что создают образец для остального мира, в первую очередь для Европы. Даже в двадцатом столетии революционеры, например российские большевики, часто обращались к опыту французской революции и ее последствий — от представления себя в роли якобинцев до опасений перед бонапартизмом[147]. Французская революция была по своей сути намного более демократической и эгалитарной, чем американская. При этом между американской Конституцией и ее Биллем о правах, с одной стороны, и Великой французской революцией с ее Декларацией прав человека — с другой, существовало одно важное различие, которое в долгосрочной перспективе стало преимуществом первой. Американские права были четко сформулированы и юридически осуществимы, тогда как французские были не более чем заявлением о намерениях в самом общем смысле[148].

Французское монархическое правление было столь же неумелым и деспотичным, как и в любой другой европейской стране, но свобод во Франции было уже больше, чем в большинстве других государств Европы. Важнейшей дополнительной составляющей, вдохновлявшей многих из числа революционеров, была идеология народовластия и равенства, взгляды «радикального Просвещения», что частично объясняет, почему революция приняла именно такой характер. Среди перемен, произведенных французской революцией, были коренные изменения правовой системы, отмена феодальных привилегий, отмена церковной власти, провозглашение полной отмены рабства чернокожих, изменение брачного законодательства с введением возможности развода и эмансипация еврейства[149]. До сих пор не утихают оживленные дискуссии не только о причинах французской революции, но и о датах ее начала и окончания, хотя взятие Бастилии 14 июля 1789 года стало символом падения старого режима и насильственного перехода к народовластию.

Некоторые из политических инноваций французской революции закрепились надолго: это понятия «левых» и «правых» в политике, изначально основанные на рассадке депутатов французского Национального собрания, и идея (или лозунг) «свободы, равенства и братства». Долговременное воздействие имели также заявленные революцией светские и антиклерикальные ценности, которые шли намного дальше замены одной религии или ее разновидности какой-то другой. Во многих частях света вопрос о преобладании религиозной или светской власти и по сей день стоит в политической повестке дня, однако ни в одной из современных европейских стран религиозное руководство не оказывает решающего влияния на политику правительства. Несмотря на свою враждебность к религии, французские революционеры очень скоро создали свои собственные ритуалы и мифы, а впоследствии прибегали к масштабному террору, который не только погасил первоначальный энтузиазм остальной Европы, но и во многом дискредитировал идеи, которые олицетворяла собой Великая французская революция. Нарастание разочарованности продолжилось, когда на смену первоначальному хаосу равноправия явились реанимированная монархия, военные авантюры и новый авторитаризм. Особенно полной она стала после того, как в 1799 году Наполеон Бонапарт разогнал Директорию — коллективный орган исполнительной власти, существовавший с 1795 года, — и установил режим личной диктатуры. Вопреки многим идеалам революции, в 1804 году Наполеон был коронован императором папой римским. Великая французская революция была первой серьезной попыткой заново создать государство на основе радикальных идей равноправия и демократии. Это был не последний случай, когда революция, вызванная к жизни подобными убеждениями, заканчивалась приходом к власти деспотичного диктатора.

Эволюция демократии и демократического руководства

На протяжении девятнадцатого века, по мере того как имущественное положение утрачивало решающее значение в избирательном праве, в политических системах большинства стран Европы и в Америке закреплялось все больше социальных групп. Впрочем, даже в США имущественные ограничения просуществовали достаточно долго, и в разных штатах решение о всеобщем участии в голосовании мужского белого населения принималось в разное время. В целом этот процесс завершился к 1860-м годам. Небелые мужчины не допускались к выборам до 1870 года, когда пятнадцатая поправка к Конституции наделила их этим законным правом — но только юридически. Это случилось всего лишь через пять лет после того, как тринадцатая поправка отменила рабство. Пятнадцатой поправки оказалось недостаточно, чтобы помешать южным штатам чинить чернокожим американцам препятствия на их пути к осуществлению своего права голоса. Даже к концу двадцатого века в некоторых штатах еще находили способы ограничить возможности участия в голосовании своих сограждан африканского происхождения. Лучшим ответом расистам стало избрание президентом США сына белой американки и чернокожего африканца — Барака Обамы — в 2008 году и его переизбрание в 2012 году. На первых выборах Обама получил больше голосов белого населения (43 %), чем Джон Керри в 2004 году (41 %)[150].

В последней трети девятнадцатого века во многих европейских странах происходило расширение избирательных прав с отказом от их привязки к имущественному положению. В 1871 году всеобщее голосование для мужчин было введено во Франции, а Швейцария последовала этому примеру в 1874 году. В Великобритании расширение избирательного права происходило настолько постепенно, что примерно четверть взрослых мужчин еще не могли принимать участия в голосовании к моменту призыва в армию для отправки на Первую мировую войну. Однако основной причиной того, что абсолютное большинство взрослого населения Европы и Америки было лишено права голосовать вплоть до начала двадцатого века, было неучастие в выборах женщин. По этой причине вряд ли уместно говорить о наличии демократии в любой из европейских стран или в Соединенных Штатах в более ранний период, чем последние сто с чем-то лет. И это несмотря на то, что в девятнадцатом веке (и, конечно, много ранее) в некоторых странах, не в последнюю очередь Соединенных Штатах и Великобритании, происходило значительное расширение личных свобод, развитие плюрализма и существовало хотя и небезупречное, но верховенство закона. В более общем смысле можно говорить о том, что в Европе и Америке шло постепенное, но неравномерное развитие государственного управления посредством убеждения[151]. Назвав свою написанную в 1830 году книгу «Демократия в Америке» в период, когда и женщины, и афроамериканцы были лишены права голоса, Алексис де Токвиль проявил поспешность, хотя и оказался прозорлив во многом другом.

Развитие демократии, в двадцатом веке приведшее к получению права голоса женщинами, имело много важных последствий для политического лидерства. Не самым маловажным из них была совершенно новая возможность появления женщины во главе выборного органа власти. Полноценные равные избирательные права женщины получили лишь в 1893 году, и только в одной стране — Новой Зеландии. Среди европейских стран в вопросе равноправия женщин лидировала (что характерно) Скандинавия — первопроходцами в предоставлении избирательных прав женщинам в 1907 году стали Финляндия и Норвегия. В подавляющем большинстве стран, в том числе Соединенных Штатах и Великобритании, женщины получили право голоса только после Первой мировой войны. В США наделение избирательными правами женщин произошло с принятием девятнадцатой поправки в 1920 году. В отличие от ситуации с конституционной поправкой полувековой давности, отменившей дискриминацию в голосовании по цвету кожи, отдельные штаты не пытались обойти этот новый закон. В Соединенном Королевстве женщины получали право голоса в два этапа: в 1918 году оно было предоставлено тем, кому минуло тридцать, а в 1928-м — всем женщинам старше двадцати одного года. Это в конце концов обеспечило им равные избирательные права с мужчинами.

Вряд ли уместно говорить о наличии демократии в более ранний период, чем последние сто лет.

Приход женщин в политику был важнейшей составляющей демократического процесса, однако потребовалось время, прежде чем избирательные права женщин проложили им путь к постам в политическом руководстве. Первой женщиной-премьером в мире стала Сиримаво Бандаранаике в 1960 году на Цейлоне (нынешняя Шри-Ланка). Она заняла этот пост, согласившись на уговоры возглавить Партию свободы Шри-Ланки после убийства основателя партии — ее мужа. И в предыдущих столетиях женщины, разумеется, время от времени оказывались на высших политических должностях, но исключительно в качестве наследных монархов, среди которых особенно блистали Елизавета I в Англии шестнадцатого века и Екатерина II в России восемнадцатого. Тем не менее до второй половины двадцатого столетия женщины не становились во главе правительств в качестве лидеров, выигравших выборы политических партий. Но уже к 2013 году женщин, занимавших высшие выборные государственные должности в самых различных странах мира, было уже более восьмидесяти. В их числе были Голда Меир, занимавшая пост премьер-министра Израиля с 1969 по 1974 год; Маргарет Тэтчер, занявшая аналогичную должность в Великобритании в 1979 году; Гру Харлем Брундтланд в Норвегии, в 1981 году; канцлер Германии Ангела Меркель, в 2005 году; Хелле Торнинг-Шмидт, в Дании (2011) и Эрна Солберг — вторая женщина-премьер Норвегии (2013).

Вопреки большинству ожиданий, лидеры-женщины раньше и чаще появлялись в патриархальных азиатских обществах, чем в Европе или Северной Америке (где женщина-премьер есть в Канаде, при том, что США все еще ждут первую женщину на президентском посту). Индира Ганди стала премьер-министром Индии еще в 1966 году. Однако в Азии во всех случаях женщины были связаны семейными узами с крупными политиками-мужчинами — отцами или супругами. Поэтому, при всей значимости этого прорыва, появление лидеров-женщин в Азии можно рассматривать также и как новую вариацию на тему наследной власти и династической политики. Бандаранаике заняла место убитого супруга. Миссис Ганди была единственным ребенком первого премьера независимой Индии Джавахарлала «Пандита» Неру. Президентом Филиппин с 1986-го по 1992-й была Корасон Акино, вдова Бениньо «Ниной» Акино — наиболее видного политического оппонента авторитарного и коррумпированного Фердинандо Маркоса, поплатившегося за свою оппозиционность жизнью. Беназир Бхутто, первая женщина во главе правительства Пакистана, была премьер-министром с 1988 по 1990 год и вновь занимала этот пост в 1993–1996 гг. Ее отец Зульфикар был сначала премьером, а затем и президентом Пакистана в 1970-х годах. Гибель обоих можно считать символом насилия и непостоянства, характерных для пакистанской политики. Зульфикар был повешен в 1979 году по недоказанному обвинению в убийстве одного из своих противников, а Беназир подорвалась на бомбе в ходе своей избирательной кампании в 2007 году. Первая женщина-президент Южной Кореи Пак Кын Хе была избрана демократическим путем в декабре 2012-го и вступила в должность в феврале 2013 года. Она — дочь Пак Чон Хи, авторитарного президента Южной Кореи в 1960–1970 гг., убитого главой разведывательного управления страны в 1979 году. Даже знаменитая бирманская оппозиционерка Аун Сан Су Чжи, возглавившая демократическое сопротивление военной диктатуре и проведшая долгие годы под домашним арестом, получила первоначальную известность как дочь Аун Сана — лидера борьбы за независимость Бирмы, убитого в 1947 году.

Семейные узы были важны и для появления первых женщин — политических лидеров в Латинской Америке. Никогда не занимавшая высших политических должностей Эвита Перон, вторая жена президента послевоенной Аргентины Хуана Перона, обладала большим влиянием и при жизни, и после своей смерти. Она сыграла особенно важную роль в предоставлении аргентинским женщинам равных с мужчинами избирательных прав в 1947 году. А третья жена Перона, Исабель, стала первой женщиной-президентом Аргентины после смерти своего супруга в 1975 году. Но в последнее время латиноамериканские женщины избираются на руководящие посты и без каких-либо династических связей. Хотя аргентинка Кристина Фернандес, сменившая на высшем посту своего покойного мужа Нестора Киршнера, и вписывается в старый шаблон, но ни Дилме Руссеф в Бразилии, ни Мишель Бачелет в Чили никакие родственные связи не потребовались. Они добились известности исключительно благодаря собственным талантам и усилиям и пришли к власти в результате заслуженного авторитета в своих партиях и странах в целом. Бачелет, принадлежавшая к Чилийской социалистической партии, занимающей в основном социал-демократические позиции, была президентом Чили в 2006–2010 гг., а Руссеф из Бразильской рабочей партии пришла на смену президенту Лула да Силва также в 2010 году. Этих двух женщин роднит их активное участие в оппозиции военным диктатурам в своих странах, за которое обе они подвергались преследованиям и пыткам.

Культурный контекст

Современные антропологические исследования расширили наше представление о развитии лидерства в различных обществах. Они пополнили ряд доказательств, подтверждающих правоту некоторых предположений теоретиков эпохи Просвещения, о которых упоминалось выше, и в то же время позволили их скорректировать. Сегодня совершенно очевидно, что уже в древних обществах присутствовало широкое разнообразие способов принятия решений. Во многих эгалитарных общинах охотников-собирателей лидеры отсутствовали вообще, в то время как у других имелись вожди[152]. Кроме того, поскольку охота и собирательство являлись для человеческих существ способами добычи средств пропитания на протяжении 99 % всего времени их существования, нет ничего удивительного в том, что способы достижения согласия и разрешения противоречий разнились в этих сообществах в зависимости от времени и места[153]. Американский ученый Джаред Даймонд отмечает значение размера сообщества. Если оно состоит из нескольких сотен человек, которые не только знакомы друг с другом, но и находятся между собой в родстве, то можно обойтись без вождя. Даймонд пишет:

«В племенах сохранилась неформальная, „эгалитарная“ система правления. Распространение информации и принятие решений осуществляются всей общиной… Во многих горных деревнях [Новой Гвинеи] есть так называемый „большой“, самый влиятельный человек селения. Но это положение — не должность, подразумевающая какие-то обязанности, и его влияние носит ограниченный характер. У „большого“ нет собственных властных полномочий… Он может всего лишь пытаться направлять общинные решения. „Большие“ достигают своего положения благодаря личным свойствам, и оно не переходит по наследству»[154].

Однако в некоторых случаях «большие люди» со временем превращались в вождей и, по мнению антрополога Маршалла Салинса, использовали свою руководящую роль, чтобы подорвать эгалитарные основы племени, ввести экономические обязанности и заставить людей приносить больше, чем это нужно для пропитания. Изначально таких вождей сдерживало понимание, что все их соплеменники — члены одной большой семьи, но некоторые шли на отречение от родственных уз ради возможности прибегнуть к еще более беззастенчивой эксплуатации[155]. Таким образом, то, что начиналось как руководство убеждением, превращалось во власть и принуждение. По всей видимости, вождества, отличные от групп и племен без высшего руководителя, впервые появились около 7500 лет назад[156]. Объединения соплеменников начали превращаться в общества с вождями во главе, с «достаточно большим и плотным местным населением» и «потенциалом для производства излишков еды». Чем обширнее было сообщество, тем труднее было избежать появления лидера, который часто, хотя и не всегда, был авторитарным. Каждое из древних обществ имело собственные выраженные особенности[157].

Политическая жизнь африканских государств, перешедших к самоуправлению лишь во второй половине двадцатого века, часто несет на себе отпечаток старинных форм общественного устройства. Когда британские колонии получали независимость (обычно в результате политической борьбы) и вместе с ней Конституцию на основе «вестминстерской модели», глубоко укоренившиеся культурные особенности часто брали верх над формальными положениями, в результате чего становилось все более трудно улавливать хоть какое-то сходство с Вестминстером. Так, африканские руководители склонны использовать в своей деятельности «сильно персонифицированную систему покровительственных связей», которые обычно, но не всегда, основаны на принадлежности к определенным этническим и региональным группам. В этих системах, как правило, присутствуют «большие люди», способные использовать свою огромную влиятельность для того, чтобы «обходить формальные правила игры»[158]. Вечной проблемой африканских государств является то, что их границы — это наследие эпохи колониальных завоеваний, в ходе которых насильственно объединялись имеющие между собой мало общего народы разных этносов и религий. Одной из важнейших задач политического руководства было создание чувства национальной идентичности. В этом необычайно преуспели президенты Джулиус Ньерере в Танзании и Нельсон Мандела в Южной Африке[159]. Хорошие институциональные основы, безусловно, важны, но очень многое зависит от качественного и принципиального руководства. Разумных структур недостаточно, если сами лидеры идут в обход институтов, подрывая тем самым свою легитимность.

Таким образом, личность лидера имеет значение, но беднейшие и наиболее разобщенные общества нуждаются в прогрессивных и объединяющих лидерах, а не в сильной руке. Многие из беднейших стран мира принадлежат к числу наиболее этнически многообразных. Это усугубляет проблемы предвыборной борьбы, поскольку налицо мощная тенденция к голосованию по принципу этнического соответствия (при условии, что сами выборы являются достаточно свободными). Существует соблазн вывода, что при этнической разобщенности, в условиях которой живет большая часть «беднейшего миллиарда», требуется «сильная рука»[160]. С этим категорически не согласен Пол Коллиер, который в течение длительного времени изучал африканские государства и выполнил статистический анализ факторов, способствующих межобщинным столкновениям. Отмечая ущерб, который насилие наносит перспективам экономического роста вдобавок к непосредственным разрушительным последствиям для жизни людей, Коллиер приходит к выводу, что «насколько плохой не являлась бы демократия для „этнически многообразных недееспособных государств с беднейшим в мире населением“, диктатуры еще хуже»[161].

Политическая культура

Однако в данном контексте моей главной задачей является определение места лидерства в политических культурах современных обществ. При изучении политической культуры в центре внимания находятся аспекты культуры, имеющие то или иное отношение к политике. Кроме того, политическая культура является связующим звеном между историей и политикой, поскольку глубоко укоренившиеся культурные особенности, в отличие от мимолетных настроений, являются результатом исторического опыта стран и сообществ (в данном случае мы употребляем термин «история» в большей степени в соответствии с его общим восприятием, чем в строго научном смысле). Для понятия политической культуры, а тем более культуры как таковой, существует великое множество определений[162]. Тем не менее обычно под политической культурой понимается то, что люди считают надлежащим или ненадлежащим поведением властей и граждан; взгляды людей на то, какими средствами могут осуществляться политические перемены; их восприятие своего сообщества или страны; их ценности и фундаментальные политические убеждения[163]. Исследователи допускают, что со временем они могут меняться, но утверждают, что, как правило, это очень постепенные изменения[164]. Фундаментальные политические убеждения не относятся к поддержке той или иной политической партии, это нечто базисное: например, верят ли люди в право граждан воздействовать на лидеров и способствовать определению политических целей или, напротив, они считают, что происходящее во власти надо оставить на попечение правителей, которые, как ветер и волны, не подвержены (и не должны быть подвержены) влиянию простых смертных.

Политические культуры сложно устроенных современных обществ неоднородны. Действительно, подавляющее большинство стран этнически многообразны, в них живут и люди разных вероисповеданий, и атеисты. В наиболее успешных из них ценностью принято считать нечто общее для всех них. Кроме того, для этих стран характерно широкое согласие в вопросе о способах проведения политических изменений, хотя в условиях демократии сущность и направленность этих изменений могут являться объектом разногласий. Говорить о единой политической культуре отдельно взятой нации всегда является чрезмерным упрощением. В любой нации и государстве присутствует целый ряд субкультур. В некоторых случаях на принадлежность к одной из них может указывать даже приверженность к политической партии. Члены коммунистической партии и члены католической партии в Четвертой и Пятой французских республиках принадлежали к совершенно разным политическим культурам. При этом некоторые взгляды, традиционно принятые в одном обществе, могут категорически не восприниматься в другом[165]. Например, в одной стране имеет место массовая готовность предоставить лидеру неограниченную власть ради наведения «порядка» (считающегося высшей ценностью), тогда как в другой важнейшее значение придается ограничению полномочий высшего руководителя и обеспечению его юридической и политической ответственности. Исторически примером первой страны является Россия, а второй — Соединенные Штаты Америки.

Таким образом, лидеры действуют в условиях не незыблемых, но крайне медленно изменяющихся политических культур. Подавление свободы прессы американским президентом, канадским премьером или президентом Франции натолкнулось бы как на культурный, так и на институциональный отпор. И действительно, во время своего единственного срока пребывания в должности французский президент Николя Саркози подвергался суровой критике внутри страны в связи с подозрениями в желании использовать правоохранительные органы для слежки за критически настроенными журналистами[166]. Хотя демократию в послевоенной Италии нельзя было считать безупречной, это все же была демократия[167]. Поэтому итальянское общество массово противилось использованию премьером Сильвио Берлускони своей медиаимперии для предотвращения критики и дебатов. В России полноценной демократии не было никогда, но со второй половины 1980-х годов там начал энергично развиваться политический плюрализм. На протяжении двух последних десятилетий он неуклонно угасал. Но десятилетие пассивности и конформизма прервалось в 2011 и 2012 годах, когда фальсификации в ходе парламентских выборов вывели на улицы Москвы десятки тысяч протестующих (протесты в других городах были не настолько массовыми). Однако преследования лидеров оппозиции, сопровождавшиеся конформизмом подконтрольных государству СМИ, вызвали протест лишь незначительного меньшинства населения. Демократическая политическая культура развивается в процессе продолжительного опыта демократии, а в России он оказался и неполноценным, и недолговечным.

При этом политические культуры со временем меняются в процессе взаимодействия между институтами и ценностями. Это двусторонняя взаимосвязь. Долгий опыт существования демократических институтов способствует формированию и консолидации демократических ценностей. Однако бывает и так, что доминирующее влияние исходит от прямо противоположной стороны. Это происходит в случаях, когда стране навязывается авторитарный режим и новые правители насаждают идеологию, не соответствующую устоявшимся и общепринятым в обществе взглядам. Хорошим примером этого была Чехословакия, существовавшая с 1918 по 1992 год (после чего Чешская и Словацкая республики стали отдельными государствами). Между двумя мировыми войнами Чехословакия, большую часть этого периода возглавляемая Томашем Масариком, была самым демократическим центральноевропейским государством. Сразу же по окончании Второй мировой войны республика была опорочена коммунистами и стала увязываться в умах многих с безработицей 1930-х годов, а главное, с крушением страны перед лицом нацистской агрессии. Тем не менее после двух десятилетий правления коммунистов чехи (в большей степени, чем словаки) относились к демократии межвоенного периода значительно более позитивно, чем в первый послевоенный период. В опросе 1947 года чехов спрашивали, какой период истории страны они считают самым выдающимся. Первую республику (1918–1938) назвали лишь 8 % опрошенных, и она оказалась на пятом месте списка «выдающихся» периодов. Повторно отвечая на тот же вопрос в 1968 году, чехи поставили Первую республику на первое место — за нее высказалось 39 % опрошенных[168]. Испытав на себе деспотическое правление советского образца, многие чешские и словацкие коммунисты уже к началу 1960-х годов заново оценили как преимущества политического плюрализма, так и моральное и политическое значение фигуры Масарика.

В первые послевоенные годы в Чехословакии с подлинным энтузиазмом относились к «строительству социализма». Однако бюрократическое авторитарное руководство, сопровождавшееся политическим сыском и репрессиями, было далеко не тем, чего хотело и на что надеялось большинство молодых чешских коммунистов. Контраст между угнетающей действительностью и их идеалами с течением времени привел к серьезной переоценке ценностей. Помимо прочего, этому способствовала и резкая критика Сталина, с которой Никита Хрущев выступил на закрытом заседании ХХ съезда КПСС в 1956 году, а затем и открыто, на XXII съезде в 1961 году. То, что вошло в историю под названием «Пражская весна», было кульминацией реформаторского движения внутри самой Коммунистической партии Чехословакии. Однако в атмосфере возросшей толерантности и молниеносных перемен 1968 года активизировались и более широкие слои общества. Стали появляться гражданские объединения беспартийного большинства населения страны. Весь этот процесс в целом, и в особенности политические реформы, одобренные руководством компартии, настолько встревожили советское Политбюро, что в августе того же года оно направило в Чехословакию полумиллионную армию с целью его остановить.

Сам высший руководитель партии Александр Дубчек (словак по национальности) не принадлежал к числу радикальных реформаторов, однако он был хорошим слушателем, предпочитал убеждение принуждению и терпимо относился к критической дискуссии и частичному плюрализму в рамках существующего строя. В глазах высшего советского руководства он стал «мерзавцем номер один»[169]. Несмотря на то что Дубчек играл роль координатора, а не движущей силы, его приход на смену консерватору Антонину Новотному в качестве лидера партии в начале 1968 года имел огромное значение. В жестко авторитарных, строго иерархических политических системах замена высшего руководителя на лидера, обладающего не только иной манерой ведения дел, но и более гуманистическими ценностями, может радикальным образом повлиять на ход событий. По общему правилу, чем больше власти сосредоточено в одной должности, тем выше потенциальное значение замены занимающего ее руководителя.

Культурное влияние является важным фактором политики, однако его никогда не следует считать культурным детерминизмом. Транснациональное влияние, пронизывающее национальные культуры, имело на протяжении столетий большое значение, которое стало беспрецедентным в последние десятилетия двадцатого и в двадцать первом веке, с развитием многочисленных средств мгновенной коммуникации между странами и континентами. Более того, и внутри каждого современного государства есть множество культурных традиций, которыми можно воспользоваться. Чехам посчастливилось иметь в прошлом лидера, олицетворявшего демократию, который смог стать притягательным символом для всех, кто хотел перемен. В 1968 году на пражских улицах продавались фото Масарика (одну из них я тогда купил), в течение последующих двадцати лет они были запрещены, но вновь появились в конце 1989 года. В этот раз так называемая «Бархатная революция» не встретила никакого сопротивления со стороны Москвы.

Некоторые страны с авторитарным или тоталитарным режимом не имеют столь же полезного исторического опыта, как тот, на который опирались чехи. Помогает и демократическое прошлое, и наличие символов свободы и демократии, которые можно было бы использовать. И все же не слишком подходящее политико-культурное наследие не означает, что народам суждено оставаться под диктатурами вечно. Ничего подобного. В каждой из стран, которые сегодня считаются демократиями, когда-то правили авторитарные военачальники или абсолютные монархи.

Лидеры могут играть особенно важную роль в переходных периодах от авторитаризма к демократии. Во времена политических неурядиц степень их приверженности демократическим ценностям может иметь решающее значение и для создания условий такого прорыва, и для его осуществления. Михаил Горбачев был преобразующим лидером (я буду утверждать это в главе 4), но ему и его соратникам в Советском Союзе пришлось решать очень нелегкую задачу. Радикальным переменам, которые инициировал последний руководитель Советского Союза, противостояли не только исключительно мощные привилегированные круги, но и то, что его оппоненты могли опираться на важные элементы российской политической культуры. Именно они легли в основу правления постсоветских российских лидеров, которые свели на нет систему сдержек во власти высшего руководства, возникшую в последние годы существования Советского Союза, и сохранили демократические формы, почти полностью выхолостив их суть. Произошел возврат к конформистскому мировоззрению, согласно которому считается естественным и разумным не спорить с властью, какой бы она ни была. В России так называемая «популярность» лидера зачастую зависит от «представления о том, насколько прочно он удерживает рычаги управления». Удачной иллюстрацией служит интервью, взятое у избирательницы перед президентскими выборами 1996 года. На вопрос, кого из кандидатов она поддерживает, она назвала кандидата от Коммунистической партии Геннадия Зюганова, но оговорилась, что голосовать будет за Бориса Ельцина. На вопрос «почему», последовал ответ: «Вот когда Зюганов станет президентом, тогда и буду за него голосовать». Считается, что власть обеспечивает авторитет и в свою очередь требует уважения и преданности. Как заметили Иван Крастев и Стивен Холмс, если бы Путин вдруг стал «всего лишь одним из нескольких действительно внушающих доверие кандидатов на президентский пост, он уже не был бы Путиным, за которого готов голосовать оппортунистически почтительный электорат»[170].

Социологические опросы предоставили немало свидетельств верности традиции, которая увязывает легитимность власти с наличием сильного правителя. В 2000 году институт под руководством Юрия Левады (до его смерти в 2006 году считавшегося уважаемым старейшиной российских исследователей общественного мнения) проводил среди сограждан опрос, кого из своих руководителей двадцатого века они считают самым выдающимся деятелем. Выявленная по результатам первая пятерка состояла из очень разноплановых личностей во всех отношениях, кроме одного: всем им было свойственно враждебное отношение к демократии. Они были в лучшем случае авторитарными, а в худшем — тоталитарными лидерами. На первом месте был Иосиф Сталин, на втором — Владимир Ленин. На третьем месте оказался Юрий Андропов, в течение пятнадцати лет возглавлявший КГБ, а затем руководивший КПСС с 1982 года вплоть до своей смерти в 1984-м. Леонид Брежнев, руководитель СССР с 1964-го по 1982-й, занял четвертую позицию, а на пятом месте был последний царь Николай II, свергнутый в 1917 году[171].

Важно добавить, что данные целого ряда других опросов говорят о том, что российское население в большей степени поддерживает демократию, чем это транслирует политическая элита. Лишь незначительное число россиян считает, что они живут при демократии, тогда как большинство считает ее самым подходящим способом управления их страной. Однако, рассказывая об этих результатах, Тимоти Колтон и Майкл Макфол отмечают и менее обнадеживающие: так, когда россияне были вынуждены выбирать между демократией и сильным государством, первой отдали предпочтение лишь 6 % опрошенных[172]. Такому предпочтению созвучны и результаты трех опросов, проводившихся в российском городе Ярославль в 1993, 1996 и 2004 годах. В них более 80 % респондентов соглашались с утверждением, что «талантливые и волевые руководители всегда достигают успеха в любом деле», а около 75 % были согласны, что «несколько сильных лидеров могут сделать для своей страны больше, чем любые законы и дискуссии»[173].

Однако в России присутствуют не только самые разные субкультуры, что можно наблюдать и в любом другом современном государстве. Для нее характерны также и поразительные поколенческие расхождения. В упомянутом выше опросе Левады респондентам разрешалось назвать в качестве величайшего государственного деятеля своей страны только одного человека. Понятно, что те, кто выбрал Сталина, и те, кто выбрал Горбачева, принадлежали к очень разным субкультурам, учитывая пропасть, разделяющую ценности и политические решения этих двух персонажей. В этом опросе Горбачев занимал шестое место с 7 % голосов. Однако налицо были существенные различия в возрасте и образовании голосовавших. Сталин пользовался самой большой поддержкой в возрастном диапазоне от пятидесяти пяти лет и выше и самой маленькой в возрастном диапазоне от восемнадцати до двадцати четырех. Среди трех образовательных уровней (высшее, среднее или «ниже среднего» образование) Сталин пользовался наименьшей поддержкой среди людей с высшим образованием. С Горбачевым все обстояло наоборот и в плане образовательного уровня, и в плане возраста респондентов. Величайшим государственным деятелем его посчитали 14 % респондентов с высшим образованием, причем точно такой же процент опрошенных в этом сегменте отдал свои голоса Сталину[174]. Расхождения в зависимости от возраста показал и опрос 2005 года на тему отношения россиян к дореформенному советскому строю. 48 % респондентов согласились с тем, что «было бы лучше, если бы страна оставалась такой, как до 1985 года», то есть до момента прихода к власти Горбачева. Однако при том, что с этим были согласны 66 % опрошенных в возрасте от пятидесяти пяти лет, в группе людей от восемнадцати до двадцати четырех лет, ответивших так, было всего 24 %[175].

Политические культуры обусловлены исторически, однако не следует недооценивать воздействие событий, через которые пришлось пройти людям. Разумеется, на интерпретацию этого опыта часто влияют ценности и взгляды, усвоенные в детстве и юности. Исследования на тему формирования политического мировоззрения в устоявшихся демократиях показали, что пристрастия родителей «оказывают значительное воздействие на поток политической информации, льющейся на отпрыска»[176]. То же, несомненно, верно и для обществ, живущих в условиях авторитарного режима. Так, общение в семье служило убедительным противовесом государственной образовательной системе и официальным СМИ в странах, которым коммунистические режимы были навязаны извне. В случае Польши влияние родителей (и связанное с этим влияние католической церкви) было намного сильнее влияния партийного государства, которое так и не смогло перешагнуть через преграду своей легитимности — факт того, что оно было, в сущности, навязано силой советских штыков. По сравнению с русскими поляки в значительно меньшей степени были склонны считать, что сильный светский руководитель отвечает их интересам, а уж молитвам — и подавно[177].

Психологический ракурс

Погоню за властью и богатством часто рассматривают как игру, которую ведут рациональные действующие лица, исходящие из соображений личной выгоды. Считать так особенно склонны многие современные экономисты и их попутчики среди политологов. Однако парадоксальным образом даже мотивация, направленная на зарабатывание денег (кроме случаев бедности на грани выживания), часто не является исключительно экономической. Как говорит Даниел Канеман (психолог, получивший Нобелевскую премию по экономике): «И для миллиардера, зарабатывающего следующий миллиард, и для участника экспериментального экономического проекта, желающего получить лишний доллар, деньги — не более чем эквивалент определенной позиции на шкале самоуважения и успеха»[178]. Адам Смит, как всегда, был мудрее тех, кто интерпретирует его теории как чистую апологию экономической личной выгоды и считает ее единственным главным принципом общества. Смит прекрасно понимал, что в жизни присутствует элемент нерациональности, выраженный, в частности, в том, как люди реагируют на крупные политические события. Например, он отмечал, что «вся невинная кровь, пролитая во время гражданских войн, вызвала меньше негодования, чем смерть Карла I»[179]. «Существо, не одаренное человеческой природой… могло бы подумать, что страдания более жгучи, а смерть ужаснее для знатных, чем для всех остальных людей», — писал Смит. Он превращает это рассуждение в психологическое объяснение социальной и политической иерархии, дополняющее его взгляды на связь форм правления со способами добычи средств к существованию. В «Теории нравственных чувств» Смит утверждает: «На этой готовности нашей сочувствовать страстям знатных и богатых людей основывается различие сословий и весь порядок общества. Наша угодливость перед высшими чаще рождается из нашего восхищения выгодами их положения, чем из затаенной надежды получить какую бы то ни было пользу от их расположения. Благодеяния их могут распространиться только на небольшое число людей, между тем как их благополучие интересует почти всех»[180].

В основном «истинными и постоянными почитателями благоразумия и добродетели» являются благоразумные и добродетельные люди, замечает Смит, но их «ничтожно мало». Напротив, «наибольшее число людей почти благоговеет перед богатством и знатностью, и, что удивительнее всего, восхищается и благоговеет самым бескорыстным образом»[181] (курсив автора).

К этой склонности восхищаться «богатством и знатностью» можно добавить и стремление многих людей соглашаться с высокой самооценкой отдельных правителей (будь то монархи, президенты или премьер-министры), которая, в свою очередь, усиленно поддерживается их окружением, рассчитывающим заслужить лестью повышение. Во многих современных книгах о лидерстве последователям и их сложным отношениям с лидерами уделяется больше внимания, чем раньше[182]. Считается, что боязливые и доверчивые последователи заслуженно получают плохих лидеров. Они рассчитывают на «верноподданных» сторонников, которые будут рекрутировать в свои ряды новичков, пропагандировать их героический имидж и распространять идеи. Поэтому «лидеры самостоятельны ровно настолько, насколько могут быть таковыми, не уповая на своих сторонников»[183].

Благодаря поклонению перед своим авторитетом «токсичные руководители» в самых разнообразных видах деятельности — не только в политике — могут сохранять за собой должности, с которых их следовало бы смещать. Жан Липман-Блюмен отметил широко распространенную тенденцию отдавать предпочтение «токсичным руководителям перед разрушителями иллюзий, которые тычут нас носом в темные углы действительности»[184]. Разумеется, многие лидеры не являются токсичными и не склонны видеть лишь мрачные стороны жизни. Более того, лидер обязан уметь внушить надежду и дать поводы для оптимизма, даже откровенно сообщая о масштабе проблем, которые надо будет преодолеть. С этой задачей образцово справлялся Уинстон Черчилль на посту британского премьера во время Второй мировой войны. Американский президент Джимми Картер обозначил многие из проблем, стоящих перед страной, но поднимать настроение согражданам у него получалось значительно хуже. Умный и прямой Картер считался тем не менее «чересчур благочестивым и унылым»[185] лидером. Он старался брать на себя слишком многое и излишне полагался на строго рациональный подход, незамутненный эмоциями или политическими настроениями. Еще в период пребывания Картера в Белом доме один из его экс-помощников определил проблему его руководства как «неспособность предложить видение более масштабное, чем конкретная задача, которую он решает в данный момент»[186]. По сравнению со своим преемником Рональдом Рейганом Картер обладал значительно более глубоким пониманием проблематики, но жизнерадостный оптимизм первого во многом помог ему выиграть президентские выборы 1980 года. Очень многое в исследованиях американской политики подтверждает тезис, что «люди голосуют за кандидата, который производит правильное впечатление, а не за кандидата, который приводит лучшие аргументы»[187].

Благодаря поклонению перед своим авторитетом «токсичные руководители» могут сохранять за собой должности, с которых их следовало бы смещать.

Лидеры часто приписывают себе какой-нибудь конкретный успех даже в отсутствие доказательств, что они сделали нечто особенное или вообще делали хоть что-то, чтобы его достичь[188]. Социальные психологи Александр Хаслам, Стивен Райкер и Майкл Платоу утверждают: «Ответ на вопрос, почему сами лидеры так привязаны к идее героического руководства, прост. Во-первых, это узаконивает их положение, предоставляя разумное объяснение, почему у штурвала должны находиться именно они… Во-вторых, это освобождает их от необходимости следовать групповым традициям и любых обязательств перед членами группы… В-третьих, это позволяет лидерам пожинать все плоды успеха, уклоняясь от опасностей, связанных с неудачей»[189]. Использование местоимений может быть весьма красноречивым. Поэтому большинство исполненных самолюбования докладов лидеров о своих подвигах можно свести к фразе: «Лидер — я, промах — ваш, неудача — наша»[190]. В целом, как замечает Канеман, «мы знаем, что людям свойственно проявлять непоколебимую веру в любое утверждение, каким бы абсурдным оно ни было, если эту веру разделяет общество сходно мыслящих индивидов»[191]. Внимание, которое сегодня уделяют и лидерам, и их сторонникам, вполне уместно. Однако сосредоточение внимания только на личности на самом верху иерархии и людях, которые могут быть причислены к ее сторонникам, оставляет вне поля зрения одну важную категорию руководителей. В демократической власти, и даже в некоторых авторитарных режимах, в составе руководящего звена присутствуют важные люди, которых не следует считать «последователями» главного лидера. Более того, в успехах, достигнутых властью, они могли играть не менее важную роль, чем официальный лидер. Это вряд ли будет откровением для серьезных биографов, изучающих представителей власти, не ставших президентами или премьерами. Но это намного труднее уловить из книг, которые посвящены политическому лидерству в целом.

В институциональном анализе принято считать аксиомой, что в бюрократии позиция человека зависит от занимаемой им должности[192]. И это абсолютно верно. Возьмем самый очевидный пример. Чиновники Министерства здравоохранения или образования (и тем более политик, который их курирует) обычно требуют существенного увеличения бюджетных расходов. Напротив, любой чиновник Министерства финансов в первую очередь заинтересован в том, чтобы государственные расходы оставались в пределах разумного. Обычно об Уинстоне Черчилле не вспоминают как о политике, выступавшем за сокращение военных расходов. Но когда он был канцлером казначейства (министром финансов. — Прим. пер.), то в 1925 году потребовал резкого сокращения бюджета Адмиралтейства и призвал к сокращению военно-морских сил. А перед Второй мировой войной, будучи на посту военно-морского министра, он с успехом продавил огромное увеличение расходов на флот[193]. В общем, то, что сильно заботит одно министерство, может представляться малозначительным или далеко не самым важным другому.

Один из многих показательных выводов социальной и политической психологии, дополняющий наши знания о роли институтов, гласит, что позиция человека зависит также и от того, что он видит[194]. Неправильное восприятие фактов влияет на оценки и способствует формированию конкретных взглядов[195]. Так, в 1990-х годах примерно 20 % американцев полагали, что больше всего денег правительство тратит на помощь иностранным государствам — хотя тогда на это уходило примерно 2 % бюджета[196]. В этой связи закрепилось неодобрительное отношение к государственным расходам на эти цели. Хорошо известно, что людям свойственно отсеивать информацию, не соответствующую их устоявшемуся мнению, и находить различные способы считать свои поступки разумными и оправданными, в том числе и тогда, когда они явно расходятся с провозглашенными принципами[197]. Люди воспринимают и интерпретируют информацию так, чтобы она не выглядела неудобной на фоне исходных предпосылок. Восприятие политических реалий «неразрывно связано с политическими предпочтениями и гражданским самосознанием». Так, изучение теледебатов американских кандидатов в президенты и вице-президенты показало, что «представления людей о том, кто „победил“, носили четкий отпечаток изначального мнения о кандидатах»[198][199].

Обширный массив фактических данных подтверждает то огромное значение, которое имеют в политике эмоции[200]. Причем оно велико настолько, что мы должны дополнить перечень определяющих факторов политической позиции еще одним: позиция человека зависит от того, что он чувствует. Рациональные соображения и представления о собственных интересах являются отнюдь не маловажными составляющими выбора, который делают люди у избирательных урн; однако соображения материальной выгоды имеют для значительной части избирателей существенно меньшее значение, чем можно было ожидать. На эту тему существует особенно много научных исследований, проведенных на материале американской политики. Дрю Уэстен, клинический психолог и политтехнолог, хорошо резюмировал следующий парадокс — каким образом люди отдают голоса за представителя или руководителя вне всякой связи с собственными экономическими интересами: «То, каким образом геи выражают свою преданность друг другу, никак не затрагивает семейную жизнь 95 % американцев, которые не станут расплевываться со своими друзьями по рыбалке из-за отношения к однополым бракам. На повседневную жизнь подавляющего числа обычных людей мало повлияет, получит десяток-другой убийц в год пожизненное заключение или смертную казнь»[201]. Уэстен считает, что как это ни удивительно, но эмоциональное отношение к подобным общественным проблемам очень сильно определяет выбор многих американских избирателей. И это несмотря на то, что на повседневную жизнь людей намного больше влияет, «кто получает налоговые льготы, а кто нет; можно ли перейти с одной работы на другую, не потеряв медицинскую страховку из-за хронического заболевания; можно ли уйти в отпуск по беременности и родам, не потеряв рабочее место»[202].

Институты лидерства

Я уже отмечал, что лидеры в самом чистом значении этого слова — те, кто привлекает сторонников и воздействует на общество и политику, не имея ни малейшего отношения к государственной власти. В двадцатом и двадцать первом веках выдающимися примерами такого лидерства были Махатма Ганди в борьбе индийцев за независимость от Великобритании, Нельсон Мандела в борьбе южноафриканцев против апартеида и за власть большинства и Аун Сан Су Чжи как признанный лидер бирманского движения за демократию[203]. Такие руководители, безусловно, никак не в меньшей степени заслуживают эпитета «великий», чем монархи прошлых столетий, получавшие его за свои военные победы (какими бы неуместными разговоры о «величии» ни представлялись в качестве частных или общих объяснений исторического значения).

Но даже для этих трех лидеров институты (хотя и не государственные) имели значение в качестве поддержки их дела. Ганди стал главой Индийского национального конгресса — главного института сопротивления британскому колониальному правлению — задолго до того, как он превратился в правящую партию независимой Индии. Мандела был наиболее уважаемой фигурой в руководстве Африканского национального конгресса — организации, на протяжении десятилетий боровшейся с господством белых в ЮАР и в конечном итоге получившей возможность формировать правительство. Аун Сан Су Чжи долгое время была лидером Национальной лиги за демократию — организации, вынужденной на долгие годы уйти в подполье из-за жестокой военной диктатуры.

Но все это не относится к подавляющему большинству политиков, ставших признанными политическими лидерами своих стран. Их лидерство тесно связано с занимаемой ими должностью, прежде всего, разумеется, во главе исполнительной власти в качестве президента, премьер-министра или, как в случае Германии, канцлера. Даже талантливые политики с сильными личными качествами могут быть очень успешны в одной должности и оказаться не способными повлиять на что-либо в какой-то другой. Обычно их возможности определяются институциональной средой, ее масштабами и границами. Будучи лидером большинства в американском сенате с 1955 года (а до этого лидером меньшинства), Линдон Б. Джонсон преодолел ограничения системы старшинства (которая известна и под менее лестным названием «системы старчества»), согласно которой назначение на посты председателей комитетов производилось в зависимости от длительности сенаторского стажа. Уговорами, обещаниями, а иногда и запугиванием Джонсону удавалось проводить назначения в ключевые комитеты и получать голоса с пугающей эффективностью. Он действительно практически полностью перестроил систему руководства законодательным органом. По словам его выдающегося биографа Роберта А. Каро, он подчинил своей воле «упрямо неподдающийся» политический орган и был «величайшим лидером сената в американской истории». Он был «хозяином сената — хозяином института, у которого хозяина не было никогда прежде … и никогда после»[204]. Затем, уже в качестве президента США, он стал большой редкостью — переосмысливающим лидером (об этом — в главе 3). Он оставил значительно более важное законотворческое наследие, чем его предшественник Джон Ф. Кеннеди. В частности, Джонсон смог добиться принятия законов о гражданских правах, которые пошли намного дальше того, что смог провести через конгресс Кеннеди. Своими достижениями в Белом доме Джонсон был обязан не только тактическому чутью и виртуозному умению уговаривать, но также и сочетанию непревзойденного знания механизмов работы сената с президентской властью.

Тем не менее в промежутке между лидерством в сенате, который он превратил в мощный оплот власти, и вступлением в должность президента (в результате убийства Кеннеди) Джонсон был вице-президентом. Харизма, которую излучал Джонсон в качестве лидера сенатского большинства и вновь появившаяся в первое месяцы его президентства, улетучилась практически до полного исчезновения в период его пребывания на посту вице-президента в самом начале 1960-х. Его вытеснили из ближнего круга лиц, принимающих наиболее важные решения. В этот круг, в частности, входил брат президента Роберт Кеннеди, питавший к Джонсону отвращение, на которое тот отвечал искренней взаимностью. Рамки занимаемой Джонсоном должности были настолько узки, что он не имел никакой возможности проявить таланты руководителя. Другой техасец, служивший вице-президентом задолго до Джонсона, Джон Нэнс Гарнер, отзывался об этой должности как «и горшка свежей мочи не стоящей»[205]. Сам Джонсон добавил к этому следующее:

«Вице-президентство состоит из путешествий по миру, шоферов, почетных караулов, аплодисментов, председательства в общественных советах, но, по сути, это ни о чем. Я ненавидел это занятие всей душой»[206].

Американский вице-президент может стать исключительно влиятельной фигурой, фактически еще одним лидером, но только в случае, если президент наделяет его серьезным доверием, как в случае Джорджа Буша-мл. и Дика Чейни[207]. В упряжке с Кеннеди у Джонсона все было совершенно иначе. Хотя Джонсон и ошибся в своем представлении о том, что власть, которой он обладал в сенате, может перейти вместе с ним на вице-президентский пост, другой его расчет оказался более реалистичным. Он был абсолютно уверен в том, что при его жизни ни один южанин не будет избран президентом (последний раз это был Закари Тейлор в 1848 году), но при этом обратил внимание, что один из каждых пяти президентов получал эту должность по причине смерти избранного на нее обладателя. Когда Кеннеди захотел увеличить свои электоральные шансы на Юге и предложил техасцу стать кандидатом в вице-президенты, Джонсон, с детства мечтавший о президентстве, решил, что это какой-никакой, но шанс и ничего лучше у него уже не будет[208].

Институты одновременно предоставляют и ограничивают возможности. Они помогают лидерам проводить их политику. Вместе с тем их нормы, процедуры и коллективная мораль ограничивают свободу действий лидера. Любой американский президент обладает бóльшими полномочиями в рамках исполнительной власти, чем это обычно бывает в случае с премьер-министром в парламентской системе. Наряду с Франклином Делано Рузвельтом Джонсон был одним из тех, кто воспользовался этим в полной мере. Однако по сравнению с премьер-министром, чья партия имеет абсолютное большинство в парламенте (как обычно бывает в Великобритании, где коалиционное правительство 2010 года было первым со времен Второй мировой войны), президент выглядит намного слабее в отношениях с другими ветвями власти — законодательной и судебной. Огромный сенатский опыт Джонсона был ему совершенно ни к чему в роли вице-президента. Но когда в качестве президента он по очереди обзванивал всех сенаторов, это стоило очень многого. Кроме того, поскольку американский президент является и главой государства, и главой правительства, во время интервью и пресс-конференций к нему традиционно относятся с бóльшим почтением, чем к британскому премьеру (уже не говоря о том, как над последним могут поглумиться во время «часа вопросов» в Палате общин). Особо строгое разделение власти в Соединенных Штатах повлияло на способ осуществления президентского руководства. Именно этим объясняется использование «высокой трибуны», когда президент обращается к общественности через головы других ветвей политической системы в надежде убедить избирателей надавить на конгресс. Этот прием одинаково эффективно, хотя и каждый по-своему, применяли Франклин Д. Рузвельт и Рональд Рейган, а, как уже упоминалось в предыдущей главе, Трумэн считал, что главное оружие президента — оружие убеждения.

Лидеры и политические партии

В условиях демократии оказавшийся во главе исполнительной власти руководитель политической партии получает ее поддержку и преимущества, которые обеспечивают возможность участия в предвыборной агитации. Однако для того, чтобы отношения оставались безоблачными, ему или ей следует считаться с мнением однопартийцев, в первую очередь в случае, если это парламентская партия. В демократическом обществе партии одновременно предоставляют и ограничивают возможности, поскольку роль партийного лидера подразумевает необходимость убеждать руководство партии и ее рядовых членов в правильности принимаемых решений, а не просто утверждать их росчерком пера. Руководитель партии, продвигающий политические решения, несовместимые с базовыми ценностями партии или противоречащие преобладающему в ней мнению, напрашивается на неприятности. Хотя у президента Соединенных Штатов в целом меньше ограничений, накладываемых членством в партии, чем в парламентских демократиях, это не означает, что их нет вообще. Так, президент Джордж Буш-ст. считал необходимым сделать продолжительную паузу в конструктивных и все более дружественных отношениях с Советским Союзом эпохи Горбачева, развивавшихся при его предшественнике Рональде Рейгане. Советник президента по национальной безопасности Брент Скоукрофт и его сотрудники подготовили серию аналитических обзоров, имевших целью доказать, что внешняя политика Буша должна стать не просто продолжением рейгановской. Кондолиза Райс, руководившая созданием двух таких материалов, говорила, что задача заключалась «в части европейской и советской политики притормозить то, что следовало из чрезмерно дружелюбного, как считали многие, отношения Рейгана к Горбачеву, продемонстрированного в 1988 году». Лишь последующий «стремительный крах коммунизма привлек наше внимание и помог преодолеть природную осторожность»[209].

С точки зрения американского посла в Москве Джека Мэтлока, дело было не только в том, что неподходящие эксперты давали Вашингтону неподходящие советы, но и в желании Буша укрепить наиболее слабые места своего политического тыла. Поскольку отличная репутация Рейгана в стане правых республиканцев делала его практически (хотя и не полностью) неприкосновенным для критики со стороны однопартийцев, Буш, как считает Мэтлок, ощущал необходимость «успокоить правое крыло Республиканской партии» и «оградить себя от критики правых, устроив демонстрацию силы»[210]. Хотя в некоторых случаях внешнеполитические проблемы и становятся источниками внутрипартийных разногласий, по сравнению с эпохой «холодной войны» они отодвинулись на задний план. Все возрастающая значимость социальных проблем (аборты, школьная молитва, однополые браки) в американской политике способствовала ослаблению партийных структур[211]. Еще задолго до того, как эти тенденции стали очевидными, американский комик Уилл Роджерс заметил: «Я не принадлежу к организованной политической силе — я член Демократической партии»[212].

В период между выборами американского президента можно сместить только через импичмент. У премьер-министров парламентских демократий подобные гарантии отсутствуют. В случае утраты доверия своей партии, особенно если это парламентская партия, их можно заменить. Мобилизация достаточно большой группы парламентариев-однопартийцев для постановки вопроса о смещении руководства на голосование — более простая задача по сравнению с коллегией выборщиков, где представлены более широкие круги электората, в том числе и рядовые члены партии. Австралия — яркий пример страны, где подобные вопросы целиком и полностью зависят от парламентариев и где хватает случаев, когда партии заставляют своих лидеров уходить даже с премьерских постов[213].

Последним таким случаем была замена в июне 2013 года Джулии Гиллард на Кевина Рудда в качестве лидера лейбористов и, следовательно, премьер-министра. Это было обратное повторение: всего за три года до этого Гиллард, в то время заместитель лидера партии, сместила с поста Рудда[214]. После потери лидерства и премьерства в 2010 году Радд продолжил работу в правительстве в должности министра иностранных дел, но ушел в отставку в феврале 2012 года и спровоцировал внутрипартийную борьбу за руководство, пытаясь вернуть себе премьерский пост. Несмотря на то что в то время он был более популярен в стране, чем первая женщина-премьер, Рудд потерпел полное поражение от Гиллард. Наиболее влиятельные министры «искренне и горячо» критиковали результаты работы и его поведение в бытность премьером, подразумевая, что «большинство членов кабинета не хочет видеть его премьером ни при каких обстоятельствах»[215]. По-прежнему не соглашаясь с лидерством Джулии Гиллард, Рудд и его сторонники спустя чуть больше года организовали еще одно голосование. Однако в марте 2013 года он в самый последний момент «объявил о снятии своей кандидатуры, сказав, что у него нет нужного количества голосов»[216]. Но не прошло и трех месяцев, как политик решил, что теперь голосá у него есть, и вновь поставил вопрос на голосование, а затем выиграл партийные выборы. Рудд — бывший дипломат со знанием китайского языка — считается «ужасно умным», но его «авторитарный стиль руководства» в роли премьера привел к тому, что «его возненавидели во многих ячейках его собственной партии»[217].

В полном соответствии с прогнозами смена руководства лейбористской партии не повлияла на общий результат всеобщих выборов, состоявшихся в сентябре 2013 года. Сразу же после возвращения Рудда на премьерский пост в опросах общественного мнения он опережал не только Гиллард, но и лидера оппозиции Тони Эбботта. При этом как партия лейбористы отставали, хотя разрыв постоянно уменьшался. К началу сентября, когда должны были пройти выборы, рейтинги последнего были выше, чем у Рудда, но дело было не в популярности или непопулярности каждого из этих лидеров. Избиратели были настроены против правящей Лейбористской партии, поскольку сама она была ослаблена внутренней борьбой, а долговременный экономический успех Австралии начал показывать признаки неустойчивости. Всем этим сполна воспользовалась оппозиционная Либеральная партия, которая к тому же затронула чувствительную струнку своей более жесткой позицией в иммиграционной проблематике. Возвращение Рудда на пост премьера оказалось совершенно неуместным — страна отнеслась к этому безучастно, а в его партии произошел очередной раскол. Сразу же после проигранных выборов он объявил о своем уходе с поста лидера партии.

Проблемы Рудда во время его первого премьерского срока предвосхитило его заявление о том, что после прихода к власти членов кабинета министров будет выбирать он сам, а не парламентская фракция партии[218][219]. Австралийцы раскритиковали такое изменение, исходя из того, что тогда и члены кабинета, и все желающие получить государственные должности станут «лизоблюдами». Один из австралийских сенаторов заметил, что «при старой системе правительственная скамья принадлежала всем. А сейчас передняя скамья находится в полной единоличной собственности лидера». Один из министров, работавший с ним во время первого срока, сказал: «В его [Рудда] идеальном мире все решения принимаются им самим»[220]. Во многих других парламентских демократиях существуют более сложные системы выбора нового партийного руководства, предоставляющие главам правительств больше возможностей для защиты, но, теряя поддержку фракции, они ставят свое будущее под угрозу. Поэтому желание премьер-министра решать все вопросы самостоятельно является неразумным и недемократичным.

Из-за своего нежелания попасть в тиски своих высокопоставленных коллег и тем более рядовых членов партии, некоторые лидеры, не отличающиеся беззаветной преданностью демократическим нормам, ставят себе в заслугу то, что они не принадлежат ни к одной партии. Пример генерала де Голля, который не только был «вне партий», но и прежде всего совершенствовал, а не подрывал французскую демократию, является исключением, подтверждающим правило. Лидеры, провозглашающие свою внепартийность, чаще обнаруживаются в странах, выходящих из-под авторитарного правления, и, дистанцируясь от партийной принадлежности, они способствуют тому, чтобы отказ от авторитаризма был, мягко говоря, неполным. В России и Борис Ельцин, и Владимир Путин с гордостью подчеркивали, что они — президенты всего народа, не скованные или испорченные партийными интересами. Поступая так, они невольно или вполне сознательно оказали развитию демократии в постсоветской России медвежью услугу. (В течение некоторого времени Путин был председателем прокремлевской партии «Единая Россия», не являясь ее членом.) Роль президента или премьер-министра демократического государства как лидера нации, действующего в интересах всего народа, как он их понимает, не может умалить его принадлежность к политической партии. Угрозой нарождающейся демократии является не партийность главы исполнительной власти, а слабые или неумелые политические партии. То, что глава исполнительной власти не является партийным лидером или даже членом партии, девальвирует роль партий и, следовательно, наносит ущерб построению демократических институтов.

Лидеры и формы правления

Институты, несомненно, влияют на то, что способны делать лидеры, а их решения, в свою очередь, отражаются на институтах. То, какую форму правления — президентскую, парламентскую или президентско-парламентскую — выберет для себя страна, находящаяся в процессе перехода от жестко авторитарного режима, будет иметь определенные последствия. Существует обширный список трудов, посвященных сравнительному анализу преимуществ президентского и парламентского строя для развития демократии. Многое свидетельствует в пользу того, что парламентаризм в большей степени способствует расцвету демократии по сравнению и с президентской, и с президентско-парламентской системой (в последней полномочия высшей исполнительной власти поделены между президентом и премьером)[221]. Президентско-парламентская система встречается на политическом ландшафте все чаще. Сегодня такое раздвоение исполнительной власти присутствует более чем в пятидесяти странах[222].

Кроме того, среди двойных систем исполнительной власти существует различие между странами, где премьер-министр и кабинет подотчетны только законодательному органу, и странами, где премьер-министр и кабинет отвечают и перед президентом, и перед парламентом. Основным поставщиком статистики, свидетельствующей о том, что президентско-парламентское правление не настолько демократично по сравнению с парламентской системой, являются страны второй из этих групп[223]. В демократически устроенной президентско-парламентской системе существует возможность неудобного «сожительства»: президенту, избранному в различное время с законодательным органом, приходится искать способы работы с премьером и парламентским большинством других политических убеждений. Это может приводить к потенциально дестабилизирующим систему трениям, хотя французская Пятая республика удивительно спокойно переживала подобные электоральные казусы.

Напротив, в России периода президентства Владимира Путина парламент был доведен до состояния почтительной покорности и зависимости. До этого система породила серьезный конфликт законодательной и исполнительной власти, в котором Борис Ельцин использовал для усмирения своих самых непримиримых противников танки и снаряды (эта экстремальная версия «сильного лидерства» практически не вызвала даже намека на критику со стороны большинства правительств Запада). На деле это стало роковым шагом к реставрации правления «твердой руки», и Россия двинулась в сторону большего авторитаризма. Выбор Путина в качестве преемника Ельцина лишь укрепил уже зародившийся тренд[224]. Помимо прочего, это заставляет вернуться к старому вопросу о причинно-следственных связях — действительно ли лидеры и политические элиты в странах с традицией авторитарного правления выбирают президентско-парламентскую систему с сильным креном в сторону президента, что приводит к чрезмерной концентрации полномочий у главы исполнительной власти. Не следует излишне полагаться на внешний вид институтов. Российская традиция персонализации власти, разумеется, предполагала, что, уступая президентство своему протеже Дмитрию Медведеву на четырехлетний срок и переходя на позицию премьер-министра, Путин на самом деле оставался сильнейшей фигурой этого тандема[225]. Он остался начальником, а Медведев — подчиненным, и это понимали все.

* * *

Лидеры всегда действуют в исторически обусловленных политических культурах. В своем руководстве они не могут полагаться исключительно на разум и логику, но должны уметь апеллировать к эмоциям и делиться с окружающими самосознанием своей партии или объединения. К немногочисленным лидерам — представителям государственной власти, почтение и восхищение перед которыми передается из поколения в поколение, относятся те, кто смог привить всей стране понимание цели, заложить фундамент обстановки взаимного доверия и предложить ви́дение, далеко выходящее за рамки повседневности. При этом и в демократиях, и даже среди авторитарных режимов есть много различных способов руководства. Личность и взгляды лидера значат очень многое, а некоторые лидеры значат намного больше по сравнению со всеми остальными. Это не означает, что чем больше власти сосредоточено в руках лидера, тем эффективнее его руководство и замечательнее его личность. Другими словами, из этого не следует, что оптимальным образцом для руководителя исполнительной власти является лидер-начальник. В следующих главах я остановлюсь на этом более подробно.

Глава 2

Демократическое лидерство: мифы, силы, способы

Уже на второй странице предисловия к своим мемуарам Тони Блэр спешит заявить: «я три раза выигрывал всеобщие выборы»[226]. И добавляет ниже: «Политологи и действующие политики любят порассуждать о том, как те или иные тенденции скажутся на результатах голосования (причем очень часто их предположения оправдываются), но обычно им бывает свойственно приуменьшать значение лидера»[227]. Действительно ли это «приуменьшение» или специалисты просто понимают, что некоторые политические лидеры далеко не настолько важны, как это представляется им самим? Если лидеры и все остальные считают, что им принадлежит решающая роль в победе на выборах, это скажется на том, как будет работать правительство. Руководители, воспринимающие такую победу в большей степени как личный триумф, а не заслугу всей партии, обычно склонны считать себя вправе сконцентрировать власть в собственных руках. Приведенные цитаты из Тони Блэра (которые можно дополнить его многочисленными высказываниями в интервью) заставляют задаться двумя вопросами. Первый, наиболее важный — вопрос общего плана: на самом ли деле избиратели стран парламентской демократии голосуют за (или против) лидеров той или иной партии? Президентская система, где глава исполнительной власти избирается прямым голосованием граждан — вопрос отдельный. Второй вопрос более конкретен: насколько оправданно использование Блэром местоимения первого лица единственного числа, когда он говорит о победах лейбористов на всеобщих выборах в Великобритании в 1997, 2001 и 2005 годах?

Вопрос оценки деятельности демократических лидеров после выборов еще более важен, чем оба вышеупомянутых. Действительно ли главы правительств демократических стран стали за последние годы авторитарнее? Оправданны ли призывы предоставить больше полномочий людям во главе исполнительной власти? Или все же лучше поговорить о коллективном руководстве, при котором авторитетные деятели политической партии контролируют те или иные вопросы исполнительной власти, но в важных вопросах обращаются к поддержке партийного руководства, которому подотчетны (наряду, разумеется, с подотчетностью парламенту и, в конечном итоге, избирателю)?

Лидеры и итоги выборов

Политолог Энтони Кинг считает «попросту неверным „квази-всеобщее“ представление» об огромной важности фактора личностей лидеров и кандидатов для результатов выборов. Кинг не отрицает значения личных качеств лидеров, замечая лишь, что «оно совсем не так велико, как принято считать». Опираясь на результаты современного исследования выборов в шести странах, он заключает, что «особенности характера и другие личные черты лидеров и кандидатов определяют итоги выборов лишь в исключительных случаях»[228]. У специалистов, серьезно изучавших роль лидеров в результатах выборов (а за десятилетие, прошедшее с момента публикации работы Кинга, их стало больше), нет единого мнения по этому вопросу. Некоторые из них приписывают лидерам большее электоральное влияние, но их работы не дают достаточных оснований, чтобы оправдать отдельных политиков, относящих заслугу победы на выборах в первую очередь на собственный счет.

Учитывая сокращение числа членов политических партий и снижение среднего срока пребывания в рядах партии, можно было бы предполагать, что на этом фоне неуклонно растет роль личных качеств партийного лидера. Действительно, приводились некоторые аргументы в пользу предположения об увеличении значимости руководителя партии в глазах избирателей, в немалой степени благодаря изменениям в освещении политики средствами массовой информации, происходившим на протяжении последних пятидесяти лет[229]. Нередко возросшая «персонализация» превращалась в своего рода «президентализацию» политики в рамках парламентской системы правления[230]. Тем не менее усиленная концентрация внимания партий и СМИ многих стран на высшем руководстве не означает, что избиратели так же зациклены на нем, как многие политики и политические обозреватели[231]. Наряду со всей сомнительностью идеи, что во всем мире лидеры приобрели большее значение для итогов выборов, преувеличением является также и изображение премьеров с нарастающим «уклоном в президентство» и все более автономных в исполнении своих обязанностей.

В недавней научной монографии Лаури Карвонена о «персонализации» (не путать с «президентализацией») политики приведены данные исследований почти всех наиболее стабильных парламентских демократий мира. Финский политолог не нашел «однозначных свидетельств правильности представления о том, что значение оценки лидера для выбора партии в современных условиях возросло». И вопреки бытовавшим ранее предположениям о том, что люди без выраженной партийной ориентации будут придавать большее значение личности лидера, данные свидетельствуют об обратном[232]. Наиболее выраженную поддержку лидерам оказывают самые преданные партийцы, считающие себя обязанными помогать капитану команды, а говорить о каком-то особенно сильном влиянии лидера на неопределившихся нельзя. В другом недавнем исследовании подчеркивается, что «партийная принадлежность является шаблоном, по которому судят о партийных лидерах и который (в значительной степени) определяет восприятие лидеров избирателями»[233]. То есть если в ходе предвыборной кампании вы уже стали более расположены к германским христианским демократам, австралийским либералам, французским социалистам или британским лейбористам, то, скорее всего, поддерживаете и их лидеров вне зависимости от персоналий.

Лидеры в центре всеобщего внимания, особенно если это действительно внушительные фигуры, — отнюдь не новое явление. Наиболее очевидный пример — легендарное соперничество выдающихся британских политиков девятнадцатого века Уильяма Гладстона и Бенджамина Дизраэли. Тем не менее во второй половине двадцатого века телевидение добавило персонализации политики новое измерение. Такие важные элементы образа партии, как внешний вид и поведение лидера, стали еще более значимыми составляющими предвыборной борьбы. Несмотря на это, телевидение уже почти наверняка не является столь же важным источником информации о соперничающих кандидатах, особенно в большинстве демократий, где вопрос о предоставлении телевизионного времени не решается с помощью денег. Частным случаем являются Соединенные Штаты, где на телевидении существует платная политическая реклама. Многим зрителям, далеким от идеологической борьбы, приходится так или иначе сталкиваться с политической пропагандой в рекламных паузах, правда, только когда они смотрят трансляции, а не запись. Однако в целом резкое увеличение количества телевизионных каналов позволило не вовлеченным в политическую повестку телезрителям уклоняться от зрелища дебатирующих политиков. Намного более важным — и здесь США не являются исключением — стало появление Интернета с его широчайшим выбором возможностей для политической дискуссии и обмена мнениями, не увязанного со взглядами и личностями лидеров.

Хотя ни один серьезный аналитик не будет утверждать, что отношение к лидеру не имеет значения для решения избирателя, «это не так важно по сравнению с „привычными“ образом и установками партии, равно как и социально-экономическими факторами»[234]. Таким образом, ни личности лидеров, ни их оценка гражданами не являются главными определяющими выбора и итогов голосования[235]. Результаты исследования, проводившегося на основе данных о выборах в девяти демократических странах за последние пятьдесят лет, свидетельствовали об определенном значении лидеров, но, что неудивительно, более выраженном в странах с президентской, а не парламентской системой. Особенно значительным было влияние лидера на итоги президентских выборов в Соединенных Штатах[236]. Но даже там значение личностей кандидатов и подробностей предвыборной кампании может быть переоценено. Например, представляется заманчивым отнести успехи президентских кампаний двух таких ярких кандидатов, как Джон Ф. Кеннеди (в 1960 году) и Барак Обама (в 2008 году), на счет их личного обаяния. Исследовавший данные социологических опросов соответствующего периода Энтони Кинг не согласен с точкой зрения, что трудной победой над Ричардом Никсоном Кеннеди был обязан «своей молодости, шарму и элегантности в сравнении с не слишком тщательно выбритым и ушлым на вид Никсоном». Кинг считает, что «Кеннеди победил, потому что был кандидатом от Демократической партии, а по итогам этих выборов демократы так или иначе должны были вернуться в Белый дом, поскольку пользовались поддержкой значительного большинства американских избирателей»[237].

Некоторые политические лидеры далеко не настолько важны, как это представляется им самим.

Победа Обамы также пришлась на год, благоприятствовавший кандидату в президенты от демократов. Уходящий президент-республиканец был исключительно непопулярен. Один из специалистов по опросам общественного мнения сострил, что у Джорджа Буша-мл. «рейтинг популярности почти такой же низкий, как у короля Георга III среди колонистов 240 лет назад»[238]. В стране, где деньги значат для выборов намного больше, чем в Европе, демократы, что было очень нехарактерно, обошли республиканцев по объему затрат на кампанию. В своей предвыборной агитации они вполне успешно изображали Джона Маккейна, усиленно пытавшегося дистанцироваться от непопулярного Буша, как повторение пройденного. По результатам кампании, как писалось в одном из серьезных исследований выборов 2008 года, Маккейн «выглядел еще в большей степени Максэймом (от англ. same — то же самое. — Прим. пер.), отчасти потому, что при содействии средств массовой информации демократам удалось лишить его образ черт человека независимых взглядов, заменив их образом действующего республиканского президента»[239]. К концу 2008 года, с первыми проявлениями финансового кризиса, состояние экономики страны тоже не предвещало ничего хорошего для партии, чей представитель проживал в Белом доме на протяжении предыдущих восьми лет. Газета «The Wall Street Journal» описывала состояние американской экономики в последние месяцы 2008 года как худшее за четверть века[240]. Ущерб, нанесенный репутации республиканцев, увеличивало то, что восемь лет президентства предыдущего президента-демократа Билла Клинтона вспоминались как времена бурного экономического подъема. Обама одержал убедительную победу, несмотря на то, что его опросные рейтинги по показателям «лидерских качеств» и «надежности» были не выше маккейновских. Он существенно опережал республиканского кандидата лишь в чуткости[241].

Хотя в президентских системах личность лидера обычно имеет большее значение, чем в парламентских, она, как правило, является далеко не самым главным фактором выбора. Так, исследование президентских выборов во Франции за период между 1965 и 1995 годами показало, что лишь в одном из шести случаев личность кандидата оказала, безусловно, значительное влияние на результат. Это были выборы 1965 года, на которых победил генерал Шарль де Голль. На следующих президентских выборах, состоявшихся в 1969 году, после отставки де Голля в связи с проигрышем на референдуме[242], личность лидера вероятно сыграла важную роль в победе Жоржа Помпиду. Рассуждая о предыдущей победе де Голля, Рой Пирс заметил: «Для того чтобы заставить людей отказаться от поддержки кандидата, за которого они изначально готовы голосовать на основе своих устоявшихся политических взглядов, требуется наличие существенных расхождений в восприятии лидерских качеств. Такие расхождения имели место во Франции в 1965 году»[243].

В парламентских демократиях с мажоритарной (основанной на простом большинстве) избирательной системой влияние лидера на выбор ощущается несколько сильнее, чем в странах с пропорциональным представительством. Последнее делает формирование правительственной коалиции более вероятным, отодвигая электорат еще дальше от вопроса назначения премьер-министра, который решается по согласованию между партиями-партнерами. Кроме того, налицо некоторые признаки того, что влияние личностей лидеров на результаты выборов больше, когда политические разногласия между партиями незначительны. Это заставило двух ученых сделать вывод: «В отсутствие партий на авансцену могут выходить лидеры. Однако, если поляризация партий в будущем усилится, мы рассчитываем увидеть снижение влияния популярности партийных лидеров на результаты выборов»[244]. Те же авторы обнаружили некоторые свидетельства длительного возрастания влияния лидеров на результаты выборов в США и Швеции и небольшой тренд на понижение в Канаде. Однако важно, что их сравнительный анализ не предоставил «однозначных подтверждений правильности гипотезы об общем росте влияния партийных лидеров на результаты выборов»[245].

Влияние лидеров на результаты выборов в Великобритании

Прежде чем обратиться непосредственно к утверждению британского экс-премьера Тони Блэра, с которого начинается данная глава, и его роли в победах на всеобщих выборах в Великобритании в 1997, 2001 и 2005 годах, представляется полезным поместить его в общий контекст выборов, проходивших в послевоенный период (серьезные исследования на основе данных опросов общественного мнения и современных техник интервьюирования за более ранние периоды отсутствуют). Сравнительные оценки избирателями лидеров двух партий, тесно соперничающих друг с другом в предвыборной гонке, иногда могут иметь решающее значение для исхода выборов. Но это случается крайне редко. В послевоенный период единственным лидером, применительно к которому можно говорить именно о такой роли в победах и поражениях своей партии, был Гарольд Вильсон. Возможно даже, что ему удалось сделать это дважды, но лишь потому, что разрыв между двумя основными политическими партиями был минимальным, а его личное превосходство над руководителями консерваторов было особенно очевидным. Впервые это произошло в 1964 году, когда, по данным опросов общественного мнения, предпочтение Гарольду Вильсону перед сэром Алеком Дугласом-Хьюмом отдавало значительное большинство респондентов, а во второй раз — в феврале 1974 года, когда по личной популярности Вильсон намного опережал Эдварда Хита. На выборах 1964 года лейбористы обошли консерваторов всего лишь на 0,7 % голосов с большинством всего лишь в четыре парламентских места. В феврале 1974-го на первых из двух всеобщих выборов, проводившихся в том году, лейбористы получили на 0,8 % голосов больше, но не получили абсолютного большинства в Палате общин[246][247].

Относительно вторых всеобщих выборов 1974 года директор близкого к консерваторам аналитического центра Policy Exchange писал в 2012 году: «С 1974 года ни одному действующему премьеру больше не удавалось увеличить количество голосов, поданных в свою пользу»[248]. Популярность Вильсона, несомненно, сыграла определенную роль в том, что в октябре 1974 года лейбористы смогли получить еще восемнадцать мест в парламенте, но решающей ее не назовешь. В этом высказывании термин «премьер-министр» использован в качестве синонима «политической партии», и как простая констатация факта оно является ошибочным. И далеко ходить за примером не придется: если посмотреть на результаты всеобщих выборов 2010 года, то окажется, что количество голосов, отданных за действующего премьер-министра Гордона Брауна, увеличилось на 6 % только там, где люди голосовали непосредственно за или против него — в его избирательном округе Керколди и Кауденбит[249]. Использование термина «премьер-министр» вместо термина «партия» — настолько же дезориентирующее, насколько и широко распространенное заблуждение.

Разумеется, политическая партия способна победить на всеобщих выборах, даже если ее лидер менее популярен, чем глава соперничающей партии. Например, когда консерваторы уверенно победили на британских всеобщих выборах 1970 года, опросные рейтинги их лидера Эдварда Хита были намного ниже рейтингов самой партии, а популярность Хита уступала популярности лидера леористов (и премьера на протяжении предыдущих шести лет) Гарольда Вильсона[250]. А когда консерваторы одержали еще более убедительную победу на выборах 1979 года, Маргарет Тэтчер по уровню популярности была далеко позади лидера лейбористов, уходящего премьера Джеймса Каллагэна. Выборы состоялись 3 мая, а по данным опроса, проводившегося 28–30 апреля, Каллагэн опережал Тэтчер на целых 24 пункта. Его личное преимущество за последнюю пару дней несколько уменьшилось, но он по-прежнему значительно опережал Тэтчер, при том, что его партия шла к поражению[251][252]. Схожие примеры существуют и в других парламентских демократиях, в том числе в Австралии с ее вестминстерской моделью. Джон Говард возглавлял австралийскую Либеральную партию (эквивалент британской Консервативной партии, несмотря на название), когда она четыре раза подряд побеждала на выборах в период 1996–2004 гг. В двух случаях, в 1996-м и 1998-м, оппоненты Говарда, лидеры лейбористов Пол Китинг и Ким Бизли соответственно, опережали его, по данным опросов, по показателю лидерских качеств[253].

Так как же быть с утверждением Тони Блэра о том, что он три раза подряд побеждал на всеобщих выборах? В интервью редактору газеты «Financial Times» в 2012 году он говорил: «Иногда по тону СМИ можно подумать, что я три раза проигрывал на выборах, а не побеждал…»[254]. На самом деле журналистам, как и многим другим, более свойственно не раздумывая соглашаться с его настойчивым утверждением, что это прежде всего его победы, а не сомневаться в этом. В своем исследовании о партийных лидерах и всеобщих выборах в Великобритании политологи Джон Бартл и Айвор Кру показали, до какой степени стало общепринятым иллюзорное представление о первоочередном значении фигуры руководителя партии для исхода выборов, не в последнюю очередь и в случае Блэра. Кру (бывший проректор Университета Эссекса, а ныне глава Университетского колледжа Оксфорда) и Бартл пишут: «На собственном опыте мы убедились в том, с каким ошеломленным неверием, граничащим с враждебностью, в далеких от науки кругах воспринимается разговор о пренебрежимо малом влиянии личностей Блэра и [Джона] Мейджора на выборы 1997 года»[255].

Несмотря на то что за последние полвека приверженность определенным партиям стала намного менее устойчивой и в Великобритании, и в большинстве демократических стран, избиратели по-прежнему голосуют за политическую партию. На выборах 1997 года главная оппозиционная партия имела сокрушительное преимущество. В подлинно демократической стране правящей партии очень трудно выиграть выборы четыре, тем более пять раз подряд. Несмотря ни на что, консерваторы выиграли их четыре раза, но умонастроения в духе «настала пора для перемен» были слишком сильны, чтобы позволить им сделать это снова. Кроме того, они утратили свою репутацию эффективных экономистов, которая традиционно считалась одной из их сильных сторон. Еще во время премьерства Маргарет Тэтчер в 1990 году Британия присоединилась к европейскому экономическому проекту механизма валютных курсов (МВК), предпринятому в рамках подготовки к переходу на общую денежную единицу. 16 сентября 1992 года стало впоследствии известным как «черная среда». В этот день спекулятивные атаки на фунт стерлингов достигли таких масштабов, что правительству пришлось с позором покинуть МВК. Таким образом, оно получило возможность девальвировать национальную валюту, предварительно подняв процентные ставки до уровня, разрушительного для экономики страны. Джон Мейджор, бывший тогда премьером, позже вполне справедливо заметил: «В тот день пятая подряд победа консерваторов на выборах, и без того выглядевшая маловероятной, кроме случая полного самоустранения оппозиции, окончательно скрылась за горизонтом, если не просто стала невозможной»[256].

Если бы не его скоропостижная кончина в 1994-м, следующим премьер-министром Великобритании должен был бы стать Джон Смит. Он уже работал в составе кабинета лейбористов Джеймса Каллагэна и считался значительным политиком, которого ценили, в том числе за остроумие и здравый смысл. Его «самоустранение», если использовать терминологию Мейджора, выглядело маловероятным[257]. Тем не менее Питер Мандельсон (политик из окружения предшественника Смита Нила Киннока, а затем еще более близкий соратник Тони Блэра, которого Смит держал на почтительном расстоянии от себя) был одним из тех в окружении Блэра, кто полагал, что победа лейбористов под руководством Смита не столь вероятна. Он ссылается на то, что, по данным опросов, коэффициент удовлетворенности Смитом упал «до плюс 4», наряду с этим отмечая, что аналогичный показатель Мейджора составлял «минус тридцать процентов»[258]. То есть, другими словами, разрыв между лидерами составлял 34 пункта. А с учетом нарастания разрыва между Блэром и Смитом ни одно серьезное исследование влияния руководства партий на результаты выборов 1997 года не указывает на то, что в отсутствие Блэра лейбористы не одержали бы сокрушительную победу.

Полная победа с абсолютным большинством лейбористов в 178 мест стала во многом возможной в силу избирательной системы, позволяющей перевести скромное преимущество в голосах избирателей в непропорционально большое преимущество в парламентских креслах. Доля голосов, полученных лейбористами в 1997 году, была ниже, чем на всех выборах в период между 1945 и 1966 годами, включая проигранные ими. Однако результат консерваторов оказался катастрофическим. Доля полученных ими голосов стала самой низкой за 100 лет, а по количеству мест в парламенте они показали худший результат с 1906 года[259]. Они стали настолько непопулярны, что любой лидер лейбористов, не пожелавший «самоустраниться», привел бы их к абсолютному большинству в Палате общин с перевесом намного более чем в сто мест. По подсчетам Бартла и Кру, если бы отношение избирателей к Мейджору и Блэру «было в равной степени благоприятным, преимущество лейбористов сократилось бы с 11,9 до 11 %, изменив результат всего на четыре парламентских места»[260].

Своей второй подряд победой на выборах 2001 года лейбористы были в первую очередь обязаны сложившемуся представлению об их компетентном управлении экономикой. Как указывается в одном крупном исследовании, «это стало важнейшим определяющим фактором на голосовании»[261]. Именно утрата уверенности в экономической компетентности консерваторов стала одной из главных причин их поражения на выборах 1997 года, при том, что сомнения по этой части в отношении лейбористов невыгодно отражались на их результатах в прошлом. За экономику в правительстве Блэра отвечал министр финансов Гордон Браун. Министр финансов — важная фигура практически во всех правительствах всех стран мира, но, по общему мнению, влияние Брауна на экономическую политику было слишком велико. Несомненно, что в 2001-м Блэр, как и в 1997 году, был одним из козырей лейбористов в предвыборной борьбе, но не менее понятно и то, что в их победе его роль была далеко не решающей.

К 2005 году нарастающее недовольство войной в Ираке, начатой за два года до этого, означало, что Блэр имел еще более отдаленное отношение к причинам победы лейбористов на выборах. Электорату была прекрасно известна ведущая роль, которую Блэр играл в поддержке намерения администрации Джорджа Буша-младшего предпринять военные действия против Саддама Хусейна и отправке на эту произвольно затеянную войну британских войск. Однако, поскольку главная оппозиционная партия консерваторов также живо выступила в поддержку оккупации Ирака, народным недовольством по поводу ближневосточной политики лейбористов в полной мере смогли воспользоваться либеральные демократы. Доля полученных ими голосов выросла почти на четыре пункта до 22 %, а количество мест в парламенте увеличилось с пятидесяти двух до шестидесяти двух[262]. Это было для лейбористов далеко не так опасно, как увеличение количества консерваторов. Большого энтузиазма у общества не вызывала ни одна из партий. Для победы Лейбористской партии потребовалось получить всего чуть более девяти с половиной миллионов голосов — на два миллиона меньше полученных ими в 1992 году, когда при более высокой явке и под руководством Нила Киннока они проиграли консерваторам[263]. Все это вместе взятое свидетельствует о том, что электоральная ценность личности Блэра была ниже, чем принято считать. И вопреки его собственной убежденности, она не была ключевым фактором победы или поражения на трех выборах, выигранных лейбористской партией под его руководством.

Становятся ли демократические лидеры все более властными?

На протяжении двадцатого столетия большинство центральных правительств демократических стран приобретали значительную власть. Однако преобладающее влияние центра исполнительной власти — не то же самое, что доминирование главы исполнительной власти, хотя и существуют некоторые свидетельства в пользу соображения о нарастании количества полномочий лидеров демократий. Наиболее однозначно это проявляется в роли, которую играют главы правительств в международной политике. Как отмечалось в главе 1, они выдвинулись на передний край внешней политики благодаря возросшей скорости коммуникаций. Это позволило как упростить взаимодействие между премьерами и президентами, так и увеличить ожидания по поводу того, что это произойдет. Мудрые руководители государств уделяют своим Министерствам иностранных дел огромное внимание и тесно сотрудничают с возглавляющими их высокопоставленными политиками, поскольку даже те из них, кто прежде был больше вовлечен во внутриполитическую проблематику, не могут уклоняться от выхода на международную арену. Подавляющему большинству это очень быстро приходится по душе. Как Гарольду Макмиллану, британскому премьеру, чье пребывание в должности совпало с президентствами Дуайта Д. Эйзенхауэра (в его последние годы) и Джона Ф. Кеннеди в Соединенных Штатах, генералу Шарлю де Голлю во Франции, Никите Хрущеву в Советском Союзе и канцлеру Западной Германии Конраду Аденауэру, который, по ироничному замечанию, был «политиком» дома, но с выездом за рубеж немедленно превращался в «государственного деятеля»[264]. (Не менее иронично, но по другому поводу выразился Гарри Трумэн, сказав, что государственный деятель — это мертвый политик[265].)

Ограничения американской президентской власти

Одной из причин, по которым не стоит использовать термин «президентализация» применительно к описанию функций премьер-министра в парламентских демократиях, является то, что полномочия человека на наиболее известной из президентских должностей — президента США — ограничены на внутригосударственном уровне намного жестче, чем в случае подавляющего большинства премьеров европейских стран. В первую очередь это связано с неукоснительностью американского разделения власти. Разные избирательные циклы президентской и законодательной власти означают, что конгресс может контролироваться партией, отличной от президентской, а иногда реакция правительства на действия различных внешних факторов и лоббистов препятствовала исполнению воли президента даже при наличии у его партии большинства. При этом расхождения между партией, представленной в Белом доме, и партией, контролирующей Палату представителей, в последние годы стали накладывать на президентскую власть еще больше ограничений, чем в прошлом. Это стало результатом повышения фракционной лояльности и уменьшением числа конгрессменов, голосующих независимо от позиции партий.

Самостоятельная политическая сила в лице Верховного суда США, способного по формальным юридическим основаниям отменить президентские решения или отклонить поддерживаемые им законопроекты, также является серьезным препятствием, с которым не приходится сталкиваться большинству премьер-министров. И, несмотря на то что американский президент действительно является воплощением центральной исполнительной власти в степени, несвойственной премьер-министрам парламентских демократий, одни только размеры и сложность структур федерального правительства затрудняют ему задачу определения государственной политики. Действительно, есть мнение, что «аппарат Белого дома является единственной организацией в структуре федеральной власти, на которую президент может влиять лично и от которой может ожидать ответственности и лояльности»[266]. По замечанию Гарольда Сайдмена — перешедшего на научную работу бывшего американского госчиновника, — даже если президент недолюбливает членов своего правительства, не согласен с ними и подозревает их в нелояльности, «он не может лишить их власти без того, чтобы очень серьезно не ослабить собственную». Сайдмен продолжает:

«Обладатель „самого могущественного поста в мире“ быстро осознаёт суровую правду. Его исполнительная власть зиждется на очень хрупком фундаменте — праве назначать американских государственных чиновников. Количество условий, которые необходимо соблюсти при назначениях, может серьезно ограничивать его в выборе кандидатур. Он может увольнять чиновников администрации, но и здесь его возможности ограничены. Отставка высокопоставленного сотрудника — крайняя мера, которую можно использовать только в исключительных обстоятельствах»[267].

Хорошим примером ограничений, которые существуют в праве назначения, являются трудности, испытанные Биллом Клинтоном в 1993 году при выборе кандидатуры на должность заместителя министра юстиции по вопросам гражданских прав. Его первым выбором была преподавательница Университета Пенсильвании Лани Гвиньер, с которой они вместе учились на юридическом факультете Йеля. Очень скоро выяснилось, что ее кандидатура вряд ли будет одобрена сенатом ввиду наличия достаточного количества противников, и Клинтон не стал ввязываться в заведомо проигрышное затяжное сражение. Его следующим кандидатом стал другой юрист-афроамериканец, Джон Пейтон, который также встретился с противодействием конгресса и сам отказался от борьбы. «В конце концов», как замечает сам Клинтон, он выдвинул кандидатуру Девала Патрика, «еще одного блестящего юриста-афроамериканца с богатым опытом работы в области гражданских прав», и «он отлично справился с порученным делом». Но при этом Клинтону пришлось поплатиться потерей дружеских отношений с Гвиньер[268]. Относительно недавно, в 2013 году, проблемы случились у президента Барака Обамы, пытавшегося закрыть намного более высокую государственную вакансию. Сначала он выбрал в качестве преемницы Хиллари Клинтон на посту госсекретаря Сьюзен Райс — постоянного представителя США при ООН (и своего давнего советника по внешнеполитическим вопросам). Яростное сопротивление республиканцев заставило президента скрепя сердце согласиться с ее отказом претендовать на эту должность[269]. И это всего лишь малая часть примеров ограничений, накладываемых на то, что считается одной из главных президентских прерогатив, — «права назначать чиновников».

Нет никаких сомнений в том, что в минувшем веке центральные органы государственной власти США в целом добавили себе полномочий, хотя, может быть, и не в такой степени, как в европейских демократиях. Однако тенденция к увеличению полномочий главы американской исполнительной власти в рамках правительства представляется чрезмерным упрощением, если рассматривать ретроспективу ста и более лет. Теодор Рузвельт был более властной фигурой, чем такие президенты межвоенного периода, как Уоррен Гардинг, Калвин Кулидж и Герберт Гувер. Благодаря своему мастерству политика и симпатиям населения преемник Гувера Франклин Д. Рузвельт поднял господствующую позицию президентской власти на новые высоты. Он первым воспользовался возможностями радио в качестве инструмента влияния на общественное мнение, начав свои исключительно эффективные «беседы у камелька». Рузвельт обладал в высшей степени уверенной манерой руководства, но его влияние основывалось и на немедленно предпринятых конкретных шагах, в числе которых были впечатляющая инаугурационная речь, созыв чрезвычайной сессии конгресса и борьба с последствиями финансового кризиса. Он прислушивался к настроениям в обществе и очень умело выбирал время для своих инициатив. Он был необычайно решительным президентом и без смущения пользовался своим правом вето[270], делая это столь часто, что к концу его второго президентского срока количество его вето «составляло более 30 % всех отмененных президентской властью решений, считая с 1792 года»[271]. Какое-то время считалось, что пребывание Рузвельта на своем посту возвещает о начале продолжительного возрастания могущества того, что впоследствии окрестили «современным президентством». Его началом было принято считать конец 1930-х и второй президентский срок Рузвельта. Однако именно в этот момент он переоценил свои силы, попробовав увеличить число членов Верховного суда. Одержав безоговорочную победу на выборах 1936 года, Рузвель, очевидно, счел, что находится на пике своего могущества, и попытался расширить количественный состав суда, чтобы ввести в него сторонников своего «Нового Курса». Его законопроект не только провалился, но и способствовал консолидации противников его внутриполитической повестки. Один из видных специалистов по американской президентской власти замечал:

«Некоторые из числа конгрессменов, отколовшихся от Рузвельта в 1937 году, впредь уже никогда не были столь же лояльны к нему, как в годы его первого срока. Схожим образом эти разногласия привели к разладу между представителями различных течений в стане реформаторов, подорвали двухпартийный консенсус относительно Нового Курса, подтвердили подозрения республиканцев-прогрессистов в том, что сторонники Нового Курса на самом деле стремятся к расширению своего могущества и концентрации власти в Вашингтоне»[272].

Трумэн, как уже отмечалось в главе 1, намного больше полагался на своих министров, чем это было свойственно Рузвельту, и больше поддерживал их в целом. Его преемник Дуайт Д. Эйзенхауэр также был не настолько доминантным политиком, как Рузвельт, и более охотно делегировал ответственность своим подчиненным, доверяя им больше, чем в свое время Рузвельт. Опыт, полученный Эйзенхауэром во время Второй мировой войны, включал в себя немалую долю дипломатической работы, поэтому он был несравненно лучше подготовлен к работе на международной арене, чем президенты, переезжающие в Белый дом с позиции губернатора штата. Так, например, когда его иностранными визави были французский президент Шарль де Голль или британские премьеры Уинстон Черчилль, Энтони Иден и Гарольд Макмиллан, он в каждом из этих случаев имел дело со своими знакомыми с военных времен. Тем не менее Эйзенхауэр предоставлял большую свободу действий своему госсекретарю Джону Фостеру Даллесу. В Западной Европе его очень не любили, а Черчилль характеризовал этого политика как «унылого, незамысловатого, непонятливого, равнодушного человека», и еще более афористично в другом месте — «Dull, Duller, Dulles»[273](игра слов с фамилией Даллес (Dulles) и ее корнем dull, в дословном переводе: «Тупой, еще тупее, Даллес». — Прим. пер.).

Президентская власть и стиль руководства — в американском варианте

Верховный суд может быть настоящей преградой президентским намерениям. В этом смог убедиться Гарри Трумэн, когда во время корейской войны суд не дал ему временно национализировать сталелитейную промышленность, где в тот момент происходили внутриотраслевые распри. В то же время Высший суд в своих лучших проявлениях способен иногда добавить президентству блеска. Во всяком случае, так было с Дуайтом Эйзенхауэром. Он хотел избегать конфликтов по поводу гражданских прав и скорее нехотя, чем с удовольствием, принял знаковый вердикт Верховного суда по делу «Браун против отдела народного образования города Топика», состоявшийся в 1954 году. Вердикт подразумевал десегрегацию школ и предрешал конфликт между федеральным правительством и южными штатами, желавшими сохранить раздельное и неравноправное образование. Движущей силой поддержки движения за гражданские права федеральными властями был министр юстиции в правительстве Эйзенхауэра Герберт Браунелл, а наиболее важные судебные решения выносил Верховный суд во главе с республиканцем либеральных взглядов Эрлом Уорреном, которого выдвигал на эту должность сам Эйзенхауэр. В недавно изданной биографии Эйзенхауэра явно симпатизирующий ему автор Джим Ньютон пишет, что в том, что касалось гражданских прав, а точнее — прав чернокожих американцев, «достижения Эйзенхауэра стали победой его стиля руководства над личным мнением: он доверил главную роль Браунеллу». Поэтому, хотя Эйзенхауэр «время от времени и артачился, администрация продвигалась вперед, несмотря на личные сомнения Айка»[274].

Хотя решение Верховного суда и вызвало в южных штатах ответную реакцию, которой он опасался, Эйзенхауэр был полон решимости отстаивать федеральное законодательство. Когда белые расисты попытались препятствовать черным ученикам в посещении школы в Литтл Роке, штат Арканзас, мэр города Вудро Уилсон Мэнн обратился к федеральным войскам за помощью в «восстановлении спокойствия и порядка». Он сознательно сделал это в обход властей штата, прекрасно сознавая, что они полностью на стороне противников расовой интеграции. Федеральная власть проявила куда больше понимания. Помимо своей приверженности верховенству закона, Эйзенхауэр понимал, насколько сильно бьют по международной репутации Америки облетевшие мир фотографии издевательств белой толпы над черными школьниками, пытающимися всего лишь осуществить свое законное право посещать школу. Президент ввел в город федеральные войска, и их присутствие позволило обеспечить выполнение закона. Как указывает биограф Эйзенхауэра: «Расисты, у которых хватало смелости нападать на беззащитных старшеклассников, отпрянули при виде армии США»[275].

Хотя стили руководства президентов различаются между собой и некоторые из руководителей находили больше времени на приятное времяпровождение, чем другие, всех их роднит между собой один непреложный факт: каждый американский президент оказывается в условиях жесточайшего давления. На протяжении двадцатого века Соединенные Штаты были одной из великих держав, затем одной из двух «сверхдержав», а позже, вследствие распада Советского Союза, стали неоспоримо наиболее влиятельным политически и самым могущественным в военном отношении мировым государством. Хотя и американским президентам случается (иногда к их вящему удивлению) сталкиваться с вполне реальными границами своего авторитета на мировой арене, то, что их внешнеполитические решения обычно значат больше, чем решения их иностранных коллег, остается неизменным. Все они, несомненно, согласились бы с Эйзенхауэром. Перенеся серьезный сердечный приступ, он выразил некоторое недоумение по поводу врачей в письме к приятелю. Айк писал: «Мне велено избегать любых ситуаций, которые могут вызвать раздражение, огорчить, встревожить, испугать и, главное, разгневать. Когда я получаю подобные врачебные предписания, то говорю докторам: А вы хоть понимаете, в чем состоит работа президента?»[276].

Из тех, кто побывал на посту президента после Франклина Рузвельта, наверное, лишь Линдон Б. Джонсон обладал столь же большой властью (как непосредственно исполнительной, так и по отношению к остальным ее ветвям), хотя и на протяжении значительно более короткого отрезка времени и при куда меньшем одобрении общественности[277]. Один из серьезных биографов Джонсона называет его «самым неугомонным президентом-законодателем двадцатого века», перещеголявшим в этом отношении даже гиперактивного Рузвельта[278]. Как и он, Джонсон лично принимал важнейшие решения и в области внешней политики, хотя далеко не со столь же положительными результатами. Достижения Джонсона во внутренней политике полностью затмили огромные потери американцев (и еще намного большие — вьетнамцев) в ненужной и к тому же проигранной Америкой войне. Джонсон считал американское вмешательство во вьетнамский конфликт отравленной чашей, унаследованной от Кеннеди, но был при этом убежден, что если уж США взяли на себя обязательства, то их следует выполнять[279].

Президентство Рональда Рейгана называли «эпохой полного делегирования полномочий». Это хорошо срабатывало при назначениях высококомпетентных людей с отличными политическими навыками — ярким примером был Джордж Шульц на посту государственного секретаря, — но «обернулось катастрофой» в лице Дональда Ригана, Джона Пойндекстера и Оливера Норта[280]. Актерское прошлое Рейгана вызывало скепсис относительно его соответствия президентской должности (хотя в его пользу свидетельствовал опыт губернатора штата Калифорния), на который он отреагировал в конце своего второго срока, сказав, что «на этой должности бывали такие моменты, когда, как мне кажется, человек без актерского опыта не справился бы»[281]. По общему мнению, Рейган более чем уверенно чувствовал себя при отправлении церемониальных президентских обязанностей. Кроме того, ему хорошо удавались публичные выступления с заранее заготовленными речами, хотя на открытых пресс-конференциях дело обстояло намного хуже — его серьезным недостатком было недостаточное знание деталей. Выступая в 1984 году, Рейган сказал: «Франклину Рузвельту, Кеннеди и Тедди Рузвельту очень нравились и сама президентская должность, и связанная с ней возможность обратиться к народу с высокой трибуны. И мне тоже»[282].

Рейган сосредоточился на нескольких действительно волновавших его вопросах. К ним в первую очередь относились снижение налогов, продвижение его стратегической оборонной инициативы, помощь антикоммунистическим режимам Центральной Америки и «холодная война» — как на словах, так и в условиях наращивания оборонных расходов, с одновременным поиском кого-то из советских руководителей, с кем он мог бы вступить в диалог. В принципе, он выступал за небольшой госаппарат, низкие налоги и сбалансированный бюджет. Однако даже сама мысль о том, что он смог бы этого достичь, очень далека от реальности. Налоговые льготы пошли на пользу в основном богатой части населения, а доля федерального подоходного налога в национальном доходе оставалась стабильной на всем протяжении 1980-х. Что касается небольшого госаппарата, то в 1989-м органы федеральной власти насчитывали больше сотрудников, чем в 1981 году. А отсмеявшись над дефицитом федерального бюджета, оставленным администрацией Картера, Рейган отписал в наследство своему преемнику Джорджу Бушу-мл. бюджетный дефицит в намного большей сумме[283]. В большинстве вопросов Рейган проявлял «исключительную вольность в деталях», и даже его ближайшие помощники часто бывали вынуждены догадываться о том, что от них требуется[284]. Ему повезло в двух отношениях. Одним из них было резкое падение цен на нефть в 1980-х годах, которое помогло американской экономике и разрушило советскую. Другим было появление Михаила Горбачева в роли лидера Советского Союза, случившееся в начале второго президентского срока Рейгана. В течение его первого срока отношения со стратегическим соперником становились все хуже и хуже, а удачный приход Горбачева, случившийся после трех последовавших друг за другом смертей престарелых советских вождей, не имел никакого отношения к рейгановской политике.

Тем не менее подобно Наполеону, любившему удачливых генералов, миллионы американцев считали, что им нравится удачливый президент. Ему не повезло получить пулю при покушении на его жизнь в 1981 году, но повезло, что она не задела его сердце. При этом он сумел подтвердить хорошее чувство юмора и увеличить свою популярность, сообщив жене: «Дорогая, увернуться не получилось», — и обратившись к медикам, вкатывающим его в операционную, со словами: «Надеюсь, вы все — республиканцы». Обаяние и оптимизм Рейгана очень понадобились ему, когда он одобрил очевидно вероломную сделку, от которой позже пришлось открещиваться как от случайной ошибки. Действительно, «афера Иран-контрас» обвалила рейтинг поддержки Рейгана до 47 %, но в сложившихся обстоятельствах и это было неплохо. Его ситуация была лучше, чем у лишенного обаяния Ричарда Никсона, чье участие в Уотергейтском скандале можно, наверное, считать проступком меньшего масштаба. Что касается Рейгана, то он разрешил тайно поставлять оружие Ирану в надежде на то, что это поможет освобождению американских заложников, удерживаемых в Тегеране. «Замечательная идея» заставить иранцев переплачивать и перекачивать дополнительную прибыль на нужды никарагуанских «контрас» пришла в голову Оливеру Норту[285]. Все это предприятие было не только противозаконным, но и бездарно состряпанным. Тайно поставленное оружие попадало не к иранским «умеренным» радикалам, а непосредственно в руки экстремистов, которые и способствовали захватам американских заложников[286].

Подобно Наполеону, любившему удачливых генералов, миллионы американцев считали, что им нравится удачливый президент.

Однако этот постыдный эпизод отошел на второй план в сравнении с крупнейшим достижением Рейгана: его ролью в окончании «холодной войны», случившемся в конце 1980-х с появлением во главе Советского Союза человека, с которым можно было, как выразилась Маргарет Тэтчер, «иметь дело». В начале 1980-х годов было невозможно представить себе Рейгана, мирно прогуливающимся по Красной площади в компании генерального секретаря КПСС или выступающего с речью перед студентами МГУ, стоя под огромным портретом Ленина. Тем не менее именно это и происходило летом 1988 года. В конечном счете, популярность Рейгана и во время, и по окончании его президентства является еще одним свидетельством того, насколько важно для политического лидера умение апеллировать к эмоциям и чувствам, которые часто оказываются сильнее самых убедительных аргументов.

Если судить об успешности президента по единственному критерию — его популярности в конце двух сроков пребывания на посту, то самым успешным за последние пятьдесят лет окажется Билл Клинтон. Это не самый приемлемый критерий оценки — например, рейтинги Трумэна в опросах общественного мнения претерпевали постоянные взлеты и падения, а в последние два года его пребывания в должности были на особенно низком уровне, но с течением времени оценка его деятельности резко возросла[287]. Что касается Клинтона, то он не был «силой» в том же смысле, что и Джонсон, поскольку его влияние на конгресс было существенно меньшим. Бóльшую часть времени он сталкивался с неослабевающе враждебным республиканским большинством во главе с Ньютом Гингричем. Переубеждать таких людей, как Гингрич, было бесполезно, но у Клинтона не получилось наладить хорошие отношения с заслуженным деятелем Демократической партии Дэниелом Патриком Мойнихэном в те времена, когда тот еще возглавлял сенатский комитет по финансам[288]. Во время первого срока провалился знаковый законопроект Клинтона о здравоохранении, подготовка которого была доверена его жене Хиллари. Достижения Клинтона во внешней политике были неоднозначными, но в течение второго срока он был намного более успешен в проталкивании через конгресс постепенных изменений во внутренней повестке. Он сумел оставить своему преемнику подарок в виде сбалансированного бюджета, сохранив при этом программы медицинской помощи Medicaid (для малоимущих) и Medicare (для среднего класса), поборником которых он являлся.

Клинтону сильно вредило неослабевающее внимание к его частной жизни со стороны СМИ, оппонентов-республиканцев и неуемно враждебного специального прокурора Кеннета Старра, особенно усилившееся после скандала с Моникой Левински в 1998 году. Тем не менее к концу своего второго срока он подошел с самыми высокими рейтингами одобрения деятельности президента со времен рейтингов Кеннеди на момент его убийства[289]. Интеллект и впечатляющее владение деталями политической обстановки сочетались в Клинтоне с выдающимися бойцовскими качествами и ораторским мастерством. Он внушал оптимизм. Он умел вызвать сочувствие и сопереживание, что во многом объясняет не только его выживаемость на президентском посту (перед лицом попыток подвергнуть его импичменту), но и то, что он сохранял популярность, невзирая на постоянные злобные нападки прессы, телевидения и беснующихся политических противников. Одной из главных опор его популярности было внимание к экономике и ощущение экономического благополучия, существовавшее в Америке 1990-х годов. Тем не менее его президентство, непосредственно совпавшее с окончанием «холодной войны» и ее последствиями, стало также и президентством упущенных возможностей. В целом симпатизирующий ему биограф Джо Клайн заканчивает свою характеристику сомнительным комплиментом: «Он остается наиболее убедительным из политиков своего поколения, хотя это не так уж и много»[290].

Ограничения, накладываемые на президентскую власть в Америке, вариации во властных отношениях между различными президентами и упрощенчество, характерное для мнения о неуклонном нарастании президентской власти в рамках существующей политической системы, важны не только сами по себе. Они дают основания проявлять осторожность в использовании термина «президентализация» для описания предполагаемого нарастания власти премьер-министров в парламентских демократиях. Другая причина, по которой использование этого термина представляется ошибочным, состоит в том, что в существующих ныне системах с двумя главами исполнительной власти наблюдается широкое разнообразие распределения полномочий между президентом и премьер-министром. В некоторых из них, в том числе во Франции, президент преимущественно является старшим политическим партнером, хотя это в большей степени относится ко внешней, а не внутренней политике. В других странах, например в Германии, Израиле и Ирландии, это устроено иначе. Канцлер Германии, премьер-министр Израиля и «Тишек» (премьер-министр) Ирландии являются бесспорными руководителями ветви исполнительной власти, в то время как президент — глава государства — имеет высокий статус и практически лишен властных полномочий.

Премьерская власть и стиль руководства — в британском варианте

Обратившись ко второму главному примеру этой главы, а именно к Великобритании, мы также увидим, что мнение о постоянном возрастании властных полномочий премьер-министра на протяжении последних ста и более лет является чрезмерным упрощением. Зигзагов в этом плане более чем хватало. Если придерживаться расхожего взгляда на сильного премьера как на человека, постоянно вмешивающегося в самые разнообразные политические вопросы, диктующего свою волю коллегам и принимающего многие важнейшие решения лично, то Дэвид Ллойд Джордж был могущественнее остальных, причем не только во время Первой мировой войны и непосредственно после ее окончания, но и в период между своей отставкой в 1922 году и назначением на пост премьер-министра Невилла Чемберлена в 1937-м (за этот период главами правительства побывали Эндрю Бонар Лоу, Рамси Макдональд и Стэнли Болдуин).

Когда Ллойд Джордж решил достичь экономического и политического урегулирования с новым коммунистическим режимом в России, он взял с собой лорда Суинтона, в то время министра внешней торговли, а не лорда Керзона. Последний, будучи министром иностранных дел, и должен бы был вести переговоры и уж как минимум обязан был присутствовать на них. Суинтон понимал это и как-то сказал Ллойд Джорджу: «Если бы вы третировали меня так же, как Керзона, я бы ушел. Не понимаю, почему Керзон не подает в отставку». Ллойд Джордж ответил: «Да что вы, он постоянно так и делает. У них в Министерстве иностранных дел есть два курьера. Один хромой, и ему поручают доставить заявление об отставке, а другой — чемпион по бегу, его посылают перехватить первого»[291]. Керзон слишком любил свою должность, чтобы отказаться от нее добровольно. По причине заносчивости его недолюбливал не только Ллойд Джордж, но и коллеги-консерваторы в коалиционном правительстве, и он мог выплескивать свои эмоции в общении с ближайшими друзьями и женой. В письме леди Керзон он жаловался на Ллойд Джорджа: «Я ужасно устаю, пытаясь работать с этим человеком. Он хочет, чтобы его министр иностранных дел состоял при нем прислугой, чуть ли не рабом…»[292].

Доминирующего положения Ллойд Джордж достиг благодаря смеси хитрости и выдающегося личного обаяния. С блистательным премьер-министром не могли соперничать даже самые выдающиеся деятели его кабинета. Невилл Чемберлен, находившийся на посту премьера с 1937 по 1940 год, был напрочь лишен присущего Ллойд Джорджу блеска. В отличие от Джорджа, никогда не опасавшегося соседства с другими сильными личностями, Чемберлен полностью исключил присутствие возможных критиков в составе своего кабинета. Места для Уинстона Черчилля, Лео Амери или Гарольда Макмиллана, которые могли бы ему противоречить, там не оказалось. В 1936 году консерваторы в большинстве своем еще сомневались в Черчилле из-за его несдержанной позиции относительно Индии, а позже, в том же году, он дополнительно ухудшил свое положение в Палате общин, поддержав Эдуарда VIII в кризисной ситуации с отречением. (В фильме «Король говорит» Черчилль изображен одним из самых первых союзников Георга VI, что совершенно не соответствует исторической правде. Взаимное уважение между ними возникло лишь после того, как в 1940 году Черчилль стал премьером[293].) Своего министра иностранных дел Чемберлен лишился после того, как Энтони Иден сделал то, что Керзон только грозился сделать, и подал в отставку из-за манеры премьер-министра заниматься собственной дипломатией. По словам Суинтона, «ситуация становилась все более и более нелепой для министра иностранных дел, тем более такого чувствительного к своему положению и обладающего внутренней гордостью, как Иден»[294]. Однако сам Чемберлен считал себя сильным человеком во власти и до того, как стал премьер-министром, в период работы канцлером казначейства в правительствах Макдональда и Болдуина, то есть номинально следующей по важности фигурой после них самих. Каким именно премьером он собирался быть, можно судить по сказанному им сестре в марте 1935 года: «Видишь ли, я стал своего рода и. о. премьера, только без премьерских полномочий. Мне приходится говорить всякие слова вроде „А вы не думаете, что…“ или „Что бы вы сказали, если…“, хотя намного быстрее было бы сказать „Вам надо сделать вот что“»[295].

Черчилль и Эттли

«Как сказал бы Марк Твен, принципиальная разница между мистером Черчиллем и кошкой состоит в том, что у кошки всего девять жизней. По всем законам естества господин Черчилль должен был погибнуть бессчетное количество раз — и со смеху, и от ярости, и просто назло всем. Но каждый раз похороны назначали зря и могила оставалась пустой. На какое-то время его можно вывести из строя, но убить нельзя, и мы уже устали объявлять о его погребении… Его неудачи колоссальны, но энергия ума и яркая стремительность характера делают его неудачи куда более блестящими, чем успехи многих других»[296].

Так писал журналист и эссеист А. Дж. Гардинер в книге, опубликованной в 1926 году. В то время Черчилль был одним из высокопоставленных членов правительства консерваторов, возглавляемого Стэнли Болдуином. Впервые Черчилль баллотировался в парламент в 1899 году и прошел туда в 1900 году. Сначала он был консерватором, затем перешел в Либеральную партию, а к 1910 году уже занимал важный правительственный пост министра внутренних дел. После этого он находился на государственных должностях бóльшую часть времени вплоть до падения коалиционного правительства Ллойд Джорджа в 1922 году. Вскоре после этого Черчилль вернулся в ряды Консервативной партии. В период, когда Гардинер столь проницательно написал о нем, Черчилль был министром финансов. На всем протяжении 1930-х годов он был не в ладах с руководством своей партии и вернулся в правительство только с началом Второй мировой войны в 1939 году. Главной причиной разногласий была Индия. И в правительстве, и вне его Черчилль возражал даже против самых робких шагов к индийскому самоуправлению и был в этом совершенно непоколебим. Со второй половины 1930-х годов он все более активно критиковал правительственную политику уступок нацистской Германии, которые делались в надежде избежать войны, и был одним из самых яростных критиков Мюнхенских соглашений 1938 года между Гитлером и Чемберленом, приведших к расчленению Чехословакии. Нападение Германии на Польшу в сентябре 1939 года и последовавшее за этим объявление войны Германии Великобританией со всей очевидностью продемонстрировали, что политика умиротворения была не в состоянии предотвратить крупный конфликт. Предупреждения Черчилля теперь стали считаться провидческими, и Чемберлен пригласил его в правительство на должность военно-морского министра, которую он уже занимал до этого в 1911 году.

Тем не менее в том, что в мае 1940 года Черчилль стал премьер-министром, присутствовал элемент случайности. Чемберлен все еще пользовался поддержкой значительного большинства депутатов-консерваторов, но вызывал категорическую неприязнь главной партии оппозиции — лейбористской. В отличие от своего предшественника Болдуина, он относился к ним пренебрежительно. Когда в ходе парламентских дебатов 7 и 8 мая 1940 года часть депутатов-консерваторов подвергла критике Чемберлена и ход военных действий, лейбористская оппозиция воспользовалась возможностью поставить вопрос на голосование. Правительственное большинство упало с 213 до 81 голоса, и положение Чемберлена стало безнадежным. Было совершенно очевидно, что правительство нуждается в реформировании и другом руководителе. Как бы странно это ни выглядело с позиций сегодняшнего дня, но если бы преемник Идена на посту министра иностранных дел лорд Галифакс пожелал бы стать премьер-министром, то занял бы эту должность даже несмотря на столь серьезный недостаток, как членство в Палате лордов, а не в Палате общин.

Выборы лидера парламентской фракции консерваторов стали проводиться только с 1965 года, так что положение Конституции о том, что монарх предлагает пост премьера человеку, который может рассчитывать на поддержку большинства в Палате общин (действующее и по сей день), предоставляло королю Георгу VI определенную свободу выбора. Король не скрывал, что отдает предпочтение Галифаксу, кандидатуру которого поддерживал и Чемберлен. Все указывало на то, что Галифакс пользуется также расположением подавляющего большинства депутатов-консерваторов. Ведущий историк Консервативной партии Роберт Блейк писал: «К маю 1940-го незначительное меньшинство депутатов-консерваторов видели в Черчилле единственную надежду на то, что война будет вестись осмысленно, энергично и нешаблонно, но нет серьезных оснований сомневаться в том, что при наличии выборов партия высказалась бы за Галифакса. Но выборов не было, и вопрос решался по усмотрению престола, а не путем подсчета голосов…»[297].

Между тем лейбористы твердо заявляли, что не будут участвовать в коалиционном правительстве под руководством Чемберлена, а сам Галифакс, что не менее важно, открыто давал понять, что не хочет быть премьером. Он понимал, что таланты Черчилля лучше подходят для целей мобилизации страны, чем его собственные[298]. Черчиллю удалось сформировать коалиционное правительство, в котором были широко представлены лейбористы и отчасти либералы. Лидер лейбористов Клемент Эттли стал его заместителем и председательствовал на заседаниях в отсутствие Черчилля, что случалось нередко. Невилл Чемберлен оставался членом кабинета и лидером Консервативной партии, но к лету 1940 года он был уже неизлечимо болен. В октябре он подал в отставку из правительства и в следующем месяце скончался. Лишь с уходом Чемберлена Черчилль смог добавить к своему премьерству и партийное лидерство. Блейк замечает по этому поводу: «Не было недостатка в людях, из лучших побуждений советовавших Черчиллю не связывать себя лидерством в партии, которое может осложнить его работу по сплочению страны. Черчилль мыслил более здраво. Он помнил о судьбе Ллойд Джорджа… Поэтому сразу же дал понять, что согласен стать лидером, и при его нынешней репутации можно было не сомневаться, что за него проголосуют единогласно»[299].

Черчилль занимал господствующее положение в правительстве, особенно в оборонных и внешнеполитических вопросах. В дополнение к премьерскому он придумал себе пост министра обороны, чтобы не возникало никаких сомнений в том, кто отвечает за эту область. Военный кабинет был изначально сформирован всего из пяти членов, трех консерваторов и двух лейбористов. К 1945 году число выросло до восьми. На заседаниях могли присутствовать и другие министры, если рассматриваемый вопрос касался сферы их ответственности. Этот необычно небольшой кабинет дополняли, как это было принято и в мирное время, правительственные комиссии. В самом начале своего премьерства Черчилль более тщательно изучал правительственные документы, чем в ходе войны в дальнейшем. Как отмечал его личный секретарь Джон (Джок) Колвилл, в центре внимания Черчилля были «оборона, внешняя политика и партийные вопросы», и в значительно меньшей степени он интересовался «внутренними проблемами и глубоким тылом, за исключением случаев, когда что-то вызывало у него глубоко личную реакцию»[300].

Хотя отдельные аспекты премьерства Черчилля в период войны до сих пор являются предметом споров, воодушевляющий характер его руководства не подлежит никакому сомнению. Как выразился замечательный американский радиожурналист Эд Марроу, находившийся в Лондоне во время Битвы за Британию, Черчилль «мобилизовал английский язык и отправил его на фронт». Дело было не только в черчиллевском красноречии и ораторской манере, которые электризовали аудиторию и в парламенте, и у радиоприемников, но и в том, что, как писала Вита Сэкуилл-Уэст, «за ними ощущалась огромная сила и решимость»[301]. Кроме того, невзирая на свое аристократическое происхождение, в ходе пяти лет своего руководства во время войны Черчилль находился в более тесном контакте с британским народом, в том числе с жителями пострадавших от бомбежек рабочих районов Лондона и других городов, чем большинство представителей среднего класса в его партии и во власти. Кроме того, посоветовавшись с Эттли, он очень разумно отдал заметные правительственные должности двум талантливым политикам-лейбористам скромного происхождения: Эрнесту Бевину, занимавшему пост министра труда с первых дней существования черчиллевского кабинета, и Герберту Моррисону, который был министром внутренних дел с октября 1940 года[302].

Оба этих ведущих деятеля Лейбористской партии (испытывавшие сильную взаимную неприязнь) были больше на виду, чем Эттли. Последний не афишировал свою работу (координатора, председателя правительственных комиссий и непосредственно Военного кабинета во время поездок или болезни Черчилля), но все трое были крайне важными фигурами в коалиционном правительстве. С самого начала Эттли был фактически заместителем премьер-министра, а с 1942 года носил этот титул официально. Ключевым членом кабинета был также выдающийся администратор сэр Джон Андерсон (виконт Уэверли), к концу карьеры ставший независимым членом парламента. Самым заметным из консерваторов в составе коалиционного правительства был Энтони Иден, сменивший Галифакса на посту министра иностранных дел в конце 1940 года. В военное время он был вторым человеком в своей партии после Черчилля. Но, как бы то ни было, в годы войны главенство Черчилля, которого считали голосом нации и внутри страны, и за рубежом и который самым непосредственным образом участвовал в разработке военных операций, было несомненным.

При этом серьезная вовлеченность Черчилля в военно-стратегические вопросы и во взаимодействие с высшим военным командованием и руководителями иностранных государств означала, что внутреннюю политику в целом больше определяли Эттли и члены коалиционного правительства от Лейбористской партии, чем премьер-министр. Среди их коллег по правительству из числа консерваторов выделялся Р. Э. (Рэб) Батлер, сыгравший важную роль и как создатель Закона об образовании 1944 года, и в качестве члена Комитета по восстановлению, созданного в 1943 году. Интерес Черчилля к внутриполитической повестке был в лучшем случае спорадическим, и то, что говорит об этом Колвилл, подтверждается недавним научным исследованием Роберта Кроукрофта. Его выводы не отличаются ни восторженностью по отношению к Черчиллю, ни малейшей симпатией к британской Лейбористской партии. Совершенной нелепостью выглядит его характеристика Эттли как «английского Сталина», который «преуспел бы в условиях византийской политики Советского Союза»[303]. Вместе с тем приводимые Кроукрофтом данные указывают на ограниченность контроля Черчилля над деятельностью правительства (намного более понятную в данных обстоятельствах, чем это допускает автор). С 1943 года высшие правительственные чины из числа лейбористов уделяли все больше внимания планам послевоенного восстановления и созданию основ для построения социально-ориентированного государства. Когда в эти вопросы, наконец, вовлекся и Черчилль, оказалось, что ему пришлось во многом поступиться собственным мнением. После одного из заседаний кабинета в 1943 году он жаловался, что заместитель премьера «запинал его в угол и побил»[304]. Это мало соответствует расхожим взглядам на взаимоотношения Черчилля и Эттли. Разумеется, трудно представить себе две более разные личности. Один был из числа самых видных актеров от политики, другому же вообще не была свойственна какая-либо экспрессивность.

Эттли всегда был исключительно лоялен по отношению к институтам, к которым принадлежал (в том числе, разумеется, и коалиционному правительству), но при этом отнюдь не являлся «подкаблучником». Кроме того, он был абсолютным педантом. В начале 1945 года он двумя пальцами отпечатал многостраничное протестующее письмо Черчиллю, сделав это лично, чтобы его критика осталась строго между ними. Письмо на две тысячи слов было необычно длинным для Эттли, про которого было точно подмечено, что он никогда не скажет и слова, если можно обойтись вообще без слов. Он возражал против «исключительно черчиллевской манеры» зачитывать выводы правительственных комиссий при их рассмотрении на заседании правительства. Соответственно, полчаса или больше тратятся впустую «на объяснения того, что можно было бы уяснить себе за две-три минуты чтения документа». Более того, «нередко вам попадается на глаза какая-то фраза, которая становится поводом для подробного обсуждения некоего любопытного соображения, имеющего лишь отдаленное отношение к рассматриваемому вопросу». Но, писал Эттли, есть и «нечто худшее». Черчилль уделял слишком много внимания двум министрам, не входившим в Военный кабинет — лорду Бивербруку и Брендану Брэкену. (Это были близкие друзья Черчилля. Однако Эттли не только не упоминает об этом, но и не называет их имен, ограничиваясь только должностями — лорд — хранитель печати и министр информации.) Эттли твердо настаивает на главенствующей роли Военного кабинета: «Здесь мы имеем дело с серьезным конституционным вопросом. В глазах страны и в соответствии с Конституцией всю ответственность за принимаемые решения несут восемь членов Военного кабинета»[305].

Несмотря на все усилия, предпринятые Эттли ради сохранения конфиденциального характера своего послания, Черчилль зачитал его по телефону Бивербруку, который на следующий день неожиданно отозвался о нем как об «очень хорошем письме». По словам автора замечательных дневников Колвилла, для Черчилля это стало «последней каплей»[306]. Похожего мнения придерживалась и жена премьера Клементина Черчилль, чьи суждения по ряду вопросов были более здравыми, чем суждения мужа. Она сказала Колвиллу, что считает письмо Эттли «и искренним, и полезным». Собственную реакцию на письмо Колвилл отразил в дневниковой записи, сделанной в день его получения: «Как бы я ни любил премьера и ни восхищался им, но, боюсь, Эттли во многом прав, и я потрясен его мужеством — сказать это. Многие члены Консервативной партии и чиновники… разделяют подобные чувства»[307]. Черчилля письмо привело в ярость. По первому прочтению он, как свидетельствует дневник Колвилла, «писал и переписывал саркастичный ответ», который в итоге так и не отправил. Он постоянно ворчал о «социалистическом заговоре» и «только и говорил, что о непропорциональной представленности тори в кабинете по сравнению с их численным перевесом в Палате общин». Запись в дневнике его личного секретаря отмечает, что все это было «не по существу»[308]. Однако на следующий день Колвиллу уже казалось, что Черчилль, хотя все еще «больно задетый», уже «не был столь же равнодушен к аргументам Эттли и реакции на них миссис Черчилль и, что еще более удивительно, Бивербрука»[309]. В итоге он отправил Эттли краткое, формальное, но не лишенное любезности письмо, в котором писал: «Вы можете быть уверены, что я всегда буду стараться извлекать пользу из ваших советов»[310].

В качестве премьер-министра в период между 1940 и 1945 годами Черчилль мощно доминировал во всем, что касалось ведения войны, но его влияние практически не ощущалось во внутренней политике. В единственном случае, когда ему довелось быть премьер-министром в мирное время, он был еще более далек от руководства политической повесткой. Это было понятно, учитывая то, что военная тематика уже не была главным приоритетом, а также в силу преклонного возраста Черчилля и, в определенный момент, серьезных проблем со здоровьем (включая инсульт), которые позже подробно и нескромно описывал его лечащий врач лорд Моран[311]. Беседуя со мной в 1966 году, Р. Э. Батлер рассказывал, что, когда он был министром финансов в этом правительстве, Черчилль «вообще ни во что не вмешивался», за исключением выражения пожеланий вроде «займитесь чем-нибудь для пенсионеров», или «надеюсь, вы не станете забывать про бедняков», или «надеюсь, что это не принесет каких-то дополнительных выгод богатым»[312]. В отличие от своих обширных познаний в международной политике, и особенно в оборонной области, Черчилль, по мнению Батлера, был экономически безграмотен, но «очень отзывчив»[313]. (В одном из редких случаев, в некоторой степени иллюстрирующем последнюю ремарку Батлера, Черчилль вместе с министром труда Уолтером Монктоном пренебрег мнением министра финансов. Однажды в 1954 году Батлера утром вызвал премьер-министр, чтобы объявить ему: «Мы с Уолтером с утра пораньше договорились урегулировать забастовку железнодорожников на их условиях. Мы решили, что нет необходимости будить вас так рано»[314][315].)

При всей властности характера Черчилль оставался убежденным сторонником решающего значения кабинета, признавая при этом права и существенную самостоятельность отдельных министров. В 1953 году он заметил Морану: «В прошлом году у нас состоялось 110 заседаний правительства, а у социалистов бывало всего по 85 за год — и то в периоды повышенной политической активности. Я убежденный сторонник вынесения вопросов на заседания кабинета. Если у министра есть какая-то идея и ему хватит ума доказать ее состоятельность кабинету, то он получит поддержку всей государственной машины»[316]. Министрам была предоставлена значительная свобода действий в рамках их должностных обязанностей при условии подотчетности кабинету. Даже во внешней политике Энтони Иден пользовался большей самостоятельностью, чем можно было предполагать, учитывая, что это была сфера особого интереса самого Черчилля. Но он ценил мнение Идена, хотя иногда ощущал дефицит информации от него. «Энтони ничего мне не рассказывает. Он не пускает меня во внешнюю политику и занимается ею, как будто это его личный заповедник», — жаловался он Морану в июне 1954 года[317].

Между премьерствами Черчилля военного и мирного периодов у власти было правительство лейбористов во главе с Клементом Эттли. Самый значительный из премьеров-лейбористов был также и самым скромным из них, а то, что его правительство установило курс британской внешней политики на следующие полвека, во многом связано с талантом и проницательностью министра иностранных дел Эрнеста Бевина. Помимо этого, первое послевоенное правительство заложило основы внутренней политики целого поколения, что стало коллективным достижением ряда министров, принадлежавших к разным политическим направлениям, в том числе Герберта Моррисона, Стаффорда Криппса, Хью Долтона и Эньюрина Бивена. Дихотомия «лидер-сторонник» в данном случае не представляется оправданной. Никто из этих людей не являлся сторонником Эттли. Более того, Моррисон, будучи его заместителем, очень хотел занять его место. Долтон также активно интриговал, чтобы сместить Эттли с постов премьер-министра и лидера партии. В этой группе самым вдохновенным политиком был Бивен. Он принадлежал к левому крылу Лейбористской партии (в отличие от центриста Эттли) и временами резко критиковал умеренный курс Эттли и коалиционное правительство военного периода. Затем, уже в оппозиции, он снова оказался не в ладах со многими из своих коллег и стал признанным лидером группы левых лейбористов, получивших прозвище «бивенисты». Лояльного по отношению к Эттли Эрнеста Бевина нельзя было назвать последователем премьер-министра — он сам являлся замечательным лидером, построившим в межвоенный период крупнейшую в Европе профсоюзную организацию. Высокую репутацию среди лейбористов он упрочил благодаря высокоэффективной работе в должности министра труда в правительстве военных лет. Черчилль предпочитал его всем остальным министрам-лейбористам, как, кстати, и Эттли.

Росший в бедности в деревенской глуши Западной Англии и бросивший школу в одиннадцатилетнем возрасте, Бевин быстро снискал уважение чиновников Форин-офиса, несмотря на их совершенно иное социальное происхождение. Одной из причин, помимо его очевидной компетентности, прирожденной твердости духа и «творческой жилки», было, как указывает биограф Бевина Алан Баллок, полное отсутствие снобизма и равнодушие к общественной иерархии: «Какие-либо классовые различия его не волновали, и он относился одинаково по-человечески ко всем, от короля до министерского швейцара (и тот и другой очень любили Бевина)»[318]. Преемник Бевина на посту руководителя профсоюза работников транспорта и неквалифицированных рабочих Артур Дэкин говорил о нем так: «В Эрни было не больше самолюбия, чем могло потребоваться для дела», а американский посол в Лондоне Лью Дуглас заметил: «Ему не нужно было, как Идену, постоянно демонстрировать свою принадлежность к высшему классу: это было понятно, и он знал об этом»[319]. Сам Баллок пишет, что, хотя Бевин, по понятным причинам, не мог «гордиться своим аристократическим происхождением», как один из его предшественников, лорд Керзон, «его чувство собственного достоинства было поистине императорским»[320]. Наверное, не стоит и уточнять, что Бевин был куда более значительным и успешным министром иностранных дел, чем Керзон.

Сила Эттли как премьер-министра заключалась в том, что он давал возможность министрам, у каждого из которых имелся за плечами непростой жизненный опыт, спокойно работать над своими задачами, оставаясь верховным координатором их деятельности. Не все министры ладили между собой по политическим или личным причинам, но Эттли удерживал их вместе. Баллок пишет:

«Невозможно представить себе политика, который еще меньше заботился о своем имидже или добивался популярности; в отличие от героического стиля Черчилля, его речи были сухими, деловыми и часто шаблонными. Риторике он предпочитал сдержанность, а его самым эффективным оружием в дебатах было умение развеять пафос оппонента, что не раз и не два обескураживало Черчилля… Однако ненавязчивая манера поведения и лаконичная речь Эттли были обманчивы… В правительстве было с полдюжины людей с более яркими талантами, чем его собственные, и сила Эттли как премьер-министра была в том, что он обратил это в свое преимущество. Лишенный тщеславия и хорошо понимающий сильные и слабые стороны своих коллег, он предоставлял каждому свободу действий в рамках его компетенции и почти не пытался навязывать свою точку зрения на происходящее в их сферах ответственности»[321].

Премьер-министры в двадцатом и двадцать первом веках редко бывали лишь первыми среди равных, хотя Эттли соответствовал такому определению больше, чем все остальные (с оговоркой, что некоторые министры его правительства «были равнее других»). Эттли не раздумывая увольнял министров «по должностному несоответствию», но ему бы и в голову не пришло — да он и не смог бы — поступить так же с Бевином, Моррисоном, Стаффордом Криппсом, Эньюрином Бивеном или (позднее) с Хью Гейтскеллом. Бевина и Криппса забрали болезнь и смерть, а Бивен (вместе с Гарольдом Вильсоном) подал в отставку в результате конфликта с министром финансов Гейтскеллом, когда Эттли лежал в больнице. Последний считал, что если бы в тот момент во главе правительства был он сам, а не исполняющий обязанности заместитель лидера лейбористов Герберт Моррисон, то компромисс, сохранивший обоих министров в кабинете, был бы найден[322].

Исключительно энергичный и деятельный председатель правительства и комитета обороны, Эттли прислушивался к мнениям в парламентской фракции и органах государственной власти. В 1948 году он, коснувшись в публичном выступлении своих встреч с членами парламента от лейбористов, сказал: «Они, наверное, не убедили меня в своей правоте, но я верю, что в основе демократических свобод лежит готовность человека считать, что другие могут быть мудрее, чем он сам»[323]. В той же речи Эттли подчеркнул коллективный характер правительственной политики:

«По понятным причинам политические оппоненты пытаются разрушить нашу команду — и я с сожалением должен сказать, что они увлекают за собой и некоторых наших сторонников, — приписывая отдельные политические решения конкретным членам правительства. Так, они говорят то об „экономической политике Криппса“, то о „финансовой политике Долтона“, то о „договоренностях Бивена с врачами“, то о „внешней политике Бевина“ — как будто в правительстве нет никакой координации. Однако координация есть. Хотя каждый из министров отвечает за решения в области своего заведования, коллективная ответственность и за внутреннюю, и за внешнюю политику лежит на кабинете. И нарекания, и похвалу за каждое действие правительства мы делим между собой поровну»[324].

В современной британской политике чаще принято связывать решения правительства не с отдельными министрами, а с премьером, хотя иногда это еще более ошибочно: Тэтчер, Блэр, Браун или (в меньшей степени) Кэмерон решали то одно, то другое, то третье[325]. Даже уже в 1960-х годах, как позже сетовал Гарольд Вильсон, заголовок в региональной газете ругал «Вилсона» за «местное землеустройство в Ланкашире»[326]. По большей части, исключения в политическом дискурсе происходят, и, наверное, не случайно, когда некое решение становится крайне непопулярным. Тогда их связывают с конкретным министром. Одним из примеров является Эндрю Лэнсли, министр здравоохранения в коалиционном правительстве консерваторов и либерал-демократов с 2010 по 2012 год. И внутри коалиции, и среди комментаторов не было недостатка в разговорах о «лэнслиевской реформе здравоохранения»[327].

Премьерство Макмиллана

В послевоенной Великобритании и Клемент Эттли, и Уинстон Черчилль оставляли отраслевые решения на усмотрение министров и правительственных комиссий и крайне редко отменяли их. Энтони Иден, сменивший Черчилля во главе правительства в 1955 году и тогда же приведший Консервативную партию к победе на всеобщих выборах, был придирчивым премьером и постоянно во все вмешивался. Он был чувствителен к критике вообще, но особенно болезненно воспринимал критические отзывы в консервативной прессе относительно себя самого и возглавляемого им правительства. В свойственной ему ироничной манере Р. Э. Батлер рассказывал, что Иден оказал ему любезность, назначив ответственным за результаты Консервативной партии в сельской местности: «Так что я стал получать бессчетное количество телефонных звонков — ежедневно и ежечасно, что свидетельствовало о его добросовестных, но весьма нервозных попытках присматривать за нашими делами»[328]. Иден снял Батлера с должности министра финансов и сделал министром без портфеля с титулом лорда — хранителя печати[329]. Особенно много Иден занимался внешнеполитической деятельностью, в частности Суэцким кризисом (о котором рассказывается ниже), и несколько меньше вмешивался в экономику по сравнению со своим преемником Гарольдом Макмилланом.

Макмиллан сменил Идена на посту премьер-министра в январе 1957 года и оставался им в течение почти семи лет, вплоть до подачи в отставку в октябре 1963 года. Он был зятем английского герцога, правнуком шотландского крофтера и внуком основателя издательского дома «Макмиллан». (Последний из перечисленных, Дэниэл Макмиллан, был сыном крофтера и вынужден был оставить школу в десятилетнем возрасте.) Плюс ко всему его мать (как и мать Черчилля) была американкой. Гарольд Макмиллан любил вращаться в аристократических кругах. Как заметил Рэб Батлер, он «имел доброе сердце и горячее желание помогать низшим слоям общества и вредную привычку радоваться тому, что принадлежит к высшим»[330]. Какую именно из разноплановых сторон своего происхождения будет подчеркивать Макмиллан, зависело от места и аудитории, к которой он обращался. Посещая штат Индиана, где родилась его мать, он выступал в образе «одного из своих, парня из нашего городка, выходца из простой семьи первых поселенцев», хотя восторженная аудитория могла удивиться при виде столь неправдоподобного «коренного жителя»[331]. На должность премьер-министра он пришел с практикой государственной деятельности, уступавшей только опыту его соперника в борьбе за этот пост Батлера. В годы войны Макмиллан в ранге министра представлял британское правительство в Северной Африке. В консервативных правительствах Черчилля и Идена он последовательно занимал должности министра жилищного строительства, министра обороны, министра иностранных дел и министра финансов.

Как премьер-министр Макмиллан, естественно, играл важную роль во внешней политике, но уделял большое внимание и экономике. Его стремление обеспечить экономический рост и готовность рискнуть инфляцией ради снижения безработицы привели к отставке всего экономического блока правительства во главе с министром финансов Питером Торникрофтом. Следующий министр финансов, Селвин Ллойд, часто расходился с Макмилланом во взглядах на экономическую политику. Однако, когда дело дошло до возможности его отставки в связи с поддержкой премьером политики роста государственных расходов, на опасность которой неоднократно указывал Ллойд, Макмиллан и министры, настаивавшие на увеличении затрат, пошли на попятную[332]. В интервью 1966 года (в то время опубликованном анонимно) Ллойд заметил: «Если бы в июне 1962 года я объявил о своей отставке из-за отсутствия достаточной поддержки со стороны премьера, правительство Макмиллана могло пасть»[333]. Лояльный Ллойд все же не стал этого делать и всего лишь месяц спустя стал одной из самых известных жертв макмиллановской «ночи длинных ножей», когда без лишних церемоний была уволена треть членов правительства. Таким образом премьер-министр попытался освежить имидж правительства и укрепить его позиции после серии поражений на дополнительных выборах. Эффект оказался прямо обратным, и, по словам современного биографа Макмиллана, это действие показало его «крайне жестким и, в конечном итоге, максимально неэффективным»[334]. Это внезапное и радикальное применение власти разрушило невозмутимый образ, который тщательно разрабатывал Макмиллан.

В своих дневниках он сам неоднократно высоко оценивал жесткость как ценное качество руководителя. Так, он пишет об индийском премьер-министре Джавахарлале Неру как о человеке «талантливом, полном обаяния, высокообразованном и жестком — все самые лучшие лидерские качества»[335]. Разумеется, жесткость применительно к демократическому лидеру (в том числе и Неру) означает нечто совершенно иное, чем жестокость авторитаризма. Как бы то ни было, но увольнение одним махом трети кабинета в 1962 году принесло Макмиллану больше вреда, чем пользы. Если бы болезнь и усталость не заставили его подать в отставку в 1963 году, велика вероятность того, что он был бы смещен с поста лидера партии (и премьер-министра) до следующих выборов, поскольку «ночь длинных ножей» увеличила число его противников. Один из переживших макмиллановскую отбраковку министров, Реджинальд Бивинс, писал: «Это было крупномасштабное наживание врагов — врагов в лице уволенных, врагов в лице их друзей в парламенте — и удар по атмосфере взаимного доверия в партии в целом». И далее: «Тогда я убедился в одном: ни один премьер-консерватор не останется на своем посту, если сделает что-то подобное. В июле 1962 года Гарольд Макмиллан совершил политическое самоубийство, причем даже более очевидное, чем если бы добровольно подал в отставку»[336]. Такая неблагоприятная реакция на увольнение Макмилланом своих коллег показывает, что в условиях демократии у жесткости есть свои пределы.

Тэтчер и Блэр

В послевоенной истории Великобритании не было премьер-министров, претендовавших на контроль над политикой в большей степени, чем Маргарет Тэтчер и Тони Блэр. Из них двоих Тэтчер оставила более значительный след. Период ее пребывания в должности связан с внешнеполитическими успехами, в первую очередь с окончанием «холодной войны». Ее роль в отношениях между Западом и Востоком была намного глобальнее, чем у любого другого послевоенного британского премьера. Теплые отношения, которые она поддерживала и с Рональдом Рейганом, и с Михаилом Горбачевым, отнюдь не мешали ей спорить с обоими, и это было действительно очень важно. Ее советник по внешнеполитическим вопросам сэр Перси Крэддок неодобрительно отзывается о том, что Горбачев стал для нее «своеобразной иконой», и сетует, что «она стала для Горбачева проводником к Рейгану, отправив его в Вашингтон как человека, с которым можно иметь дело, после чего выступала агентом влияния в обоих направлениях»[337]. Однако сам Крэддок намного позже, чем Тэтчер, осознал глубину перемен в Советском Союзе после 1985 года и масштаб горбачевского радикализма. В действительности конструктивная роль, сыгранная Тэтчер в отношениях между Востоком и Западом в 1980-х годах, была ее самым очевидным внешнеполитическим достижением. Ее чутье в вопросах внешней политики было впечатляющим далеко не всегда. Во времена, когда Нельсон Мандела томился в заключении в тюрьме на острове Роббен, она в большей степени симпатизировала южноафриканскому режиму апартеида. Она питала слабость и к авторитарному чилийскому лидеру Аугусто Пиночету, отчасти в знак благодарности за его поддержку во время Фолклендской войны в 1982 году. Эту войну принято считать внешнеполитическим успехом, поскольку она помешала Аргентине силой захватить Фолклендские острова. Несмотря на то что британская армия преподала аргентинцам хороший и своевременный урок, принадлежность островов по-прежнему остается актуальным вопросом в Аргентине (где их называют Мальвинскими). Основной же причиной считать этот конфликт внешнеполитическим достижением является то, что успешный возврат островов силой британского оружия привел к падению аргентинской военной диктатуры Леопольдо Гальтиери и восстановлению демократии в стране.

Несмотря на то что внутренняя политика Тэтчер была крайне противоречивой, она относилась к переосмысливающим лидерам — тем, кто переосмысливает правила политической игры. (В этом качестве о ней рассказывается в следующей главе.) Политические решения, которые она энергично проводила в жизнь, опираясь на очевидное большинство в партии на протяжении большей части своего премьерства, шли вразрез со многим из того, что в послевоенный период воспринималось как само собой разумеющееся (в том числе представлению об огромной власти профсоюзных лидеров). Когда политическая партия популярна у избирателей, высокопоставленные партийцы-заднескамеечники в большей степени склонны терпеть властность лидера, чем когда ее положение становится шатким. Так происходит отчасти потому, что они, как и многие политические обозреватели, слишком верят в решающую роль лидера в результатах выборов.

К концу 1980-х годов растущая непопулярность политики консерваторов, в первую очередь введение подушного налога, или «налога на избирателей», упростила задачу тем, кому не нравился стиль руководства Маргарет Тэтчер. Один из наиболее эффективных членов правительства, Джеффри Хау, в конце концов устал все чаще и чаще слышать, что ей виднее, и выступил в Палате общин с объявлением о своей отставке. Это ускорило уход Тэтчер, состоявшийся в ноябре 1990 года. Даже спустя долгое время она говорила, что о Хау будут помнить не благодаря его достижениям, а из-за «этого брюзгливого предательства»[338]. После поистине разгромного выступления Хау в парламенте от Тэтчер отвернулась большая часть членов ее кабинета. Позже она писала, что «премьер-министр, который понимает, что лишился или лишилась поддержки своего кабинета, фатально ослаблен»[339].

Это мягко сказано. Лидеров, которые пренебрежительно относятся к своим коллегам или партиям, со временем смещают. Маргарет Тэтчер и Тони Блэр являют собой яркие образцы премьеров, уверившихся в своей незаменимости для партии и страны и убежденных в том, что их предназначение — руководить. Различие между ними состоит в том, что Тэтчер, в отличие от Блэра, не пыталась противопоставить себя партии. И все же, когда в 1990 году вопрос ее лидерства повис на волоске из-за властного стиля руководства правительством и высокомерия по отношению к министрам, ей не хватило союзников именно там, где она более всего в них нуждалась. «Моим самым слабым местом были члены кабинета министров», — писала она[340]. Изучив коллег на предмет возможного преемника, Тэтчер решила, что Джон Мейджор лучше, чем кто-либо еще, подходит на роль «гаранта и хранителя» ее «наследия», хотя и в нем она усмотрела «некую неопределенность»[341].

Тони Блэр относился к своей партии с куда большим высокомерием, чем госпожа Тэтчер к Консервативной. Рассказывая о своих переговорах с лидером либерал-демократов Пэдди Эшдауном (которого в 1997 году он хотел ввести в состав правительства, но не смог ввиду масштабов победы лейбористов), Блэр писал об их общем «бесцеремонном отношении к партиям»[342]. Блэр отмечал, что для «обходного маневра» по отношению к своей партии он «выстроил альянс с широкими кругами общественности» и что он был «твердым и непоколебимым», особенно в первые три года его руководства[343]. Высокомерие по отношению к людям, благодаря которым он поднялся к вершинам власти (ведь члены партии, в отличие от остальных избирателей, голосовали непосредственно за него), хорошо видно в его описании предвыборного периода, когда «партийцы, давным-давно отправленные вкалывать на партийную каторгу куда-нибудь подальше от центра власти, внезапно вновь образовались на виду, причем с сильно возросшим самомнением…»[344].

Наряду с внешней политикой в числе приоритетов Блэра была реформа института государственных услуг с участием частного сектора и расширением рыночной составляющей. Кроме того, он посвящал много времени поискам компромиссного решения проблемы Северной Ирландии, и его роль в этом процессе заслуженно считается положительной. Однако в том, что касалось внутренней «реформы», в случае разногласий с Блэром уступать должна была партия, а не человек, которого она выбрала себе в качестве лидера. По выражению самого Блэра: «Я не собирался ссориться с партией, я собирался заниматься реформированием. Но если реформам сопротивляются, ссоры не избежать»[345]. Как и Маргарет Тэтчер, Блэр беспокоился по поводу своего «наследия». Когда на последнем году пребывания Блэра в должности его отношения с Гордоном Брауном стали хуже некуда, премьер говорил: «Браун считал, что я порчу ему будущее, а я считал, что он губит мое наследие»[346]. Время от времени Блэр подумывал о том, чтобы убрать из правительства своего самого грозного соперника, но в конце концов решил не делать этого, понимая, что может тем самым ускорить свой собственный уход с Даунинг-стрит. Кроме того, признавая «несомненные энергичность, интеллект и политический вес» Брауна, он считал его присутствие в правительстве «огромным плюсом», несмотря на все трения. Чем дольше находился в должности Блэр, тем больше становилась его уверенность в собственной важности и превосходстве своего мнения. «Если случался конфликт, то это была, по крайней мере, битва титанов», — писал Блэр о своих отношениях с Брауном[347]. Он приобрел уверенность в том, что, глядя в зеркало, видит титана.

Вопреки британской традиции в период премьерства Блэра главе его администрации Джонатану Пауэллу и пресс-секретарю Алистеру Кэмпбеллу было разрешено давать указания чиновникам, что раньше могли делать только министры (преемники Блэра Браун и Кэмерон покончили с этой практикой). В силу своей близости к Блэру они имели очень сильное влияние на министров и (особенно в случае Кэмпбелла) на лейбористов-заднескамеечников. Ощущение невероятной собственной значительности в связи с работой на Даунинг-стрит обретали и менее важные по сравнению с Кэмпбеллом и Пауэлло, персонажи. Тони Райт был депутатом-лейбористом и пользовался большим уважением среди коллег по парламенту. С его приходом на должность председателя комиссии Палаты общин по вопросам государственного управления этот доселе малозаметный орган стал выпускать очень качественные отчеты, которые вызывали необычайно серьезный интерес. До появления на этой должности, предоставившей ему больше независимости от исполнительной власти, Райт выступал на самые разные темы, опираясь на свои знания политических и конституционных проблем, приобретенные во время преподавательской работы в университете. После одного из таких выступлений на его пейджере появилось следующее сообщение: «Вы окончательно достали премьер-министра. Сейчас же звоните номеру 10»[348]. Позже Райт писал, что его провинность наверняка заключалась в том, что он высказал «неправильную» точку зрения. Однако «по-настоящему шокирующим и чудовищным было то, что какой-то аппаратчик из дома номер 10 счел возможным использовать подобные вульгарные выражения от лица премьер-министра, который наверняка ничего об этом не знал, и посчитал приемлемым общаться в таком тоне с членом парламента»[349]. Первопричиной было представление о премьер-министре как о каком-то генерале, который настолько выше своей партии, что имеет исключительное право определять политику и стратегию. Поэтому даже заслуженные парламентарии должны подпрыгивать по свистку любого ефрейтора с Даунинг-стрит.

Конструктивная роль, сыгранная Тэтчер в 1980-х годах, была ее самым очевидным внешнеполитическим достижением.

* * *

Из рассмотренного в данной главе материала можно сделать ряд кратких выводов. Партийные лидеры до некоторой степени влияют на решение избирателя, но случаи их решающей роли в победе на выборах крайне редки. Кроме того, мнение об усилении их электоральной влиятельности в западных демократиях является скорее мифом[350]. Возрастание властных полномочий высших государственных деятелей — общая черта президентов и премьер-министров современных государств. Однако, за исключением внешней политики, нет достаточных оснований полагать, что их личная власть по отношению к коллегам стала за последние сто лет существенно больше, хотя некоторые из них и бывают более предрасположены претендовать на доминирующую позицию. Среди президентов и премьеров наблюдалось широкое разнообразие стилей руководства и большие различия в умении распорядиться своей властью. Имеющиеся данные, в частности по США и Великобритании, не позволяют построить кривую или увидеть выраженную тенденцию нарастания властных полномочий демократических лидеров. Наконец, премьер-министры, которые, как в случаях Ллойд Джорджа, Невилла Чемберлена, Маргарет Тэтчер и Тони Блэра, пытаются приравнять руководство правительством демократической страны к личной гегемонии, платят серьезную политическую цену: они покидают свой пост по причине утраты поддержки собственных коллег, а не избирателя, как в обычном случае.

Глава 3

Переосмысливающее лидерство

Далеко не все политические лидеры, придя к власти, существенно меняют привычную картину происходящего. Эта глава в первую очередь о тех из них, которым это удается — о переосмысливающих лидерах демократических государств, которые подвергают сомнению устоявшиеся представления, наделяют новыми смыслами понятие политически возможного и производят радикальные перемены[351]. Переосмысливающее лидерство не всегда исходит именно от главы государства. Часто наиболее важные политические нововведения бывают результатом коллективного руководства. Бывает также, что основной движущей силой становится не глава государства, а другое лицо в составе высшего руководства. Тем не менее по сравнению со своими коллегами президенты и премьер-министры имеют значительно больше возможностей задавать тон государственной власти и устанавливать ее приоритеты. Поэтому в роли переосмысливающих лидеров чаще оказываются все же главы государств, чей политический ресурс намного больше, чем у любых других представителей руководства страны.

Переосмысливающие лидеры — американские президенты

Среди американских президентов двадцатого века наибольшие основания считаться переосмысливающими лидерами имеют Франклин Д. Рузвельт и Линдон Б. Джонсон (впрочем, можно было бы отнести к их числу и Теодора Рузвельта)[352]. Примеры необычайно успешной законодательной деятельности Рузвельта и Джонсона уже приводились в предыдущей главе. Оба максимально полно использовали возможности своего поста и больше обычного доминировали в политическом процессе. Оба, будучи президентами, радикально меняли как политический вектор, так и представления о том, что возможно в рамках существующей системы. В этой книге я утверждаю, что удачные результаты редко бывают связаны с лидерством, подразумевающим попытку одного человека главенствовать над всем политическим процессом. Тем более это невозможно в американской системе, как мы имели возможность убедиться. Поэтому переосмысливающие президенты обычно стремятся в максимальной степени использовать имеющиеся у них политические ресурсы. В Соединенных Штатах на пути радикальных перемен во внутренней политике возникают особенно значительные препятствия.

Франклин Д. Рузвельт

Франклин Рузвельт не предпринимал ни попыток изменения системы, ни введения установления качественно новых порядков. Поэтому, не соответствуя критериям преобразующего, он является ярким примером переосмысливающего лидера[353]. Впечатляюще творческие подходы Рузвельта к проблематике экономической депрессии 1930-х годов способствовали возрождению во многом дискредитировавшей себя политико-экономической системы, хотя не может быть и речи о том, что США были на пороге революционных перемен. В самом начале двадцатого века могущество президентской власти, особенно во внешнеполитической области, существенно укрепил его старший родственник — президент Теодор Рузвельт. Франклин Рузвельт пошел еще дальше. Одним из важных шагов стало создание в 1939 году Администрации президента, в необходимости которой, хоть и не без труда, ему удалось убедить конгресс. В своих дневниковых записях военный министр Генри Л. Стимсон выражает досаду в связи с желанием Рузвельта «заниматься всем лично» и раздраженность его терпимостью или даже потворством вашингтонской атмосфере «ожесточенных споров по вопросам распределения ведомственных полномочий»[354]. Рузвельт делегировал их не слишком охотно. Даже явно симпатизирующий ему биограф Джеймс МакГрегор Бёрнс сравнивал его с «примадонной, не любящей надолго покидать центр всеобщего внимания»[355]. Но стравливание между собой чиновников и фракций было для Рузвельта одним способом накопления властного потенциала в системе с сильно распыленными полномочиями.

Президент весьма успешно распорядился своей властью и способностями, не в самую последнюю очередь силой убеждения. Он сделал все возможное, чтобы подготовить американское общественное мнение к возможности участия в войне против нацистской Германии, причем во времена, когда американский посол в Лондоне Джозеф Кеннеди (отец будущего президента) говорил, что «с британской демократией покончено, и та же участь может ожидать Соединенные Штаты, если они безрассудно вступят в войну»[356]. После нападения Германии на Польшу в 1939 году Рузвельт убедил конгресс отменить запрет на поставки вооружения своим союзникам, введенный Законом о нейтралитете 1937 года[357]. После нападения японцев на Пёрл Харбор в декабре 1941 года США вступили во Вторую мировую войну, и роль Рузвельта в качестве верховного главнокомандующего сопоставима с ролью Черчилля на посту премьера воюющей Великобритании — с той лишь разницей, что тогда его страна была намного более сильной из этих двух демократий в составе антигитлеровской коалиции. Два закона о полномочиях военного времени предоставили американскому президенту необычно широкую свободу действий, позволив Рузвельту создать огромное количество ведомств военного времени, включая управление военной цензуры, и сосредоточить в своих руках мощный контроль над экономикой страны. В одной из своих радиобесед «У камелька» 7 сентября 1942 года Рузвельт заявил о необходимости предоставления ему дополнительных полномочий в области экономического регулирования, указав, что не потерпит бездеятельности конгресса в вопросе их подтверждения — «в случае, если конгресс этого не сделает, и не сделает своевременно, я приму на себя ответственность и сделаю это сам»[358]. В 1946 году специалист по конституционному праву Эдвард Коруин писал, что президент, судя по всему, претендовал на «наличие некой особой связи между собой и народом — принципа, родственного принципам власти в странах, против которых велась война»[359]. Однако очень многие, хотя и не все, из собранных Рузвельтом полномочий военного времени все-таки были официально предоставлены ему конгрессом.

Но каким бы могущественным военным руководителем он ни был, переосмысливающим лидером Рузвельта сделала в первую очередь его внутренняя политика. Он придавал огромное значение общению с электоратом и восстановлению морального состояния населения. Об этом, в том числе, свидетельствуют 337 пресс-конференций, проведенных им в течение своего первого срока, 374 — в течение второго, и его «Беседы у камелька» в радиотрансляции. По инициативе и при поддержке Рузвельта в 1933 году конгресс в течение ста дней принял множество законодательных актов, направленных на преодоление экономической депрессии. В их числе были Закон о восстановлении национальной промышленности, Закон о регулировании сельского хозяйства, Закон о чрезвычайной федеральной помощи, Закон об Управлении ресурсами бассейна Теннесси (УРТ), Чрезвычайный закон об ипотеке фермерских хозяйств, Закон о кредитовании домовладельцев и Закон о координации железнодорожного сообщения. Особо показательным фактом «президентского руководства Рузвельта в самом чистом виде» считался УРТ[360]. Он покрывал деятельность государственных органов и частных организаций, увязывал интересы развития промышленности и сельского хозяйства, охрану лесов и защиту от паводков и в целом являлся примером социально-экономического планирования на региональном уровне. Рузвельт лично «подготовил, внес на утверждение и лично обеспечил принятие» этого решения[361].

Хотя определенное количество специфических решений эпохи Нового Курса и не выдержало испытания временем, обоснованно считается, что президентство Рузвельта «устранило психологические и политические препятствия на пути использования инструментов государственной власти для защиты людей от рыночных неурядиц»[362]. Однако Новый Курс был коллективным предприятием. Многие из его составляющих были созданы другими людьми, однако убежденность и политическая популярность Рузвельта служили ему прочной опорой. Реализация программ Нового Курса требовала законодательной поддержки, что означало не только принятие конгрессом соответствующих законов, но и то, что эти меры будут оставаться под пристальным наблюдением и контролем со стороны конгрессменов. Этого было вполне достаточно, чтобы тихо похоронить их, если бы и сами программы, и президент не стали столь популярны. Рузвельт сознательно оставался в фокусе всеобщего внимания и извлекал максимум политических дивидендов из глубокого уважения, которое питали к нему очень многие избиратели (невзирая на ненависть со стороны некоторых других)[363].

Чтобы провести Новый Курс через конгресс, Рузвельту требовалось заручиться поддержкой демократов из южных штатов, обладавших значительной частью голосов, и он прилагал все усилия, чтобы польстить их самолюбию и заслужить их расположение. Они с готовностью поддержали законодательные акты в области регулирования бизнеса и фондового рынка, выступили за крупномасштабные государственные инфраструктурные проекты, способствовали принятию Закона об отношениях в национальной промышленности 1935 года, расширившего права профсоюзов, и Закона о государственных доходах того же года, повысившего ставку на годовой заработок свыше 50 000 долларов с 59 до 75 %[364]. Для принятия столь радикальных в американских условиях мер поддержки одних лишь демократов из северных штатов и либеральной части республиканцев было бы недостаточно. Впрочем, те же демократы-южане противились любым попыткам расширения прав чернокожих американцев. В эпоху Рузвельта американский Юг оставался расистским. Вследствие этого в основе Нового Курса лежал, по выражению Айры Кацнельсона, «гнилой компромисс». Рузвельт не делал почти ничего, что угрожало бы «праву» южных штатов на угнетение афроамериканцев. В то же время в отсутствие экономических мер Нового Курса, включая определенную поддержку развития профсоюзов, чернокожим американцам пришлось бы еще хуже. Эта политика, особенно в увязке с последующим участием черных военнослужащих в действующей американской армии, создала предпосылки развитию движения за гражданские права в послевоенную эпоху[365].

Очень серьезное влияние на президентство Рузвельта оказала его политически активная жена, во многих отношениях более радикальная, чем супруг. Элеанора Рузвельт признавалась, что, если бы ее муж не выставил свою кандидатуру на президентских выборах 1932 года, она голосовала бы за кандидата от Социалистической партии Нормана Томаса[366]. Она неустанно боролась за расширение прав женщин и афроамериканцев. Она прикладывала огромные усилия для увеличения числа женщин, назначаемых на государственные должности, и с особой настойчивостью пыталась противостоять институционально укорененному расизму, пронизывавшему американскую политическую жизнь. Учитывая необходимость поддержки со стороны демократов-южан и на выборах, и в конгрессе, ее муж ограничивался лишь формально-прохладным одобрением движения за гражданские права. В 1939 году Элеанора Рузвельт вышла из организации Дочерей Американской революции в знак протеста против отказа позволить великой чернокожей певице Мариан Андерсон выступить в Конститьюшн-холл. Общество в целом оказалось менее расистски настроенным, чем эта организация, поскольку одобрение ее поступку выразили 67 % американцев, опрошенных институтом Гэллапа[367]. Однако любые шаги, направленные на обеспечение гражданских прав, наталкивались на отчаянное сопротивление Юга, в том числе даже запрет линчевания, за который выступал Рузвельт во время своего второго срока. За него проголосовало абсолютное большинство членов палаты представителей, но он слетел после полуторамесячной обструкции в сенате, где в то время полностью доминировали демократы[368]. Тем не менее Рузвельт содействовал постепенному улучшению ситуации с гражданскими правами афроамериканцев, которым Новый Курс помог обрести определенные социальные и экономические блага. К концу 1930-х годов чернокожие американцы были «ключевой составляющей электората Рузвельта в северных штатах»[369].

Выступая по радио в ноябре 1934 года, Рузвельт заявил, что «недопустимость наличия в стране огромной армии безработных должна быть возведена в ранг одного из национальных принципов»[370]. Важнейшей частью Нового Курса были общественные работы по строительству инфраструктурных объектов, призванные сократить безработицу. Изначально президент отнесся к этой идее весьма прохладно. Важной частью Закона о восстановлении национальной промышленности, одного из наиболее примечательных законодательных актов первых ста дней президентства Рузвельта, они стали в основном благодаря настояниям и уговорам министра труда Фрэнсис Перкинс и сенатора от штата Нью-Йорк Роберта Ф. Вагнера[371]. Самые крупные успехи в конгрессе пришлись на первые три года его президентства и вновь повторились в особых условиях военного времени. Во второй половине 1930-х годов он испытывал трудности во взаимоотношениях с законодательным органом. Постепенно сформировавшаяся консервативная коалиция оказалась способной препятствовать его инициативам, и Рузвельт был вынужден все чаще прибегать к праву президентского вето[372].

Линдон Б. Джонсон

При всей неоднозначности личности Рузвельта то, что он был переосмысливающим лидером и успешным президентом, несомненно. Линдон Бэйнс Джонсон был еще более противоречивым и хитроумным человеком. Более того, конец президентству Рузвельта положила его смерть, а президентству Джонсона — провал. Горечь от неудачной войны во Вьетнаме, в которую ввязались США, в конечном итоге стала причиной отказа Джонсона выдвигаться на второй срок. Однако во внутренней политике он достиг выдающихся успехов. Во многом они были связаны с политической обстановкой в стране, сложившейся к моменту его прихода в Белый дом. Шок, испытанный нацией в связи с убийством его предшественника, стал стимулом для продвижения идей, которые Кеннеди поддерживал, но не слишком успешно проводил через конгресс. В первую очередь это касалось тематики, связанной с гражданскими правами. Давление низов было сильным, особенно со стороны чернокожих американцев, лидером которых был вдохновенный Мартин Лютер Кинг. К ним присоединялись и более широкие слои общества, в первую очередь образованная молодежь, ставшая намного более политизированной по сравнению с 1950-ми годами. Отчасти это было результатом гражданской войны и сопутствующего ей призыва в армию, отчасти было реакцией на выступления Кинга и других лидеров движения за гражданские права. На противоположном полюсе находились многие деятели Республиканской партии и их союзники в вопросе о гражданских правах — демократы из южных штатов. Не больше сочувствовал идеям Джонсона и многоопытный директор ФБР Дж. Эдгар Гувер, о котором Дин Ачесон сказал Гарри Трумэну: «Ему можно верить не больше, чем гремучей змее с глушителем на своей погремушке». Обращая минимум внимания на убийства мирно протестующих черных, Гувер направлял все силы на дискредитацию движения за гражданские права, распространяя слухи о коммунистической агентуре в его рядах. В ответ на это Кинг сказал, что будет очень хорошо, «если мистер Гувер и ФБР станут столь же прилежны в привлечении к ответственности тех, кто взрывает церкви и убивает маленьких детей, как в своих поисках мнимого проникновения коммунистов в ряды движения за гражданские права»[373].

В отличие от многих других демократов-южан, в период администрации Эйзенхауэра Джонсон поддержал вердикт Верховного суда по делу «Браун против Отдела народного образования», которое предписывало десегрегацию школ. Главным достижением Джонсона-президента было принятие важнейших законодательных актов о гражданских правах вопреки затяжному сопротивлению сената. Кроме того, в дополнение к программе медицинского страхования для малоимущих Medicaid, которая администрировалась на уровне штатов, он ввел федеральную программу Medicare для лиц старшего возраста. Таким образом, всего в течение двух лет с момента своего неожиданного вступления в должность президента законодательные успехи Джонсона на практике воплотили его риторику относительно «Великого общества» и «Войны с бедностью». Самый низкий уровень имущественного неравенства в истории Соединенных Штатов был зафиксирован в 1968 году[374]. Даже если принимать в расчет только годы его президентства, Джонсон может претендовать на лавры самого значительного законодателя Америки двадцатого века, а если добавить к этому годы его нахождения на посту лидера сенатского большинства, он окажется просто вне конкуренции. Стивен Граубард писал относительно двух первых лет пребывания Джонсона в Белом доме: «Хотя Вильсон, Рузвельт и Труман имели солидный опыт, доказывающий умение обеспечивать принятие законов, на которых они настаивали, никто из них не был столь же блистательным мэтром искусства уговоров, каким показал себя Джонсон в 1964 и 1965 годах»[375]. Как ему это удавалось? Один из наиболее серьезных биографов Джонсона Рэндалл Вудс пишет, что «реальным инструментом выражения воли Джонсона-законодателя» был телефон, продолжая: «С конца 1963-го и вплоть до 1966 года включительно Джонсон взаимодействовал с сенаторами и членами палаты представителей ежедневно и даже ежечасно. Он лично владел всеми деталями каждого из более чем тысячи законопроектов, рассматривавшихся в этот период конгрессом. Его память по-прежнему хранила огромное количество информации о специфике тех или иных избирательных округов и личных слабостях представляющих их мужчин и женщин. Как говорил сам Джонсон: „У президента есть лишь один способ ведения дел с конгрессом, и заключается он в том, что он обязан неотрывно, беспрестанно и без передышек … понимать их лучше, чем они понимают себя сами“»[376].

Джонсон служил живым примером того, что главной «силой» президента является «сила убеждения». При этом его репутация в среде высокообразованных советников из окружения Кеннеди была невысока, да и сам Джонсон остро ощущал пробелы в своем образовании по сравнению с «гарвардскими», как он их называл[377]. Жесткость и беспринципность, с которыми он поднимался к вершинам власти, подробно описаны в литературе, в частности в его авторитетной многотомной биографии авторства Роберта Каро. Летом 1957 года Джонсон в качестве лидера сенатского большинства продавил принятие Закона о гражданских правах, явившегося скромным шагом в этом направлении, но тем не менее расширявшем избирательные права чернокожих. Этот закон проложил путь к важнейшим законам о гражданских правах, принятым в период его президентства в 1964 и 1965 годах. В 1957 году то, что Джонсон использует свое влияние в вопросе гражданских прав, оказалось полной неожиданностью для всех. В течение предыдущих двадцати лет он, сперва как член палаты представителей, а затем сенатор, голосовал так же, как и все демократы-южане, то есть против любого расширения гражданских прав черных американцев[378]. Какой-либо иной образ действий означал бы для техасского политика конец карьеры.

Даже продвигая либеральные политические решения, Джонсон демонстрировал, как пишет Каро, «жесткость и прагматизм, поразительные даже для вашингтонских инсайдеров, считавших себя привычными к прагматизму политических деятелей». Он «лукавил без малейшего стеснения», разговаривая «сначала с кем-то из либералов, потом с кем-то из консерваторов, обводя вокруг пальца сначала южан, а потом северян», рассказывая «одно либералам, прямо противоположное — консерваторам, отстаивая обе позиции с равной и как будто искренней убежденностью»[379]. Но это двуличие шло рука об руку с «политическим гением»[380]. Рассматривая карьеру Джонсона в целом, Каро приходит к выводу: «Авраам Линкольн освободил чернокожих американцев от цепей, но именно Линдон Джонсон привел их к избирательным урнам, задернул за ними священный занавес демократии и возложил их руки на рычаги управления собственными судьбами, сделав их отныне и навечно подлинной частью американской политической жизни»[381].

По опыту борьбы за выдвижение от Демократической партии на президентских выборах 1960 года (победителем в которой стал Джон Ф. Кеннеди) Джонсон знал, что губернаторы штатов могут оказывать эффективное давление на членов палаты представителей и сенаторов. В ноябре 1963 года, сразу же после похорон президента Кеннеди, Джонсон вызвал не успевших разъехаться из Вашингтона губернаторов к себе на совещание. Он сказал, что накануне провел два с половиной часа с Эйзенхауэром — «великим президентом, приведшим нашу армию к победе», — общение с которым привело его к пониманию, что ни одна партия «не обладает монопольным правом на патриотизм» и что они, вне зависимости от партийной принадлежности, должны помогать ему в деле спасения страны. В ходе своего выступления он становился все более и более эмоциональным. Ведь им нужно было что-то делать, чтобы покончить с атмосферой ненависти и приступить к решению проблем неравенства, несправедливости, бедности и безработицы, «существующими в этой стране». Как сказал Джонсон, лучший способ справиться с этими проблемами — «…принять налоговое законодательство, которое позволит создать немного больше рабочих мест, которое позволит делать немного больше инвестиций и в этой связи пополнить казну за счет налогов, и принять законодательство о гражданских правах, чтобы мы могли сказать мексиканцу в Калифорнии, или негру в Миссисипи, или азиату на Западном побережье, или Джонсонам в Джонсон-сити, что мы будем относиться ко всем вам одинаково справедливо, и судить о вас будут по заслугам, а не по происхождению или по тому, как звучит ваше имя»[382]. Положение малоимущих, и в частности чернокожей бедноты, всегда заботило Джонсона, но прежде всего его заботили собственные политические успехи. Рой Уилкинс из Национальной ассоциации содействия цветному населению (НАСЦН) долгое время испытывал по отношению к нему двойственные чувства. «С Джонсоном никогда не знаешь, облегчит он твою душу или твой бумажник»[383], — говорил он. В конечном итоге он стал им восхищаться. Когда в Джонсоне боролись амбиции и сострадание, обычно побеждали амбиции. Но после того как он стал президентом, этот конфликт был исчерпан, и, как пишет Каро, дело социальной справедливости «пошло вперед под руководством этого мастера превращения сострадательности в действия государственной власти»[384].

Конечно, контраст между успехами Джонсона во внутренней политике и провалами во внешней был разительным. Неспособность понимать национализм и коммунизм в Азии была свойственна не только ему, но и его непосредственному предшественнику, и его советникам, и страх «потери» Вьетнама (который никогда и не был американским, чтобы его можно было потерять) обусловил его политический крах. Но тем не менее Джонсон был переосмысливающим лидером. Он изменил терминологию политической дискуссии, сделав бедность в Америке не только ее актуальным вопросом, но и предприняв непосредственные шаги к его решению, и наряду с этим сыграв решающую роль в прекращении фактического бесправия чернокожих избирателей в ряде южных штатов. В своем послании конгрессу «О положении в стране» в январе 1964 года Джонсон говорил, что «многие американцы обитают на задворках надежды — кто-то из-за бедности, а кто-то из-за цвета своей кожи, и у нас слишком много и одних, и других». Задача состоит в том, говорил он, чтобы «заменить их отчаяние возможностями», продолжая: «Эта администрация сегодня, здесь и сейчас объявляет безоговорочную войну бедности в Америке»[385]. После смерти Джонсона в 1973 году чернокожий писатель Ралф Уолдо Эллисон признавал, что Джонсона одинаково презирали и многие консерваторы, и многие либералы. Он «мог бы довольствоваться тем, чтобы считаться величайшим американским президентом для бедноты и негров», что, как заключает Эллисон, «безусловно великая честь»[386].

Рональд Рейган — переосмысливающий лидер?

Выдающиеся президенты были в США и после Джонсона, но никого из них нельзя назвать переосмысливающим лидером в том же смысле, что Рузвельта и Джонсона. Иногда большое значение придают Рональду Рейгану, но тенденция к переоценке его вклада налицо. Лидеры — и их наиболее преданные приверженцы в особенности — склонны относить на собственный счет судьбоносные события, имевшие место в период их пребывания у власти. Подобные соображения часто можно услышать относительно Рейгана, но он не определял ход событий в той же степени, в которой это делал Джонсон. Невзирая на всю важность роли Соединенных Штатов в мировой политике, фундаментальные перемены на международной арене могут происходить вне какой-то особой связи с существующим американским курсом, как это и случилось во времена президентств Рональда Рейгана и Джорджа Буша-старшего. Либерализация в Советском Союзе, демократизация в Восточной и Центральной Европе и окончание «холодной войны» были в основном результатом перемен в Москве, на, но не за которые Рейган и Буш отвечали. Выражаясь еще точнее, вопреки ликованию Запада, преображение советской внутренней и внешней политики во второй половине 1980-х годов почти не имел, или вообще не имело никакого отношения к вашингтонским сторонникам жесткого курса.

С точки зрения своей внутренней политики ни Рейган, ни (что еще более очевидно) Буш не попадают под определение переосмысливающего лидерства, хотя менее компетентный Рейган был успешнее Буша и в придании отличительных черт своему президентству, и в том, что на разительном контрасте со своим преемником без особых проблем обеспечил себе второй президентский срок. Как отмечалось в предыдущей главе, между риторикой Рейгана и реалиями его президентства пролегала глубокая пропасть. Его достижения в законодательной области были скромными, «несмотря на обещания сократить федеральные расходы, размеры госаппарата и дефицит бюджета, в период Рейгана все они росли»[387]. Самым большим его успехом в области перевода Соединенных Штатов на более консервативные рельсы почти наверняка было назначение судей. Состоялось больше четырехсот пожизненных назначений федеральных судей и четыре назначения в Верховном суде: Уильям Ренквист был повышен до председательской должности, а судьями стали Сандра Дэй О’Коннор, Антонин Скалиа и Энтони Кеннеди[388].

Британские переосмысливающие лидеры

В отдельных случаях лишь тонкая грань отделяет лидеров и правительства демократических стран, которых можно было бы назвать переосмысливающими, от тех, кто не вполне соответствует критериям этого определения. Смена правительства почти всегда влечет за собой некоторые перемены: демократические лидеры не могут существовать сколько-нибудь продолжительное время без поддерживающей их партии, а наличие партии означает выбор политического курса. Впрочем, обратившись к примеру Великобритании, можно увидеть, что в двадцатом и двадцать первом веках в этой стране было всего три правительства, которые имеют достаточные основания считать их преобразующими: правительство либеральной партии, существовавшее в период 1905–1915 гг., которым с 1908 года руководил Герберт Асквит; правительство Лейбористской партии периода 1945–1951 гг. под руководством Клемента Эттли и правительство Консервативной партии 1979–1990 гг. с премьер-министром в лице Маргарет Тэтчер. Это, разумеется, не означает, что политика всех других британских правительств последнего столетия была полностью лишена какой-либо новизны. Консервативное правительство Гарольда Макмиллана 1957–1963 гг., лейбористское правительство Гарольда Вильсона 1964–1970 гг. и лейбористское правительство Тони Блэра 1997–2007 гг. — все они привносили ряд значительных изменений, которые мы рассмотрим несколько позже.

Либеральное правительство периода перед Первой мировой войной

Единственное переосмысливающее правительство Великобритании первых четырех десятилетий двадцатого века было сформировано Либеральной партией в декабре 1905 года. Безоговорочная победа либералов на всеобщих выборах 1906 года закрепила его позиции. В первые два года существования его главой был осторожный Генри Кэмпбелл-Баннерман, но большинство серьезных перемен стало происходить после того, как в 1908 году в связи с пошатнувшимся здоровьем на посту премьер-министра его сменил Асквит. Перемены включали в себя целый ряд законов, представлявших собой элементы того, что впоследствии получило название социально ориентированного государства. Движущей силой большинства законодательных инициатив был Дэвид Ллойд Джордж — преемник ставшего премьером Асквита на должности министра финансов. Введение пенсий по старости тот планировал, еще будучи министром, но законодательно оно было закреплено уже при Ллойд Джордже, в 1908 году.

Правительство было открыто идеям извне. Пенсии по старости уже были введены в Новой Зеландии, которую Асквит называл лабораторией политических и социальных экспериментов, просвещающую «старшие страны мира»[389]. Ллойд Джордж загорелся энтузиазмом в отношении пособий по безработице после визита в Германию — одну из первых стран, где еще при Бисмарке вводились некоторые меры социальной защиты[390]. Закон о государственном страховании, принятый в 1911 году, предусматривал обязательное страхование здоровья и потери работы. Страховые взносы не включались в налогооблагаемую базу и должны были платиться и работодателями, и работниками. Еще до этого, в 1909 году, Уинстон Черчилль, бывший тогда министром торговли и промышленности, создал биржи труда в качестве средства стимулирования занятости. На это его также вдохновил опыт Германии. Самый молодой из министров — в момент назначения в апреле 1908 года Черчиллю было тридцать три года — писал премьеру Асквиту: «Германия, с ее более суровым климатом и намного меньшими богатствами, смогла обеспечить своему народу терпимый уровень элементарных материальных благ. Эта страна подготовлена не только к войне, но и к миру. Мы же не подготовлены ни к чему, кроме межпартийной борьбы»[391].

Лидеры склонны относить на собственный счет судьбоносные события, имевшие место в период их пребывания у власти.

Крупнейшей конституционной реформой стало сокращение власти Палаты лордов. Теперь верхней палате не разрешалось отклонять законодательные акты в области финансов и задерживать рассмотрение любых законопроектов дольше чем на два года. Это было фундаментальное изменение, «заставлявшее орган с правом вето перестроиться в проверяющий орган»[392]. Конфликт с Палатой лордов начался с «Народного бюджета» Ллойд Джорджа в 1909 году. В числе прочих мер он предусматривал повышение подоходного налога, рост пошлины за наследование крупных состояний, вводил налогообложение земель, а также предусматривал налог на горючее и сбор за регистрацию автомобилей — в те времена, когда позволить их себе могли лишь очень богатые люди. Дополнительные доходы предполагалось частично направить на существенно возросшие оборонные расходы. Хотя Палата лордов уже давно руководствовалась договоренностью о том, что в ней не будут блокироваться бюджеты, одобренные Палатой общин, на сей раз преобладающие в ней консерваторы были разъярены тем, что посчитали выпадом против богатых и землевладельцев, и отклонили законопроект. Страсти кипели. Герцог Бофорт сказал, что «желал бы видеть Уинстона Черчилля и Ллойд Джорджа посреди случки сорока охотничьих собак». Герцог Баклю информировал небольшой шотландский футбольный клуб, что в связи с введением налога на землю он не в состоянии продолжать платить ежегодный взнос в сумме одного фунта стерлингов[393]. Асквит назначил выборы, главными темами которых стали бюджет и необходимость сокращения власти Палаты лордов. Как ни странно, на этих выборах января 1910 года либералы потеряли более ста парламентских мест, и продолжение деятельности их правительства стало зависеть от поддержки лейбористов и ирландских националистов. Образ правительства экстремистов очевидным образом подействовал на электорат, в котором многие рабочие-мужчины и все женщины были по-прежнему лишены права голоса.

Профсоюзы, лишенные права собирать деньги на политические цели в судебном порядке, получили разрешение правительства на это в 1913 году. Теперь рабочим, не желающим платить взносы на политические нужды, приходилось расставаться со своей профсоюзной организацией. Внутренние проблемы осложняли работу правительства еще больше, чем внешнеполитические факторы. Из опасений развития социализма и перед лицом требований все более организованного рабочего движения надо было что-то делать с угнетением, которое прежде воспринималось в качестве неизбежного спутника капитализма. За период между 1900 и 1913 годами количество членов профсоюзных организаций более чем удвоилось (достигнув четырех миллионов человек), и с 1910 года лейбористы, от чьих голосов теперь зависело правительство, существенно увеличили свое влияние в парламенте.

Переосмысливающим это правительство являлось прежде всего в силу того, что оно заложило самые первые основы социально ориентированной государственной политики. В этом, равно как и в покушении на наследные привилегии Палаты лордов, заслуги премьер-министра Асквита и Ллойд Джорджа были как минимум равны. Асквит не был доминирующим премьером, и важнейшие реформы были во многом коллективным достижением правительства, в котором, однако, присутствовали две особенно значительные впоследствии фигуры. Локомотивами, сослужившими кабинету Асквита немалую службу, были две притягательные личности — Ллойд Джордж и Черчилль, которые небезосновательно считаются «двумя гениями британской политики первой половины двадцатого века»[394].

Лейбористское правительство периода после Второй мировой войны

Правительство, проработавшее под руководством Клемента Эттли с 1945 по 1951 год, является особенно отчетливым примером переосмысливающего лидерства. Как уже отмечалось в предыдущей главе, оно было и не менее отчетливым примером коллективного руководства с лидерством ключевых министров, а не лично премьера, который, впрочем, играл важную роль уравновешенного координатора усилий ярких самолюбивых личностей. Среди двадцати членов лейбористского кабинета не было никого, кто родился в двадцатом веке. Самым молодым из них оказался неожиданно выбранный Эттли на пост министра здравоохранения сорокасемилетний Эньюрин Бивен, считавшийся неисправимым смутьяном. Правительство аккумулировало в себе огромный опыт людей самых разных призваний, некоторые из которых обладали дополнительным достоинством в виде работы в коалиционном правительстве военного времени (в случаях самого Эттли, Эрнеста Бевина, Герберта Моррисона, Стаффорда Криппса и Хью Долтона — на очень высокопоставленных должностях). В качестве заместителя премьер-министра в годы войны Эттли был не настолько же заметен, как Бевин и Моррисон, и последний надеялся занять его место лидера лейбористов и потенциального премьера.

Заведовавший кафедрой политических наук Лондонской школы экономики Гарольд Ласки в 1945 году стал председателем исполкома Лейбористской партии (это была переходящая должность) и старался и тогда, и позже сместить Эттли с позиции лидера партии, считая его недостаточно социалистическим, чрезмерно антисоветски настроенным и «далеким от народных масс»[395][396].

Во время предвыборной кампании 1945 года Ласки написал Эттли, что его лидерство «серьезно мешает нам надеяться на победу на предстоящих выборах» (на них лейбористы вскоре победят с огромным перевесом над другими партиями, получив на 183 парламентских места больше, чем консерваторы с союзниками)[397]. Эттли по большей части спокойно воспринимал постоянный поток критики. Еще в 1941 году он отвечал Ласки на обвинение в том, что идет по опасному пути Рамсея Макдональда (лидера лейбористов, исключенного из партии за согласие занять пост премьера коалиционного правительства, в котором преобладали консерваторы): «Сожалею о вашем предположении, что я склоняюсь к макдональдизму. Как вы столь верно заметили, особенности моего характера и имеющиеся заслуги не позволяют мне соблазниться мыслью о том, что я мог бы представлять собой хоть какую-то ценность вне рядов партии, которой я служу»[398]. Однако, когда в 1945 году Ласки использовал свое положение, чтобы давать интервью иностранной прессе от имени вновь сформированного лейбористского правительства, Эттли написал ему, что «внешняя политика находится под талантливым руководством Эрнеста Бевина», что задачи министра иностранных дел «достаточно сложны» и без неудобств, которые привносят в них безответственные заявления Ласки, и что «период молчания с вашей стороны пришелся бы очень кстати»[399].

Лейбористское правительство приняло целый ряд социалистических мер, национализировав Банк Англии, железные дороги, дальние перевозки, электроэнергетику и газоснабжение, угольные шахты, гражданскую авиацию и сталелитейную промышленность. За исключением сталелитейных предприятий, денационализированных консервативным правительством Черчилля, все эти отрасли оставались под контролем государства еще как минимум поколение после ухода лейбористского правительства в 1951 году. Поскольку Палата лордов твердо намеревалась задержать принятие закона о национализации сталелитейной промышленности, был принят новый Парламентский акт, сокративший время на обсуждение с разрешенных в 1911 году двух лет до одного года[400]. Решения правительства носили эгалитарный характер и были направлены на перераспределение доходов. В Великобритании царила послевоенная разруха, и острый дефицит обусловил существование карточной системы для продовольствия и горючего вплоть до самого конца 1940-х годов (с начала 1949 года была отменена только карточная система на одежду). В то же время бесплатное молоко для школьников и ряд других социальных благ позволили улучшить состояние здоровья населения всех возрастов по сравнению с межвоенным периодом[401]. Закон о государственном страховании 1946 года существенно увеличил пособия по болезни и безработице и «оставался основой системы социального обеспечения в течение последующих тридцати или более лет»[402]. Но самым значительным шагом было создание под руководством Бивена Государственной службы здравоохранения — этой услуге было суждено стать настолько популярной, что и поколения спустя правительствам, решавшимся увеличить долю частного медицинского сектора, приходилось делать это едва ли не украдкой и после торжественных клятв в верности ГСЗ. Не далее как в 2010 году один из современных биографов Эттли утверждал: «С точки зрения ее главного принципа — бесплатности по месту предоставления услуги государственная служба здравоохранения и по сей день остается практически без изменений»[403]. Отражением ее культового статуса в послевоенной Великобритании стало то, что большой фрагмент церемонии открытия Олимпийских игр 2012 года в Лондоне был посвящен ГСЗ (что, вероятно, сильно озадачило американских зрителей).

Маргарет Тэтчер как переосмысливающий лидер

Многие меры из реализованных первым послевоенным правительством лейбористов оставались в основе политики вплоть до прихода к власти Маргарет Тэтчер. Первая (и до сих пор единственная) женщина на посту премьер-министра Великобритании, Маргарет Тэтчер, несомненно, попадает в категорию переосмысливающих лидеров. Кроме того, она занимала эту должность дольше, чем любой другой премьер-министр в двадцатом или двадцать первом веке, — одиннадцать лет, с 1979 по 1990 год. Тэтчер была исключительно активна и на международной арене, и во внутренней политике. Хотя ее совершенно не огорчало прозвище «железная леди», которым впервые одарили ее советские журналисты, на практике внешняя политика Тэтчер была намного более тонкой, чем предполагал ее воинственный имидж. Государственная власть до ее прихода на должность премьера также несколько отличалась от той, которую она описывала уже после своего вынужденного ухода из правительства.

На ее деятельность премьер-министра оказывали влияние способные советники из числа правительственных чиновников, коллеги по кабинету, в том числе министры иностранных дел, а также консультации приглашавшихся время от времени специалистов из научной среды. (Наряду с сильными убеждениями Тэтчер отличалась удивительной тягой к знаниям и могла работать до глубокой ночи, ограничиваясь всего четырьмя часами сна.) Вне работы она была более склонна прислушиваться к своим фанатичным приверженцам, чем к экспертам. Премьер-министр Тэтчер была одной из первых, кто предположил, что советский лидер Михаил Горбачев совершенно не похож на всех своих предшественников. Среди консервативных политиков Европы и Северной Америки она была самым активным сторонником мнения о том, что его реформы будут иметь масштабное значение. Политический инстинкт Тэтчер не позволял ей предположить, что фундаментальные перемены могут быть инициированы верхушкой правящей Коммунистической партии. Не полагаясь на внутреннее ощущение, она выслушала мнения широкого круга специалистов и пересмотрела свои взгляды на перспективы перемен в Советском Союзе и Восточной Европе[404][405].

Кроме того, вопреки своей воинственной репутации, Тэтчер скептически относилась к американским военным операциям в Ливане и Сирии: «Стоит только начать пересекать границы, конца и края этому не будет, а я твердо настаиваю на необходимости соблюдения международного права»[406]. Ее готовность применить силу для возврата Фолклендских островов после их захвата аргентинскими войсками не должна бросать тень на ее крайнее нежелание использовать военное вмешательство, за исключением случаев прямой внешней агрессии против Великобритании или подконтрольных ей территорий. Она была взбешена американской агрессией против Гренады, предпринятой с целью помешать внутреннему перевороту в этой стране. Это было тем более болезненно, что Гренада — бывшая английская колония, остававшаяся частью Британского Содружества. При этом в телефонном интервью для Би-би-си Тэтчер делала значительно более масштабные выводы:

«Мы… демократии Запада, используем свои армии для того, чтобы защищать свой образ жизни… Мы не используем их для вторжения на независимые суверенные территории… Если речь идет о каком-то новом принципе права, согласно которому США могут являться туда, где вопреки воле народа, но исключительно по внутренним обстоятельствам пришли к власти коммунисты, то нам предстоят ужасные войны в разных частях света»[407].

Хотя Тэтчер в целом скептически относилась к Министерству иностранных дел и по делам Содружества (за исключением нескольких авторитетных сотрудников, работавших с ней на Даунинг-стрит в качестве ближайших советников), ее подходы к целому ряду проблем вполне соответствовали линии МИД и двух его министров — сэра Джеффри Хау и Дугласа Хёрда. Важнейшими исключениями были ее взгляды на режим апартеида в Южной Африке, Европейский союз и объединение Германии. Здесь она вполне соответствовала представлению о себе как об ультраконсерваторе, и ее позиция сильно расходилась с позицией Форин-офиса[408]. Однако в число трех переосмысливающих британских администраций двадцатого столетия правительство Тэтчер попадает в первую очередь благодаря внутренней политике. И в этом случае, в отличие от правительства Эттли, вычленение лично премьер-министра как переосмысливающего лидера выглядит полностью обоснованным[409]. Тэтчер пришла на премьерскую должность с твердыми взглядами на экономику, профсоюзы и социальную роль государства, которые она собиралась воплотить в жизнь в качестве внутриполитического курса правительства. Контраст между программами правительств Эттли и Тэтчер был более чем разительным. Не менее колоссальной была и разница между тем, как проходили заседания кабинетов этих двух премьеров. В отличие от Эттли, Тэтчер начинала их с изложения своего мнения по вопросам, относительно которых у нее уже была твердая точка зрения (а таких бывало много), сразу же направляя дискуссию в нужное ей русло. Многие важные темы даже не выносились на обсуждение кабинета. Как выразился один из весьма критически настроенных членов ее первого правительства Иэн Гилмор, «коллективное принятие решений было серьезно урезано, а вместе с ним, разумеется, и коллективная ответственность»[410].

Минимум половину членов первого кабинета миссис Тэтчер составляли люди, чье мировоззрение сильно отличалось от ее собственного. К таковым относились министр иностранных дел лорд Каррингтон, Майкл Хезелтайн, Джим Прайор, Питер Уокер и сам Гилмор. В то время ближайшим союзником премьер-министра был Джеффри Хау, занимавший пост министра финансов. Постепенный процесс отставок и перетасовок с подачи премьер-министра изменил состав высших эшелонов власти, но при этом Тэтчер умудрилась восстановить против себя даже своих самых старых союзников. Непосредственным поводом для смещения Тэтчер с поста в 1990 году послужила отставка Хау, но этому предшествовал уход других ключевых министров, открыто критиковавших стиль ее руководства. Это было особенно очевидно в случаях отставки Майкла Хезелтайна с поста министра обороны в 1986 году и Найджела Лоусона с поста министра финансов в 1989 году[411]. Лоусон, как и Хау (но в отличие от Хезелтайна), изначально полностью разделял позицию Тэтчер в области экономической политики, но затем их мнения стали все больше и больше расходиться, в первую очередь в том, что касалось членства Великобритании в Европейской валютной системе, независимости Банка Англии и налогообложения[412].

Важными чертами Тэтчер — премьер-министра была тщательность в проработке вопросов и настойчивое требование получать максимально полный объем информации. Она была не слишком склонна к самокритике, однако ее официальный биограф отмечает, что в пожилом возрасте она больше всего корила себя в случаях, когда ей казалось, что «она недостаточно тщательно к чему-то подготовилась»[413]. Она обладала блестящей памятью и умением впитывать огромный объем информации в процессе методичной подготовки к какому-либо мероприятию — будь то встреча с Горбачевым или более привычные еженедельные совещания со своими министрами[414]. Хотя Тэтчер не давала министерским чиновникам расслабляться, и они ее даже побаивались («она нагоняла страх на весь Уайтхолл»[415]), премьер-министр получала от них массу фактического материала. В определенном смысле она предпочитала работать с ними, а не со своими коллегами по кабинету, поскольку они не только снабжали нужной информацией, но и были более надежны в исполнении ее распоряжений. Причем настолько, что Тэтчер говорила главе своего личного секретариата Клайву Уитмору: «Знаете, Клайв, у меня лучше получалось бы руководить этим правительством, если бы у меня не было министров, а были только их заместители»[416].

Хотя Тэтчер в конечном итоге погубила манера руководства — в 1990 году ее кабинет практически хором сообщил ей, что она не может больше оставаться премьер-министром, — именно она дает основания относить этого политика к переосмысливающим лидерам, а не просто считать главой переосмысливающего правительства. Как это ни удивительно, но и критики политики Тэтчер, и те, кто относится к ней с симпатией, по большей части согласны в том, что в качестве лидера она пересмотрела повестку политической дискуссии, изменила взгляды на политически возможное и запустила радикальные перемены[417]. Кроме того, лидерство Тэтчер порождало острые разногласия, поляризовав общественное мнение в Англии и сделав ее крайне непопулярной фигурой в Шотландии. В конце концов она лишилась поддержки подавляющего большинства коллег по кабинету и привела консервативную партию к самому разобщенному за несколько десятилетий состоянию. Один из итогов внешнеполитической деятельности никто не осмелился бы предсказать в начале ее премьерства в 1979 году: она приобрела себе больше друзей в Восточной Европе, чем в Западной. Тэтчер пользовалась успехом в Москве, Праге и Варшаве, вызывая раздражение в Бонне, Берлине и Париже.

Предшественник Тэтчер в роли лидера Консервативной партии (и премьер-министр с 1970 по 1974 год) Эдвард Хит использовал очень похожий властный стиль руководства, но оставил единственный серьезный след в виде присоединения Великобритании к Европейскому сообществу (переименованному позже в Европейский союз). Как писал Энтони Кинг, «несмотря на частые смены политического курса, Хит несомненно осуществлял более полный и последовательный контроль над своей администрацией, чем любой другой премьер-министр после 1945 года… Факт проигрыша тори на выборах в феврале 1974 года, как и факт того, что, кроме вступления Великобритании в Европейское сообщество, почти все остальное политическое наследие Хита быстро обратилось в прах, не означают того, что Хит не был властным премьер-министром. Скорее, они говорят о том, что не все властные премьер-министры бывают успешны»[418]. Стоит добавить к этому, что перед назначением на пост премьер-министра «значительная часть населения страны считала Хита „слабым“»[419]. Его пример наглядно иллюстрирует три соображения. Первое: лидеру гораздо труднее получить репутацию «сильного» прежде, чем он станет премьером. Второе: представления общественности о силе или слабости лидера с точки зрения его превосходства в принятии решений могут быть необычайно далеки от действительности. Третье: нет никаких оснований полагать, что «сила» премьер-министра (в смысле, его господствующего положения по отношению к коллегам в кабинете) является залогом успеха его правительства.

При том, что стили руководства Тэтчер и Хита были во многом схожи, они существенно расходились во взглядах на важнейшие проблемы. Хит, так и не простивший Тэтчер своего смещения с позиции лидера консерваторов, не разделял ее восторгов по поводу нерегулируемого капитализма. По высказыванию одного высокопоставленного лица в правительстве Тэтчер, «два главных принципа» правительства Эттли, а именно «высокая степень государственного вмешательства и стремление к имущественному равноправию», практически не подвергались пересмотру на протяжении жизни целого поколения — до тех пор, пока на Даунинг-стрит не появилась Маргарет Тэтчер[420]. Ее правительство отменило многие законодательные ограничения для коммерческих организаций (включая банки), либерализовало рынки капиталов и действовало, исходя из веры в незаменимость рыночных сил (главным проповедником которой была сама Тэтчер). Неотъемлемой частью такого подхода была программа приватизации, в ходе которой государство за десятилетие распродало две трети своих активов. Консерваторы более традиционных взглядов относились к этому неодобрительно. Как-то раз во время Фолклендского кризиса Гарольд Макмиллан был вновь приглашен на Даунинг-стрит, чтобы проконсультировать миссис Тэтчер на предмет «ведения войн». Он зашел в помещение, из которого вынесли мебель, чтобы подготовить к вечернему приему, огляделся и поинтересовался: «А куда девалась вся мебель? Полагаю, и ее вы тоже распродали»[421]. Тэтчер победила в борьбе с продолжительной забастовкой шахтеров (профсоюзная солидарность которых ранее способствовала падению правительства Хита) и существенно ограничила права профсоюзов. В рамках курса на поощрение частного домовладения и сокращения госсектора она разрешила нанимателям муниципального жилья выкупать его по льготным ценам.

В целом правительство Тэтчер существенно сместило существовавший в государстве баланс государственного и частного секторов в сторону последнего. В том числе это подразумевало привнесение бизнес-практик в работу органов государственной власти и ряд мер, направленных на отмену эгалитарных установок, принятых правительством Эттли. Были снижены ставки подоходного налога для богатых и введен новый местный налог, официально именующийся «муниципальным сбором», но известный повсеместно как «подушный налог». Поскольку он был призван заменить основанный на разных ставках налог на имущество и рассчитывался исходя из численности населения, его противники говорили о том, что его сумма будет одинакова и для герцога, и для мусорщика. Новый налог встретил яростное сопротивление и способствовал росту непопулярности Тэтчер в последние годы ее пребывания в должности. Бывший в тот период министром финансов в ее правительстве Найджел Лоусон считал, что «попытка сделать символом своего правления вид налога с печальной многовековой славой была ее колоссальным личным просчетом». Тем не менее Лоусон признаёт, что при принятии данного конкретного решения Тэтчер, «несмотря на глубокую убежденность в собственной правоте, полностью соблюла все правила правительственных приличий»[422]. Министр финансов активно выступал против, указывая в своей служебной записке от мая 1985 года на то, что «супружеская пара пенсионеров из Центрального Лондона будет обязана отдавать в виде подушного налога 22 % своего чистого дохода, тогда как обеспеченная пара из предместий будет платить всего 1 %»[423]. Однако Тэтчер убедила кабинет, и в 1986 году закон был принят. В Шотландии он вступил в силу на год раньше, чем в Англии и Уэльсе. Это стало подарком и для Шотландской национальной партии, и для лейбористов, и увеличило и без того сильное недовольство шотландцев Консервативной партией[424].

Новаторские правительства Великобритании

В рассматриваемый период в Великобритании было три правительства, которые, не вполне соответствуя критериям переосмысливающего лидерства, отличались заслуживающими внимания новаторскими подходами. Это были правительства Гарольда Макмиллана, Гарольда Вильсона и Тони Блэра. При этом наиболее важные перемены, происходившие во времена существования правительств Вильсона и Блэра, нельзя считать преимущественно личными заслугами двух этих премьеров.

Правительство Макмиллана пошло, хотя и неохотно, на уступки в вопросе деколонизации. Последовавший в этой связи взрыв негодования был направлен в первую очередь на министра по делам колоний Иана Маклеода и в меньшей степени на самого Макмиллана — и за его южноафриканскую речь о «ветре перемен», и за то, что он назначил ответственным за колониальную политику относительно либерального Маклеода. Нападки исходили не только от таких маргинальных групп, как «Лига верноподданных империи», но и от значительного числа представителей правого крыла Консервативной партии. В плане экономической политики это правительство не сильно отличалось от правительств Черчилля и Идена, в которых работал Макмиллан. Его последней правительственной должностью был пост министра финансов, хотя сам он достаточно скептически воспринимал ортодоксальные порядки казначейства, придерживался кейнсианских взглядов на экономику и подозрительно относился к некоторым видам занятий лондонского Сити, называя в частных беседах банкиров «банкстерами»[425].

В конституционном плане самым значительным изменением, которое совершило правительство Макмиллана, был Закон о пожизненном пэрстве 1958 года. Он вводил новую категорию непотомственного пэрства, которое могло распространяться на выдающихся представителей самых разных областей деятельности, а также на отправляемых таким образом в почетную отставку известных политиков. Закон вдохнул новую жизнь в Палату лордов, во многом повысив качество дискуссий в ней. Стоит заметить, что Лейбористская партия не особенно торопилась с упразднением второй палаты, вполне удовлетворяясь тем, что наследственный принцип ее формирования делал ее несостоятельной и не представляющей угрозы превосходству Палаты общин. Другим важным шагом долгосрочного значения, предпринятым консервативным правительством Макмиллана, стало создание в 1961 году авторитетной комиссии под председательством экономиста лорда (Лайонела) Роббинса, задачей которой было исследование состояния и перспектив высшего образования в стране. Последующее одобрение правительством выводов доклада комиссии, опубликованного в 1963 году, спровоцировало резкое увеличение числа британских университетов[426].

Важнейшим достижением лейбористского правительства 1960-х годов под руководством Гарольда Вильсона было существенное расширение личных свобод (что шло несколько вразрез со стереотипными представлениями о политике консерваторов и лейбористов). В период его руководства произошли очень важные общественные изменения, в том числе либерализация законодательства о разводах, легализация добровольных гомосексуальных отношений между совершеннолетними мужчинами (обеспечившая соответствие правовых норм, касающихся мужчин, уже существовавшим в отношении женщин), отмена смертной казни и легализация абортов (при сохранении некоторых оговорок). С целью увеличения количества уголовных дел, рассматриваемых судами присяжных, было отменено требование единогласия вердикта, существовавшее в Англии с четырнадцатого века[427]. Было упразднено право лорда-гофмейстера на цензуру театральных постановок[428]. Этот блок мер по снятию разного рода ограничений стал самым долговечным наследием лейбористского правительства 1960-х, а их главным инициатором и движущей силой был не Вильсон (придерживавшийся довольно консервативных социальных взглядов), а министр внутренних дел Рой Дженкинс. Это еще один пример, подтверждающий, что не стоит считать премьер-министров «синонимами» возглавляемых ими правительств.

Из всех упомянутых законов лишь один — об отмене смертной казни— был внесен на голосование в период работы предшественника Роя Дженкинса на посту министра внутренних дел Фрэнка Соскиса[429]. Законопроект выдвинул лейборист-заднескамеечник Сидни Силверман, что было кульминацией его многолетней парламентской кампании за отказ от высшей меры наказания[430]. Все другие изменения, наряду с отменой смертной казни, были предложены Дженкинсом в его книге, опубликованной в 1959 году. Возглавив по предложению Вильсона Министерство внутренних дел (тот сам был удивлен желанием Дженкинса занять эту должность), он получил возможность энергично взяться за их продвижение[431]. Даже в тех случаях, когда законопроект вносил кто-то из депутатов-заднескамеечников, как это было с реформой законодательства об абортах, предложенной либералом Дэвидом Стилом, он получал поддержку в виде «очень благожелательного выступления министра» Дженкинса[432]. Ни этот законопроект, ни Закон о сексуальных преступлениях (предложенный лейбористом-заднескамеечником Лео Абзом и «декриминализировавший гомосексуальные связи между совершеннолетними») не прошли бы через законодательный процесс без поддержки Дженкинса в качестве министра внутренних дел[433].

Между тем идея еще одной крупной правительственной инициативы принадлежала в основном Гарольду Вильсону. Он гордился ею и очень хотел, чтобы его вспоминали в первую очередь в этой связи. Речь идет о создании Открытого университета с преподаванием по радио и телевидению с целью предоставить возможности получения высшего образования тем, кто упустил ее в более молодом возрасте. Использование вещательных СМИ в сочетании с новаторскими учебно-методическими пособиями и очно-заочными персональными консультациями позволяло людям любых возрастов учиться на дому в удобном для себя режиме вплоть до получения диплома о высшем образовании. Задачу воплотить в реальность свою идею «Университета в эфире», как он называл это изначально, Вильсон поручил Дженни Ли — бесспорно, сильнейшей из политиков — «младших министров» правительства 1964–1970 гг. Она вышла победителем из множества схваток с Министерством финансов (равно как и со своим формальным руководителем — министром образования) благодаря своей мощной политической воле, высокой партийной репутации и уважению, которое испытывал Вильсон к ней и ее покойному супругу Эньюрину Бивену, создателю Государственной службы здравоохранения[434]. Будучи одновременно и министром культуры, и министром по особым поручениям с задачей создания Открытого университета, Дженни Ли, на зависть коллегам из кабинета (членом которого она не являлась), даже в трудные времена могла получать существенные объемы дополнительного финансирования, поскольку в необходимых случаях звонила напрямую премьеру и заручалась его поддержкой[435].

Правительства Асквита, Эттли и Тэтчер переосмысливали широкий круг политических вопросов. Единственной областью, в которой остается заметным влияние десятилетия существования правительства под руководством Тони Блэра, по всей видимости, являются изменения в Конституции (если не считать непреходящих негативных последствий иракской войны). Но их масштаб был таков, что не хватает лишь немногого, чтобы считать это правительство переосмысливающим. Существенно продвинулась вперед реформа Палаты лордов: наследственное пэрство подверглось радикальному сокращению — 90 % было упразднено одним махом. Были приняты Закон о правах человека, который Вернон Богданор назвал «краеугольным камнем новой британской конституции»[436], и Закон о свободе информации. Были созданы парламент Шотландии и ассамблея Уэльса, а соглашение о сотрудничестве между конфликтующими сторонами в Северной Ирландии позволило центральной власти передать местным самоуправлениям часть своих законодательных и исполнительных полномочий. Последнее из этих достижений стало возможным благодаря участию многих людей (в том числе бывших британских и ирландских премьеров, британских министров по делам Северной Ирландии, руководителя аппарата Блэра Джонатана Пауэлла, сенатора Джорджа Митчелла и даже президента Билла Клинтона), но и крупнейшие североирландские деятели, и премьер-министр Ирландской республики Берти Ахерн отмечали важность роли, которую сыграл в этом Блэр. В отличие от Северной Ирландии конституционная реформа была результатом унаследованного Блэром политического курса, и сам он не испытывал большого энтузиазма по ее поводу. Более того, позднее он считал Закон о свободе информации ошибкой, поскольку он позволяет слишком многое журналистам[437]. Самоуправление Шотландии и Уэльса, Закон о правах человека и Закон о свободе информации в определенной мере способствовали уменьшению объема властных полномочий самого Блэра. Наряду с невозможностью отнести данные решения к числу личных заслуг премьер-министра это означает, что самые выдающиеся достижения лейбористского правительства периода Блэра совершались в отсутствие поддержки со стороны Даунинг-стрит[438].

Ведущий исследователь британской политики (и особенно Лейбористской партии) двадцатого века Кеннет Морган отмечает, что правительство Блэра было смелее, чем правительство Асквита за девяносто лет до него, только в области конституционной реформы. Морган делает уместное замечание о том, что «первоочередное влияние» на эту область оказывал лорд (Дерри) Ирвайн[439]. Единственная реформа конституционного значения, которую поддерживал Блэр, а именно присоединение Великобритании к системе общеевропейской валюты, не состоялась, поскольку премьер-министра без особого труда переиграл министр финансов Гордон Браун[440]. «Я решу проблему валютного союза», — утверждал в 2000 году Блэр, но не смог этого сделать[441]. Он дошел до того, что намекнул Брауну, что досрочно уйдет в отставку и освободит для него место премьера, если тот «более благожелательно отнесется к идее евро», однако не помогло и это[442].

Во Введении я отмечал, что переосмысливающие лидеры, индивидуально или в коллективе, стараются приблизить центр к себе, а не стремятся к центризму, как это делают другие. Блэр выбрал из этих вариантов второй. Будет вполне справедливо, если я скажу, что он и в несколько меньшей степени Браун в качестве министра финансов и премьера с 2007 по 2010 год придерживались рамок политически возможного и желаемого, установленных действительно переосмысливающим лидером в лице Тэтчер[443]. Тем не менее между политическими взглядами Блэра и Брауна существовали различия, отчасти приглушенные риторикой «Нового лейборизма». Робин Кук, один из ведущих деятелей правительства Блэра до своего ухода в отставку в знак протеста против войны в Ираке, расхваливал Брауна за спасение от бедности «миллионов детей и пенсионеров». Но на одном из совещаний в Чекерс он же сказал Блэру, Брауну и остальным министрам: «С гордостью говоря о сделанном нами для бедных, я ощущаю некоторую неловкость, как будто сделал что-то вопреки партийной линии»[444].

В своих мемуарах Блэр отзывается о Брауне как о более закоренелом «госаппаратчике» из них двоих и выражает обеспокоенность тем, что, заменив его, Браун не сможет продолжить реализацию «повестки истинного Нового лейборизма»[445]. С учетом масштабов сокращения объемов промышленного производства на Британских островах одним из важнейших источников налоговых поступлений оставался финансовый сектор. Это было одной из главных причин трепетного отношения к нему со стороны лейбористских министров финансов (Брауна на протяжении десятилетия премьерства Блэра и Алистера Дарлинга в течение трех лет премьерства самого Брауна). Несмотря на это, «легкое регулирование» лондонского Сити соответствовало традициям тэтчеровского правительства или как минимум посттэтчеровскому центризму. До того как разразившийся в 2008 году финансовый кризис продемонстрировал наличие огромного количества сомнительных практик, «консервативная оппозиция настаивала на еще большем ослаблении контроля»[446].

Алекс Сэлмонд и возможность распада Великобритании

В Великобритании наших дней есть только один кандидат на звание переосмысливающего лидера — руководитель Шотландской национальной партии Алекс Сэлмонд. Если — а это очень большое «если» — Шотландия проголосует на референдуме за отдельную государственность, окончив таким образом в высшей степени стабильный и сравнительно успешный трехсотлетний политический союз, это будет, безусловно, системное изменение. В этом случае Сэлмонд сможет считаться даже преобразующим лидером, хотя мнения о том, насколько позитивным было бы подобное развитие событий, расходятся и в Шотландии, и в Соединенном Королевстве в целом. Это абсолютно точно повлекло бы за собой важные последствия, и не все из них можно спрогнозировать. Хотя для роста влияния Шотландской национальной партии есть целый ряд важных причин помимо полемического дара, личной притягательности и убедительности Сэлмонда, как противники, так и сторонники видят в нем выдающегося политика. Кроме того, это тот случай, когда партия, относительно поздно появившаяся на политической сцене, больше обычного зависит от талантов своих руководителей, включая их способность привлекать внимание общественности и средств массовой информации.

Шотландская национальная партия (ШНП) была основана в 1934 году, но до начала 1970-х годов имела минимальное представительство в Палате общин. Создание Шотландского парламента пошло ШНП на пользу: на выборах в эдинбургский парламент за нее голосовало значительно большее число шотландцев, чем на выборах в нижнюю палату британского парламента[447]. Всего через восемь лет после первых выборов в шотландский парламент 1999 года ШНП под руководством Сэлмонда сформировала правительство меньшинства и, доказав, что она может управлять (и не является партией из одного человека), спустя четыре года обеспечила себе абсолютное большинство на выборах в 2011 году[448]. Более того, ей удалось сделать это в условиях пропорциональной избирательной системы, специально предназначенной для того, чтобы затруднить получение абсолютного большинства одной партией (в особенности ШНП).

Рост популярности шотландских националистов обусловлен многими факторами. Один из них — международная обстановка. За несколько последних десятилетий появилось множество новых государств, представленных в ООН. Конец правления коммунистов в Советском Союзе и Восточной Европе привел к восстановлению государственности некогда независимых стран и созданию целого ряда новых государств с куда меньшими традициями национального самосознания или преемственностью институтов, чем в Шотландии. Самая сильная в Шотландии Лейбористская партия частично утратила свою популярность в период премьерства Блэра. Часть новых сторонников ШНП получила в лице избирателей, чьи взгляды были ближе к лейбористам до их преображения в «Новый лейборизм».

Сам Алекс Сэлмонд — выходец из левого крыла своей партии, а сама она уже очень далеко ушла от тех времен, когда ее можно было считать «тори в тартанах» и не воспринимать всерьез. После 2003 года ШНП приобретала сторонников на волне непопулярности иракской войны, одним из наиболее действенных критиков которой был Сэлмонд, в то время член британского парламента. Он возглавлял ШНП с 1999 по 2000 год, после чего в его лидерстве случился четырехлетний перерыв, в течение которого число его сторонников уменьшилось. Заранее заявив, что ему «надоело взлетать ракетой и падать кирпичом», он вернулся к руководству партией в 2004 году и был ее главой в период наиболее стремительного роста[449]. Сэлмонд говорил, что он «большой поклонник Гарольда Вильсона» и так же, как и он, умеет облечь самую грозную инвективу в юмористическую форму и отговориться в случае затруднительной ситуации[450]. Одним из таких случаев была необходимость отделаться от горячей приверженности идеи перехода на евро после обретения Шотландией независимости. Европейская валюта испытывала серьезные трудности, и популярность этой мысли сильно упала. Поставленный перед лицом необходимости вернуться к использованию фунта и заботам Банка Англии в гипотетическом случае обретения Шотландией независимости, Сэлмонд порадовал всех напоминанием о том, что Банк основал шотландец. Это послужило очередным примером правоты утверждения, что подробная аргументация менее важна для успеха в политике, чем наличие эмоционального контакта с электоратом[451].

Преобразующее лидерство в послевоенной Германии

В экономическом и политическом плане Западная и, после 1990 года, объединенная Германия была примером успеха. При высоком уровне демократии и государственного руководства страна процветала. Это дает основания говорить о взаимозависимости успешного руководства и упрочения демократии, хотя это не настолько очевидно, как увязка «сильного» и харизматичного германского руководства 1930-х годов с тоталитарным репрессивным строем периода 1933–1945 гг. Трое из канцлеров Германии послевоенного периода обоснованно претендуют на то, чтобы считаться переосмысливающими лидерами. Это Конрад Аденауэр, Вилли Брандт и Гельмут Коль. В Германии канцлер не возглавляет государство — это функция президента страны, который является номинальной политической фигурой, хотя и может являться значительным моральным авторитетом, как, например, Рихард фон Вайцзеккер в 1980-х и 1990-х годах. Тем не менее, будучи главой правительства страны, канцлер обладает самыми большими властными полномочиями. Канцлер избирается не электоратом на прямых выборах, его назначает парламент. Каждая из партий заранее определяет своего кандидата на должность канцлера, что является важным, но не решающим фактором борьбы за голоса избирателей. Крупное исследование выборов в послевоенной Германии приходит к выводу, что «важнейшей определяющей голосования избирателей является их самоидентификация по отношению к той или иной партии»[452].

Вступив в должность, канцлер получает очень большой объем властных полномочий, хотя, как и у большинства глав правительств других стран, они в большей степени относятся к вопросам внешней, а не внутренней политики. Канцлерам предоставлено право определять общую направленность политического курса (которого лишены британские премьеры, хотя некоторые из них и стараются поступать так, как будто они им обладают), а по результатам правительственной политики он или она (первой женщиной на посту канцлера Германии стала в 2005 году Ангела Меркель — еще один пример талантливого политика и дальновидного руководителя) подотчетны законодателям. При этом германская Конституция предоставляет министрам правительства очень высокую степень самостоятельности. Действуя в рамках общего курса, заданного канцлером, они обладают всей полнотой власти в своих министерствах, причем Конституция не разрешает канцлеру давать им прямые указания. В случаях конфликтов между министерствами определенную роль в устранении разногласий играет кабинет, но главным действующим лицом согласительного процесса является канцлер[453]. Основные положения Конституции демократической Германии принимались представителями различных партий на Парламентском совете в 1948 году. Они предусматривали создание государственности, лишенной не только тоталитаризма Третьего рейха, но и слабости, характерной для предшествовавшей ему Веймарской республики[454]. Так, стали затруднительными роспуск парламента и увольнение правительства в межвыборный период — это можно сделать только посредством «конструктивного вотума недоверия». Это очень высокий барьер, означающий, что канцлера можно принудить к отставке только в случае, если парламентское большинство согласится с кандидатурой его преемника.

Важнейшей определяющей голосования избирателей является их самоидентификация по отношению к той или иной партии.

Два важнейших ограничения власти канцлера обусловлены природой избирательной системы и федеративным устройством Германии. Существующая в стране система пропорционального представительства редко предоставляет возможность получения абсолютного большинства какой-то одной партии, и поэтому германские правительства послевоенного периода были по большей части коалиционными. Таким образом, канцлер, принадлежащий либо к христианским демократам, либо к социал-демократам, должен договариваться с партнером по коалиции, в роли которого обычно выступают свободные демократы, хотя, когда правительство формируют социал-демократы, их партнером могут стать и зеленые[455].

На всеобщих выборах 2013 года христианские демократы в полной мере воспользовались популярностью Ангелы Меркель и выступили настолько хорошо, что были очень близки к получению абсолютного большинства. Обеспечив себе третий срок на посту канцлера, Меркель тем не менее оказалась перед лицом серьезной проблемы, порожденной избирательной системой. Свободные демократы не смогли преодолеть важнейший пятипроцентный порог и не получили представительства в парламенте, и у Меркель остался единственный вариант — «большая коалиция» с социал-демократами, к которой последние относились настороженно, понимая, что будут в ней младшим партнером. К концу ноября руководство двух партий достигло соглашения, которое в следующем месяце было ратифицировано съездом СДПГ.

Конрад Аденауэр

Высший руководитель политической партии естественным образом обладает особыми возможностями определять курс возглавляемой им партии, а когда становится канцлером — и страны. Это особенно ярко проявилось на примере первого канцлера послевоенной Германии — Конрада Аденауэра, взявшего на себя значительную ответственность за воссоздание демократии после более чем десятилетнего господства нацистов и восстановление лежащей в руинах страны. В первые послевоенные годы отношение немцев к демократии было, мягко говоря, сомнительным. Это было время, когда «многие западные немцы все еще были готовы согласиться с тем, что Гитлер был бы одним из величайших государственных деятелей в истории, не проиграй он войну»[456]. Аденауэру было уже семьдесят три, когда в 1949 году он стал канцлером Федеративной Республики Германии. С 1917 года и вплоть до своего смещения нацистами в 1933 году он был мэром Кёльна. В 1945 году он ненадолго вернулся на эту должность, а затем стал председателем Христианско-демократического союза (ХДС)[457].

Восстановление экономики Германии, происходившее в период руководства Аденауэра и способствовавшее росту его популярности, было в очень большой степени результатом деятельности Людвига Эрхарда. На посту министра экономики он стал архитектором того, что получило название «экономического чуда». Понятие «социального рыночного хозяйства» в программу ХДС 1949 года внес сам Аденауэр, которого, возможно, вдохновляли социальные идеи Римско-католической церкви. Часто то же самое ошибочно говорится и об Эрхарде. Как и большинство его помощников-экономистов, он был протестантом и как политик был убежден в том, что достижению социального благополучия в первую очередь будет способствовать устранение системы бюрократического контроля, введенной нацистами и продолжившей существование в условиях оккупационного режима союзников. С учетом всего этого правительственный курс сочетал установку на развитие частного предпринимательства и конкуренции с необходимостью консенсуса в отношениях труда и капитала и построением социально ориентированного государства (истоки которого относятся к более далекому периоду истории — законам о социальном страховании, принятым в 1880-х годах при Бисмарке)[458]. В качестве преемника Аденауэра Эрхард находился на посту канцлера с 1963 по 1966 год. Однако в этой роли он не был столь же эффективен, как в период, когда он в качестве одного из ключевых членов правительства помогал строить экономический фундамент демократии. Рост благосостояния населения обусловил поддержку норм демократии, что коренным образом отличалось от картины германской демократии периода после Первой мировой войны, когда экономический крах, гиперинфляция и безработица стали одними из главных причин падения Веймарской республики и прихода к власти Гитлера.

Стать переосмысливающим лидером в национальном масштабе ему помогал Эрхард, но радикально другой смысл западногерманской внешней политике придал сам Аденауэр. Учитывая, что Соединенные Штаты вышли из войны (и послевоенной оккупации Германии) в качестве несомненно сильнейшей западной державы, нет ничего удивительного в том, что Аденауэр установил и поддерживал конструктивные отношения с американцами. Более того, он приветствовал их постоянное военное присутствие в Европе в качестве оплота против возможной экспансии Советов. В контексте германской истории еще более значительным и знаменательным выглядело установление добрых отношений с Францией, особенно с генералом де Голлем после его возвращения к власти в 1958 году. Аденауэр был горячим сторонником европейского экономического и политического сотрудничества и поддерживал идею создания объединенных вооруженных сил Европы. Кроме того, он не хотел, чтобы ФРГ получила доступ к ядерному оружию, и даже уйдя на покой, горячо возражал против присоединения страны к договору о нераспространении ядерного оружия (что было одним из первых шагов Вилли Брандта на посту канцлера). Под руководством Аденауэра Западная Германия в середине 1950-х годов вступила в НАТО, а в 1957 году была в числе инициаторов подписания Римского договора о создании Европейского Экономического Сообщества — организации — предшественницы Евросоюза. Аденауэр имел все основания сказать: «Я единственный канцлер в истории Германии, отдавший предпочтение единству Европы перед единством Рейха»[459]. О нем также говорили как о «первом немецком государственном деятеле, сумевшем побороть безотчетное стремление своих сограждан воспринимать лидеров всерьез, только если они носят военную форму»[460]. Тем не менее Аденауэр оставался на своей должности слишком долго. Как это часто бывает с лидерами, он все больше и больше верил в собственную незаменимость и не видел достойных кандидатов на свое место. Когда в 1963 году его в конце концов убедили покинуть самый могущественный политический пост Западной Германии, ему было восемьдесят семь.

Вилли Брандт

Консервативный католик Аденауэр мог вести предвыборную борьбу очень жесткими методами. Вилли Брандт отмечал, что канцлер «посвятил теме моего происхождения половину своей выборной кампании», а на следующий день после появления Берлинской стены упомянул его как «также известного под фамилией Фрам»[461]. Мать Брандта, родившегося в 1913 году, была незамужней продавщицей. Мальчик рос, не зная отца, под именем Герберт Фрам. Его воспитывали мать и ее отец, оба активные члены Социал-демократической партии. В детскую секцию партийного спортивного клуба мальчика записали, как он говорил, «почти сразу же после того, как я начал ходить»[462]. Всю свою жизнь, с самого детства, он оставался социалистом социал-демократического толка, не поддавшись ни коммунистическому, ни фашистскому соблазну. Имя Вилли Брандт он взял в 1933 году, когда антинацистская деятельность становилась все опаснее и требовала ухода в подполье. И до и после прихода Гитлера к власти он был активным противником нацизма. В основном он вел эту деятельность, находясь в других европейских странах, но на некоторое время с опасностью для себя вернулся в Германию под видом норвежского студента. Он снова бежал в Норвегию в 1938 году, а после того, как нацисты оккупировали эту страну в 1940-м, переместился в нейтральную Швецию. Несмотря на то что Брандт боролся не за поражение своей родины, а за ее освобождение, в первые послевоенные годы многие соотечественники считали его предателем. В Германию он вернулся в 1945 году, оставаясь гражданином Норвегии. Он вновь вступил в СПГ, а в 1948 году вернул себе германское гражданство.

Взлет Брандта к вершинам немецкой политики был почти молниеносным. Он боролся против коммунистических репрессий не менее решительно, чем против нацистских. Этот политик был одним из ведущих руководителей властей Берлина в период советской блокады 1948–1949 годов, когда население выживало в основном благодаря воздушному мосту союзников, по которому осуществлялись поставки продовольствия. К моменту возведения стены в 1961 году Брандт, который уже в течение четырех лет был мэром Берлина, сделал для поддержания морального духа горожан больше, чем кто бы то ни было. И на протяжении почти десятилетия своего руководства разделенным городом он оставался примером неизменно вдохновляющего руководства. Но переосмысливающим лидером его делают годы с 1969-го по 1974-й, когда он был канцлером Германии. Стиль его политики был не только более коллегиальным, чем аденауэровский, но и более уравновешенным, примирительным и «в достаточной мере терпеливым, чтобы выстраивать подлинный консенсус членов правительства»[463]. Коллегиальность тем не менее не мешала ему проявлять выдающиеся личные инициативы в важнейших международных и межгерманских вопросах — отношениях Западной Германии с Восточной и, в более широком смысле, с восточной частью Европейского континента. Эта Ostpolitik («Восточная политика») стала важнейшим достижением Брандта на посту канцлера. Она привела к признанию послевоенных восточных границ Германии, значительному улучшению отношений между Западной и Восточной Германиями и признанию де-факто существования двух отдельных немецких государств. Контакты жителей двух Германий стали более частыми, а самого Брандта с большим энтузиазмом встречали во время его визита в ГДР в марте 1970 года. Удачно воспользовавшись периодом разрядки напряженности между США и СССР во время президентства Никсона, Брандт стал также первым западногерманским канцлером, установившим рабочие отношения с Москвой[464].

В самой Западной Германии у Ostpolitik Брандта была серьезная оппозиция в парламенте, которая состояла не только из фракции ХДС, но и из некоторых представителей входивших в коалицию с СДПГ свободных демократов. Часть из них покинула коалицию, и в определенный момент Брандту удалось избежать вотума недоверия с перевесом всего в два голоса[465]. Его согласие с отказом от претензий Германии на принадлежавшие ей до войны Силезию и Восточную Пруссию разъярило и политических оппонентов, и влиятельные объединения изгнанников. Кроме того, многим в Германии и за ее пределами казалось, что Брандт отказывается от высшей цели — объединения двух Германий, не получая ничего или почти ничего взамен. Каким бы обоснованным ни выглядело в свое время это мнение, оно не имело ничего общего с действительностью. По понятным причинам в России середины 1960-х годов еще хватало ненависти и страха по отношению к Германии. К середине 1970-х эти настроения в основном угасли[466]. Своим непреходящим антифашизмом и борьбой с нацистским режимом во время Второй мировой войны Брандт заслужил уважение восточных немцев, простых советских людей и даже советского руководства во главе с Леонидом Брежневым. Особенно высоко ценили Брандта в реформаторских кругах правящих партий коммунистической Европы[467]. Все это приобрело особенно важное значение с приходом к власти в СССР в 1985 году Михаила Горбачева, чьи собственные политические взгляды к концу этого десятилетия сильно эволюционировали в направлении социал-демократии[468]. У Горбачева сложились прекрасные отношения с Брандтом, в то время председателем Социалистического интернационала — международной организации социал-демократических партий, которых коммунисты долгое время считали своими злейшими врагами[469]. И самое главное, невозможно представить себе, чтобы кремлевское руководство спокойно отнеслось к падению Берлинской стены в 1989 году и молча согласилось с объединением Германии в 1990 году, если бы по-прежнему рассматривало эту страну в качестве угрозы, как это было до прихода к власти Брандта.

В памяти общественности наиболее ярко сохранился образ Брандта, преклонившего колени перед памятником героям и жертвам варшавского гетто во время своего визита в Польшу в декабре 1970 года. Этот спонтанный поступок изумил даже его ближайших коллег. Сам Брандт позднее писал: «Перед пропастью немецкой истории и под тяжестью памяти о миллионах убитых я сделал то, что делают люди, когда им не хватает слов»[470]. Один из журналистов того времени не менее метко заметил, что «тот, кто не обязан вставать на колени, преклонил их в память о всех тех, кто был обязан, но не делал этого»[471].

Внутри страны опыт Брандта в антифашистском сопротивлении и его участие в послевоенном восстановлении разъединенной страны сыграли важную роль в укреплении германской демократии. Но его вклад в международную политику был еще более переосмысливающим. В этом вполне объективен и он сам:

«Обстоятельства, разные должности и, я уверен, опыт моей юности давали мне возможность увязывать представление о Германии с представлением о мире в умах людей из многих уголков земного шара — сначала в качестве мэра Берлина, затем министра иностранных дел и федерального канцлера. И после всего происшедшего это была отнюдь не мелочь…»[472].

Помимо Вилли Брандта в послевоенной Германии были и другие яркие лидеры — социал-демократы. Это прежде всего Гельмут Шмидт — волевой политик, который занимал посты министра обороны и министра экономики в правительстве Брандта, а затем на протяжении восьми лет (1974–1982) успешно работал в должности федерального канцлера. Тем не менее по своему историческому значению фигура Шмидта несопоставима с фигурой Брандта. Совершенно иной была и его биография. Будучи достаточно аполитичным молодым человеком, во время Второй мировой войны он служил офицером вермахта и получил Железный крест за участие в боевых действиях на Восточном фронте. Его острый ум, резкость и более традиционные взгляды резко контрастировали с творческими подходами, обаянием и политической смелостью Брандта. В начале 1980-х годов согласие Шмидта разместить на немецкой земле американские «Першинги» и крылатые ракеты сделало его одиозной фигурой и вызвало массовые протесты. Однако с точки зрения его компетентности Шмидт, по всем мировым стандартам, является еще одним превосходным примером везения Германии на лидеров в послевоенный период.

Гельмут Коль

В канцлерстве Гельмута Коля есть две знаменитые вещи. Первая — продолжительность его пребывания на этом посту, который он занимал в течение шестнадцати лет, с 1982 по 1998 год, а вторая — сноровка и рвение, с которыми он ухватился за возможность заняться объединением Германии в период, когда остальные лидеры советовали проявлять осторожность. Бóльшую часть времени его нахождения в должности Коля недооценивали как политика, а сразу после отставки он попал в опалу в связи появлением доказательств его участия в незаконном финансировании партии. Кроме того, ему пришлось преодолевать последствия крайне неудачного начала его отношений с Горбачевым, поскольку он намного позже Маргарет Тэтчер заметил потенциал перемен, связанных с новым российским лидером. Даже в октябре 1986 года, когда советской перестройке было уже полтора года, Коль сказал в интервью журналу «Ньюсуик», что считает Горбачева не либералом, а «современным коммунистическим лидером, который знает толк в пиаре», добавив: «Геббельс, один из тех, на ком лежит ответственность за преступления гитлеровской эпохи, тоже прекрасно разбирался в вопросах пиара»[473]. Косвенное сравнение с Геббельсом задело самого Горбачева и его окружение, и в результате Колю пришлось дожидаться личной встречи с советским руководителем вплоть до осени 1988 года, хотя он осознал свою ошибку гораздо раньше. Он смог наверстать упущенное время, а затем и установить на удивление теплые отношения с Горбачевым. Поскольку будущее разделенной Германии по-прежнему сильно зависело от происходящего в Москве, это было политически мудро. Но это был контакт на личном и эмоциональном уровне, продиктованный отнюдь не только соображениями благоразумия. Двоих мужчин объединило то, в чем они должны были радикально расходиться, — их воспоминания о детстве, проведенном по разные стороны линии фронта, на котором их страны сражались между собой. Разрушения и страдания победителей были ничуть не меньше, чем у побежденной стороны, и война оставила неизгладимый след в душах и Горбачева, и Коля.

В начале 1989 года объединение страны все еще виделось немцам далекой мечтой. Однако радикальные перемены в Москве придали смелости народам Восточной Европы, которые в течение этого года отстранили от власти своих коммунистических правителей. До этого считалось, что любая попытка европейской страны выскользнуть из коммунистического лагеря будет пресечена с использованием советских войск, как это было в Венгрии (1956) и в Чехословакии (1968). Прежде всего это должно было касаться ГДР, где базировался советский военный контингент численностью 350 000 человек. Однако Советская армия не вмешивалась в происходящее ни в октябре и ноябре, когда в восточногерманских городах были массовые демонстрации, ни когда в ночь на 9 ноября внезапно начала рушиться Берлинская стена (в результате неверно истолкованного решения политбюро о смягчении ограничений на выезд за рубеж). На октябрьских манифестациях восточные немцы скандировали: «Мы — народ!». После падения стены это превратилось в «Мы — один народ!»[474].

Стремление народа к объединению было более чем очевидным, однако многие политики как в Германии, так и в других европейских странах считали, что это настолько тонкий вопрос, что подход к его решению может быть исключительно постепенным. Коль думал иначе. Он небезосновательно полагал, что Горбачева могут сместить консервативно настроенные советские коммунисты, встревоженные внутренними и международными последствиями его политики. А в этом случае уникальная возможность объединения будет утрачена. При мощной поддержке американцев Коль не без труда договорился об объединении с Горбачевым, проигнорировал возражения Тэтчер и подтвердил французскому президенту Франсуа Миттерану свою готовность заплатить цену, запрошенную им за согласие на объединение Германии. Эта цена, в частности, предполагала согласие на более тесный союз европейских стран и, самое главное, обязательство отказаться от западногерманской марки в пользу новой единой валюты стран ЕС — евро. В отличие от Бундесбанка Коль совершенно спокойно относился к идее экономического и валютного союза.

Прежде чем приступать к созданию общеевропейской валюты, Колю предстояло решить серьезный вопрос о единой денежной единице Германии. Он предложил обменять восточные германские марки на западные по курсу один к одному, что было, безусловно, крайне выгодно восточной стороне, чья валюта стоила на черном рынке значительно дешевле. Коль полностью проигнорировал рекомендации экспертов, говоривших о том, что восточногерманской экономике потребуется несколько лет для достижения уровня, сопоставимого с уровнем западной, и переход на общую денежную единицу будет иметь смысл только после этого[475]. Но Коля в первую очередь интересовали краткосрочные преимущества, позволяющие проталкивать объединение максимально быстро. Срочное решение всех связанных с объединением вопросов на выгодных для граждан ГДР условиях было важно с внутригерманской точки зрения: затягивание вполне могло обернуться массовыми беспорядками в Восточной Германии. Возможные при таком развитии событий кровопролитие и репрессивные меры стали бы очень серьезной проблемой для Горбачева и его союзников в советском руководстве. Личные отношения, установившиеся между Колем и Горбачевым, сыграли огромную роль. На встрече в феврале 1990 года советский лидер и Коль достигли предварительного соглашения о начале процесса объединения, хотя множество деталей еще предстояло уточнить. Поддержку в этом процессе оказывал президент Джордж Буш-ст., действовавший очень осторожно, чтобы не навредить Горбачеву. При этом он не разделял опасений ряда европейских лидеров в связи с потенциальной мощью объединенной Германии[476].

Чувство удачного исторического момента и дипломатическое мастерство Коля как во внутригерманских делах, так и на международной арене принесли быстрые и благоприятные плоды. Первым из них была победа на выборах в Восточной Германии, состоявшихся в марте 1990 года. «Альянс за Германию» во главе с христианскими демократами получил почти половину голосов избирателей и стал самой успешной партийной коалицией. Летом того же года в течение всего двух месяцев была завершена последняя часть объединительного процесса. Это стало результатом переговоров в формате «два плюс четыре», в которых участвовали представители обеих Германий и четырех держав — победительниц во Второй мировой войне: Советского Союза, Соединенных Штатов, Великобритании и Франции. Договор об объединении был подписан 31 августа 1990 года. Нет никаких сомнений в том, что объединение так или иначе должно было когда-то произойти, поскольку восточногерманская экономика рушилась, и за один только 1989 год из страны уехало почти 350 000 жителей. Получившая свободу самовыражения общественность ГДР также однозначно высказывалась за объединение. Тем не менее то, что всего несколько лет назад представлялось немыслимым, не прошло бы настолько же гладко, быстро и мирно, если бы кто-то из трио Горбачева, Буша и Коля стал действовать более опрометчиво или менее осторожно. Говорить о том, что без последнего объединение было бы невозможно, — явное преувеличение, но в его отсутствие оно вряд ли было бы настолько же стремительным. По уместному замечанию одного из исследователей межгерманских отношений, именно Коль продавил воссоединение «с энтузиазмом, решимостью и неодолимой (а по мнению некоторых — злополучной) способностью пренебречь опасениями экономического и социального характера ради достижения высшей политической цели»[477]. При всех его позднейших проблемах (не в последнюю очередь — злоключениях евро), роль Коля в воссоединении своей страны, разобщенной на протяжении сорока пяти лет, дает серьезные основания считать его переосмысливающим лидером.

Переосмысливающие лидеры в перспективе

В этой главе рассматривалось переосмысливающее лидерство всего в трех, хотя и крупнейших, демократических странах мира. Сделать значительное количество обобщений на основе столь небольшой выборки не представляется возможным, хотя внимательное рассмотрение американских президентов приводит к выводу, что стать переосмысливающим лидером в США двадцатого и двадцать первого веков очень трудно (а преобразующим почти невозможно). Даже те президенты, кто полностью задействует свои политические ресурсы, имеют в целом значительно меньше возможностей во внутренней политике, чем федеральный канцлер Германии или премьер-министр Великобритании. А если добавить к этому сравнению переосмысливающих лидеров других демократий, ограничения обитателя Белого дома покажутся еще более значительными[478]. Переосмыслить границы возможного, изменить представления людей о политике и провести радикальную политическую реформу — исключительно трудная задача для американского президента. Сочетание жесткого разделения властей, наличия необычно сильного по обычным меркам законодательного органа и готовности Верховного суда вносить решения о конституционности действий президента, не говоря уже о мощных и щедро финансируемых лобби, означает, что диапазон действий американского президента на самом деле значительно у´же, чем предполагает престиж этой, казалось бы, сверхмогущественной государственной должности.

Широко распространенное мнение о том, что со временем власть президента в рамках политической системы Соединенных Штатов сильно возросла, является чрезмерным упрощением. Помимо всего прочего, его опровергают данные о том, что доля президентских вето в общем объеме результатов деятельности конгресса исторически снижается[479]. Ричард Роуз заметил, что в Вашингтоне «есть один ответ на вопрос любопытствующего журналиста „Кто здесь главный?“. Правильный с конституционной точки зрения ответ — „Никто“»[480]. Кроме того, непростая природа международной политики, где от американского президента ожидается больше, чем от других глав государств, сильно сокращает время на работу с внутренней повесткой. Для описания практических ограничений президентского реагирования на бесчисленные проблемы Роуз использует элегантный парадокс — «влияние на организованную анархию»[481]. Один из ведущих специалистов по американской системе государственной власти Хью Хекло считает президентскую «высокую трибуну» (ассоциирующуюся в первую очередь с именем Теодора Рузвельта) обесценивающимся активом. Способность президента мобилизовать общественное мнение понизилась в связи с «широким распространением новых источников, сайтов для политических дискуссий и информационной перегруженностью рядового гражданина»[482].

Наверное, учитывая все это, не стоит удивляться тому, что два однозначных примера переосмысливающего лидерства среди обитателей Белого дома в двадцатом и двадцать первом веках перестали быть президентами почти семьдесят лет тому назад в одном случае и более сорока в другом. Тем не менее властные полномочия президента во внешнеполитической сфере остаются намного более широкими, чем во внутренней политике. Это как раз та область, где власть и влияние президента росли, начиная со времен Второй мировой войны, и где он (или, когда-нибудь, она) может играть огромную роль[483]. На международной арене президент обладает бóльшим могуществом — и политическим, и военным, — чем любой другой политический деятель мира. Однако границы этого могущества совершенно очевидны и здесь. Несмотря на заявления кандидатов на американское президентство о том, что Ближний Восток или любой другой регион планеты взывает к американскому руководству о помощи, суровая действительность состоит в том, что большинство жителей этих стран зачастую оказываются не готовы согласиться с подобным утверждением. Более того, использование американской военной силы часто приводило к глубоко нежелательным последствиям — от войны во Вьетнаме до войн в Афганистане и Ираке. Надежды и ожидания, связанные с фигурой американского президента в двадцать первом веке, столь высоки и во многих отношениях столь противоречивы, что соответствовать им не сможет ни один из обладателей этой должности[484].

Переосмысливающие лидеры редко встречаются на небосклоне политических руководителей, но их количество может увеличиться, если выйти за пределы трех стран, послуживших источниками примеров для этой главы. Отдельную категорию переосмысливающих лидеров составляют те, кто в качестве управленцев переходного периода открывает путь к преобразованиям политической или экономической системы своих стран, предоставляя пространство для фундаментальных перемен, но не играя ведущую роль в преобразованиях как таковых. Лидер-реформатор может в определенных случаях переопределить границы разрешенного в политике и либо перейти к еще более радикальному руководству, либо стимулировать движение снизу, а иногда сделать и то, и другое, выйдя далеко за рамки изначальных реформаторских намерений. Однако не каждый лидер-преобразователь имеет непосредственного предшественника в виде переосмысливающего лидера. Даже самому льстивому составителю некрологов не придет в голову назвать безликого партийного аппаратчика Константина Черненко переосмысливающим лидером. Главным преимуществом Михаила Горбачева, пришедшего ему на смену, была его отчетливая разница с Черненко, при котором единственно возможным политическим действием был робкий шажок назад[485].

Кроме того, есть совершенно иные и удивительные примеры того, как лидеры расистских или авторитарных режимов прекращают твердокаменное противостояние переменам и вполне сознательно открывают путь новому. Примерами таких лидеров переходного периода являются Ф. В. де Клерк в Южной Африке и сын Чан Кайши Цзян Цзинго на Тайване. Еще одним подобным примером можно было бы считать и Адольфо Суареса в Испании. Однако учитывая, насколько значительной была его роль в переходе Испании от авторитаризма к демократии (он руководил переходом от режима с полным отсутствием институтов плюрализма к торжеству демократии и свободного волеизъявления), его уместнее рассматривать как преобразующего лидера, что и будет сделано в следующей главе.

Фернанду Энрики Кардозу

Ярким примером переосмысливающего лидера был Фернанду Энрики Кардозу, сыгравший огромную роль в развитии и укреплении демократии в Бразилии, в особенности (но и не только) после того, как стал президентом этой страны в 1995 году. Перевоплотившись в политика, социолог переопределил границы возможного в Бразилии. Когда в 1994 году Кардозу стал министром финансов, инфляция в стране перевалила за отметку 3000 % в год. Когда его спросили, в чем он видел свою задачу как руководителя в условиях такого национального бедствия, Кардозу сказал: «Я намеревался применить искусство политики, которое состоит как раз в создании условий, позволяющих достичь цели, и которые пока еще не сложились»[486]. В течение года Кардозу понизил уровень инфляции до менее чем 10 %, и в последующем гиперинфляция в Бразилию не возвращалась. Секрет успеха состоял в том, что он отложил начало реализации своего антиинфляционного плана до момента достижения договоренности с профсоюзами. Убедить их он смог, приведя неоспоримый аргумент о том, что от контролируемой инфляции выиграют прежде всего наемные работники — в отличие от богатых, которые наживались на высоких реальных процентных ставках. Примечательно, что это достижение высоко оценивал преемник Кардозу на посту президента Лула — сам в прошлом профсоюзный лидер и давний оппонент Кардозу. Он говорил, что усвоил урок того, что низкая инфляция — благо для общества, подавляющее число членов которого составляют наемные работники.

Переход поста президента от Кардозу к Луле в 2003 году стал первой демократической сменой власти в Бразилии за сорок три года. Самого Лулу сменила Дилма Руссефф, также избранная демократическим путем. Лидерство Кардозу изменило понимание возможностей политика в нескольких важных аспектах. Помимо успешной борьбы с инфляцией, он продемонстрировал выдающееся дипломатическое мастерство, договорившись с армией о ее переходе под контроль гражданской власти. В диалоге с военными он убедил их согласиться с принципами демократии, в том числе и с созданием Министерства обороны под руководством политика из числа гражданских лиц. Основы, заложенные Кардозу, позволили мирной передаче власти на основе результатов демократических выборов стать новой нормой бразильской политики. В целом его достижения являются важнейшим примером умения расширять границы возможного.

Ф.В. де Клерк

В Южной Африке существовала плюралистическая политическая система с настоящим соперничеством политических партий белого меньшинства. Однако в связи с расистским строем она была во многом государством-изгоем и подвергалась относительно успешному экономическому и спортивному бойкоту. Сложившийся порядок вещей нарушился в связи с изменениями в международной обстановке, вызванными радикальными изменениями в Советском Союзе и советской внешней политике второй половины 1980-х годов. Южноафриканский режим апартеида уже давно представлял себя внешнему миру в качестве оплота сопротивления распространению коммунизма, ссылаясь на сильное влияние Коммунистической партии Южной Африки в Африканском национальном конгрессе (АНК) — главном оппозиционном движении чернокожих. В свою очередь, АНК пользовался экономической и политической поддержкой Советского Союза и сочувствием со стороны демократических правительств и либеральной части общества западных стран. После либерализации в самом Советском Союзе и значительного улучшения его отношений с США и странами Западной Европы малоубедительный политический предлог существования апартеида стал еще более несостоятельным. Вдобавок к этому новая советская внешняя политика перешла от поддержки вооруженной борьбы к содействию в мирном разрешении политических разногласий. Поэтому и у АНК, надеявшейся достичь соглашения о мирной передаче власти большинству, были все основания чутко реагировать на пробные шаги южноафриканского правительства в этом направлении[487].

К 1989 году, когда Ф.В. де Клерк сменил П. В. Боту на посту президента Южной Африки, перемены в международной обстановке были уже столь велики, что ему было очевидно — время крупных изменений внутри страны настало. Начав политические реформы, он рискнул провести референдум среди белого населения на тему необходимости продолжения этого процесса. В поддержку этого курса высказалось больше двух третей проголосовавших. Главным собеседником должен был стать Нельсон Мандела (в южноафриканском контексте, бесспорно, преобразующий лидер) — человек, десятилетиями демонизировавшийся южноафриканской прессой и уже двадцать восьмой год находившийся в тюрьме. Сам Мандела писал, что, хотя прошлое де Клерка «не намекало на реформаторский дух», он решил, что новый президент «не идеолог, а прагматик», и в день инаугурации обратился к нему с письмом с просьбой о встрече[488]. Переговоры Манделы и де Клерка состоялись, Манделу выпустили из тюрьмы, запрет на деятельность АНК (а также Коммунистической партии Южной Африки) был снят, а в 1993 году была провозглашена новая Конституция, предоставляющая равные политические права всем гражданам страны. Со своей стороны Мандела, к этому моменту убедившийся в возможности перехода к власти большинства мирным путем, согласился отказаться от вооруженной борьбы. Учитывая, насколько сильно пострадал Мандела от рук расистского режима, решающее значение имели его великодушие и вдохновенное лидерство. Тем не менее де Клерк заслужил титул «просвещенного консерватора», уловившего момент появления возможности мирного урегулирования конфликта. Это был полный разрыв с политикой прошлого, открывший путь к относительно мирным системным изменениям в стране, где, как считали многие, это должно было занять значительно более долгое время и привести к более многочисленным жертвам[489].

Пример Тайваня

Еще более невероятным переосмысливающим лидером, чем де Клерк, был Цзян Цзинго — сначала глава тайной полиции, а затем премьер-министр Тайваня (или Китайской республики, как его называют власти Тайбэя). Он был сыном Чан Кайши — непререкаемо авторитарного лидера. В 1975 году старик Чан умер, а спустя три года Цзян Цзинго перешел с премьерской должности на отцовскую президентскую. На протяжении всего периода между уходом Чан Кайши и смертью самого Цзян Цзинго в 1988 году авторитет последнего превалировал на Тайване, находившемся в процессе постепенной либерализации с переходом к плюралистической демократии. И в этом случае огромное значение имел международный фактор. С момента создания Чан Кайши в изгнании на Тайване китайского правительства оно было признано лишь незначительным меньшинством государств и очень сильно зависело от политической и военной поддержки Соединенных Штатов. Главным толчком, побудившим Цзян Цзинго к переосмыслению существующего положения дел, стало заявление США о нормализации отношений с КНР в 1978 году[490].

Сближение между США и КНР (в континентальном Китае тогда проживало более миллиарда человек, а население Тайваня едва превышало двадцать миллионов) неизбежно вело к ослаблению американских связей с Тайванем. Процесс улучшения американо-китайских отношений начался визитом президента Никсона в Пекин в 1972 году и с новой силой возобновился в конце 1970-х при президенте Картере, чей советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский особенно стремился разыграть китайскую карту против Советского Союза[491]. Обхаживание КНР продолжилось и при президенте Рейгане: в 1982 году было объявлено, что США не будут поставлять Тайваню современные истребители FX, чтобы не ставить под удар американо-китайские отношения[492].

Еще со времен Чан Кайши экономика и образование на Тайване развивались впечатляющими темпами, но Цзян понимал, что одного этого недостаточно. Для того чтобы его страна получила большее мировое признание, вновь заслужила уважение Соединенных Штатов и, главное, действительно стала образцом для континентального Китая (его партия, Гоминьдан, выступала за объединение с Китаем, но некоммунистическим), требовалось начать переход к демократии. Уверившись в том, что демократия больше отвечает интересам Тайваня, чем диктатура, в середине 1980-х годов Цзян Цзинго провел целую серию либеральных реформ и покончил с династической властью, сказав, что члены его семьи «не будут и не хотят» бороться за президентство на предстоящих выборах. Кроме того, реформы прекратили военное положение и легализовали оппозиционные политические партии[493]. Потребовалось почти десятилетие для того, чтобы все это привело к осязаемым результатам, и подлинно демократическая (хотя подчас и бурная) политическая жизнь в стране началась уже после смерти Цзяна. Однако именно он совершил решительный шаг к переопределению природы политического строя и открыл путь действительно конкурентным выборам, на которых победа Гоминьдана отнюдь не гарантирована.

Учитывая, насколько пострадал Мандела от рук расистского режима, решающее значение имели его великодушие и вдохновенное лидерство.

* * *

Эти примеры наглядно показывают, что в процессе либерализации и демократизации недемократических систем огромное значение может иметь новаторское политическое лидерство, исходящее из недр старого режима. Смена мнений, убеждений и даже целей лидеров, уже находящихся во главе существующей власти, может решительным образом способствовать демократизации авторитарного режима. Когда меняет свою точку зрения лидер, находящийся у власти в демократическом государстве, это чаще всего идет ему во вред, а не на пользу, и порождает яростную критику с обвинениями в измене убеждениям, интеллектуальном приспособленчестве и политической непоследовательности. В то же время авторитарный лидер может использовать подконтрольные ему рычаги власти для проведения либерализующих или даже демократических преобразований, несмотря на риск, который это повлечет для существующих субъектов бюрократии. Примеры, приведенные в завершение этой главы, кроме того, подчеркивают насущную необходимость рассматривать лидеров в политическом контексте. Все они относятся к режимам, существовавшим в условиях нарастающей политической и экономической изоляции, хотя само по себе это не является гарантией решительных перемен. Северная Корея десятилетиями живет в условиях экономического краха и осуждения международного сообщества, тем не менее ее режим продолжает существовать.

В условиях демократии (равно как и авторитаризма) переосмысливающее лидерство является скорее исключением, чем правилом. Иногда оно исходит от руководителей, сильно доминирующих в своих партиях, как в случаях Тэтчер или Аденауэра, но с тем же успехом может осуществляться и властью с намного менее жестким главой и несколькими влиятельными министрами, как в случаях правительств Асквита и Эттли. В условиях существующей политической системы американским президентам трудно доминировать в политическом процессе, несмотря на невероятно высокий престиж своей должности.

В случаях, когда, как Франклину Рузвельту и Линдону Джонсону, это удается, результат бывает в большей степени обусловлен авторитетом и влиятельностью, чем фактическим властными полномочиями (хотя право вето и право назначения сохраняют свою важность). Рузвельт умел убедить широкую общественность в необходимости принятия радикально новаторских для Америки законов, после чего использовал общественное мнение в качестве одного из инструментов убеждения конгресса. Однако его успех зависел также и от некоего неприятного политического компромисса — молчаливого обещания федеральной власти демократам-южанам не вмешиваться в сегрегацию на Юге. Джонсон в большей степени нацеливал свою силу убеждения на конгресс, основываясь на своей блестящей памяти и точном знании аргументов, способных произвести нужное впечатление на каждого отдельно взятого сенатора или конгрессмена. В этих, равно как и в других, случаях переосмысливающего лидерства решающее значение имели условия, при которых лидеры занимали высшие руководящие должности. Кризис не только подразумевает проблемы, но и предоставляет возможности. «Новый курс» Рузвельта был ответом на экономическую депрессию 1930-х годов, а свою власть он использовал в самой полной мере после вступления Соединенных Штатов в мировую войну. Джонсон пришел в Белый дом на фоне травмы, полученной его страной в результате убийства молодого и популярного президента. Он удачно воспользовался моментом и убедил конгресс принять законодательство, предоставившее новые гражданские права множеству американцев. Это был как минимум столь же важный прорыв, как и «Новый Курс» Рузвельта.

Глава 4

Преобразующее политическое лидерство

Под преобразующими политическими лидерами я понимаю тех, кто играет решающую роль в проведении системных изменений, будь то изменения политической или экономической системы их стран или изменения в системе международных отношений. Слово «преобразующий» обычно имеет положительный оттенок. Оно предполагает не просто серьезное изменение, но фундаментальную перестройку существовавшей ранее системы в качественно лучшую. Главным образом по этой причине я провожу различие между преобразующими и революционными лидерами. Результатом некоторых революций, направленных против угнетателей, становятся режимы, отличающиеся от прежних в лучшую сторону в одних отношениях и в худшую — в других. При этом обычно для них характерно свержение существовавшей власти путем вооруженного переворота с последующим применением насильственных методов для установления и удержания своего правления. Какой бы эгалитарной и демократической ни была их революционная риторика, они часто создают не только авторитарный режим в качестве послереволюционного строя, но и культ личности. Лидеры, играющие решающую роль в преобразовании политических или экономических систем своих стран, не прибегая ни к насильственному захвату власти, ни к физическим методам воздействия в отношении своих оппонентов, отличаются от таких революционеров. Положительные результаты их деятельности часто оказываются долговечными, а бед от них совершенно точно меньше. Безусловно, все чаяния преобразующих лидеров редко воплощаются в действительность. И совершенные ими системные изменения могут сохраняться в период правления их преемников лишь частично. Однако пропасть между утопической риторикой революционеров и последующим авторитаризмом намного шире.

Хотя этот список мог бы быть расширен и имена других лидеров, совершивших значительный вклад в дело преобразований, также будут упоминаться, главное внимание в этой главе будет сосредоточено на пяти лидерах разных стран — генерале Шарле де Голле, Адольфо Суаресе, Михаиле Горбачеве, Дэн Сяопине и Нельсоне Манделе. К моменту проведения преобразований Франция уже была демократической страной, но де Голль коренным образом перестроил существовавшую систему демократической власти. В условиях демократии подобное происходит с большей вероятностью лишь в условиях глубокого кризиса существующей системы. Перемены в Великобритании шли достаточно последовательно, поэтому в двадцатом (и до сего дня — уже в двадцать первом) веке преобразующие лидеры в стране не появлялись. В Соединенных Штатах последним президентом, которого можно вполне обоснованно считать преобразующим лидером, был Авраам Линкольн, во времена которого Америка переживала глубочайший внутренний кризис.

Шарль де Голль

Обычно демократии не идут на пользу лидеры, ставящие себя выше политики и презрительно относящиеся к тем, кто ею занимается. Обычно к такого рода мировоззрению оказываются особенно склонны некоторые военные. Генерал Шарль де Голль тоже считал, что обладает лучшим пониманием и представлением о Франции, чем политики, и с пренебрежением относился к политическим партиям. И тем не менее он, несмотря на все опасения, не разрушил, а укрепил французскую демократию и сыграл решающую роль в замене захиревшей политической системы на более здоровую.

Де Голль непоколебимо верил в величие Франции. В самом начале мемуаров он пишет о своем сознании, что «Франция не является самой собой, если не находится в первом ряду», и что «Франция без величия — не Франция»[494]. Когда Франция сдалась нацистской Германии в 1940 году, он был заместителем министра обороны и счел коллаборационистское правительство Петэна позором своей страны. Отправившись в Лондон, он сразу же взял на себя роль главнокомандующего Свободной Франции. Так его и воспринимали лидеры союзников, особенно Черчилль, хотя отношения между двумя этими выдающимися и решительными деятелями были, мягко говоря, неровными. Де Голль объяснял это в первую очередь тем, что ему не слишком доверял Рузвельт, а сам Черчилль считал, что в военный период обязан идти в ногу с американским президентом. Как пишет де Голль, британский премьер «не подразумевал отношения к Свободной Франции, которое противоречило бы отношению к ней со стороны Белого дома». И поскольку «Рузвельт демонстрировал недоверчивость по отношению к генералу де Голлю, Черчилль тоже не проявлял активности»[495].

Помимо взаимной неуступчивости, в отношениях де Голля и Черчилля (где первый был очевидно слабейшей стороной, но старался ни в коем случае не показывать этого) присутствовало и взаимное уважение. Черчилль познакомился с ним во Франции на совещании с руководством французского правительства, состоявшемся всего за три дня до входа немецких войск в Париж 14 июня 1940 года. Британский премьер тайно вылетел во Францию, приземлившись на маленьком аэродроме неподалеку от Орлеана. Как отмечал Черчилль, маршал Петэн «уже полностью определился с необходимостью заключения мира», потому что «Францию методично разрушают», и считал своим долгом спасти от такой участи Париж и остальную страну[496]. Де Голль ясно дал понять, что придерживается совершенно иной точки зрения. Он высказывался за партизанскую войну против немецких оккупантов[497]. Сорокадевятилетний де Голль выглядел юношей по сравнению с Черчиллем.

Вступив в должность премьера за месяц до этого в возрасте шестидесяти пяти лет, Черчилль писал о де Голле: «Он молод и энергичен и произвел на меня очень благоприятное впечатление», — и видел в нем потенциального лидера борьбы Франции за освобождение[498]. В Лондоне де Голлю пришлось приложить немалые усилия к тому, чтобы французское Сопротивление признало его своим руководителем в изгнании. Его радиообращения к французам помогли укрепить это признание, которое получило символическое подтверждение в августе 1944 года, когда де Голль возглавил вход войск Свободной Франции в Париж.

Огромный рост де Голля сопровождался его не менее высоким пониманием себя как избранника судьбы. Он был не только убежден в том, что ему суждено сыграть выдающуюся роль, но и видел в себе ее исполнителя. По его словам, во время Второй мировой войны он осознал, что «в душах людей существует некто по фамилии де Голль», и «понял, что должен считаться с этим человеком… стал почти что его пленником». А поэтому: «Перед выступлением или принятием решения я спрашивал себя: этого ли ждут от де Голля люди? Было много вещей, которые мне хотелось бы сделать, но я не стал, потому что они не соответствовали ожиданиям от де Голля»[499].

Столь возвышенное чувство долга и ощущение своего предназначения не слишком хорошо подходили для кутерьмы и компромиссов обычной политики мирного времени. Тем не менее к концу войны де Голль зарекомендовал себя в качестве лидера, устраивающего французских демократов самых разных политических убеждений. С его безупречными военными заслугами и репутацией антинациста он был идеальным кандидатом на роль главы французского временного правительства сразу по окончании Второй мировой войны. Де Голль, на всех этапах своего жизненного пути избегавший силовых методов руководства, шел по пути демократии. В 1946 году он ушел в отставку с поста премьера и удалился в свое поместье в деревне Коломбе-ле-Дёзэглиз ожидать, когда его снова позовут в Париж руководить страной. Этого момента пришлось ждать еще двенадцать лет.

Главной претензией де Голля к Конституции Четвертой республики, созданной сразу поле войны, было то, что она не предусматривала сильной исполнительной власти вообще и в частности президентской, к которой он стремился. Бóльшая часть французских демократов побаивалась сильной исполнительной власти. У французов, поживших при авторитарном правлении во время войны и воочию увидевших хаос, учиненный авторитарными и тоталитарными режимами других европейских стран, сильная исполнительная власть сразу же ассоциировалась с деспотизмом. В действительности же демократия без авторитетной (но не авторитарной) исполнительной власти невозможна.

Де Голль критиковал Конституцию Четвертой республики, начиная с 1946 года. Не вся его критика была хорошо обоснованной — например, его пренебрежение по отношению к политическим партиям. Конкурирующие между собой партии являются неотъемлемой составляющей демократии, хотя в тогдашней Франции их было слишком много и их раздирали внутренние противоречия. Прогнозируя политическую нестабильность в связи с недостатком полномочий правительства по отношению к парламенту, де Голль был более прозорлив. За тринадцать лет существования Четвертой республики (1946–1958) во Франции сменилось целых двадцать пять правительств и пятнадцать премьеров (за тот же период в Великобритании было всего четыре премьер-министра). Правительственные кризисы были обычным явлением, а четверть последнего года существования Четвертой республики Францией руководили переходные правительства[500]. Тем не менее неудачи этих тринадцати лет легко преувеличить. Хотя французские коммунисты пользовались поддержкой четверти электората, страна оставалась демократической. Были восстановлены отношения с Германией (дважды оккупировавшей страну на протяжении первой половины двадцатого века), и Франция стала одной из стран — основательниц Европейского сообщества. В 1950-х годах Франция опережала США и Великобританию по темпам роста промышленного производства и имела развитую систему социального обеспечения. Стремительно рос уровень жизни[501]. Так что полностью отказывать Четвертой республике в достижениях было бы неверно.

И все же к 1958 году политическая система и страна в целом были в кризисном состоянии. Правительства все чаще уходили в отставку. Они пытались адаптироваться к утрате колониальной империи и, в частности, не могли решить проблему Алжира. Правые, армия и в еще большей степени колонисты, в Алжире были убеждены в том, что эта страна должна остаться французской (как это было с 1830 года) вне зависимости от того, что происходит со всеми прочими бывшими колониями. Армия вступила в алжирскую войну с настроением «это не должно повториться» и с убеждением в том, что это последнее место, «где их могут считать нужными и важными», а потеря Алжира будет катастрофой и для них, и для их родины[502]. Уже к 1956 году французская группировка в Алжире, сражавшаяся с повстанцами Фронта национального освобождения (ФЛН) — арабского движения националистов-радикалов за независимость, — насчитывала 400 000 человек, многие из которых были призывниками. Попытки оставить Алжир французским поддерживали даже правительства социалистов, а отношение к критикам войны и использованию в ее ходе пыток было карательным[503]. Сменяющие друг друга французские правительства одно за другим оказывались в ловушке несовместимости исходящего от алжирцев требования независимости и настойчивого желания многочисленного белого населения колонии оставить ее в составе Франции. К этому добавлялся острый вопрос о лояльности армии в случае, если правительство пойдет на слишком большие уступки ФЛН. Любое французское правительство, хотя бы заподозренное в желании предоставить Алжиру независимость, действительно оказалось бы перед лицом угрозы военного переворота.

В мае 1958 года ситуация достигла критической точки в связи с очередным восстанием, но на сей раз не туземных алжирцев, а французских колонистов, разогнавших государственные учреждения в Алжире. Отчасти из сдержанной симпатии к французским колонистам, но в первую очередь ради установления контроля над ситуацией командующий французской военной группировкой в Алжире генерал Рауль Салан создал «Комитет общественной безопасности». 15 мая он выступил с речью, заканчивавшейся словами: «Да здравствует де Голль!». Армия, поселенцы и многие представители парижских политических кругов все чаще и чаще думали о де Голле как о единственном человеке, способном вывести их из тупика. Армия и поселенцы считали само собой разумеющимся, что он будет самым грозным защитником Algerie Francaise. В день выступления Салана де Голль опубликовал краткое заявление, в котором говорил о деградации государства, разочаровании народа, неразберихе в армии и о том, что благодаря «засилью партий» Франция оказалась на пути к катастрофе. Он объявил о своей готовности «принять власть в Республике»[504]. Его возвращению способствовали четыре фактора: его статус героя войны, возвратившегося во Францию в 1944 году и восстановившего целостность государства на демократических и республиканских основах; память о его драматическом добровольном уходе из французской общественной жизни в 1946 году; недавняя публикация его военных мемуаров, не только напомнивших обществу о том, что де Голль ждет своего часа, но и произведших глубокое впечатление своей эмоциональностью и выразительным языком[505]; и, самое главное, достигший низшей точки авторитет государства, находившегося на грани военного переворота[506].

В конце мая Национальное собрание поручило де Голлю сформировать правительство, и это позволило ему начать быстро продвигаться к формированию политической системы, которой он отдавал предпочтение уже давно. Она предусматривала наличие двух глав исполнительной власти в лице президента и премьер-министра при явном преимуществе президента в наличии властных полномочий. Детальный проект новой Конституции разработал верный соратник де Голля Мишель Дебре, ставший первым премьером Пятой республики при президенте де Голле. Конституция в максимальной степени учитывала пожелания де Голля, однако ее согласование было поручено придерживавшемуся аналогичных взглядов Дебре[507]. Явка избирателей на референдуме по конституции 28 сентября 1958 года составила 85 %, и 80 % проголосовавших сказали проекту «да». По сути, это было «да» самому де Голлю[508]. Новая Конституция существенно ограничила возможности законодательной власти в вопросах формирования и расформирования правительства и значительно укрепила институт президентства, хотя и у премьер-министра сохранились значительные возможности влиять на политический курс. Первоочередной сферой ответственности президента были внешняя и оборонная политика, и де Голль в полной мере воспользовался предоставленными полномочиями, уделив особое внимание Европе, вопросам колоний и Французского содружества, а прежде всего Алжиру, вплоть до 1962 года остававшемуся самым насущным вопросом политической повестки[509]. При желании де Голль мог вмешиваться и в другие области, но не пытался установить полный контроль над повседневной работой органов государственной власти. В частности, экономика и финансы были в основном поручены заботам его премьер-министров и министров финансов[510].

Чтобы избежать возвращения к многопартийности, была радикальным образом изменена избирательная система. От различных вариантов пропорционального представительства отказались. Новая система предусматривала выборы в два тура, к участию во втором из которых допускались только ведущие кандидаты (обычно двое). Это давало возможность большинству в Национальном собрании поддерживать работу правительства при сохранении полной свободы критики исполнительной власти депутатами. Новая избирательная система отлично подходила для вновь созданной голлистской партии — Союза за новую республику и была далеко не так хороша для Коммунистической партии. Де Голль не разрешил использовать его имя, но его подчеркнутое дистанцирование было не более чем хитрой уловкой[511]. Он понимал, что без поддержки крупной партии может со временем стать не настолько популярным. Другим желательным для де Голля крупным конституционным изменением, с которым он, однако, был готов повременить, были прямые президентские выборы. Он получил его по результатам референдума 1962 года наряду с семилетним сроком президентских полномочий. Это стало очевидным усилением независимой президентской власти, причем не только для де Голля, но и для будущих президентов, хотя в 2002 году срок полномочий был сокращен до пяти лет[512].

Особенно важно, что созданные де Голлем институты выдержали проверку временем. Впоследствии систему с двумя главами исполнительной власти часто воспроизводили в других странах, особенно в посткоммунистических государствах, но лишь в редких случаях это приводило к столь же удачному сочетанию эффективного управления и демократической подотчетности, как во Франции. В течение пяти с половиной десятилетий существования Пятой республики государственная власть оставалась стабильной, а ее институты получили широкое признание в стране. Это относится и к Социалистической и Коммунистической партиям, хотя против нового политического устройства возражали многие в первой из них и полный состав второй. В 1980-х годах, став президентом Франции, Франсуа Миттеран заметил, что «эти институты создавались не под меня, но отлично мне подходят»[513].

Достижения генерала де Голля не ограничивались лишь масштабными институциональными реформами. Искусно используя в качестве политического инструмента неопределенность, он решил проблему Алжира. Услышав в 1958 году от де Голля «Я вас понял», французские колонисты восприняли это как его намерение сохранить Алжир в составе Франции, хотя это высказывание было и неопределенным, и ни к чему не обязывающим. Де Голль не был ни за, ни против сохранения Алжира французским — прежде всего он стремился покончить с войной и кровоточащей раной, в которую превратилась для страны эта проблема. Он «мастерски использовал разобщенность в стане своих противников, преданность своих сторонников (премьер-министр Мишель Дебре весьма прохладно относился к идее независимости Алжира), усталость и раздражение, которое испытывало французское население в связи с войной»[514]. Позиция де Голля, а вместе с ней и французское общественное мнение все более отдалялись от позиции французских колонистов и сочувствующих им военных. В 1959 году де Голль напомнил армии, что она существует не сама по себе: «Вы — армия Франции. Вы существуете только с ней, благодаря ей и ради нее. Вы служите ей, и в этом суть и смысл вашего существования»[515]. И армия, и французские колонисты сознавали, что, несмотря на существенную роль, сыгранную ими в приходе де Голля к власти в мае 1958 года, его поддержка населением страны усилилась настолько, что шансы на успех какого-либо нового бунта будут минимальны. Тем не менее в 1961 году в Алжире произошел военный мятеж. Подавляющее большинство французов выступило на стороне сохранявшего блестящее самообладание де Голля, и восстание провалилось. По замечанию Винсента Райта, телеобращение де Голля к нации «было одновременно эмоциональным и решительным и очень действенным, представляя собой редкое сочетание высокого драматизма и глубокой искренности»[516]. К 1962 году Алжир стал независимым государством. При де Голле независимость получили еще двенадцать французских колоний.

По мнению Судхира Хазарисингха, автора убедительной книги о мифологии и наследии голлизма, де Голль, будучи во многих отношениях абсолютным консерватором, «шел в ногу с историческим процессом». Важнейшими вопросами, в которых история подтвердила его правоту, были: необходимость продолжения военных действий и объединение движения Сопротивления после 1940 года; низкая оценка избирательной и партийной системы Четвертой республики; твердое намерение создать новые успешно работающие институты для Пятой республики и его согласие с необходимостью деколонизации[517]. Хазарисингх считает, что де Голль не только изменил политическую систему, но и внес существенный вклад в изменение французской политической культуры, примирив «правых с республикой, а левых с государством». В то же время он придал новые смыслы старым ценностям — «героизму, чувству долга, чувству сопричастности, отказу покориться судьбе и презрению к меркантильности»[518]. Героизм стоит подчеркнуть особо. К концу алжирской войны было предпринято несколько попыток покушения на жизнь де Голля. Служба безопасности настоятельно рекомендовала ему минимизировать появление в общественных местах. Благодаря своему росту он выделялся в любой толпе и представлял собой слишком заметную мишень. Тем не менее де Голль презрительно относился к опасности и игнорировал все советы не подвергать ненужному риску свою жизнь[519].

В области внешней политики де Голль признал коммунистический Китай и критически относился к американской войне во Вьетнаме, считая ее обреченной на неудачу (на основе аналогичного французского опыта)[520]. Он играл важную роль в развитии добрых отношений с Западной Германией, установленных политиками Четвертой республики. При нем Франция вышла из состава объединенного командования НАТО и, несмотря на твердый антикоммунизм де Голля, поддерживала близкие контакты с Советским Союзом, настаивая на своей независимости от американского внешнеполитического курса. Де Голль отчетливо предубежденно относился к американцам и англичанам и дважды накладывал вето на просьбу Великобритании о вступлении в Европейское сообщество (ее приняли туда только при его преемнике Жорже Помпиду). Разноголосица мнений и неопределенность британцев в вопросе вступления страны в европейские организации были столь велики, что де Голль получал множество писем из Великобритании с просьбами продолжать его успешные усилия по недопуску страны на Общий рынок[521]. При всем неудобстве де Голля в качестве партнера американского и британского правительств за годы его президентства престиж Франции на международной арене, несомненно, возрос.

Одним из наиболее неоднозначных элементов Конституции Пятой республики стало введение референдума, поскольку референдумы по некоторым вопросам обычно становятся голосованием за доверие правительству или инициировавшему их лицу. Кроме того, ими можно злоупотреблять. В принципе президент не обладает правом назначать референдумы, оно предоставлено только правительству и парламенту. На них нельзя также выносить вопросы о реформах, противоречащих действующей конституции. Тем не менее и де Голль, и его позднейшие преемники на этом посту нарушали оба этих условия. Кроме того, референдумы являются обоюдоострым оружием. Они в значительной степени помогли де Голлю, став голосованием за доверие к нему в январе 1961-го и апреле 1962-го, когда на них выносились вопросы по Алжиру, и в октябре 1962 года, когда референдум проводился по очевидно конституционному вопросу — прямым президентским выборам[522]. Однако на фоне роста общественно-политической напряженности и столкновений полиции с демонстрантами на парижских улицах в 1968 году де Голль частично утратил свой былой авторитет. Это получило отражение в проигрыше им апрельского референдума 1969 года, на который выносились вопросы местного самоуправления и реорганизации верхней палаты парламента — сената[523]. Расценив это как безусловное выражение недоверия к себе со стороны французского общества (хотя референдум был проигран лишь с очень незначительным разрывом голосов), де Голль немедленно ушел в отставку и окончательно удалился в Коломбэ, где скончался полтора года спустя в возрасте восьмидесяти лет. И на родине, и за ее пределами его принято считать величайшим французом двадцатого столетия.

Адольфо Суарес

За шесть лет до своей кончины в 1975 году испанский диктатор генерал Франсиско Франко решил, что после его смерти в стране должна быть реставрирована монархия в лице короля Хуана Карлоса. Так и произошло, а спустя год после своего восшествия на трон король заменил на посту премьер-министра последнего ставленника Франко на этой должности Карлоса Ариаса Наварро, назначив на нее Адольфо Суареса. Многие в военной среде совершенно не желали расставаться с привилегированным положением, предоставленным им диктатурой Франко, но король выбрал руководителем правительства Суареса, рассчитывая, что он поведет Испанию по пути демократии. Многим казалось, что Суарес, которому было суждено оставаться премьером с 1976-го вплоть до своей отставки в 1981 году, не самый очевидный проводник радикальных реформ. Это был высокопоставленный бюрократ франкистского режима, в конце 1960-х и начале 1970-х занимавший пост главы испанского телевидения и радиовещания. Однако он сыграл решающую роль в переходном периоде, превзойдя все ожидания демократов.

Достижения Суареса следует рассматривать в контексте обстановки. Отчасти он реагировал на ощущение необходимости перемен, нараставшее в испанском обществе, при том, что рычаги аппарата принуждения оставались в руках противников резкой смены внутриполитического курса. С одной стороны, имело место мощное давление тех, кто был заинтересован в продолжении авторитарного правления. С другой стороны, были требования радикальных перемен, исходившие от левых антифранкистов, как социалистов, так и коммунистов. Решающее значение в сближении столь, казалось бы, остро противоречащих друг другу позиций имел основанный на построении консенсуса стиль управления Суареса. Широкой популярностью он не пользовался, сильно уступая в этом отношении лидеру социалистов Фелипе Гонсалесу[524]. Однако приоритетным для себя Суарес считал установление рабочих взаимоотношений с лидером коммунистов Сантьяго Каррильо. Незадолго до этого ветеран Испанской гражданской войны Каррильо получил определенную международную известность в качестве лидера одной из двух крупных «еврокоммунистических» партий (второй была Итальянская компартия во главе с Энрико Берлингуэром)[525]. При этом решение Суареса легализовать коммунистическую партию в 1977 году было, несомненно, наиболее опасным моментом для зарождающейся демократии. Оно вполне могло спровоцировать военный переворот, который положил бы конец процессу демократизации. Эта угроза сохранялась в течение всего периода пребывания Суареса в своей должности, и то, что ему удавалось предотвращать ее вплоть до 1981 года, можно считать его крупной заслугой.

Роль агента демократических перемен может выглядеть странной для бюрократа франкистского режима, но не менее непривычно видеть в ней и лидера коммунистов. Тем не менее на раннем этапе переходного периода Каррильо (скончавшийся относительно недавно, в 2012 году, в возрасте девяноста семи лет) был одним из наиболее важных партнеров Суареса в обсуждении вопросов нового политического строя. Непосредственно после перехода к демократии социалисты получили бóльшую поддержку испанского общества, однако к моменту смерти Франко позиции коммунистов, находившихся на нелегальном положении, также были достаточно сильны. Несмотря на то что легализация этой партии привела в ярость многих представителей высшего армейского командования, дальнейшее подавление коммунистов могло бы иметь серьезные последствия. Прямой конфликт между Коммунистической партией и новой властью мог бы послужить военным поводом для остановки процессов демократизации.

В этой связи давно находившемуся в эмиграции лидеру коммунистов предстояло сыграть одну из ключевых ролей. Сразу же по возвращении в Испанию в декабре 1976 года Каррильо был отправлен в тюрьму, но уже в феврале 1977 года Суарес вступил в переговоры с ним. Лидер коммунистов откликнулся на инициативы премьер-министра. Каррильо согласился признать монархию, флаг и единство испанского государства, несколько успокоив, таким образом, опасения консерваторов[526]. Убедить коммунистов принять конституционную монархию стало большим достижением Суареса. Социалисты согласились на это значительно позже, поскольку после гражданской войны главный водораздел в обществе пролег между франкистами и республиканцами, и левые считали монархию неприемлемой для себя. Как бы то ни было, но Суарес считал присутствие коммунистов в системе вопросом фундаментальной важности и сумел решить его в процессе переговоров с Каррильо. Высшее офицерство открыто высказывало свое возмущение признанием Коммунистической партии в качестве легитимного участника испанской политической жизни, однако эту горькую пилюлю пришлось проглотить. Суарес смело и публично высказывался о своей убежденности в достаточной зрелости испанского общества «для освоения собственного плюрализма», о том, что дальнейшее пребывание коммунистов на нелегальном положении будет означать переход к репрессиям, и о том, что не считает население «обязанным видеть тюрьмы, заполненные людьми, попавшими туда по идеологическим причинам»[527].

Достижением Суареса, еще более выдающимся, чем включение в новую систему Коммунистической партии, стало согласие на самороспуск корпоратистского парламента — кортесов, — члены которого назначались (а не избирались) при Франко. Если бы Суарес просто объявил о его роспуске, его бы незамедлительно арестовали силовики. Вместо этого он занялся созданием коалиции за реформы. Выступив в парламенте с большой речью, он убедительно показал, что, если кортесы хотят избежать конфликтов и подрывной деятельности в Испании, им следует признать «плюрализм нашего общества», что означает наличие легальных возможностей для общественных объединений и политических партий. По его словам, «цели партий вполне конкретны и не в последнюю очередь состоят в приходе к власти. Поэтому, если само государство не предложит им стать на путь легальной деятельности, налицо будет лишь видимость мира, под которой будет зреть подрывная работа». Он сыграл на желании своей аудитории избежать «ниспровержений» и выразил уверенность в том, что собравшиеся понимают, что «конституционный вакуум, а тем более вакуум законности невозможны, и их не будет»[528]. Накануне голосования в кортесах по законопроекту о политической реформе в ноябре 1976 года (спустя всего лишь пять месяцев с момента назначения Суареса премьер-министром) многие наблюдатели по-прежнему были не уверены в его результатах. Однако при голосовании в его поддержку высказались 425 депутатов при всего лишь пятидесяти девяти голосах против. Суарес продемонстрировал свое искусство руководителя не только осознанием и быстрой реакцией на запросы широких слоев общества, но умением заручиться поддержкой старых элит в вопросах, требующих консенсуса. С целью дальнейшего укрепления нового фундамента он вынес закон о политической реформе на всенародный референдум, получив великолепный результат — в его поддержку высказалось 94 % населения.

Суаресу удалось также создать объединение умеренных консерваторов под названием Союз демократического центра (СДЦ). Он образовался в 1977 году и стал самой успешной партией на всеобщих выборах, впервые проводившихся в стране с 1936 года. Одним из следствий демократизации стали обновленные надежды и возможности для сепаратистских движений в Стране Басков и Каталонии. Поэтому исключительную важность имело то, что первые свободные выборы проводились в национальном, а не в региональном масштабе. Националистические и региональные партии обычно лучше выступают на местных выборах на своей территории, чем когда те же граждане голосуют за правительство всей страны. В случае Испании их результаты на региональных выборах были на 15–25 % лучше, чем на общенациональных[529]. Таким образом, наибольшее преимущество на первых свободных выборах в общенациональный орган государственной власти получили партии, пользующиеся популярностью во всей Испании. В первую очередь это была правоцентристская коалиция Суареса и Социалистическая партия под руководством Гонсалеса. Для развития демократии в первые постфранкистские годы было очень важно, чтобы наиболее сильными оказались умеренные, далекие от национализма партии.

Национализм и сепаратизм продолжают оставаться проблемой испанской политики и во второй декаде двадцать первого века, но они больше не являются столь же серьезной угрозой для демократической власти[530]. Можно с высокой степенью уверенности говорить о том, что если бы в первые постфранкистские годы они представляли собой риск для целостности испанского государства, то спровоцировали бы тем самым возврат к авторитаризму. Мог быть создан режим, который, опираясь на поддержку военных, насильственными методами подавил бы сепаратизм (хотя это стало бы лишь временным решением), уничтожив вместе с тем и зарождающуюся испанскую демократию[531]. Суарес же, напротив, с самого начала предпринимал меры поддержки умеренных взглядов в Каталонии и Стране Басков, достигнув особенных успехов в Каталонии. В переговорах 1977 года принимали участие представители Баскской национальной партии и каталонских националистов, и Конституция 1978 года предоставила обоим регионам значительные властные полномочия, а также закрепила официальный статус каталанского и баскского языков на этих территориях наряду с кастильским (обычным испанским).

Первое правительство Суареса приступило к работе в обстановке серьезных экономических и социальных проблем, вызванных нефтяным кризисом 1973 года. Вновь назначенный премьер изначально собирался ввести план экономической стабилизации собственным распоряжением. Однако после некоторых размышлений он решил, что масштабу проблем и мер их преодоления будет больше соответствовать получение согласия основных политических сил в виде некоего общего «пакта». «Пакт Монклоа» (по названию резиденции главы правительства) считается одним из наиболее эффективных соглашений в истории демократических преобразований. Пред лицом угрозы масштабных протестов трудящихся Суарес понимал, что должен будет вступить в переговоры с коммунистической и социалистической оппозицией, чтобы добиться понимания и толерантного отношения профсоюзных лидеров к болезненным мерам контроля над заработной платой и запрету на забастовки, предусмотренные правительством на первый год демократического эксперимента. Он провел в Монклоа серию встреч тет-а-тет с руководителями всех партий, получивших представительство в парламенте по итогам свободных выборов июня 1977 года, в том числе коммунистов.

Суарес внес «Пакт Монлоа» на рассмотрение обеих палат парламента только после подробного обсуждения и достижения соответствующих договоренностей на этих встречах. Поскольку партии уже пошли на трудные для них уступки, в нижней палате против пакта был подан всего один голос, а в верхней — три (при двух воздержавшихся). Пакт, подписанный профсоюзами и основными политическими партиями, предусматривал ограничение роста заработных плат в целях снижения инфляции и государственного долга, но зато предусматривал целый ряд политических и общественных реформ, от гарантий свободы слова до легализации противозачаточных средств. Соглашение открыло путь к еще более полной демократизации испанского общества[532]. Плоды политического подхода Суареса, основанного на всеобъемлющем учете интересов, были заметны и при обращении Испании с просьбой о приеме в Европейское сообщество (прежнее название Евросоюза), которое поддержали все парламентские партии. Как и в случаях других стран, уходивших от авторитаризма, членство в ЕС помогло делу укрепления испанской демократии (невзирая на трения последних лет в связи со всемирным экономическим кризисом и проблемами общей валюты).

Признавая необходимость принятия новой Конституции, закрепляющей зарождающийся демократический строй, Суарес понимал опасности ее принятия простым большинством голосов. Выступая в парламенте в 1978 году, он говорил: «Будучи выражением общенационального согласия, Конституция должна приниматься на основе консенсуса, для чего необходимо учесть мнение всех имеющихся политических сил»[533]. Хотя коммунисты уже согласились с тем, что главой государства является монарх, социалистов пришлось убеждать в этом несколько дольше. До самых последних дней разработки проекта новой Конституции они настаивали на том, что испанское государство должно быть и называться республикой. Однако в конечном итоге и они согласились на конституционную монархию в обмен на отмену смертной казни и снижение возраста избирателя до восемнадцати лет[534]. Испания переходила к демократии переговорным путем в большой мере благодаря руководству Суареса. Проект Конституции получил почти единодушную поддержку парламента и одобрение около 90 % населения страны, с единственным крупным исключением в виде Страны Басков[535].

На выборах 1979 года СДЦ Суареса лишь ненамного опередил социалистов и не получил абсолютного большинства в парламенте. В период пребывания на своем посту он никогда не пользовался широкой популярностью в народе. Для левых — слишком тесно ассоциировался с режимом Франко, а с точки зрения правых (в том числе многих высших армейских чинов) он был чересчур либерален и излишне примирительно относился к антифранкистским взглядам. К началу 1980-х годов угрозу для стабильности политической системы стали представлять террористические акты баскских националистов из группировки ЭТА. Количество погибших, в том числе военнослужащих, росло с каждым годом начиная с середины 1970-х годов, что наряду с появлением демократии вызывало недовольство армии. Суарес отдавал себе отчет в том, что его политический авторитет падает, и считал, что, пытаясь продержаться на своей должности полный парламентский срок, может поставить под удар процесс демократизации. Судьба испанской демократии волновала Суареса больше, чем сохранение собственных полномочий, и в конце января 1981 года он подал в отставку с поста премьер-министра.

Убедить коммунистов принять конституционную монархию стало большим достижением Суареса.

Спустя всего несколько недель, 23 февраля, во время заседания кортесов, на котором должна была утверждаться кандидатура нового премьер-министра, в зал ворвалась группа военных под предводительством подполковника Антонио Техеро. Они прервали заседание, сделали несколько выстрелов в потолок и потребовали тишины в зале. Почти все депутаты легли на пол. В числе немногих, кто отказался это делать, был Суарес. Вместе с Сантьяго Каррильо, Фелипе Гонсалесом и еще одним руководителем социалистов его отделили от остальных депутатов. В случае успеха военного переворота их ждала тюрьма. Ключевая роль в том, что этого не произошло, принадлежала королю Хуану Карлосу. Одновременно с налетом военных на парламент на улицах других городов появились танки. Король позвонил командирам армейских соединений и приказал вернуть танки и войска в расположение частей.

На следующий день король в мундире генерал-капитана, высшего воинского чина страны, выступил по телевидению с речью, в которой заявил, что не потерпит этой попытки прервать демократический процесс. Хотя значительное большинство испанцев выступало против переворота, позиция короля имела огромное значение для его окончательного провала. Команды короля военные воспринимали значительно лучше, чем призывы политиков или общественное мнение. Переворот не удался, а офицеры-заговорщики были арестованы и впоследствии приговорены к различным срокам тюремного заключения. Возрожденный институт монархии не пользовался особой популярностью. Предоставленная ему легитимность была — и остается — хрупкой и сильно зависит от поступков человека, находящегося на троне. Хуан Карлос заслужил уважение к себе тем, что сначала назначил Суареса, затем согласился с переходом Испании к демократии и собственной ролью конституционного монарха, а самое главное, своей твердой позицией во время февральского переворота 1981 года. По замечанию Хуана Линца и Альфреда Степана, Хуан Карлос «легитимизировал монархию в большей степени, чем монархия легитимизировала короля»[536].

Однако из всех тех, кто принимал режим Франко и процветал при нем, именно Суарес сыграл ключевую роль в быстром переходе Испании от авторитарного государства к политической демократии. Его принадлежность к старому истеблишменту означала, что он в достаточной мере сохранял в себе определенную часть мнений этого круга, даже легализуя прежде запрещенные политические партии и без малейшего промедления проводя подлинно демократические выборы. Он никоим образом не был харизматичным лидером. (Из всех политиков постфранкистской эпохи этому определению в наибольшей степени соответствовал Фелипе Гонсалес.) Не был он и «сильным» лидером, если считать таковым того, кто полностью доминирует над своим окружением. Он искал консенсус и использовал коллегиальный стиль руководства. Он шел на уступки и компромиссы, но неуклонно следовал своей цели — установлению демократии. И в этом он был поразительно успешен.

Михаил Горбачев

Михаил Горбачев — лидер, под руководством которого произошли еще более радикальные перемены, чем те, которые случились при Суаресе. Начнем с того, что он пришел к власти в стране, которая была «супердержавой» как минимум только в военном отношении, и в течение нескольких десятилетий обеспечивала существование коммунистического режима не только в своем многонациональном советском государстве, но и в большинстве стран Центральной и Восточной Европы. В этой связи системные изменения в Советском Союзе имели намного более масштабные последствия, чем фундаментальные перемены в Испании[537]. Тем не менее между случаями Суареса и Горбачева можно провести несколько важных параллелей. Оба выросли в рамках старого режима, и большинство советских диссидентов, равно как и иностранных лидеров, считали, что любые реформы, которые может предпринять Горбачев, будут ограничены крайне узкими рамками. Считалось само собой разумеющимся, что Горбачев не станет делать ничего, что могло бы угрожать монополии КПСС на власть или подорвать внутреннюю иерархию строя. Равным образом считалось, что он никогда не рискнет пойти на разрушение советской гегемонии в Восточной Европе. О том, чтобы потерять любую из стран, которые в глазах государственных руководителей партии и правительства (не говоря уже о ее военно-промышленном комплексе) выглядели заслуженными геополитическими трофеями победы во Второй мировой войне, не могло быть и речи.

Горбачев — выдающийся пример политического лидера, кардинально изменившего ситуацию лично, даже несмотря на то, что в Советском Союзе второй половины 1980-х годов существовало множество серьезных оснований для осуществления перемен[538]. Темпы экономического роста снижались уже на протяжении длительного времени. Процветал лишь военно-промышленный комплекс, но это процветание происходило за счет всей остальной экономики. Уровень жизни населения, значительно возросший по сравнению со сталинскими временами, был тем не менее намного ниже, чем в соседней Скандинавии и в Западной Европе. Предпосылки перемен вызревали в том числе и благодаря одному из наиболее очевидных успехов коммунистического периода — росту образованности. Сильный сектор высшего образования с множеством высококвалифицированных специалистов в университетах и исследовательских институтах представлял собой потенциальный круг активных сторонников радикальных реформ.

При этом в советской системе существовали тщательно продуманный ассортимент поощрений за политический конформизм и иерархическая система санкций и наказаний для несогласных и диссидентов. Риски радикального реформирования представлялись советским властителям несопоставимо большими по сравнению с потенциальными выгодами. Если считать их высшим приоритетом незыблемость коммунистической системы и Советского Союза, то в 1992 году, когда уже не существовало ни одно, ни другое, они могли с полным основанием утверждать, что такая осторожность была полностью оправданной. Несмотря на предстоящий в скором будущем кризис, в середине 1980-х годов Советский Союз оставался стабильным, невзирая на наличие базовых проблем[539]. Даже в течение тринадцати унылых месяцев пребывания на посту генерального секретаря ЦК КПСС — а следовательно, руководителя государства — Константина Черненко общественное недовольство ограничивалось лишь ворчанием в домашней обстановке. Несмотря на то что одним из стимулов к переменам были недостатки административно-командной системы управления экономикой (даже с учетом успехов в военных технологиях и изучении и освоении космического пространства), в 1985 году Советский Союз не был в кризисном состоянии. Нельзя говорить о том, что необходимость реформ была продиктована кризисом — скорее, кризис был результатом радикальных реформ. Мнение о том, что советская экономика была в столь бедственном состоянии, что Горбачев вынужденно взялся за осуществление реформ, является ошибочным объяснением произошедших глубоких перемен. Невозможно объяснить экономической необходимостью то, что уже очень скоро, совершенно определенно — к началу 1987 года, Горбачев стал отдавать приоритет политическим реформам над экономическими. Можно говорить о том, что политическая реформа была необходима для преодоления упорного сопротивления бюрократической оппозиции рыночной экономике. Однако Горбачев занимался либерализацией и демократическими преобразованиями как таковыми и позже признавал: «В пылу политических баталий мы упустили из виду экономику, и люди не простили нам нехватку продуктов повседневного спроса и очереди за товарами первой необходимости»[540].

Таким же неуместным является представление о том, что согласиться со своим поражением в «холодной войн» советское руководство вынудили жесткая риторика рейгановской администрации и наращивание военных расходов США[541]. С момента окончания Второй мировой войны и вплоть до конца 1960-х годов Соединенные Штаты обладали военным превосходством над Советским Союзом, но это не делало советскую внешнюю политику более примиренческой. Напротив, именно на этот период приходятся поддерживаемая Советами коммунистическая экспансия и подавление венгерской революции и «Пражской весны». Примерно в начале 1970-х годов Советский Союз достиг относительного военного паритета с США, когда у каждой из стран имелось достаточное количество ядерного оружия и средств его доставки, чтобы стереть друг друга с лица земли. Хотя возможные технологические результаты инвестиций в любимую Рейганом Стратегическую оборонную инициативу (СОИ) и вызывали у советской стороны некоторую озабоченность, преувеличенное внимание к ним подогревалось руководством советского военно-промышленного комплекса в качестве одного из методов борьбы с сокращением оборонных расходов, которого добивался Горбачев[542]. Позднее сам Рейган соглашался, что «разработка систем СОИ может потребовать десятилетий» и что она не будет «непробиваемым щитом», поскольку «от любых оборонительных средств нельзя ожидать стопроцентной эффективности»[543]. Рейган явил миру свои мечты о СОИ в марте 1983 года, когда СССР руководил Андропов. Учитывая это, и при Андропове, и при Черненко Советский Союз отвечал на рост военных расходов США наращиванием собственных. Советскую внешнюю и оборонную политику изменил Горбачев, а не Рейган или СОИ.

Горбачев смотрел на состояние советского общества середины 1980-х годов более критическим взглядом, чем кто-либо из его коллег в руководстве страны. Кроме того, его в большей степени, чем остальных, волновала возможность разрушительной ядерной войны, которая может стать следствием ошибки, аварии или технического сбоя. Как бы то ни было, но в марте 1985 года, когда умер Черненко, Горбачев был единственным реформатором в политбюро и единственным из его членов, кто всерьез собирался покончить с «холодной войной». Члены политбюро создали комиссию, которая должна была выбрать из их числа кандидата на утверждение в должности генерального секретаря КПСС пленумом ЦК партии, то есть фактически выбрать следующего руководителя Советского Союза. Почему же спустя сутки после смерти Черненко этим человеком стал именно Горбачев?

Учитывая состав и консерватизм высшего советского руководства, совершенно очевидно, что его выбрали не потому, что он был реформатором. Он не делился с коллегами по политбюро своими самыми радикальными реформаторскими идеями, и некоторые из них позднее жаловались, что и представления не имели о том, что он способен проводить подобный политический курс[544]. Помимо прочего, в период, когда менее чем за три года умерли три престарелых руководителя страны, он был самым молодым членом политбюро с самым быстрым умом и самым крепким здоровьем. Ежегодные торжественные похороны государственных деятелей ставили Советский Союз в неловкое положение. Кроме того, Горбачев уже стал вторым человеком в высшем советском руководстве. (Его ум и энергичность особенно ценил Юрий Андропов, который существенно расширил сферу ответственности Горбачева за пятнадцать месяцев своего руководства страной.) Горбачев оказался способен захватить инициативу в момент смерти Черненко ранним вечером 10 марта 1985 года. Он созвал и провел заседание политбюро, состоявшееся в 11 часов вечера того же дня, прямо на нем был фактически «предварительно избран» и во второй половине следующего дня уже стал генсеком официально[545].

Особенно важно то, что взгляды Горбачева продолжали эволюционировать и после того, как он стал советским лидером. В 1985 году он считал, что Советскому Союзу нужны реформы и что система, безусловно, может быть реформирована. Летом 1988 года он пришел к выводу о том, что реформы недостаточны и что систему нужно полностью трансформировать. Как он писал позже, его выступление на XIX партконференции, состоявшейся в том же году, было не чем иным, как попыткой совершить «спокойный, плавный переход от одной политической системы к другой»[546]. В той же речи Горбачев говорил, что у каждой страны должна быть свобода выбора собственного образа жизни и социального устройства и что любые попытки навязать их извне, особенно вооруженным путем, происходят из «опасного арсенала прошлых лет»[547]. В этом докладе в июне 1988 года, равно как и в своем выступлении в ООН шестью месяцами позже, Горбачев со всей определенностью заявил о том, что это универсальный, не подразумевающий никаких исключений подход. Это позволило народам Восточной Европы поймать его на слове год спустя. Если бы Горбачев уже в 1985 году понимал, что реформ недостаточно и требуются системные изменения, одной его тогдашней осмотрительности было бы недостаточно — для того чтобы стать генсеком, ему потребовалось бы недюжинное актерское мастерство. То, что политические цели Горбачева (а не только многие из специфических особенностей его поведения) менялись в период его пребывания на самом высоком посту в более чем авторитарной советской системе, имело важнейшее значение[548].

Жесткая иерархия КПСС, сосредоточенные в руках генерального секретаря политические ресурсы (в том числе значительные полномочия по назначению и увольнению) и верховенство его власти по отношению к партийному аппарату, правительственным органам, КГБ и вооруженным силам означали, что он имеет намного больше возможностей производить фундаментальные изменения, чем любой другой политический деятель. Тем не менее ни один советский лидер послесталинской эпохи не обладал правом распоряжаться жизнью и смертью своих коллег, поэтому при наличии достаточно сильной отчужденности последние могли отстранить его от власти — в чем на собственном опыте убедился Никита Хрущев в 1964 году. Ослаблять влияние институтов, с давних пор привыкших к огромным властным полномочиям, было крайне опасно. Поэтому Горбачеву приходилось проявлять настоящее политическое искусство, чтобы использовать возможности, предоставляемые его положением, для проведения радикальных преобразований, противоречивших существующим ведомственным интересам. Как он писал позднее: «Без политического маневра нечего было и думать о том, чтобы отодвинуть могущественную бюрократию»[549]. Один из ближайших соратников Горбачева по реформам первых четырех лет перестройки, Александр Яковлев, выразился еще резче: «Последовательный радикализм в первые годы перестройки погубил бы саму идею всеобъемлющих реформ. Объединенный бунт аппаратов — партийного, государственного, репрессивного и хозяйственного — отбросил бы страну к худшим временам сталинизма». Далее он указывает, что политическая обстановка середины 1980-х полностью отличалась от сложившейся позже[550].

Горбачев очень внимательно относился к тому, чтобы получать одобрение политбюро на каждый свой следующий реформаторский шаг, особенно в первые годы своего руководства. Заседания длились значительно дольше, чем во времена Брежнева, а их участники могли свободно высказывать свое мнение и возражать руководителю партии. Часто бывало, что документы к заседанию политбюро, подготовленные помощниками Горбачева под его руководством, приходилось дорабатывать, даже невзирая на то, что сам Горбачев их уже одобрил. Так, когда в 1987 году на одобрение политбюро был представлен проект его выступления по случаю семидесятой годовщины большевистской революции, несколько членов резко возразили против утверждения о том, что в Советском Союзе была построена «командно-бюрократическая модель социализма». Горбачев отреагировал на это в свойственной ему манере: он сделал тактическую уступку, сказав, что слово «модель» действительно лучше заменить на «методы» или «способы». На том же заседании политбюро последовали возражения против использования словосочетания «социалистический плюрализм» — «плюрализм» был сочтен чуждым понятием[551]. Гибкий подход Горбачева предусматривал, что каждый официальный документ, оформленный решением политбюро, открывал новые горизонты, несмотря на то, что в процессе его утверждения приходилось поступаться рядом формулировок, разработанных им совместно со своими советниками. Самое главное — политбюро несло коллективную ответственность за принятые решения, и никто из его членов не мог просто так отмежеваться от них, даже если внутренне в чем-то сомневался.

У Горбачева никогда не было большинства единомышленников в составе политбюро. Как и в случае многих других глав государств, в том числе и демократических, он обладал большей свободой действий в области внешней политики, чем в области экономики. Спустя год после своего назначения генеральным секретарем он смог заменить все руководство внешнеполитическим блоком[552]. Однако членом политбюро мог стать только тот, кто уже являлся членом Центрального комитета партии. Генеральный секретарь влиял на такого рода повышения в большей степени, чем любой другой советский политик, но в послесталинскую эпоху не мог решать этот вопрос единолично. Кооптация новых членов производилась коллективным решением политбюро. Одной из важных реформ стало создание должности президента страны в 1990 году, на которую Горбачева избрали законодательные органы власти[553].

Вплоть до марта 1990 года Горбачеву приходилось действовать очень тонко по отношению к преимущественно консервативно настроенным членам политбюро. Один из них, Виталий Воротников, описывает, как это происходило. Согласно его утверждениям (а его свидетельства подтверждаются и рядом его коллег), Горбачев придерживался «демократичного и коллегиального» стиля руководства. На заседаниях политбюро возможность высказаться была у всех желающих, и он внимательно прислушивался к аргументам выступавших. При наличии значительных разногласий Горбачев говорил, что надо «еще подумать, проработать». Он находил формулировки, чтобы переубедить сомневающихся, или откладывал принятие решения на более поздний срок. Но, как горестно замечает Воротников, в конечном итоге Горбачев добивался своего, иногда принимая серединную позицию, от которой в нужное время можно было отойти[554]. Придерживавшийся совершенно иных взглядов Яковлев пишет в своих мемуарах, что Горбачев оказался «в окружении людей гораздо старше его, опытнее в закулисных играх и способных в любой момент сговориться и отодвинуть его в сторону»[555]. Он подчеркивает, что могущество Горбачева ограничивалось тем, насколько он покушался на интересы «наиболее могущественных в данное время элит и кланов»[556].

Сила убеждения

Чем больше Горбачев либерализовал советскую систему, тем в большей степени ему было нужно рассчитывать на свою силу убеждения, а не на власть генерального секретаря. Воротников признает, что в течение какого-то времени доводы Горбачева захватывали и его самого. Он часто выступал на политбюро, высказывая сомнения относительно реформ, и возражал против них не только устно, но и письменно. «Но в итоге часто уступал логике его [Горбачева] убеждения. В этом и моя вина»[557], — пишет он. Воротников и его коллеги слишком поздно заметили, что Горбачев занимается демократизацией, лишая власти партийных чиновников и заменяя марксизм-ленинизм в качестве источника политической легитимности конкурентными выборами. Принимая свободу слова, Горбачев тем самым значительно либерализовал деятельность издательств и СМИ и активизировал советское общество, заставив консервативных коммунистов уйти в оборону. «Поезд псевдодемократии собрал такую скорость, что остановить его не по силам»[558].

Горбачев не был «сильным лидером» в общепринятом понимании этого термина. Он не доминировал, был готов идти на тактические уступки и воспринимал критику в свой адрес. Особенно он не соответствовал традиционному русскому представлению о сильном лидере. Директору советского института космических исследований Роальду Сагдееву случалось наблюдать за Горбачевым во время разговоров в узком кругу в первые годы перестройки[559]. Он отмечал, что «лишь очень немногие не поддавались чарам личного обаяния и красноречия Горбачева». Восхищаясь его пылом «прирожденного миссионера», Сагдеев тем не менее отмечает склонность Горбачева переоценивать возможности своего огромного умения убеждать. Он стал искренне верить в то, что «может убедить в чем угодно любого в Советском Союзе»[560]. Однако, продолжает Сагдеев, важной особенностью лидерства Горбачева было именно то, что он старался убеждать своих собеседников, хотя и «самым горячим и красноречивым образом». А это, по словам Сагдеева, было «признаком огромного прогресса в политической культуре страны», поскольку такой подход «резко отличался от традиционного, который обычно исповедовали начальники». До этих пор они «никогда не пытались менять собственные мнения или убеждения людей, а просто отдавали указания и требовали их исполнять»[561].

Упоминаемые Сагдеевым расхождения стиля руководства Горбачева с традиционной российской политической культурой привлекали этого именитого ученого, но не вызывали всеобщего одобрения в Советском Союзе. В период между весной 1989-го и концом Советского Союза в декабре 1991 года популярность Горбачева достаточно быстро падала (хотя Борис Ельцин обошел его в качестве самого популярного политика страны лишь в мае 1990 года, более чем пять лет спустя назначения на должность генсека[562]). Георгий Шахназаров, помощник Горбачева и его советник по политическим реформам, считал, что он стал утрачивать свой авторитет весной 1989 года, председательствуя в новом законодательном органе — Съезде народных депутатов, существование которого стало результатом первых действительно конкурентных всеобщих выборов в истории СССР, состоявшихся в марте того же года[563]. Желая помочь развитию «культуры парламентаризма», Горбачев целыми днями председательствовал на заседаниях законодательного органа и стал, по сути, его спикером, одновременно являясь и главой государства, и лидером Коммунистической партии. По словам Шахназарова, доброжелатели объясняли Горбачеву, что принимая на себя функцию спикера, он способствует падению своего личного авторитета: «Когда миллионы людей, сидя у телеэкранов, наблюдают, как какой-нибудь безвестный юный депутат вступает в полемику с главой государства, который терпеливо с ним объясняется и даже сносит явные оскорбления вместо того, чтобы испепелить наглеца», они приходили к выводу, что ничего хорошего эту страну не ждет. «На Руси издавна уважают и даже любят грозных правителей». Воспринимать в качестве вождей мягких и деликатных людей было трудно. Разве они способны гарантировать порядок и безопасность в обмен на преданное им служение?[564][565]

Бóльшую часть периода перестройки человеком, ответственным за руководство советской экономикой, был Николай Рыжков — председатель Совета министров с 1985 по 1990 год. На первых порах он был условным союзником Горбачева, а затем стал его яростным критиком. Он особенно осуждал Горбачева за его приверженность демократизации в ущерб решению экономических задач, которые считал более насущными. На самом деле именно технократический подход к экономике самого Рыжкова был одной из главных причин того, что рыночные реформы не были проведены раньше. Как бы то ни было, но в настоящем контексте важнее, как Рыжков описывает стиль руководства Горбачева. Он отмечает, что по природе своей личности Горбачев не мог быть макиавеллиевским князем, хотя считать его нерешительным было бы ошибкой[566]. Но, по словам Рыжкова, «задолго до всех отечественных парламентских игр [Горбачев] был лидером парламентского типа». «Как такой мог сформироваться в партийно-чиновничьей системе, одному Богу известно», — добавляет он. Рыжков отмечает, что Горбачев стал руководителем такого типа, несмотря на то, что с ранней юности шаг за шагом поднимался по ступенькам обычной комсомольско-партийной карьерной лестницы[567]. У него не было ни наклонностей, ни стремления заставлять подчиненных бояться себя, как учил Макиавелли, которому следовал Сталин[568]. Это не означает, что у Горбачева не было лидерских амбиций. Совсем наоборот. В разговоре с близким другом он замечал: «С самого детства мне нравилось быть лидером среди сверстников — я такой от природы. И так же было, когда я вступил в комсомол… и потом, когда вступил в партию — это было как бы одним из способов реализации моего собственного потенциала»[569].

Как уже отмечалось, в течение первых пяти из почти семи лет своего руководства Советским Союзом Горбачев был самым популярным политиком страны. В огромной степени этому способствовали его открытость, устранение страха войны (что было очень важно для страны, потерявшей двадцать семь миллионов жизней во Второй мировой войне) и его руководящая роль в появлении целой серии новых свобод, в том числе свободы слова, вероисповедания и выборов с возможностью реального выбора. Особенно важную роль играла его готовность изменять свое мнение перед лицом новых фактов или убедительной аргументации (что выглядело слабостью в глазах одних и служило свидетельством силы для других). Многие такие изменения были поразительно очевидны. Другие перемены в мировоззрении Горбачева были скрыты завесой устоявшейся терминологии. Некоторые из его радикальных критиков преуменьшают степень эволюции взглядов Горбачева, ухватываясь за его постоянную привязанность к словам «перестройка» и «социализм». Они упускают главное — то, что за первые пять лет его пребывания в Кремле смысл, вкладываемый Горбачевым в эти слова, изменился кардинальным образом. Сначала, в период, когда само слово «реформа» было табуированным, «перестройка» была эвфемизмом реформ советской системы. Постепенно это слово стало означать коренное преобразование советской системы, к которому стремился Горбачев — ее трансформации в систему демократического плюрализма, основанную на верховенстве закона, а не на руководящей роли партии. Что же касается социализма, то Горбачев прошел путь от коммуниста-реформатора в 1985 году до социалиста социал-демократического толка в конце того же десятилетия — а это качественное изменение[570].

Особенностью лидерства Горбачева было то, что он старался убеждать, а это, по словам Сагдеева, было «признаком огромного прогресса в политической культуре страны».

К весне 1990 года советский строй уже не был коммунистическим, а характеризовался плюрализмом, рождением гражданского общества, развитием законности вместо произвола и быстрым продвижением демократизации. Говоря коротко, политическая система была преобразована. В первые четыре года перестройки это была в большой степени «революция сверху», зависевшая от способности Горбачева успокаивать сторонников жесткого курса в условиях радикализации политической повестки, дабы избежать внутреннего переворота, который мог бы резко перевести стрелки часов назад. Здесь просматривается параллель с Суаресом. Как и ему, Горбачеву удалось отодвинуть «переворот ястребов» до того момента (в его случае — до августа 1991 года), когда в стране уже существовали институты и достаточное количество активных граждан, способных оказать ему сопротивление. Особую важность имел тот факт, что всего за два месяца до этого на всеобщих конкурентных выборах президентом РСФСР (в отличие от СССР) был избран Борис Ельцин, получивший демократическую легитимность для противостояния путчистам в то время, когда Горбачев с семьей находился под домашним арестом на своей даче в Крыму[571].

Играя главную роль в преображении советской внешней политики, Горбачев был также ключевой фигурой изменений, происходивших на международной арене. «Холодная война» началась с захвата Восточной Европы Советским Союзом. Закончилась она, когда страны Центральной и Восточной Европы одна за другой стали независимыми и некоммунистическими при совершенно спокойном отношении Горбачева к такой развязке. В том, что касается экономики, в течение 1990–1991 годов Горбачев в принципе согласился с рыночной моделью, но социал-демократического типа. В 1988 году были разрешены кооперативы, многие из которых мгновенно превратились в слегка замаскированные частные предприятия. Тем не менее понимание рынка как главного регулятора экономики пришло к Горбачеву намного позже, чем понимание необходимости демократии. Кроме того, в рыночных преобразованиях он столкнулся с мощным сопротивлением бюрократии. В результате к моменту распада Советского Союза экономика находилась в состоянии неопределенности — она была уже не командно-административной, но еще не рыночной.

Некоторые считают Горбачева «слабым» лидером или даже неудачником, поскольку Советский Союз, который он возглавлял, перестал существовать в конце 1991 года. Это государство могло бы продержаться еще много лет, не вступи он на путь либерализации и демократизации советской системы и преобразования советской внешней политики. Значение внешнеполитического фактора выразилось в том, что обретение независимости восточноевропейскими странами в 1989 году вдохновило наименее лояльные советские национальности — в первую очередь эстонцев, латвийцев и литовцев — перейти от пожеланий большей автономии в рамках государства к требованиям полной независимости. Горбачев сознательно стремился к демонтажу советской системы, но хотел предотвратить распад советского государства. Однако он был не готов к систематическому применению силы, которое понадобилось бы для подавления движений за независимость после появления надежд на нее. До того как его политический курс породил веру в возможность независимости национальных республик СССР, статус кво изначально поддерживался старой системой поощрений и суровых наказаний. Горбачев старался сохранить Союз: процесс переговоров, убеждения и компромиссов в конечном итоге привел к формату даже не обновленного СССР (Союза Советских Социалистических Республик), а некоего ССГ — Союза Суверенных Государств. Для многих партийных и государственных чиновников, военачальников и КГБ это было уже чересчур. Они обвиняли Горбачева в примиренчестве по отношению к радикалам и националистам и нежелании использовать имеющиеся в его распоряжении средства принуждения для сохранения целостности Советского Союза[572].

Позднее один из главных русских националистов упрекал Горбачева в том, что у него не было исторического права допустить распад и Варшавского договора, и самого Советского Союза, и говорил, что при неготовности применить силу для сохранения всего этого следовало уступить место «более решительному патриоту»[573]. Однако сам факт в целом мирного распада Советского Союза (по контрасту с другим многонациональным коммунистическим государством — Югославией) был в некотором смысле успехом Горбачева. Этот распад был для него крайне нежелательным последствием системных изменений, но он противился неоднократным призывам объявить чрезвычайное положение (по сути — военное положение) и положить таким образом конец сепаратистским процессам. Движения за независимость стали возможны прежде всего благодаря горбачевской либерализации и демократизации. Его «вина» в развале советского государства состоит в замене страха свободой и неприятии кровопролития.

Политические идеи и взгляды играли в деятельности Горбачева и упадке коммунизма столь же важную роль, как и в период его подъема. Однако для воплощения политических идей требуется институциональная опора, что особенно важно в случае жестко авторитарного строя. Решающее значение для радикальных преобразований в Советском Союзе (и, как следствие, перемен в восточноевропейских странах, чей суверенитет строго ограничивался советским руководством на протяжении четырех предыдущих десятилетий) имело сочетание абсолютно нового в советских условиях мышления, новаторских подходов к руководству и политической власти генерального секретаря с совершенно иным по отношению ко всем его предшественникам мировоззрением. Александр Яковлев, который в 1990-х относился к Горбачеву уже отнюдь не без критики, тем не менее сказал в 1995 году: «Я считаю Горбачева величайшим реформатором столетия, тем более потому, что он попытался сделать это в России, где с незапамятных времен участь реформаторов была незавидной»[574]. Действительно, трудно найти кого-то еще, кто во второй половине двадцатого века оказал бы большее (и в основном благотворное) влияние не только на свое многонациональное государство, но и на мировой порядок в целом. Будучи по своему складу скорее реформатором, чем революционером, Горбачев, по его собственным словам, проводил «революционные преобразования эволюционными средствами».

Дэн Сяопин

Дэн Сяопин был преобразующим лидером совершенно иного по сравнению с Горбачевым плана. Фигура Дэна была ключевой в преобразовании экономической системы Китая, а Горбачев занимался преобразованием советского политического строя. Дэн принадлежал к старшему поколению (он родился в 1904 году, а Горбачев в 1931-м) и был одним из тех, кто совершил революцию в Китае, тогда как Горбачев появился на свет уже в условиях сложившегося коммунистического строя. Оба родились в сельской глубинке, однако первый был выходцем из семьи зажиточного землевладельца, а второй — из крестьянской семьи. Они оба высоко ценили образованность и прислушивались к мнению компетентных специалистов. Но в отличие от Горбачева, учившегося в одном из ведущих российских университетов (что не вполне типично для деревенского юноши), китайский лидер не получил высшего образования. Первую половину 1920-х годов Дэн Сяопин провел во Франции, где он рассчитывал совмещать работу с учебой, однако сначала был поденным рабочим, а затем начал работать в редакции коммунистической газеты, которую издавали молодые китайцы, попавшие во Франции под влияние радикальных идей. Непосредственным начальником Дэна был Чжоу Эньлай — он был на шесть лет старше, а впоследствии стал вторым после Мао Цзэдуна человеком китайского коммунистического режима. В январе 1926 года, узнав об угрозе ареста и депортации из-за его пропагандистской работы, Дэн Сяопин бежал в Советский Союз. Там он в течение года учился в университете Сунь Ятсена при Коминтерне, где проходили подготовку как члены Компартии Китая, так и гоминьдановцы из Китайской националистической партии. В результате этого одним из сокурсников Дэна оказался Цзян Цзинго — сын Чан Кайши. (Когда Дэн Сяопин был верховным руководителем Китая, а Цзян Цзинго занимал аналогичную позицию на Тайване, Дэн пытался организовать их встречу, но Цзян отказался[575].)

Дэн был одним из участников Великого похода середины 1930-х годов, когда под ударами Гоминьдана коммунисты во главе с Мао Цзэдуном отступили из Южного Китая и закрепились в северо-восточной провинции Шэньси. До конечной точки маршрута добралась лишь десятая часть из числа 80 000 мужчин и 2000 женщин, выступивших в этот поход[576]. Ум и организационные таланты Дэна быстро помогли ему заслужить уважение со стороны Мао Цзэдуна, хотя впоследствии он не раз навлекал на себя его гнев. Таким образом, хорошие личные отношения и с Мао, и с Чжоу сложились у Дэна еще задолго до Второй мировой войны. Во время китайской гражданской войны, закончившейся приходом коммунистов к власти в 1949 году, Дэн был политкомиссаром и фактическим командиром отряда численностью около полумиллиона бойцов, сыгравшего решающую роль в одной из важнейших кампаний[577]. Уже в 1956 году Дэна назначили генеральным секретарем китайской компартии. В большинстве коммунистических стран эта должность была высшей, но в Китае верховная власть принадлежала председателю партии Мао Цзэдуну, авторитет которого был неоспорим. Тем не менее Дэн отвечал за повседневную партийную работу и был членом Постоянного комитета политбюро — святая святых партийного руководства[578]. Беззастенчивое властолюбие, мстительность по отношению к оппонентам и поощрение культа собственной личности сочетались у Мао с представлениями революционера-романтика о возможности прорыва страны к полному коммунизму и опережению Советского Союза на пути к этой фантастической цели. Непоколебимый в своей вере в абсолютную власть Коммунистической партии и необходимость жесткой внутрипартийной иерархии и дисциплины («демократического централизма») в том, что касалось организации власти и экономической модернизации, Дэн был все же бóльшим прагматиком по сравнению с Мао. Поэтому неудивительно, что на склоне лет тот заподозрил наличие у Дэна серьезных сомнений относительно целесообразности своих детищ — «Большого скачка» и «Культурной революции». Катастрофичными были обе эти маоистские кампании. Предпринятый в период 1958–1960 гг. «Большой скачок» подразумевал создание в сельской местности огромных «народных коммун», однако массовая мобилизация оказалась очень плохой заменой небольшим сельскохозяйственным кооперативам и профессиональным знаниям. В главе 6 подробно рассказывается о катастрофических человеческих потерях, вызванных «Большим скачком» к коммунизации китайского общества.

Что бы ни думал обо всем этом сам Дэн Сяопин, он тем не менее преданно и беспощадно помогал Мао в воплощении его курса, результатом которого стал массовый голод[579]. Намного более отчетливо выраженной была неприязнь Дэна к «Культурной революции», развернувшейся во второй половине 1960-х и первой половине 1970-х годов. На самом деле это была кампания мобилизации радикально настроенной молодежи против деятелей науки, образования и культуры, а равным образом и против практически всех властных институтов, за исключением неприкосновенного верховного руководства Мао. Мишенью шельмователей стал и сам Дэн, которого заклеймили в качестве «капиталистического попутчика». В 1969 году его сослали в сельскую местность, где он некоторое время работал слесарем-сборщиком — как и за сорок лет до этого на заводе Рено во Франции. В попытке спастись от преследования толпы хунвэйбинов старший сын Дэна выпрыгнул из окна общежития Пекинского университета и на всю жизнь остался инвалидом[580].

Хотя отстранение Дэна от руководящих должностей и его ссылка в провинцию происходили с ведома и одобрения Мао, он не пошел навстречу просьбам исключить его из рядов компартии. Если бы это произошло, возвращение Дэна в политику вряд ли стало бы возможным. В то же время Мао сохранял остатки уважения к Сяопину, который был его верным соратником во фракционной борьбе 1930-х и проявил себя и на поле боя, и в мирной жизни. В феврале 1973 года Дэну с семьей было позволено вернуться в Пекин, а спустя еще месяц его восстановили в вице-премьерской должности, которую он занимал до изгнания[581]. Впрочем, в 1975 году его снова сняли. Встречаясь в 1977 году с американским госсекретарем Сайрусом Вэнсом, Дэн, который к этому моменту вновь вернулся в высшие эшелоны власти, пошутил, что если за границей его и знают, то лишь потому, что он «трижды поднимался и трижды падал»[582]. После кончины Мао в 1976 году пользовавшийся большим уважением огромного большинства высокопоставленных партийных чиновников Дэн моментально восстановил свои позиции в высшем руководящем звене (несмотря на ожесточенное сопротивление возглавлявшей «Культурную революцию» «Банды четырех»).

Дэн никогда не занимал высший партийный пост председателя и не стал, как прежде, ее генеральным секретарем. Тем не менее к концу 1970-х годов он был могущественнее Хуа Гофэна, которого Мао назначил своим преемником на посту председателя партии[583]. Пример Дэна — редкий для коммунистического строя случай, когда личный авторитет лидера был важнее, чем его партийная должность. Однако это была не единоличная власть над партией, а управление, отражающее высокую репутацию политика в среде влиятельных партийных функционеров. Господствующее влияние Дэна усиливалось по мере того, как на ключевые позиции приходило все большее число его сторонников. К февралю 1980 года большинство членов политбюро составляли союзники Сяопина. В 1981 году сам Дэн занимал три должности — вице-премьера, заместителя председателя партии и, что немаловажно, председателя Центрального военного совета. Не будучи формальным руководителем страны, он, несомненно, руководил ею с конца 1970-х и на протяжении всех 1980-х годов. В отличие от Мао, Дэн не занимался созданием культа своей личности. И речи не было о том, чтобы студенты тратили время на заучивание цитат из его произведений[584].

Занимая господствующие, но не диктаторские позиции, Дэн сумел провести в жизнь решения, полностью изменившие характер китайского экономического уклада. В беседе с советским лидером Никитой Хрущевым в 1957 году Мао отзывался о Сяопине как о «в высшей степени умном маленьком человечке» (Дэн был ростом чуть больше полутора метров), которого «ждет великое будущее»[585]. Мао оказался прав, хотя вряд ли представлял себе, что величайшей заслугой Дэна станет разрушение основ маоизма. Дэн не одобрял прямых нападок на Мао, поскольку подобное означало бы «дискредитацию нашей партии и государства»[586]. В конце концов, Мао был китайским Лениным и Сталиным в одном лице. Он привел китайских коммунистов к победе в революции, после чего правил страной большую часть периода ее существования в качестве коммунистического государства. Однако политический курс Дэна Сяопина означал полный разрыв с маоизмом. Он начал с реформы сельского хозяйства, и к началу 1980-х годов на смену коллективизации пришло крестьянское фермерское хозяйство, что стимулировало резкий рост производства сельскохозяйственной продукции. В прибрежных регионах были созданы четыре специальные экономические зоны, постепенно открывшиеся для инвестиций международных компаний. Подход Дэна состоял в «постоянном экспериментировании, предшествующем повсеместному применению определенного решения»[587], но с твердым намерением произвести масштабные изменения в экономике в целом.

Начавшаяся в конце 1970-х экономическая трансформация позволила Китаю испытать один из наиболее впечатляющих периодов роста в истории человечества[588]. Экономика на основе государственной или общественной собственности стала смешанной с существенной долей частного сектора. Командно-административная система хозяйствования постепенно превратилась в рыночную по своей сути экономику, в которой, однако, присутствует тесная связь между частными предприятиями и государственными учреждениями. Несмотря на то что сам Дэн никак не был в это вовлечен, между высокопоставленными чиновниками и частным бизнесом (в том числе и с многочисленными зарубежными подразделениями) сложились особые отношения, благодаря которым многие партийно-государственные деятели приобрели огромные состояния[589]. В числе результатов предпринятых Дэном системных изменений в экономике оказались коррупция и имущественное неравенство. Они являются также ахиллесовой пятой системы, поскольку в отсутствие демократической подотчетности потенциальной опасностью для режима является народный гнев в связи с такими явлениями.

Однако от превращения Китая в мировую фабрику и возрастания его роли как ключевого игрока мировой экономики выиграли не только представители нового класса супербогатых. Годовые темпы экономического роста на уровне 10 % позволили сотням миллионов людей повысить уровень своего благосостояния. Удивительно высокими темпами шла и урбанизация. Если к моменту смерти Мао в 1976 году 80 % населения Китая проживало в сельской местности, то к 2012 году уже почти половину из 1,3 миллиарда жителей страны составляли горожане[590]. Хотя и сегодня бóльшую часть городского населения составляют заводские рабочие, но налицо и резкий рост числа зажиточных представителей среднего класса. Несмотря на крайне неравномерное распределение плодов ускоренного экономического роста, реформы Дэна принесли очень многим значительно больше осязаемых материальных благ по сравнению с нищенской уравниловкой Мао.

При Дэне и его преемниках наблюдались и некоторые политические послабления. Его курс на поощрение учебы молодых китайцев за рубежом и открытость страны прямым иностранным инвестициям не могли не привести к лучшему пониманию внешнего мира, в том числе и иных политических систем. Границы возможного в политических дискуссиях стали шире, чем были на протяжении большей части периода правления Мао. Тем не менее, выступая за коренные перемены в экономике, Дэн твердо возражал против качественных изменений политического строя. Он оставался приверженцем властной монополии компартии и был готов безжалостно расправляться с теми, кто бросал ей вызов во имя демократии. Поэтому именно Дэн в большей степени, чем кто-либо другой, настаивал на применении армии и танков для разгона протестующих на площади Тяньаньмэнь ценой любых жертв, что привело к гибели сотен демонстрантов и даже случайных свидетелей происходившего[591]. Против введения на улицах Пекина военного положения возражал генеральный секретарь компартии Чжао Цзыян, ранее умело и с энтузиазмом проводивший экономические реформы Дэна на посту премьера. В результате с этого момента и до конца своих дней он находился под домашним арестом[592].

Дэн Сяопин и Михаил Горбачев остаются двумя великими преобразователями коммунистического строя, но их достижения очень различаются между собой. Сравнение их значимости зависит от ценностных установок оценивающего. Горбачев сыграл решающую роль в получении целого сонма личных свобод (слова и печати, собраний, вероисповедания, общения, гражданских сообществ и передвижения) несколькими сотнями миллионов человек — то есть населением Советского Союза и стран Восточной Европы. Дэн Сяопин сыграл не менее значительную роль в подъеме жизненного уровня еще большего количества людей, не предоставив им никаких из вышеупомянутых свобод, за исключением свободы выезда за границу. Сегодняшний Китай — гибрид, сочетающий коммунистический политический строй с некоммунистической экономической системой. Несмотря на то что Дэн защищал первое, его вполне заслуженно можно отнести к числу преобразующих лидеров благодаря решающей роли, сыгранной им в переходе ко второму. В современном Китае наследие Дэна намного заметнее, чем наследие Горбачева в современной России. Сегодняшний Китай во многих отношениях создан именно Дэном. Если этой стране удастся продолжать сочетать стремительный экономический рост с относительной политической стабильностью, Китай, унаследованный от Дэна, будет играть в двадцать первом столетии куда более важную роль, чем Китай Мао Цзэдуна в двадцатом.

Нельсон Мандела

О конце режима апартеида в Южной Африке уже упоминалось в предыдущей главе в связи с рассмотрением в качестве переосмысливающего лидера Ф. В. де Клерка. Мы увидели, что быстрый переход к власти большинства в Южной Африке в начале 1990-х годов во многом был обусловлен переменами в Советском Союзе, особенно изменениями в советской внешней политике и концом «холодной войны». К концу 1980-х годов жупел коммунизма, которым, по утверждению белых расистов, был бы чреват переход к правлению большинства в Южной Африке, стал выглядеть еще неправдоподобнее, чем когда-либо прежде. Это же, хотя и несколько иначе, признаёт и Ф. В. де Клерк, который пишет, что без инициированных Горбачевым перемен «наш собственный процесс преобразований в Южной Африке шел бы значительно более трудно и задержался бы еще на несколько лет»[593].

Нельсон Мандела уже давно был самым известным в мире борцом с режимом апартеида. Он родился в 1918 году в семье младшего вождя в автономном южноафриканском регионе Транскей. Когда ему было всего девять лет, его отец умер, и опекуном стал верховный вождь народности тему Джонгинтаба Далиндъебо, в доме которого он воспитывался. Стиль его руководства, который, по воспоминаниям Манделы, был скорее коллективным, чем индивидуальным, оказал большое влияние на будущего президента Южной Африки. Время от времени всех окрестных вождей и старост созывали на собрание в Великом Месте, где Джонгинтаба приветствовал собравшихся и объяснял причину встречи. По словам Манделы, «с этого момента он не произносил ни слова до тех пор, пока собрание не подходило к концу»[594]. Мандела, который мальчишкой завороженно наблюдал за этими собраниями, описывает их так:

«Высказывались все, кто хотел. Это была самая настоящая демократия. Выступающие различались по своему иерархическому положению, но выслушивали всех: вождей и подчиненных, воинов и шаманов, лавочников и фермеров, землевладельцев и батраков. Говорящих не прерывали, и собрания могли продолжаться долгими часами. Самоуправление основывалось на том, что каждый мужчина был вправе высказать свое мнение и считался равноправным гражданином. (К сожалению, женщины считались гражданами второго сорта.)»[595].

Не считая отсылки к подчиненному положению женщин, память Манделы, возможно, по-стариковски несколько приукрашивает степень существовавшей демократии. Но восприятие и избирательная память о личном опыте могут влиять на будущие поступки сильнее, чем объективный отчет бесстрастного историка или антрополога. Существенными элементами самовосприятия Манделы были и его знание племенной культуры, и англизированное образование, полученное им в школах и университетах Южной Африки. Он отмечает, что регента (как называли верховного вождя) часто критиковали, иногда очень резко, но он «просто слушал» и «не выказывал никаких эмоций». Собрания продолжались до достижения консенсуса или до момента, когда все присутствующие понимали, что каждый останется при своем мнении и лучше перенести решение вопроса на более поздний срок. Мандела говорит, что не было и речи о подавлении меньшинства большинством. Регент выступал только в самом конце собрания, подводя итог сказанному. «Как руководитель, я всегда следовал принципам, впервые продемонстрированным мне регентом в Великом Месте. Я всегда старался выслушать всех участников дискуссии, прежде чем высказать собственное мнение»[596].

Мандела учился в миссионерских школах и получил высшее образование в основных учебных заведениях для африканцев — Университетском колледже Форт Хэр (откуда его исключили за организацию забастовки), а затем в Университете Витватерсранда. Очень скоро Мандела стал выделяться из общей массы и другими качествами, помимо своего высокого роста (который был почти таким же, как у де Голля). Он стал одним из немногочисленных южноафриканских чернокожих адвокатов, а с начала 1940-х годов занялся и политической деятельностью. В 1944 году вместе с друзьями и давними коллегами по Африканскому национальному конгрессу (АНК) Уолтером Сисулу и Оливером Тамбо он основал Молодежную лигу, во многих отношениях радикальное ответвление в целом умеренного АНК. Изначально она придерживалась радикально-националистического направления, и ее члены с недоверием относились к сотрудничеству с белыми, в том числе с коммунистами, имевшими некоторое влияние в АНК. В 1949 году Мандела призвал исключить их из АНК. Однако уже через год в Южной Африке был принят Закон «О подавлении коммунизма», достаточно широкие формулировки которого позволяли ставить вне закона любую оппозиционную организацию или отдельного человека[597]. Общая угроза заставила Манделу объединиться с коммунистами в борьбе против правления белого меньшинства. В своей речи в южноафриканском суде в 1964 году Мандела провел различия между целями коммунистов и АНК. По его словам, коммунисты стремились к устранению капиталистов и установлению власти рабочего класса, в то время как целью АНК было достижение гармонии классовых интересов. Однако: «Теоретические разногласия между борцами с угнетением являются на данном этапе непозволительной роскошью. Кроме того, на протяжении многих десятилетий коммунисты были единственной политической силой в Южной Африке, готовой относиться к африканцам как к равным себе человеческим существам — разделять с нами трапезу, говорить с нами, жить и работать вместе. Поэтому сегодня многие африканцы склонны ставить знак равенства между свободой и коммунизмом»[598].

Мандела недвусмысленно давал понять, что придерживается иной позиции. Он подчеркивал свое особое уважение к британскому парламенту, разделению властей в Соединенных Штатах, и особенно — к независимости судебной власти. Отвечая на утверждение о том, что АНК стал орудием в руках Коммунистической партии, он привел пример американского и британского сотрудничества с Советским Союзом в борьбе против нацистской Германии во время Второй мировой войны, добавив, что только Гитлер осмелился бы «предположить, что такое сотрудничество превратило Черчилля или Рузвельта в коммунистов или орудие в руках коммунистов»[599].

В 1957 году Мандела и Тамбо создали одну из первых юридических фирм под руководством чернокожих. На протяжении всего этого десятилетия Манделе часто запрещали его деятельность и иногда отправляли его под арест. Однажды он на протяжении 15 месяцев скрывался от полиции, разыскивавшей его с ордером на арест, перемещаясь из дома в дом и заслужив прозвище «Черный Пимпернель». 21 марта 1960 года в южном пригороде Йоханнесбурга Шарпвилл были убиты шестьдесят девять африканцев — участников демонстрации протеста. В ответ на взрыв возмущения чернокожего африканского большинства и международного общественного мнения расистское правительство ввело чрезвычайное положение и запретило деятельность Африканского национального конгресса[600]. АНК решил уйти в подполье и сформировал координационный комитет в составе пяти человек, одним из членов которого стал Мандела. Ему было поручено вести разъяснительную работу среди рядовых членов организации[601]. Вечер дня шарпвилльской резни Мандела провел, обсуждая ответные действия АНК с Уолтером Сисулу и одним из их белых коллег Джо Слово, который являлся также одним из ведущих деятелей Южноафриканской коммунистической партии. Они решили призвать к всеобщему сожжению пропусков, которые обязаны были иметь при себе все чернокожие африканцы. 28 марта Мандела сжег свой пропуск в присутствии группы приглашенных журналистов. Спустя два дня он был арестован и провел в заключении следующие пять месяцев[602].

С момента ухода организации в подполье Манделу начали рассматривать в качестве ее будущего лидера. Президент АНК вождь Альберт Лутули пользовался большим уважением в мире (в 1961 году он стал первым африканцем, получившим Нобелевскую премию мира), но более радикально настроенные члены АНК считали его чересчур умеренным, отчасти из-за его готовности сотрудничать с белыми, а отчасти из-за приверженности к ненасильственным методам. Мандела был одним из тех, кто после происшедшего в Шарпвилле решил, что ввиду неуступчивости режима и его жестокости по отношению к чернокожему большинству следует перейти к вооруженной борьбе. Он стал главным создателем крыла АНК под названием «Умконто ве сизве» («Копье нации»). Эта организация взяла курс на экономический саботаж, а не на личный террор, считая, что это оставит больше надежд на примирение в будущем. «Умконто» была совместным детищем АНК и Южноафриканской коммунистической партии: ее главой стал Мандела, а начальником штаба — Слово[603]. В 1962 году Мандела ускользнул от разыскивавшей его южноафриканской полиции и провел полгода в визитах к лидерам африканских стран, заручаясь их поддержкой АНК на новом этапе борьбы. Кроме этого, он прошел военную подготовку в Эфиопии и Марокко[604]. Перед возвращением в Южную Африку он посетил Лондон, где встречался со своим старым другом Оливером Тамбо, ныне руководителем эмигрантской секции АНК, а также с представителями Лейбористской и Либеральной партий и христианских организаций, собиравших средства для АНК[605]. 5 августа 1962 года, вскоре после своего возвращения в Южную Африку, Мандела был арестован. Следующие двадцать семь с половиной лет он провел в заключении и вышел на свободу лишь 11 февраля 1990 года, спустя девять дней после отмены южноафриканскими властями запрета на деятельность АНК.

Сначала Манделу приговорили к пяти годам заключения. Однако после того, как в 1964 году стало известно о его руководящей роли в «Умконто», его судили заново, и ему чудом удалось избежать смертной казни. Вместо этого он получил пожизненный срок. В качестве своего последнего слова он произнес в суде четырехчасовую речь, закончив ее словами:

«Всю свою жизнь я посвятил этой борьбе африканского народа. Я боролся с превосходством белых и боролся с превосходством черных. Я дорожил идеалом демократического свободного общества, где все люди живут в гармонии друг с другом и имеют равные возможности. Это идеал, ради достижения которого я надеюсь жить и впредь. Но если понадобится, я готов и умереть ради него»[606].

Многие годы срока своего заключения Мандела провел в исключительно суровых условиях тюрьмы на острове Роббен, и хотя впоследствии его переводили на более приемлемые условия содержания, он всегда был изолирован от остальных узников. Начиная с 1985 года южноафриканские власти начали контактировать с ним, и президент П. В. Бота предлагал ему освобождение из тюрьмы в обмен на отказ от насильственных методов политической борьбы. Однако Мандела отказался от таких условий, что стоило ему еще пяти лет заключения. Он продолжал демонстрировать почти сверхчеловеческое спокойствие, к концу 1980-х все отчетливее понимая, что однажды будет освобожден. Он твердо решил, что это произойдет на условиях, которые устроят и его самого, и АНК.

Упорство Манделы и растущее давление на южноафриканские власти (включая отток капиталов) означали, что де Клерк и его Национальная партия (НП) смогли добиться лишь немногого из того, что они хотели получить в процессе переговоров, как предшествовавших освобождению Манделы, так и непосредственно после этого — гарантий защиты прав меньшинства, прав собственности и соглашения по избирательному праву. В целом же «руководство НП могло торговаться только по вопросам того, как будет уступлена власть в стране»[607]. В 1991 году на первой национальной конференции АНК в Южной Африке после запрета в 1960 году Мандела был избран председателем организации, а в 1993 году он и де Клерк были совместно удостоены Нобелевской премии мира. Даже будучи председателем АНК, национальным героем и одним из главных символов сопротивления апартеиду, Мандела не всегда был способен настоять на своем в вопросах политического курса АНК. Например, в преддверии проведения первых в истории Южной Африки демократических выборов он предлагал снизить возрастной ценз до четырнадцати лет, но был вынужден уступить перед лицом решительного сопротивления членов Национального исполкома АНК[608]. В эти годы Мандела размышлял о природе политического лидерства. В одной из своих записных книжек он написал: «Первой задачей лидера является создание видения. Второй — создание движения сторонников, которые помогут воплотить видение в жизнь и будут управлять процессом через эффективные группы активистов. Люди, следующие за лидером, будут знать, куда их ведут, потому что он донес до них свое видение, а сторонники согласны и с постановленной им целью, и с процессом ее достижения»[609].

Первой задачей лидера является создание видения. Второй — создание движения сторонников. Люди будут знать, куда их ведут.

Вера Манделы в принцип коллективного руководства и его статус национального героя несколько противоречили друг другу. Вопреки предсказаниям, став первым чернокожим президентом Южной Африки, демократически избранным в 1994 году, он заслужил уважение и даже расположил к себе большинство белого населения страны. Однако его возмущало то, что часть заслуг в переходе Южной Африки к демократии приписывают де Клерку[610]. После всего, что ему пришлось пережить, это было более чем объяснимо. Заседания кабинета министров он проводил скорее на манер регента в Великом Месте. По словам одного из его членов, Мандела «бесстрастно выслушивал, усваивая все сказанное, и лишь после этого выступал сам»[611]. Иногда его линия отклонялась от линии АНК, как, например, в вопросе критики этой организацией выводов созданной Манделой Комиссии истины и примирения. Мандела ответил на нее словами: «Они сработали не безупречно, но очень хорошо, и я одобряю все ими сделанное»[612]. Экономические решения Мандела перепоручал другим, в первую очередь своему заместителю Табо Мбеки, но был очень активен во внешней политике, с удовольствием занимаясь «персональной дипломатией и совершая телефонные звонки главам государств в блаженном неведении относительно существования часовых поясов»[613].

Мандела уделял большое внимание развитию гражданских прав, достижению большего социально-экономического равенства, недопущению расовой дискриминации и примирению различных этнических групп Южной Африки. Некоторые из этих задач были в большей степени реализованы на практике, чем другие. Особенно замечательно то, как Манделе удалось заслужить симпатии абсолютного большинства африканеров, принимая культурные символы, которые в прошлом считались глубоко чуждыми чернокожим южноафриканцам. Широкую известность получил случай, когда Мандела появился на финальной игре чемпионата мира по регби в свитере сборной команды страны, вызвав горячее одобрение у игроков и искреннее восхищение у зрителей. Задача построения гармоничного мультикультурного общества и создания новых форм национального единства, особенно на фоне сохраняющегося резкого имущественного расслоения, всегда считалась крайне тяжелой. И все же трудно представить себе кого-то, кто приступил бы к ее решению удачнее, чем это сделал Мандела, особенно в свете того, что происходило и в прошлом его страны, и в его собственном. Он играл по новым правилам демократии и подал достойный пример континенту с избыточным количеством «пожизненных президентов», уйдя в отставку в 1999 году всего лишь по истечении одного пятилетнего срока. Он скончался в декабре 2013 года в возрасте девяноста пяти лет. Роль Манделы в превращении Южной Африки из страны правящего белого меньшинства, где подавляющее большинство населения было лишено права голоса, в демократическое государство, была важнее, чем чья-либо еще. Апартеид прекратил бы свое существование так или иначе, но без Манделы переход к демократии вряд ли происходил бы так же мирно и при окончательном согласии утрачивающего свою власть белого меньшинства.

Преобразующие и вдохновляющие лидеры

В начале этой главы приводились очень жесткие критерии, по которым можно отнести человека к числу преобразующих лидеров. Пять рассмотренных здесь примеров — люди, занимавшие высшие позиции в исполнительной власти своих стран (в случае Дэн Сяопина скорее де-факто, чем де-юре), и без этого им было бы трудно соответствовать упомянутым критериям. В то же время крайне редко случается так, что глава исполнительной власти настолько сильно меняет обычный ход событий и становится ключевой фигурой в проведении системных изменений. Преобразующий лидер — не то же самое, что вдохновляющий, хотя, разумеется, это не взаимоисключающие категории. Трудно представить себе более политически значимый пример вдохновляющего лидера, чем Махатма Ганди, который, однако, никогда не занимал государственных должностей. Он сыграл важнейшую роль в борьбе Индии за независимость от Великобритании, но вместе с тем его пример ненасильственного сопротивления вдохновил огромное число протестующих в самых разных странах. Современный вдохновляющий лидер, который может стать также и преобразующим лидером — Аун Сан Су Чжи, возглавлявшая демократическую оппозицию бирманскому военному режиму. Если скромная либерализация этого режима станет развиваться в направлении системных перемен, она сможет сыграть огромную роль в их проведении и наверняка будет считаться матерью-основательницей бирманской демократии. В Южной Корее вдохновляющим примером для тех, кто выступал против авторитарного режима, просуществовавшего почти до конца 1980-х, был Ким Дэчжун. Подвергавшийся тюремному заключению, а однажды приговоренный и к смертной казни, Ким сделал очень многое для развития демократии в Корее и в конечном итоге был избран ее президентом в 1998 году. Во время своего пребывания на этом посту он освободил многих политзаключенных и инициировал «политику солнечного света» в отношении Северной Кореи, направленную на разморозку отношений между двумя частями полуострова, которая имела определенный, но непродолжительный успех. Поскольку процесс демократизации в Южной Корее начался еще до его прихода к власти, Ким Дэчжуна нельзя считать в полной мере преобразующим лидером, однако он был мужественной и значительной фигурой на политической сцене Азии. (В 2000 году ему была присуждена Нобелевская премия мира.)

Есть и другие лидеры, которых можно считать и харизматическими, и политически значимыми, но не игравшими решающую роль в системных переменах. Один из них — Борис Ельцин, которого иногда очень ошибочно изображали «отцом российской демократии». Он порвал с руководством КПСС в 1987 году (хотя оставался членом партии до 1990 года) и не повлиял на принятие важнейших решений (в первую очередь о переходе к конкурентным выборам) Горбачевым и его ближним кругом в 1988 году. Американский президент Билл Клинтон говорил, что Ельцин терзался тем, «насколько мало ценят его заслуги в переходе к демократии»[614]. Однако это было вполне обоснованно — он и не начинал процесс демократизации, и не имел возможности этого сделать. Зато ему с огромным успехом удалось войти в политическое пространство, созданное реформами Горбачева.

В наибольшей степени понятию преобразующего лидерства соответствует то, что сделал Ельцин в области экономики. В последние годы существования Советского Союза идея рыночной экономики уже прижилась, и страна уже не имела признаков того, что можно было бы назвать плановой или командно-административной системой хозяйствования. Тем не менее в период руководства Ельцина был сделан целый ряд практических шагов к созданию свободного рынка, первым из которых стала крайне важная либерализация цен в январе 1992 года. Но построенное в 1990-х было, скорее, не рыночной экономикой, а «дурным примером хищнического капитализма», как гласит название книги шведского исследователя Стефана Хедлунда[615]. Природные богатства России были по бросовым ценам розданы на сфальсифицированных аукционах «назначенным миллиардерам». Народное недовольство в этой связи и сопутствующие крайности имущественного расслоения и коррупции подорвали поддержку демократии в России. В последние годы существования Советского Союза Ельцин приобрел огромное число сторонников. Он обладал даром овладевать вниманием и импульсивным политическим стилем, которые соответствовали российскому представлению о «сильном лидере». Задолго до передачи в 2000 году власти Владимиру Путину, пообещавшему ему и его семье иммунитет от судебного преследования, Ельцин утратил львиную долю своей популярности, сделав для дела демократии больше плохого, чем хорошего[616][617].

Несколько более подходящим кандидатом на рассмотрение в качестве преобразующего лидера является Лех Валенса. В 1970-х он стал лидером рабочих польских судостроительных верфей, а в 1980–1981 гг. был вдохновенным и политически дальновидным руководителем массового рабочего движения «Солидарность», потрясшего основы польского партийно-государственного строя. С лета 1980-го по декабрь 1981-го в Польше де-факто существовали плюрализм и динамично развивающееся гражданское общество, наиболее заметную роль в котором играли «Солидарность» и католическая церковь; к обеим из них относились миллионы людей. Если бы польским властям не удалось ввести военное положение в декабре 1981 года, результатом которого стал арест Валенсы и других ведущих деятелей «Солидарности» и превращение этой организации в тень былого, то Валенса, безусловно, мог бы стать преобразующим лидером. Однако переход Польши к демократии состоялся не в начале 1980-х (тогда коммунистический строй был восстановлен), а в конце этого десятилетия, когда решающее значение имели уже внешние факторы. Легализация «Солидарности» в 1989 году и ее впечатляющая победа на всеобщих выборах были обусловлены реакцией руководства польских коммунистов на перемены в Москве, порожденный этими переменами рост ожиданий польского общества и приближающийся конец «холодной войны». Некоторое время Валенса оставался в центре внимания поляков (а в 1990 году был избран президентом страны, после чего его популярность пошла на убыль), но и без него Польша очень быстро стала бы некоммунистической и независимой. Для этого полякам было нужно только поверить в то, что, если они сметут своих собственных коммунистических правителей, за этим не последует советская военная интервенция[618].

То же справедливо и в отношении Вацлава Гавела и «Бархатной революции» в Чехословакии в конце 1989 года. Гавел был лидером с высочайшим моральным авторитетом: известный писатель, сознательно вставший на путь притеснений и регулярных тюремных отсидок вместо следования правилам консервативного коммунистического режима, навязанного стране после подавления советскими танками Пражской весны 1968 года. Однако в период между 1969 и 1988 годами подавляющее большинство населения Чехословакии выбрало для себя спокойную жизнь. Удостоившись сомнительной чести стать последней страной, пережившей советскую агрессию (призванную восстановить коммунистическую догму и утвержденных Москвой руководителей), жители страны были исключительно осторожны во всем, что могло быть чревато повторной интервенцией. До агрессии августа 1968 года коммунисты в Чехословакии были меньшинством, но это меньшинство было значительно большей численности, чем аналогичное в Польше. После вторжения и в Чехии, и в Словакии стало намного меньше тех, кто верил в коммунизм. Люди просто ушли с головой в частную жизнь. Не было никаких причин сомневаться в том, что Чехословакия станет некоммунистической практически сразу же после того, как станет понятно, что это не приведет к появлению иностранных солдат на улицах Праги и Братиславы. Стране повезло с Гавелом — не будучи прирожденным политиком, этот человек обладал моральным авторитетом, к которому можно было воззвать, когда для этого наступит время. Он был впечатляющим лидером, готовым не только красноречиво выражать свои мысли, но и пожинать плоды их распространения. Однако его нельзя отнести к числу преобразующих лидеров, поскольку и в его отсутствие чехи и словаки все равно совершили бы мгновенный переход к демократии, увидев, как в этом же направлении спокойно движутся поляки и венгры, и даже восточным немцам сходят с рук массовые демонстрации против их непопулярного режима.

* * *

Преобразующими лидерами становятся не только в силу выдающихся личных качеств, поскольку таковыми обладал и Гавел, например, а очень многие из вдохновляющих лидеров никогда не занимали никаких государственных должностей. Из пяти преобразующих лидеров, рассмотренных в этой главе, Суарес обладал наименее незаурядными свойствами характера, а самым поразительным человеком и с точки зрения перенесенных страданий, и с точки зрения великодушия, проявленного после победы, был Мандела. В достоинстве и личном обаянии с ним мог бы соперничать лишь де Голль. Горбачев и Дэн Сяопин круто изменили жизнь самого большого числа людей. В одном случае это произошло благодаря содействию демократизации половины европейских стран, а в другом — благодаря повышению уровня жизни еще большего числа людей путем экономических преобразований в самой населенной стране мира. Всех их объединяет то, что время, место и обстоятельства поставили политиков в ситуацию, когда они смогли использовать свой единственный шанс внести решающий вклад в изменение системы.

Глава 5

Революции и революционное лидерство

Системные изменения производят не только преобразующие лидеры. Они бывают и делом рук революционных лидеров при условии, что революция проходит успешно. Однако революционных лидеров, которым не удалось низложить действующую власть, значительно больше, чем тех, у которых это получилось. В условиях авторитарного режима неудача руководителя революции означает его казнь или в лучшем случае тюремное заключение. В устоявшихся демократиях революционеры терпели неудачу всегда. К счастью для них, руководство или принадлежность к революционному движению обычно влекли за собой всего лишь маргинализацию, если, конечно, они в своих действиях не доходили до применения насильственных методов. Неудачи революционных лидеров и партий в условиях демократии объясняются просто. Власти несут ответственность за свои решения перед наделенными законными правами гражданами. Это серьезно побуждает власти обращать внимание на мнения и интересы людей, а не доводить их возмущение до точки кипения. Самое важное — свободные и честные выборы, наличие которых означает возможность смены власти и сохранения надежды на значительные политические сдвиги и отсутствие необходимости в вооруженных восстаниях или резких системных изменениях. Как заметил чешский писатель Людвик Вацулик в своей речи, произнесенной в 1967 году в Праге и сильно разгневавшей коммунистическое начальство, принципы и нормы демократии являются «изобретением человечества, существенно затрудняющим работу руководителей». Для руководимых (то есть для граждан страны) они являются очевидным благом, поскольку обеспечивают подотчетность власти. При этом Вацулик отмечал их пользу и для власть имущих, поскольку демократическая законность «спасает от расстрела» министров павших правительств[619].

Изучение революционных лидеров предполагает ясность в том, что именно понимается под революцией. Само слово, происходящее от латинского «revolutio» — обращение, указывает на некое круговое движение с возвратом в исходную точку. И действительно, нередко результатом революции становится замена одного вида авторитарной власти другим. Однако после Великой французской революции это понятие приобрело дополнительное значение, отличное от круговорота властей. По Сэмюелу Хантингтону, в ходе революции «происходит молниеносное насильственное разрушение существующих политических институтов, мобилизация новых политических групп и создание новых политических институтов»[620]. По Джону Данну, «революции представляют собой одну из форм масштабных и молниеносных перемен в жизни общества, производимых насильственным путем»[621]. Кроме того, даже когда, как это обычно бывает, на смену свергнутому революцией деспотическому режиму приходит авторитарное правление, его характер сильно отличается от существовавшего дореволюционного строя. При нем появляются другие политические институты, другие победившие и побежденные социальные слои и, в случае коммунистических революций, другой экономический уклад.

Некоторые авторы не относят насильственные методы к характерным особенностям революций[622]. Однако в таком случае под понятие революции подпадает слишком большое число самых разнообразных политических явлений. Лучше провести четкое различие между революцией в том смысле, в каком используют этот термин такие различные между собой во многих других отношениях теоретики, как Хантингтон и Данн, и такими явлениями, как гражданское неповиновение, пассивное сопротивление, распад государства и государственный переворот. Исключение гражданского сопротивления и мирных манифестаций (даже тогда, когда они приводят к смене правящего режима) из понятия «революция» отнюдь не умаляет их важности и преимуществ. Совсем наоборот, ненасильственное сопротивление авторитарным режимам со стороны огромных масс граждан чаще заканчивается свержением диктатуры, чем вооруженное сопротивление, и с большей вероятностью приводит к последующему установлению демократии[623]. Полезно также отличать революции от расколов в правящих элитах, когда одна фракция побеждает и отстраняет другую. Некая элитарная группа, сместившая в результате дворцового переворота предшествующую, может называть происшедшее революцией (у слова «революция» есть некий романтический флер, тогда как о «перевороте» почти всегда говорят с неодобрительным оттенком), но это будет бессмысленной натяжкой.

Характерные особенности и последствия революции

Каковы основные отличия революции по сравнению с мирным переходом от авторитаризма к демократии? Смена режима носит выраженно революционный характер, когда характеризуется:

• широкомасштабными выступлениями народных масс;

• низвержением существовавших институтов власти;

• утверждением господствующей государственной идеологии послереволюционного строя;

• применением насильственных методов до, во время или непосредственно после смены режима.

Разумеется, как и в случаях других политических понятий, революцию можно определять и по-другому. Однако мы исходим из желательности различия между мирными системными переменами и согласованной передачей власти, с одной стороны, и насильственным свержением режима неким общественно-политическим движением, — с другой.

Предпринимались попытки изучить все известные случаи революций (часто в более широком, чем используемый нами, смысле термина) и определить круг социально-политических условий, в которых они происходят. Подобные попытки обобщения свойств и краткого объяснения причин революций оказывались неудачными в силу слишком широкого разнообразия самих случаев[624]. Можно очертить некоторые из общественно-политических предпосылок революций — в их числе будут война, утрата правителями веры в собственную легитимность, развитие высокообразованного слоя внутри замкнутой политической системы, ухудшение экономического положения населения, острое материальное неравенство, либерализация доселе жестко авторитарного режима и рост ожиданий, которые не в силах удовлетворить действующая власть. Тем не менее мы можем найти массу примеров, когда эти явления налицо, а революции не случаются. Кроме того, ценность попыток обнаружить факторы, которые могли бы служить всеобъемлющими причинами революций, сильно ограничивается разнообразием специфики этих явлений в каждом отдельно взятом случае.

Самое смелое из общих определений принадлежит Карлу Марксу. Он видел истоки революционных преобразований в противоречиях (то есть в растущем несоответствии) между институциональными отношениями и изменяющимися производительными силами[625]. Государственная власть была инструментом правящих классов, и он рассматривал классовые противоречия в качестве двигателя исторических изменений, кульминацией которых должна была стать пролетарская революция, низвергающая капитализм и буржуазию. Промежутком между капитализмом и коммунизмом должен был служить период «революционной диктатуры пролетариата», но он служил переходной фазой к коммунизму, который в своей высшей форме должен был являть собой бесклассовое, лишенное государственности общество[626]. Это учение вдохновляло множество революционных движений. Некоторым из них удавалось покончить с капитализмом, но ни одно и близко не подошло к воплощению Марксовой мечты о коммунистическом обществе. Хотя сам Маркс не придавал особого значения ни лидерам, ни идеологии (в его понимании классы были важнее вождей, а идеологии были сопутствующими явлениями социально-экономического развития), международное коммунистическое движение двадцатого века парадоксальным, но весьма впечатляющим образом опровергло эти положения его доктрины. Идеи имели огромную важность для таких деятелей, как Ленин и Мао Цзэдун, которые, в свою очередь, сыграли решающую роль в качестве лидеров революционных изменений и установления коммунистического строя в самой большой и самой густонаселенной странах мира соответственно[627].

Революции не обязательно возглавляют сильные лидеры. Некоторые из них бывают относительно безлидерными, но это состояние не продолжается долго после того, как революции удается свергнуть противостоящий ей режим. Поразительно, насколько часто революционные лидеры, у которых получается победить авторитарный режим, встают во главе не менее авторитарного, хотя, возможно, и иначе устроенного, и примеры того, на что они оказываются способны после революции, рассматриваются в этой и следующей главах. Поскольку в отличие от политического устройства замена политической культуры дается куда сложнее, многое может зависеть от политико-культурного наследия новых руководителей. Кроме того, огромное значение имеют ценности, политические взгляды и методы управления обустроившегося во власти главы революционного руководства (это всегда было исконно мужским занятием). Хотя ни один из таких лидеров не начинал с абсолютно чистого листа, у них было намного больше выбора, чем у тех, кто находился в условиях устоявшейся демократии. Разумеется, их могли ограничивать внешние и внутренние обстоятельства, но институты и обычаи по определению сдерживали их в намного меньшей степени.

Мексиканская революция

В двадцатом веке наибольший мировой резонанс имели революции, в результате которых к власти приходили коммунисты. Мы вернемся к ним и к их лидерам несколько позже. В первой четверти двадцатого века, помимо российских, было еще три революции, оказавших долговременное воздействие, — в Мексике, Китае и Турции. Мексиканская революция стоит в этом ряду особняком не только потому, что была в значительно меньшей степени результатом национального и культурного движения, чем две другие, но еще и потому, что у нее не было единственного лидера, очевидным образом возглавляющего революционный процесс — такого, как Сунь Ятсен в Китае или Ататюрк в Турции.

Эрик Хобсбаум заметил, что «люди становятся революционерами, когда их относительно скромные жизненные запросы начинают выглядеть недостижимыми без революции»[628]. Такая радикализация не обязательно имеет следствием успех революции. Тем не менее в Мексике именно превращение множества крестьян в революционеров из-за падения и без того весьма скромного уровня жизни в сельской местности привело в конечном итоге к победе революции. Она началась в 1910 году и сопровождалась ожесточенной борьбой на протяжении следующего десятилетия. Характер авторитарного режима, вызвавшего народное восстание, не оставлял сомнений в том, что цели реформаторов могут быть достигнуты только революционными методами. В числе этих целей были реформы земельного и трудового законодательства, всеобщий доступ к образованию и сопротивление иностранному экономическому господству и эксплуатации. Основу вооруженных сил революции составляли крестьяне, чей уровень жизни падал на протяжении непосредственно предшествовавших ей лет. У революции был целый ряд руководителей, которые, однако, не создали сплоченного движения, а были географически разобщены, политически разнородны и в течение десятилетия революционной войны и общего хаоса часто вступали в стычки друг с другом.

Диктатором в Мексике в момент начала революции в 1910 году был Порфирио Диас, пришедший к власти путем переворота, как и многие его предшественники девятнадцатого века. Начало движению положило недовольство диктатурой Диаса со стороны среднего класса. Зачинщиком выступил богатый землевладелец Франсиско Мадеро, придерживавшийся идеалистических взглядов. Он потребовал соблюдения норм Конституции Мексики 1857 года и выступил противником Диаса на президентских выборах 1910 года. В награду за свою смелость он был отправлен за решетку сразу же после того, как Диас победил на них в результате обычных для себя фальсификаций. Выйдя из тюрьмы в ноябре 1910 года, Мадеро, вместо того чтобы спокойно удалиться в свое имение, призвал к насильственному устранению режима Диаса. В первых рядах тех, кто с готовностью откликнулся на его призыв, была сельская беднота, среди которой были и представители коренного населения, лишившиеся земель своих предков, но основную массу составляли mestizos (метисы). Первоначальная цель революции, состоявшая в смещении Диаса, была достигнута в 1911 году, когда советники убедили его подать в отставку.

На значительно более свободных по сравнению с проведенными в предыдущем году выборах президентом был избран Мадеро. Это не положило конец насилию, поскольку в глазах сторонников старого порядка он выглядел слишком реформаторски, а проведенные им изменения оказались чересчур скромными, чтобы удовлетворить силы, вступившие в борьбу в сельской местности. Президентство Мадеро закончилось военным переворотом в 1913 году, а сам он был убит. Режим жестокой военной диктатуры не смог, однако, остановить повстанческое движение. В различных частях страны на авансцену вышли местные лидеры, участвовавшие в революционной борьбе с 1911 года. Самыми заметными из них были Эмилиано Сапата на юге Мексики и Франсиско (Панчо) Вилья на севере. Сапата был в числе тех, кто разочаровался в Мадеро, особенно из-за того, что крестьянам не были сразу же возвращены конфискованные у них земельные участки. И Сапата, и Вилья были опытными партизанскими военачальниками и располагали армиями верных сторонников. Они привлекали своей близостью к народу и демократизмом, однако не имели ни политических амбиций национального уровня, ни сколько-нибудь проработанной идеологической базы. Сапату заманили в засаду и убили в 1919 году, еще в ходе боевых действий партизанской войны. В 1923 году, спустя три года после окончания революционной войны, был убит и Вилья[629].

В отличие от трех других главных революций первой четверти двадцатого века мексиканская революция не была вдохновлена какой-то великой идеей. Проходившая одновременно с ней китайская основывалась на желании создать модернизированное национальное государство, турецкую подстегивали представления о вестернизации и секуляризации, а российская революция 1917 года была направлена на упразднение капитализма и самодержавия и воодушевлена мечтой о построении коммунизма. В Мексике же крестьяне делались революционерами не в связи с неким видением будущего, а в первую очередь требуя восстановления своих утраченных прав. Достаточными побудительными мотивами для вооруженной борьбы были упразднение местных свобод, превращение независимых крестьян в безземельных батраков и растущее обнищание сельского населения. Таким образом, цели мексиканской революции были достаточно умеренными. У нее не было ни единственного авторитетного лидера, ни «интеллектуальных отцов», ни претензий на общемировое значение, ни утопических целей[630].

Это была намного менее идеологизированная революция по сравнению с происходившими примерно в то же время революциями в Китае и Турции, не говоря уже о российской. Особенно контрастно она выглядит в сравнении с выдающимся примером радикальных преобразований в Советском Союзе второй половины 1980-х годов, о котором рассказывалось в предыдущей главе. В советском случае это были (по выражению Горбачева) «революционные» изменения, производившиеся эволюционными и реформаторскими средствами[631]. В Мексике происходило обратное — реформы проводились революционным путем[632]. Более того, значительные и конкретные политические и социальные инновации были произведены режимом, установившимся в 1920 году после десятилетия революционных потрясений. Некоторые из этих изменений не соответствовали намерениям отдельных революционных вождей, чья поддержка носила точечный, региональный и персонифицированный характер. Установившийся же режим был в большой степени централизованным, государственническим и бюрократическим. Тем не менее послереволюционные власти содействовали аграрной реформе и продвигали светское образование. В 1920-х годах были созданы новые институты, в том числе Министерство образования в 1921 году, Центральный банк Мексики в 1925 году, Национальная ирригационная комиссия в 1926 году и новая официальная политическая партия ПНР в 1929 году[633].

Многие из представителей старой элиты предреволюционного периода были вытеснены. Президентом, оставившим наиболее значительный след в мексиканской политике начала 1920-х годов, был Альваро Обрегон, сторонник умеренного реформатора Мадеро и оппонент Сапаты и Вильи. При этом он был отнюдь не промах в том, что касалось популизма и радикальных политических жестов. Заняв Мехико в разгар революционной войны в период, когда население голодало, он распорядился раздать беднякам часть церковных богатств и заставил богатых торговцев подметать городские улицы[634]. Став президентом в декабре 1920 года, он не только реформировал образование и трудовое право, но и повел антиклерикальную политику, которая его в конечном итоге и погубила в самом буквальном смысле. Реагируя на запрос на бóльшую экономическую самостоятельность страны, он пошел на конфликт с Соединенными Штатами, которые признали его правительство только в 1923 году после обещания не национализировать американские нефтяные компании. Новые послереволюционные законы запрещали Обрегону оставаться президентом второй срок подряд, поэтому в выборах 1924 года он не участвовал, но вернулся в бой четыре года спустя. Его вновь избрали президентом, однако во время торжеств в Мехико по случаю своей победы Обрегон был убит фанатичным католиком, оскорбленным его политикой в отношении церкви.

Выше уже говорилось о том, что непосредственно после успешной революции у руководителя страны есть более широкий выбор вариантов политического курса, чем у президента или премьер-министра страны с устоявшейся демократией. Тем не менее послереволюционный лидер Мексики был отнюдь не свободен от необходимости соблюдать интересы фракций, деловых кругов и общественных институций, среди которых особенно влиятельной была церковь. Однако в целом проводимая социально-экономическая политика соответствовала основным векторам революционного движения. Никто из отдельно взятых лидеров не представлял собой особого исключения в этом смысле. Если бы во главе страны оказался кто-то еще из вождей революции (что почти удалось Панчо Вилье), результат, по утверждению Алана Найта, «был бы — в общем идеологическом смысле — практически аналогичным»[635].

Китайская революция 1911–1912

Китайская революция конца 1911-го — начала 1912 года не только прервала длившееся два с половиной столетия правление династии Цин, но и существовавшую на протяжении двух тысячелетий императорскую власть. Китай стал республикой в феврале 1912 года, когда суд склонился перед напором революционных сил и провозгласил отречение от престола ребенка-императора, пятилетнего Пу И. Это стало хорошей иллюстрацией суждения Де Токвилля о том, что самый опасный момент для авторитарного режима наступает тогда, когда он начинает реформироваться. В течение первого десятилетия двадцатого века был предпринят ряд важных реформ. В 1905 году вдовствующая императрица Цыси направила китайскую делегацию в Японию, Соединенные Штаты и пять европейских стран для изучения их опыта государственного управления. Были внесены конституционные изменения и проведена реформа образования, однако первые не привели к сколько-нибудь заметному ослаблению власти существующей элиты, а вторые не уравновешивали преимуществ, существовавших для выходцев из богатых семей. Кроме того, в судебной власти и правительственных учреждениях по-прежнему доминировали создавшие Цинскую династию маньчжуры, а представители абсолютного большинства населения страны, ханьцы, в них почти не допускались. Самой значительной реформой стало создание в 1909 году провинциальных ассамблей и неожиданно терпимое отношение к массовым собраниям[636]. Призывы к более масштабным реформам исходили от наиболее высокообразованных членов этих ассамблей.

В конце 1911 года произошел ряд восстаний под руководством местных армейских командиров. Эти бунты отражали их возмущение степенью отставания Китая от Японии в военном и экономическом отношении. Кроме того, они недвусмысленно давали понять о наличии в среде этих провинциальных военачальников выраженных анти-Цинских националистических настроений. Еще в большей степени были убеждены в срочной необходимости модернизации страны многие представители образованного среднего класса, особенно из числа получивших образование за границей. Бунты происходили то в одном, то в другом регионе, и в конце года была провозглашена республика с правительством в старой столице — Нанкине, пока имперская власть кое-как удерживалась в Пекине. Ближайшим китайским аналогом «лидера оппозиции» был Сунь Ятсен, который в течение уже многих лет, проведенных по большей части в эмиграции, призывал покончить с маньчжурским правлением и создать в стране современную республиканскую власть. Сунь узнал о восстаниях на своей родине из газеты, прочитанной им в Денвере, поскольку на момент начала китайской революции находился в Соединенных Штатах. Он не стал стремглав возвращаться в Китай, а направился вместо этого в Париж и Лондон. Его целью было убедить европейские правительства сохранять нейтралитет по мере разрастания внутрикитайского конфликта и прекратить финансовую поддержку императорской власти. Сунь вернулся в Китай в Рождество 1911 года, и его статус политического и интеллектуального лидера революционного движения получил свое подтверждение в виде избрания на пост «временного президента» страны участниками совещания представителей шестнадцати провинциальных ассамблей в Нанкине[637].

В ноябре 1911 года Цинский двор вызвал в Пекин талантливого и амбициозного военачальника Юань Шикая. Ранее он конфликтовал с отцом Пу И, регентом князем Чуном, и был отставлен от придворной службы. Теперь же династия поверила в то, что Юань — та сильная фигура, которая лучше остальных сможет договориться с бунтующими по всей стране военными, а при отсутствии договоренности — подавить мятежников. В ноябре 1911 года Юаня назначили премьер-министром, и он сформировал кабинет, состоявший в основном из его собственных сподвижников. Двор разделился на тех, кто считал, что дни маньчжурской династии сочтены, и тех, кто рассчитывал, что Юань Шикай сможет ее сохранить. Сам Юань проявлял все большее нежелание делить власть с императорской династией — и, как выяснилось несколько позже, с кем бы то ни было вообще. Чашу весов на сторону противников сохранения императорского трона склонила серия убийств в стане роялистов, в организации которых подозревали Юаня, и численное преимущество ханьских войск над маньчжурскими, достигнутое в Пекине. Об отречении императора-ребенка, а следовательно, и конце династии, было объявлено 12 февраля 1912 года[638].

В 1921 году остатки недолговечного пекинского парламента пожаловали Суню титул «президента», но это было далеко не всенародное признание.

Хотя временным президентом уже был избран Сунь Ятсен, в его распоряжении не было вооруженных сил, каким-либо образом сопоставимых с теми, которыми командовал Юань Шикай. Сунь не стал затягивать период «двоевластия» и, пробыв в «президентском» статусе всего шесть недель, убедил собравшихся в Нанкине делегатов Национального совета избрать временным президентом страны Юаня. Однако приставка «временный» имела для Суня большое значение. Он выступал и за послереволюционное конституционное правительство, и за частичную демократизацию в Китае. К марту 1912 года был создан проект Конституции страны и начата подготовка к парламентским выборам как в сенат, который избирался провинциальными ассамблеями, так и в палату представителей, избираемую прямым голосованием из расчета один депутат на 800 000 жителей. Влияние политического устройства Соединенных Штатов было очевидным: численность сената, члены которого избирались на шестилетний срок, — невелика, а палата представителей, срок полномочий депутатов которой до переизбрания был наполовину короче, — значительно больше. Избирательное право было далеко не демократичным — женщины по-прежнему не имели права голоса, а имущественный ценз был достаточно высок. По расчетам, в выборах могли принять участие около сорока миллионов мужчин, что составляло примерно 10 % тогдашнего населения Китая[639].

Тем не менее выборы могли стать важным первым шагом на пути к демократии. Они были как минимум не столь же недемократическими, как любые последующие выборы на материковой части Китая (в отличие от Тайваня нескольких последних десятилетий). Свой Революционный альянс Сунь Ятсен превратил в политическую партию Гоминьдан. На выборы эта националистическая партия пошла под руководством талантливого молодого политика Сун Цзяожэня. Он работал под руководством Сунь Ятсена в Революционном альянсе, когда оба они находились в эмиграции. Будучи союзником Суня, Сун не относился к числу его безоговорочных приверженцев. По вопросам конституционного устройства их мнения расходились. Сун был сторонником парламентского строя, в котором парламент и премьер-министр обладают значительно бóльшими властными полномочиями, чем президент, чисто формально возглавляющий государство. В то же время Сунь хотел вернуться на президентский пост, который уже занимал недолго и временно, но на сей раз уже полностью легитимно. Он не имел ни малейшего желания оставаться лишь номинальным руководителем своей партии в случае ее успеха на выборах[640].

В январе 1913 года были объявлены результаты выборов, и этот расчет Сунь Ятсена оказался вполне обоснованным. Из четырех партий, участвовавших в выборах, Гоминьдан получила значительное, хотя и не абсолютное большинство в обеих палатах. Было очевидно, что она будет играть ведущую роль в формировании нового правительства и назначении премьер-министра. Ожидалось, что в последнем случае выбор падет на Сун Цзяожэня как на главу самой успешной из партий. Но в марте 1913 года на платформе шанхайского железнодорожного вокзала, где он ожидал поезда на Пекин, чтобы отправиться на переговоры с Юанем о составе правительства, на Суна было совершено покушение. Двумя днями позже он скончался в больнице. По общему мнению, за этим убийством стоял Юань, не желавший делиться недавно обретенной властью[641].

Как бы то ни было, но с установлением авторитарной власти Юань не медлил. На протяжении всего 1913 года полиция по его указанию преследовала членов парламента от Гоминьдана и их сторонников, а в январе 1914 года он официально распустил парламент, дополнив это роспуском провинциальных ассамблей в феврале того же года. В 1915 году он даже предпринял попытку провозгласить себя императором и стать основателем новой династии. Специально подобранный состав «Ассамблеи депутатов» единогласно умолял его принять императорские полномочия. Однако это восстановило против него часть его бывших сторонников в столице, а в провинциях вспыхнули крупномасштабные протесты, которые во многих случаях заканчивались провозглашением независимости от Пекина. В следующем году Юань умер естественной смертью, после чего последовали несколько лет хаоса, в котором правили бал региональные «военные правители» (часть которых ранее была лояльна по отношению к Юаню). Центральная власть расколовшегося Китая была слаба и в административном, и в военном плане. Версальская мирная конференция 1919 года по итогам Первой мировой войны только усугубила положение дел. Победоносные союзники, на словах выступавшие за соблюдение интересов Китая, на деле обошлись с ним некрасиво. Существовавшие до войны германские экономические концессии отошли к японцам, которые также получили право держать войска в двух китайских провинциях[642].

Протесты против слабости правительства перед лицом высокомерно-пренебрежительного отношения версальских победителей к суверенитету Китая начались 4 мая 1919 года с демонстрации примерно 3000 студентов Пекинского университета. Эту акцию увенчали захват и поджог частью студентов дома одного из министров правительства, которого они обвиняли в унизительных уступках японцам. Другого известного политика студенты жестоко избили, а их самих не менее жестоко избивала полиция (один из них впоследствии скончался от полученных увечий). Студенческий протест дал имя значительно более массовому направлению критической мысли, которое уже было заметно в китайском обществе. Оно стало называться Движением 4 мая[643]. Многие из его ведущих идеологов были связаны с Пекинским университетом.

После смерти Юаня страна скатилась к засилью региональных военных клик, и главным руководителем стал военный Дуань Цижуй, назначенный премьером в 1916 году. Несмотря на то что Дуань был выдвиженцем и преданным сторонником Юань Шикая, он не поддерживал намерение последнего сделаться императором[644]. В 1913 году жестокие преследования со стороны Юань Шикая (Дуань Цижуй на тот момент был исполняющим обязанности премьера) вынудили Сунь Ятсена эмигрировать вновь. За время, проведенное за пределами страны, он превратил Гоминьдан в иерархически организованную дисциплинированную партию, в которой превыше всего ценилась личная преданность ее лидеру. По его мнению, следующая революция должна была быть прежде всего военной, после чего последует период «обучения» китайского народа. Лишь по завершении этого процесса население в целом будет готово к самоуправлению в рамках республиканского государственного строя[645]. Хотя Сунь не был коммунистом, на него, как и на других китайских революционеров, оказала влияние большевистская революция в России. После унизительного обращения с Китаем в Версале и в свете того, что европейские державы были больше всего обеспокоены защитой своих экономических интересов в стране, Сунь был готов к сотрудничеству с новым советским руководством. Оно, в свою очередь, хоть и не считало Китай созревшим для социализма советского образца, охотно помогало наладить сотрудничество между китайскими националистами и вновь созданной Китайской коммунистической партией. Желание большевиков помогать антиимпериалистическим революционным силам в Китае находилось в полном соответствии с «реальной политикой», поскольку дружественный Китай мог стать полезным союзником в противостоянии с Японией. В русско-японской войне 1904–1905 годов победителями оказались японцы, и хотя вину можно было возлагать на слабость дореволюционного российского режима, это поражение оставило отпечаток и в сознании большевиков.

Начиная с 1920 года Сунь Ятсен формулировал свои основные идеи под названием «Три народных принципа», которые были призваны расширить популярность его политической партии в массах. Это были национализм, демократия и «народное благосостояние». Все три принципа были достаточно сомнительными или противоречивыми. Самым очевидным был первый, поскольку Сунь был главой партии националистов. С момента своего возвращения в Китай в 1916 году он старался содействовать объединению страны и покончить с военными диктатурами. Проблема состояла в том, что помимо преобладающего ханьского большинства в Китае присутствовали и другие нации, которые, как признавал Сунь, также обладали правами. Кроме того, было не очень понятно, что он подразумевал под демократией (которой внутри самого Гоминьдана было не слишком много). Более того, говорилось, что Китай не готов к полноценной демократии, и мнение Суня о необходимости ограничений избирательного права и периода «обучения» китайского народа является отражением такой точки зрения. Третий принцип иногда переводят как «социализм», но в более буквальном переводе это именно «народное благосостояние». Он отражал намерения Суня не только поднять уровень жизни, но и несколько выровнять его, в том числе в отношении размеров земельных владений[646]. В 1921 году остатки недолговечного пекинского парламента пожаловали Суню титул «президента», но это было далеко не всенародное признание. В последние годы жизни, которые он провел в основном в родной провинции Гуандун, Сунь оставался бесспорным лидером партии националистов, но почти не пользовался поддержкой у военных, поделивших между собой страну. Вскоре после «конференции национального возрождения», состоявшейся в Пекине в ноябре 1924 года, Сунь узнал, что у него рак в неизлечимой стадии. В марте 1925 года он скончался в возрасте пятидесяти девяти лет[647].

Выходец из бедной крестьянской семьи, Сунь Ятсен обладал сильными лидерскими качествами и располагающим к себе характером. Хотя он не участвовал лично в революционном взрыве 1911 года и никогда не возглавлял объединенное китайское государство, его тем не менее справедливо считают одним из отцов и революции, и Китайской республики. Именно он настаивал на целесообразности революционного способа изменения ситуации, в то время как многие другие предпочитали оставаться в рамках курса на конституционное реформирование. Высшее образование и знание английского языка позволили ему успешно представлять на международной арене китайские силы, желавшие покончить с Цинской династией и создать современную республику. Он был главным основателем Гоминьдана — националистической политической партии, которая под руководством преемника Суня Чан Кайши доминировала в Китае до прихода к власти коммунистов в 1949 году[648]. Сунь был лидером реформ и модернизации, но, даже с учетом приверженности демократии, в принципе его вряд ли можно считать демократическим лидером, хотя он и не был столь же авторитарен, как его преемник. Он оставался несколько в стороне от политического и идеологического Движения 4 мая. По результатам недавнего исследования истории современного Китая, «как правило, он не одобрял движений, которые не мог контролировать сам»[649]. Уважение, которым Сунь продолжает пользоваться на своей родине в качестве лидера первой из двух великих китайских революций, лишний раз подчеркивает тот факт, что революционное руководство не обязательно означает возглавлять прорыв через баррикады, а может принимать самые разнообразные формы.

Ататюрк и турецкая революция

Родившийся в 1881 году Мустафа Кемаль, более известный как Ататюрк («Отец всех турок», титул, официально принятый им в 1934 году), принимал участие в «Младотурецкой» революции 1908 года, направленной против антиконституционного режима султана Абдулхамида II. В то время он еще не был лидером оппозиции, но уже лелеял амбиции о своей подобной роли в будущем и о том, как он возглавит свою страну. Молодой и отнюдь не малопьющий армейский офицер как-то раз сказал своему собутыльнику, что сделает его премьер-министром. «А сам-то ты кем будешь?», — спросил тот. «А я буду тем, кто назначает премьер-министров»[650], — ответил Кемаль. В 1918 году он писал приятельнице: «Если мне когда-нибудь удастся приобрести соответствующее положение и власть, то я рассчитываю разом провести необходимые в нашей общественной жизни преобразования… Разве я должен опускаться до уровня простых людей после стольких лет, потраченных на приобретение высшего образования, изучение цивилизованной общественной жизни и обретение вкуса к свободе? Скорее, я должен поднять их до своего уровня. Это они должны становиться такими, как я, а не я таким, как они»[651]. В свете подобных умонастроений нет ничего удивительного в том, что при Ататюрке Турция стала не демократией, а скорее страной относительно просвещенного авторитаризма.

Ататюрк отличился в боевых действиях Первой мировой войны, в которой Турция была союзницей Германии, а непосредственно после ее окончания возглавлял кампанию против контроля союзных держав над Турцией и оккупации части страны греческими войсками. В течение 1919 года ему удалось собрать единое движение национального сопротивления из армейских офицеров-националистов и разрозненных групп населения, протестовавших против союзнической оккупации[652]. В 1920 году созванное Ататюрком Великое Национальное Собрание избрало его главой правительства, а в январе 1921 года после организованного им фактического похищения министров старого оттоманского правительства было объявлено о создании нового турецкого государства. Несмотря на стремление Ататюрка установить дружественные отношения с руководителями Советов, к турецким коммунистам он относился так же, как и к старым властям, — без каких-либо симпатий. В 1921–1922 годах с санкции Ататюрка было расстреляно большое число коммунистов[653].

Революцией это было не только потому, что существовавшая ранее власть была свергнута насильственным путем, но в равной степени и потому, что были изменены идеологические устои государства. С институтами, господствовавшими в Турции со времен, когда она была центром Оттоманской империи, было покончено. Традиционные политические и религиозные власти — султанат и халифат — были упразднены. (Тем не менее соблюдался некий элемент преемственности. При том, что турецкие националисты считали попытки сохранения империи ошибкой, а султанов — помехой на пути прогресса, ключевыми элементами их нового государственного строя были оттоманская бюрократия и, главное, армия[654].) Султанат был отменен не сразу, но к осени 1922 года Ататюрк, чьи позиции усилила победа в войне с Грецией, был готов избавиться от последних внутренних помех. Его поддерживало правительство, которое располагало реальными возможностями Великого Национального Собрания в Анкаре, тогда как султан по-прежнему руководил остатками оттоманского правительства из Стамбула. Ататюрк заявил: «Вопросы королевской власти и суверенности никогда не решаются учеными дебатами. Их берут силой. Оттоманская династия силой захватила власть над турками и правила ими в течение шести веков. Теперь же турецкий народ на самом деле обрел свою суверенность». Он надеялся, что с ним согласятся, а если нет, то на деле ничего не изменится, но «некоторые головы могут покатиться»[655]. Еще до конца 1922 года султанат был официально упразднен, а сам султан эмигрировал. В следующем году была провозглашена Турецкая республика, первым президентом которой стал Ататюрк.

Религиозной власти — халифату — было позволено просуществовать несколько дольше. Однако в 1924 году Ататюрк счел, что религиозный лидер, халиф, занимается тем же, что ранее делал султан, то есть прислушивается к критикам власти и контактирует с представителями иностранных государств. В начале марта дворец халифа Абдулмажида окружила полиция, а телефоны в здании были отключены. Халиф счел благоразумным объявить об отречении, хотя и отозвал свое заявление сразу же после того, как переехал из Турции в Болгарию. Это не принесло ему пользы. Он больше не смог появляться в Турции, а когда после его смерти в 1944 году потомки попросили разрешения захоронить его прах на родине, им было отказано[656]. Однако упразднение халифата внесло лепту в ухудшение отношений между турецкой и курдской общинами нового государства. Курды составляли 20 % населения страны, и с концом халифата исчез важный религиозный символ, общий для обеих этнических групп[657].

Ататюрк был и интеллектуальным, и военным лидером турецкой революции. Взгляды вообще играли в ней важную роль, а мнение Ататюрка было превыше всего. Он был в большой степени западником, хотя иногда между его идеалами и реальными действиями пролегала пропасть. Подъем курдского национализма (совершенно нового явления) в первой четверти двадцатого века представлял собой серьезную проблему для турецкого национального государства. Курды не получили автономию, обещанную им Ататюрком и другими турецкими националистами во время борьбы за независимость, а их восстания середины 1920-х годов были жестоко подавлены[658]. Кроме того, общее уважение Ататюрка к демократическим принципам привело лишь к нескольким половинчатым мерам по установлению демократии. Они были отменены, как только стало понятно, что существование каких-либо других партий, кроме его собственной Народной (позднее ставшей Народно-республиканской партией), затруднит реализацию его идей и реформ. Однако в остальных отношениях поворот к Западу был действительно налицо. Главный биограф Ататюрка Эндрю Манго пишет о целой серии решений «уровня культурной революции»[659]. На смену засилью религиозных норм пришло светское государство, и особенно важным шагом стала секуляризация образования. Были закрыты религиозные суды, решавшие вопросы семьи и брака. Было покончено с запретом на алкоголь, который Ататюрк открыто игнорировал и тогда, когда он был в силе.

Сильно продвинулась эмансипация женщин, хотя сам Ататюрк развелся с женой вполне традиционно — в одностороннем порядке. В межвоенный период турецкие женщины были уравнены в правах на наследование и получили новые возможности для образования и работы. При Ататюрке не поощрялось, хотя и не запрещалось, ношение женщинами чадры[660]. Во внешней политике Ататюрка национализм и антиимпериализм сочетались с разумно прагматичным нейтралитетом. Возглавлявшаяся им революция и введенные светские нормы пережили самого Ататюрка. После его смерти в 1938 году президентом стал бывший министр иностранных дел и премьер правительства Исмет Инёню, который продолжил модернизацию. В одном важнейшем аспекте он пошел много дальше Ататюрка, встав во главе процесса демократизации страны. Первые свободные выборы в истории республики состоялись в 1950 году, и Инёню вполне благосклонно отнесся к их результату, которым стало поражение Народно-республиканской партии[661].

Коммунистические революции в Европе

Российские революции 1917 года

Мало кто усомнится в том, что одним из центральных исторических событий двадцатого века была российская революция 1917 года. После того как коммунисты захватили власть в самой обширной стране мира, образовалось Советское государство, которому было суждено играть огромную роль в мировой политике на протяжении последующих семи десятков лет, особенно по окончании Второй мировой войны. Однако в 1917 году в России случились две очень разные революции, которые нельзя смешивать. Их называют Февральской и Октябрьской революциями, что может вызывать некоторую путаницу, поскольку по западному календарю они происходили в марте и ноябре соответственно[662]. Забастовки и демонстрации, которыми отмечается начало первой из российских революций 1917 года, разразились в Международный женский день 8 марта[663]. Эта не просто совпадение — акции протеста начались со стачки работниц петербургских ткацких фабрик, решивших публично выразить свое возмущение войной и лишениями именно в эту дату. Последующие события разворачивались стремительно, и спустя всего лишь неделю царское самодержавие рухнуло.

Революция стала полной неожиданностью для Владимира Ленина, которому тем не менее было суждено стать самым главным пропагандистом следующей революции и человеком, обеспечившим приход к власти именно коммунистов (а не коалиции либералов и социалистов или даже социалистов различных течений). Ленин, которого справедливо считают главным создателем Советского государства, был вполне ортодоксальным марксистом, убежденным в неизбежности социалистической революции, и обладал темпераментом революционера и упорством, достаточными для того, чтобы посвятить ускорению этого процесса всю свою сознательную жизнь. Однако в начале 1917 года Ленин был далек от оптимизма относительно возможностей успеха в ближайшем будущем. Он находился в эмиграции в Швейцарии и, обращаясь к собранию рабочей молодежи в Цюрихе в январе 1917 года, говорил: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»[664]. Самому Ленину тогда было всего сорок шесть лет.

В Первой мировой войне, вызывавшей все большее недовольство народа, Россия несла огромные людские потери, особенно среди тех, кто принимал на себя главный удар сражений — «крестьян в военной форме», как называл их Ленин. Большевики (переименовавшие себя в Коммунистическую партию в 1918 году) под руководством Ленина были одной из частей российского революционного движения. Их роль в Февральской революции была невелика, поскольку бóльшая часть их руководителей находилась либо в заключении, либо в эмиграции[665]. Количество сторонников оппозиции царскому правительству увеличивалось как со стороны либералов, так и со стороны целого ряда социалистических партий и фракций. Несмотря на то что большевики пользовались поддержкой значительной части рабочих Петрограда (как назывался в то время столичный Санкт-Петербург), в масштабах страны они были далеко не самой известной партией. Наиболее многочисленной и популярной (как показали первые российские свободные выборы ноября 1917 года, ставшие и последними на следующие более чем семьдесят лет) партией были социалисты-революционеры (эсеры), опиравшиеся преимущественно на поддержку крестьянства[666].

Тем не менее и в марте, и в ноябре решающие революционные события происходили в Петрограде. Узнавая о том, что произошло в столице, крестьяне тоже начинали заявлять о своих правах и перераспределяли землю среди тех, кто на ней работает. Сочетание усталости от войны и дефицита хлеба усугубляло общее недовольство царским режимом. Оно накапливалось уже на протяжении нескольких десятилетий и в первом квартале 1917 года стало необратимым. Массовые забастовки на отдельных промышленных предприятиях переросли во всеобщую стачку, парализовавшую Петроград. Государственная дума (орган законодательной власти с урезанными полномочиями, избиравшийся ограниченным числом голосующих, который был создан после предыдущей революции 1905 года) попыталась выступить посредником между демонстрантами и властями, но царь Николай II не отреагировал на призыв сформировать правительство, которое смогло бы получить в ней вотум доверия[667].

Февральская революция стала кратким эпизодом сотрудничества между либеральными и радикальными противниками самодержавия. Существовавший во время революционных волнений 1905 года Совет рабочих депутатов возродился в Петрограде в 1917 году. Понимая, что этот орган может рассчитывать и на поддержку в армии, депутаты переименовали его в Совет рабочих и солдатских депутатов. На четвертый день забастовок и демонстраций против старого режима полиция произвела массовые аресты, а расстрел толпы военными привел к сотням убитых и раненых. Однако на следующий день в нескольких полках произошли бунты, и в одном лишь Петрограде к восстанию присоединилось шестьдесят пять тысяч солдат[668]. Без поддержки армии старый режим оказался совершенно беспомощным. Большинство министров царского правительства было арестовано, и 15 марта 1917 года царь Николай II отрекся от престола. Его вместе с женой, четырьмя дочерями и больным гемофилией сыном поместили под домашний арест; в июле 1918 года в Екатеринбурге всех их расстреляют большевики.

Было сформировано Временное правительство, в состав которого вошли в основном либералы, критиковавшие старый режим за некомпетентность и авторитаризм. Оно собиралось ввести конституционный строй и подготовить демократические выборы в Учредительное собрание. Одним из министров этого правительства стал социалист антикоммунистического толка Александр Керенский, который, как ни странно, был одновременно членом Думы и Петроградского совета. В мае состав коалиционного правительства был расширен, и к нему присоединились другие социалисты в лице меньшевиков и эсеров[669]. За короткий промежуток времени между маем и ноябрем великолепный оратор Керенский последовательно занимал должности министра юстиции (освободив в этом качестве всех политзаключенных), военного министра и (с июля) премьер-министра. Главным из его недостатков в этот период потрясений была убежденность в необходимости продолжать войну вместе с союзниками России. Ленин и большевики с самого начала выступали против войны и ради выхода из нее были готовы на сепаратный мир с Германией. Стремление Ленина покончить с участием России в войне действительно привело к тому, что германское Главное командование помогло ему вернуться из Швейцарии в Россию. В опломбированном вагоне он с несколькими товарищами проехал через территорию Германии и прибыл на Финляндский вокзал Петрограда. Ленин сразу же обрушился на Временное правительство и призвал толпу встречавших к отказу от сотрудничества с ним. Период между двумя российскими революциями 1917 года принято называть «двоевластием», поскольку на верховную власть претендовали и Советы (в первую очередь петроградский), и Временное правительство.

На пути в Россию Ленин сформулировал один из лозунгов, вошедших в его «Апрельские тезисы» — «мира, земли, хлеба». Это увеличило привлекательность большевиков, а призыв к одностороннему выходу из войны и принудительному перераспределению земельной собственности четко разграничил их позицию с позицией Временного правительства. Чтобы вырвать власть из его рук, Ленин включил в свои «Апрельские тезисы» лозунг «Вся власть — Советам!». Вместе с тем он проявлял осторожность в отношении результатов этого призыва. В частности, он не хотел, чтобы подобный переход власти случился до того, как большевики получат большинство в Петроградском совете. В первые месяцы после Февральской революции в его исполкоме преобладали меньшевики и эсеры[670]. Большевики получили большинство и в Петроградском, и в Московском совете только осенью, и с этого момента Ленин был готов немедленно осуществить государственный переворот. Однако в 1917 году в его партии существовала намного бóльшая свобода дискуссий, чем это было на протяжении почти всего последующего периода советской истории, и ее Центральный комитет первоначально отклонил аргументацию Ленина о том, что большевикам пора брать власть в свои руки, поскольку они пользуются твердой поддержкой рабочего класса[671].

Февральская революция была результатом сочетания стихийных беспорядков с отказом в поддержке самодержавию со стороны значительной части элит, и возложить основную ответственность за происшедшее на отдельную личность или общественное объединение невозможно. Нельзя сказать того же об Октябрьской революции. Решающую роль в ней сыграл Ленин как наиболее авторитетный из большевиков, но большое значение имело и участие Льва Троцкого. Ранее Троцкий дистанцировался и от большевиков, и от меньшевиков, но в 1917 году присоединился к Ленину. Он решил, что тот отошел от научно-теоретического марксистского положения о продолжительном периоде «буржуазной демократии», следующем за буржуазной революцией (которой считалась Февральская), и сблизился с его собственной концепцией «перманентной революции»[672]. Троцкий был под стать Ленину и по остроте мышления, и по революционной смекалке. Их обоих отличала огромная уверенность в себе. (Тем не менее во внутрипартийных интригах 1920-х годов его переиграл менее подкованный интеллектуально, но более коварный и еще более жестокий член большевистской верхушки Иосиф Сталин.) Так же, как и для Ленина, внезапный крах царизма стал для Троцкого полной неожиданностью. В марте 1917 года Ленин был в Швейцарии, а Троцкий в Нью-Йорке, вместе с двумя другими видными большевиками — Николаем Бухариным и Александрой Коллонтай, единственной женщиной, вошедшей в состав первого большевистского правительства. Большевики, не уехавшие в эмиграцию, подвергались полицейским преследованиям, поскольку не просто выступали против войны, но и желали победы Германии. Они считали, что поражение в войне ускорит революцию в России[673].

В июле 1917 года проблемой для большевиков стали газетные публикации, утверждавшие, что Ленин — немецкий шпион. Поскольку для приезда в Россию он воспользовался помощью Германии, это обвинение было болезненным, хотя и абсурдным по существу. Кроме того, оно совпало по времени с попыткой некоторых большевиков захватить власть, которую сам Ленин считал преждевременной. В этой попытке к рабочим присоединились двадцать тысяч матросов с военно-морской базы в Кронштадте. В вооруженных столкновениях погибло около четырехсот человек, но в этом случае победа осталась за Временным правительством. Наряду с предположениями о связях с Германией это событие поставило Ленина в опасное положение, и он вновь покинул страну, на этот раз уехав в Финляндию. Троцкий был посажен под арест, а фигура Сталина приобрела дополнительную значимость — на тот момент он был самым высокопоставленным из большевиков, находившихся в России и на свободе[674].

К осени 1917 года большевики получили большинство в Петроградском совете, и их лидером был избран Троцкий. Он рассматривал Совет как наиболее подходящий инструмент революции, способный привести большевиков (в партию которых он официально вступил лишь в августе 1917 года) к власти. Ленинский лозунг «Вся власть Советам!» был придуман им в первую очередь для подрыва доверия к Временному правительству, а не потому, что он разделял твердую убежденность Троцкого в том, что захватом власти должен заниматься именно Совет, а не партия большевиков. Главнейшей заботой Ленина было обеспечить получение большевиками безраздельной власти. На Первом съезде Советов в июне 1917 года, когда большевики еще не имели большинства в этом органе и не побеждали ни на каких выборах, он недвусмысленно дал это понять, неожиданно ответив на чисто риторический вопрос. Один из выступавших спросил, есть ли в существующих условиях хоть одна партия в России, способная взять власть целиком на себя. Он считал отрицательный ответ совершенно очевидным, но Ленин выкрикнул из зала: «Есть такая партия!»[675]. Политической отваге Ленина не вполне соответствовало его личное поведение в преддверии революции — оно было крайне осторожным, впрочем, возможно еще и потому, что он был убежден в своей незаменимости сразу после ее победы. Даже после того, как Временное правительство освободило арестованных в июле большевиков, Ленин задержался в Финляндии еще на несколько недель, все это время письменно убеждая своих товарищей в том, что время вооруженного восстания наступило. В руководстве большевиков не было единого мнения на этот счет, а когда некоторые из них заявили о своем несогласии с таким курсом в прессе, это послужило сигналом правительству о возможности еще одного революционного переворота. Поскольку власти были предупреждены, все большее количество большевиков стало склоняться к мнению, что откладывать захват власти было бы опасно[676].

Орудием переворота большевики избрали Военно-революционный комитет Петроградского совета, который был создан в августе для организации сопротивления военному мятежу генерала Лавра Корнилова. Ленин вышел из подполья только в ночь на 7 ноября (24–25 октября по российскому календарю) 1917 года. Шестого числа силы Военно-революционного комитета установили контроль над стратегическими точками столицы, а 7 ноября (эту дату торжественно отмечали в течение всего советского периода) они захватили Зимний дворец, где проходило заседание Временного правительства. Керенский бежал и прожил остаток жизни за границей. (Он умер в Нью-Йорке в 1970 году в возрасте девяноста одного года. Сталин же позаботился о том, чтобы многие из победивших в революции его соратников-большевиков, участвовавших в захвате власти, не прожили столь же долго, как насильственно изгнанный ими в ноябре 1917 года премьер.)

Троцкий сыграл огромную роль в организации и проведении большевистской революции, но Ленин сделал больше, чем кто-либо другой, для создания режима и укрепления идеологии новой власти. Несмотря на то что эти события иногда считают не более чем путчем, это была настоящая революция, соответствующая критериям, приведенным в начале главы. Она привела к смене политического и экономического строя, была проведена насильственным путем и при поддержке существенной части (хотя и не большинства) населения. Благодаря ей был создан режим, основой легитимности которого стала новая идеология. В течение 1917 года Советы распространились по всей России, и общенациональный съезд избрал их представительный орган в виде Центрального исполнительного комитета. Рядовые члены Советов считали этот орган естественной заменой Временному правительству на период до создания нового правительства, которое должно было образоваться после выборов в Учредительное собрание, назначенных на ноябрь 1917 года. (Их дата была определена до захвата власти большевиками.) Этого, однако, не произошло. У руководителей большевиков был другой взгляд на вещи. Когда было объявлено о новом правительстве, то оказалось, что оно называется Совет народных комиссаров (что звучало более революционно, чем обычный Совет министров, к которому вернулись в 1946 году) и состоит исключительно из большевиков. Во главе правительства стоял Ленин, Троцкий был народным комиссаром по иностранным делам, а Сталин — народным комиссаром по делам национальностей.

На выборах в Учредительное собрание социалисты некоммунистического толка выступили значительно лучше партии под руководством Ленина. По словам одного из ведущих историков Коммунистической партии Советского Союза, «половина страны проголосовала за социализм, но против большевизма»[677]. Подобные демократические штучки не сильно беспокоили Ленина или Троцкого. Когда на первом заседании Учредительного собрания большевики потерпели поражение в голосовании по одному из вопросов, их делегаты и левые эсеры покинули собрание. На следующий день Красная гвардия большевиков преградила вход в здание оставшейся части делегатов, то есть их большинству, и это стало концом Учредительного собрания. Ленин выбрал однопартийную авторитарную власть. Некоторые из большевиков высказывались в пользу более широкой коалиции и более важной роли Советов, но даже несмотря на то, что Советы остались частью конституционного строя и названия государства (которое с 1922 года стало называться Союз Советских Социалистических Республик, или СССР), впредь они уже никогда не обладали такой же властью, как в краткий период в течение 1917 года.

До 1921 года большевики вели гражданскую войну с противниками революции, в которой в конечном итоге победили. Обе стороны действовали безжалостно, и уже в декабре 1917 года большевики создали Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем, ставшей более известной как ЧК. В своих позднейших воплощениях она называлась разнообразными русскими аббревиатурами, в том числе ОГПУ, НКВД и КГБ. Победой в гражданской войне большевики были в большой степени обязаны превосходству своих руководителей — Троцкого, ставшего в марте 1918 года наркомом по военным делам, и Ленина — главы правительства и главного идеолога.

И экономическая, и политическая система претерпела молниеносные изменения. Были национализированы промышленные предприятия и банки, а несколько анархическую демократию 1917 года сменили политические репрессии, причем не только в отношении тех, кто хотел бы возврата к царскому режиму, но и социалистов небольшевистского толка. Перед лицом угрозы народного восстания Ленин был готов идти на тактические уступки в экономической области, как это было с новой экономической политикой 1921 года, узаконившей мелкое частное производство и частную торговлю. Однако он ясно дал понять, что это не означает политической терпимости по отношению к меньшевикам или другим критикам режима. В 1922 году Ленин перенес инсульт и после долгого периода нарастания недееспособности скончался в январе 1924 года. В последние два года его жизни основные рычаги власти перешли от правительства (Совета народных комиссаров) к Центральному комитету партии и возглавлявшему его Секретариату. С апреля 1922 года его генеральным секретарем был Сталин, чья кандидатура получила полное одобрение Ленина. К концу 1920-х годов Сталин покончил с частичной экономической либерализацией в виде смешанной экономики и занялся принудительной коллективизацией сельского хозяйства, которая причинила народу огромные страдания, включая массовый голод. К началу 1930-х годов установилась не только полная диктатура Коммунистической партии, но и личная диктатура Сталина над партией и всеми без исключения институтами общества. Если Ленин не раздумывая использовал террор или казни в отношении противников большевизма, то Сталин без малейших угрызений совести применял те же методы в отношении своих реальных и предполагаемых противников в рядах большевиков. Помимо этого, он хотел для себя роли верховного руководителя международного коммунистического движения и постепенно достиг этого положения.

Коммунистические революции на юго-западе Европы

Большинство коммунистических государств Европы были либо фактически созданы Советским Союзом (как и в случае Монголии — первой азиатской страны, принявшей коммунистический режим), либо формировались при непосредственном советском участии. Подъем коммунизма в Восточной Европе был во многом одним из последствий Второй мировой войны и успехов Советской армии, сыгравшей намного более важную роль, чем вооруженные силы всех остальных стран в разгроме гитлеровской Германии на суше. Двумя странами, в которых захват власти коммунистами наиболее очевидным образом стал результатом местных революций, а не советским назначением, были расположенные на юго-западе Европы Югославия и Албания (при этом югославские коммунисты оказывали значительную помощь Албанской коммунистической партии, и одно время серьезно рассматривался вопрос объединения двух стран в рамках конфедеративного или даже федеративного государства). Коммунистические партии обеих стран использовали в качестве средства достижения своих революционных целей важную роль, сыгранную ими в движении сопротивления во время войны. То же самое в некоторой степени верно и в отношении других восточно- и центрально-европейских стран, где коммунисты были активны в движениях сопротивления (только после нападения нацистов на СССР в июне 1941 года), но нигде на континенте коммунисты не играли в военное время столь же огромную роль, как в Югославии.

Во время Первой мировой войны Иосип Броз, в дальнейшем более известный под взятым им в 1934 году псевдонимом Тито, сражался в рядах австро-венгерской армии, в 1915 году был тяжело ранен, попал в плен и следующие пять лет находился в качестве военнопленного в России, где и застал большевистскую революцию[678]. В тогдашнее Королевство Югославия Тито вернулся сочувствующим большевикам. Он стал одним из первых членов Югославской коммунистической партии, основанной вскоре после окончания Первой мировой войны. В 1920-х годах Тито несколько раз арестовывали, а с 1928 по 1934 год он находился в тюремном заключении. После освобождения он был введен в состав политбюро Югославской коммунистической партии. На следующий год его вызвали в Москву для работы в Коминтерне — организации международного коммунистического движения. На самом деле Коминтерн был орудием Советской коммунистической партии и ее вождя-диктатора — один из бывших американских коммунистов называл эту организацию «Сталинтерном»[679]. Тем не менее возглавлявший Коминтерн с 1935 года и вплоть до роспуска в 1943 году болгарский коммунист Георгий Димитров пользовался определенным авторитетом и влиянием[680]. Для иностранного коммуниста вызов на работу в Коминтерн мог открывать путь в высшие эшелоны, но мог означать и скорую гибель. Многие европейские коммунисты, эмигрировавшие в Советский Союз из стран с фашистскими или крайне правыми тоталитарными режимами, пали жертвами сталинских репрессий конца 1930-х годов. Выбор лидера любой подпольной коммунистической партии происходил, по сути дела, в Москве, и в 1937 году эту должность получил Тито, официально закрепив за собой место генерального секретаря в 1939 году[681].

В устранении всех элементов гражданского общества Ходжа зашел дальше, чем подавляющее большинство коммунистических вождей.

Таким образом, человек, позднее ставший источником постоянного раздражения советского руководства, был обязан своим руководящим положением среди югославских коммунистов покровительству Москвы. Однако впоследствии Тито создал себе в Югославии авторитет, не зависевший от советской поддержки, который, разумеется, только вырос после того, как он навлек на себя гнев советского руководства. Его лидерские качества в полной мере проявились в военное время, а затем и после разлада в отношениях между Югославией и СССР в 1948 году. Британский офицер Билл Дикин (ставший затем ректором колледжа Св. Антония Оксфордского университета сэр Уильям Дикин), десантировавшийся в 1943 году в Черногорию для осуществления связи с югославскими партизанами, отмечал, что для осуществления своей власти Тито было достаточно «нескольких слов или жестов» и что он завоевывал «инстинктивное и полное уважение всех окружавших его людей». Дикин увидел его «уверенным в своих оценках и в высшей степени сдержанным». Он рассчитывал обнаружить перед собой несгибаемого доктринера, невосприимчивого к откровенным спорам, но вместо этого оказалось, что перед ним человек, «готовый проявлять гибкость в дискуссиях, остроумный и очень любознательный»[682].

Бывший в свое время одним из близких соратников Тито Милован Джилас позднее относился к Тито более критично, чем консервативный британский ученый и солдат Дикин[683]. Джилас принадлежал к руководству югославского партизанского движения, а после войны занимал видное место в правительстве страны до тех пор, пока не начал критиковать систему. Его исключили из партии в 1954 году, после того как он призвал к ее демократизации. Впоследствии Джилас провел в югославских тюрьмах девять лет после написания им книги «Новый класс» — первой из целой серии значительных работ о коммунизме. В ней он отмечал, что «так называемая социалистическая собственность» стала «фактическим укрытием для собственности политической бюрократии»[684]. В одной из своих более поздних книг — критической, но взвешенной биографии Тито — Джилас писал об интеллектуальной ограниченности Тито, его тщеславии и все возрастающей тяге к роскоши. Невзирая на все это, он подчеркивал, что и во время войны, и после нее Тито продемонстрировал «блистательный политический талант». Он обладал отличным чувством момента, позволявшим ему выбирать правильное время для осуществления «критически важных действий». Кроме того, у него было «сильное чувство опасности, в равной степени инстинктивное и рациональное; непобедимое желание жить, выжить и выстоять; сильная и ненасытная жажда власти»[685]. В следующей главе будут затронуты годы, проведенные Тито во главе Югославии вплоть до его смерти в 1980 году. В данном контексте прежде всего важно то, как он и коммунисты пришли к власти.

Во время войны Тито не только возглавлял партизанское движение Сопротивления немецким и итальянским оккупантам, но еще и вел вместе со своими товарищами гражданскую войну. Партизаны разбили и хорватских фашистов, и сербских националистов, и в 1944 году Тито стал руководителем Временного правительства Югославии. Под нажимом союзников он нехотя включил в его состав трех роялистов, от которых, впрочем, избавился уже в следующем году, одновременно с монархией как таковой. Расчлененная во время войны Югославия была возрождена в виде Федеративной Народной Республики. К концу 1945 года коммунисты Югославии обладали такой монополией на власть, какую их коллеги из стран Восточной Европы смогли получить лишь несколько лет спустя. Сначала они обрели ее на поле боя, а затем — безжалостно разобравшись с известными пособниками оккупантов. Свою власть они узаконили в ноябре 1945 года на выборах, где единственным вариантом голосования было «за» или «против» кандидатов от Коммунистической партии. Поскольку власть была уже в их руках, а благодаря своей роли в освобождении страны от оккупантов они пользовались реальным авторитетом у значительной части населения, коммунисты, возможно, победили бы и на свободных выборах. Тем не менее у их противников не было никакой уверенности в том, что они могут безнаказанно проголосовать против коммунистов, и движение Тито получило на выборах результат в 96 %[686]. Приход коммунистов к власти был обусловлен сочетанием освободительной войны и революционной борьбы, после чего они уже не оставляли возможностей для каких бы то ни было случайностей.

Однако военные успехи и запугивание были не единственными причинами успеха югославских коммунистов. Наряду с красивыми обещаниями социальной справедливости они выглядели лучше с точки зрения перспективы достижения гармонии в межнациональных отношениях, которые были ареной острых конфликтов. Преимущество коммунистов заключалось в том, что они были самой югославской из всех партий, единственной объединявшей людей разных национальностей, до войны (как и еще раньше, и много позже) вовлеченных в ожесточенные раздоры. Примером преодоления национальных различий был и сам Тито. Его отец был хорватом, мать — словенкой, а его детство прошло в хорватской деревне. При этом в его партизанском движении были представлены и сербы, и черногорцы. (Само сербское население раскололось на сторонников националистов-четников и сторонников партизан во главе с коммунистами.) Различные национальности были представлены и в самом узком внутреннем круге партийного руководства[687].

Сочетание национально-освободительной борьбы против оккупантов и революционной гражданской войны было характерно и для прихода к власти албанских коммунистов. Они занимали ведущее положение внутри албанского движения сопротивления странам Оси (нацистскому блоку). С самого начала агрессии Муссолини против Албании 1939 года активную роль в сопротивлении играл Энвер Ходжа — сын землевладельца, заинтересовавшийся коммунистическими идеями во время учебы во Франции. Он стал лидером Албанской коммунистической партии при ее основании в 1941 году и оставался им вплоть до своей смерти в 1985 году. К тому времени он был не только самым долголетним лидером восточноевропейской партии, но и самым долголетним из ненаследственных правителей государств двадцатого века. Так произошло в основном благодаря его коварству и жестокости, а также заложенным коммунистами основам государственной власти.

Во время Второй мировой войны албанские коммунисты получали больше помощи от своих югославских коллег, чем от советских, но даже в годы войны Ходжа относился к дружбе с Югославией с большей опаской, чем некоторые другие политики. В 1944 году коммунисты свергли прогерманское правительство в Тиране. Как и в Югославии, им удалось перевести национально-освободительную борьбу в революционное русло. Сыгравший главную роль в этом перевороте Ходжа был и хорошо образован, и умен (а позднее, кстати, стал автором интересных мемуаров)[688]. Кроме того, это был злопамятный и догматичный сталинист, восхищавшийся Сталиным до конца своих дней, даже после того, как Хрущев сообщил о хотя бы некоторых массовых репрессиях советского вождя. До войны в Албании правил авторитарный король Зогу. При Ходже Албания перешла не просто от одного авторитарного режима к другому, а к тоталитаризму. В устранении всех элементов гражданского общества Ходжа зашел дальше, чем подавляющее большинство коммунистических вождей — так, он полностью запретил все религиозные организации и религиозные практики как таковые.

Коммунистические революции в Азии

Захват власти китайскими коммунистами

Не считая советского марионеточного режима в Монголии, первым коммунистическим государством в Азии был Китай. Кроме того, это был первый пример успешной национальной коммунистической революции на Азиатском континенте. Приход коммунистов к власти в Китае оказал намного большее влияние на мировую политику, чем события на Балканах, но между ними усматриваются некоторые параллели. Как и в Албании, и в еще большей степени в Югославии, национально-освободительная война в Китае сопровождалась революционной борьбой коммунистов за власть в стране. Когда во время Второй мировой войны японская армия вошла в Китай, сопротивление ей оказывали силы коммунистов и националистов по отдельности. Основной удар приняли на себя националисты во главе с Чан Кайши, которые несли огромные людские потери. Коммунисты сосредоточились в основном на партизанских методах борьбы с оккупантами и теряли меньше живой силы. Главным приоритетом Мао Цзэдуна была подготовка к предстоящей схватке с националистами за контроль над всем Китаем. К началу войны с японскими агрессорами китайские коммунисты контролировали территорию, на которой проживало всего четыре миллиона человек. К моменту ее окончания под их контролем уже были территории с общим числом населения в девяносто пять миллионов человек. За этот же период численность китайской Красной армии возросла со ста тысяч до примерно девятисот тысяч бойцов[689].

С 1930-х годов признанным лидером китайских коммунистов был Мао. И он, и лидер Гоминьдана Чан Кайши без малейшего энтузиазма отнеслись к американским попыткам посредничать в достижении их взаимной договоренности после капитуляции Японии. Незначительное сближение, наблюдавшееся в конце 1945-го — начале 1946 года, просуществовало очень недолго[690]. Гражданская война продолжалась и закончилась в 1949 году победой коммунистов. Советское правительство, как и американское, выступало за компромиссное решение. Сталин советовал Китайской компартии не стараться захватить всю страну. Признаваясь (правда, не публично) в собственной неправоте, что случалось крайне редко, он впоследствии говорил, что «по окончании войны с Японией мы предлагали китайским товарищам согласиться поискать способы достижения договоренностей о сосуществовании с Чан Кайши». В тот момент они были согласны, но, «вернувшись домой, поступили по-своему: собрали все свои силы в кулак и ударили. Оказалось, что правы были они, а не мы»[691]. В борьбе за поддержку крестьянства, составлявшего тогда подавляющее большинство населения Китая, у коммунистов был целый ряд преимуществ. В частности, они апеллировали к беднейшим крестьянам и безземельным сельскохозяйственным рабочим[692]. Коммунисты обещали им собственную землю, чего не могли позволить себе националисты, чересчур зависимые от крупных землевладельцев и региональных воротил. Кроме того, Гоминьдану серьезно вредили повсеместная коррупция и галопирующая инфляция, которую власти безуспешно пытались контролировать. Лавочникам приходилось менять ценники по несколько раз в день. И это в стране, пребывавшей в полной нищете на протяжении всей первой половины двадцатого столетия.

Некоторые из воевавших с японцами в рядах Гоминьдана теперь хотели воевать за коммунистов и получать их паек. Коммунисты не стеснялись нанимать и китайцев-пособников, воевавших на стороне японцев. Советские союзники передали коммунистам артиллерию, в основном трофейную японскую. Во главе Народно-освободительной армии коммунистов стоял талантливый военачальник Чжу Дэ, в то время как Мао возглавлял Военно-революционный комитет и сохранял за собой высшую политическую власть. Его искусное руководство и неумолимая решимость распространить контроль коммунистов на всю территорию Китая сыграли одну из главных ролей в успешном захвате власти.

В первый год боевых действий начавшейся в 1946 году гражданской войны националисты Чан Кайши, поначалу обладавшие огромным преимуществом в живой силе и технике, добились множества военных успехов. Однако затем и вплоть до разгрома Гоминьдана в 1949 году руководству коммунистов лучше удавалось воодушевлять свои войска и получать более широкую поддержку общества. Коммунисты одержали и военную, и политическую победу. Мао удалось успешно продемонстрировать, что националистов можно побеждать их же оружием — развивая национальное самосознание. Хотя приход к власти коммунистов во многом означал разрыв с китайской традицией, они постоянно говорили о патриотических чувствах и о стремлении порвать с унижениями предыдущих полутора столетий. Провозглашая создание Китайской Народной Республики в октябре 1949 года, Мао сказал, что китайский народ «поднялся с колен»[693].

Хо Ши Мин и приход к власти вьетнамских коммунистов

Во многих странах влияние коммунистов существенно опережало их численность по причинам идейной убежденности, дисциплинированности и иерархической организованности. Тем не менее у революционных движений Азии было два преимущества по сравнению с европейскими, где лишь очень немногие коммунисты приходили к власти собственными усилиями. Азиатские коммунисты имели возможность увеличивать свою привлекательность, сочетая стремление к новому социально-экономическому строю с национально-освободительной борьбой против колониального владычества. Другой сильной стороной являлась притягательность их идей для необразованных большей частью крестьян, представлявших собой крупнейшую социальную группу населения. Нацеленность на нужды и чаяния крестьянства означала почти полный отказ от классического марксистского представления о том, что движущей силой революционных перемен в обществе является промышленный рабочий класс. Революционный потенциал крестьянства выделяли и Мао Цзэдун, и его почти полный ровесник Хо Ши Мин (Хо родился в 1890-м, а Мао — в 1893 году), пришедшие к коммунизму в начале 1920-х годов. Имя Хо Ши Мин, означающее Просветитель, которое Хо носил со времен Второй мировой войны, было последним из целого ряда (минимум пяти десятков) использовавшихся им псевдонимов[694][695].

В молодости Хо провел довольно много времени за пределами Индокитая, сменив множество разнообразных занятий. Непосредственно перед началом Первой мировой войны он был в Соединенных Штатах и впоследствии рассказывал, что работал кондитером в Бостоне. Он был матросом, рабочим кухни в лондонском отеле «Карлтон» и фотографом-ретушером в Париже. В Лондоне он находился с 1915 по 1917 год, а коммунистом его сделали шесть лет, проведенных во Франции с конца 1917-го по 1923 год. Вдохновленный большевистской революцией, а кроме того, раздраженный Версальским миром, который он осуждал за то, что доктрина президента Вудро Вильсона о национальном самоопределении не была применена к народам Индокитая, тридцатилетний Хо вступил во Французскую коммунистическую партию в 1920 году. В 1920-х и 1930-х годах Хо жил некоторое время в Советском Союзе и в Китае и стал одним из азиатских агентов Коминтерна. Он придерживался противоречащей классическому марксизму точки зрения о том, что коммунизм «лучше приживется в Азии, чем в Европе», поскольку в Азии традиционно сочувствуют «идеям общности и социального равенства»[696]. Еще одним человеком, считавшим, что у коммунизма больше шансов закрепиться на Востоке и что азиатские революции откроют путь к свержению капиталистического господства во всем мире, был индийский коммунист М. Н. Рой, самый видный из азиатских участников учредительного собрания Коминтерна, состоявшегося в Москве в 1919 году. Однако эти двое не ладили между собой. Обычно Хо нравился и участникам международного коммунистического движения, и даже антикоммунистам, с которыми он вел переговоры, но Рой, знавший его по Москве 1920-х годов, с пренебрежением отзывался о его интеллектуальных и физических качествах[697]. Последующий жизненный опыт Хо, в котором было много изнурительных переходов с одной партизанской базы на другую, опровергает эти оценки Роя. Хо стал главным организатором и лидером Вьетнамской коммунистической партии, созданной в 1930 году. В октябре того же года по указанию Коминтерна она была переименована в Индокитайскую коммунистическую партию, поскольку ее деятельность должна была в ближайшие годы охватить не только Вьетнам, но и Лаос и Камбоджу.

Во время Второй мировой войны вьетнамские коммунисты создали Вьетминь — национально-освободительное движение против сотрудничавших с японскими оккупантами вишистов. Благодаря своей роли в сопротивлении времен войны они приобрели известность и влияние в стране. Несмотря на то что Вьетминем руководили Хо и его товарищи по партии, упор делался на создание широкой коалиции и достижение Вьетнамом независимости[698]. Вьетминь сумел самостоятельно взять в свои руки власть в Ханое, хотя саму эту возможность предоставили американцы в виде атомных бомб, сброшенных ими на Хиросиму и Нагасаки в августе 1945 года, после чего японцы стремительно капитулировали. В том же месяце вьетминевцы захватили правительственные здания в Ханое и создали Демократическую Республику Вьетнам во главе с президентом Хо Ши Мином. В то время Хо намеревался заручиться поддержкой союзников не только внутри страны, но и на международной арене. Выступая перед аудиторией из полумиллиона человек в начале сентября 1945 года в Ханое, он цитировал американскую декларацию независимости, в очевидной надежде на то, что после Второй мировой войны американцы поддержат самоопределение Вьетнама в большей степени, чем после Первой[699].

Однако президент Трумэн придавал более важное значение союзническим отношениям с Францией, а не независимости вьетнамского народа. Хотя позднее генерал де Голль пришел к выводу о том, что Франция не могла выиграть войну в Индокитае и что та же участь ожидает и Соединенные Штаты в их вьетнамской войне, в 1945 году он предъявил Вашингтону главный козырь. Он предупредил, что американские возражения против попыток Франции вернуть свои индокитайские колонии приведут ее «в орбиту России»[700]. Изначально равнодушное отношение американского правительства к французским попыткам восстановить колониальный режим во Вьетнаме изменилось сразу же после прихода к власти китайских коммунистов в 1949 году. С этого момента в Вашингтоне стали считать прекращение распространения коммунизма на Азиатском континенте одной из своих важнейших задач.

Несмотря на то что Вьетминю удалось измотать французов, мирный договор 1954 года, официально положивший конец войне, предусматривал, к огромному огорчению Хо, разделение страны. Этот компромисс одобрило и китайское, и советское руководство (тянувшие с признанием Демократической Республики Вьетнам до 1950 года, когда это сделал сначала Китай, а вслед за ним и Советский Союз). Хо чувствовал себя обманутым, но тем не менее нуждался в политической поддержке и рассчитывал на поставки советского оружия. Однако Вьетнам никогда не был просто советским сателлитом, поскольку Хо умудрялся время от времени стравливать китайцев с русским в собственных интересах и при этом поддерживать добрые отношения с лидерами обеих стран даже в период самых острых китайско-советских разногласий. Поскольку Северный Вьетнам, в свою очередь, поставлял вооружение своим вьетконговским товарищам на Юге, у американского правительства были достаточные основания полагать, что коммунистическим может стать весь Вьетнам. Американские военные советники были посланы в Южный Вьетнам для оказания помощи войскам под командованием антикоммунистически настроенного авторитарного президента Нго Динь Зьема еще при президенте Кеннеди. Американские боевые части стали во все возрастающих количествах отправлять во Вьетнам только в период президентства Джонсона. Хо не дожил до ухода американцев из Вьетнама и спасающего их лицо Парижского договора, который предоставил политически удобную двухлетнюю паузу перед объединением Вьетнама под руководством коммунистов в 1975 году. К моменту окончания войны на ней бессмысленно погибли пятьдесят восемь тысяч американцев, но потери среди вьетнамцев были неизмеримо больше. Погибло около трех миллионов военных и гражданских лиц, а страна была опустошена, не в последнюю очередь из-за использования американцами ядовитого вещества Agent Orange в качестве дефолианта лесных массивов, в которых скрывались вьетконговцы. Оно стало причиной множества случаев врожденных дефектов и онкологических заболеваний во Вьетнаме, наблюдавшихся еще долгое время после окончания войны[701]. Победа досталась вьетнамским революционерам очень дорогой ценой[702].

В отличие от стихийных волнений, таких, как Февральская революция в России, в коммунистических революциях неизменно большое значение имеют лидеры, идеология и организация. В отдельных случаях роль одного человека оказывается намного значительнее, чем любого другого из числа его соратников. Будет справедливо отнести это на счет Хо Ши Мина, если рассматривать его деятельность на протяжении длительного периода времени — создание и развитие вьетнамского революционного движения, основание республики в 1945 году, партизанская война против французов, безуспешно пытавшихся восстановить контроль над своей бывшей колонией. К моменту появления во Вьетнаме американских войск в середине 1960-х Хо Ши Мина вряд ли можно было считать самым влиятельным лицом верхушки вьетнамских коммунистов, хотя в Северном Вьетнаме он пользовался огромным уважением. Его репутация за пределами страны и понимание происходящего во внешнем мире были одним из важных ресурсов Вьетнамской компартии. За первую четверть века существования партии Хо испытал и взлеты, и падения, но к началу 1940-х годов несомненно обладал в ней самой большой властью. При этом он исповедовал стиль руководства, основанный на общем согласии высших партийных эшелонов. Он не старался доминировать так, как это делали Сталин, Мао Цзэдун или северокорейский Ким Ир Сен, и действовал в основном в рамках коллективного руководства, полагаясь в большей степени на свое умение убеждать, чем на диктат или запугивание[703]. Хо всеми силами культивировал свой образ праведника, и в 1940-х и 1950-х годах под вымышленными именами написал две самовосхваляющие «биографии»[704]. Тем не менее по своему характеру он был в большей степени примирителем, чем властным диктатором, и в целом более успешным коммунистическим лидером, чем те, кто относится к последней категории.

Пол Пот и камбоджийские поля смерти

В 1970 году, после смещения правителя Камбоджи принца Сианука, в стране началась жестокая гражданская война между коммунистами — Красными кхмерами — и антикоммунистическими силами, главными жертвами которой были представители вьетнамского меньшинства. Американские бомбардировки Камбоджи, осуществленные в начале 1970-х годов по приказу президента Никсона, были направлены против Красных кхмеров, поставляющих оружие во Вьетнам, но последствия оказались беспорядочными и контрпродуктивными. Бомбардировки «обеспечили [Красным кхмерам] неограниченный приток новобранцев из сельской местности, где американцев теперь ненавидели»[705]. Сыграл свою роль и принц Сианук. Будучи в ярости после своего смещения генералом Лон Нолом, в марте 1970 года он выступил по пекинскому радио с призывом к камбоджийцам «уходить в джунгли к партизанам», чем сильно помог нарастить силы крайне малочисленной в те времена Коммунистической партии[706]. Еще не придя к власти, Красные кхмеры продемонстрировали свою крайнюю жестокость в ходе гражданской войны. Захватив город Удонг, который был некогда столицей королевства, они истребили в нем десятки тысяч человек[707]. После взятия столицы страны Пномпеня в 1975 году они приступили к построению коммунистического строя, не имеющего себе подобных — с опустевшими городами, отмененными деньгами и упраздненными школами, судами и рынками. Коллективизация сельского хозяйства была закончена быстрее, чем в любой другой стране, и практически все население страны было принуждено заниматься земледелием. Считается, что в период между 1975 и 1979 годами, когда вьетнамская оккупация покончила с диктатурой Красных кхмеров и установила более «адекватную» коммунистическую власть, безвременной смертью погибла как минимум пятая часть, а возможно, даже четверть населения страны.

Главным вождем Красных кхмеров был Пол Пот (настоящее имя — Салот Сар). В юности он учился во Франции, где стал членом Французской коммунистической партии. По возвращении в Камбоджу он работал школьным учителем. Позднее его вдохновили Мао и китайская «Культурная революция». Однако по утопизму и кровожадности в классовой войне Пот намного превзошел даже его самого. Во время своего, к счастью непродолжительного, пребывания в роли человека номер один в правительстве Красных кхмеров он старался держаться в тени и, в отличие от Мао, отнюдь не поощрял культ своей личности. Похоже, что Пол Пот (как он называл себя с 1976 года) действительно верил в построение своего рода коммунизма на костях. Его пособники и приспешники перерезали людям горло (эта участь постигла десятки тысяч), насмерть забивали их лопатами, расстреливали или морили голодом, спровоцированным политическим курсом Красных кхмеров. Среди арестованных были близкие соратники, считавшие себя друзьями вождя. Перед смертью их пытали. К 1979 году 42 % камбоджийских детей лишились минимум одного из родителей. На фоне всего этого Пол Пот, судя по всему, сохранял непоколебимую веру в собственную гениальность[708]. Он считал, что «возвысится над своими славными предшественниками — Марксом, Лениным, Сталиным, Мао Цзэдуном»[709]. После того как вьетнамцы установили в Пномпене свою власть, Пол Пот и его войска отошли в партизанские лагеря в джунглях на границе с Таиландом, откуда продолжали делать вылазки в течение следующих восемнадцати лет. Поразительно, но в ООН их продолжали считать законным правительством Камбоджи. Это происходило благодаря постоянной поддержке Китая и готовности западных стран рассматривать Камбоджу через искажающую призму «холодной войны», в которой главным противником был Советский Союз, а не Китай. В 1998 году Пол Пот умер естественной смертью, не дожив месяца до своего семьдесят третьего дня рождения.

Воцарение Ким Ир Сена в Северной Корее

Несмотря на все легенды, сотворенные по его заказу придворными пропагандистами, и собственное плодовитое мифотворчество, Ким Ир Сен был назначен руководителем Северной Кореи советскими покровителями. Однако его первыми учителями были китайцы. С конца 1929-го до середины 1930 года он сидел в тюрьме по подозрению в принадлежности к левацкой группировке. Бóльшую часть своего отрочества он провел в Китае (а именно в Маньчжурии) и в 1931 году вступил именно в Китайскую коммунистическую партию. В то время отдельной Корейской компартии не существовало[710]. В 1930-е годы, когда Кореей правили японцы, Ким участвовал в партизанских действиях против оккупантов. Как свойственно многим другим коммунистам-революционерам, Ким не пользовался именем, полученным при рождении. Ким Ир Сен — его псевдоним, а настоящее имя — Ким Сон Чжу. В период между 1940 и 1945 годами он жил в Советском Союзе и впоследствии скрывал этот факт, приукрашивая образ великого освободителя своей страны. Когда советские войска установили контроль над северной частью Корейского полуострова (при американском контроле над южной), руководить ею был поставлен Ким, производивший впечатление человека острого ума. Тем не менее это был не первый выбор советских военных в качестве главного руководителя оккупированной ими части Кореи. Сначала их кандидатом на эту роль был руководитель невоенной реформаторской группировки Чо Ман Сик, казавшийся более независимым человеком. Однако проблема была в том, что Чо оказался действительно чересчур независимым. Очень скоро он вступил в конфликт с советскими оккупационными властями и был арестован[711].

Следующим кандидатом был Ким, который в декабре 1945 года уже стал председателем северокорейского отделения Корейской коммунистической партии. В феврале следующего года благодаря советской поддержке он был поставлен на должность председателя Временного народного комитета. Это был зародыш государственной власти, который в течение 1946 года поставил под свой контроль 90 % промышленных предприятий и запустил масштабную земельную реформу[712]. В сентябре 1948 года, менее через месяц после официального провозглашения Республики Корея в Сеуле, на севере было объявлено о создании нового государства — Корейской Народно-Демократической Республики с Ким Ир Сеном во главе. Это была не столько революция, сколько предписание Советов, хотя Ким, с его обещанием освободить Корею от иностранного диктата (за исключением, на тот момент, советского), судя по всему, пользовался большей народной поддержкой, чем некоторые из советских назначенцев — руководителей восточноевропейских стран. Он установил режим, который после смерти Сталина начал значительно отклоняться от советского образца. Не копируя частичные послабления и культурную «оттепель» последнего, Северная Корея Кима продолжала развиваться в своеобразный коммунистический гибрид султаната и тоталитарного государства. Культ личности «Великого Руководителя», как называли Кима, как это ни удивительно, превзошел даже культы Сталина, Мао Цзэдуна и руководителя румынских коммунистов Николае Чаушеску.

Кубинская революция

Хотя спустя несколько лет после прихода к власти Фиделя Кастро Куба превратилась в коммунистическое государство, революция 1959 года коммунистической не была. Кубинская коммунистическая партия пренебрежительно относилась к революционерам — представителям среднего класса, которые под руководством Фиделя и Рауля Кастро и Че Гевары в течение нескольких лет вели партизанскую войну с коррумпированной диктатурой в густых лесах и на горах Сьерра-Маэстра. Президентом страны был Фульхенсио Батиста, захвативший власть в 1952 году путем военного переворота, который он называл революцией. В отличие от путча Батисты борьба Кастро и его товарищей, начавшаяся в 1953 году с неудачной попытки захвата казарм Монкада в Сантьяго-де-Куба, но в итоге увенчавшаяся успехом, была подлинной революцией. Кастро и его товарищи по оружию призывали к социальным переменам и независимости страны, рассматривая Соединенные Штаты как эксплуататорскую империалистическую державу. То, что Батиста был закадычным другом жуликоватых американских бизнесменов, самым заметным из которых был ставший его «официальным советником по реформе казино» босс мафии Мейер Лански, помогало подогревать широко распространившиеся в народе антиамериканские настроения[713]. В 1950-е годы главным вдохновителем Кастро был не Маркс, а герой борьбы острова за независимость от испанского колониального владычества Хосе Марти, погибший в 1895 году, не дожив до ее обретения. Не будучи марксистом, Марти тем не менее был поборником социально справедливой демократии наряду с национальным самоопределением. Кастро всегда восхищался Марти. Как он сказал позже: «Прежде всего я был мартистом и лишь затем — мартистом, марксистом и ленинистом»[714].

Кастро родился в августе 1927 года от внебрачной связи своего отца-землевладельца с кухаркой-домработницей, на которой он, впрочем, впоследствии женился. Мальчиком он написал письмо Франклину Рузвельту с поздравлениями по случаю победы на выборах 1940 года и просьбой прислать десять долларов, потому что «никогда в жизни не видел десятидолларовых купюр» и ему «очень хотелось бы иметь одну из них»[715]. В ответ он получил благодарственное письмо из Госдепартамента, однако доллары к нему не прилагались. Впоследствии Кастро заметил: «Кое-кто говорил мне, что если бы Рузвельт прислал мне тогда десять долларов, то я бы, наверное, не доставил Штатам столько головной боли впоследствии!»[716]. Кастро учился в известной иезуитской школе, а в 1945 году поступил на юридический факультет Гаванского университета. Много позже он говорил, что не знает, почему решил изучать право — «наверное, это как-то связано с тем, что мне говорили: „Он столько болтает, ему надо учиться на адвоката“»[717]. В студенческие годы Кастро увлекся политическим радикализмом, но, что довольно необычно, умудрялся сочетать это занятие с заметными успехами в спорте. Спустя девять лет после своего письма Рузвельту Кастро отказался от предложенных 5000 долларов за подписание контракта с американским бейсбольным клубом «New York Giants», чьи скауты посчитали, что у него есть большой потенциал[718].

Занявшись серьезной революционной деятельностью, Кастро неоднократно оказывался на краю гибели. После неудачной попытки захвата казарм Монкада в 1953 году многие участники штурма были расстреляны после страшных пыток и мучений. Кастро удалось ускользнуть, но спустя пять дней он был пойман. Его уже собрались расстрелять на месте, когда чернокожий начальник армейского патруля лейтенант Педро Мануэль Саррия скомандовал своим людям отставить. После чего он, по словам Кастро, добавил: «Не стрелять. Идеи не убьешь, идеи не убьешь…»[719]. На суде, проходившем в октябре 1953 года, Кастро выступил с зажигательной многочасовой речью. Он закончил ее словами: «Приговорите меня, это не имеет значения. История меня оправдает!»[720]. Его приговорили к пятнадцати годам тюрьмы, из которых он отсидел только год и семь месяцев. Благодаря давлению общественности и заступничеству архиепископа Переса Сервантеса, утверждавшего, что Кастро и его товарищи больше не опасны, его выпустили в рамках широкой амнистии[721]. Менее чем через два месяца после выхода из тюрьмы Кастро уехал в Мексику к своему брату Раулю, который, в отличие от него самого, уже увлекался коммунистическими идеями. Там же он познакомился с молодым аргентинским врачом и революционером-марксистом Эрнесто Геварой (более известным как Че), который был на два года моложе. В 1956 году эту группу революционеров выдворили из Мексики. Они купили старую шхуну под названием «Гранма» (позднее так стала именоваться главная газета Кубинской компартии), до отказа загрузили ее оружием и боеприпасами и отплыли в направлении Кубы. На судне, рассчитанном на двадцать пять человек, было восемьдесят два пассажира. Разыгравшийся в Мексиканском заливе шторм едва не потопил корабль, и путь до Кубы занял на два дня больше, но в конце концов их выбросило на мель примерно в миле от места, где планировалась высадка.

Уйдя в горы Сьерра Маэстра, революционеры постепенно приобрели поддержку среди местного сельского населения. Их главной опорой были не крестьяне, а сельскохозяйственные рабочие, практически не имевшие других источников существования, кроме сезонных заработков на сахарных заводах. В то время их называли «поденщиками-полупролетариями». Со временем в революционное движение вовлеклись и другие социальные группы (в том числе городские рабочие), поскольку Куба, по меркам Латинской Америки, была относительно урбанизированным и грамотным обществом с несколькими влиятельными профсоюзами. Таким образом, это восстание следует считать не чисто крестьянским, а начатым в сельской местности под руководством революционеров — выходцев из среднего класса.

Кастро и его партизаны конфисковывали скот крупных землевладельцев и раздавали его малоимущим и безземельным крестьянам. В самом начале 1957 года группа Фиделя, считавшегося признанным лидером, насчитывала всего восемнадцать человек. Уже тогда Кастро понимал, насколько важны публичность и правильно выстроенные отношения со СМИ, и поэтому согласился дать интервью корреспонденту «The New York Times» Герберту Л. Мэтьюзу. С трудом добравшись до горного лагеря партизан, так чтобы не привлечь внимания солдат Батисты, Мэтьюз встретился с Кастро и побеседовал с ним. Разговор проходил на фоне организованной Раулем бурной деятельности, призванной создать впечатление, что численность партизан намного больше, чем это было в действительности. Например, к Кастро явился запыхавшийся вестовой со срочным донесением из несуществующей в действительности «Второй колонны»[722]. Это интервью сослужило Кастро хорошую службу, и численность его отряда вскоре возросла до примерно трех сотен человек. В своем материале Мэтьюз писал о Фиделе: «Это могучая личность. Нетрудно понять, почему люди в восторге от него и почему он захватывает умы кубинской молодежи по всему острову. Передо мной был образованный, убежденный фанатик, идеалист, наделенный отвагой и выдающимися лидерскими качествами»[723]. В «Times» была опубликована фотография Кастро с ружьем с оптическим прицелом.

Фидель Кастро был единственным, кого в отряде называли «команданте», но он присвоил это звание и Геваре — не только полевому врачу, но и активному участнику вооруженной борьбы. Гевара лично застрелил одного из их разведчиков, получившего от военных Батисты 10 000 долларов за то, чтобы привести отряд в засаду[724]. После многочисленных стычек отряд Кастро к середине 1958 года контролировал значительную часть территории на востоке Кубы и организовал с нее радиовещание. В июле того же года проходившее в столице Венесуэлы Каракасе совещание восьми кубинских оппозиционных партий и антибатистовских групп выпустило «Манифест народно-революционного оппозиционного фронта» и признало Фиделя в качестве своего лидера. Кубинская коммунистическая партия не принимала участия в этом совещании, но вскоре после него ее руководитель Карлос Рафаэль Родригес, с опозданием осознав большой потенциал этого движения, направился на встречу с Кастро в Сьерра-Маэстра. Между ними установились хорошие отношения, и впоследствии Родригес работал в правительстве под руководством Кастро.

К концу 1958 года вооруженный отряд разросся до примерно трех тысяч человек и пользовался значительно более широкой поддержкой. Постепенно разлагающаяся армия оказывала партизанам все меньшее сопротивление. Когда партизаны направились к Гаване, Батиста решил, что в качестве президента его дни сочтены. 1 января 1959 года он с родственниками и несколькими друзьями вылетел в Доминиканскую Республику. За его самолетом последовали еще два, в которых находилось не только его ближайшее окружение, но и почти весь кубинский золотой и валютный запас. С 3 января Кастро шел по острову победным маршем, и 8 января он во главе своей колонны въехал в Гавану под звон церковных колоколов, заводских гудков и судовых сирен. На площади перед президентским дворцом собралась толпа из нескольких сот тысяч человек, к которой с балкона здания обратился Кастро с характерной для себя многочасовой речью. Британскому послу на Кубе Фидель показался «сочетанием Хосе Марти, Робин Гуда, Гарибальди и Иисуса Христа в одном лице»[725]. В то время Кастро и его сторонников считали скорее радикальными демократами, а не марксистами-революционерами, и это было не совсем неверно, хотя Рауль Кастро и Че Гевара при всех их слабых знаниях о Советском Союзе в значительно большей степени симпатизировали коммунистическим идеям, чем Фидель. Встраивание в международное коммунистическое движение (и альянс с Советским Союзом) произошли уже позже.

Кастро знал толк в театральных жестах и умел себя подать.

Кубинская революция — очевидный случай огромного значения роли лидера. Здесь революционеров привела к власти не организационная дисциплина Коммунистической партии, а нечто, тесно связанное с харизматичным лидерством в лице Фиделя Кастро. В отличие от некоторых других коммунистических лидеров, он не создал культ самого себя (за годы, проведенные им на посту руководителя Кубы, в его честь не называли ни улиц, ни зданий или парков), отчасти потому, что масштаб влияния его личности был и без этого огромен. Стиль его руководства приобрел широкую известность как «фиделизм» — некая особая разновидность латиноамериканской традиции «каудильо», народного лидера, которому положено верить и повиноваться, как отцу. Ортодоксальные коммунисты, например сотрудники посольства ГДР на Кубе, в своих докладах руководству не одобряли эмоциональную составляющую его руководства, но именно по этой причине Кастро вызывал теплые, а иногда и сердечные чувства, которых никак не вызывали Вальтер Ульбрихт и Эрих Хонеккер. Конфиденциальный доклад, направленный посольством ГДР берлинскому руководству в 1964 году, осуждал Кастро за «национализм и леворадикализм», «субъективизм в оценках тенденций и их причин», его склонность «руководить массами с чисто эмоциональных позиций» и «давать волю чувствам» в трудных ситуациях[726].

Кастро знал толк в театральных жестах и умел себя подать. Он усилил эффект от своего выступления на Генеральной Ассамблее ООН в 1960 году, выйдя на трибуну в типичной для себя темно-зеленой военной куртке. Кроме того, он поддразнил американскую администрацию и враждебно настроенные СМИ, переехав полным составом своей делегации из дорогого нью-йоркского отеля в гостиницу в трущобах Гарлема, где его восторженно приветствовали черные и латиноамериканцы. В такой необычной для дипломатии на высшем уровне обстановке он принял советского лидера Никиту Хрущева, индийского премьера Джавахарлала Неру и египетского президента Гамаля Абдель Насера, а также лидера черных радикалов Малькольма Икса[727]. Всегда очень учтивому Кастро в то же время удавалось сохранять больше искренности и непосредственности в общении, чем это обычно свойственно лидерам, долгое время находящимся у власти. Помимо прочего, его совершенно не трогали материальные соображения. Как замечает один из его лучших биографов: «И те, кто заявляет о личном знакомстве с ним, и его многочисленные противники сходятся в том, что это один из очень немногих единоличных правителей, кто не использовал свое положение в целях обогащения и не закопал миллионы в Швейцарии»[728].

Некоторые революции начинаются с того, что огромные массы людей выходят на улицы или штурмуют правительственные здания, не дожидаясь, когда их сподвигнет к действиям некий лидер. Другие в большей степени зависят от конкретного лидера или небольшой руководящей группы. К последним со всей очевидностью относится кубинская революция. Кастро и его товарищи по оружию завоевывали все больше и больше сторонников благодаря своей отваге, умению воодушевлять и ярко выраженному стремлению к справедливости для сельского населения и избавлению от коррупционной скверны. Сам Кастро позднее подчеркивал, насколько маленькой была группа людей, запустившая революционный процесс: «Посмотрите, ведь нас, тех, кто составлял ядро движения, атаковавшего казармы Монкада, было всего трое или четверо. В самом начале — и это странно — у нас был небольшой отряд лидеров и исполком всего из трех человек». Далее он обобщает: «Радикальные революционные партии часто зарождаются в подполье, негласно, а создает и возглавляет их очень узкий круг людей»[729]. В период своего руководства кубинской революцией Кастро не был ни марксистом, ни ленинистом, но его видение истоков движения согласуется с ленинской мыслью о том, что народные массы нуждаются в авангарде профессиональных революционеров, который поможет им понять, что одного улучшения условий жизни недостаточно (разумеется, таковое было бы опасным отвлекающим соблазном) и что необходимо полное свержение старого режима и создание фундаментально другого строя и нового общества.

Крах коммунизма в Европе: нереволюции

Рассказ о нереволюциях в главе, посвященной революциям, может выглядеть странно. Причина очень проста — это широко распространившийся миф о восточноевропейской «революции» 1989 года. И в странах, претерпевших радикальные изменения, и в остальном мире о событиях того года часто вспоминают как о революции. Это яркий пример того, что романтический ореол, создавшийся вокруг этого слова со времен Великой французской революции, заставляет людей, переживших нечто иное (и лучшее), чем революция, стремиться испытать былой подъем и чувствовать потребность подкреплять свою веру в то, что системные изменения были произведены исключительно самостоятельно.

На самом деле целесообразно отличать революцию, которая с давних пор понимается как событие с применением насилия или угрозы насилия, не только от мирных преобразований, но также и от краха режима, который мог существовать только благодаря поддержке иностранной державы. Крах режимов, последовавший за решением региональной гегемонии впредь не навязывать другим странам систему правления, идущую вразрез с волей их населения, нельзя приравнять к революции. Примером этому были преобразования 1989–1991 гг. в Восточной Европе. Горбачев и его союзники в советском руководстве ясно дали понять, что не собираются силой поддерживать коммунистические режимы Восточной Европы, тем более что в данный момент сами занимаются демонтажом такого же режима в своей стране[730]. Коммунистические государства в этом регионе (за исключением Югославии, Албании и Румынии) были внедренными извне политическими системами и никак не являлись полностью самостоятельными. После отказа Советского Союза определять рамки перемен национальное самосознание этих стран моментально заявило о себе. Как нам известно из предыдущей главы, Горбачев публично заявил в Москве летом 1988 года, а в декабре повторил, выступая в ООН в Нью-Йорке, что народ каждой страны волен выбирать строй, при котором хочет жить. А в 1989 году кремлевское руководство не только устранило угрозу советского военного вмешательства, но и настоятельно рекомендовало лидерам коммунистов восточноевропейских стран не прибегать к силе[731]. Состоялись массовые мирные манифестации, но они были в равной степени и симптомом, и причиной системных изменений. Они не представляли собой революцию, это было нечто лучшее.

Переход к демократии переговорным путем был особенно характерен для Польши и Венгрии. Они были первыми странами, воспользовавшимися новыми возможностями, вытекающими из политических перемен в Москве. Первой стала Польша, где уже в августе 1989 года вступил в должность первый некоммунистический премьер-министр Тадеуш Мазовецкий. В последние два месяца 1989-го, после того как стало понятно, что это не вызовет очередного военного вмешательства Советов, массовые антикоммунистические демонстрации прокатились по Чехословакии. На протяжении двух десятилетий в стране насчитывалось не более тысячи человек, выпускавших и распространявших нелегальную литературу. Это был небольшой круг людей, которых преследовали власти и игнорировало большинство населения[732]. В течение 1989 года число открытых сторонников этого опального меньшинства нарастало, и 19 ноября того же года создатели инициативной группы «Хартия 77» превратили ее в общественное движение под названием «Гражданский форум» с неформальным лидером в лице Вацлава Гавела. С середины ноября до начала декабря они проводили в пражском театре «Латерна Магика» демократические собрания, где каждый участник имел право высказать свое мнение, а важнейшие вопросы выносились на общее голосование[733]. При этом Тимоти Гартон Эш, присутствовавший на большинстве из них, отмечает особое положение, которое приобрел Гавел. Хотя «трудно было представить себе более авторитарную личность», он часто становился конечным арбитром, «единственным человеком, кто мог каким-то образом находить оптимальное сочетание самых различных тенденций и интересов, существовавших внутри движения»[734].

Массовые, но мирные протесты против коммунистического строя давили на власти, но последней каплей для них стала декабрьская декларация совещания лидеров стран — участниц Варшавского договора об ошибочности и незаконности вторжения 1968 года. Поскольку каждый из членов высшего руководства страны был в конечном итоге обязан своей должностью именно этой советской интервенции, они стали полностью несостоятельны. Спустя несколько дней в отставку ушли сначала премьер-министр Ладислав Адамец, а вслед за ним президент Густав Гусак, после чего было сформировано в основном некоммунистическое правительство, в которое вошли ведущие представители «Хартии 77». Еще до конца года, а именно 28 декабря 1989-го, председателем Федеральной ассамблеи (спикером парламента) стал бывший генсек-реформатор компартии Александр Дубчек. А на следующий день этот все еще никак не перестроенный орган поддался ветру перемен и избрал Гавела президентом Чехословакии.

В Болгарии коммунистический лидер-долгожитель Тодор Живков был смещен в результате фактического дворцового переворота на следующий день после падения Берлинской стены в ноябре 1989 года. С этого момента и вплоть до многопартийных выборов в октябре 1991 года Болгария занималась мирным переходом к демократии. Так же случилось и в Албании, которая на протяжении многих лет была европейской страной с самым репрессивным режимом. Албания не входила в советский блок, но не осталась незатронутой тем, что в нем происходило. В декабре 1990 года на совещании правящей Коммунистической партии было решено легализовать оппозицию, и на следующий же день была создана Демократическая партия Албании (ДПА). На выборах 1991 года она уступила преемнице Коммунистической — Социалистической партии Албании, однако уже в 1992 году ДПА победила подавляющим большинством голосов. Ни одно из этих мирных преобразований политического строя в Восточной и Центральной Европе нельзя приравнять к революции в обычном смысле этого термина[735].

Нечто более похожее на революцию (но тем не менее не соответствующее критериям Хантингтона или Данна) происходило лишь в Румынии. Пример перемен в Советском Союзе оказывал большое влияние на настроения румынского народа, но советское руководство уже давно лишилось рычагов давления на местный режим. В попытке подавить выступления противников диктатуры Николае Чаушеску власть прибегла к грубой силе. Подобные методы использовали и некоторые из оппонентов Чаушеску внутри самого режима, а бóльшая часть населения встала на путь ненасильственного сопротивления. Процесс сопровождался многочисленными манипуляциями, поскольку одна часть элиты ухватилась за возможность сместить другую[736]. Восточная Германия и Югославия, каждая по-своему, также стали исключениями из того, что происходило в Центральной и Восточной Европе, хотя ни в том, ни в другом случае говорить о революции не приходится. В случае Германской Демократической Республики, как официально называлась Восточная Германия, демонстрации за демократию 1989 года вскоре переросли в выступления с требованием воссоединения Германии. Это привело к началу переговорного процесса между Михаилом Горбачевым и Гельмутом Колем, принесшего плоды в 1990 году.

В Югославии национальные самоощущения привели к обратному результату. Если в Германии акцент на национальные чувства привел к объединению двух государств в одно, то в Югославии безудержное педалирование вопроса национальной принадлежности в ущерб интересам многонационального государства стало источником раскола и гражданской войны. К концу 1980-х годов марксизм-ленинизм утратил последние остатки былой привлекательности, а после смерти Тито в стране не было лидера, одинаково уважаемого во всех союзных республиках, сильно разнившихся между собой по уровню развития. Первым разыграл карту национализма руководитель сербских коммунистов Слободан Милошевич. Понимая, что созданная Тито федерация вряд ли сохранится, он приступил к созданию (или к попытке воссоздания) Великой Сербии. Последствия были катастрофическими, но революцией эти события называть нельзя[737].

Таким образом, в системных изменениях в Восточной Европе 1989–1991 гг. было и много общего, и много разнообразия. Коммунистические руководители, чье положение было прочным ровно настолько, насколько они могли пользоваться поддержкой Москвы, отходили в сторону, в некоторых случаях негодуя, а в других — совершенно безропотно. Решающую роль сыграли транснациональные факторы влияния, источником которых сначала был Советский Союз, а затем и остальные страны Восточной и Центральной Европы. Критическую важность имели убеждения, причем не только идеи национальной независимости, но и стремление к демократии. Посткоммунистический переходный период проходил далеко не так гладко там, где указания Москвы перестали иметь решающее значение задолго до 1989 года, а местные коммунистические лидеры установили собственные авторитарные или тоталитарные режимы. В Румынии Коммунистическая партия раскололась, более тысячи человек погибли в декабрьских столкновениях демонстрантов с властями, а Чаушеску был расстрелян в рождественский день 1989 года с молчаливого согласия некоторых его бывших коллег по политбюро[738]. Албанские коммунисты пришли к плюрализму в стране с самым однородным национальным составом населения переговорным путем. Многонациональная Югославия распалась в процессе жестокой гражданской войны, а вышедшие из нее страны в течение двух следующих десятилетий нащупывали собственные пути и с различной скоростью пришли к демократиям той или иной степени развитости.

Революции без лидеров

Наряду с национальными революциями, в которых захват власти коммунистами осуществлялся под руководством правящей верхушки партии и зачастую при решающей роли некой наиболее авторитетной фигуры, многие другие революции разражались настолько внезапно, что заставали врасплох даже самых профессиональных оппозиционеров. Так, в момент начала революции 1911 года в Китае Сунь Ятсен был в Колорадо, а Ленин находился в Швейцарии, когда произошла первая из российских революций 1917 года. Ближневосточные революции последних лет также были в большей степени революциями без лидеров. То же верно и в отношении иранской революции 1979 года, и в отношении революционных потрясений в арабском мире во втором десятилетии двадцать первого века.

Иранская революция

Во время иранской революции 1977–1979 гг. на массовые демонстрации против режима шаха Реза Пехлев, вопреки ожиданиям тайной полиции, выходило до двух миллионов человек. Хотя эти демонстрации были по большей части мирными, не обошлось и без насилия, особенно со стороны властей. Традиция иранских уличных протестов ведет свою историю как минимум с конца девятнадцатого века, а в начале 1950-х годов они происходили в связи с силовым отстранением от власти премьера Мохаммада Моссадыка — либерального националиста, чья политика противоречила действиям шаха (равно как и интересами британских корпораций). Первый заговор против Моссадыка, инспирированный британской внешней разведкой, провалился, но затем МI6 сумела убедить американское правительство в наличии очевидной коммунистической угрозы в Иране. ЦРУ организовало второй заговор, результатом которого стало отстранение Моссадыка в 1953 году. В проигрыше оказался не только иранский народ, но и страны Запада, действия которых породили в иранцах стойкое недоверие к ним. Кроме того, ни один из последующих руководителей Ирана не был столь же либерален и относительно демократичен, как Моссадык. В отсутствие помехи в виде популярного в народе премьера шах установил в стране авторитарный режим. До своего смещения в 1979 году (в результате революции, а не переворота) он, в отличие от Моссадыка, был готов служить интересам Запада, но лишь в столь же узком и близоруком смысле, в котором их понимали Вашингтон и Лондон[739].

Толпы вновь вышли на улицы Ирана в 1963 году, чтобы поддержать аятоллу Рухоллу Хомейни, осудившего шаха за предоставление американскому военному персоналу иммунитета от судебной ответственности по иранскому законодательству[740]. Тем не менее в следующем году Хомейни был выслан из Ирана и смог вернуться в страну только в феврале 1979 года после революционного свержения шаха. Среди участников демонстраций были не только те, кого воодушевлял Хомейни с его идеей Исламской республики, но множество других — тех, кто с восхищением вспоминал о либеральном и светском правительстве Моссадыка. В 1970-х годах нарушения прав человека в Иране стали вызывать все более пристальное внимание на Западе, а победа Джимми Картера на президентских выборах в США в 1976 году несомненно придала решимости противникам шахского режима. В ходе предвыборной кампании Картер часто упоминал Иран в качестве страны, которая должна делать больше в области защиты прав человека. Это вызвало у шаха определенную озабоченность, и он приказал своей тайной полиции САВАК прекратить пытки заключенных[741].

Частичная либерализация шахского режима позволила вернуться к легальной деятельности многим старым организациям, в том числе моссадыковскому Национальному фронту, Союзу писателей, Союзу учителей и партии Туде (в буквальном смысле «партии трудящихся масс», на самом деле — коммунистической). Среди многочисленных вновь созданных объединений были Комитет защиты политзаключенных и Комитет защиты прав человека[742]. В 1977 году в Тегеране начались демонстрации против шахского режима и связанных с ним коррупции и иностранной зависимости, количество которых неуклонно нарастало на протяжении 1978 года. В феврале вспыхнул бунт в городе Тебриз. При его подавлении армией погибло 9 и было арестовано 650 человек из числа участников волнений, разгромивших полицейские участки, дорогие отели и офисы Ирано-американского общества и компании «Пепси-кола». Бóльшую часть бунтовщиков составляла молодежь — студенты, школьники и заводские рабочие. Беспорядки распространились на другие города, а в августе 1978 года поджог кинотеатра унес жизни 430 находившихся в нем зрителей. В сентябре в 11 городах было введено военное положение, после чего военный комендант Тегерана приказал войскам рассеять толпы, скандирующие антишахские лозунги. По людям был открыт беспорядочный огонь, которым, даже по официальным данным, было убито восемьдесят семь человек. В ответ на занижение властями количества жертв оппозиция решила преувеличить их число и заявила о не менее чем четырех тысячах убитых. К ноябрю сами демонстранты стали проявлять большую агрессивность и подожгли или разгромили многие тегеранские здания, в том числе здание британского посольства. К концу года мириться с репрессиями больше не могли не только протестующие, но и солдаты. Шах осознал, что утратил контроль не только над улицей, но и над военными, некоторые из которых отказывались выполнять приказы, дезертировали и даже передавали оружие демонстрантам или стреляли по «преданным режиму офицерам»[743]. В январе 1979 года шах навсегда покинул Иран.

Иранская революция была далеко не бескровной, хотя официально названная вновь установленным исламским режимом цифра в более чем шестьдесят тысяч ее «мучеников» представляется сильно преувеличенной и резко отличается от оценки в примерно три тысячи убитых, приводимой двумя социологами. Специалист по новейшей истории Ирана Ерванд Абрамян подчеркивает, что революция происходила стихийно и шла из низов, а не управлялась сверху. Он пишет: «Не было ни общенациональных партий, ни организованных сообществ, ни координирующих органов, мобилизующих массы на протестные акции, собрания и забастовки. Напротив, толпы зачастую собирали специально созданные для этого комитеты, стихийно возникающие народные движения, но чаще всего — неформальные организации: одноклассники, однокурсники по университету или семинарии, подростки из трущоб, члены гильдий, лавочники и, в некоторых случаях, муллы с базарных площадей»[744].

После революции все было совершенно иначе. Аятолла Хомейни и радикальные исламисты не совершали революцию, но моментально ухватились за возможность стать главными бенефициарами ее победы. Кроме того, радикальные высказывания Хомейни соответствовали общей тональности настроений, царивших в обществе непосредственно после триумфа революции. Сам он вернулся в Иран 1 февраля 1979 года, через семнадцать дней после бегства шаха. Хомейни встречала восторженная двухмиллионная толпа. Финальный этап революции занял всего несколько дней. Толпы не допустили шахских министров к работе и разграбили военные арсеналы, использовав добытое оружие в боях с последней лояльной режиму силой — императорскими гвардейцами[745]. Рассматривая процесс в целом, можно увидеть, что революции могут происходить и в отсутствие лидеров, но даже в таких случаях лидеры моментально появляются в послереволюционный период. Руководство Ирана было и остается исламистской теократией, в которой религиозные власти обладают значительно бóльшими властными полномочиями, чем светские. Его наиболее авторитетной фигурой с момента возвращения на родину и вплоть до своей кончины в 1989 году был Хомейни.

Арабские революции XXI века

Тем не менее было бы ошибочным считать все разнообразные группы, совершившие иранскую революцию 1977–1979 гг., радикальными исламистами. Это еще более верно в отношении арабских революций, происходивших спустя поколение. Народные волнения во многих странах арабского мира начались в декабре 2010 года с очевидной случайности. Инспекция конфисковала товар, тележку и весы бедного тунисского торговца фруктами Мохаммеда Буазизи. Он не был зарегистрирован официально, поскольку не имел денег на взятку чиновникам за получение разрешения на торговлю. Потеряв все, что у него было, и в полном отчаянии от обрушившейся на него несправедливости он совершил самосожжение и чуть более чем через две недели скончался от страшных ожогов.

Для революции в арабском мире было достаточно причин, в числе которых репрессивные диктаторские режимы, массовая безработица, клановость, коррупция, нищета в сочетании с огромным имущественным неравенством, угнетение женщин, межрелигиозная рознь и нетерпимость. Отчаяние, примером которого стало самосожжение Буазизи, испытывали очень многие. Революции не происходили в первую очередь из-за обоснованного страха перед ужасным возмездием, которое власти были готовы обрушить на любого бунтовщика. В своей книге «Арабские восстания» заведующий ближневосточным отделом Би-би-си Джереми Боуэн пишет:

«Впервые попав на Ближний Восток после иракской агрессии против Кувейта в 1990 году, я слышал от многих гораздо более опытных журналистов, что арабы любят сильных лидеров. Им казалось, что продолжительное существование таких, как Саддам Хусейн, объяснялось именно этим, а не тем, что они бросали в тюрьмы и часто уничтожали своих подданных. Почти сразу же я сообразил, что тираны правят при помощи насилия и страха, а представление о том, что арабам это нравится, — просто абсурдно, но, к своему стыду, я должен признать, что нечто подобное могло проскальзывать в моих репортажах, прежде чем я включил мозги»[746].

Восстания, разгоревшиеся от искры Буазизи, привели к падению диктаторских режимов Зина эль-Абидина Бен Али в Тунисе, Хосни Мубарака в Египте и поимке и убийству Муамара Каддафи в Ливии. Беспорядки в Йемене привели к отставке президента Али Абдуллы Салеха, правившего страной на протяжении тридцати лет, хотя в целом их итог оказался неясным. Салех остался в стране, а многие из лояльных ему и его семье высокопоставленных силовиков сохранили свои должности[747]. Революционный подъем охватил весь Ближний Восток и Северную Африку. Огромное значение для его быстрого распространения имел общий для всех стран региона арабский язык, благодаря чему, в частности, все понимали передачи телеканала Аль-Джазира (в том числе и трансляции любительских видео), а также Интернет и мобильные телефоны. Финансируемый Катаром телеканал Аль-Джазира сыграл особенно важную роль: благодаря ему можно было получать информацию в обход цензуры, а «безгласные обрели голоса»[748].

Практически в каждой из стран региона заново поверили в возможность перемен, чему в немалой степени способствовали и численность тех, кто был готов к сопротивлению режиму, и ободряющий пример падения прочно устоявшихся авторитарных режимов Бен Али, Мубарака и Каддафи. В первых двух случаях лидеры и их окружение были свергнуты исключительно собственными силами граждан этих стран. Ливийцы тоже самостоятельно восстали против режима Каддафи и свергли его, но с помощью Военно-воздушных сил НАТО, которая была предоставлена по их просьбе и с санкции ООН. По замечанию бывшего редактора «Financial Times» по Ближнему Востоку Дэвида Гарднера, и европейские, и американские власти уже давно «породнились с кругом региональных диктаторов». Арабские революции стали для таких «реалистов» серьезным испытанием и вызвали непоследовательную реакцию. Так, например, ливийским повстанцам была предоставлена военная помощь, а Бахрейн лишь слегка пожурили за жестокое подавление безоружных протестов[749]. В подавляющем большинстве случаев первые уличные манифестации против режима носили совершенно мирный характер, и это помогало протестующим привлекать на свою сторону мировое общественное мнение. Когда режимы предсказуемо прибегали к репрессиям, протестующие отвечали на это насильственным сопротивлением разной степени ожесточенности. В частности, в Сирии это привело к трагической затяжной гражданской войне. Не менее авторитарным региональным монархиям все же удалось выжить со значительно меньшими проблемами, чем республиканским государствам. В определенной степени этому способствовала несколько бóльшая легитимность их вождей по сравнению с деспотами-самоназначенцами в республиках. Их выживанию (хотя и шаткому) помогли и некоторые осторожные либеральные компромиссы при значительно более весомых экономических уступках, снизивших накал недовольства. Реформы 2011 года в Иордании и Марокко проводились с конкретной целью упредить выдвижение радикальных требований или революционные волнения.

Принцип наследования власти выглядит более приемлемым для стран с правящей монархией, где он является традиционной и основополагающей частью существующего строя, чем для республик, где он рассматривается как очередное оскорбление со стороны узурпатора. То, что и Мубарак, и Каддафи, и Бен Али планировали передать власть одному из сыновей, лишь добавило народу решимости отстранить их. На рубеже веков передача власти по наследству уже состоялась в Сирии, и то, что за этим последовало, вряд ли может служить рекламой такого рода политической преемственности. Хотя поначалу Башар Асад казался существенно улучшенной версией своего жестокого отца Хафеза Асада, свирепость и неразборчивость в насильственных методах подавления мирных (хотя и недолго сохранявших такой характер) протестов против режима напоминали старшего из них. Как отмечал один из ведущих аналитиков ближневосточных революций, «не только диктаторы, но и их сыновья и наследники» стали «рассматриваться как зло и символизировать порочность режима»[750].

Как успешные, так и провальные арабские революции 2011 года фактически не имели лидеров. Там, где, как в Сирии, происходила продолжительная борьба при сохранении старым режимом своего неустойчивого положения, начинали играть более заметную роль организации, включая исламистские. Но в случаях, когда успех революции был едва ли не мгновенным, как в Тунисе и Египте, в массовое сопротивление включались самые широкие слои общества, что было полной неожиданностью для властей. Сам факт невозможности определения (и, соответственно, устранения) лидеров сбивал с толку оказавшиеся под угрозой режимы. Хотя в массовых выступлениях непропорционально важную роль сыграли образованная молодежь и представители среднего класса, самые успешные революции выигрывали от участия бедноты, которая обеспечивала их численно и «которая была настолько обездолена в прежнем мире, что ей нечего было терять в восстании против него»[751]. Естественно, даже уличные демонстрации имели своих неформальных лидеров, но эти люди обычно не принадлежали к каким-либо организациям вроде политических партий или профсоюзов и не являлись «харизматиками». Чаще это были интернет-активисты, нацеленные на распространение информации о демонстрациях и о жесткостях властей при их разгоне, агитируя, таким образом, своих знакомых и вовлекая в протесты еще более широкие круги общественности[752].

Непосредственно после этих арабских восстаний, свергнувших в целом светские диктатуры (каждая из которых тем не менее отдавала в той или иной степени формальную дань уважения исламу), преимущества революций без лидеров обернулись недостатками (как и в 1979 году в Иране). Вакуум спешно заполнили наиболее организованные движения, и новые лидеры были намерены скорее навязывать свою волю, чем достигать консенсуса и создавать институты демократии. На выборах 2012 года в Египте (которые были демократическими как минимум в силу отсутствия фальсификаций при подсчете голосов и заранее известного результата) избирателям пришлось выбирать из двух кандидатов, которые не слишком нравились огромному большинству людей, рискнувших многим ради требования отстранения Мубарака. Это были последний премьер правительства при Мубараке Ахмед Шафик, которого поддерживали военные, и видный член «Братьев-мусульман» Мухаммед Мурси, который выиграл с минимальным преимуществом. Многие нерелигиозные египтяне, подозрительно относящиеся к «Братьям-мусульманам», голосовали за Мурси, посчитав, что поддержка одного из ведущих деятелей режима Мубарака была бы предательством по отношению к людям, погибшим или изувеченным во время революции.

Так же как в других странах, в Египте «Братья-мусульмане» пользовались уважением хотя бы потому, что во времена светского авторитаризма их преследовали и сажали в тюрьмы, а дополнительную популярность они приобрели из-за благотворительной деятельности среди бедняков. Наличие действующей организации означало, что они в большей степени, чем светские либералы, готовы к процветанию в послереволюционной обстановке. Тем не менее похоже, что, как утверждает Оливье Руа, «Арабская весна застала Братьев врасплох»[753]. Исследования общественного мнения в странах арабского мира показали, что глубокие расхождения во взглядах на роль религии в политической жизни характерны для подавляющего большинства стран, за исключением Ливана, где общее согласие относительно того, что она должна быть минимальной, отражает многоконфессиональный характер страны и страх перед возможностью новой гражданской войны на религиозной почве[754]. В большинстве исследованных арабских стран наблюдался растущий консенсус относительно «нежелательности влияния духовенства на политическое поведение простых граждан» при значительных различиях мнений относительно желательных масштабов влияния религиозных структур на решения властей. Однако наибольшее значение для подавляющего большинства респондентов из арабских стран имели экономические проблемы повседневной жизни населения, что было особенно характерно для Туниса и Египта. В первую очередь людей беспокоили безработица и инфляция, следом за которыми шла коррупция[755].

Хотя «Братья-мусульмане» не были главной движущей силой революции 2011 года, на первых порах они стали ее главными бенефициарами. Те, кто сомневался в их способности управлять демократическими методами, но на президентских выборах предоставил Мурси кредит доверия, очень скоро убедились, что сомнения были более чем обоснованными, а надежды — напрасными. В период между серединой 2012 года, когда Мурси был избран, и маем 2013 года его популярность упала с 57до 28 %[756]. Еще более важно было то, что он использовал свою победу с минимальным перевесом не для выстраивания консенсуса, а для проталкивания реформ, отражающих узкопартийные взгляды. Новая Конституция была одобрена при явке всего 32 % от числа зарегистрированных избирателей. Вряд ли можно найти более разительный контраст, чем между подходами к государственному управлению, продемонстрированными Мурси, и тем, как использовал свои полномочия Суарес в период перехода Испании к демократии (см. главу 4). Разумеется, и без учета дышащей на ладан экономики — главной заботы большинства египтян, у Мурси был целый ворох требующих решения проблем. Развившиеся при Мубараке «государства в государстве» в лице армии, сил безопасности, значительной части органов юстиции и крупного бизнеса относились к «Братьям-мусульманам» недоверчиво. Военным удалось выйти из революции 2011 года с еще более возросшим авторитетом, поскольку они согласились с отстранением Мубарака. Оппонентов Мурси можно было найти на разных флангах. Он разочаровал даже салафитов — исламских радикалов, некоторое время бывших его союзниками. По их мнению, правительство было чрезмерно либеральным и в недостаточной степени приверженным религиозной твердости. Самые веские основания для недовольства Мурси были у светских либералов — он использовал свою победу с незначительным перевесом голосов для того, чтобы исключить их из политического процесса.

Потребность в системных изменениях становится всеобъемлющей, если руководители не отвечают перед гражданами за свои проступки.

Все эти промахи означали, что военный переворот начала июля 2013 года, сместивший правительство и отправивший Мурси под арест, был поддержан многими группами населения. Не впервые те, кто сыграл главную роль в свержении непопулярного авторитарного режима, ощутили, что революцию предали. И способы управления Мурси, и то, как он был отстранен от власти, были наглядным примером преимуществ договорного процесса, благодаря которому в наиболее успешных случаях перехода от авторитаризма к демократии (особенно в Испании) достигалось широкое согласие относительно новых правил игры. Правительство Мурси не проявило ни достаточного интереса, ни понимания необходимости получения «общественной», а не «мажоритарной» легитимности. Интересно, что научный опрос общественного мнения, проведенный в Египте в декабре 2011 года, выявил наличие сильной поддержки демократии и отрицание представления о необходимости для страны сильного лидера в ущерб демократии. Но при этом более 60 % населения отрицательно отнеслось к мысли о «желательности полного и окончательного отхода армии от политической жизни». На первый взгляд может показаться, что последнее соображение противоречит первым двум. Однако с учетом их недавнего опыта египтяне, судя по всему, считают военных главными защитниками желаемой ими демократии[757]. Среди большинства, готового предоставить некую политическую роль военным, наверняка были и те, кого устраивала жизнь в Египте при Мубараке.

Это позволяет понять, почему насильственное смещение Мурси в июле 2013 года поддержал столь широкий альянс различных общественных сил. В него вошли и те, кто испытывал ностальгию по режиму Мубарака и твердо намеревался удержать свои прежние привилегии, и те, кого можно было считать наиболее убежденными либеральными и демократическими противниками старого порядка. Тем не менее трудно представить, каким образом отмена результата вполне демократических президентских выборов может способствовать легитимности власти. Не менее трудно понять и то, как запрет «Братьев-мусульман» — крупнейшей египетской общественной организации — совмещается с демократией. Эти вопросы наверняка мало беспокоят захватившую власть военную верхушку, которая не остановилась перед убийством сотен протестовавших «Братьев». Но вполне возможно, что радостно приветствовавших военный переворот «либералов» ожидает очередное горькое разочарование результатами насильственного свержения власти.

* * *

Таким образом, некоторыми революциями (ноябрьской 1917 года в России или кубинской 1958–1959 гг.) руководят, а другие (тунисская и египетская 2011 года) являются относительно безлидерными. Понятно, что для смены режима как таковой не обязательно требуется наличие сложившейся организации и выдающегося лидера или даже нескольких — в условиях революционной ситуации она может быть результатом значительно более широкого массового неорганизованного движения. Это не отрицает того факта, что в некоторых революциях лидеры имели настолько большое значение, что в их отсутствие система не изменилась бы вообще или изменилась бы, но совершенно иначе, чем это произошло на деле. Потребность в системных изменениях становится всеобъемлющей, если руководители или существующий строй не отвечают перед гражданами за свои проступки. Намного предпочтительнее, если такие системные изменения могут быть достигнуты мирным путем, как в постфранкистской Испании или в Восточной Европе в 1989 году. Однако, когда все попытки изменить репрессивный строй мирным путем терпят неудачу, применение последнего средства в виде революции, то есть насильственного отстранения тиранов от власти, становится оправданным. Правда, то, что за этим следует, редко соответствует риторике и ожиданиям революционеров-идеалистов. Это со всей очевидностью следует из примеров, рассмотренных в данной главе, и тех, которые будут рассматриваться в следующей.

Глава 6

Тоталитарные и авторитарные лидеры

Первым и, пожалуй, единственным диктатором, с горячим одобрением относившимся к определению «тоталитарный» применительно к самому себе, был Бенито Муссолини. Впервые оно было использовано его противниками в 1923 году, но уже два года спустя им прониклись и он сам, и его приверженцы. Муссолини говорил об их «неистовой тоталитарной воле», продолжая: «Мы хотим создать страну фашистов, чтобы завтра быть итальянцами значило то же, что быть фашистами»[758]. Муссолини нравилось называть построенную под его руководством систему lo stato totalitario, то есть тоталитарное государство[759]. Сам этот термин он заимствовал у итальянского философа Джованни Джентиле, ставшего одним из идеологов фашизма. В Германии его аналогом выступал юрист-теоретик Карл Шмитт, заложивший часть идейных основ гитлеровской диктатуры. В частности, он утверждал, что фюрер стоит выше любых государственных институтов и является «высшим судьей и высшим законодателем нации»[760]. Шмитт тоже одобрительно относился к понятию «тоталитарное государство», но Гитлер редко пользовался этим термином, в каждом случае предваряя его словами «так называемое»[761]. Вожди и идеологи коммунистов никогда не использовали определение «тоталитарный» в связи с собственным строем и лишь иногда применяли его, говоря о фашистских государствах[762].

Хотя понятие тоталитаризма появилось еще до «расцвета сталинизма» (этим термином обозначают период истории Советского Союза с начала 1930-х годов и вплоть до смерти Сталина в 1953 году) и до прихода к власти Гитлера, чаще всего о нем говорят именно критики как фашизма, так и коммунизма. Термин прижился в их среде еще в 1930-х годах, когда было замечено, что, несмотря на очевидные различия политического курса и целей, у советского и нацистского режимов есть целый ряд примечательных общих черт. И в Советском Союзе, и в Германии была единственная иерархически выстроенная партия, существовавшая параллельно с государственными институтами всех уровней и занимающая по отношению к ним руководящее положение[763]. В обеих странах существовала политическая полиция, действовавшая в 1930-х годах методами террора и насилия (хотя в предвоенные годы в Германии это носило более избирательный характер по сравнению с СССР, где репрессии время от времени становились массовыми). У каждого из этих режимов было собственное идеологическое учение, призванное объяснять прошлое и настоящее и дающее теоретическую основу для толкования любых общественных явлений и процессов. Сами учения были, естественно, совершенно различными, при этом марксистско-ленинская идеология была намного более изощренной, даже в своей сталинистской интерпретации. Каждая из идеологий предлагала свой образ будущего: в нацистском варианте это была расово чистая и могучая великая Германия, а в советском — гармоничное бесклассовое общество. И в одном, и в другом случае воображаемое будущее имело мало общего с шельмованием и жестокими репрессиями настоящего. В Германии миллионы людей верили пропаганде, представлявшей евреев источником мирового зла, и в первую очередь несчастий, постигших Германию в прошлом. В Советском Союзе миллионы людей одобряли казни классовых врагов и верили в миф о том, что тирания Сталина означает власть рабочего класса и «диктатуру пролетариата»[764]. Характерной чертой обоих режимов был и культ личности Великого Вождя.

Определение «тоталитарный» приобрело еще бóльшую популярность после Второй мировой войны, когда его стали применять ко всем без разбора коммунистическим государствам, невзирая как на существенные перемены, которые со временем происходили внутри этих стран, так и на их различия между собой. Например, есть гигантская разница между современным Китаем и современной Северной Кореей. А применять один и тот же ярлык «тоталитарности» по отношению к Польше и Венгрии времен правления коммунистов, Югославии Тито в 1960-х и 1970-х и к Северной Корее при любом из трех Кимов просто бессмысленно. В этих трех европейских коммунистических странах присутствовали отдельные элементы гражданского общества (в Польше особенно важную роль играла католическая церковь), которые напрочь отсутствовали в Северной Корее. Коммунистические режимы всегда были в высшей степени авторитарными (и остаются таковыми там, где до сих пор существуют), но огульно считать все их тоталитарными означает перемещать их в более радикальную категорию, упуская из виду важные различия[765].

Понятие тоталитаризма расплывчато. Есть ученые, отвергающие правомерность его применения к Советскому Союзу в период с начала 1930-х (когда Сталин сосредоточил в своих руках власть) и до смерти Сталина или к гитлеровской Германии с середины 1930-х до военной капитуляции в 1945 году на основании того, что не все происходившее контролировалось с самого верха. Однако если понимать под тоталитаризмом систему, в которой все решает один человек, то ее не существовало никогда. Избегать использования этого термина по подобным основаниям — все равно что отказаться от понятия демократии в связи с изъянами демократического строя, присутствующими в любой стране. Совершенно очевидно, что тотальный контроль, особенно над мыслями, существует только на страницах романа Джорджа Оруэлла «1984»[766]. Но и сам писатель отдавал отчет в том, что, изображая черты, подмеченные им в коммунизме и фашизме, он не описывает действительность, а доводит «тоталитарные идеи … до их логического конца»[767]. Оруэлловский тоталитаризм был сродни тому, что Макс Вебер назвал «идеальным типом» (излишне говорить, что он никоим образом не подразумевал под этим нечто позитивное). Вебер утверждал, что для анализа полезно сформировать представление о политическом или социальном явлении в его крайней или совершенно беспримесной форме — в одном из своих самых известных исследований он сделал это с бюрократией[768].

Схожим образом представляется разумным сформировать представление о тоталитаризме в его максимально строгом, предельном значении. Затем можно рассмотреть, насколько близко отдельные страны подходят к идеальному типу, чтобы обоснованно считаться тоталитарными. Это выглядит предпочтительнее, чем без конца менять определение «тоталитарного», чтобы (как это происходило во времена «холодной войны») иметь постоянную возможность подгонять под него все коммунистические страны вообще или Советский Союз в частности, вне зависимости от масштаба их внутренних изменений. Эта тенденция в свою очередь привела к другому заблуждению, которое наиболее ярко воплощала на своем примере американская ученая дама Джин Киркпатрик, направленная рейгановской администрацией постпредом США в ООН в первой половине 1980-х годов. Благодаря ей получила распространение точка зрения, что все коммунистические режимы являются тоталитарными и что в отличие от авторитарных систем, или, в ее терминологии, «крайне правых автократий», тоталитарные режимы неспособны меняться изнутри[769]. Таким образом, Советский Союз, например, оказывался неспособен к переменам, инициируемым советским строем или обществом. Сторонники этого широко распространенного мнения смешивали абстрактную идею тоталитаризма и реально существующие коммунистические государства. Они не видели, что целый ряд коммунистических режимов постсталинской эпохи стал представлять собой скорее авторитарные, чем тоталитарные системы и что внутри самих правящих компартий существовало разнообразие мнений, скрываемое монолитным фасадом, представленным на обозрение собственных обществ и внешнего мира.

Приверженцы учения о «тоталитаризме, не подверженном изменениям», помимо прочего, упускали из виду и значение успехов образования в коммунистических странах — не только всеобщей грамотности, но и значительного расширения слоя людей с высшим образованием. Если «в коммунизме содержались семена его разрушения» (перефразируя слова Маркса о капитализме), то они заключались в образовании. Определенная степень образованности делала людей восприимчивее к новым идеям и менее склонными к некритическому восприятию обветшалых догм. Те, кто считал, что коммунистический строй обладает иммунитетом к изменениям, идущим изнутри системы, недооценивали тот факт, что инструментом преобразований могут быть лидеры, которые играли важную роль как в переходе к коммунизму, так и в обеспечении его устойчивого существования.

В общественно-политической реальности тоталитарные и авторитарные режимы располагаются в пределах некоего диапазона. На одном его конце находятся крайне тоталитарные Албания Энвера Ходжи или Северная Корея Ким Ир Сена, а на другой — умеренно-авторитарный недемократический Сингапур с его процветающей экономикой и практически правовым государством. Между ними располагаются страны, спорные с точки зрения степени близости к идеальному типу тоталитаризма или возможности называть их скорее авторитарными. Несмотря на то что в высшей точке иерархии властные полномочия могут быть некоторым образом распределены, отличие тоталитарной системы от авторитарной состоит в том, что преобладающая, а часто и высшая власть в ней принадлежит одному человеку (причем во всех подобных режимах это человек мужского пола). Напротив, авторитарные режимы могут быть как единовластными, так и олигархическими. Другими словами, в некоторых из них правят единоличные диктаторы, а в других — руководство носит скорее коллективный характер. Даже в условиях олигархии личность и ценности одного из ее лидеров могут становиться более важным фактором изменений в системе, чем это возможно для лидера демократии, в которой власть в большей степени распределена, а его возможности существенно ограничивают и институты, и общественное мнение.

Сталинская диктатура и советские олигархии

Адам Смит указывал, что «грубое злоупотребление властью», равно как и «упрямство, абсурдность и неблагоразумие», в большей степени присущи правлению «отдельных людей», чем более широких собраний[770]. Хотя было бы глупо отрицать (Смит этого и не делал), что и группы людей способны приходить к глупым решениям или инициировать ужасные злодеяния, неограниченная личная власть намного более опасна. Из опыта двух крупнейших коммунистических государств, Советского Союза и Китая, следует, что периоды коллективного руководства были менее изнуряющими и кровожадными, чем времена колоссального личного всевластия Сталина и Мао Цзэдуна. В советском случае в течение как минимум десятилетия после большевистской революции 1917 года власть была коллективной. Сначала ее руководителем был Ленин, а затем Сталин, постепенно расширявший свое влияние и опору в партии. Пока Ленин был жив, он был наиболее влиятельной фигурой Коммунистической партии, хотя, будучи председателем Совнаркома, формально занимал высший правительственный, а не партийный пост. Тем не менее в партийном руководстве Ленин главенствовал благодаря своим политическим заслугам, авторитету и умению убеждать. Во внутрипартийных делах он не прибегал к тактике принуждения и террора, которую использовал против противников большевистской власти. При этом, однако, Ленин создал достаточное количество предпосылок к тому, чтобы Сталин стал самым одиозным виновником массовых убийств последнего столетия российской истории. Именно Ленин сыграл решающую роль в уничтожении хрупких ростков плюрализма, а в основу будущей диктатуры легли его упор на концентрацию власти в руках единственной партии, презрение к парламентаризму и отрицание независимого правосудия в совокупности с созданием карательной политической полиции.

До конца 1920-х годов Сталин в качестве преемника Ленина постепенно консолидировал свою власть. Он поочередно поддерживал разные группировки внутри руководства Коммунистической партии и избегал демонстрации своего стремления к диктаторским полномочиям. К 1929 году Сталин уже очевидно доминировал, хотя некоторые элементы коллективного руководства еще сохранялись даже в начале 1930-х годов. Тем не менее, как указывает один из ведущих специалистов по советской истории того периода, к 1933 году Сталин «уже был единоличным диктатором, чье мнение, судя по всему, никогда не оспаривалось на Политбюро»[771]. Главного противника Сталина, Льва Троцкого, сначала изгнали из высшего руководства и из партии (1927), затем отправили в ссылку (1928), а потом выслали из страны в 1929 году. Впоследствии по распоряжению Сталина были убиты многие из ведущих участников революции 1917 года, в том числе Николай Бухарин. Большинство из них было казнено после показательных Московских процессов 1936–1938 гг., а в 1940 году в Мексике агент НКВД убил ледорубом Льва Троцкого.

В отличие от 1930-х годов в 1920-х в Коммунистической партии Советского Союза происходила определенная полемика, даже несмотря на то, что другие партии были запрещены. Введенная Лениным после Гражданской войны новая экономическая политика (НЭП) предусматривала определенные послабления для крестьянства, сохранявшиеся и в период относительно коллективного руководства до конца двадцатых годов. Начиная с 1929 года Сталин повел кампанию принудительной коллективизации сельского хозяйства, в ходе которой к концу 1933 года более двух миллионов крестьян было депортировано из их родных мест. Голод, ставший следствием принудительной сдачи хлеба государству, унес жизни более пяти миллионов жителей Украины, Юга России и Северного Кавказа[772]. Сталин следил за процессом коллективизации с особым пристрастием и лично настоял на введении смертной казни за кражу зерна с колхозных полей (она была введена постановлением от 7 августа 1932 года)[773].

Сталин был полон решимости провести ускоренную индустриализацию страны, и в 1930-е годы она пошла вперед быстрыми темпами, сопровождаясь резким ростом социальной мобильности населения. Но это досталось дорогой ценой. Даже находясь на вершине власти, Сталин, по очевидным причинам, не мог принимать все без исключения серьезные решения в масштабах страны. Помимо него, на разных уровнях системы властью распоряжался государственный аппарат, и со временем эти учреждения приобрели собственные ведомственные интересы, которые старались защищать. Тем не менее Сталину удалось сломать сложившуюся в 1920-х годах «олигархию». Как замечает один российский ученый, тщательно изучивший период его правления, основой личной диктатуры была «безграничная власть» над «судьбами любых советских деятелей, в том числе и членов Политбюро»[774].

Деятельность некоторых госучреждений вызывала особенно пристальный интерес Сталина. Особенно внимательно он следил за работой органов госбезопасности и лично контролировал репрессии. Всего за два года, с 1937-го по 1938-й, было арестовано более 1 миллиона 700 тысяч человек, из которых как минимум 818 тысяч было расстреляно[775]. В их числе было огромное количество мнимых врагов советской власти и Сталина лично и значительно меньше настоящих антикоммунистов. Жертвами стали несколько членов Политбюро, а также значительная часть высшего командного состава армии. Одной из самых заметных фигур из числа последних был Михаил Тухачевский, сражавшийся во время Гражданской войны на стороне большевиков, а впоследствии игравший одну из ключевых ролей в модернизации Красной армии. Жестко контролирующий НКВД Сталин распоряжался жизнью и смертью своих «коллег». При этом его сети раскидывались и гораздо шире. Некоторые социальные слои были мишенью репрессий в значительно большей степени, чем другие. Вероятность ареста была значительно выше для представителей бывшего дворянства, духовенства, интеллигенции и крестьянства, чем для заводских рабочих. В конце 1930-х годов, когда Сталин все усерднее выискивал внутреннего врага, жертвами его болезненного недоверия регулярно становились высшие партийные и государственные чиновники, причем особенно высокие шансы попасть под расстрел имели сменявшие друг друга руководители «органов» — то есть непосредственные исполнители чисток. Ни одна социальная группа и ни один отдельно взятый человек не были застрахованы от ареста по подозрению в зачастую вымышленных (а не реальных, как у НКВД) преступлениях. Справедливо отмечалось, что массовые репрессии Сталина «отличают его режим от предшествовавшего ему ленинского и от выборочных репрессий, к которым прибегала Советская власть впоследствии»[776].

Преемник Сталина Никита Хрущев стал наглядным примером возможностей и опасностей руководства системой, которую некоторые продолжали считать тоталитарной, но которую к тому моменту было бы уместнее называть посттоталитарным авторитаризмом. Как и Сталин, он воспользовался своим высшим партийным постом Генерального секретаря (переименованного в эпоху Хрущева в Первого секретаря), чтобы привести в высшее руководство своих сторонников, укрепив тем самым и без того сильное положение. Однако это положение отнюдь не походило на неправдоподобно огромную власть, накопленную в свое время Сталиным. Хрущев, который и сам приложил руку к репрессиям сталинской эпохи, проявил незаурядную смелость, выступив с резкой критикой Сталина, чей гений и богоподобную непогрешимость прославляли на протяжении трех десятилетий. Сначала он сделал это в выступлении на закрытом заседании ХХ съезда партии в 1956 году, а затем, уже открыто, на XXII cъезде в 1961 году. Выступив со своей беспрецедентной речью в 1956 году, он пошел против воли некоторых особенно влиятельных членов Президиума ЦК (как тогда называлось Политбюро).

Среди тех, кто был встревожен угрозой сохранности изначального образа покойного диктатора, особенно выделялись Вячеслав Молотов, Лазарь Каганович и Климент Ворошилов. На заседании Президиума Молотов заявил, что «Сталин был великим продолжателем дела Ленина» и что «социализм победил под руководством Сталина»[777]. Хрущев ответил: «Сталин предал дело социализма самым варварским образом. Он уничтожил партию. Он не был марксистом». Хрущев настаивал, что надо не защищать память о Сталине, а «усиленно бомбить культ личности»[778]. Один из ближайших союзников Хрущева в партийном руководстве по вопросу десталинизации позднее писал: «У него был характер лидера: настойчивость, упрямое стремление к цели, мужество и готовность идти против сложившихся стереотипов». Если Хрущева захватывала какая-то новая идея, он шел напролом, «как танк», продолжает Микоян. При всех возможных недостатках, писал он, это было отличным качеством для лидера, начавшего битву за десталинизацию[779].

Опасения противников Хрущева относительно последствий резкой критики Сталина показались им более чем обоснованными в связи с резонансом, который получила февральская речь 1956 года среди коммунистов всего мира. Она поколебала веру многих членов партии и стала толчком к беспорядкам в Восточной Европе, особенно в Польше и Венгрии. В конце года в Венгрии произошло восстание против коммунистического режима, жестоко подавленное с помощью советских танков. Обвинив Хрущева в дестабилизации мирового коммунистического движения, в 1957 году большинство членов Президиума попыталось сместить его с поста. Хрущев переиграл своих противников, обратившись за поддержкой к более многочисленному Центральному комитету партии, где у него было больше сторонников, в том числе тех, кого он сам ввел в состав этого органа. В принципе ЦК обладал большей властью, но обычно голосовал так, как ему предлагалось Президиумом (Политбюро). Это был явный раскол в руководстве, и члены Центрального комитета оказались перед выбором. В 1957 году они поддержали Хрущева. Ситуация оказалась совершенно иной, когда избавиться от Хрущева решило намного более превосходящее число членов Президиума (замолвить за него словечко оказался способен только Микоян). На этот раз ЦК полностью поддержал оппонентов лидера партии, посчитавших, что он становится все более своенравным и самостоятельным. По их мнению, его деятельность дестабилизировала практически весь государственный аппарат и вредила элитам.

Несмотря на свои реальные заслуги в деле начала процесса десталинизации, к началу 1960-х годов Хрущев перешел от коллективного руководства, которое он возглавлял в 1950-х, к импульсивному самоуправству, принимая зачастую вредные и опасные решения. Так, им было принято решение о размещении на Кубе советских ракет, поставившее мир на грань ядерной войны. Его деятельность в области экономики принесла стране больше вреда, чем пользы. Как и Сталин, он попал под влияние ученого-шарлатана Трофима Лысенко и поддерживал его верные средства для повышения урожайности, полностью игнорируя мнение серьезных специалистов. Взбешенный противодействием со стороны Академии наук и Сельскохозяйственной академии, Хрущев в июле 1964 года предложил упразднить первую, а вторую перевести из Москвы в сельскую местность[780]. Этого не случилось, поскольку его высокопоставленные коллеги уже просто ждали подходящего момента для смещения становящегося все более авторитарным, несдержанным и непредсказуемым руководителя. Удар был нанесен 14 октября 1964 года — Хрущева вызвали из отпуска в Москву, чтобы в принудительном порядке отправить его на пенсию. Два дня спустя в газете «Правда» была опубликована передовица, в которой, без упоминания имени Хрущева, писалось о «прожектерстве, скороспелых выводах и поспешных, оторванных от реальности решениях и действиях, хвастовстве, пустозвонстве, увлечении администрированием» и «нежелании считаться с тем, что уже выработали наука и практический опыт»[781]. Хотя это далеко не полная характеристика периода руководства Хрущева, но, несомненно, ее немаловажная часть.

За возвышением Леонида Брежнева, в 1964 году сменившего Хрущева в качестве лидера КПСС, последовали восемнадцать лет более или менее коллективного руководства. Генеральному секретарю в очередной раз удалось использовать политический ресурс этой должности для укрепления собственного авторитета, и в 1970-х Брежнева засыпали кучей самых нелепых почестей. Его заслуги во Второй мировой войне (которые во время нее не казались столь выдающимися) были отмечены орденом Победы — высшей наградой за воинскую доблесть, а за несколько тонких книжечек написанных за него мемуаров Брежневу присудили Ленинскую премию в области литературы. Он и Политбюро охотно позволяли КГБ использовать самые разнообразные методы пресечения любых открытых проявлений несогласия в обществе — от предупреждений до длительных сроков заключения в трудовые лагеря и принудительного содержания в психиатрических клиниках (очевидно, считалось, что против советской власти могут возражать только душевнобольные). Для самых авторитетных и известных диссидентов у властей были другие методы. Так, писателя Александра Солженицына — антикоммуниста скорее националистического, чем либерального толка — выдворили из страны и лишили советского гражданства, а физика Андрея Сахарова, критиковавшего деятельность руководства партии с либеральных позиций, отправили во внутреннюю ссылку.

Подобные меры лишний раз подчеркивают, что Брежнев был коммунистом-консерватором. Антисталинскому направлению, которое привел в движение Хрущев, вообще дали задний ход. Полной реабилитации Сталина не произошло, но в прессе стало проще хвалить его, чем критиковать. Суть позиции Брежнева состояла в немедленном пресечении любых попыток «раскачивать лодку». В то же время в отношениях с различными советскими элитами — высшими партийными кругами, армией, КГБ и министерствами — Брежнев придерживался примирительного подхода. Брежневская эпоха была золотым веком советских бюрократов. Сталин грозил им смертью (и часто приводил угрозы в исполнение). Хрущев был угрозой сохранению их должностей (и они часто лишались их). Теперь, с Брежневым в Кремле, они могли спокойно и без особых опасений дожидаться старости на своих насиженных местах. Для обычных людей этот период несвободы, дефицита потребительских товаров и длинных очередей за самыми обычными продуктами питания был далеко не золотым веком. И все же, когда в конце двадцатого века в рамках одного серьезного опроса общественного мнения задавался вопрос о лучших временах в России предыдущего столетия, в качестве ответа чаще всего называлась брежневская эпоха[782]. Ее считали временем предсказуемости и стабильности.

При Сталине арестовать могли любого, даже того, кто и в мыслях не имел критиковать режим. Органам надо было выполнять план, Сталин был болезненно подозрителен, а на человека могли донести соседи, претендующие на его жилплощадь. Чтобы попасть в немилость к властям во времена Брежнева, нужно было действительно что-то сделать. Такие действия, как, например, призывы к большей национальной автономии (например, на Украине или в Литве), распространение машинописных копий запрещенных книг или написание писем протеста (например, по поводу травли Солженицына и Сахарова), считались бы вполне законными в условиях демократии, но в Советском Союзе влекли за собой суровое наказание. Напротив, советские граждане, соблюдающие все внешние приличия, могли чувствовать себя вполне спокойно. Сотни тысяч арестов при Сталине были полным произволом. При Брежневе существовали четкие правила игры.

Помимо Брежнева, в 1970-х годах дополнительный вес в Политбюро приобрели некоторые наиболее значительные фигуры, в том числе Михаил Суслов, Алексей Косыгин, Андрей Громыко и Дмитрий Устинов. Режим оставался ничуть не менее авторитарным, но, в отличие от сталинских времен, у себя дома люди уже не боялись говорить свободно. Как ни странно, но в разгар сталинского террора конца 1930-х годов людей, искренне веривших в то, что Советский Союз строит новое, значительно более совершенное по сравнению с любыми западными общество, было много больше, чем в 1970-х. При Хрущеве такого рода оптимизм еще существовал и даже в каком-то смысле приобрел второе дыхание — ведь, помимо прочего, именно тогда Советский Союз первым отправил человека в космос, что стало предметом истинной гордости подавляющего числа жителей страны. Напротив, эпоха Брежнева была временем нарастающего цинизма. Это был, по выражению Оруэлла, период «двоемыслия». Люди торжественно провозглашали превосходство и неминуемый триумф советского строя, одновременно завидуя западному уровню жизни, стремясь приобрести западные товары и мечтая о том, чтобы пожить там как можно дольше. Однако важно подчеркнуть, что в целом коллективный характер руководства стал огромным шагом вперед по сравнению со сталинской диктатурой. В 1977 году условия жизни советских людей, будь то работников физического труда, крестьян или высокообразованных профессионалов, были качественно лучше, чем в 1937 году. Коллективный дух осторожности не позволял руководству причинять собственному народу такие же страдания, какие причинил Сталин.

Личная власть и олигархия в Китае

Схожая картина прослеживается и в другой огромной коммунистической стране — Китае. Самые большие бедствия постигали ее во времена неограниченной личной власти Мао Цзэдуна. Напротив, самые примечательные достижения китайских коммунистов относятся к периоду непосредственно после победы революции 1949 года или после смерти Мао. Между 1949 и 1957 годами новые коммунистические власти справились с инфляцией, в целом устранили коррупцию и достигли значительных успехов в индустриализации. За этот же период режим истребил сотни тысяч человек, поэтому идеализировать его ни в коем случае нельзя, однако реальных достижений тогда было больше, а безвременных смертей меньше, чем во времена абсолютной личной власти Мао.

Уже в первой половине 1950-х авторитет Мао был выше, чем у кого-либо из коллег, но его личное влияние на политический курс было достаточно ограниченным. Отчасти это было так потому, что китайцы, во многом опиравшиеся на советский опыт, в то время старались избегать худших советских образцов перегибов в коллективизации сельского хозяйства. Китайское руководство было едино в своем стремлении к ускоренному экономическому развитию и технологическому прогрессу, однако в нем существовали различные мнения о скорости и способах достижения этих целей. В те годы Мао занимал «относительно центристскую позицию», которая «позволяла гасить конфликты и выстраивать консенсус, а не углублять внутренние разногласия в руководстве»[783]. Как замечают два ведущих специалиста по китайской политике, до середины 1950-х «Мао казался терпимым к полемике в политбюро и даже допускал возможность провалов в экономической политике»[784]. Не случайно, что самые крупные достижения за все время, какое Китай находился под руководством Мао, пришлись именно на эти годы. Но когда он решил, что разбирается во всем лучше любых специалистов, и продавил своих коллег на одобрение так называемого «Большого скачка», грянула катастрофа.

«Большому скачку» непосредственно предшествовала кампания «Сто цветов», названная так по высказыванию Мао «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»[785]. Никита Хрущев был не единственным, кто считал, что таким образом Мао хотел заставить несогласных выявить себя, чтобы получить возможность впоследствии разобраться с каждым из них. При этом одним из мотивов этой кажущейся либерализации стали собственные хрущевские разоблачения части преступлений Сталина. В подобный момент попытка Мао продемонстрировать, что он отнюдь не таков, каким был советский диктатор, выглядела вполне благоразумно. Политический лидер был готов поощрять «здоровую критику» отдельных ошибок, никак не желая при этом допускать фундаментальную критику коммунистического строя. Последовавшая волна критики была явно больше того, на что он рассчитывал, и выявила серьезные разногласия внутри Коммунистической партии. В 1957 году собственные позиции Мао в политбюро стали ослабевать, и он отреагировал на это возобновлением акцента на значении классовой борьбы и запуском «кампании борьбы с правоуклонистами». Это привело к исключению из партии нескольких сотен тысяч членов[786]. Затем он занялся «Большим скачком». Это был эксперимент по мобилизации масс, в ходе которого Мао перестал прислушиваться к мнению инженеров и техников, в том числе высококвалифицированных специалистов из Советского Союза, и вывел из игры институты китайского центрального правительства. При наличии вдохновляющей идеологии специальные знания оказались как бы ненужными. В сельской местности создавались гигантские «народные коммуны», при помощи которых Мао собирался приблизиться к заветной цели построения коммунизма, преследуя, впрочем, более прозаическую цель — за пятнадцать лет обогнать в экономическом плане Великобританию. Ни на материальные трудности, ни на мнение профессионалов внимания не обращали. С началом этой массовой мобилизации появилась и липовая отчетность о росте намолотов зерновых, хотя в реальности наблюдалось их резкое падение. К рукотворной катастрофе Мао добавились и стихийные бедствия в виде серьезных наводнений 1959 и 1960 годов.

Помимо преднамеренной ликвидации десятков тысяч из еле волочивших ноги участников «Большого скачка», между 1958 и 1961 годами как минимум тридцать миллионов человек (недавнее высокопрофессиональное исследование провинциальных архивов дает оценку в сорок пять миллионов человек) погибло безвременной смертью, в основном от голода и инфекций, которым были особенно подвержены недоедающие и измученные непосильным трудом люди[787]. В своем выступлении в январе 1962 года Лю Шаоци, в то время человек номер два в политбюро и общепризнанный преемник Мао, дошел чуть ли не до критики Мао: он заявил, что катастрофические последствия «Великого скачка» на 30 % обусловлены плохой погодой, а на 70 % — неверными политическими решениями[788]. Все это дело было личной инициативой Мао, которую он твердо и безжалостно проводил в жизнь. Ее результаты были столь трагичны, что в начале 1960-х годов для того, чтобы собрать воедино остатки государства и общества, потребовалось воссоздавать более упорядоченную систему государственного управления. Однако возврата к коллегиальности первой половины 1950-х годов не произошло. После отмены политики «Большого скачка» в 1962 году Мао «подорвал процесс восстановления страны, заставив своих коллег согласиться с необходимостью возобновления классовой борьбы», и ясно дал понять, что не потерпит существования оппозиции[789].

Даже на фоне пропагандистского утверждения о том, что Мао Цзэдун сделал больше хорошего, чем плохого, чиновники не могли скрывать, что человеком, ответственным за эти потрясения, был сам Мао.

Тем не менее переживавшие упадок в период 1959–1961 гг. институты государственной власти были восстановлены до уровня, более или менее соответствующего коммунистическим представлениям о норме. Мао же считал, что теперь бюрократия выхолащивает и ослабляет его радикальные инициативы. Несмотря на то что в начале 1960-х годов его первенство в руководстве оставалось практически неоспоримым, значительным авторитетом обладали и другие лидеры. В их число входили такие высокопоставленные деятели, как Лю Шаоци, Дэн Сяопин и первый секретарь пекинской парторганизации Пэн Чжэнь. Мао не просто хотел водрузить самого себя на еще более высокий пьедестал, его по-прежнему увлекали ультрарадикальные идеи. Он критически относился к «советскому ревизионизму» времен Хрущева, и его все больше беспокоило, что Китай теряет свой революционный порыв. Это сочеталось с эгоцентрической озабоченностью судьбой собственного наследия, которое Мао предпочел бы доверить радикальным революционерам, а не бюрократам или умеренным реформаторам. И он решил развернуть кампанию, ставшую известной как «Великая пролетарская культурная революция». Она проводилась в течение десятилетия, в течение которого жизнь и бюрократов, и реформаторов-прагматиков сделалась невыносимой. Мао приступил к радикализации китайской молодежи, мотивируя ее отринуть все старое и устоявшееся и построить все заново. Первыми жертвами революционной травли стали школьные учителя. Их гнали с работы, подвергали издевательствам, а в сельской местности нередко пытали, заставляя сознаваться в политических преступлениях[790]. В конце 1960-х годов университеты не работали в течение нескольких лет, поскольку студенты превратились в эмиссаров маоизма. Сам Мао выступал в роли разжигателя страстей, призывая к раздаче оружия студентам и рабочим — активным борцам за дело революции. Лозунг «Вооружить левых» был претворен в жизнь[791]. Насилие стало настолько бесконтрольным, что к 1969 году на подавление беспорядков была брошена армия. «Культурная революция» началась в 1966 году и продолжалась вплоть до смерти Мао в 1976-м, хотя в первой половине 1970-х ее накал несколько спал по сравнению с происходившим в конце 1960-х. В долгосрочной перспективе она привела к результатам, прямо противоположным намерениям Мао. На волне всеобщего отвращения к хаосу и беспорядкам доминирующее положение в постмаоистскую эпоху заняли прагматики и реформаторы, среди которых главная роль (как уже отмечалось в главе 4) принадлежала Дэну Сяопину.

Китайская коммунистическая партия очень настороженно относится к критике Мао (его портрет до сих пор украшает китайские банкноты) в связи с огромной ролью, сыгранной им в истории партии. Он был ее лидером до революции, во время успешной революционной борьбы и более четверти века после нее, установив в конце этого срока диктатуру над партией и остальным обществом. Тем не менее постмаоистское руководство, в особенности Дэн Сяопин, не могло позволить себе отказаться от осуждения «Культурной революции»: многие из его членов были в числе пострадавших, а кроме того, им предстояло решать задачу ликвидации нанесенного ущерба. И даже на фоне пропагандистского утверждения о том, что Мао Цзэдун сделал больше хорошего, чем плохого, они не могли скрывать тот факт, что человеком, лично ответственным за эти потрясения, был не кто иной, как Мао. В «Решении по вопросам истории КПК» от июня 1981 года Центральный комитет заявил: «Продолжавшаяся с мая 1966-го по октябрь 1976 года „культурная революция“ стала самой серьезной неудачей за время существования Народной республики и привела к тяжелейшим утратам, понесенным партией, государством и народом. Ее инициатором и руководителем был товарищ Мао Цзэдун»[792].

На самом деле другое безумное предприятие Мао, «Большой скачок», унесло намного больше жизней, но тогда подавляющее большинство погибших составили сельские жители, представители преобладающей части населения Китая того времени. Фактически это была трагедия намного большего масштаба, чем «Культурная революция». В то же время последняя продолжалась намного дольше и ударила в первую очередь по наиболее образованной части общества и должностным лицам. Если «Великий скачок» означал революционный хаос в сельской местности, то «Культурная революция» была и городским, и сельским явлением. Изначально она затронула только города, но с зимы 1968/69 года фанатики и бандиты бесчинствовали во имя революции и на селе. По данным последних исследований, только в сельской местности было убито от семисот пятидесяти тысяч до полутора миллионов человек и примерно такое же количество людей было искалечено[793]. Число погибших в городах непосредственно в результате «Культурной революции» оценивается в «примерно полмиллиона китайцев из примерно 135 миллионов общего числа городских жителей в 1967 году»[794].

«Великая пролетарская культурная революция» нанесла катастрофический урон образованию и экономическому развитию Китая и значительно больнее ударила по политической элите, чем «Большой скачок». Так, количество должностных лиц, изгнанных со своих должностей в ходе «Культурной революции», было в процентном отношении даже больше числа снятых Сталиным в Советском Союзе в конце 1930-х, хотя в Китае их меньше сажали и расстреливали. Иллюстрацией масштабов отрешения от должностей служит то, что из тринадцати членов секретариата ЦК, работавших в 1966 году, к 1969 году продолжали работать только четверо, а из центральных партийных органов было уволено от 60 до 70 % сотрудников[795]. В том числе и по этим причинам постмаоистское руководство считало «Культурную революцию» худшим событием послереволюционной истории страны и не могло снять с Мао ответственность за нее.

От Мао к Дэну

Важную роль в развертывании последней в жизни Мао революции играла его жена Цзян Цин, хотя супруги уже не поддерживали достаточно тесных контактов между собой. Бывшая актриса Цзян использовала свое положение для реализации собственных политических амбиций. Частью своей задачи она считала подстрекательство супруга на то, чтобы он был настоящим Мао, то есть не позволял оппортунистам и чинушам стать помехой на пути очистительной борьбы. Именно Цзян укрепила Мао в мысли о том, что страна нуждается в некой культурной революции. Последовавшие за этим события стали в действительности не культурной, а антикультурной революцией. Погибли многие сокровища китайской культуры, в том числе исторические здания, картины, музеи и книги. Юных хунвэйбинов призывали атаковать «Четырех старцев» — старое мышление, старую культуру, старые обычаи и старые привычки. Очень тяжело пришлось и старым партийцам, за очевидным исключением Председателя Мао, культ личности которого вознесся еще выше (или пал еще ниже). В 1967 году Дэн Сяопин был разоблачен как «попутчик капиталистов», отстранен от должности и помещен под домашний арест, после чего направлен рабочим на фабрику. Лю Шаоци был снят со всех постов, осужден как «предатель, ренегат и плесень» и умер под домашним арестом в 1969 году.

Вскоре после смерти Мао «Банду четырех», состоявшую из Цзян Цин и ее трех главных соратников, настигло возмездие. «Банду четырех» можно было как минимум в течение некоторого времени считать «Бандой пятерых» — с Мао в качестве пятого и существенно более могущественного члена. Однако он не постарался обозначить кого-либо из четверых своих бывших подельников в качестве потенциального преемника. Совещания в политбюро и правительстве в 1976 году, когда Мао был уже слишком нездоров, чтобы присутствовать на них, проходили под председательством исполняющего обязанности премьера Хуа Гофэна, назначенного на эту должность Мао с перспективой стать его преемником. Хуа занимал центристскую позицию между радикальной «Бандой четырех», с одной стороны, и Дэн Сяопином — с другой. По свидетельству дочери Дэна, в последние месяцы жизни Мао ее отец посещал заседания политбюро, только когда его туда вызывали, поскольку чувствовал себя «намного лучше дома в окружении детей и внуков, чем в присутствии безумцев из „Банды четырех“. Появляясь на политбюро, он изображал частичную глухоту. В ответ на нападки кого-нибудь из „Банды четырех“, например Чжан Чуньцяо, он делал вид, что не понял смысла сказанного. Однако, как сетовал Чжан, стоило Хуа на другом краю стола тихим голосом сказать „заседание закрыто“, как Дэн немедленно отодвигал свое кресло и устремлялся к выходу»[796]. «Банда четырех», все члены которой состояли в политбюро, была арестована спустя месяц после смерти Мао. Вся их революционная деятельность происходила с согласия, а иногда и при активном поощрении Мао. С его уходом пострадавшие члены партийно-государственных элит сумели объединить свои силы. В дальнейшем суд приговорил и Цзян Цин, и Чжан Чуньцяо к смертной казни, которую, впрочем, позже заменили пожизненным заключением. В 1991 году заболевшая раком Цзян Цин повесилась. Чжан вышел на свободу после двадцати лет тюремного заключения[797].

Краткосрочные успехи революционного руководства Мао в виде мобилизации масс и расправы над партийно-государственным истеблишментом в итоге привели к прямо обратным результатам. Реформы, проведенные после смерти Мао, в том числе создание значительного частного сектора в экономике и переход к рынку, намного превзошли по своим масштабам столь шокировавший его «ревизионизм» советского руководства в лице Хрущева или Брежнева. Одним из непреднамеренных последствий «Культурной революции», нанесшей столь огромный урон общественно-политическому развитию Китая, стала пожизненная прививка против примитивного оголтелого ультралевого революционерства, которую получили выжившие в ней партийные деятели и интеллектуалы[798].

Это был один из положительных побочных эффектов несчастья, которым стала для Китая «Культурная революция», но наблюдался и другой. В Советском Союзе попытки введения рыночных мер реформирования экономики наталкивались на ожесточенное сопротивление закоренелых бюрократов в экономических ведомствах и партийном аппарате даже во времена Горбачева. «Культурная революция» расшатала аналогичные структуры в Китае настолько, что похожее сопротивление еще более смелым рыночным реформам Дэна было бы невозможно. Пришедшее на смену Мао коллективное руководство, наиболее влиятельным членом которого очень скоро стал Дэн, прислушивалось к мнению специалистов. Политические решения стали намного более разумными по сравнению с теми, которые с конца 1950-х годов принимал Мао, поставивший себя намного выше своих коллег.

О роли Дэна подробно рассказывалось в главе 4. Главное, что нужно подчеркнуть в данном контексте, — то, насколько отличались от Мао не только его политика, но и стиль руководства. В период своей наибольшей влиятельности, то есть с 1978 года и до конца 1980-х, Дэн не занимал высших партийных или государственных должностей. Тем не менее вплоть до 1989 года он сохранял за собой пост председателя Центрального военного совета, и уверенность в том, что он может опираться на поддержку армии, в значительной мере способствовала укреплению его авторитета. В самом начале 1990-х годов идеи Дэна стали утрачивать влияние на политику Пекина, отчасти потому, что кризис в Советском Союзе, кульминацией которого стал его распад под конец 1991 года, оказался для опытных китайских коммунистов наглядным примером потенциальных опасностей либерализации. Демонстрации на площади Тяньаньмэнь 1989 года и их кровавая развязка также ослабили позиции Дэна. И консервативные коммунисты, и леваки-маоисты обвиняли десятилетие реформ в том, что оно возбудило в молодежи желание либеральных политических перемен. Реформу и открытость внешнему миру осуждали как разрешение на доступ в страну тлетворного влияния капитализма и индивидуализма. Все это было на руку тем, кто вновь заговорил о важности классовой борьбы и централизованного планирования и не делал секрета из своего враждебного отношения к дальнейшей либерализации экономики. Если бы на все это реагировал менее решительный, искушенный и широко популярный политик, чем Дэн, ответный удар консерваторов мог бы стать более успешным и масштабным. Его контраргумент состоял в том, что партия смогла пережить беспорядки 1989 года лишь благодаря десятилетию реформ[799]. Дэн был против демократизации, но не стал отклоняться от возглавляемого им экономического курса.

На протяжении всего периода его руководства страной мнение Дэн Сяопина, как правило, оказывалось главенствующим. Тем не менее внутри высшего партийного руководства шли серьезные дискуссии. Некоторые из его членов, в первую очередь Ху Яобан и Чжао Цзыян, полностью поддерживая радикальные экономические реформы, были готовы рассматривать возможность более значительных политических реформ, на которые вряд ли согласился бы Дэн[800]. Другие, например Хуа Гофэн (которого Мао выбрал на роль преемника) и Ли Пэн (премьер-министр на момент бойни на площади Тяньаньмэнь), были категорически против любых политических послаблений и крайне подозрительно относились к рыночному экономическому курсу Дэна. После отхода Сяопина от роли самого могущественного члена руководства страны к официальной идеологии в виде марксизма-ленинизма и учения Мао Цзэдуна было добавлено и «теоретическое наследие Дэн Сяопина». При этом он сам, в отличие от Мао, считал себя прагматиком, а отнюдь не теоретиком, и не стремился ни к идеологической канонизации, ни к развитию культа своей личности.

Помимо огромного вклада Дэна в системные преобразования в экономике он проследил и за введением одного очень важного изменения в политической системе Китая. Управление преемственностью политического руководства было вечной проблемой авторитарных режимов, в особенности коммунистических[801].

У этой проблемы есть два самостоятельных аспекта. Первый обусловлен исключительно долгим сроком нахождения у власти партийного руководства. Человек, находящийся во главе иерархии, расставляет на ее ключевые позиции все больше и больше личных фаворитов, которые в свою очередь поддерживают его из опасения потерять свое положение при смене руководства. Второй аспект состоит в том, что, когда такая смена руководства становится неизбежной, чаще всего в силу смерти лидера, острый внутрипартийный конфликт может угрожать стабильности системы в целом. Дэн вполне прагматично уступил дорогу компромиссной фигуре Цзян Цзэминя, который стал руководителем Китайской коммунистической партии в 1989 году (вслед за бойней на площади Тяньаньмэнь), а председателем КНР — в 1993-м. Что еще более важно, он институционализировал процесс смены руководства, ограничив срок пребывания на высших партийных и государственных должностях десятью годами, то есть двумя пятилетними интервалами между съездами партии. Дэну удалось даже оказать решающее влияние на заблаговременный выбор преемника Цзяна. Им стал Ху Цзиньтао, действительно занявший высший партийный пост в 2002 году. И то, что высшее партийное руководство выбрало преемником Ху Си Цзиньпина, также было понятно еще до ноября 2012 года, когда смена лидеров партии произошла фактически. Благодаря наличию правил игры процедура смены руководства как минимум на какое-то время перестала быть головной болью, которой она обычно является для авторитарных режимов.

За четверть века, минувших с момента прихода Цзяна к руководству партией, ни он, ни двое его преемников не завоевали себе авторитета, сравнимого с авторитетом Дэна, не говоря уже о власти, сопоставимой с властью Мао. Должность председателя партии подразумевает, что ее обладатель является важнейшим членом высшего руководства, которое, однако, осуществляется коллективно. Это не значит, что все всегда происходит тихо и мило, что в 2012 году продемонстрировал скандал с амбициозным провинциальным руководителем Бо Силаем. Его жену обвинили в организации убийства британского бизнесмена, а самого Бо сняли со всех постов и впоследствии арестовали по подозрению в причастности к этому преступлению. Он был одним из кандидатов на назначение в высший орган партии — Постоянный комитет политбюро, и уголовное преследование сыграло на руку его политическим соперникам. Суд, состоявшийся в 2013 году, признал Бо Силая виновным в укрывательстве преступления и в коррупции. Несмотря на то что процесс был закрытым, он освещался в прессе, особенно зарубежной. В высшем руководящем звене роль председателя партии постепенно перестала быть определяющей в политическом процессе и свелась к обеспечению баланса разнонаправленных внутрипартийных интересов[802]. По отношению ко всему обществу, и особенно к различным элитам, система стала представлять собой совещательный авторитаризм, при котором руководство учитывает экспертное мнение, существующее вне властных структур (это еще один разительный контраст со временами Мао). Система сохраняет характерные для авторитарных режимов изъяны — прежде всего неподотчетность высшего руководства обществу в условиях отсутствия конкурентных выборов выше местного уровня. К числу важнейших проблем относится и массовая коррупция, в том числе среди высших партийных и государственных чиновников. Тем не менее годы, прошедшие после смерти Мао, ознаменовались быстрым ростом экономики и резким повышением уровня жизни подавляющего большинства населения Китая. Даже в отсутствие политического лидера калибра Дэн Сяопина преимущественно коллективному руководству Китая удалось достичь большего прогресса страны, прибегая к насилию намного реже и не жертвуя таким количеством человеческих жизней, как в эпоху деспотического правления Мао.

Лидеры при коммунизме

Советский Союз и Китай — далеко не единственные страны коммунистической ориентации, где единоличный руководитель, вокруг которого создавался культ личности, сосредоточивал в своих руках самую большую власть. Это произошло даже в Югославии, где под руководством Тито в 1960-х и 1970-х годах сформировался авторитарный режим, значительно более мягкий по сравнению со своими советским и китайским аналогами. Кроме того, по мере роста значения федеративных черт государства усиливалось политическое значение фигур руководителей составлявших Югославию республик. Авторитет Тито был важным фактором единства многонационального югославского государства, и после его смерти в 1980 году опасность развала страны возросла.

В период своего пребывания у власти Тито никак не препятствовал созданию культа своей личности. Он никогда не принимал столь же уродливые формы, как в случаях Сталина, Мао, Николае Чаушеску в Румынии или Ким Ир Сена в Северной Корее, и кроме того, в отличие от целого ряда создававших мифы о собственном величии коммунистических руководителей у популярности Тито были реальные основания. Во время Второй мировой войны он возглавлял успешное партизанское сопротивление германским оккупантам; руководил Коммунистической партией, когда она самостоятельно (а не при помощи Советской армии) пришла к власти; и был лидером, готовым отстаивать интересы своей страны перед Советским Союзом, когда Югославию исключили из Коминформа. В итоге Тито стал одной из важных фигур среди лидеров неприсоединившихся стран, не принадлежавших ни к советскому, ни к американскому лагерю во времена «холодной войны». Особенно меткую и взвешенную характеристику Тито дал Милован Джилас — один из партизанских руководителей, воевавший с ним бок о бок и игравший видную роль в послевоенном коммунистическом правительстве до тех пор, пока не стал настаивать на демократизации страны. Вскоре после смерти Тито в 1980 году Джилас писал о нем как о «политике выдающейся находчивости, безошибочного инстинкта и неистощимой энергии»[803]. При этом он отмечал свойственные этому лидеру «врожденное чувство превосходства» и «убежденность в том, что он заслуживает особого отношения». Более того, «в конце концов безраздельная власть превратила благородные и честные побуждения в своекорыстные и антидемократические, а ближайшие и вернейшие товарищи [Тито] стали и начальниками, и лакеями в одном лице»[804].

Вознесение одного лидера над остальным коллективом в коммунистических странах являло собой разительный отход от революционных идеалов. Преклонение перед руководителем было неотъемлемой частью фашизма, но далеко не соответствовало учениям Маркса и Ленина, хотя ленинская убежденность в необходимости централизма, дисциплины и иерархической структуры Коммунистической партии создавала предпосылки для будущей личной диктатуры. Тем не менее даже при Сталине поклоняться следовало идеям, которые в принципе были выше лидера. Вряд ли можно было ожидать от него приватизации советской промышленности — это значило бы откровенно порвать с официальной идеологией. Разумеется, будучи во многих отношениях ортодоксальным коммунистом, он совершенно не намеревался делать что-либо подобное. И даже отходя от марксистско-ленинского учения на деле, он не мог позволить себе признаться в этом. В связи с этим представляется уместной формулировка Алана Баллока относительно различий между догмами сталинизма и гитлеризма: «В случае Гитлера идеология была тем, что сказал о ней фюрер; в случае Сталина она заключалась в том, что генеральный секретарь сказал о том, что говорили о ней Маркс и Ленин»[805].

Тем не менее Сталин сыграл полноценную роль в нарастании культа собственной личности, поставившего его неизмеримо выше всех соратников по революционной деятельности двух первых десятилетий двадцатого века. После своего «секретного доклада» XX съезду КПСС, в котором развенчивался культ личности Сталина, Хрущев получил письмо от старого большевика Петра Чагина, члена партии с лета 1917 года. Он вспоминал, как в апреле 1926 года возглавивший незадолго до этого ленинградскую парторганизацию Сергей Киров устроил ужин в честь посещавшего город Сталина. Чагин присутствовал на мероприятии как редактор одной из ленинградских газет. В беседе Киров заметил: «Да, без Ленина, конечно, трудно, но у нас есть партия, ЦК и политбюро, которые поведут страну по пути ленинизма». Расхаживавший взад-вперед по комнате Сталин ответил: «Да, все это так — партия, ЦК, политбюро. Но не надо забывать, наш народ мало что в этом смыслит. Веками у русского народа были цари. Русским нужен царь. За много столетий русские, особенно крестьяне, привыкли, что ими правит один человек. И сейчас должен быть один»[806] [курсив мой.]

Сталин, несомненно, был вполне искренен, высказывая подобные взгляды (представляющие собой немарксистскую разновидность исторического детерминизма), но они, помимо прочего, отражали и его собственные интересы, поскольку сам он явно не сомневался, кто станет этим «одним». Десятью годами позже в другой частной беседе Сталин сказал, что «народу нужен царь», то есть «кто-то, кого следует почитать и во имя кого жить и работать»[807]. Это точку зрения разделяли многие советские пропагандисты, считавшие, что проще привить и развивать восхищение великим вождем, чем заставлять большинство людей радостно принимать марксизм-ленинизм. Во времена разгула культа своей личности Сталин, считавший, что как минимум получает должное, иногда мог лицемерно указать кому-то из редакторов на преувеличения. Так, в 1938 году он велел издательству детской литературы уничтожить тираж книги под названием «Рассказы о детстве Сталина», поскольку «культ личностей» и «непогрешимые герои» не соответствуют «большевистскому учению»[808].

Культ личности существовал не во всех коммунистических странах. Так, например, от этого воздерживался Янош Кадар — главный человек в венгерском руководстве в течение более чем трех десятков лет. Он отнюдь не соответствовал представлениям о героическом вожде, но в основе столь длительного срока его пребывания на высшем посту были не жестокие репрессии или создание образа великого человека. В силу своего положения руководителя партии он был главным действующим лицом венгерской политики, но не диктатором. В самые первые годы после венгерской революции 1956 года он руководил суровыми репрессиями, но затем, с начала 1960-х, Кадар пошел по пути осторожных реформ. С этого времени и до середины 1980-х в Венгрии было проведено больше экономических реформ и сделано гораздо больше послаблений в области культуры, чем в любой другой восточноевропейской коммунистической стране за тот же период. Кадар был мэтром в области двусмысленности и в умении определить, насколько далеко можно безнаказанно отойти от советской догмы. Открытое осуждение Сталина Хрущевым на XXII партсъезде предоставило Кадару возможность активизировать процесс десталинизации Венгрии. В конце 1961 года он заявил: «Кто не против нас, тот с нами», что стало отражением готовности к политическому квиетизму, резко контрастирующему с присущей Хрущеву кампанейщиной[809].

Еще дальше это отстояло от маоистских «больших скачков» и «культурных революций». Вместо массовых кампаний, призванных заставить каждого принимать или хотя бы озвучивать официальную идеологию, существовало общее понимание, что людям позволено жить собственной жизнью и иметь собственные взгляды при условии, что они не бросают открытый вызов системе. Рыночные элементы в венгерском сельском хозяйстве обеспечили ему относительную успешность, по крайней мере по сравнению с другими коммунистическими странами. Эти и другие изменения экономической системы были результатом упорной работы венгерских реформаторов. Сам Кадар не был движущей силой перемен, но и не мешал им[810]. Он вел очень скромный образ жизни по сравнению не только с другими коммунистическими лидерами, но и с имевшимися у него возможностями, и по оставшейся с детства деревенской привычке держал на дворе своего дома кур. В отличие от своего основного предшественника на посту лидера венгерских коммунистов Матьяша Ракоши Кадар полностью исключал любые проявления культа личности[811].

Венгрию при Кадаре часто называли «самым довольным бараком в лагере» (отсылка к коммунистическом лагерю восточноевропейских стран советского блока). Говорить о том, что «довольна» была целая страна, является некоторым преувеличением, и это определение никак не подходит для описания отношения людей к самому Кадару. Более того, в некоторые периоды в Польше и в 1968 году в Чехословакии свобод было больше. Однако на протяжении длительного периода времени Венгрия была наименее подверженным репрессиям бараком лагеря. Отношение венгерских граждан к Кадару претерпело разительную перемену. С 1956 года и вплоть до конца 50-х его считали предателем родины, человеком Москвы, перед которым стояла задача «восстановить порядок» в Венгрии после подавления революции. Со временем к нему стали относиться как к «меньшему злу» по сравнению с другими вариантами развития событий в стране, которые могли бы воплотиться с учетом влияния Москвы. Это переросло в скупое уважение — если не больше. После кончины Кадара в 1989 году на его похороны собралось более ста тысяч человек. Еще примечательнее то, что десятилетие спустя (когда Венгрия уже десять лет как стала посткоммунистическим демократическим государством), по данным нескольких опросов общественного мнения, «величайшим венгром двадцатого столетия» стал мрачноватый и негероический Кадар[812]. Не будучи либеральным демократом, Кадар был далек и от диктаторских замашек образца румынского Чаушеску — коммунистического властелина, которого на Западе уважали больше за периодические отклонения от советского внешнеполитического курса.

Фидель Кастро у власти

Для кубинского коммунизма была характерна энергичная националистическая составляющая, приближающая его скорее к антиколониальному коммунизму азиатских стран, чем к коммунизму правящих партий в Восточной Европе. Патриотический аспект был, безусловно, важен для Кастро, который, как отмечалось в главе 5, на момент своего прихода к власти в качестве лидера революционной борьбы в 1959 году еще не стал коммунистом. Его героем был Хосе Марти, не только боровшийся против испанского колониального режима, но и предупреждавший об опасности прихода на смену последнему менее формального господства Соединенных Штатов. В 1961 году Кастро включил коммунистов в состав своего революционного «Движения 26 июля». Понадобилось совсем немного времени, чтобы стремление к социальной справедливости и антикапиталистический настрой в сочетании с огромными экономическими трудностями страны, где крупный бизнес был либо национализирован, либо самоликвидировался, побудили Кастро перейти к ортодоксальному (и, следовательно, жестко авторитарному) коммунистическому экономическому и политическому строю. В 1963 году Куба была официально признана частью мирового коммунистического движения.

К моменту, когда в 2008 году пошатнувшееся здоровье заставило Кастро передать руководство страной своему брату Раулю, он находился у власти уже на протяжении полувека. Такое политическое долголетие было в значительной мере обусловлено привлекательностью его личности, но в то же время и выбором характерных для коммунистической системы институтов (с их испытанными инструментами контроля). Кроме того, большую роль сыграла контрпродуктивная политика Соединенных Штатов. За первоначальными попытками свержения режима Кастро последовал курс на изоляцию и подрыв изнутри, что позволило Фиделю взывать к патриотическим чувствам кубинцев и поддерживать в них ментальность осадного положения[813].

Политику сменявших друг друга американских администраций еще можно было как-то понять, пока Куба была союзницей Советов во время «холодной войны». Однако с развалом Советского Союза для того, чтобы представлять Кубу в качестве угрозы, Соединенным Штатам требовалось обладать очень нездоровым воображением[814].

Режим наибольшего благоприятствования в отношениях с Кубой сильно затруднил бы сопротивление Кастро мерам либерализации и демократизации. В период нахождения Фиделя у власти ничего подобного не произошло, а с приходом ему на смену Рауля последовала лишь очень скромная экономическая реформа (которой сопутствовало и некоторое смягчение администрацией Обамы американской политики в отношении Кубы). До падения коммунистического режима в Советском Союзе Куба на очень выгодных условиях получала от него энергоносители и вооружение. Соответственно, когда в 1990-х годах такая помощь перестала поступать от постсоветской России, на острове наступили трудные времена. Условия жизни резко ухудшились, начался дефицит продовольствия и длительные отключения электроэнергии[815].

Для многих наблюдателей оказалось сюрпризом, что режим в Гаване остался коммунистическим после того, как московский сменился на капиталистический. Возможно, этому способствовали некоторые политические послабления, хотя во многих других случаях подобные меры стимулировали запрос на более масштабные перемены. Важнейшим сдвигом стало расширение веротерпимости, благодаря которому религиозность человека перестала быть помехой при приеме на работу в государственные учреждения[816]. В конце десятилетия экономическая помощь пришла со стороны Венесуэлы, откуда с избранием Уго Чавеса в 1999 году стала поступать нефть по льготным ценам. Однако уровень жизни на Кубе продолжал оставаться низким. Главные успехи были достигнуты в здравоохранении и образовании (что справедливо и в отношении ряда других коммунистических стран, но в случае Кубы — особенно). Особенно впечатляет тот факт, что по показателям детской смертности и продолжительности жизни Куба находится примерно на одном уровне с США, несмотря на гигантский разрыв в благосостоянии между этими странами[817].

Изменения в лучшую сторону в образовании и здравоохранении для бедных слоев общества, особенно сельских жителей (уровень грамотности в городах был достаточно высок и до революции), не сопровождались ни распространением демократического плюрализма, ни политическими свободами. Все эти годы оппоненты кубинского коммунистического режима подвергались репрессиям, хотя количество политзаключенных со временем сильно сократилось[818]. Использование предохранительного клапана эмиграции привело к тому, что потенциальные противники режима обосновались в основном за рубежом, а не на Кубе. Несколько волн официально разрешенной эмиграции позволили покинуть страну и переехать в Латинскую Америку или в Соединенные Штаты сотням тысячам кубинцев. Принятая при Фиделе экономическая система советского типа не реформировалась на Кубе даже в тех рамках, в которых это происходило в Венгрии при Кадаре. Кастро с глубоким недоверием относился к любым разновидностям «рыночного социализма». Не стал он и имитировать политические реформы горбачевской перестройки. Кастро, имевший возможность принимать решения независимо от Советского Союза, тем не менее настолько глубоко впитал ортодоксальные коммунистические представления о «социализме» в 1960-х и 1970-х годах, что упрямо стоял на своем, даже когда от них отказались в России. Например, неоднократно встречаясь с лидером испанских социалистов и премьер-министром Испании в 1982–1996 гг. Фелипе Гонсалесом, он раз за разом отвергал реформы, которые предлагали испанские социал-демократы[819].

Оставаясь лидером партии и президентом, Кастро главенствовал в выборе политического курса и наряду с этим был хранителем идеалов революции. Его репутация, интеллектуальные способности и личное обаяние были настолько высоки, что не оставляли необходимости в каком-либо искусственно созданном культе. С учетом продолжительности его руководства и проблем, с которыми пришлось столкнуться обычным кубинцам, то, что ему удалось сохранить уважение и преданность, может показаться до некоторой степени удивительным. Хотя Куба была далеко не свободна от коррупции, самого Кастро она не осквернила. К материальным благам он относился с пренебрежением. В 1990-х, когда для многих кубинцев проблемой стали не какие-то излишества, а предметы первой необходимости, система выжила во многом благодаря прежней лояльности к Кастро. Американская специалистка по Кубе Джулия Свайг подчеркивает значение «личного руководства и харизмы Кастро в этот период выживания и непокорности Кубы», продолжая: «Именно благодаря его повсеместно ощущающемуся присутствию многие кубинцы, даже несмотря на некоторых впавших в апатию или покинувших страну соседей, продолжают видеть в революции набор идеалов, в которые верят лично»[820].

Северокорейский радикализм

Из пяти продолжающих свое существование коммунистических стран мира (четырех азиатских и одного в Карибском море) только в Северной Корее можно обнаружить полномасштабный культ личности руководителя страны. На сегодня субъектами грандиозного мифотворчества являются уже три поколения одной семьи. При этом уровни предписанного обожания каждого ранжированы по нисходящей. Самый пышный культ личности связан с Ким Ир Сеном — первым коммунистическим руководителем страны. Ким действительно пользовался определенной поддержкой в народе во время корейской войны (Северная Корея получала огромную помощь от Китая, а на стороне Южной в военных действиях участвовали Соединенные Штаты и другие демократические государства), которая закончилась патовой ситуацией. В Северной Корее многие верят, что война началась с вторжения южнокорейских войск на Север и что под водительством Ким Ир Сена их страна вышла из конфликта победительницей[821]. Строго регламентированная жизнь общества в стране, полностью изолированной от внешнего мира, сопровождается искусственным культом личности руководителя, перед которым меркнут любые пародии. Все успехи страны за все время ее существования приписываются личным заслугам Кима и его семьи. Трудно представить себе, чтобы какая-то еще коммунистическая партия описывала своего лидера так же, как описывают Ким Ир Сена в Северной Корее — он «превзошел Христа в любви, Будду — в доброжелательности, Конфуция — в добродетели, а Мухаммеда — в справедливости»[822].

К детсадовскому возрасту дети уже знают, что перед едой нужно говорить: «Спасибо, великий отец-руководитель»[823]. В общем, Ким был «Светочем всего мира, высшим разумом страны»[824]. Кроме того, он «не только стоял на страже политических прав людей, но и спасал их жизни, исцеляя любовью и одаряя немощных новой жизнью, весенним дождем проливая свою благодать на священную корейскую землю»[825]. Не считая обретения божественных черт, важнейшей инновацией Кима в области коммунистической власти стало сочетание разглагольствований о марксизме-ленинизме с созданием потомственной власти. Его сын Ким Чен Ир воспитывался в качестве преемника и стал таковым после смерти отца в 1994 году. Таким образом, это был тоталитаризм в сочетании «с некоторыми чертами султаната»[826]. Интересно, что о династических устремлениях свидетельствовала одна давняя правка в северокорейском «Словаре политической терминологии». В издании 1970 года имелась статья следующего содержания: «Наследственное преемство — реакционный обычай эксплуататорских обществ, согласно которому положение или богатства могут законным образом передаваться по наследству. Этот обычай, зародившийся при рабовладельческом строе, впоследствии переняли феодальные правители, чтобы иметь возможность увековечивать свою диктаторскую власть»[827]. Из издания 1972 года эта статья исчезла. После смерти Ким Чен Ира в декабре 2011-го продолжателем династии стал его младший сын Ким Чен Ын[828]. Диктатура трех поколений Кимов мало способствовала улучшению положения простых граждан страны, в которой нищенский уровень жизни населения сопровождается острым дефицитом продовольствия. Подростки, которым удается сбежать из Северной Кореи, «в среднем на пять дюймов ниже ростом и весят на 25 фунтов меньше, чем их южнокорейские сверстники»[829]. По уровню своей репрессивности и навязчивости этот режим оказался ближе, чем все другие тоталитарные, к тому, что изобразил Оруэлл в своем романе «1984».

Трудно представить, чтобы какая-то коммунистическая партия описывала своего лидера так же, как описывают Ким Ир Сена в Северной Корее.

Лидеры при фашизме

Несмотря на всю ту ценность, которую мифы о величии руководителя имели для поддержания веры в коммунистический режим у населения преимущественно аграрных стран, их создание было серьезным отступлением от марксизма-ленинизма и являлось внутренней патологией системы. Напротив, в фашистской идеологии культ лидера занимал центральное место и имел первостепенное значение для главных фашистских режимов двадцатого века под руководством Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера. Но общим для всех культов лидера (в фашистской Италии, нацистской Германии и тех коммунистических странах, где они имели место) была их полезность для обеспечения поддержки режиму со стороны тех, кого мало интересовали идеологические формулировки. Мы уже знаем, что Муссолини был горячим сторонником идеи тоталитарного государства. Оно было целью для него самого и его окружения. Однако, при всей репрессивности режима Муссолини, он стоял от идеального типа тоталитарного государства дальше, чем гитлеровская Германия или сталинский Советский Союз.

Муссолини

До Первой мировой войны Муссолини был социалистом-антиклерикалом. К концу войны он стал ярым противником социализма и коммунизма, но по-прежнему придерживался антикатолических взглядов. Спустя еще некоторое время он счел благоразумным в целом отказаться от своего враждебного отношения к церкви, поскольку в примирении с Ватиканом было явно больше смысла, чем в борьбе против него. Кроме того, они одинаково смотрели на некоторые вещи. Муссолини без устали твердил о необходимости восстановления власти, дисциплины и порядка, и «его страстное неприятие социализма, либерализма и материалистических учений» импонировало многим церковным деятелям[830]. Некогда убежденный республиканец, Муссолини примирился и с мыслью о сохранении монархии, при условии, что высшая власть будет принадлежать не королю, а ему. Поскольку на самых ранних этапах возвышения Муссолини монарх мог приказать армии подавить растущее фашистское движение, его лидер решил, что враждовать с королем Виктором Эммануилом III неразумно. Фашистское движение Муссолини развивалось очень быстрыми темпами. В 1919 году он с группой единомышленников-ветеранов основал националистические Fasci di Combattimento (Союзы Борьбы), и вскоре банды порожденных ими чернорубашечников уже воплощали название на практике в драках с социалистами, либералами и прочими демократами. В 1920 году фашистская партия во главе с Муссолини насчитывала около 20 тысяч членов, а к концу 1921 года их число возросло до 220 000. Ее привлекательность отчасти объяснялась тем, что вступающим обещали рабочие места, но присутствовали также и чувство долга, и стремление пожертвовать собой ради страны. Партия апеллировала к молодежи, прежде всего к сельской. В 1921 году она на четверть состояла из сельскохозяйственных рабочих, а 12 % ее членов были фермерами[831].

Муссолини стал премьер-министром в 1922 году на волне угроз и бахвальства. Он призвал короля не противиться «фашистской революции»[832]. Но при этом угрожал существующим властям массовым маршем своих чернорубашечников на Рим. Король отказался подписывать декрет о введении чрезвычайного положения, предложенный премьер-министром Луиджи Факта, который позволил бы использовать против разномастного сброда Муссолини регулярную армию. Однако было не совсем ясно, насколько можно полагаться на армию или полицию, в рядах которых были сочувствующие Муссолини и его идеям. Возможно, по этой причине, а возможно, и просто стремясь избежать кровопролития, король предложил Муссолини возглавить коалиционное правительство[833]. Неистовства продолжились и на выборах 1924 года, по результатам которых список Муссолини, за который выступало правительство, поддержали две трети избирателей. Выступая в парламенте, широко известный социалист Джакомо Маттеотти осудил насилие и запугивание, которыми сопровождалась избирательная кампания. Кроме того, по его словам, Муссолини ясно дал понять, что не уступит власть, даже если по результатам выборов окажется в меньшинстве. Менее чем через две недели Маттеотти зарезали[834]. Хотя Муссолини и отрицал это, было очевидно, что за этим убийством стоял он.

Его поддерживали и отечественные, и иностранные консерваторы. Отмечая успехи в борьбе против большевизма, лондонская «The Times» писала, что падение режима Муссолини «было бы слишком ужасным событием». В январе 1935 года Муссолини покончил с парламентаризмом и стал полновластным диктатором. Этому в очередной раз содействовал король, очевидно решивший, что крайне правый авторитаризм лучше, чем слабый парламентский строй и партийная конкуренция[835]. К концу 1926 года Муссолини запретил в стране все партии, кроме своей собственной, и, создав для этой цели специальный трибунал, посадил в тюрьмы или поместил под полицейский надзор большинство лидеров-коммунистов и других известных итальянских антифашистов[836].

В 1925 и 1926 годах на жизнь Муссолини было совершено несколько покушений, но он остался цел и невредим. Папа римский сказал, что его «воистину хранит Господь», а архиепископ Неаполя заявил в своей проповеди, что Муссолини оберегает «некое высшее предназначение», которое «пойдет на благо нашей Италии и, возможно, всему миру»[837]. Роберт Пакстон отмечал, что еще долгое время после того, как его режим превратился в обыденность, Муссолини по-прежнему нравилось говорить о «фашистской революции». Он имел в виду «революцию против социализма и мягкотелого либерализма, новый способ объединения и мотивирования итальянцев и новый тип государственной власти, способный подчинить личные свободы нуждам национального единства и организовать всеобщее согласие при сохранении неприкосновенности частной собственности»[838]. Тем не менее ради того, чтобы добиваться своего при максимально возможном общем согласии, Муссолини был готов маневрировать. Одному из старых друзей он говорил, каких усилий стоят поиски «равновесия» между такими могущественными институциями и группами интересов в стране, как «правительство, партия, монархия, Ватикан, армия, милиция, префекты, провинциальные партийные лидеры, министры, глава Confederazioni (государственных профсоюзов) и интересы гигантских монополий»[839]. Установление тоталитарной власти оставалось для Муссолини скорее далекой мечтой.

Главным механизмом укрепления авторитета и поддержания власти Муссолини служил культ лидера. Яркий оратор, Муссолини еще в середине 1920-х говорил о предполагаемой пользе «сильной руки» и об установлении «порядка». Как заметил Кристофер Дагган, «после смуты нескольких предыдущих лет миф о „порядке“ завораживал. По иронии судьбы, именно те, кто был главным зачинщиком беспорядков и кто сделал больше всех остальных для подрыва веры в правосудие и дискредитации государственной власти, стали главными выгодоприобретателями всеобщей тоски по стабильности»[840]. Идея популяризации образа великого Муссолини исходила тогда от фашистской партийной организации. Таким образом, сама партия, которая была менее популярна по сравнению с дуче, рассчитывала погреться в лучах его славы. Однако наряду с этим культ Муссолини позволил ему дистанцироваться от хулиганствующих чернорубашечников и в целом давал возможность перекладывать ответственность на других, когда что-то шло не так. Как отмечает Дагган, в 1930-х годах неудачи фашизма постоянно «приписывали некомпетентному, коррумпированному или вероломному окружению дуче, а сам Муссолини представал не имеющим представления о грехах окружающих или же великодушно прощающим их»[841].

Даже итальянский журналист, желавший видеть фашизм более монолитным, признавал наличие в нем «разных течений» и то, что «единственным объединяющим элементом был миф о лидере и его презюмируемой непогрешимости»[842]. В 1930-е годы в этот миф постепенно стал верить и сам Муссолини, сказавший: «Я не совершил ни одной ошибки, доверяясь своему инстинкту; прислушиваясь к голосу разума, я всегда впадал в заблуждения». Ставить «инстинкт» выше разума было вообще характерным для фашизма[843]. Тем не менее между итальянским и германским фашизмом существовали важные различия. Если в мировоззрении Гитлера центральное место занимал антисемитизм, то в случае Муссолини это было не так. С 1932 по1935 год пост министра финансов в его правительстве занимал еврей, а представленность еврейской национальности в его партии с первых дней ее существования была непропорциональна велика[844]. Вопрос о еврейском влиянии на итальянское общество приобрел остроту только на фоне укрепления дружбы с нацистской Германией в конце 1930-х годов, и осенью 1938 года были приняты дискриминирующие евреев законы[845].

Когда на завершающих этапах Второй мировой войны стало очевидным, что Италия идет к поражению, муссолиниевское «презрение к врагу» «распространилось и на его сторонников»[846]. Его былая популярность быстро пошла на убыль, когда оказалось, что все военные лишения были совершенно ни к чему. В 1945 году Муссолини вместе с его любовницей Клареттой Петаччи схватили партизаны-коммунисты. Их расстреляли, а трупы подвесили за ноги и выставили на всеобщее обозрение. О том, насколько был популярен Муссолини, мгновенно забыли. Присутствовавший при этом молодой журналист подытожил мгновенный переход от восхвалений к проклятиям в адрес низложенного лидера словами о «тирании, основанной на легковерии и конформизме толпы». Говоря о превращении одного политического мифа в другой, он же писал, что «люди из тех, кто раньше собирался на площадях всех итальянских городов, чтобы восторженно приветствовать Муссолини», теперь вели себя так, как будто всегда были его противниками[847].

Восхождение к власти Гитлера

Несмотря на то что и Муссолини, и Гитлер иногда прибегали к революционной фразеологии, и один, и другой, как отмечает Роберт Пакстон, «получили предложение возглавить правительство от главы государства», который «действовал в рамках своих законных прав и обязанностей на основе консультаций с гражданскими и военными советниками»[848]. В 1923 году Гитлер предпринял попытку путча в Баварии, надеясь, что захват власти в Мюнхене станет первым шагом на пути к Берлину. Однако его арестовали и на год посадили в тюрьму. Получив этот урок, он решил, что лучше бороться за власть на выборах, а не захватывать ее неконституционным путем. Это произошло не потому, что он преисполнился веры в правовое государство — просто он больше полагался на свою растущую популярность. С диктатурой можно было подождать. В тюрьме Гитлер читал и работал над своей книгой «Майн кампф» («Моя борьба»), которая была издана в двух томах в середине 1920-х годов. Книгу пронизывают его маниакальная одержимость арийской «расовой чистотой» и навязчивый антисемитизм. Гитлер удачно использовал ощущения униженности и несправедливости, царившие в послевоенной Германии 1920-х годов. Считая, что страна находится в состоянии кризиса, он настаивал, что «из всех причин упадка Германии … самой главной и решающей остается отказ признать наличие расовой проблемы, и в особенности еврейской угрозы»[849]. Подвергая яростным нападкам пацифизм, Гитлер писал также, что «пусть сражаются те, кто хочет жить, а те, кто не хочет сражаться в этом мире вечной борьбы, жить недостойны»[850].

В первой половине 1920-х годов на фоне жестких условий капитуляции, навязанных Германии странами — победительницами в Первой мировой войне, гиперинфляции и сопутствующей высокой безработицы, основанная Гитлером в 1919 году организация национал-социалистов (нацистов) достигла некоторых успехов. Тем не менее она оставалась партией маргиналов, чему способствовало и некоторое экономическое оживление второй половины десятилетия. Ситуацию изменил крах на Уолл-стрит в октябре 1929 года. Его результатом стал отказ немецких банков от кредитования экономики, и к 1932 году более трети трудоспособного населения оставалось без работы[851]. Одним из главных бенефициаров этого экономического кризиса стала гитлеровская партия. На парламентских выборах 1928 года она получила 2,6 % голосов, обеспечивших ей двенадцать мест в парламенте. На выборах в рейхстаг в сентябре 1930 года она получила уже 18,3 % голосов и 107 мест. Нацисты стали второй по величине из представленных в парламенте партий, а общее количество проголосовавших за них составило более шести миллионов человек[852]. Один из наиболее крупных биографов Гитлера Иэн Кершоу делает общий вывод, который, безусловно, применим далеко не только к ситуации в Германии межвоенного периода: «Бывают моменты, когда политическая система достигает опасного момента. Это случается, когда политики становятся неспособны доносить свою точку зрения, когда они перестают понимать людей, интересы которых предположительно представляют. В 1930 году политики веймарских партий уверенно приближались к этому этапу»[853].

Двумя годами позже Гитлер располагал еще более сильной поддержкой. Семилетний срок полномочий престарелого рейхспрезидента фельдмаршала фон Гинденбурга подходил к концу, и он собирался бороться за переизбрание. В конкуренцию с ним вступили Гитлер и лидер коммунистов Эрнст Тельман. В первом туре Гинденбург не набрал абсолютного большинства голосов, а его соперником по второму туру был Гитлер, обеспечивший себе голоса более тринадцати миллионов избирателей и результат в 37 %[854]. Гитлер считал, что после такого успеха вправе стать канцлером, то есть главой правительства и исполнительной власти, но Гинденбург наотрез отказался предложить ему этот пост. (Своей победой на выборах Гинденбург был отчасти обязан голосам социал-демократов, посчитавших, что при всем консерватизме он явно лучше, чем Гитлер.) Успехи нацистов в 1932 году были непостоянны. В этот год выборы в рейхстаг проводились дважды, в июле и в ноябре, и на ноябрьских количество поданных за национал-социалистов голосов уменьшилось на два миллиона по сравнению с летними. Поэтому Гинденбург, наконец уступивший требованиям назначить Гитлера канцлером в январе 1933 года, считал, что он очень умно воспользовался относительной слабостью нацистов. Он окружил Гитлера правительством, состоящим в основном из консерваторов, а не нацистов, и решил, что таким образом ограничивает его власть.

Гитлер думал иначе, и ему очень помог пожар в здании рейхстага, случившийся 27 февраля 1933 года. Это был подарок судьбы, поскольку поджог был делом рук молодого голландского социалиста-одиночки, собиравшегося таким образом поднять немецких рабочих на борьбу с крайне правым правительством и капитализмом в целом. Гитлер воспользовался представившейся возможностью и возложил вину за поджог на коммунистов в целом, приняв полицейские меры в первую очередь к ним, а также к социал-демократам и другим антифашистам. На выборах 5 мая 1933 года, проходивших в обстановке максимального запугивания избирателей, нацистская партия получила чуть менее 44 % голосов, что обеспечило ей 288 из 647 мест в новом составе рейхстага. Несмотря на обрушенные на них беспощадные гонения, в том числе избиения и убийства, коммунистам удалось набрать более 12 %, а социал-демократам — 18 % голосов[855]. Однако нацисты стали не только самой крупной парламентской фракцией — благодаря коалиции с консерваторами они получили абсолютное большинство. Хотя на самом деле для захвата власти эта коалиция была им не слишком нужна. Нацисты позаботились о том, чтобы депутаты-коммунисты не смогли занять свои места в парламенте. Они оказывались либо в тюрьмах, либо в эмиграции. 24 марта 1933 года рейхстаг, здание которого окружили устрашающие военизированные отряды СА и СС, принял закон о чрезвычайных полномочиях, фактически передающий всю полноту власти национал-социалистам. За закон проголосовал 441 депутат, против — только 94 депутата от социал-демократов. (Важно отметить, что за закон голосовала и предшественница послевоенных христианских демократов Партия центра, которая не относилась к числу очевидных союзников нацистов[856].) К лету 1933 года было арестовано более ста тысяч коммунистов, социал-демократов и профсоюзных деятелей, и даже по официальной оценке, «количество погибших в заключении составило 600 человек»[857].

Уже в 1933 году Гитлер при активной помощи главного нацистского пропагандиста Йозефа Геббельса инициировал бойкот магазинов и компаний, принадлежавших евреям. Увольнения евреев (которых определяли по «расовым», а не религиозным критериям) затронули всю сферу культуры и образования. К 1934 году по причине своего еврейского происхождения или несогласия с фашистской идеологией были изгнаны с работы 1600 из примерно 5000 университетских преподавателей[858]. Все это происходило при широком участии поощряемых верхами рядовых граждан. Поскорее избавиться от профессоров-евреев и антифашистов требовала значительная часть студенчества. Идеология режима впитывалась народом все больше и больше. Как-никак Гитлер обладал «одним великим даром: умением поднимать словом тóлпы»[859].

Многие из сторонников Гитлера с нетерпением ожидали, когда он установит диктатуру, и теперь он мог продвигаться в этом направлении намного быстрее. Единственной угрозой его полному господству был потенциальный альянс между консервативными силами армии, особенно в свете нарастающего недовольства высшего офицерства притязаниями со стороны СА — военизированной организации фашистской партии, в которой состояло 4,5 миллиона человек. Теперь они не довольствовались только арестами, избиениями и убийствами евреев, коммунистов и социал-демократов. Под руководством амбициозного лидера Эрнста Рема они, судя по всему, собирались поставить себя над армией. В сложившейся ситуации Гитлер принял решение разгромить руководство СА. Это была не просто кратковременная уступка армии: он уже начал сомневаться в лояльности Рема и исходил в том числе и из собственных интересов. Рем был арестован и расстрелян. Преторианская гвардия Гитлера, СС, до этого подчинявшаяся СА, теперь стала вышестоящей по отношению к последней, которая «превратилась скорее в военно-спортивную организацию»[860]. Выяснение отношений с СА происходило в июле 1934 года, и тогда же Гитлер разбирался с потенциальной угрозой, исходившей из совершенно другого источника. Практически одновременно с ликвидацией верхушки СА произошли убийства нескольких видных консервативных деятелей, в том числе бывшего канцлера, генерала Курта фон Шлейхера и его жены. Однако Гитлер и Геббельс делали акцент на усмирении СА, представляя чистку как героическое усилие по предотвращению переворота, который замышлял Рем и который ввергнул бы Германию в череду потрясений. Многие немецкие обыватели приняли это сомнительное утверждение на веру и стали считать Гитлера спасителем Германии от неминуемого хаоса.

Тем не менее на момент смерти Гинденбурга в августе 1934 года Гитлер еще не достиг положения полноправного «фюрера нации». Когда Гинденбург был уже на смертном одре, Гитлер продавил важное конституционное изменение, согласно которому после смерти президента эта должность совмещается с должностью канцлера рейха. Поскольку Верховным главнокомандующим вооруженными силами являлся президент, это означало, что Гитлеру передается важнейшая часть конституционных полномочий. Его будущий официальный титул гласил — «Фюрер и Рейхсканцлер»[861]. С этого момента его власть стала еще более абсолютной, а идейные цели — яснее. Себялюбцем Гитлером руководила не только жажда власти. Он был еще и «идеологом непоколебимой убежденности»[862]. Его расовой интерпретации исторических событий сопутствовала пылкая вера в решающую роль «великой личности» в истории. Гитлер был страстным почитателем прусского монарха восемнадцатого века Фридриха II (Фридриха Великого). В глазах Гитлера он являлся блестящим олицетворением величия, поскольку сочетал абсолютную власть внутри своей страны с военными успехами за ее пределами, значительно расширил территорию государства и сделал Пруссию ведущей военной державой Европы. В конце Второй мировой войны, когда неминуемое поражение нацистской Германии было уже совершенно очевидным для всех, Гитлер продолжал черпать вдохновение из подаренной ему Геббельсом «Истории жизни Фридриха II Прусского» Томаса Карлейля[863].

К 1934 году к Гитлеру обычно обращались «Мой фюрер», хотя в подавляющем большинстве случаев, разговаривая с нацистскими лидерами, сам он называл их по фамилии. Он прилагал намного больше усилий к созданию своего имиджа, чем к выработке политического курса. Исключение составляли только темы, которыми он был особенно одержим: ликвидация еврейского влияния (в конечном итоге превратившаяся в политику истребления евреев как таковых), наращивание германской военной мощи и международная политика (речь о которой пойдет в следующей главе). Единственным, в чем система была не столь тоталитарной, стали острые дискуссии по другим вопросам, происходившие среди непосредственных подчиненных Гитлера. Следуя самым общим указаниям фюрера, они старались сделать именно то, что, по их мнению, должно ему понравиться. Такое положение дел скорее способствовало дальнейшему укреплению его огромной власти, хотя трудно назвать эффективным руководителя, который делает себя недосягаемым, непредсказуемо вмешивается в происходящее, склонен к пространным монологам и не интересуется деталями принимаемых решений[864].

Из-за возможности критических дискуссий Гитлер терпеть не мог заседания кабинета министров. В 1933 году, когда он еще возглавлял коалиционное правительство, в котором консерваторов было больше, чем нацистов, кабинет заседал четыре-пять раз в месяц вплоть до летних каникул, после которых это происходило уже далеко не так же часто. Он предпочитал встречи с глазу на глаз, на которых он был уверен в своем превосходстве, и практиковал в отношениях со своими министрами ярко выраженный фаворитизм[865]. К концу 1930-х заседания кабинета вообще прекратились. К этому времени любая видимость коллективного управления исчезла, и никто в системе не ставил под сомнение, что правом принимать окончательные решения обладает фюрер, и только он. Политические вопросы, на которых Гитлер изволил сосредоточиться лично, решались им самим, причем для консультаций в каждом конкретном случае он мог вызвать к себе любого человека по собственному усмотрению[866].

К 1936 году популярность Гитлера в Германии не ставилась под сомнение. Несмотря на то что своим почти 99 %-ным результатом нацистская партия была обязана кампании запугивания значительного меньшинства электората и опасениям последствий негативного голосования, вполне очевидно, что тогда Гитлера поддерживала бóльшая часть населения Германии. Восстановление экономики, национальная гордость в связи с возрождением военной мощи страны и широко распространенное мнение о величии Гитлера были политическими реалиями того времени. Никто не был убежден в гениальности Гитлера в большей степени, чем он сам. Как пишет Кершоу: «Гордыня — эта почти катастрофически высокомерная самоуверенность — была неизбежностью. Момент, когда гордыня возобладала, настал в 1936 году»[867]. В начале 1938 года Гитлер говорил австрийскому диктатору Курту фон Шушнигу: «Я достиг всего, что собирался совершить, и поэтому я стал, наверное, величайшим немцем всех времен»[868].

Фашизм был достаточно распространенным движением межвоенного периода, а Италия и Германия являются ярчайшими примерами этого движения у власти. Наличие определенных различий между двумя этими режимами не является основанием не использовать термин «фашизм» по отношению к обоим — в конце концов, и коммунистические системы в разные периоды времени могли существенно отличаться друг от друга, что в том числе приводило их к трениям на международном уровне (как свидетельствует советско-китайский конфликт). Фашизм представлял собой особый тип политического движения. Несмотря на то что лидеры могли изменять его идеологическую основу с куда большей легкостью, чем могли позволить себе их противники из числа коммунистов по отношению к догмам марксизма-ленинизма, у фашистских движений был целый ряд общих черт. В их число входят прославление войн и насилия, экспансионизм, расизм, стремление к тотальному контролю, одержимость национальной солидарностью и отказ признавать право на различие ценностей и интересов внутри общества и, что немаловажно, вера в героизм руководителя. К ним Роберт Пакстон добавляет, в частности, «уверенность в том, что некая группа стала жертвой, оправдывающей любые действия, не связанные ограничениями права и морали, против ее врагов, как внутренних, так и внешних»; «верховенство инстинкта лидера по отношению к абстрактному знанию и общепринятым представлениям» и «определение правоты, исходящее из единственного критерия — приспособленности группы к борьбе за выживание»[869].

В период между двумя мировыми войнами фашистские движения существовали во многих европейских странах, в том числе во Франции, Великобритании, Нидерландах и Норвегии. Они вдохновлялись примером Германии и Италии, однако их влияние на политическую жизнь соответствующих стран было минимальным. Как пишет Пакстон, «прежде всего, эти бледные подобия продемонстрировали, что для имитации успехов Гитлера или Муссолини недостаточно нацепить рубашки определенного цвета, пройти маршем и поколотить представителей какого-то местного меньшинства. Для этого были нужны соответствующие масштабы кризиса, соответствующее незанятое место на политическом поле, соответствующее умение создавать союзы и соответствующая поддержка со стороны существующих элит»[870]. Существует тенденция к расширительному толкованию понятия фашизма, позволяющему распространить его на множество самых различных режимов, но ровно по тем же причинам, по которым групповая униформа и избиения окружающих не гарантируют успеха политическому движению, не стоит навешивать ярлык фашизма на каждый жестокий и репрессивный крайне правый режим. Так, и Испания при генерале Франко, и Португалия при Антониу ди Оливейра Салазаре не были, строго говоря, фашистскими, хотя оба этих режима были жестко авторитарными. И в одном, и в другом случае они зарождались как военные диктатуры и продолжали оставаться авторитарными, но, что особенно заметно в случае Испании, отдельные ростки плюрализма наблюдались в этих странах и до их прорыва к демократии в 1970-х годах. Важно отметить, что в Испании и в Португалии сохранялось больше элементов консерватизма, чем в муссолиниевской Италии и (в особенности) в гитлеровской Германии. И Франко, и Салазар были католиками, воспринимали Церковь в качестве одного из институтов государства и рассчитывали на ее поддержку. Тем не менее Франко заигрывал с главными фашистскими диктаторами и успешно воспользовался помощью Муссолини и Гитлера для победы в гражданской войне. По ее окончании он приступил к кровавым репрессиям, в ходе которых было убито около двухсот тысяч человек[871].

«Искренняя и безмерная любовь народных масс Германии» к Гитлеру продолжалась вплоть до середины Второй мировой войны[872]. (Его внешнеполитические просчеты, ставшие великой бедой для его страны и уничтожившие его самого, будут одной из тем следующей главы.) В нацистской Германии культ личности Гитлера сочетался с институтами мощного современного государства. Учреждения продолжали исправно функционировать, даже когда на фоне бедствий военного времени харизма Гитлера стала улетучиваться. Однако он сам видел главную задачу государства в вознесении великого руководителя к высшей власти и последующем верном служении ему. Еще в 1920 году он провозгласил: «Нам нужен диктатор-гений»[873]. Гитлер, которого один из провинциальных партийных начальников однажды приветствовал как «нового, еще более великого и еще более могущественного Иисуса Христа»[874], сумел пленить миллионы своим личным магнетизмом, видимыми успехами, продолжавшимися до конца 1930-х годов, и мифом о том, что прежде всего Германия нуждается в великом и сильном лидере. Как писал Адам Смит, «успех в соединении с большой благосклонностью народа» часто кружит головы даже величайшим из лидеров, заставляя их приписывать себе намного больше «важности и дарований, чем у них есть на самом деле», и на этом основании «пускаться во многие опрометчивые, а подчас и гибельные авантюры»[875]. Хотя величие Гитлера было иллюзорным (не считая великолепного умения творить зло), это бесспорно была иллюзия, породившая гибельные авантюры.

Мифы о диктатурах

В восемнадцатом веке Тюрго писал: «Деспотизм несложен. Делать, что хочется, — закон, который короли выучивают очень быстро; искусством убеждения людей надо обладать, однако отдача приказаний не требует никакого искусства. Если деспотизм не возмутит против себя тех, кто является его жертвой, он никогда не исчезнет с лица земли»[876]. Раньше или позже, но деспотизм свергают его жертвы (хотя насильственное свержение власти часто становится прелюдией к установлению другого варианта авторитаризма). Однако даже деспот не может править только силой. Он должен убедить свое окружение (личную гвардию, военачальников или главу политической полиции) в том, что их лояльность идет на пользу стране или служит их собственным интересам (а чаще — и то, и другое). Как писал старший современник Тюрго Давид Юм, «никто не имел бы причины бояться гнева тирана, если бы у него не было другой власти, кроме основанной на страхе, поскольку физическая сила этого тирана как человеческого индивида может простираться очень недалеко, а вся более далеко простирающаяся власть, которой он обладает, должна быть основана либо на нашем собственном мнении, либо на признанном мнении других»[877].

Таким образом, наряду с силой в арсенале авторитарного лидера должно находиться и убеждение. Диктаторы двадцатого и двадцать первого столетий имели в своем распоряжении инструменты и способы, которые мыслители эпохи Возрождения не смогли бы даже вообразить — от столь эффектно использованных Гитлером и Муссолини массовых митингов до средств электронной слежки и монопольного контроля над радио и телевидением[878]. Поскольку задачи руководителя современного государства сильно отличаются от задач вождей «невежественных племен», о которых писали авторы восемнадцатого века, то настоятельная потребность влиять на общественное мнение тесно увязана с необходимостью наличия организации. В эпоху демократизации многие авторитарные режимы (не из числа традиционных монархий) считают полезным создавать внешнюю видимость демократии, включая «выборы» без реального выбора, которые можно предъявлять в качестве свидетельства народной поддержки существующей власти. Обычно в организации подобных выборов и мобилизации избирателей на явку важную роль играет монопольно правящая партия. Существуют бесспорные доказательства того, что диктаторы, в чьем распоряжении есть партия, обладают бóльшим политическим долголетием по сравнению с теми, кто полагается на личную власть в отсутствие политической партии. Партийная организация нужна не только для решения мобилизационных задач, она может быть полезна и «для сдерживания амбиций политических противников и привязки их к правителю»[879].

Партия Баас служила важным подспорьем власти Саддама Хусейна в Ираке, хотя основана она была в Дамаске сирийцами и появилась в Ираке в 1951 году благодаря одному молодому иракскому инженеру, впоследствии убитому по приказу Саддама[880]. Несмотря на то что он был яростным противником местных коммунистов (а также радикальных исламистов), функции партии Баас были примерно аналогичны функциям правящих компартий. Как и там, парторганизации играли важную роль в подчинении армии и органов госбезопасности партийным интересам. Армейские политработники обеспечивали глубокое проникновение идей партии (и прежде всего Саддама) в военную среду[881]. Кроме того, она была движущей силой создания культа личности Саддама Хусейна. Этот культ был просто безграничен, а раболепство приближенных и подчиненных Саддама — безудержным. Его именем называли города, мечети, театры и реки. Уличные транспаранты провозглашали: «Ирак — это Саддам, а Саддам — это Ирак», в то время как писатели восторженно сообщали, что «Саддам — вершина гор земных и рокот глубин морских»[882]. Тем не менее автор самого подробного исследования правления Саддама и партии Баас утверждает, что этот режим, несомненно деспотический, следует считать скорее авторитарным, чем тоталитарным[883].

Не в меньшей степени мифом является и то, что авторитарная власть обеспечивает стабильность.

Для того чтобы оправдать стремление к абсолютному контролю со стороны правящей партии и лидера, и хотя бы на некоторое время воодушевить значительную часть населения, тоталитарные режимы обычно создают образ великого будущего, какого-то нового золотого века (как это происходило в Советском Союзе, Италии и Германии). Более приземленным аргументом в оправдание тоталитарных и авторитарных режимов является обеспечение ими порядка и стабильности власти. Обещания навести порядок выглядят заманчиво, поскольку в подавляющем своем большинстве люди хотят жить и растить детей в спокойной обстановке. Если их убеждают в том, что альтернативой «порядку» диктаторского режима являются гражданская война и анархия, многие волей-неволей соглашаются на неизменность существующего строя.

Однако с таким обоснованием, как наличие «порядка», есть несколько фундаментальных трудностей. Первая состоит в том, что в большинстве случаев сами авторитарные режимы создавали массовые беспорядки, с глубоким презрением относились к верховенству закона и прибегали к насилию и физическому разъединению семей, убивая и бросая в тюрьмы десятки тысяч (как чилийский диктатор Аугусто Пиночет) или миллионы (как в СССР при Сталине и Китае при Мао Цзэдуне) своих сограждан. Происходившее в Китае во времена «Большого скачка» и «Культурной революции» даже отдаленно не напоминало «порядок» в любых значениях этого слова. Вторая трудность в том, что из-за своей недостаточной подотчетности и невосприимчивости к критике подобные режимы неспособны разрешать базовые проблемы общества и лишь подавляют их. Когда в конце концов проводятся реформы или происходит революция, проблемы становятся в большей степени неразрешимыми. Третья трудность связана с тем, что большинство государств, не исключая и авторитарные, являются этнически многообразными. В первую очередь в Африке, но так же и на Ближнем Востоке государственные границы устанавливались колониальными властями практически без учета особенностей местных племенных союзов и этнических связей. Как замечает Пол Коллиер, «в этнически разнообразных обществах правители обычно полагаются на поддержку своей этнической группы», и чем шире такое многообразие, «тем меньше становится группа поддержки правителя»[884]. Это заставляет правителя предоставлять своей группе политические и экономические привилегии. Непропорционально большая часть ресурсов концентрируется в руках доминирующей этнической или религиозной группы. Это усугубляет глубинные межгрупповые противоречия и вредит экономическому развитию.

Не в меньшей степени мифом является и то, что авторитарная власть обеспечивает стабильность. В сложившихся демократиях неудачи и отставки правительств — явление обычное. Они не свидетельствуют о наличии кризиса в государстве или обществе. И наоборот, увольнение правительства в условиях авторитарного режима означает системный кризис. За последние несколько десятилетий примерами этого могли служить преобразования в Восточной Европе в 1989 году и значительно более бурные потрясения, переживаемые Ближним Востоком с 2011 года. До самого последнего времени ушедшие на заслуженный отдых лидеры демократических стран обычно жили достаточно скромно. Теперь же многие из них предпочитают далекий от скромного образ жизни и зарабатывают на своем имени огромные деньги. Но, так или иначе, их судьбы отнюдь не похожи на судьбы Муссолини (расстрелян и подвешен за ноги), Чаушеску (поставлен к стенке вместе с женой) или Муамара Каддафи (запытан и убит боевиками повстанцев), хотя и следует признать, что многие другие диктаторы оканчивали свои дни более естественным образом.

Самый устойчивый из мифов о диктатурах — миф о великом и прозорливом лидере. В большей степени это относится к автократиям и в меньшей — к олигархиям, где акцент обычно делается на уникальных знаниях и мудрости правящей партии в целом, а не отдельных руководителей. Значения слов, которыми обозначают лидеров в итальянском («Duce»), немецком («Fuehrer») и русском («Вождь») языках, менялось во времена правления Муссолини, Гитлера и Сталина. При использовании каждого из этих слов подразумевалось, что речь идет о единственном лидере, обладателе сверхчеловеческого могущества, понимающего, мудрого и отечески заботливого по отношению к своему народу. Доверчивые сподвижники часто награждали своих кумиров героическими чертами еще до того, как их обнаруживали в себе сами лидеры. В частности, Гитлер начинал с убежденности в том, что Германия нуждается в великом и героическом вожде, и лишь позже с чувством глубокого удовлетворения обнаружил, что этим человеком является он сам. В начале 1920-х годов Гитлер, в отличие от Муссолини того же периода, еще не пытался выстраивать культ личности. Однако его последователи уже тогда провозглашали, что «нашли нечто, чего страстно жаждут миллионы, — вождя»[885]. К концу 1920-х Гитлер уже был убежден в их правоте, и нацистская партия полностью сфокусировалась на своем лидере. В 1930 году он говорил: «Для нас Вождь — суть Идея, и каждый член партии обязан подчиняться только Вождю»[886]. Во всех этих главных диктатурах двадцатого века культ собственной личности неустанно продвигали сами лидеры (при том, что частью сталинского культа было распространение сказок о его мнимой скромности), но они не испытывали недостатка в приспешниках и льстецах, каждый из которых играл свою роль в создании мифа о вожде-сверхчеловеке.

* * *

Диктатуры в очень большой степени обязаны своим существованием социально-политическим условиям, сложившимся на момент прихода их лидеров к власти, своим сторонникам, рассчитывающим на выгоды от покровительства вождей, элитам, согласившимся с ними из страха перед чем-то худшим (например, итальянские и немецкие консерваторы сотрудничали с Муссолини и Гитлером из страха перед коммунизмом), и иррациональной вере в то, что один человек может воплощать мудрость целого народа. Они представляют собой опасное свидетельство того, как «эмоциональный хвост виляет рациональной собакой»[887]. Они являются апофеозом иллюзии того, что человечество нуждается в сильном лидере, и напоминанием о том, что безграничная власть такого лидера приводит к репрессиям и кровопролитию.

Глава 7

Внешнеполитические иллюзии «сильных лидеров»

Было бы, безусловно, ошибочным предполагать, что неудачные внешнеполитические решения — удел только тех, кому нравится считать себя сильным лидером, наделенным сверхъестественной прозорливостью. Тем не менее подобные руководители в большей степени склонны совершать грубые ошибки из-за своей предрасположенности недооценивать опыт и знания, накопленные народами. Помимо этого, им свойственно нежелание поддерживать свободную дискуссию на основе полной информационной открытости со своими коллегами по правительству, имеющими возражения и настаивающими на рассмотрении иных подходов. В целом качество внешнеполитических решений у авторитарных режимов ниже, чем у демократических (во внутренней политике разрыв еще очевиднее), и это усугубляется в случаях автократического, а не олигархического правления. В этих случаях отсутствие несогласных еще более укрепляет верховного правителя в уверенности, что его мнение по всем ключевым вопросам является единственно правильным. В условиях демократии одна из наиболее важных ролей в выработке и реализации внешнеполитического курса принадлежит министру иностранных дел. В разное время и в разных странах в международную проблематику также активно вовлекаются наиболее влиятельные члены кабинета министров, государственные комитеты или совет национальной безопасности.

Однако по ряду причин, рассматривавшихся выше, роль руководителей исполнительной власти во внешней политике становилась все весомее, и тех из них, кто преисполнялся уверенности в неоспоримой истинности собственных суждений, ожидали особенно неприятные неожиданности. Для лидеров, гордящихся своей принадлежностью к когорте «сильных» или желающих показаться таковыми, особый соблазн может предоставлять перспектива военной интервенции в другую страну. Престиж лидеров военного времени зачастую выше, чем престиж президентов и премьеров мирного, хотя и репутационные риски, и (что намного важнее) опасности для человеческих жизней также намного выше. Вовлечение страны в ненужную, противоречащую принципам международного права войну, основанием для которой послужил фальшивый предлог, а цена явно превысила выгоды, может сказаться на положении лидера фатальным образом. Как замечает Дэвид Оуэн, чересчур самоуверенными и властными лидерами овладевает «синдром гордыни». Среди его характерных симптомов «нарциссическая склонность видеть мир ареной применения своей власти и притязаний на славу, а не местом, где нужно решать имеющиеся проблемы прагматично и не руководствуясь исключительно собственным пониманием»; вера в то, что они ответственны даже не перед своими коллегами, а перед чем-то значительно более высоким — «историей или Богом»; и недостаток интереса к тому, чтó может пойти не так, равносильный «высокомерной некомпетентности», поскольку избыточная уверенность в себе «заставляет лидера не утруждать себя сомнениями по поводу практических деталей политических решений»[888].

Внешнеполитические иллюзии лидеров тоталитарных и авторитарных режимов

Бóльшая часть этой главы будет посвящена внешнеполитическим иллюзиям лидеров демократических государств, в частности трех британских премьер-министров — Невилла Чемберлена, Энтони Идена и Тони Блэра. Однако в деятельности лидеров диктатур, о которых рассказывалось в главе 6, можно найти примеры еще более поразительных заблуждений, которые во многих случаях приводили к катастрофическим последствиям. При этом не все авторитарные лидеры ищут приключений за пределами своих стран. Некоторые полностью сосредотачиваются на укреплении своих стран изнутри, и в ряду подобных авторитарных государств особыми успехами в модернизации экономики выделяются страны под руководством лидеров китайского происхождения[889].

Претендовать на лавры авторов экономической модернизации, хотя и с выраженным акцентом на военную промышленность, могли бы также Гитлер, Сталин и Муссолини (в особенности — первые двое). Трех «великих диктаторов» межвоенного периода роднит между собой то, что их наиболее серьезные внешнеполитические просчеты были обусловлены верой в ими же созданные мифы. Они были убеждены в собственной гениальности и неизбежности триумфа своей непоколебимой воли. Как в диктатурах, так и в демократиях люди, считающие себя сильными лидерами, со временем обычно впадают в еще бóльшую зависимость от собственного мнения и все меньше прислушиваются к возражениям, исходящим даже из высших эшелонов власти. Кроме того, их главным опасением становится возможность показаться не настолько сильными или продемонстрировать слабость.

Просчеты Гитлера и Муссолини

Военные интервенции против других государств, в результате которых достигаются непосредственные цели, могут выглядеть совершенно по-иному в длительной исторической перспективе. Так, захват Гитлером Чехословакии изначально выглядел полным успехом. Мюнхенское соглашение обеспечило ему право на Судеты, однако спустя всего несколько недель после этого урегулирования он уже собирался нарушить его условия. Армия получила приказ готовиться к «ликвидации остатков чешской государственности»[890]. Оккупация Чехословакии в марте 1939 года не вызвала фактического отпора со стороны других стран и выглядела бесспорным успехом Германии. Тем не менее она изменила мнение о Гитлере в мире, и не в последнюю очередь в Великобритании. Таким образом, недостаточность противодействия экспансионизму Гитлера тешила его самолюбие именно в момент, когда в Европе нарастало понимание, что верить ему нельзя. Захват всей территории Чехословакии явился не только нарушением обязательства об отказе от дальнейших территориальных претензий, но и демонстрацией лживости утверждения Гитлера о том, что его единственной целью является объединение германского народа в рамках одного государства[891]. Начиная с 1938 года «самый фанатичный верующий в собственную непогрешимость и судьбоносную роль» Гитлер стал еще более безрассудным и вовлек Европу в военную катастрофу[892].

Агрессия против Польши в сентябре 1939 года привела к вступлению в войну Великобритании и Франции — обе этих страны гарантировали ей военную помощь в случае нападения. Гитлер же считал, что ему развязывает руки согласованный со Сталиным раздел Польши и прибалтийских государств: за месяц до этого министры иностранных дел СССР и Германии подписали договор, известный как Пакт Молотова — Риббентропа. Этот договор не провозглашал вечный мир между двумя государствами — яростными идеологическими противниками, но обязывал их не вступать в войну друг против друга в течение десятилетнего периода. Гитлер был готов на какое-то время поделиться добычей с Советским Союзом, чтобы избежать таким образом одновременной европейской войны на два фронта в случае, если Британия и Франция отреагируют на агрессию против Польши иначе, чем в случае с Чехословакией (хотя сам он сильно сомневался в такой возможности). Сталина это тоже устраивало, поскольку Советский Союз на тот момент был слабее в военном отношении, чему в немалой степени поспособствовала патологическая подозрительность Сталина, заставившая его лично возглавить истребление высших командных кадров Красной армии.

С обычными для себя жестокостью и цинизмом Сталин согласился передать в руки гестапо сотни немецких политэмигрантов, в том числе коммунистов, бежавших от нацистов в СССР. Во многих случаях они уже были советскими заключенными — жертвами Большого террора, так что попадали прямо из ГУЛАГа в нацистские концлагеря[893]. А Гитлер, с грубостью и циничным вероломством по отношению к любым взятым на себя обязательствам, первым нарушил пакт, отдав приказ о нападении на Советский Союз в июне 1941 года. С точки зрения исхода Второй мировой войны это была самая катастрофическая ошибка Гитлера: потери Германии на Восточном фронте были несопоставимо выше, чем на любом другом, и в большой степени послужили причиной ее поражения и последовавшего за этим раздела, продолжавшегося более четырех десятилетий. На своем последнем перед нападением на СССР совещании с высшим генералитетом Гитлер проинформировал собравшихся о плане военных действий, которые должны были начаться через неделю. Он сказал, что, несмотря на ожесточенное сопротивление, которое окажут русские, «основные военные действия завершатся примерно через шесть недель». Большинство военных очень тревожила перспектива войны на два фронта, но никто из собравшихся не высказал ни малейшего сомнения — так была устроена система и настолько глубоко была усвоена идея великого вождя[894].

Имея в виду себя самого, Гитлер писал в «Майн кампф» о том, что «сочетание теоретика, организатора и вождя в одном лице — редчайшее явление в этом мире» и что именно это сочетание «делает человека великим»[895]. Хотя говорить о «теоретике» было бы явным преувеличением, но идеология имела для Гитлера огромное значение, и основа его убеждений практически не претерпевала изменений с первых межвоенных лет и вплоть до самоубийства в 1945 году. В числе главных и непреходящих идей Гитлера была необходимость расширения «жизненного пространства» (Lebensraum) Германии и расчленения Советского Союза, увязанная с уничтожением евреев. Помешанный на идее «еврейского большевизма», он считал, что «конец еврейского господства в России будет также концом России как государства»[896]. Именно в первой половине 1941 года Гитлер решил, что ускорить осуществление этих целей поможет победа над Советским Союзом, которая поставит «несметные богатства» этой страны под политический и экономический контроль Германии. Это способствовало бы одновременному воплощению того, что Иэн Кершоу назвал «навязчивыми идеями-близнецами» Гитлера — уничтожению евреев и приобретению Lebensraum[897].

Муссолини находился у власти дольше, чем Гитлер, но его внешняя политика приобрела черты авантюризма в 1930-х годах, а затем обернулась трагедией для Италии после заключения полномасштабного союза с нацистской Германией. Ранее он живо поддерживал довольно распространенные среди его соотечественников мнения о том, что Италия упустила свое и во времена, когда другие европейские государства создавали колониальные империи, и при распределении территориальных наград на мирной конференции 1919 года. Существование Лиги Наций в 1930-х годах предполагало, что государства будут придерживаться внешнеполитических принципов, отличных от существовавших в конце девятнадцатого века. Однако при Муссолини Италия сначала укрепила свой контроль над Ливией, находившейся под ее протекторатом еще с довоенных времен, затем в ходе военной интервенции 1935–1936 гг. захватила Эфиопию, а в 1939 году аннексировала Албанию. Воодушевленный этими успехами Муссолини с самого начала Гражданской войны в Испании поддержал восставших националистов (очень близких к фашизму) генерала Франко, направив им на помощь военный контингент в составе пятидесяти тысяч человек. На понесенные итальянцами тяжелые потери дуче отреагировал отправкой в Испанию большого количества самолетов, бронетехники и стрелкового оружия[898]. Помощь Франко со стороны Муссолини в значительной степени способствовала поражению испанских демократических сил и установлению авторитарного франкистского режима. Муссолини был вовлечен в испанскую войну в значительно большей мере, чем Гитлер или Сталин[899]. В то же время начиная с 1936 года он всячески старался укреплять союзнические отношения с гитлеровской Германией, и в 1940 году Италия под его руководством вступила во Вторую мировую войну на стороне нацистов. Падение Франции развеяло последние сомнения Муссолини в том, что он будет видным участником коалиции победителей. Однако Италии было суждено стать младшим и крайне неудачливым военным партнером. К лету 1943 года Муссолини лишился поддержки даже Большого фашистского совета, был смещен королем, арестован, освобожден из-под ареста немцами и вплоть до своего ужасного конца в 1945 году был главой мелкого марионеточного режима.

Сталин: реализм и иллюзии

Самым осторожным внешнеполитическим игроком из троицы «великих диктаторов» был Сталин. При этом в отличие от фашистской догмы, составной частью которой были насилие и захват чужих территорий на основе идеи национального или расового превосходства, оправданием коммунистической экспансии могло служить только желание жителей той или иной страны поменять капитализм на «социализм» советского образца, которое на поверку обычно оказывалось полностью сфальсифицированным. Совершенно очевидно, что большинство граждан прибалтийских Эстонии, Латвии и Литвы не желало присоединения к Советскому Союзу, но в результате Пакта Молотова — Риббентропа эти страны были в 1939 году вынуждены сначала разместить у себя советские военные базы, а затем, в 1940 году, были аннексированы. Как и везде, там имелось достаточное количество местных коммунистов, готовых выполнять указания Кремля. При помощи советской военной силы такие решительно настроенные меньшинства были в состоянии устанавливать и поддерживать непопулярные режимы. Германо-советский договор отдавал в сферу влияния Советов и Финляндию, но финны оказали отчаянное сопротивление. В результате «зимней войны» 1939–1940 гг. Финляндия уступила Советскому Союзу часть территории, однако людские потери советских войск были несопоставимо бóльшими, чем у финнов. В результате в марте 1940 года был заключен мирный договор, по которому Финляндия оставалась независимым государством[900].

На фоне трудностей, с которыми столкнулась Красная армия в советско-финской войне, Сталин, в отличие от Гитлера, с большим сомнением относился к идее вступления в крупномасштабный конфликт. С его точки зрения, для Советского Союза было бы выгоднее оставаться в стороне и воспользоваться плодами изнурительной войны между капиталистическими государствами. Но в данном контексте особое значение имеет то, что вера Сталина в собственное предвидение заставила его не поверить целому ряду предупреждений о грядущем нападении Германии, запланированном на 22 июня 1941 года[901]. Он получил сообщения об этом в том числе от советских дипломатов из Германии, от советского разведчика Рихарда Зорге из Японии и от Уинстона Черчилля. Разнообразие источников информации о неизбежной полномасштабной германской агрессии должно было заставить Сталина поколебаться в своей уверенности в том, что в ближайшее время об этом не может быть и речи. За день до нападения глава НКВД Лаврентий Берия, желая на будущее оградить себя от роли козла отпущения, писал Сталину: «Я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо усвоили Ваше мудрое предначертание: в 1941 г. Гитлер на нас не нападет»[902].

Создается впечатление, что чем больше Сталина предупреждали о предстоящей германской агрессии, тем больше он видел в этом организованную дезинформационную кампанию. Советский лидер, которого подчас описывают как в высшей степени реалистичного политика, проявлял удивительное легковерие во всем, что касалось Гитлера. Он доверял ему явно больше, чем своим высшим военачальникам, поскольку в 1937–1938 гг. троих из пяти Маршалов Советского Союза расстреляли по приговору суда, а оставшиеся двое были наименее компетентными. Советские потери первых дней войны были бы далеко не столь велики, если бы к предупреждениям отнеслись всерьез, а высшее армейское командование не было репрессировано по личному указанию Сталина. В ходе войны и Гитлер, и Сталин немало поспособствовали людским потерям своих армий, отказывая военачальникам в праве на отступление даже в самых безнадежных случаях.

Тем не менее Сталин лучше, чем Гитлер, умел прогнозировать возможные реакции руководства стран Запада (в том числе и администрации самой могущественной из них — США) на свои действия. В частности, поэтому по результатам Второй мировой войны ему сошло с рук создание будущего советского блока в странах Центральной и Восточной Европы. Непосредственно после войны с Германией у Запада не было никакого интереса (а у Западной Европы 1945–1946 гг. и фактических возможностей) вступать в очередной военный конфликт теперь уже со своим важнейшим союзником по антигитлеровской коалиции. Кроме того, Сталин знал, когда следует остановиться. После войны человеческие и материальные ресурсы победившего в ней Советского Союза были истощены не меньше, чем у побежденной Германии, и он не смог бы противостоять американской военной мощи. Даже установив советскую гегемонию в Восточной Европе, коммунистические государства которой были полностью лояльны Москве (хотя бы на первых порах), Сталин не стал помогать приходу к власти коммунистов в Греции и лишил их советской поддержки. Таким образом, он хотел избежать прямого столкновения с Западом и риска потери недавних советских приобретений на Европейском континенте[903].

В долгосрочной перспективе создание государств-сателлитов в Европе не принесло пользы жителям СССР. Захват Восточной Европы стал главной причиной «холодной войны» и привел к огромным военным расходам обеих сторон, которые легли более тяжким бременем на советскую экономику, не столь же мощную, как американская. Настойчивое стремление Сталина создать в Восточной и Центральной Европе режимы не просто неопасные для Советского Союза, но и полностью соответствующие советскому репрессивному образцу означало, что население этих стран вряд ли станет искренне поддерживать насаждение «народной демократии». Задачу делало еще более сложной предпочтение, которое Сталин оказывал «московским» коммунистам (тем эмигрантам из Восточной и Центральной Европы, кто достаточно долго прожил в СССР, уцелев в ходе репрессий 1930-х) по сравнению с «местными» — активными участниками антифашистского подполья своих стран в годы войны. Источником головной боли Кремля были народные волнения, время от времени вспыхивавшие в этих странах, а также отказ Тито (который хотя и прожил довольно долго в Москве, но, что намного более важно, возглавлял партизанскую борьбу против немецких оккупантов) действовать по указке Москвы. В конечном итоге неприязнь к Советскому Союзу большинства населения центрально- и восточноевропейских стран, ставшая результатом навязанного коммунистического строя, означала, что постсоветские государства, и Россия в первую очередь, столкнутся с исторически сложившимся недоверием, лишь отчасти развеянным горбачевским внешнеполитическим курсом.

В ходе корейской войны Сталин демонстрировал некую смесь осторожности и дерзости. Идея напасть на Южную Корею и распространить власть коммунистов на весь полуостров принадлежала лидеру Северной Кореи Ким Ир Сену. Однако Киму нужно было заручиться согласием: он не только был обязан СССР свои приходом к власти, но и нуждался в советском вооружении. В марте 1949-го Сталин ответил отказом на первоначальное предложение Кима внезапно атаковать Юг для объединения страны. В то время на юге страны находился американский военный контингент численностью 7500 человек, и Сталин опасался прямого вооруженного конфликта с Соединенными Штатами. Американцы же в свою очередь не ожидали удара с Севера и позже в этом же году приступили к выводу своих войск. К концу января 1950 года Киму удалось убедить Сталина. К этому моменту многое изменилось. Вывод американских войск почти завершился — в Южной Корее оставалось всего около пятисот американских военных. Еще более важное значение имели победа китайских коммунистов в гражданской войне и их приход к власти в стране. Это создавало возможность прибегнуть к помощи китайских вооруженных сил в случае, если северокорейские войска не смогут одержать победу самостоятельно. Собственную армию Сталин использовать не собирался, но обещал поставки вооружений[904].

В свою очередь Мао тоже не очень хотел связывать себя обязательствами по участию Китая в корейской войне. Его страна была истощена гражданской войной, и в первую очередь это касалось армии. В те времена Мао приходилось считаться с мнением политбюро, которое было убеждено в необходимости сосредоточения на восстановлении Китая. Однако китайский лидер считал Сталина самым главным и авторитетным деятелем мирового коммунистического движения и относился к нему с почтением (которым не удостаивал никого из его преемников в советском руководстве). Кроме того, он чувствовал себя до некоторой степени обязанным Северной Корее, которая направила десятки тысяч солдат сражаться на стороне коммунистов в китайской гражданской войне. Теперь эти закаленные в боях войска возвращались на родину и были готовы сражаться на юге страны[905]. В конце концов Мао дал принципиальное согласие на оказание военной помощи, но не спешил выполнять его сразу же после начала военных действий 25 июня 1950 года. Сначала казалось, что необходимости в этом и не будет, поскольку благодаря фактору внезапности северокорейские войска очень скоро захватили Сеул — столицу Юга. Однако ситуация переменилась после того, как с санкции ООН США возглавили международный военный контингент, направленный на помощь Южной Корее. Ни Юг (Республика Корея), ни Север (Корейская Народно-Демократическая Республика) не были членами ООН. Еще более важно, что членом ООН не была и Китайская Народная Республика. Советская делегация временно не участвовала в работе ООН в ответ на отказ американцев признать право новых китайских властей на представительство интересов страны в этой организации. В ее отсутствие Совет Безопасности единодушно (не считая воздержавшейся Югославии) осудил северокорейскую агрессию, а спустя два дня призвал страны — члены ООН оказать ей сопротивление.

Войска ООН отбросили северокорейскую армию обратно за 38-ю параллель, по которой в 1945-м прошла линия разграничения между советской и американской оккупационными зонами. Сталин призвал Мао направить туда войска, написав, что не думает, что они будут вовлечены в «большую войну», однако и подобного развития событий опасаться не стоит, поскольку «вместе мы будем сильнее, чем США и Англия»[906]. Китай направил войска, причем в невероятном количестве — в Корею вошли три миллиона солдат. По американским оценкам, общее число китайских потерь убитыми, ранеными и пропавшими без вести составило не менее 900 000 человек. Среди них был старший сын Мао, погибший в результате американского авиаудара[907]. Переговоры о перемирии начались в 1951 году и проходили безрезультатно, однако в 1952 году Ким Ир Сен, осознавший, что объединить страну на его условиях не получится, уже был готов к заключению мира. Однако Сталин не желал останавливаться — Советский Союз поставлял большое количество вооружения, но не направлял войска, в то время как американцы несли потери. Не собирался делать этого и Мао, невзирая на масштабы китайских потерь в живой силе. Патовая ситуация могла продолжаться еще долго, если бы не смерть Сталина в 1953 году. Новое коллективное советское руководство искало возможности улучшить отношения с западным миром и было готово закончить войну компромиссом. Мирный договор, разделивший Корею по линии прекращения огня, был подписан в июле 1953 года. В войне погибло три миллиона жителей страны — примерно десятая часть всего населения полуострова[908].

Несмотря на осторожность, изначально проявленную им в отношении идеи Кима о насильственном объединении страны под властью коммунистов, Сталин был твердо убежден в необходимости продолжения военных действий, каких бы жертв это ни потребовало со стороны народов других стран. Для него корейская война была удобным способом обеспечить союз с Китаем против США, и он считал, что в первую очередь проигравшей стороной конфликта является «главный противник», то есть американцы. Непосредственно перед смертью он настоятельно требовал от Мао и Ким Ир Сена умышленно затягивать переговоры о прекращении огня. Однако уверенность Сталина в собственной правоте в отношении поддержки этой войны была неоправданной. Как заметил один из ведущих российских историков Владимир Печатнов, в долгосрочной перспективе последствия корейской войны для Советского Союза оказались крайне негативными. Она «привела к масштабному перевооружению США и превращению НАТО в полноценный военный союз» и, «кроме того, стимулировала Соединенные Штаты к долгосрочному военному присутствию в регионе»[909].

Автократы и олигархи в китайской и советской внешней политике

Если сравнивать Мао с постмаоистской китайской правящей верхушкой, а Хрущева — с его преемниками, то обнаружится схожая картина: авторитарный единоличный руководитель был в большей степени готов рисковать на внешнеполитической арене, чем коллективное руководство. Сами эти двое с 1956 года находились в острых разногласиях между собой. По складу характера оба стремились доминировать над окружающими, а в политическом плане их пути разошлись, что привело к расколу между Советским Союзом и Китаем. Если Хрущев шел в направлении десталинизации, то Мао все больше стремился к идеологическим крайностям. Избавляясь от своих реальных или вымышленных оппонентов, китайский лидер проявлял ничуть не меньшую жестокость, чем Сталин, хотя его «Большой скачок» и особенно «Культурная революция» не имели ничего общего со сталинскими методами руководства. Мао продолжал защищать Сталина и после того, как в Советском Союзе последний стал объектом критики, и труды «вождя» переиздавались в Китае еще долгое время после того, как исчезли с полок российских книжных магазинов. Несмотря на то что временами Мао испытывал к себе отнюдь не уважительное отношение со стороны Сталина, ему претило развенчание культа личности последнего Хрущевым. Кроме того, он видел в этом угрозу собственному культу, который, правда, в то время еще не достиг высот времен «Культурной революции», когда к «Маленькой красной книжечке» — сборнику цитат Мао — относились с бóльшим благоговением, чем ко всем трудам Маркса и Ленина, вместе взятым.

Кроме того, появились острые разногласия во внешнеполитической сфере. Советский Союз постсталинской эпохи старался улучшить отношения с США, и, несмотря на присущие Хрущеву непоследовательность и импульсивность, советское руководство в целом считало, что избежать ядерной войны жизненно важно. Мао же, напротив, относился к перспективе полномасштабной войны с лихой бесшабашностью. В 1954 году он говорил индийскому премьеру Джавахарлалу Неру, что «социалистический лагерь переживет ядерную войну, а империалисты будут стерты с лица земли». Тремя годами позже, на Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве, он потряс восточноевропейских коммунистов заявлением о том, что в ядерной войне погибнет треть или половина населения планеты, но потери в скором времени будут восполнены, зато в результате войны империалисты потерпят сокрушительное поражение «и во всем мире будет лишь социализм»[910].

После смерти Сталина и до конца 1950-х Хрущев укреплял свои позиции в советском руководстве, которое тем не менее в целом оставалось коллективным. Своенравие и самодурство Хрущева стали опасными только к началу 1960-х, когда он поставил себя над коллегами и часто принимал скоропалительные решения. Ничто не свидетельствует об этом с большей очевидностью, чем его идея разместить ядерное оружие на Кубе. Она стала причиной противостояния с Соединенными Штатами, которое могло вылиться в катастрофическую ядерную войну. В конечном итоге здравый смысл возобладал, и стороны пришли к компромиссу. Администрация Кеннеди пошла на серьезные уступки, но победила в сражении за общественное мнение. Соединенные Штаты обещали в будущем не помогать любым попыткам свергнуть кубинское правительство Фиделя Кастро. Кроме того, они обещали в разумное время вывести с территории Турции свои ракеты, в прямой досягаемости которых находился Советский Союз. Однако последнюю договоренность было решено не обнародовать. Таким образом, когда советские ракеты были выведены с Кубы, создалось впечатление, что уступил только Хрущев. В советском руководстве и в армии существовали большие сомнения в целесообразности размещение ракет на Кубе, но принуждение к их выводу было воспринято военными (и Кастро) как унижение. Выходка с ракетами на Кубе стала одной из главных ошибок, в которых обвинили Хрущева при его смещении в октябре 1964 года[911]. В целом же коллеги, по большей части пресмыкавшиеся перед Хрущевым в годы его подъема, говорили об «импульсивности, раздражительности, однобокости и произволе в руководстве и его мании величия»[912].

Одной из побудительных причин к разрыву с Советским Союзом для Мао стало то, чтó он счел стремлением Хрущева к согласию с Соединенными Штатами (невзирая на всю его непоследовательность в этом вопросе). В будущем ему пришлось не меньше беспокоиться по поводу относительно уютных отношений, которые поддерживал с советскими руководителями тандем Никсона — Киссинджера. Тем не менее и сам Мао был готов заигрывать с Соединенными Штатами, чтобы избежать одновременной напряженности в отношениях с двумя военными сверхдержавами. Кроме того, его долгосрочной целью было склонить США к отказу от поддержки Тайваня в качестве единственного легитимного китайского государства. Запоздалое признание Соединенными Штатами государственности КНР состоялось в 1972 году при Ричарде Никсоне, хотя полной нормализации американо-китайских отношений пришлось ожидать до 1979 года, когда о ней договорились президент Джимми Картер и Дэн Сяопин[913]. Это стало возможным только после того, как Дэн стал самым авторитетным из преемников Мао и в рамках политического курса на «реформы и открытость» Китай начал «впервые по-настоящему интегрироваться в международную систему»[914].

Свой первый визит после возвращения на центральные позиции во власти Дэн совершил в Сингапур, в котором последний раз бывал примерно за шестьдесят лет до этого. В 1920 году Сингапур был «колониальным болотом», а теперь стал «одним из мировых лидеров»[915]. По словам главного архитектора этого чуда Ли Куан Ю, Сингапур перешел «из третьего мира в первый». Ли, которому за свою долгую политическую карьеру довелось познакомиться с огромным числом мировых политических лидеров, писал об этой встрече с Дэном в 1978 году: «Он был самым ярким лидером из всех, с кем я встречался. Несмотря на свои пять футов роста, это был гигант. Узнав горькую для себя правду на 74-м году жизни, он был готов полностью изменить свое мировоззрение»[916]. На Дэна, в свою очередь, произвел глубокое впечатление прогресс, достигнутый Сингапуром. Впоследствии у него установились добрые отношения с Ли, и он признавал, что его стране следует многому поучиться у китайцев, умеющих продуктивно работать в условиях рыночной экономики.

В отличие от Мао, стремившегося изумить мир радикализмом своих идей и революционным примером Китая, его преемники ставили перед собой более прагматичные политические цели. Курс определял Дэн, хотя единственной одобренной им крупной военной операцией было нападение на Вьетнам, предпринятое в ответ на свержение вьетнамцами полпотовского режима в Камбодже. Во время визита в Соединенные Штаты Дэн проинформировал президента Картера об озабоченности Китая в связи с вьетнамской оккупацией Камбоджи и о намерении «преподать Вьетнаму урок». Советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский уговорил его не стараться отговорить китайцев от этих действий[917]. Дэн сказал своим собеседникам в Белом доме, что Китай намерен завершить эту войну очень быстро. Вероятно, она закончилась даже быстрее, чем планировалось, поскольку китайские войска были в ней отнюдь не триумфаторами. Менее чем через месяц они вынуждены были отступить на свою территорию, встретив яростное сопротивление вьетнамцев и потеряв за это время 42 000 человек убитыми[918].

С той поры Китай модернизировал свои вооруженные силы, но в значительно большей степени полагается на растущую экономическую мощь в качестве средства влияния на мировую политику. Национальные интересы понимаются весьма конкретно, и страны, оказывающие поддержку Далай-ламе, слишком горячо осуждающие нарушения прав человека в Китае или выступающие за полную независимость Тайваня, наказываются сокращением политических контактов на высоком уровне и свертыванием возможностей торгово-экономического сотрудничества. Этот прагматизм тем не менее распространяется на отношения с Тайванем ровно в той мере, в какой большинство тайваньцев предпочитают свой статус де-факто автономии с плюралистической демократической системой возможности политической интеграции с коммунистическим Китаем или де-юре независимости. Последний вариант означал бы не только конец существующих взаимовыгодных отношений с материковым Китаем, но и серьезную возможность китайской оккупации с риском дальнейшего разрастания конфликта и вовлечения в него Соединенных Штатов. Используя инструменты прямых иностранных инвестиций и экономической помощи, постмаоистский Китай установил тесные связи со странами всех континентов[919]. Международная экономическая и дипломатическая деятельность Китая направлена в первую очередь на удовлетворение его потребностей в энергоносителях и сырье, но в то же время увязана и с приобретением политической поддержки в международных организациях. В конце концов, ведь даже самая маленькая страна Карибского бассейна имеет голос в ООН. Такое использование экономической мощи страны в качестве важного инструмента внешней политики было бы невозможно при Мао, полностью подорвавшим процесс экономического развития страны «Большим скачком» и «Культурной революцией»[920].

В целом же после смерти Мао коллективное китайское руководство всячески стремилось избегать рисков в своей внешнеполитической деятельности. Будучи далеко небезупречным с точки зрения соблюдения прав человека, политических свобод и демократии, современный Китай, наряду с Россией (где в это же время наблюдалось решительное свертывание независимой политической деятельности), твердо настаивал на соблюдении принципа невмешательства во внутренние дела других государств. Тем не менее и здесь его позицию отличал продуманный реализм. В 2003 году Китай выступил против американской оккупации Ирака, но, как отмечает Одд Арне Вестад, без желания играть ведущую роль в противодействии чему-то, что так или иначе должно было произойти. Поэтому китайцы с удовольствием предоставили роль «главных оппонентов односторонних действий США» России и таким европейским союзникам американцев, как Франция и Германия[921]. Более того, во внешнеполитических кругах Пекина «пришли к выводу, что войны в Ираке и Афганистане ослабляют США, а не усиливают их»[922].

Уход из Афганистана стал для советского руководства значительно более сложной задачей, чем вторжение туда.

Коллективное руководство, пришедшее на смену Хрущеву в Советском Союзе, также придерживалось очень взвешенного внешнеполитического курса. В межафриканских конфликтах США и СССР противостояли друг другу опосредованно, через режимы, поддерживаемые каждой из стран. Мощный кубинский военный контингент, сыгравший важнейшую роль в ангольской войне, был направлен в эту страну по инициативе Фиделя Кастро, а не по указанию Кремля. Как впоследствии заметил Кастро, «до этого ни одна страна третьего мира не помогала другой в военных конфликтах за пределами своего региона»[923]. Даже самые неудачные внешнеполитические решения брежневской эпохи — оккупация Чехословакии в 1968-м и война в Афганистане в 1979-м — не были проявлениями экспансионизма, хотя в свое время в Вашингтоне к Афганской кампании отнеслись именно так. В обоих случаях Москва рассматривала использование армии как оборонительную меру, призванную восстановить существовавший ранее порядок вещей. В случае Чехословакии следовало положить конец попыткам совместить социалистический строй с политическим плюрализмом и сохранить страну в качестве союзника СССР (хотя более просвещенное кремлевское руководство могло бы просто наблюдать за ходом эксперимента). Военная интервенция восстановила ортодоксальную систему советского образца и твердо указала другим европейским коммунистам на рамки, за которые не следует выходить, чтобы не испытывать терпение Кремля. А еще она поспособствовала тому, чтобы разрыв с Советским Союзом в конце 1980-х стал окончательным и бесповоротным.

Ввод советских войск в Афганистан имел целью предотвратить появление в этой приграничной стране режима, враждебно настроенного по отношению к СССР. Решение политбюро было не более чем соблюдением формальности. Вторжение планировалось в обстановке секретности и обсуждалось очень узким кругом лиц, хотя и не было чьим-то единоличным решением. Брежнев, чье здоровье к этому времени сильно ухудшилось, был привлечен к этим обсуждениям на завершающем этапе. Будучи далеко не самым воинственно настроенным человеком в советской верхушке, Брежнев не хотел испортить отношения с США еще больше, и его нужно было убедить в том, что оккупация Афганистана будет кратковременным мероприятием. Самым главным противником военного вмешательства из числа ведущих членов политбюро (а в обсуждении вопроса участвовали только они) был председатель Совета министров Алексей Косыгин. В марте 1979 года в ответ на настоятельные требования лидера наиболее радикальной фракции афганских коммунистов Нур Мохаммада Тараки об оказании советской военной помощи кабульскому правительству Косыгин сказал, что будут предоставлены только вооружение и техническая помощь, добавив: «Наши враги только и ждут, чтобы в Афганистане появились советские войска»[924]. Однако последнее слово было за Брежневым — во внешнеполитических вопросах согласие генсека имело решающее значение. Убедить его в том, что Советский Союз должен прибегнуть к военному вмешательству в Афганистане, смогли председатель КГБ Юрий Андропов, министр обороны Дмитрий Устинов и министр иностранных дел Андрей Громыко (особенно активную роль сыграли Андропов и Устинов).

Захват власти афганскими коммунистами в апреле 1978 года стал сюрпризом для Кремля: это сделала фракция, не слишком связанная с Москвой и не пользовавшаяся ее активной поддержкой. В отличие от ничем не осложнявшихся отношений со всеми предыдущими руководителями страны, афганские коммунисты стали для советского руководства источником больших проблем. Придя к власти, они принялись одинаково энергично уничтожать и своих традиционных противников, и друг друга. К моменту ввода советских войск в декабре 1979 года Тараки был казнен в тюрьме по приказу его кровожадного соперника по внутрифракционной борьбе Хафизуллы Амина. Андропов, Устинов и Громыко не доверяли Амину, считая, что он может «сыграть в Садата» и переметнуться к американцам[925]. Амин учился в США, и в КГБ подозревали, что его завербовало ЦРУ.

Амин, как и его предшественник Тараки, добивался от Советского Союза военной помощи для укрепления коммунистического режима в стране, и 27 декабря 1979 года он устроил торжественный обед по случаю долгожданного ввода советских войск. КГБ воспользовался этой возможностью, чтобы отравить его. Амин выжил, но был убит той же ночью в ходе штурма его дворца советским спецназом. Это оказалось самой простой частью всего дела. Уход из Афганистана стал для советского руководства значительно более сложной задачей, чем вторжение туда. До прихода к власти Горбачева в 1985 году его предшественники уже понимали, что достигли в лучшем случае очень скромных успехов, а длительная война плохо сказывается на международном положении страны. Был нанесен серьезный урон дружбе со странами третьего мира, произошло резкое ухудшение отношений и с США, и с Китаем. С первых дней своего руководства Горбачев хотел вернуть советских солдат домой, но, как и западные лидеры в аналогичных ситуациях (в том числе и американский президент, чьи войска находились в Афганистане во втором десятилетии двадцать первого века), он хотел осуществить вывод войск, который не выглядел бы позорным отступлением. Подобно им, он не мог сказать родителям погибших солдат, что их сыновья напрасно отдали свои жизни, хотя летом 1987 года заметил своему помощнику по внешнеполитическим вопросам Анатолию Черняеву, что считает «защиту брежневских решений отвратительным занятием»[926]. К моменту ухода последних советских солдат из Афганистана в феврале 1989 года в этой стране погибли 25 000 их товарищей, еще 50 000 получили ранения, а еще большее количество людей стало жертвами посттравматического стрессового синдрома. Потери среди афганцев были намного больше — во время войны с Советским Союзом погибло более миллиона жителей страны[927].

Паранойя эпохи «холодной войны» была источником множества глупых решений, принимавшихся по обе стороны идеологической пропасти, а военные интервенции без серьезных непредвиденных последствий — крайне редкое явление. Каждый раз правительства думают, что военная часть операции — дело недель или месяцев, после чего нужный режим будет установлен и обретет необходимую устойчивость. В отличие от руководства КГБ у внешних экспертов не было возможности влиять на принятие решения о вводе советских войск в Афганистан. 20 января 1980 года директор Института экономических и политических исследований (выходцами из которого были многие радикальные реформаторы) Олег Богомолов направил в ЦК КПСС критическую служебную записку, в которой говорилось о «безнадежности и пагубности» военной интервенции[928]. Но было уже поздно. Решение о вводе войск (запланированном на конец декабря) было формально одобрено заседанием политбюро 12 декабря 1979 года, на протоколе которого должны были собственноручно расписаться все присутствовавшие. Главный противник интервенции Алексей Косыгин (не раз ставивший в пример афганским коммунистам вьетнамцев, без иностранной военной помощи выгнавших и американцев, и китайцев) на этом заседании отсутствовал[929]. Плюсы и минусы военного вмешательства на политбюро вообще не обсуждались, а мнение Косыгина было проигнорировано узкой группой лиц, принявших решение об оккупации Афганистана.

Самообман британских «сильных лидеров»

Обратившись к примерам демократических государств, мы увидим несколько случаев, когда британские премьер-министры, желавшие занимать главенствующее положение среди коллег по правительству, приходили к катастрофически неверным выводам, руководствуясь неуместной уверенностью в правоте своих внешнеполитических решений. Два наиболее очевидных примера — негласная договоренность Энтони Идена с Францией и Израилем о военной интервенции в Египте в 1956 году и решение о войне с Ираком, принятое в 2003 году Тони Блэром. В последнем случае главным действующим лицом были, разумеется, Соединенные Штаты, где решение было несколько более консенсуальным. США начали бы военные действия вне зависимости от того, вызовется ли Блэр предоставить для этого ресурсы и жизни британцев[930].

Можно долго рассуждать о степени обмана общественности, на который пошли эти лидеры (а в случае Идена такой обман особенно очевиден), но главной их виной является самообман — они поверили в то, во что хотели верить. Иден и Блэр пренебрегли знаниями и мнением тех, кто мог в высшей степени профессионально оценить вероятные последствия их действий. На первых порах общественное мнение разделилось почти поровну, и миллионы британцев были готовы поверить на слово обоим премьерам в важнейших вопросах международной политики, и в особенности поддержать действующую британскую армию. Но впоследствии эта поддержка резко сократилась[931].

В период Суэцкого кризиса агрессию против Египта осуждали и главная оппозиционная Лейбористская партия, и небольшая Либеральная. В случае иракской войны казалось, что лидер парламентской консервативной оппозиции Иан Дункан Смит пытается перещеголять Блэра и лейбористское правительство в горячей поддержке политического курса, выработанного американским правительством. В Великобритании против войны выступали Либерально-демократическая партия и Шотландская национальная партия, а также значительное меньшинство парламентариев-лейбористов, очень небольшая группа диссидентов из числа консерваторов и миллионы граждан, не принадлежащих ни к одной из политических партий. Неудачные внешнеполитические решения часто бывают следствием в том числе и некорректных исторических аналогий[932]. В случаях Суэца и Ирака общественности предлагалось самое избитое из всех возможных сравнений, которое регулярно пускают в ход со времен Второй мировой войны. К несчастью для покойного Невилла Чемберлена, его вновь и вновь приводят в качестве примера образа действий, которому не нужно следовать, а именно умиротворения диктаторов. То, что ответственность за политический курс, основанный на мнении о возможности договоренностей с Гитлером и Муссолини, возлагается лично на Чемберлена, представляется во многом оправданным ввиду стиля его руководства. И в этом отношении премьер-министры, пытавшиеся сосредоточить решение важнейших внешнеполитических проблем в собственных руках, были его точными копиями (при всех стараниях дистанцироваться от Чемберлена как можно дальше).

Чемберлен и умиротворение

Как бы то ни было, действия Чемберлена в сентябре 1938 года в большей степени соответствовали запросу широкой общественности, чем то, что делали Иден и Блэр. По сравнению с долей несогласных с решениями британского правительства в 1956 и 2003 годах в 1938 году против политики умиротворения выступала значительно меньшая часть населения страны. Очень немногим было стыдно за высказывание Чемберлена по поводу инспирированных Гитлером столкновений между чехами и судетскими немцами — «конфликт между людьми, о существовании которых мы не подозреваем». Кроме того, куда более широкий резонанс получили слова, которыми Чемберлен предварил эту фразу. Он сказал, что «было бы ужасно, дико и невероятно рыть окопы и примерять противогазы у себя дома из-за каких-то раздоров в этой далекой стране». Восторженный прием встретило заявление, с которым Чемберлен вернулся из Мюнхена 30 сентября 1938 года: «Я верю, что наступила эпоха мира»[933]. Желание избежать повторения ужасов Первой мировой войны было более чем понятно. Оправдывая Чемберлена спустя годы, можно заметить также, что пóзднее вступление в войну с Германией было Великобритании на руку: программа перевооружения продвинулась дальше, а нарастающая агрессивность нацистов способствовала формированию у британцев психологической готовности к боям и жертвам.

Однако Чемберлен не подписывал соглашение с Гитлером, только чтобы выиграть время, равным образом как и Сталин не заключал с нацистами пакт о ненападении в этих же целях. Оба действительно верили, что Гитлер выполнит принятые на себя обязательства, а Чемберлен считал, что обеспечил «почетный мир», а не просто отсрочил начало военных действий[934]. Его предшественник Стэнли Болдуин был в неменьшей степени озабочен тем, как избежать конфликта, хотя отнюдь не горел желанием постоянно заниматься внешнеполитическими вопросами. Осенью 1936 года он попросил своего министра иностранных дел Энтони Идена не докучать ему с международными делами, поскольку он всецело занят проблемой короля и его любовницы (что закончилось отречением Эдуарда VIII). Поскольку просьбе предшествовал трехмесячный период полного отсутствия вопросов к Идену со стороны премьер-министра, он счел это «поразительным подходом»[935].

В биографии Болдуина Рой Дженкинс пишет, что «он был таким же сторонником умиротворения, как и Чемберлен, но менее догматичным и самодовольным»[936]. Вторая часть этого утверждения бесспорно справедлива, первая же несколько сомнительна. Граф Суинтон (в то время — виконт), бывший министром авиации и при Болдуине, и при Чемберлене (который отправил его в отставку), не оспаривает мнения о том, что первый «избегал внешней политики», заявляя: «Я не склонен думать, что ему нравились иностранцы, и он совершенно точно не понимал их»[937]. В то же время Болдуин, дававший министрам возможность самостоятельно работать в сфере своей ответственности, никогда не чинил помех работе самого Суинтона и его коллег из Министерства авиации по созданию новых типов самолетов («Харрикейнов» и «Спитфайров») и разработкам радаров. Чемберлен, постоянно вмешивавшийся в вопросы руководства, не считал перевооружение приоритетной задачей, что и выразилось в увольнении Суинтона из Министерства авиации в конце мая 1938 года. Несколько лет спустя Черчилль сказал ему: «Уволить вас за создание военно-воздушных сил, которые выиграли Битву за Британию, они смогли, а уничтожить сделанное вами оказались не в силах»[938]. Болдуин подвергся серьезной критике (особенно со стороны Уинстона Черчилля) за речь, произнесенную им в Палате общин в ноябре 1936 года. В ней он сказал, что если бы во время прошлой предвыборной кампании объявлял жителям сельской местности, что Германия перевооружается «и мы тоже должны», то это было бы вернейшим средством обеспечить себе проигрыш на выборах в «мирной демократической стране»[939]. Суинтон указывает, что на самом деле к моменту выборов 1935 года Великобритания уже перевооружалась (хотя и не так быстро, как считал нужным Черчилль) и, в частности, резко увеличила расходы на Королевские военно-воздушные силы[940]. Это, разумеется, было в большей степени заслугой отраслевых министров, а не премьера.

Стиль руководства Чемберлена являл собой разительный контраст с мягкой и сочувственной манерой ведения дел Болдуина. Как отмечает Суинтон, Чемберлен стал особенно «авторитарен и нетерпим к критике», когда впервые в жизни окунулся в международную политику. Именно область, в которой он имел меньше всего опыта, стала той, где «он сделался почти нетерпимо самонадеянным, а иногда даже принимал единоличные решения и действовал по собственной инициативе, не проконсультировавшись ни со своими коллегами, ни с экспертами»[941]. У министра иностранных дел Идена, ранее сокрушавшегося по поводу недостаточного интереса Болдуина к международным делам, теперь появились все основания подозревать, что Чемберлен будет действовать ровно наоборот. С самого начала отношения между «старым упрямцем и молодым упрямцем» не заладились, и «Иден обоснованно возмущался таинственностью, которой Чемберлен окружил свои личные контакты, шушуканья и встречи с таинственными посредниками»[942]. При этом министру иностранных дел, который придавал особое значение коллективной безопасности и Лиге Наций, и конфликтовал на этой почве с Чемберленом, частенько приходилось защищать решения, принятые практически единолично премьером и с которыми он был не согласен. С некоторым запозданием осознав, что мириться с этим больше невозможно, Иден подал в отставку в феврале 1938 года из-за планов Чемберлена начать переговоры с Муссолини без каких-либо предварительно выставленных условий. Впоследствии отставка сослужила Идену хорошую службу, поскольку он избежал коллективной ответственности за политику умиротворения и ее провал. В итоге в 1940 году Черчилль назначил его на пост министра иностранных дел (после непродолжительного пребывания в должности военного министра). На этом посту он оставался до конца Второй мировой войны и занимал его в правительстве Черчилля с 1951 по 1955 год[943].

Чемберлен предпочитал иметь в своем окружении людей, поддерживающих его внешнеполитические взгляды, и старался не вводить в правительство наиболее активных критиков политики умиротворения среди консерваторов. Поэтому он с удовольствием назначил преемником Идена лорда Галифакса. Член кабинета Альфред Дафф Купер относился к умиротворению резко отрицательно и сожалел об этой замене. В своем дневнике он написал, что «Галифакс будет плохим министром иностранных дел», поскольку «он очень мало знает о Европе, очень мало об иностранцах и очень мало о людях». Кроме того, Галифакс находился под «тлетворным» влиянием своего «закадычного друга», редактора «The Times» Джеффри Доусона[944]. Участник правящей коалиции, депутат от национал-лейбористов с обширными международными связями Гарольд Николсон, чьи взгляды во многом совпадали с точкой зрения его коллеги-заднескамеечника Уинстона Черчилля, был противником политики умиротворения. В своей дневниковой записи от 26 августа 1938 года он замечает о премьер-министре: «Чемберлен не имеет никакого представления о мировой политике. И при этом пренебрегает советами тех, кто в ней разбирается»[945].

Хью Долтон, один из наиболее активных сторонников перевооружения среди депутатов-лейбористов, писал о Чемберлене, что тот был не только «малоопытен, легковерен и плохо информирован», но также и «выбирал себе таких же советников, предпочитая их опытным, проницательным и знающим людям». Поэтому, отправившись на переговоры с Гитлером, он не взял с собой никого из высокопоставленных сотрудников МИДа, пригласив вместо этого сэра Хораса Уилсона, отлично разбиравшегося в трудовых конфликтах, но не в международных отношениях[946]. Как писал граф Суинтон, Чемберлен был «глубоко убежден, что знает, как надо обращаться с диктаторами, чтобы урезонить их»[947]. Суинтон замечал: «Невилл был сам себе дирижер и злился, когда ему казалось, что кто-то усомнился в его правоте. Все переговоры и все официальные и тайные контакты с Муссолини вел он сам. Мюнхен — тоже сам. Он был убежден, что он и только он способен понять диктаторов, поладить с ними и обеспечить мирные договоренности»[948]. Хотя на момент Мюнхенских соглашений Суинтон уже не работал в правительстве, Чемберлен поинтересовался его мнением о них. Тот сказал, что «выторговать отсрочку на год» было полезно, поскольку за год будет выполнена бóльшая часть программы производства самолетов. Если премьер будет делать все возможное для ускорения перевооружения, то он — за Мюнхен. «Но я же мирный договор заключил»[949], — ответил на это Чемберлен.

До момента, когда наплевательское отношение Гитлера к любым договоренностям с Чемберленом стало совершенно очевидным, против антивоенных усилий премьера выступало лишь незначительное меньшинство членов парламента. Лейбористы оказались неспособны разрешить дилемму, которую представляла их одновременно выраженно антивоенная и не менее резко антифашистская позиция, и в итоге в 1935 году проголосовали в Палате общин против резкого увеличения расходов на военную авиацию, предложенных Суинтоном в проекте бюджета[950]. Хотя небольшая часть депутатов-лейбористов выступала за ускоренное перевооружение, официально парламентская оппозиция считала, что гонка вооружений ведет к войне, и критиковала правительство именно с этой точки зрения[951]. Чемберлен не нравился депутатам-лейбористам ни как человек, ни как политик, но у него было более чем достаточно обожателей среди депутатов-однопартийцев. Среди них особенно выделялся сэр Генри («Чипс») Чэннон — американец, в результате женитьбы на леди Хонор Гиннесс превратившийся в лондонского светского льва и члена парламента от консерваторов[952]. Когда 28 сентября 1938 года Чемберлен гордо объявил в Палате общин о том, что Гитлер «пригласил его приехать завтра утром в Мюнхен», Чэннон записал в дневнике, что «ощутил трепетное отношение к премьеру, которое останется навечно», и «испытал страстное желание стиснуть его в объятиях». Происходившее в Палате общин он описал так: «Мы вскочили на скамейки, размахивая своими экземплярами повестки дня, кричали до хрипоты — сцена неописуемого энтузиазма: „Теперь военный мир будет сохранен и весь мир — тоже“»[953]. Более взвешенную картину предлагает в своем дневнике Дафф Купер: «Зрелище было замечательное — стоячая овация сторонников правительства и оппозиция, сидящая в угрюмом молчании»[954].

Дафф Купер был одним из тех немногих членов кабинета, кто был готов возражать Чемберлену, несмотря на его крайнюю самоуверенность. В кабинете Болдуина он был военным министром, а Чемберлен изменил сферу его ответственности с армии на флот. На посту Первого лорда Адмиралтейства Дафф Купер испытывал все возрастающее недовольство Чемберленом. Отметив в своем дневнике, что министр «терпеть не может, когда ему возражают», он решил взять часть этой миссии на себя[955]. В Министерстве иностранных дел существовали разные мнения, но его наиболее осведомленные сотрудники старались придерживаться более жесткой и реалистичной линии по отношению к диктатурам в Германии и Италии, чем премьер. Дафф Купер пишет о «великолепной» телеграмме МИДа от 11 сентября 1938 года с указанием британскому послу сэру Невиллу Хендерсону «максимально откровенно разъяснить германскому правительству, чью сторону мы примем в случае войны». Ярый сторонник политики умиротворения, Хендерсон ответил целой серией посланий, в которых «в почти истерическом тоне умолял правительство не настаивать на выполнении им этих указаний, которые, он уверен, приведут к обратным по сравнению с желаемыми результатам. И правительство отступило»[956]. Дафф Купер отмечает, что под словом «правительство» теперь подразумевается всего четыре человека — премьер-министр, министр финансов сэр Джон Саймон, министр иностранных дел лорд Галифакс и министр внутренних дел сэр Сэмюел Хоур[957].

С усугублением кризиса в отношениях с Германией Чемберлен выступил с речью, которая транслировалась по радио в восемь часов вечера 27 сентября 1938 года. По Даффу Куперу, «это было исключительно унылое высказывание. В нем не упоминалась Франция, не было произнесено ни слова сочувствия в адрес Чехословакии. Сочувствие было адресовано только Гитлеру — премьер-министр сказал, что хорошо понимает, какие чувства тот испытывает в связи с происходящим на Судетах. И ни слова не сказано о мобилизации на флоте. Я был в ярости»[958]. Позже вечером того же дня состоялось заседание кабинета. Ночью Дафф Купер написал в своем дневнике: «Я выступил сразу же. Я решил, что важно задать направление самому, опередив Большую четверку, поскольку понятно — стоит им заговорить как приспособленцам, которых в кабинете большинство, тут же со всем согласятся»[959]. Он сказал, что Хендерсон в Берлине «с самого начала показал себя пораженцем», и выразил свое разочарование тем, что Чемберлен не нашел слов ободрения для чехов и «приберег все свое сочувствие для Гитлера», продолжив: «Если сейчас мы оставим чехов или даже посоветуем им капитулировать, то это станет одним из самых низких предательств в истории»[960]. 29 сентября Чемберлен полетел в Мюнхен и вернулся оттуда с «соглашением», которое позволяло немцам войти в Чехословакию и содержало все требуемые Гитлером уступки, пусть даже и в сопровождении заверений о том, что Великобритания и Германия никогда не станут воевать между собой. Дафф Купер пишет, что на следующий день Чемберлена с «несказанным энтузиазмом» приветствовали в Лондоне. Он добавляет, что «остро ощутил свое одиночество среди всего этого моря радости, которую я не мог разделять». В тот же день на заседании кабинета Дафф Купер выступил с осуждением соглашения и подал в отставку со своего поста[961].

Критики Чемберлена, в частности Гарольд Николсон, считали, что даже после того, как в следующем году Гитлер захватил остальную территорию Чехословакии, Чемберлен продолжал вести «двойственную политику» — открыто вооружаясь и тайно продолжая заниматься умиротворением через своего личного посланника Хораса Уилсона. В апреле 1939 года Чемберлен реорганизовал правительство, но в своей дневниковой записи за 20-е число Николсон пишет, что «упорный отказ Чемберлена включать в состав кабинета кого-либо, кроме своих подпевал, выглядит просто пугающе»[962]. В конце 1930-х экспансионистские устремления нацистской Германии и фашистской Италии ставили перед британским правительством целый ряд непростых задач. Ситуация усугублялась тем, что выбор в качестве потенциального союзника сталинского СССР был немыслим для большинства членов кабинета Чемберлена, а в глазах самого премьера выглядел абсолютным табу[963].

Вина Чемберлена не в том, что он пытался предотвратить войну. Есть серьезные основания сомневаться в правоте Черчилля, считавшего, что войны с гитлеровской Германией можно было избежать, намного раньше дав понять, что Великобритания (и ее существовавшая на тот момент империя) готова к битве и соответствующим образом вооружается. Учитывая природу нацистской идеологии и особенности личности Гитлера, то, что могло бы удержать рационального игрока, необязательно повлияло бы аналогичным образом и на него. Предосудительными являются иллюзии Чемберлена относительно своего лучшего понимания международной политики по сравнению с людьми, чьи опыт и знания выходили далеко за пределы Британских островов, и относительно своего уникального умения сохранять мир путем установления конструктивных отношений с диктаторами. Эти иллюзорные представления заставили его преуменьшать значение агрессивности германского и итальянского режимов на международной арене и преступлений, совершенных ими в собственных странах. Не менее важно то, что, не предоставляя членства в своем кабинете министров наиболее одаренным критикам и соперникам из числа товарищей по партии, Чемберлен подавлял дискуссию в высших эшелонах власти. Это делает проводившуюся им внешнюю политику актуальным примером опасностей, которые ожидают премьер-министра, сконцентрировавшего в своих руках избыточную власть.

Иден и Суэцкий кризис

Сэр Энтони Иден, сменивший Уинстона Черчилля на посту премьер-министра в 1955 году, сильно отличался от Невилла Чемберлена биографическим контекстом. Если свой предшествовавший премьерству опыт Чемберлен получил в области внутренней политики, то Иден был в первую очередь специалистом по международным отношениям. Кроме того, он обладал многолетним опытом работы с ближневосточными странами и знал арабский и фарси. Тем не менее непоправимый вред его репутации нанесла катастрофическая внешнеполитическая ошибка именно в ближневосточных делах, совершенная им на следующий год после своего появления на Даунинг-стрит. Его безрассудство невозможно списать на недостаточное знание внешнего мира, как можно было бы сделать в случае Чемберлена. Основа проблемы была в том, что Иден, которого считали слабым лидером, захотел показать себя сильным. В период недолгого премьерства Идена сэр Ивлин Шакберг (который в свое время был его личным секретарем, а в период описываемых событий — заместителем министра иностранных дел, отвечающим за ближневосточные дела) писал в своем дневнике: «Он витает в облаках и думает в основном о том, какое производит впечатление; вопреки моим надеждам, он отнюдь не стал тверже характером, достигнув цели стать премьером»[964]. Иден очень остро воспринимал критику прессы в свой адрес, в том числе обвинения в нерешительности. Как заметил автор важной книги об Идене и Суэцком кризисе 1956 года Кит Кайл, «он зациклился на том, чтобы не казаться нерешительным»[965].

Полковник Гамаль Абдель Насер пришел к власти в Египте в составе группы офицеров, совершивших государственный переворот в 1952 году, и очень быстро стал самым целеустремленным и популярным политическим деятелем. Последовала борьба за руководство, в результате которой в 1954 году он стал премьер-министром, а в 1956-м — президентом Египта. Это был арабский националист, боровшийся и против египетских «Братьев-мусульман» (один из которых покушался на его жизнь), и против местных коммунистов. Однако отправка египетских коммунистов за решетку не помешала ему буквально за пару лет установить тесные дружественные отношения с Советским Союзом. В качестве министра иностранных дел Иден сначала стремился к хорошим отношениям с Насером, и его политика по отношению к Египту носила вполне примиренческий характер. В 1954 году правительства Великобритании и Египта пришли к соглашению о том, что все расквартированные в Египте британские войска должны покинуть зону Суэцкого канала к концу 1956 года. Черчилль был не в восторге от такого курса на «уклонение от опасностей», но согласился с ним. В парламенте соглашение подверглось резкой критике со стороны нескольких ультраправых консерваторов-заднескамеечников, которых стали называть «суэцкой группой»[966]. Всего через полтора месяца после того, как последний британский солдат покинул Египет, Насер национализировал Суэцкий канал[967]. Отчасти это решение было спровоцировано тем, что Соединенные Штаты и Великобритания отказались от финансирования проекта Асуанской плотины на Ниле, которым очень дорожил лично Насер. Позднее ее построили с помощью Советского Союза.

Насер объявил о национализации Суэцкого канала (принадлежавшего англо-французской «Компании Суэцкого канала») 26 июля. В своей речи он заявил, что Египет начинает «вступать во владение „Компанией Суэцкого канала“ и ее имуществом и управлять судоходством на канале … который находится на египетской территории, является частью Египта и собственностью Египта»[968]. Несмотря на то что Насер предложил выплатить акционерам компенсацию, Иден был взбешен, и подобным же образом отреагировала большая часть британского истеблишмента. Даже лидер лейбористов Хью Гейтскелл, который всего через два с небольшим месяца станет активным и действенным критиком израильско-англо-французского вторжения в Египет, говорил в своей речи в Палате общин: «Все это очень знакомо. Это в точности то же самое, что мы получали от Гитлера и Муссолини»[969]. Такой доходчивой, но совершенно некорректной аналогией премьер-министр Энтони Иден и министр иностранных дел Селвин Ллойд пользовались и во время, и после описываемых событий[970]. Иден знал, что в некоторых кругах Консервативной партии его считают нерешительным лидером, который недостоин иметь полную поддержку со стороны своей парламентской партии, так как излишне уступчив в том, что противоречит британским интересам. Сомнительные исторические параллели, изображающие Суэцкий кризис 1956 года аналогом дилемм политики умиротворения, а Насера — новым Гитлером или Муссолини, лишь усугубляли путаницу в головах. В отличие от нацистской Германии Египет не относился к числу индустриальных держав, а Насер был националистом, но не фашистом или коммунистом.

Британское и французское правительства решили не только вернуть Суэцкий канал в международное владение, но и свергнуть Насера, при необходимости — силой. После национализации канала в британском кабинете был создан «комитет по Египту», который через четыре дня после захвата канала Насером ясно дал понять, что выступит за применение силы для того, что в наши дни называют сменой режима. В протоколе заседания комитета (который затем превратился в настоящий кабинет военного времени) от 30 июля заявлено: «Хотя конечной целью является возврат канала под международное управление, текущая [цель] состоит в низвержении нынешнего египетского правительства»[971]. Было много разговоров о важности бесперебойного судоходства по каналу для Британии и всего мирового сообщества и кривотолков относительно неспособности Египта его обеспечить. Однако никаких проблем с проходом судов не возникало, и за пределами Даунинг-стрит, 10, жизнь продолжалась своим чередом.

Суэцкая авантюра принесла плоды, прямо обратные желаемым.

В Белом доме похожего восторга от перспективы военных действий не испытывали. Президент Эйзенхауэр и его госсекретарь Джон Фостер Даллес относились к Насеру чуть более благосклонно, чем британские коллеги, хотя их в большей степени беспокоила возможность его переориентации на советский блок и коммунизм, чем исторические параллели с фашизмом. В своей переписке с Эйзенхауэром Иден соединял собственные навязчивые идеи с различными гранями озабоченности американской администрации. Так, в телеграмме, отправленной президенту 1 октября 1956 года, он писал: «У нас нет сомнений в том, что Насер, нравится ему это или нет, теперь полностью в руках у русских, так же как Муссолини был в руках у Гитлера. Давать слабину по отношению к Насеру в надежде умиротворить его сегодня настолько же бесполезно, как в свое время по отношению к Муссолини»[972]. Эйзенхауэр понимал, что в условиях политики «холодной войны» мировая общественность без какой-либо благосклонности отнесется к британо-французским операциям, попахивающим старорежимным империализмом, и прямо заявил, что возражает против военного вторжения в Египет. Кроме того, в 1956 году ему предстояли президентские выборы, на которых бывший генерал хотел иметь имидж миротворца. Иден прекрасно знал о том, что Эйзенхауэр против (об этом черным по белому говорилось в его письмах), но убедил себя в том, что американский президент примет результаты военной интервенции, когда их представят Соединенным Штатам как свершившийся факт.

Насер был авторитарным, но исключительно популярным в то время среди народов Ближнего Востока лидером панарабского националистического толка. Особую роль в этой популярности сыграла его репутация успешного борца за интересы арабов в противостоянии с Израилем, впоследствии серьезно пострадавшая в «шестидневной войне» 1967 года. Идена образца 1956 года роднили с Чемберленом образца 1937–1939 гг. не битвы против фашистских диктаторов, а одинаковое стремление к доминированию в процессе выработки решений и пренебрежение мнением наиболее компетентных советников — в случае Идена к их числу относились специалисты по Ближнему Востоку из МИД и юрисконсульты правительства[973]. Национализация канала Насером не была незаконной. Нарушителями международного права были Великобритания и Франция за компанию с Израилем. Британские послы в ближневосточных странах, специалисты МИД и главные правительственные юрисконсульты выступали против военной интервенции в Суэце, даже не зная о самом бесчестном элементе этого решения, тайном сговоре с Израилем, хотя некоторые из них и подозревали о его существовании[974].

Иден и Ллойд уже согласились со стратегией, предложенной их французскими коллегами: Израиль наносит удар по Египту, а Великобритания и Франция вмешиваются якобы для разъединения воюющих сторон, а на самом деле для того, чтобы закончить дело восстановлением контроля над Суэцким каналом и отстранением Насера от власти. Это называлось планом Шалля, поскольку его детали впервые были изложены Идену в Чекерсе 14 октября 1956 года генералом Морисом Шаллем, в то время заместителем начальника французского Генерального штаба[975].

Этот способ устранения Насера был придуман в Париже и обсуждался с ведущими израильскими деятелями, в том числе с начальником Генштаба генералом Моше Даяном. Израильский премьер-министр Давид Бен-Гурион упорно называл этот план «британским». Изначально он отнесся к нему с опаской, посчитав «британским лицемерием в лучшем виде», но затем согласился[976].

Детали плана были окончательно согласованы на встрече, которая проходила 22–24 октября в городе Севр в окрестностях Парижа[977]. Израильскую делегацию возглавлял Бен-Гурион, французскую — премьер Ги Молле. Главой британской группы участников был министр иностранных дел Селвин Ллойд (а не премьер-министр), хотя он и не остался на все три дня совещания[978]. Встреча была настолько секретной, а обсуждавшиеся вопросы настолько щекотливыми, что Иден твердо настаивал на отсутствии любых письменных свидетельств. К его ужасу выяснилось, что после отъезда Ллойда его помощник сэр Патрик Дин подписал документ, резюмирующий достигнутые договоренности[979]. На следующий день Иден направил за ним в Париж другого дипломата, и британский экземпляр был уничтожен. Обязывающий трехсторонний протокол предложил подготовить Бен-Гурион, отчасти для того, чтобы быть уверенным, что англичане его не подставят[980]. Французский экземпляр был впоследствии утрачен, а израильский хранился в архиве Бен-Гуриона и был опубликован только в 1996 году, в сороковую годовщину Суэцкой авантюры[981][982].

29 октября 1956 года израильская армия начала свое вторжение в Египет. Следующим утром французский премьер Ги Молле и министр иностранных дел Кристиан Пино прилетели в Лондон якобы для подготовки совместного ультиматума воюющим сторонам, призывающего к остановке военных действий под угрозой высадки англо-французского десанта, который разъединит противников и возьмет под контроль канал. На самом деле документ был составлен за пять дней до этого[983]. В ночь с 31 октября на 1 ноября в соответствии с обещанием, данным Бен-Гуриону, английская авиация нанесла удар по четырем египетским аэродромам, уничтожив бóльшую часть египетских бомбардировщиков[984]. 5 ноября в Порт-Саиде высадился англо-французский парашютный десант, который после ожесточенных боев к концу дня установил контроль над местностью. 6 ноября Генеральный секретарь ООН Даг Хаммершельд смог объявить о согласии Египта и Израиля на прекращение огня без предварительных условий, и призвал к тому же Великобританию и Францию. Несмотря на свои шумные угрозы, советское руководство было втайне довольно англо-французской выходкой, поскольку она отвлекала внимание от происходившего тогда же подавления венгерской революции, которое планировалось резко ужесточить. Хрущев вылетел в Югославию, чтобы заручиться поддержкой Тито в венгерских репрессиях. Советский лидер сказал Тито, что Великобритания, Франция и Израиль «создали удачный момент» для более активных действий советских войск: ООН и западные страны будут меньше озабочены этой проблемой, поскольку их внимание будет отвлечено на Суэц[985].

Намного более важным, чем советская критика, и даже еще более важным, чем осуждение в ООН и массовые протесты в собственной стране, было резкое ослабление фунта стерлингов и твердый отказ американцев предоставлять Великобритании финансовую помощь на фоне продолжающихся военных действий в Египте. Бегство от фунта стерлингов, который в то время еще был резервной валютой, приобрело массовый характер. Гарольд Макмиллан надеялся, что его дружба с Эйзенхауэром, сложившаяся во время войны, поможет убедить последнего протянуть руку помощи. Однако этого не случилось — хотя прекрасные отношения между ними восстановились после того, как Макмиллан сменил Идена на посту премьера, в тот момент Эйзенхауэр оставался твердым противником Суэцкой авантюры. В письме одному из своих однополчан от 2 ноября он писал, что Великобритания ведет себя «по-викториански», продолжив: «Но я не вижу смысла ввязываться в драку, у которой не может быть благополучного конца, притом весь мир считает тебя обидчиком, и даже собственный народ не оказывает единодушной и твердой поддержки»[986]. В телефонном разговоре с Макмилланом министр финансов США Джордж Хамфри сказал британскому коллеге: «Вы не получите от американского правительства ни цента, пока не уйдете из Суэца». «От твоей новости на меня холодом повеяло, Джордж», — ответил ошеломленный Макмиллан. Хамфри звонил из дома и, чтобы никто не слышал разговор, спустился в погреб для хранения мяса. «Ну, из такого уж холодного места я звоню»[987], — сказал он.

Во многом под впечатлением от полной смены настроений Макмиллана британский кабинет министров теперь выступил против продолжения военных действий. Кит Кайл пишет: «Роль Идена была, безусловно, определяющей на протяжении всех трех месяцев нарастания кризисной ситуации. По словам председателя комитета начальников штабов, он доминировал над своим окружением еще больше, чем Черчилль во время войны, и принимал на себя детальное руководство каждым шагом игры». Несмотря на свое нежелание отменять операцию, «он чувствовал, что не может пойти наперекор мнениям кабинета». Это стало очевидно и потому, что среди тех, кто счел игру оконченной, были наиболее авторитетные члены правительства. В частности, против продолжения Суэцкой операции, вопреки мнению Соединенных Штатов, Содружества и Организации Объединенных Наций, твердо возражали не только Макмиллан, но также и Батлер (более скептически настроенный с самого начала), и лорд Солсбери[988].

Командующий ближневосточной группой сухопутных войск генерал Чарлз Кейтли, отвечавший за военную часть Суэцкой операции, делает вывод: «Главным уроком стало то, что мнение мирового сообщества теперь является одним из безусловных законов войны и именно так к нему и следует относиться»[989]. В знак протеста против британской военной интервенции на Ближнем Востоке из правительства ушли два младших министра, сэр Эдвард Бойл и Энтони Наттинг. Уход последнего был, возможно, более болезненным, поскольку он являлся государственным министром при Министерстве иностранных дел и переговорщиком по англо-египетскому соглашению 1954 года. Суэцкая авантюра принесла плоды, прямо обратные желаемым. Она была призвана показать, что Великобритания по-прежнему является одной из ведущих мировых сил, и не в последнюю очередь — на Ближнем Востоке. Вместо этого она продемонстрировала ее сравнительную слабость и ускорила окончательный отказ от претензий на имперское величие. Цель состояла в том, чтобы доказать, что Великобритания способна на военные действия, даже если Соединенные Штаты занимают стороннюю позицию или возражают, однако скорость, с которой правительство уступило американскому давлению, свидетельствовала об обратном. Она должна была обеспечить бесперебойность судоходства по Суэцкому каналу, однако египетские власти закрыли его сразу же после начала военных действий. Предполагалось, что свержение Насера послужит ободряющим сигналом консервативным арабским лидерам Ближнего Востока из числа дружественных Великобритании, которые считали, что им угрожают амбиции и популярность египетского президента. Вместо этого, замечает Наттинг, «сделав из Насера мученика и героя, мы вознесли его на вершины могущества и славы, которых арабский мир не знал с начала восемнадцатого века»[990].

Судоходство по Суэцкому каналу возобновилось лишь в апреле следующего года. Иден, надеявшийся укрепить свой авторитет и в собственной стране, и на международной арене за счет ведущей роли в свержении Насера, подорвал и политическое положение, и слабое здоровье. 9 января 1957 года он подал в отставку и отошел от активной политической деятельности. 18 января политик отплыл в Новую Зеландию в отпуск для поправки здоровья. Найджел Николсон, один из группы депутатов-консерваторов, возражавших против военной интервенции в Египте, писал в своем письме отцу, сэру Гарольду Николсону, от 22 января: «Полагаю, ты знаешь, что в субботу Иден уехал и отправился в Новую Зеландию окружным путем, через Панамский канал, поскольку Суэцкий почему-то оказался закрыт»[991][992].

Блэр и война в Ираке

В 2003 году британский премьер во второй раз за всю послевоенную эпоху вовлек страну в войну на основе ложных предположений — по стопам Идена образца 1956 года пошел Тони Блэр. Разумеется, между этими двумя случаями есть важные различия. Иден предпринимал свои действия вопреки пожеланиям республиканской администрации Соединенных Штатов, тогда как Блэр выступал в качестве младшего партнера куда менее компетентного по сравнению с Эйзенхауэром американского президента-республиканца. Более того, война в Суэце оказалась краткосрочной в немалой степени благодаря именно несогласию с ней Америки. Напротив, иракский конфликт привел к новой спирали насилия. Следствием отстранения от власти светского диктатора стали междоусобные конфликты и межрелигиозная рознь, которые продолжают ежедневно уносить жизни и калечить людей спустя десятилетия после начала возглавляемого американцами вторжения. По оценке исследования, проведенного Блумбергским факультетом здравоохранения Университета Джона Хопкинса под руководством Джилберта Бернэма (специалиста по здравоохранению, доктора медицины и бывшего офицера), за первые сорок месяцев оккупации Ирака средние показатели смертности в этой стране увеличились на 655 000 случаев. Те, кто поддерживал оккупацию, обычно игнорировали или пытались опровергать эту огромную цифру, хотя последующие профессиональные исследования подтвердили ее достоверность[993]. Даже по оценке иракских властей, количество гражданских лиц, убитых за первые пять лет оккупации, составило от 100 000 до 150 000 человек. К 2009 году в Ираке погибли более 4300 американцев и 170 британцев, и более 31 000 иностранных солдат получили ранения от рук повстанцев[994].

Решение об оккупации Ирака было в первую очередь американским, и уже летом 2002 года можно было с высокой степенью вероятности утверждать, что это произойдет, причем вне зависимости от участия Великобритании или других стран. Саддам Хусейн возглавлял преступный авторитарный режим, но США помогали ему в войне с Ираном, и Рональд Рейган направлял туда в качестве своего спецпредставителя Доналда Рамсфелда[995].

Террористические атаки 11 сентября 2001 года на башни-близнецы в Нью-Йорке и на Пентагон показались удобным предлогом для нападения на Ирак тем людям в американской администрации, кто его искал. То, что Саддам не имел ни малейшего отношения именно к этим преступлениям, было подтверждено ЦРУ. Как пишет в своих мемуарах Кондолиза Райс, служившая советником по национальной безопасности при президенте Буше в период, предшествовавший вторжению, «в ЦРУ были твердо убеждены в отсутствии соучастия Саддама и „Аль-Каиды“ в атаках 9/11 и заявили об этом»[996]. Еще со времен войны в Персидском заливе в небе над Ираком поддерживался режим бесполетной зоны, который обеспечивали в основном американские ВВС, но с санкции ООН. Для Дика Чейни, который во время той войны был министром обороны, продолжающий существовать, несмотря на все санкции и даже периодические бомбовые удары международных сил, режим Саддама Хусейна был «неоконченным делом». С первых дней президентства Буша, то есть с января 2001 года, Ирак входил в число важнейших приоритетов Чейни[997]. Президент Буш был склонен считать, что Саддам Хусейн, предположительно располагающий оружием массового уничтожения, представляет собой угрозу, с которой надо что-то делать, и теракты 9/11 укрепили его в этом мнении[998]. То, что это тиран, хотя и далеко не единственный из числа современных мировых лидеров, не значило, что можно не искать международно-правовых оснований для его устранения.

Тем не менее международное право меньше всего заботило Чейни, министра обороны Рамсфелда и заместителя министра обороны Пола Вулфовица, активно настаивавших на необходимости смены режима в Ираке. Последний считал, что террористическая организация Усамы бен Ладена не могла организовать атаки на Нью-Йорк и Вашингтон без участия спонсора, а следовательно, им должен был быть Саддам Хусейн[999]. В кампании Чейни, Рамсфелда и Вулфовица за вторжение в Ирак теракты 9/11 использовались в качестве сокрушительного аргумента. Несмотря на мнение ЦРУ о «полном отсутствии убедительных доказательств», Кондолиза Райс отмечает, что «вице-президент и его аппарат были тем не менее абсолютно убеждены, что Саддам каким-то образом в этом замешан»[1000]. В своих мемуарах Чейни задним числом приводит невразумительное обоснование такой позиции: «Когда в первые месяцы после 9/11 мы обыскивали мир в поисках наиболее вероятной точки связи между терроризмом и оружием массового поражения, то не нашли места, более подходящего для этого, чем Ирак Саддама Хусейна. Полученный опыт свидетельствует, что даже с учетом ошибочности части полученных нами разведданных эта оценка была правильной»[1001].

Горячее стремление Тони Блэра отправить на будущую войну в Ираке британских солдат встретило серьезное сопротивление в стране, и предстоящие дебаты по этому вопросу в Палате общин обещали быть трудными. В начале марта 2003 года Блэру позвонил президент Джордж Буш-мл. и «ясно дал понять, что он не разочаруется в премьер-министре, если Великобритания не примет участия во вторжении». Блэр ответил: «Я абсолютно убежден в необходимости этого. Я буду бороться за это до последнего». Буш «услышал в голосе друга эхо Уинстона Черчилля»[1002]. Блэру явно слышалось такое же эхо. Одному из чиновников, предостерегавшему его по поводу Ирака, он сказал: «Вы — Невилл Чемберлен, я — Уинстон Черчилль, а Саддам — Гитлер»[1003].

Чтобы получить согласие Палаты общин на участие Великобритании во вторжении в Ирак, Блэру требовалось обосновать это наличием у Саддама оружия массового поражения, представляющего угрозу не только региону, но и Соединенному Королевству. Не стоило забывать о том, что нападение на другую страну с целью смены существующего в ней режима является грубым нарушением принципов международного права[1004]. Поэтому Блэр заявил: «Ирак продолжает отрицать наличие у него оружия массового поражения, хотя в это не верит ни одна серьезная разведывательная служба мира». Перечислив целый ряд беззаконий режима Саддама Хусейна (и добавив: «Я вполне допускаю, что те, кто против предлагаемых действий, разделяют мое отвращение к Саддаму»), Блэр тем не менее настаивал: «Я никогда не считал, что оправданием наших действий может служить смена режима»[1005]. Однако ровно за год до этого он писал в служебной записке руководителю своего аппарата Джонатану Пауэллу (этот документ сейчас рассекречен): «Режим Саддама — жестокая репрессивная военная диктатура. Он убивает политических противников, губит экономику страны и является источником нестабильности и опасности в регионе. Я могу понять крайне правого тори — противника идеи „государственного строительств“, который возражает против этого [военного вторжения], исходя из отсутствия прямого соответствия нашим национальным интересам. Но на самом деле носители любых политических взглядов, которым небезразличны другие народы… и которые готовы обоснованно менять политические режимы, должны рваться в бой с Саддамом»[1006]. Сам Блэр совершенно точно «рвался в бой».

Речь, которую произнес лидер Палаты общин Робин Кук (прежде в течение четырех лет возглавлявший МИД) на дебатах по Ираку, состоявшихся 17 марта 2003 года — за три дня до начала военных действий, — выдержала испытание временем[1007]. Кук сказал, что вопрос об отправке британских войск в Ирак вряд ли возник бы вообще, если бы сомнительный результат американских президентских выборов 2000 года оказался иным и президентом был избран Эл Гор. Далее он сказал, что британцы «не сомневаются, что Саддам — жестокий диктатор, но не убеждены, что он представляет прямую и явную угрозу для Великобритании. Они хотят, чтобы дали шанс инспекциям, и подозревают, что американская администрация стремительно втягивает их в беспочвенный конфликт»[1008]. Кук подчеркнул:

«Парадокс в том, что мы и не помышляли бы о вторжении, не будь иракские вооруженные силы настолько слабы … Невозможно основывать военную стратегию на слабости Саддама, одновременно оправдывая превентивные действия исходящей от него угрозой. Скорее всего, у Ирака нет оружия массового уничтожения в обычном смысле, то есть нет надежных средств доставки, способных достигать стратегические городские цели. Тем не менее он, вероятно, располагает биологическими токсинами и войсковым химическими боеприпасами, но все это находится там с 1980-х, когда американские компании продали Саддаму возбудителей сибирской язвы, а тогдашнее британское правительство согласовало поставку оборудования для производства химических веществ и боеприпасов. Почему же именно сейчас мы должны срочно предпринять военные действия с целью обезвредить военный потенциал, существующий уже на протяжении двадцати лет и созданию которого мы сами помогали?»[1009]

В своих мемуарах, опубликованных в конце 2003 года, Кук без малейших сомнений полностью приводит свою речь от 17 марта, тогда как речь Блэра на тех же дебатах в Палате общин оказалась не столь же «износостойкой», хотя в свое время ее и хвалили. Против иракской войны проголосовали 139 депутатов от Лейбористской партии. Высокопоставленный сотрудник пресс-службы Даунинг-стрит Лэнс Прайс (подчиненный грозного Алистера Кэмпбелла) позже писал: «Можно почти с полной уверенностью говорить о том, что Блэру пришлось бы уйти, проголосуй каждый из депутатов-лейбористов, включая министров, по совести… Он выжил благодаря тому, что войну поддерживала Консервативная партия»[1010]. Количество противников вторжения возросло, когда выяснилось, что бóльшая часть данных о саддамовском «оружии массового поражения» была устаревшей, ошибочной или сфабрикованной недобросовестными информаторами и что все вооружение подобного рода, которым раньше располагал Ирак, было уничтожено. Более того, и Блэр, и Буш говорили об имеющихся разведданных в значительно более утвердительном тоне, чем в данном случае могли бы позволить себе сами сотрудники разведслужб.

Тони Блэр называл критиков своего намерения направить британские войска участвовать во вторжении в Ирак «антиамериканцами»[1011]. Если считать критериями антиамериканизма понимание безрассудства затеи и ложности ее предпосылок, то в числе антиамериканцев окажутся президент США Барак Обама и его госсекретарь Джон Керри. В ноябре 2005 года последний обвинил президента Буша в организации «одного из величайших актов дезинформации и обмана в американской истории» и в манипулировании недостоверными сведениями для достижения политических целей[1012]. В 2006 году — как раз на той же неделе, когда Тони Блэр назвал безумием то, что он считал «антиамериканскими настроениями» некоторых европейских политиков, — экс-президент США Джимми Картер говорил в интервью BBC: «Я очень разочарован очевидным сервилизмом политических установок британского правительства, следствием которого является множество серьезных ошибок, уходящих корнями в Вашингтон». Выступавший против иракской войны Картер добавил: «Мне представляется, что вне зависимости от того, насколько радикальные или непродуманные меры предлагаются Белым домом, правительство Великобритании почти автоматически следует аналогичным курсом, не пытаясь оказать собственное влияние на ситуацию»[1013].

Двумя годами ранее Збигнев Бжезинский, бывший советник по национальной безопасности Картера, высказался на этот счет особенно убедительно:

«В какой-то мере понятно, хотя и достойно сожаления, чтó США под руководством президента со склонностью к манихейским банальностям может понести в незнакомый регион, особенно на фоне шока после терактов 9/11. Мы, американцы, обязаны исправлять свои промахи сами. Труднее понять, почему союзник с хорошим знанием арабского мира и тонким пониманием мусульманской культуры проявил такую безответственность, не настояв на более разумном образе действий. Если бы Великобритания, ближайший союзник Америки, не вела себя как пассивный ведóмый в эксклюзивном англо-американском партнерстве, а твердо высказывала решительную позицию Европы, ее голос был бы услышан. У США не осталось бы другого выбора, кроме как послушаться»[1014].

Проблема была в том, что при всем замечательном знании арабского мира и в МИД, и в академических кругах Блэр не был готов серьезно воспринимать точки зрения, не соответствующие его собственной убежденности или горячему желанию всегда быть рядом с американским президентом, кто бы им ни был. Один из ведущих специалистов по Ираку Чарлз Типп был в числе приглашенных на совещание на Даунинг-стрит в ноябре 2002 года, на котором Тони Блэр и министр иностранных дел Джек Стро собрали ученых, хорошо знающих Ближний Восток. Типп отмечал, что, «к несчастью, Блэра, судя по всему, совершенно не интересовал Ирак как сложно устроенное и противоречивое политическое общество. Ему было нужно лишь подтверждение, что смещение Саддама Хусейна очистит страну от „зла“»[1015]. Бывший британский посол в одной из стран арабского мира, понимая, что война произойдет, говорил в 2002 году: «Это будет катастрофа. Они не имеют представления, во что ввязываются. Ирак — невероятно сложная страна. А к нам они не прислушиваются»[1016]. Глубокое беспокойство наблюдалось среди специалистов по Ближнему Востоку в МИД, в высших армейских кругах и в службе безопасности MИ5, чьей главной задачей является противодействие терроризму внутри страны[1017]. Возглавлявшая МИ5 баронесса Мэннингем-Буллер говорила, что до блэровской авантюры от Саддама Хусейна исходила «очень ограниченная» угроза и что вторжение в Ирак «существенно» ее увеличит. После него, в свете радикализации многих молодых британских мусульман, МИ5 «буквально захлестнула» волна террористических угроз. Мэннингем-Буллер считала конфликт в Ираке отвлекающим фактором в борьбе с «Аль-Каидой». Ее прогноз относительно возрастания риска террористических актов в Великобритании в случае военных действий против режима Саддама Хусейна, к сожалению, подтвердился. «В действительности Ирак придал дополнительный импульс тем, кто был готов заняться терроризмом», — сказала Мэннингем-Буллер комиссии Чилкота по расследованию иракской войны. Лондонские теракты 7 июля 2005 года привели ее в смятение, но в 2010 году она сказала, что предсказывала нечто подобное[1018].

Бывшие высокопоставленные чиновники и послы могли публично высказывать свое мнение о катастрофической ошибочности предполагаемого вторжения в Ирак, чего не могли позволить себе действующие официальные лица. К концу «холодной войны» сэр Майкл Квинлан занимал один из высших постов в Министерстве обороны. В августе 2002 года он понял, к чему идет дело в Вашингтоне, и счел, что Великобритании пора начать возражать американской администрации. Он писал: «Ничего конкретного на обсуждение не вынесено. Но любой, кто работал в правительстве, и особенно с США, знает, что, как только вопрос поставлен в повестку дня, времени для того, чтобы эффективно повлиять на что-либо, уже нет: мнения и договоренности о консенсусе внутри страны уже сформированы, и даже в отсутствие публичных обязательств психологическая приверженность обычно уже слишком сильна, чтобы изменить направление»[1019]. Более чем за полтора года до вторжения в Ирак Квинлан отмечал:

«Большинство респондентов недавних опросов общественности на улицах арабских городов считали, что за терактами 11 сентября стоит сионистский заговор. С учетом подобных настроений было бы наивным предполагать, что свержение г-на Хусейна под руководством США будет поголовно воспринято с облегчением. И остается проблема последующего управления Ираком. Утверждения о наличии жизнеспособных готовых альтернатив существующему режиму, особенно таких, которые и устроили бы США, и пользовались поддержкой народа, выглядят малоубедительными»[1020].

Сэр Родрик Брэйтуэйт, в начале 1990-х годов возглавлявший Объединенный разведывательный комитет при Секретариате кабинета министров, писал в 2003 году, что «если в последние шесть лет Блэр как-то и влиял на американскую политику, то чисто оформительски», и что «его слепая приверженность американской позиции по Ираку уничтожила все результаты его политической деятельности как таковой». Брэйтуэйт не уверен в том, что «особые отношения» предоставляют Британии возможность влияния на США даже в самые лучшие времена, и считает, что они в основном тешат самолюбие премьер-министров и их окружения. Они сделали Блэра «героем в Америке» (но следует заметить, отнюдь не в либеральных кругах), и «это нравится ему и его советникам», — заключает Брэйтуэйт[1021].

Большинство секретарей кабинета министров, работавших в период премьерства Блэра, критиковали его манеру ведения дел, и особенно в том, что касалось Ирака. На своей последней встрече с Блэром перед уходом в отставку секретарь кабинета с 1998-го по середину 2002 года лорд Уилсон предупредил его об «опасном развитии событий и напомнил о правовой позиции». Он вспоминал об отношении Блэра к военной операции: «Я бы сказал, что меня беспокоил блеск, появлявшийся в его глазах». Сменивший Уилсона лорд Тернбулл говорил, что кабинету не были представлены «важнейшие материалы периода подготовки к войне, в том числе научный анализ вариантов стратегии Великобритании в отношении Ирака от марта 2002 года и документ от июля 2002 года с изложением военных альтернатив». К моменту, когда на заседании в марте 2003 года членам кабинета был предложен так называемый выбор, поворачивать назад было уже слишком поздно. Это привело бы к отставке Блэра, и таким образом кабинет оказался «практически в ловушке». По словам Тернбулла, «излюбленным образом действий» премьер-министра было «сколотить группу единомышленников и бодро идти вперед»[1022].

Лорд (Робин) Батлер был секретарем кабинета министров с 1988 по 1998 год и, соответственно, работал в этой должности с тремя премьер-министрами — Маргарет Тэтчер, Джоном Мейджором и Тони Блэром. Батлер неоднократно критически отзывался о стиле руководства Блэра, в том числе в период своего руководства специальной комиссией, готовившей обзор разведданных по оружию массового уничтожения[1023]. С целью исключить политическое влияние на выводы разведки комиссия рекомендовала назначить на пост председателя Объединенного разведывательного комитета человека, «имеющего опыт взаимодействия с членами правительства на очень высоком уровне и заведомо неподверженного влиянию вследствие того, что это, вероятно, его последняя должность перед выходом в отставку». Последняя из содержащихся в докладе рекомендаций представляется еще более уместной в части содержащегося в ней нелицеприятного намека на стиль руководства Блэра. Батлер и его коллеги заявили о своей озабоченности в связи с тем, что «неформальный характер и ограниченный круг участников процедур, принятый в правительстве, в чем мы убедились на примере формирования политического курса по отношению к Ираку, чреваты риском сужения диапазона обоснованных коллективных политических решений. Подобный риск особенно значителен в таких областях, как предмет нашего Доклада, где установить неопровержимые факты по определению трудно и, соответственно, непредвзятость суждений приобретает первостепенное значение»[1024].

Министр обороны США Рамсфелд поставил Блэра в неловкое положение, менее чем за месяц до вторжения, публично озвучив то, на что президент Буш намекал премьеру в частном порядке, а именно, что нападение на Ирак может быть прекрасно осуществлено и без британского участия[1025]. Для Соединенных Штатов это была война по собственному выбору, а не по необходимости, равно как и для сделавшей этот выбор администрации Буша в целом, при том, что некоторые ее члены испытывали по поводу предстоящего значительно больший энтузиазм в сравнении с остальными. В Великобритании этот выбор сделал Блэр, в первую очередь благодаря тому, что он сумел в большой степени сконцентрировать процесс выработки внешнеполитических решений на Даунинг-стрит в собственных руках. Хотя в политически удобный для себя момент Блэр и согласился передать права на решения в силу законных полномочий непосредственно министрам, Секретариат кабинета был реорганизован в интересах премьера, а не правительства в целом[1026]. При Блэре правительственный Комитет по обороне и иностранным делам, традиционно служивший главным органом коллективного формирования внешнеполитического курса, был предан забвению и вообще не собирался в месяцы, предшествовавшие иракской войне[1027]. Вместо него создавались специальные временные комитеты под председательством Блэра, совещания которых во многих случаях проходили без протокола.

Важнейшие документы, которые могли понадобиться для вынесения обоснованных суждений, кабинету не предоставлялись. В их числе было предварительное правовое заключение генерального прокурора лорда Голдсмита о том, что оккупация Ирака без конкретно одобряющей ее резолюции ООН будет противоречить международного праву. (После одной из поездок в США Голдсмит изменил свою позицию[1028].)

Нет ничего удивительного в том, что задействованная военная мощь Соединенных Штатов позволила выполнить задачу свержения Саддама Хусейна. Но его смещение не было, да и не могло быть, столь же легитимным, как в случае, если бы его осуществил народ Ирака. Война в Ираке подчеркивает актуальность упоминавшегося выше урока, вынесенного генералом Джоном Чарлзом Кейтли из безуспешного Суэцкого мероприятия: «Мнение мирового сообщества теперь является одним из безусловных законов войны, и именно так к нему и следует относиться». Вторжение и оккупацию Ирака осудили Генеральный секретарь ООН[1029], большинство государств — членов этой организации, специалисты по международному праву и, как показали данные опросов, подавляющая часть населения арабских стран[1030]. Первоначальная поддержка в самих Соединенных Штатах улетучивалась по мере продолжения конфликта и гибели в нем американцев. В Великобритании, где на момент вторжения действий общественное мнение делилось примерно поровну, война становилась все менее и менее популярной. Она не избавила мир от оружия массового поражения Саддама — его уже уничтожили ранее. Оккупация привела к межобщинному конфликту в Ираке и сместила баланс сил от суннитов к шиитам, что сблизило страну с шиитским Ираном.

Кроме того, иракская война серьезно ухудшила шансы на победу над талибами в Афганистане и перспективы политического успеха этой военной операции. В долгосрочной перспективе победа в Афганистане всегда представлялась сомнительной, но отправка международного военного контингента в эту страну с самого начала обладала легитимностью, которой не было у иракской войны. В 2001 году ООН одобрила военную интервенцию в Афганистане, поскольку удар по базам «Аль-Каиды» в этой стране рассматривался как адекватная реакция на теракты 9/11 в Соединенных Штатах. Однако распространение «войны с терроризмом» на арабское государство сделало мысль о том, что Соединенные Штаты и их партнеры по коалиции выступили в некий антимусульманский «крестовый поход», более правдоподобной[1031]. Лишним подтверждением обоснованности подобных взглядов являлась односторонняя поддержка Соединенными Штатами Израиля в его конфликтах с арабскими государствами[1032]. По свидетельству большинства наиболее авторитетных экспертов, в том числе главы британского ведомства, ответственного за борьбу с терроризмом, вторжение в Ирак стимулировало рост исламского экстремизма и привело к резкому росту, а не сокращению числа мелких групп, планирующих сеять смерть и хаос (в Великобритании МИ5 удалось обезвредить большинство из них). Ответом на теракты 9/11, который, между прочим, подразумевал предание виновных «в руки правосудия», стали и унизительно жестокое обращение с пленными в Ираке, и бессрочное тюремное заключение без суда многих других в Гуантанамо. После вторжения в Ираке стала более активна «Аль-Каида», не имевшая возможностей для эффективной деятельности там при Саддаме. Но самым серьезным свидетельством неуспеха этой войны стали надежды на подлинную демократию, которые принесла с собой «арабская весна» — дело рук самих граждан ближневосточных государств (даже несмотря на то, что на сегодняшний день эти надежды воплотились в жизнь весьма неполно).

Все эти последствия войны, разумеется непреднамеренные, нанесли огромный ущерб международной репутации Соединенных Штатов и в той мере, в какой она была в нее вовлечена, Великобритании. Политики, выступавшие за войну, не ограничиваются высказываниями о том, что агрессия против Ирака была удачной идеей с отдельными ошибками, совершенными в процессе ее воплощения. В частности, американцы из числа главных действующих лиц в своих мемуарах обвиняют в некомпетентности и недальновидности других. Например, Рамсфелд пишет: «Из всего перечня недоработок разведки одной из наиболее серьезных была недооценка опасности повстанческих действий. В докладах разведки иногда упоминалась возможность послевоенных беспорядков и нестабильности, но я не припоминаю ни одной справки, в которой говорилось бы о вероятности затяжной партизанской войны против сил коалиции»[1033]. То, что вторжение будет воспринято в Ираке как беззаконие, а к иностранным солдатам будут относиться как к вражеским оккупантам, не было сюрпризом для специалистов по арабскому миру. Многие пагубные последствия вторжения в Ирак были не только предсказуемыми, они были точно предсказаны критиками до начала войны, особенно в Великобритании. С точки зрения Чарлза Типпа, межрелигиозный конфликт и вооруженное сопротивление оккупантам оказались «полной неожиданностью только для тех в США и Великобритании, кто затеял военную оккупацию»[1034].

Уроки Ирака: политика, процесс и «сильные лидеры»

Саддам Хусейн мог избежать вторжения. Он несет огромную ответственность за страдания, принесенные интервенцией, равно как и за то, что творилось во времена предшествовавшего ей режима. Его официальные представители отрицали наличие у Ирака оружия массового уничтожения, но сам Саддам с большим удовольствием поддерживал состояние неопределенности. Работе инспекционной комиссии ООН во главе с Хансом Бликсом слишком часто чинили препятствия, и это подпитывало подозрения о том, что Саддаму есть что скрывать. Сам Бликс считал вполне вероятным существование остатков массового уничтожения в Ираке, но ему нужно было время для установления их местонахождения, и поэтому он возражал против вторжения. Оказалось, что Саддам считал необходимым скрывать от внешнего мира факт отсутствия у него такого оружия. Будучи главой Ирака, он неустанно оттачивал свой образ сильного лидера, и главной причиной его неготовности со всей ясностью продемонстрировать отсутствие у страны химического и биологического оружия было нежелание показаться слабым, особенно в глазах Ирана. Об этом сам Саддам говорил допрашивавшим его сотрудникам ФБР после своего ареста, и скорее всего, это действительно было так[1035].

Лидеры стран Запада, включая противников войны, исходили из того, что у Саддама есть оружие массового уничтожения, поскольку он располагал им в прошлом и вел себя так, словно продолжает обладать им. Оппоненты военного решения не видели в этом основания для отмены миссии Бликса или для оккупации Ирака с ответственностью за последствия. Дэвид Фишер много лет проработал в британском Министерстве обороны, а с 1997 по 1999 год занимался оборонной тематикой на руководящей должности в Секретариате кабинета министров, где имел доступ ко всем донесениям разведки. Он тоже верил, что Саддам сохранил часть биологического и химического вооружения. Сейчас он считает, что было большой ошибкой оценивать поведение Саддама исходя из принципов руководства демократическим государством. Ни один находящийся в здравом уме политик демократического толка не стал бы подвергать «свой народ наказаниям в виде крайне болезненных экономических санкций и угрозы военной интервенции». Но «жестокий арабский диктатор смог или как минимум мог в течение двенадцати лет» удерживать власть в ситуации, в которой это было бы немыслимо для лидера любой западной демократии[1036]. Один из ведущих специалистов по Саддаму и партии Баас Джозеф Сэссун писал, что «на протяжении всей жизни Саддам Хусейн руководствовался тем, что надо проявлять силу всегда и любой ценой». Процесс играет важную роль и в авторитарных режимах. Как пишет Сэссун, навязчивое стремление к демонстрации силы соединялось в Саддаме с «упорством в отношении принятых им решений и, с середины 1980-х и вплоть до смещения, нежеланием прислушиваться к негативным мнениям о себе»[1037].

Разумеется, точки зрения, противоречившие взглядам американского президента и американского премьера, выдвигались и внутри правительств обеих стран. Тем не менее изъяны политического процесса способствовали тому, что в период, предшествовавший военной интервенции в Ираке, в обеих странах принимались непродуманные политические решения. В США конфликты между госдепартаментом и Министерством обороны не являются чем-то необычным. Они случались и во времена рейгановской администрации, но в стратегических вопросах, таких, как отношения с горбачевским Советским Союзом, Рейган больше прислушивался к мнению госдепартамента (говоря конкретнее, к мнению Джорджа Шульца, а не Каспара Уайнбергера). В отношении Ирака Министерство обороны имело преимущество над госдепартаментом благодаря альянсу Рамсфелда с необычайно влиятельным вице-президентом Чейни. Хотя Буш мог действовать вопреки возражениям обоих (он поступил так, следуя пожеланию Блэра заручиться резолюцией ООН, одобряющей вторжение, но эта инициатива предсказуемо провалилась), он позволил министерству обороны в значительной степени определять политику в отношении Ирака до вторжения и особенно в период последующей оккупации. Кондолиза Райс, одной из основных задач которой на должности советника президента по национальной безопасности являлась координация взаимодействия между соответствующими министерствами и ведомствами, рассказывает о реакции вице-президента на попытку убедить его в необходимости межведомственной координации сразу же после вступления американских войск в Багдад. «Пентагон только что освободил Ирак. А что сделал госдеп?» — сказал Чейни[1038].

Помимо опыта, полученного на должности советника по национальной безопасности при президенте Буше-старшем, госсекретарь Колин Пауэлл как отставной армейский генерал обладал еще и куда большим, чем у остальных коллег, реальным военным опытом. Но в мастерстве ведения вашингтонских войн за власть он был не столь же силен, как Чейни и Рамсфелд. Райс, которой часто случалось оказываться меж двух огней, отмечала крайнее недоверие, с которым относились друг другу Пауэлл и Рамсфелд. Первый был «осмотрительным создателем консенсуса в международной политике», а второй «склонен к конфронтации»[1039]. В Совете национальной безопасности Рамсфелд настаивал на том, что США не обязаны иметь определенную позицию по поводу того, что будет происходить в Ираке после изгнания Саддама Хусейна: «Появится очередной диктатор — ну и ладно»[1040]. Райс предполагает, что Пауэлл не выдвигал президенту особенно жестких претензий по поводу вмешательства Министерства обороны (при помощи и по наущению вице-президента) в вопросы, относящиеся в первую очередь к компетенции госдепартамента, поскольку как бывший военный не хотел противоречить вышестоящему командованию. В отношения между Пауэллом и Бушем присутствовал и более деликатный момент — как выражается Райс, «Пауэлл должен был отдавать себе отчет в том, что он, вероятно, стал бы президентом, если бы решил баллотироваться»[1041]. Основываясь на своем опыт министра иностранных дел до 2001 года, Робин Кук отмечал, что одной из причин ограниченности влияния британского МИД было то, что «даже госдепартамент слабо влиял на происходившее в Вашингтоне»[1042].

Принято считать, что неучастие Великобритании во вьетнамской войне заслуга Вильсона, но Хили говорил, что «Вильсона подмывало, а я сказал: „Ни в коем случае“».

Преемник Кука Джек Стро в отличие от четверых своих непосредственных предшественников выступал за вторжение, однако «рвался в бой» далеко не с таким энтузиазмом, как премьер-министр. Однако Стро считает, что репутация Блэра справедливо пострадала из-за неформальных методов принятия решений, которые он предпочитал нормальным процедурам кабинета министров и комитетов кабинета. В своих мемуарах Стро пишет, что «для репутации Тони, равно как и для качества управления, было бы намного лучше, если бы он, я и министр обороны обсуждали состоянии дел и консультировались с Советом национальной безопасности, который, в свою очередь, докладывал бы кабинету, причем в письменной форме, а не в виде устных брифингов»[1043]. Далее Стро пишет о своей уверенности в том, что в конечном итоге решение о совместном с США участии во вторжении осталось бы тем же. Известно однако, что один неназванный британский министр сказал вскоре после начала военных действий в 2003 году, что, «если бы американским президентом был Колин Пауэлл, а британским премьером Джек Стро, войны бы не было»[1044]. Можно с большой долей уверенности говорить и о том, что так случилось бы и в ситуации, если бы возглавлявшимся им ведомствам изначально принадлежала ключевая роль.

Учитывая то, до какой степени коллеги Блэра позволяли ему безнаказанно воплощать неуместное и эгоцентричное представление о том, что решение об участии или неучастии Великобритании в войне — его вопрос, можно предположить, что даже соблюдение всех надлежащих процедур не предотвратило бы сделанный выбор. Кроме того, существовала огромная разница в политическом весе и авторитете в глазах общественности между министром обороны в правительстве Блэра Джеффом Хуном и Денисом Хили, занимавшим этот пост в период премьерства Гарольда Вильсона. Принято считать, что неучастие Великобритании во вьетнамской войне является заслугой Вильсона (и источником неприязни к нему Вашингтона), но в интервью 2006 года Хили говорил, что «Вильсона подмывало, а я сказал „Ни в коем случае“»[1045]. Такими и должны быть отношения между министром и премьер-министром. Если один из них категорически недоволен позицией другого, аргументы каждого должны быть изложены надлежащим образом созданной комиссии кабинета, а затем и на его заседании. В данном случае Вильсон был достаточно благоразумен, чтобы принять точку зрения одного из своих ключевых министров по вопросу, относящемуся к его сфере ответственности, обладающего глубокими знаниями и продолжительным опытом в области международной и оборонной политики (после офицерской службы в действующей армии во время Второй мировой войны). В политических системах без президентской власти премьер-министр обязан не покладая рук убеждать коллег на высоких партийных и государственных позициях в достоинствах политического курса, за который ратует, не используя при этом преимущества своей должности. В случае иракской войны более основательное коллективное обсуждение означало бы тщательную проверку простых допущений о последствиях свержения Саддама Хусейна[1046].

* * *

Недостаточное соблюдение предусмотренных законом процедур наделяет большей властью премьера и его никем не избранных советников. В трех рассмотренных нами примерах Чемберлен, Иден и Блэр действовали своевольно и не предоставляли своим коллегам полной информации о важных переговорах и документах. Принятие решений в обход соответствующих правительственных структур становится еще более опасным, когда премьер-министр отчаянно старается казаться сильным лидером. Из всех троих Иден был в большей степени повинен в обмане британской общественности, но он несколько меньше действовал в обход установленных процедур по сравнению с Чемберленом и Блэром. Если Чемберлен терпеть не мог возражений, то Иден и Блэр были озабочены в первую очередь тем, чтобы считаться сильными лидерами. Британский журналист Эндрю Ронсли, внимательно и (в основном) с симпатией следивший за карьерой Тони Блэра с начала 1990-х, еще в первый год его премьерства писал: «У мистера Блэра много сильных сторон. Среди его главных слабостей — одержимое желание не казаться слабым»[1047]. Это сочеталось с необоснованной верой в правоту собственного суждения.

То, каким образом Блэр в Великобритании и Чейни, Рамсфелд и, в конечном итоге, Буш в Соединенных Штатах интерпретировали разведданные в процессе подготовки к вторжению в Ирак, является хорошим примером «преждевременного мысленного успокоения». Собственные взгляды упрощают реальность и формируют способ обработки информации. Неудобные факты отсеиваются, а информация, созвучная существующим взглядам, всегда воспринимается более благосклонно, чем противоречащая этим убеждениям[1048]. Когда глава правительства (будь то Чемберлен, Иден или Блэр) настолько привержен своим взглядам, что желает слышать от своих советников лишь дополнительные подтверждения правоты, он в конечном итоге становится жертвой самообмана и собственных иллюзий. Поэтому крайне важно, чтобы формирование внешнеполитического курса не было вотчиной единственного лидера, окруженного лояльными советниками. Изменения, о которых говорилось в одной из предыдущих глав — в первую очередь резкое увеличение скорости передвижений и коммуникаций, — упростили непосредственное взаимодействие между премьерами и президентами и заставили их говорить от лица своих стран. В этих условиях политика, которой они придерживаются, должна в большей, а не в меньшей степени быть плодом коллективной работы избранного правительства. Определение политического курса — не поручение премьера одному из чиновников. Это ответственность, от которой не должны уклоняться репутационно независимые политики, облеченные соответствующими должностными обязанностями и во многих случаях не склонные к безоговорочной поддержке всех пожеланий лидера.

Глава 8

Какое лидерство нам нужно?

Очень многие из книг, написанных на тему лидерства, — американского авторства. Предметом их внимания обычно бывает американская президентская власть, а другие страны упоминаются мимоходом. Более того, Хью Хекло сетовал, что многие исследования президентской власти имеют очевидный крен в сторону концепции «великой личности» в истории и политике. Успех «означает победу над противниками и, соответственно, формирование политического курса»; разница между успехом и неудачей заключается в том, «смог президент настоять на своем или нет»[1049]. Выше я писал, что с некоторых пор оценки политических лидеров именно с подобных позиций получили более широкое распространение. Слишком часто сильными считают тех, кто стремится возвыситься над коллегами во власти, а те, кто склонен к коллективным методам руководства, считаются, соответственно, слабыми и менее успешными.

Впрочем, нет ничего удивительного в том, что личному или коллективному руководству, сыгравшему решающую роль в осуществлении масштабных перемен, уделяется особое внимание. Я провожу различие между редкими случаями преобразующего лидерства, критически важного в деле системных перемен, и также далеко не частыми случаями переосмысливающего руководства, изменяющего повестку и раздвигающего рамки политически возможного. Например, в Великобритании такое переосмысление иногда достигалось в условиях скорее коллективного управления, в котором главной задачей премьер-министра была координация работы его коллег. Так работало лейбористское правительство 1945–1951 гг. во главе с Клементом Эттли. К другим случаям, когда движущей силой служил премьер-министр, вполне уместно отнести консервативное правительство 1979–1990 гг. под руководством Маргарет Тэтчер.

В Соединенных Штатах стало принято ожидать от президента слишком многого, того, что гораздо больше возможностей главы исполнительной власти в системе с подобным количеством сдержек и противовесов[1050]. Схожая тенденция наблюдается в последние десятилетия и в демократиях парламентского типа — комментаторы требуют большего от премьеров. Их призывают властвовать решительнее, в том числе над своими коллегами и в политических партиях. Подстрекаемые средствами массовой информации (и политическими оппонентами, преследующими собственные цели), многие премьеры и партийные лидеры пытались демонстрировать свою политическую зрелость и доказывать, что они «сами себе хозяева». Некоторые наблюдатели и бывшие инсайдеры в Великобритании считают, что британские премьеры не наделены достаточной властью. Время от времени они заговаривают о необходимости создания департамента премьер-министра, считая недостаточной степень колонизации Секретариата кабинета современными обитателями Даунинг-стрит, 10[1051]. Создание Администрации президента США Франклином Д. Рузвельтом привело, как мы могли убедиться, к жалобам других органов государственного управления на «постоянные попытки „строить“ их от имени президента». Следует заметить, что в Соединенных Штатах, с их разделением властей при особенно могущественной законодательной ветви, наличие у президента дополнительного аппарата представляется оправданным. Создание же департамента британского премьера будет означать, что его приспешники ринутся «отстраивать» парламентариев и даже министров, исходя из своих догадок о его желаниях, которые на удивление часто будут совпадать с их собственными.

Чем большее количество вопросов выносится на рассмотрение у премьер-министра, тем меньше вероятность их удачного решения. Передача ответственности за принятие решения премьеру может усугубить проблему, поскольку потребуется время, чтобы ей уделили необходимый минимум внимания (которого часто оказывается недостаточно)[1052]. Хекло усматривает здравый смысл в словах древнекитайского философа Лао-цзы, сказавшего: «Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже те правители, которые требуют от народа их любить и возвышать»[1053]. Профессор Хекло признаёт, что буквально следовать такому совету невозможно для современного руководителя, однако в то же время справедливо полагает, что президенты (а равным образом и премьеры), создающие условия для коллективной выработки самостоятельных решений другими, осуществляют «более искусное и продуктивное лидерство» по сравнению с «искусственным драматизмом ситуаций „делай как я“, позаимствованным из массовой культуры»[1054].

Сравнительный анализ показывает, что современному президенту Соединенных Штатов практически невозможно стать «преобразователем» в том же смысле, какой мы вкладывали в это понятие в главе 4. Изменить систему почти невозможно. Непросто даже переосмыслить границы возможностей. Наиболее яркими примерами такого лидерства в двадцатом веке были Франклин Д. Рузвельт и Линдон Б. Джонсон, чьи достижения в основном носили позитивный характер[1055]. (За исключением трагической ошибки Джонсона с вовлечением страны во вьетнамскую войну.) Оба президента широко и эффективно прибегали к своему «праву убеждать»: Рузвельт особенно часто апеллировал к широким массам, а Джонсон в полной мере пользовался своими личными связями с сенаторами и глубоким пониманием функционирования конгресса как такового[1056].

Некоторые президенты исключительно удачно уступали лидерство в важнейших областях политики другим. Во введении упоминался один из примеров такого стиля руководства — план госсекретаря Маршалла и роль, которую он играл в администрации президента Трумэна. При этом руководитель государства целиком и полностью поддерживал Маршалла в его усилиях по реализации плана послевоенного восстановления Европы. Прекращение расовой сегрегации в школах в период президентства Эйзенхауэра стало прорывом (пусть даже ограниченным и не безоговорочным) в области гражданских прав, который в большей степени был заслугой генерального прокурора Герберта Браунелла, а не президента (из главы 2 мы знаем, что из них двоих бóльшую нерешительность проявлял Эйзенхауэр). Несмотря на свою репутацию бескомпромиссного политика, Рональд Рейган достиг определенных успехов в области изменений законодательства о социальном обеспечении и о федеральных налогах именно за счет большей открытости к сотрудничеству[1057]. То же можно сказать и о его внешней политике. Рейгана вполне удовлетворяло, что ведущая роль в выработке курса, соответствующего радикальным переменам в Москве, принадлежит Джорджу Шульцу и Государственному департаменту, а сам он ведет конструктивный диалог с Михаилом Горбачевым.

И все же даже в свете ограничений, которые американская политическая система накладывает на президента, обитателям Белого дома обычно бывает свойственно выжимать максимум из своих властных полномочий. По сравнению с ними премьер-министры в парламентских демократиях далеко не всегда проявляют схожую настойчивость даже при наличии поддерживающего правительство парламентского большинства (монопартийного или коалиционного). Так, в частности, Альфред Степан и Хуан Линц были в числе тех, кто полагал, что после вступления в должность в 2009 году президенту Обаме следовало в тесном сотрудничестве с демократическим большинством в сенате «устранить или резко сократить» возможности этого органа по затягиванию решений через парламентскую обструкцию. Поскольку сенат вправе утверждать собственные процедуры в начале работы конгресса очередного созыва, возможность применения обструкции могла быть устранена в 2009–2010 гг. простым большинством голосов[1058]. Учитывая «ветократический» характер американской политической системы, то есть то, насколько сильно по сравнению с другими укоренилось в ней право на вето, Обама, вероятно, проявил излишнюю щепетильность по отношению к легитимности своего вновь приобретенного мандата, не попытавшись «устранить сильно мешавшие большинству блокирующие процедуры». Одним из результатов такого шага почти наверняка стало бы принятие предложенных Обамой реформ в здравоохранении в менее размытом (и менее сложном) виде, что послужило бы веским аргументом в пользу демократов на выборах в конгресс 2010 года. В действительности же запутанный процесс принятия сложного и перегруженного компромиссами законодательства о здравоохранении способствовал поражению Демократической партии[1059]. Хотя принятый в конце концов закон о защите пациентов и доступном медицинском обслуживании считался «законодательным успехом», достигнутым вопреки яростному сопротивления оппозиции и кампании дезинформации, развернутой в США, подобный «успех» в Великобритании был бы сочтен провалом, полностью подрывающим репутацию премьер-министра[1060].

Со времен Авраама Линкольна в США не было президентов-преобразователей. Возвращение в состав государства одиннадцати отделившихся конфедеративных штатов и предоставление гражданства чернокожим американцам представляли собой преобразования на федеральном уровне. Выше в этой книге, посвященной истории двадцатого и двадцать первого веков, Линкольн упоминался лишь мимоходом. Тем не менее он является выдающимся примером того, как сочетаются коллегиальность и сотрудничество с верностью принципам и приверженностью к совершению эпохального изменения. В определенном и важном смысле республика обрела новый фундамент. Джеймс Макферсон писал, что «без целеустремленного руководства Линкольна Соединенные Штаты прекратили бы свое существование»[1061]. По замечанию того же автора, лидерство Линкольна и победа Союза в Гражданской войне разрешили две фундаментальные проблемы, которые оставались незатронутыми и революцией, и Конституцией. Первой из них было существование республики как единой нации, а второй, по словам Линкольна, — «чудовищная несправедливость», при которой страна, «основной документ которой провозглашает неотъемлемое право всех людей на свободу», превратилась в «крупнейшую рабовладельческую страну мира»[1062]. Линкольн подвергался серьезному давлению со стороны предлагавших не выставлять отмену рабства условием заключения мира, но отказался сделать это. Заметив в своей речи, что на стороне Союза сражается более сотни тысяч чернокожих солдат, он сказал далее: «Если ради нас они готовы поставить на кон свою жизнь, ими должен двигать очень сильный мотив — такой, как обещание свободы. А обещанное надо выполнять»[1063]. Чтобы получить необходимое количество голосов для прохождения через конгресс отменяющей рабовладение Тринадцатой поправки, Линкольн сочетал высокие принципы с приземленной политикой[1064].

Как особенно удачно показывает Дорис Кирнс Гудвин, политическое дарование Линкольна проявлялось не только в блеске и глубине содержания речей и его решимости. Оно заключалось и в его чувстве момента, умения упреждать своим политическим курсом общественное мнение ровно настолько, чтобы не испортить шансы на успех[1065]. В равной мере его определяла и готовность Линкольна к сотрудничеству и коллегиальной работе с наиболее одаренными из тогдашних политиков, включая и самых грозных соперников. Менее уверенный в себе или не столь же великодушный лидер не стал бы держать рядом людей, каждый из которых в самом начале президентства Линкольна считал себя более достойным Белого дома, чем он. Лидер меньшего масштаба предпочел бы сформировать кабинет из «своих сторонников, которые никогда не усомнились бы в его авторитете»[1066]. Вместо этого Линкольн отдал ключевые правительственные посты главным соперникам по выдвижению кандидатуры от республиканцев на президентских выборах 1860 года — сенатору от штата Нью-Йорк Уильяму Г. Сьюарду, губернатору штата Огайо Салмону П. Чейзу и опытному политику из Миссури Эдваду Бэйтсу. Позднее Сьюард отзывался о Линкольне как о «лучшем и мудрейшем» из известных ему людей, чье «великодушие был почти сверхъестественным»[1067]. Чейз, так и не поборовший то, что Линкольн называл его «белодомовской горячкой», четырежды подавал президенту прошения об отставке и был крайне удивлен, когда четвертое по счету было удовлетворено. Тем не менее после этого Линкольн назначил часто интриговавшего против него Чейза Верховным судьей США. Впоследствии Линкольн говорил сенатору Закарии Чэндлеру, что «сам бы он скорее свое кресло проглотил, чем представил Чейза на эту должность», но для страны это было правильным решением[1068].

Член правительства Линкольна Гидеон Уэллс замечал, что президент часто говорил, что «в ошибках, приписываемых его кабинету, на самом деле виноват он сам». В этом отношении примечателен случай с Саймоном Кэмероном, политическим деятелем из Пенсильвании, которому приписывают определение честного политика как человека, «который, раз в чем-то убедившись, остается убежденным в этом до самого конца»[1069]. После того когда в военном министерстве были вскрыты многочисленные злоупотребления, Линкольн счел необходимым убрать Кэмерона с поста главы этого ведомства. Однако затем он написал развернутое письмо в конгресс, в котором объяснял, что злосчастные контракты были «порождением чрезвычайной ситуации, перед лицом которой оказалось правительство», и что он сам и весь состав кабинета министров «несут ответственность за любые допущенные ошибки, нарушения и злоупотребления как минимум наравне с Кэмероном»[1070]. После этого Кэмерон оставался преданным Линкольну до конца своих дней и, по замечанию Гудвина, «ценил то мужество, с которым президент принял на себя часть вины»[1071].

В системе, предоставляющей исполнительную власть президенту, у него обычно бывает больше возможностей для изменения существующего положения дел, чем у премьер-министра в условиях парламентской демократии. Однако, если не принимать в расчет внешнюю политику, это обобщение почти не относится к США. В современной американской политической системе власть распределена настолько широко, что внутриполитические возможности президента намного меньше, чем те, которым располагает подавляющее большинство премьер-министров (при том важном условии, что они ладят со своими коллегами по кабинету). Это особенно характерно для мажоритарных, а не пропорциональных выборных систем. Партия, лидером которой является премьер-министр, обычно обладает абсолютным большинством в законодательном органе.

Однако случается, что избрание американского президента влечет за собой намного более масштабные последствия, чем выбор правящей партии в парламентских демократиях, особенно во внешнеполитической области. Наглядной иллюстрацией этому были президентские выборы в США 2000 года. Оказалось, что, став лидером столь могущественной страны, как Соединенные Штаты, даже такой совершенно заурядный человек, как Джордж Буш-мл., может радикальным образом изменить сложившуюся картину происходящего — и к лучшему, и к худшему. Эти же выборы продемонстрировали, какую роль в том, что на высшей должности в стране оказывается тот или иной человек, могут играть случай и чистое везение. Для того чтобы в Белый дом попал Эл Гор, было нужно, чтобы некоторое количество симпатизирующих демократам избирателей в одном-двух из ключевых штатов проголосовали за него, а не за более радикального (но безнадежного) Ралфа Нэйдера. Или же во флоридском округе Палм-Бич могли использовать для голосования не перфокарты, а несколько более надежные инструменты[1072]. А еще Гор мог бы победить в Арканзасе, если бы «был готов обратить себе на пользу популярность Билла Клинтона»[1073]. По сути дела, благодаря подобным вещам Бушу повезло выцарапать победу в коллегии выборщиков, несмотря на проигранное всенародное голосование. И это был именно один из тех случаев, когда результаты выборов лидера в демократическом государстве США оказывали огромное влияние на жизни и гибель большого количества людей в далеких от него странах. По словам Наннерль Киохэйн, «политика Гора в отношении Афганистана вряд ли сильно отличалась бы от той, которой придерживался Джордж Буш-мл., но он почти наверняка не стал бы вторгаться в Ирак, и только благодаря этому мир сегодня мог бы быть совершенно иным»[1074].

«Наполеоновское» правление в Великобритании?

Возвышение руководителя над правящей верхушкой в авторитарном режиме или внутри собственного правительства в условиях демократии имеет целью усилить власть за счет его коллег. Поэтому оно является полезным инструментом для лидера и его окружения в случаях, когда задача состоит в максимизации личной власти, а не в качественном управлении. Повиновение и отсутствие явных оппонентов в автократиях тешит тщеславие диктаторов. Немалая его доля часто содержится и в попытках максимизации личной власти, предпринимаемых демократическими лидерами. Как писал Макс Вебер, «политик ежедневно и ежечасно должен одолевать в себе совершенно тривиального … врага: обыкновеннейшее тщеславие, смертного врага всякой самоотдачи делу и дистанции по отношению к самому себе»[1075]. Вебер считает необъективность и безответственность «смертными грехами» в политике. А тщеславие, то есть «потребность по возможности часто самому появляться на переднем плане», есть нечто, искушающее политика совершать эти грехи и находиться в постоянной опасности «стать фигляром», которого интересует лишь производимое им впечатление[1076].

Несмотря на то что Маргарет Тэтчер считает «эгоцентристкой» даже симпатизирующий автор одной из наиболее значительных ее биографий[1077], власть интересовала ее как средство утверждения своих ценностей, а не привлечения внимания к собственной персоне. В главе 3 говорилось о том, что при ее непосредственном участии политическая дискуссия в Великобритании была переосмыслена, и подобного не смог сделать даже Тони Блэр. Он принял новое понимание центризма в британской политике, сложившееся благодаря Тэтчер и ее коллегам-единомышленникам. Кеннет Кларк, работавший в правительствах консерваторов сначала под руководством Маргарет Тэтчер, а затем Джона Мейджора, замечает, что правительство последнего «подтачивалось изнутри людьми, считавшими себя абсолютно лояльными Маргарет», и «Блэру оставалось лишь принять эстафету тэтчеризма, придав ему человеческое лицо»[1078]. Во внутренней политике это означало смещение акцентов в экономике с государственного сектора на частный при одновременном расширении присутствия частного капитала и применении рыночных критериев в здравоохранении, социальном обеспечении и образовании. Во внешней политике в своих симпатиях ко взглядам крайне правых американских республиканцев Блэр пошел еще дальше Тэтчер. Его позиция по ближневосточной проблематике была практически неотличима от позиции неоконсерваторов из Соединенных Штатов. Влияние Блэра на стратегию администрации Буша в Ираке ограничивалось формальностями и не затрагивало сути, тогда как в некоторых вопросах Тэтчер не стеснялась давить на Рональда Рейгана, невзирая на прекрасные личные отношения и идеологическую близость. Особенно значительной была ее роль в укреплении намерения Рейгана вступить в диалог с новым советским руководством. Прислушавшись к мнению специалистов в правительстве и внешних экспертов, Тэтчер смогла убедить Рейгана, что с Горбачевым можно иметь дело[1079]. Однако со временем она стала слушать специалистов намного меньше и не останавливалась перед тем, чтобы объяснять венграм, что происходит в Венгрии[1080]. Правда, в 1987 году, после посещении жилого района Москвы, она допустила, что тамошние жители «знают систему еще лучше, чем я сама»[1081].

Намного более мягкий и любезный в общении с коллегами по сравнению с миссис Тэтчер, Тони Блэр пытался подражать или даже превзойти ее в степени концентрации власти на Даунинг-стрит. Правой рукой и личным секретарем Тэтчер был Чарлз Пауэлл. Его брат Джонатан запросил и получил от Блэра более важную должность руководителя аппарата премьер-министра[1082]. (Оба этих очень способных чиновника пришли на свои должности из Форин-офиса.) В интервью 1996 года, спустя шесть лет после отставки Тэтчер, Чарлз Пауэлл говорил: «Я всегда думал, что своим стилем управления госпожа Тэтчер чем-то напоминает Ленина: полная целеустремленность, уверенность в том, что всегда есть передовой отряд, который прав, и если эта небольшая сплоченная группа людей будет держаться друг друга, можно все осуществить… Они могут вступать в открытое противостояние, устанавливать законы, слегка покуражиться»[1083]. Еще до вступления Блэра в должность в прессу просочилось высказывание Джонатана Пауэлла на одном неофициальном совещании: «Мы хотели бы перейти от феодальной системы к наполеоновской». В книге, написанной намного позже, Пауэлл объяснил, что имелось в виду: «Традиционно британская система государственного управления представляет собой феодализм. Бароны (кабинет министров) имеют в своем распоряжении войска и деньги (государственных чиновников и бюджет) и платят своим вассалам за лояльность, но при этом делают все, что им заблагорассудится. У премьер-министра не очень много возможностей для того, чтобы заставить правительство работать последовательно и слаженно. В его арсенале есть единственное и очень тупое оружие — право найма и увольнения… Нам требовалось бóльшая координация в центре разработки и воплощения политического курса»[1084].

Вопросы о том, является ли Ленин или Наполеон примером для подражания, уместным для лидера демократического государства, или о том, может ли лидер, никогда не занимавший даже младших министерских постов (как в случае Блэра, но не Тэтчер), требовать от других министров рассматривать себя в качестве «сеньора» (хозяина), подразумевают только один ответ. Ничего, даже отдаленно напоминающего о Наполеоне, не произошло, но в начале второго срока работы лейбористского правительства был введен новый институциональный механизм мониторинга реализации политических решений. Инициатором был Майкл Барбер, считавший, что целевые установки или показатели у правительства должны сопровождаться планами их реализации и обеспечиваться средствами достижения результата[1085]. Блэр назначил Барбера руководителем вновь созданной Рабочей группы по выполнению обещаний при премьер-министре. Она разработала серию очень неоднозначных целевых показателей времени ожидания в медучреждениях, снижения преступности и повышения школьной успеваемости, введение которых привело как к ожидаемым, так и к непредвиденным последствиям. Как бы то ни было, но в книге, описывающей его опыт работы в правительстве, Барбер твердо настаивает на том, что плюсы перевешивали минусы (хотя «культура индикаторов» остается спорным вопросом).

Какие наполеоновские амбиции ни лелеял бы Блэр и насколько сильно ни был бы убежден в том, что имеет право принимать единоличные решения от лица правительства, воплотиться его имперским целям было не суждено. Дело в том, что, если считать Блэра Наполеоном с Даунинг-стрит, 10, в значительной степени контролирующим внешнюю политику и общественную повестку, то по соседству с ним располагался еще один Наполеон в лице Гордона Брауна, который определял экономический курс, а следовательно, и огромную часть внутренней политики. Описывая последний период премьерства Блэра, Барбер, как и многие другие инсайдеры, отмечал, что министрам приходилось решать, «к какому лагерю они в первую очередь принадлежат — блэровскому или брауновскому, или же стоит постараться оказаться в обоих». Необычно могущественный министр финансов служил постоянным ограничителем власти Блэра, а когда на третьем сроке премьерства эта власть «пошла на убыль», ограничение стало еще более сильным[1086].

Смерть Маргарет Тэтчер в апреле 2013 года вызвала поток восхищения ее достижениями. Не последним из их числа было то, что она стала первой женщиной на посту премьер-министра Великобритании и, более того, стала им в качестве лидера Консервативной партии, всегда сильно уступавшей Лейбористской в продвижении женщин в парламент и на правительственные должности (хотя и она, в свою очередь, была очень далека от уровня гендерного равенства, достигнутого Скандинавскими странами). Многие подчеркивали также и «сильное лидерство» Тэтчер и хвалили ее за «убежденность в политических взглядах». Действительно, можно долго говорить о том, насколько важно для политика иметь продуманную систему политических взглядов и твердо придерживаться определенных ценностей. Подобный человек не будет находиться под избыточным влиянием результатов опросов общественного мнения или фокус-групп, при этом принимая их в расчет при определении способа подачи тех или иных политических решений. Однако и убеждения, и целеустремленность в их воплощении не обязательно идут исключительно во благо. Ленин, Муссолини, Гитлер, Сталин и Мао — лишь наиболее очевидные примеры «сильных» и властных лидеров, у каждого из которых (даже у Сталина) имелись чрезвычайно твердые убеждения. В конечном итоге большинство членов кабинета консерваторов (и огромная часть парламентской фракции) решили, что не могут больше мириться с отдельно взятым убеждением госпожи Тэтчер — верой в собственную правоту в любом вопросе. Спустя почти четверть века министры, предложившие премьеру уйти, все еще служили объектами глумления со стороны ностальгирующих по утраченному лидеру. В их числе историк Эндрю Робертс, чьи эпитеты в адрес проводивших Тэтчер на выход министров странным образом напоминают язык сталинских подручных, которым они описывали жертв судебных фарсов 1930-х — «кучка возомнивших о себе трусливых заговорщиков, глупцов и предателей»[1087].

Джеффри Хау, чья речь с разъяснением мотивов своей отставки положила начало процессу принуждения Маргарет Тэтчер к уходу с премьерского поста в 1990 году, писал, что мысли о возможной реакции премьер-министра настолько доминировали в головах ее коллег, что на совещаниях в Уайтхолле и Вестминстере «ощущалось ее незримое и неслышное присутствие». Он замечает: «Так или иначе, но дискуссии всегда приходили к вопросу: а как на это посмотрит премьер-министр? Все это развивалось постепенно и дошло до ситуации, когда она настолько привыкла добиваться своего, что стала чрезмерно самонадеянной; она все меньше и меньше консультировалась с коллегами и все больше полагалась на мнение узкого круга. Так бывает. Так было с Тедом Хитом. Так было с Тони Блэром»[1088]. Кеннет Кларк вспоминал, как однажды на заседании кабинета премьер воскликнула: «Ну почему в этом правительстве мне приходится заниматься всем?» Кларк пишет: «Думаю, что в этот момент я был не единственным из присутствующих, кто мысленно сказал ей: „Проблема в том, Маргарет, что вам кажется, что вы должны так поступать. А вы не должны. И не можете“»[1089][1090].

Пусть Тэтчер и старалась насаждать в своем кабинете палочную дисциплину, что в конечном итоге ее и погубило, но по сравнению с Блэром она пренебрегала им намного меньше. Алистер Дарлинг не только был одним из министров, непрерывно участвовавших работе правительства с 1997-го по 2010-й, но и политическим сторонником «Нового Лейборизма», придававшим особое значение «Британии среднего класса». В числе многих других он критиковал недостаток коллективной дискуссии, а следовательно, и настоящей коллективной ответственности, характерный для политики тех лет. Он замечает, что читатель мемуаров Блэра может с полным основанием решить, что «для Тони „новый лейборизм“ — это он сам». Делая обобщающий вывод относительно премьерства Брауна и Блэра, Дарлинг пишет, что слишком часто «мы в принципе не обсуждали проблемы, поскольку выбор был сделан уже давно». Приводя примеры принятия решений в обход кабинета, Дарлинг отмечает: «Политическое решение по вопросу платы за обучение [в университетах] принималось без должного обсуждения, следовательно, и без коллективной ответственности за результат. Мало обсуждался Ливан. А поскольку [Блэр] считал, что так и должно быть, он спокойно игнорировал общественное мнение и любые сомнения, которые могли возникать у членов кабинета»[1091].

Лидеры и партии

Дать определение понятию эффективного руководства проще, чем найти нечто, напоминающее консенсус по вопросу о том, что такое хорошее или (более редкое) великое руководство. Поставленная лидеру оценка «хорошо» будет зависеть либо от субъективного суждения о его способности нравиться людям, либо от того, насколько одобряют или порицают его политику. Однако в разных ситуациях могут требоваться различные стили руководства и лидерские качества. Из этого следует, что «наиболее эффективным руководителем в конкретной ситуации является член группы, в наибольшей степени способный помочь ей в достижении целей»[1092]. По краткому определению Джозефа Ная, лидер — тот, «кто помогает группе создавать и воплощать общие цели»[1093]. В непартийных организациях лидер может также «ставить или уточнять задачи»[1094], но определение целей — функция, не свойственная партийному лидеру в демократическом обществе. Общие цели (поскольку задачи стали не столь же грандиозными, какими они были для некоторых политических партий первой половины двадцатого века) должны являться прерогативой диалога рядовых членов партии с партийным руководством, поскольку в ином случае было бы непонятно, зачем они должны посвящать свое время работе над их достижением. В условиях демократии эффективное политическое руководство заключается в содействии приходу партии к власти, а после получения ее представителями государственных властных полномочий — в помощи воплощения в жизнь ее политического курса.

Отношения между руководством в целом и членами партии в законодательных органах (равно как и связь руководства с рядовыми членами партии в масштабах страны) обычно строятся по принципу встречного движения. У руководства есть преимущество в виде возможности определять приоритеты, однако в случае, если на его фактическую политику в большей степени влияют медиамагнаты или финансовые лобби, то это не эффективное, не демократическое лидерство, а некая разновидность подчиненности. Партийному лидеру намного проще получить одобрение прессы, дистанцировавшись от собственной партии, чем противостоять собственникам СМИ (в Великобритании это безусловно так). В своем отношении к владельцам газет Стэнли Болдуин был намного жестче, чем его преемники в двадцатом и двадцать первом веках (частичным исключением является лишь нынешний лидер лейбористов Эд Миллибэнд). В 1929 году Болдуин говорил в одном из своих публичных выступлений: «Газеты, которыми дирижируют лорд Розермер и лорд Бивербрук, не являются газетами в общепринятом смысле этого слова. Это орудия пропаганды постоянно меняющихся политических воззрений, желаний, симпатий и антипатий этих двоих». Он завершил свою атаку на газетных магнатов получившей широкую известность фразой: «На самом деле усилия собственников этих газет направлены на обретение власти, а власть в отсутствие ответственности во все времена была прерогативой ничтожеств…»[1095].

Тони Блэр, напротив, проявлял куда большую заботу о богатых собственниках газет и их деловых интересах, чем о членах своей партии — единственных людях, за исключением избирателей его округа Седжфилд на северо-востоке Англии, кто голосовал непосредственно за него. Как отмечалось в главе 2, он презрительно отозвался о них даже не в случайной ремарке, а в мемуарах, как о «партийцах, давным-давно отправленных вкалывать на партийную каторгу куда-нибудь подальше от центра власти», которые в преддверии выборов «вновь оказались на виду, причем с сильно возросшим самомнением…»[1096]. А в мае 2013-го широкую известность приобрело определение активистов Консервативной партии, полученное ими от неназванного близкого соратника премьера Дэвида Кэмерона. Считая, что участвует в частном разговоре, он отозвался о них как о «полоумных окосевших бакланах»[1097]. Такая разобщенность между членами партии и руководством и презрение лидеров к рядовым партийцам не только непозволительны. Они опасны для демократии.

Лидерам следует относиться к своим партиям не как к инструменту реализации своих амбиций, но как к совместному начинанию по продвижению наиболее широко разделяемых целей и ценностей этого объединения. Это, очевидно, требует серьезной работы, направленной на обеспечение электорального успеха. Партиям, ставящим чистоту принципов выше любых компромиссов, скорее всего, будет суждено политическое забвение. Это не обязательно означает невнимание к взглядам или пренебрежение к убеждениям партийных масс. Они не обязаны соответствовать мнениям (или отсутствию таковых) всего электората, однако любой член законодательного органа, как и партийный руководитель, должен иметь необходимое пространство для маневра с целью достижения договоренностей между активными и пассивными, между убежденными и скептиками.

Однако есть два соображения, с которыми в большинстве своем согласны изучающие демократии и страны переходного периода. Одно заключается в том, что реальная партийная система является необходимой основой демократии и что в случае, когда партиями манипулируют сверху, не допуская развития их самостоятельности и влиятельности, страна вряд ли сможет перейти от автократии или олигархии к прочной демократии. Примерами этому служит большинство государств — преемников Советского Союза, в том числе и постсоветская Россия. Другое замечание касается существенного снижения численности политических партий всего мира по сравнению с периодом середины прошлого века и невысокого мнения о них, которое показывают результаты опросов общественного мнения. По замечанию авторов одного серьезного сравнительного исследования политических партий, «огромное большинство граждан большинства стран признают, что „без партий не может быть демократии“, но те же люди часто критикуют партии за их „раскольническую“ деятельность»[1098]. Другую дилемму партий многих стран мира без обиняков резюмировал Хуан Линц: «Партии стоят денег: но не моих — не из моих налогов, и не групп влияния»[1099]. Интересно, что единственной страной, в которой в последние несколько десятилетий демократия процветала, была объединившаяся Германия (а до объединения — Западная Германия), где партии получают государственное финансирование и их численность растет. Хотя это в большой степени является следствием включения в состав объединенного германского государства бывшей ГДР.

Исходя из разумного предположения об изначальной приверженности демократии политических лидеров, действующих в условиях свободы и плюрализма, и из их потребности в контакте с широкими слоями электората, отношение к рядовым членам партии как некоему неизбежному злу выглядит опасным. Авторы исследования об организационных изменениях в партиях в двадцатом веке отмечают, что одним из решений для утверждения верховенства партийной верхушки является «маргинализация партийных низов вплоть до их полного увядания». Сознательно это планировалось или нет, но «недавний опыт массовых партий в Дании и Нидерландах» свидетельствует именно об этом[1100]. Напротив, в Великобритании в первые годы руководства Тони Блэра Лейбористская партия проводила активную кампанию по приему новых членов. В период ее проведения эта кампания была достаточно успешной, однако впоследствии значительное число членов партии (как вновь принятых, так и со стажем) вышло из нее с ощущением утраты иллюзий, причем для многих последней каплей стала война в Ираке. Излишняя концентрация власти в руках лидера сводит на нет внутреннюю жизнь партии, а ее члены оказываются перед выбором из двух нежелательных альтернатив — критикой партийного руководства, которая может сыграть на руку политическим оппонентам, и не менее сомнительной перспективой предоставления избыточных полномочий лидеру[1101].

Разумеется, критика лидера со стороны членов парламентской партийной фракции или рядовых партийцев становится основанием для разговоров о том, что он «утратил контроль над партией», но следует задаться вопросом об объеме «контроля», уместного в отношении людей, которым лидер обязан своим положением. В равной мере партийное руководство ответственно за недопущение захвата партии нетерпимыми экстремистами. Поэтому, например, в период руководства Лейбористской партией Нилом Кинноком из нее исключили фракцию «Активистов», захватывавших власть в местных ячейках и заставлявших других членов партии подчиняться или выходить из нее методами угроз и запугивания. Похожая опасность «недружественного поглощения» (как выразился Мойзес Найм) со стороны Движения чаепития существовала и в Республиканской партии США[1102]. Существует ряд причин, способствовавших падению престижа политических партий различных стран. По мнению Найма, одна из них — непредвиденные последствия более здорового прогресса, более свободных СМИ и роста числа независимых расследований, благодаря чему обнаружились факты коррупции, тщательно скрывавшиеся или замалчивавшиеся прежде[1103]. Но, по его предположению, такое «массовое очернительство» связано также и с тем, что партии стали в меньшей степени способны проводить между собой идеологические различия[1104]. В результате они «все меньше полагаются на популярность своих идеалов и идей и все больше на маркетинговые технологии, медийную привлекательность кандидатов и, конечно же, на умение привлекать финансирование»[1105].

По определению Джозефа Ная, лидер — тот, «кто помогает группе создавать и воплощать общие цели».

Критическое отношение к чересчур властолюбивым или самонадеянным лидерам совершенно не предполагает того, что руководство не должно играть заметную и важную роль. Обязанность разъяснять и обосновывать предпринимаемые шаги рядовым членам партии лежит на всех членах высшего руководства, а не только на ее лидере, даже когда эти шаги выглядят неожиданными или являются непопулярными по данным опросов общественного мнения. В условиях демократии опросы имеют важное значение (а в странах, идущих к авторитаризму, всегда чинят препятствия независимым социологическим исследованиям), но не освобождают руководителей от их ведущей роли. Лидерам в любом случае необходимо быть вместе со своими партиями, предоставлять им возможность задавать тон в общественной дискуссии, а не отделываться притворными консультациями, ибо отмирание партий означает отмирание демократии.

Лидеру несложно подкрепить свою собственную точку зрения соображениями своего ближайшего окружения. Обсудить в индивидуальном порядке и согласовать мнение по отдельному вопросу с большинством членов кабинета не представляет особого труда, если не считать потраченного на это времени. В большинстве своем, будучи озабоченными делами собственных ведомств, они не будут вникать в проблему очень глубоко, а в беседе с глазу на глаз с премьером они будут склонны соглашаться с его предложениями. Однако, когда речь идет о принципиальных вопросах политического курса правительства и правящей партии, качество государственного управления и уважение к демократическим ценностям предполагают необходимость вынесения вопроса на обсуждение правительственного комитета или, если потребуется, на заседание кабинета министров. Вполне возможно, что некоторые из участников таких обсуждений серьезно изучили вопрос и пришли к выводам, отличным от мнения премьера, которые они готовы убедительно обосновать. Вероятность превращения подобного мнения меньшинства во мнение большинства зависит от остальных членов руководства. Им надо будет не только по достоинству оценить эту противоположную точку зрения и целесообразность иного политического решения, но и проявить достаточную твердость в несогласии с мнением премьер-министра.

В случае продолжения упадка политических партий на их место будут приходить те, кто в силу своей наибольшей состоятельности может оказывать прямое воздействие на экономику и политику. Несмотря на огромные политические и социальные изменения, произошедшие с восемнадцатого века, высказывания Адама Смита и Джона Миллара, цитировавшиеся в главе 1, отнюдь не утратили своей актуальности. «Власть богатства очень велика даже в богатом и цивилизованном обществе», — указывал Смит. Схожим образом и его ученик Миллар замечал, что «власть, проистекающая из богатства, не только более значительна, чем та, которая приобретена за счет личных качеств, но и более устойчива и постоянна»[1106]. Демократическим противовесом власти личных состояний, богатых семей, крупного бизнеса и финансовых институций выступали именно политические партии с их массовым членством и организованностью (а наряду с ними и профсоюзы)[1107].

Лидеры, в основном ориентирующиеся на обладателей крупных состояний, создают почву для двух опасных явлений. Первое состоит в том, что их страны становятся в большей степени плутократиями, а не демократиями. Второе — в том, что политические партии все больше и больше будут уступать место группам прямого действия. Зачастую такие группы не особенно заинтересованы в соблюдении демократических норм и процедур и склонны впадать в характерные для революционеров прошлого ошибки, считая, что важен лишь результат, а цель оправдывает любые средства ее достижения. В отсутствие организации, политической последовательности и приверженности политическому плюрализму партий демократического толка такие группы могут расчищать путь авторитарным режимам, даже изначально руководствуясь праведным гневом против очевидной несправедливости, как, например, в случае недавних ближневосточных революций.

Лидерство в условиях авторитаризма и в условиях демократии

Миф может содержать долю правды, но тем не менее быть в высшей степени недостоверным. Некоторые из тех, кого считали сильными лидерами, действительно обладали огромной властью — Гитлер, Сталин, Мао Цзэдун, Ким Ир Сен или Саддам Хусейн. В этом смысле они были сильными лидерами. Мифической является упорно продвигавшаяся этими лидерами и их пропагандистами мысль о том, что каждый из них был уникально мудр, талантлив и прозорлив. Многие тоталитарные и авторитарные режимы не жалеют ресурсов для внедрения в сознание своих народов мысли о том, насколько им повезло иметь таких великих руководителей. В отсутствие альтернативных источников информации и критики историям, которые рассказывает режим, могут на какое-то время поверить, как, собственно, и происходит достаточно часто. Частью фальсификацией является также идея о том, что концентрация огромной власти в руках одного вождя была великим благом для страны. В действительности их тиранство приводило к катастрофическим последствиям.

Существует качественное различие между возможностями даже самого властолюбивого и самонадеянного лидера демократической страны и теми, которые есть у лидера авторитарного или тоталитарного режима. В условиях демократии, несмотря на любые старания лидера доминировать в политическом процессе, он, и что еще более существенно, его партия в конечном итоге ответственны перед электоратом. Тем не менее из рассмотрения лидерства в условиях и демократии, и авторитаризма следует ряд важных уроков и предостережений[1108]. Идея того, что лидеру виднее, а поэтому он обладает правом сосредоточить в своих руках непомерно большую часть исполнительной власти, существует не только в диктаторских режимах. А из предшествующих глав можно было заключить, что авторитарные системы не столь опасны на международной арене и преступны на родине, когда представляют собой в большей степени олигархию, а не самовластие.

Культ лидера, появившийся в фашистских и во многих (но не во всех) коммунистических государствах, наносил огромный ущерб. Но и в демократических странах налицо некоторые отзвуки того, что в нацистской Германии называлось «Fuehrerprinzip» (принцип вождя), а в Советском Союзе — единоначалием. Мы можем встретить их у политиков и политических обозревателей, которые хотели бы наделить большей властью высшее должностное лицо страны и предпочли бы заменить коллективное руководство на местах более персонифицированным. И в нацистской Германии, и в Советском Союзе (особенно при Сталине) принцип «большого босса» относился не только к фюреру или вождю на самой вершине. Он пронизывал всю властную иерархию сверху вниз, и мелкие гитлеры и сталины на региональном и местном уровнях могли оправдывать свой произвол тем, что начальник всегда один (и это всегда были именно начальники, а не начальницы). После смерти Сталина возникла и особенно подчеркивалась необходимость уравновесить единоначалие коллегиальностью[1109].

В условиях политического строя высокой степени авторитаризма у лидера, желающего провести радикальные реформы, есть основания пренебречь партийной организацией, которые отсутствуют у партийного лидера в условиях демократии. Поскольку сама эта партия обычно захватывает бразды правления насильственным путем, монополизирует и удерживает власть в собственных руках, поощряя конформизм и карая оппозицию (вплоть до сметной казни или в лучшем случае длительных тюремных сроков), она не обладает убедительными доказательствами своего морального или демократически подтвержденного права на руководство. Поэтому обязанности придерживаться норм системы не следовали ни Горбачев в своих попытках либерализации и демократизации политического строя Советского Союза, ни Дэн Сяопин в своем стремлении к переводу экономики Китая на рыночный путь развития. Исходя из соображений политического благоразумия, они оставались в рамках существующей системы ровно настолько, насколько это было нужно для проведения изменений, а случае Дэна — и в большей степени.

Как признавали даже его будущие враги, под председательством Горбачева в политбюро появилось больше пространства для свободной дискуссии и даже для открытой критики, чем при его предшественниках. Политбюро избрало Горбачева своим руководителем, не имея представления о его будущем политическом курсе. В то время это означало, что он автоматически становится лидером страны. До проведения качественной реформы системы у той же группы товарищей оставалась возможность сместить его и с одного, и с другого поста. Таким образом, здравый смысл диктовал Горбачеву необходимость использовать всю свою силу убеждения, чтобы увлекать за собой более консервативных коллег, а при невозможности достичь этого — совершать тактические отступления. С момента, когда в марте 1990 года в Советском Союзе был введен институт президентства, Горбачев стал все чаще пренебрегать мнением политбюро, что вызывало ярость остальных его членов. К тому моменту политбюро уже не являлось функциональным эквивалентом кабинета министров такой страны, как, например, Великобритания. Это был просто высший политический комитет стремительно теряющей поддержку Коммунистической партии, уже не являющийся средоточием власти в стране[1110].

* * *

В заключение стоит вновь упомянуть о нескольких значительных заблуждениях, составляющих основу мифа о сильном лидере. В парламентских демократиях налицо тенденция считать, что высший руководитель имеет большее значение, чем есть в действительности. Премьеру часто приписывают политические заслуги, достигнутые в основном усилиями других людей. Не менее часто считают достижением лидера партии и успех на выборах, хотя в действительности победа или поражение крайне редко бывают связаны с его или ее личностью. Еще более фундаментальной ошибкой было бы считать, что нам нужны лидеры, утверждающие свое политическое превосходство, пренебрегающие мнением коллег и принципами функционирования власти и в большей степени опирающиеся на тесный кружок лично преданных лиц, чем на свою политическую партию. Нельзя и невозможно считать признаком успешного лидера демократического правительства узурпацию власти, более свойственную отдельным министрам, и которая, при наличии противоречий с линией партии или правительства в целом, может выноситься на коллективное рассмотрение кабинетом министров. Лидеры, уверенные в том, что обладают правом на принятие личных решений в самых различных областях политики, и настойчиво пытающиеся реализовать подобную прерогативу, оказывают медвежью услугу и делу добросовестного государственного управления, и делу демократии. Они заслуживают не последователей, но критиков.

Благодарности

Я ДОЛЖЕН ВЫРАЗИТЬ СВОЮ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ КАК НЕПОСРЕДСТВЕННО в связи с этой книгой, так и всем тем, кто принимал участие в моем становлении как специалиста. В части последней я благодарен целому ряду организаций, в которых учился и работал, но хочу особо отметить две — Лондонскую школу экономики и Колледж Св. Антония Оксфордского университета. За пятьдесят лет, минувших со времен моей учебы в Лондонской школе экономики, программы обучения в британских высших учебных заведениях стали несколько более конкретизированными и специализированными. Поэтому я очень высоко ценю то, что во время обучения по программе бакалавра в Лондонской школе экономики мне довелось изучать не только политику и экономику, но и политическую и экономическую историю, социальную психологию и социологию, а также прослушать курсы лекций, которые Майкл Оукшотт читал по истории политических учений, Лайонел Роббинс — по истории экономических учений, Хильде Химмельвайт и Брэм Оппенхайм — по теории и методологии социальной психологии, а Леонард Шапиро — по государственному устройству и политике Советского Союза. Особую пользу мне как студенту принесла поддержка Джека Хейуорда, Кита Пантер-Брика, Алана Битти и Леонарда Шапиро. Еще большим я обязан оксфордскому Колледжу Св. Антония (и в широком смысле — Оксфордскому университету) за то, что он на протяжении более сорока лет является моей научной родиной, невзирая на многочисленные научные командировки, стажировки и визиты в качестве приглашенного преподавателя в другие страны. Колледж Св. Антония — аспирантура, специализирующаяся на общественных науках и истории нового времени — известен своими научными центрами, исследующими отдельные мировые регионы, в том числе Россию и Евразию, Европу, Африку, Дальний Восток, Ближний Восток и Латинскую Америку. Возможность обсуждать отдельные страны (а при написании этой книги — и их лидеров) с первоклассными специалистами по истории и политической жизни была очень полезной. Многие из них, как будет заметно по перечню личных благодарностей, являлись научными сотрудниками Колледжа Св. Антония, но находили возможность поделиться своими мыслями и временем с друзьями и коллегами из научных кругов Оксфорда, равно как и за их пределами.

Помимо тесных контактов с реальным политическим миром, существующих у Колледжа Св. Антония, я получил много полезного, в течение многих лет непосредственно общаясь с политиками-практиками как Великобритании, так и ряда других стран. Некоторые из таких знакомств были результатом участия в специальных консультациях для премьер-министров, лидеров партий и министров иностранных дел; другие — плодом участия в работе Мирового политического форума и Совета по взаимодействию, в рамках которого собираются бывшие главы государств и ведущие ученые; очень многие появились благодаря программе парламентской стажировки Колледжа Св. Антония. Здесь я называю поименно лишь некоторых общественных и политических деятелей, с которыми мне довелось вести интересные беседы на темы, прямо относящиеся к предмету этой книги — лидерству, власти и влиятельности в политике высокого уровня. В их числе сэр Майкл Барбер, Иван Беренд, (судья) Уильям Бёртлс, сэр Родрик Брейтуэйт, сэр Брайан Картледж, Анатолий Сергеевич Черняев, Патрик (лорд) Кормак, сэр Джеймс Крэйг, покойный Ралф (лорд) Дарендорф, Марк Фишер, Андрей Серафимович Грачев, экс-сенатор Гэри Харт, Джеффри (лорд) Хау, Дерри (лорд) Ирвайн, покойная Рита Климова, Найджел (лорд) Лоусон, Джек Ф. Мэтлок-мл., Вадим Андреевич Медведев, покойный Зденек Млынарж, Джойс (баронесса) Куин, член парламента сэр Малколм Рифкинд, покойный Георгий Хосроевич Шахназаров, Джиллиан (баронесса) Шепард, Стюарт (лорд) Вуд и покойный Александр Николаевич Яковлев.

Если считать это фоном книги, то представляется еще более важным подчеркнуть то, что находится на переднем плане. Широта диапазона подобной работы подразумевает необходимость отдать должное многим другим авторам. Надеюсь, что в примечаниях я полностью сделал это в отношении тех, кого я цитирую и на чьи труды опираюсь. Но я получал и непосредственную помощь от коллег-ученых. Я особенно благодарен за ответы на конкретные вопросы профессору Алану Барнарду (Эдинбургский универститет), профессору Джону Кертису (Университет Стратклайда), профессору Грэму Джиллу (Сиднейский университет), профессору Лесли Холмсу (Мельбурнский университет), д-ру Филипу Роббинсу (Колледж Св. Антония), профессору Артуру Стокуину (Колледж Св. Антония) и д-ру Энн Уосво (Колледж Св. Антония). Я не менее высоко ценю любезность моих коллег и друзей, которые, прочитав отдельные главы книги в рукописи, делали ценные замечания, а в некоторых случаях и необходимые исправления. За это особое спасибо Алану Энджеллу (Колледж Св. Антония), профессору Уильяму Байнарту (Колледж Св. Антония), профессору Джеффри Бесту (Колледж Св. Антония), д-ру Нику Чизману (Колледж Иисуса, Оксфорд), Малколму Дису (Колледж Св. Антония), профессору Ране Миттер (Колледж Св. Креста, Оксфорд), профессору Кеннету (лорду) Моргану (Куинз-колледж, Оксфорд), профессору Тони Николзу (Колледж Св. Антония), д-ру Алексу Правда (Колледж Св. Антония), д-ру Юджину Рогену (Колледж Св. Антония), профессору Ави Шлейму (Колледж Св. Антония), профессору Стиву Смиту (Колледж Всех душ, Оксфорд), профессору Альфреду Степану (Колумбийский университет, Нью-Йорк), профессору Арне Вестаду (ЛШЭ) и профессору Стивену Уайтфилду (Пемброук-колледж, Оксфорд). Отдельная благодарность Элу Степану за множество ободряющих разговоров и его ценные замечания к некоторым главам.

При этом более чем просто необходимо добавить, что никого из упомянутых выше не следует винить в высказанных мной взглядах или считать, что они полностью согласны с тем, что я написал. В отдельных случаях я полностью уверен в их несогласии, поскольку оспариваю сказанное или написанное ими.

Мне крайне повезло с моим британским литературным агентом Фелисити Брайан и ее блестящей командой Felicity Bryan Associates в Оксфорде. Не меньшей удачей стала работа и с моим американским литагентом, Джорджем Лукасом из Inkwell в Нью-Йорке. У меня сложилось удачное сотрудничество с моими издательствами, лондонским Bodley Head и нью-йоркским Basic Books, и я очень высоко ценю помощь и поддержку моих редакторов, в первую очередь Уилла Салкина и Стюарта Уильямса из Bodley Head, а также Тима Бартлетта из Basic Books. Я очень обязан редактору Basic Books Ларе Хаймерт, которая с самого начала проявила живой интерес к книге и довела ее до издания в США. Я очень хорошо понимаю, какую большую и необходимую работу проделали Кэтрин Эйлз и Джо Пикеринг в Лондоне и Мишель Джакоб и Леа Стекер в Нью-Йорке. Особой благодарности заслуживает прежде всего Йорг Хенсген из Bodley Head, который тщательно отредактировал книгу и сделал множество отличных предложений. В том числе они касались моментов, нуждавшихся в дополнительном уточнении и прояснении, так что некая толика вины за то, что и без того толстая книга сделалась еще немного толще, может быть возложена и на него. Я невероятно благодарен Сергею Богданову за прекрасный перевод, московскому литературному агенту Людмиле Сушковой и российскому редактору Дарье Бизяевой за заботу и внимание к этой книге. Наконец я, как всегда, безмерно обязан моей супруге Пэт, которая также внимательно вычитывала книгу в рукописи, оказывала любую помощь и мирилась с тем, что я работаю допоздна. К моменту, когда эти строки будут напечатаны, мы вместе будем проводить обещанный мной долгий отпуск.

~ ~ ~

Примечания

1

http://www.politico.com/story/2016/11/exit-polls-what-do-the-voters-want-230935.

2

Hillary Rodham Clinton, What Happened (Simon & Schuster, London, 2017), p. 334.

3

Charlie Laderman and Brendan Simms, Donald Trump: The Making of a World View (Tauris, London, 2017), p. 48.

4

http://www.foxnews.com/politics/2017/07/27/sessions-stands-by-russia-probe-recusal-in-face-trump-criticism-says-made-right-decision.html.

5

‘U. S. Image Suffers as Publics Around World Question Trump’s Leadership’, http://www.pewglobal.org/2017/06/26/u-s-image-suffers-as-publics-around-world-question-trumps-leadership, pp. 1–14, 8.

6

Там же, p. 1.

7

Там же, pp. 2, 13–14.

8

Jeff D. Colgan and Robert O. Keohane, ‘The Liberal Order is Rigged’, Foreign Affairs, Vol. 96, No. 3, 2017, pp. 36–44, 37–38.

9

Эта цифра (отклонили 54,7 %, одобрили 39,8 %) основана на подсчете Nate Silver всех основных опросов с учетом качества опроса, размера выборки, пристрастности и последних результатов. См.: ‘How popular is Donald Trump?’ (updated 1 February 2018), https://projects.fivethirtyeight.com/trump-approval-ratings/.

10

Самый красочный отчет об этом — не надежный в каждой детали, но содержащий много внутренней информации — это Michael Wolff ’s Fire and Fury (Little, Brown, London, 2018).

11

Там же, pp. 191, 246.

12

О «очень стабильном гении», см.: Gideon Rachman, ‘Trump and the many meanings of genius’, Financial Times, 23 January 2018.

13

Robert Mickey, Steven Levitsky and Lucan Ahmad Way, ‘Is America Still Safe for Democracy?’, Foreign Affairs, Vol. 96, No. 3, 2017, pp. 20–29, 27.

14

Там же, p. 29.

15

Там же.

16

Георгий Шахназаров, Цена свободы: реформация Горбачева глазами его помощника (Россика Зевс, Москва, 1993), стр. 77.

17

‘Stalin Reloaded?’, Berlin Policy Journal, http://berlinpolicyjournal.com/stalin-reloaded/, 11 July 2017.

18

Общественное мнение в цифрах, 2 (9), ВЦИОМ, Москва, январь 1990 г., стр. 6.

19

Giacomo Chiozza and Dragomir Stoyanov, ‘The Myth of the Strong Leader in Russian Public Opinion’, Problems of Post-Communism, 2017, pp. 1–15, p. 1: https://doi.org/10.1080/10758216.2017.1328984.

20

Там же, p. 8.

21

Там же, p. 12.

22

Martin Fletcher, ‘The Long March from Freedom’, New Statesman, 28 July‐10 August, 2017, pp. 43–47, 46.

23

Ezgi Basaran, Frontline Turkey: The Conflict at the Heart of the Middle East (Tauris, London, 2017), pp. 52–57, 172–180. См. так же: Basharat Peer, A Question of Order: India, Turkey, and the Return of Strongmen (Columbia Global Reports, New York, 2017), p. 149.

24

Basaran, Frontline Turkey, p. 193.

25

Amr Hamzawy, ‘Legalising Authoritarianism in Egypt’, Bulletin of the Centre for Arab & Islamic Studies (The Middle East and Central Asia), Australian National University, Vol. 24, No. 1, 2017, p. 7.

26

Alfred Stepan, ‘Multiple but Complementary, Not Conflictual, Leaderships: The Tunisian Democratic Transition in Comparative Perspective’, Daedalus, Vol. 145, No. 3, 2016, pp. 95–108, 103.

27

Там же, p. 106. Степан добавляет (p. 107): «Настало время для Соединенных Штатов и других демократических государств, чтобы молодой, но подвергающейся опасности демократии Туниса дать больший приоритет и помощь».

28

‘Keeping the Arab spring’s last hope alive’, Financial Times, 15 January 2018.

29

Geoffrey Macdonald and Luke Waggoner, ‘Dashed Hopes and Extremism in Tunisia’, Journal of Democracy, Vol. 29, No. 1, 2018, pp. 126–40, 127.

30

Gandhi, cited in Alfred Stepan, Juan J. Linz and Yogendra Yadav, Crafting State-Nations: India and Other Multinational Democracies (Johns Hopkins University Press, Baltimore, 2011), p. 53.

31

Там же, p. 84.

32

Christophe Jaffrelot, ‘Toward a Hindu State?’, Journal of Democracy, Vol. 28, No. 3, 2017, pp. 52–63, 57.

33

См.: Azeem Ibrahim, The Rohingyas: Inside Myanmar’s Genocide (Hurst, London, revised & updated edition, 2018), p. 149.

34

Roula Khalaf, ‘Aung San Suu Kyi and reckless human rights abuses’, Financial Times, September 2017; Emma Graham-Harrison, ‘Aung San Suu Kyi Damned by her silence’, Observer, 10 September 2017, и Julia Rampen, ‘Myanmar’s fallen hero: The silence of Aung San Suu Kyi’, New Statesman, 8–12 September 2017.

35

Zoltan Barany, ‘Burma: Suu Kyi’s Missteps’, Journal of Democracy, Vol. 29, No. 1, 2018, pp. 5–19, 14.

36

Там же, p. 7.

37

‘Xi Jinping «most powerful Chinese leader since Mao Zedong»’, http://www.bbc.co.uk/news/world-asia-china-41730948, 24 October 2017.

38

‘Chinese universities launch institutes to spread «Xi thought»’, Financial Times, 31 October 2017.

39

Sudhir Hazareesingh, ‘Man of the people’, Times Literary Supplement, 12 May 2017.

40

‘Macron faces first crisis after armed forces chief quits’, Financial Times, 20 July 2017.

41

Ronald Tiersky, ‘Macron’s World’, Foreign Affairs, Vol. 97, No. 1, 2018, pp. 87–96, at p. 88.

42

See Stefan Kornelius, Angela Merkel: The Chancellor and Her World (Alma Books, Richmond, 2013); and Matthew Qvortrup, Angela Merkel: Europe’s Most Influential Leader (Duckworth, London, expanded & updated edition, 2017).

43

‘Abe wins sweeping mandate for reform in decisive Japan election’, Financial Times, 23 October 2017.

44

Для хорошо информированного отчета о кампании референдума автора, близкого к Дэвиду Кэмерону, см.: Craig Oliver, Unleashing Demons: The Inside Story of Brexit (Hodder, London, updated 2017).

45

Nicholas Watt, ‘Hunt and Javid told of care plan just before manifesto launch’, http://www.bbc.co.uk/news/uk-politics-40298119, 16 June 2017.

46

Tim Shipman, Fall Out: Year of Political Mayhem (Collins, London, 2017), p. 437.

47

Там же.

48

George Eaton, ‘Mr Bric fears for Brexit Britain’, New Statesman, 1–7 December 2017.

49

https://blogs.spectator.co.uk/2017/10/theresa-mays-conservative-conference-speech-full-text/, pp. 1–29, at p. 2.

50

В качестве примера приведем первую фразу из статьи в одной уважаемой газете: «Уже многие годы налицо общее согласие в том, что Япония нуждается прежде всего в сильном лидере». См.: David Pilling, ‘Why a strong leader in Japan is a plus not a minus’, Financial Times, 18 July 2013.

51

John Rentoul, Tony Blair (Little, Brown, London, 1995), p. 427.

52

Э. Милибэнд, который выглядит достаточно уравновешенным, чтобы не походить на чрезмерно начальственного лидера, тоже попался на удочку. Возможно, опасаясь показаться слабым, он сказал в одном из интервью: «На этой работе [лидера Лейбористской партии] узнаёшь о себе много нового, например выяснилось, что я — человек стальной закалки…» Guardian, 7 January 2012. То, что в своем впечатляющем выступлении на ежегодной конференции Лейбористской партии 24 сентября 2013 года Милибэнд несколько раз использовал словосочетание «мое правительство» (говоря о том, чем будет заниматься следующее правительство лейбористов, а чем не будет), возможно, также было реакцией на призывы произвести впечатление сильного человека. Однако ни один лидер лейбористов или премьер, кроме Тони Блэра (который использовал первое лицо единственного числа куда чаще своего преемника), не употреблял конституционно неверный и политически высокомерный термин «мое правительство».

53

‘David Cameron and Ed Miliband clash over Lords reform’, http://www.bbc.co.uk/news/uk-politics-18798683.

54

Donald J. Savoie, Power: Where Is It? (McGill-Queen’s University Press, Montreal, 2010), p. 96.

55

Jonathan Malloy, ‘Prime Ministers and their Parties in Canada’, in Paul Strangio, Paul’t Hart and James Walter (eds.), Understanding Prime-Ministerial Performance: Comparative Perspectives (Oxford University Press, Oxford, 2013), pp. 151–171, p. 168.

56

Savoie, Power, p. 96.

57

Я крайне признателен Стивену Уайтфилду, под чьим руководством проводились исследования общественных настроений, за щедро предоставленные данные по этим посткоммунистическим европейским государствам. Курсив и интерпретация различий между странами — мои.

58

На диаметрально противоположной стороне шкалы находятся Болгария и Украина, где очень большая часть населения оказалась готова принять сильного лидера, отвергающего демократию. Это может быть отражением глубокого разочарования в том, что считалось демократией в этих странах. В случае Болгарии такой результат, скорее всего, связан с ярко выраженным народным возмущением (вплоть до сидячих забастовок в парламенте) уровнем коррупции в стране.

59

Max Weber, From Max Weber, translated, edited and with an introduction by H. H. Gerthand C. Wright Mills (Routledge&Kegan Paul, London, 1948), pp. 245–250, esp. p. 245.

60

S. Alexander Haslam, Stephen D. Reicher and Michael J. Platow, The New Psychology of Leadership: Identity, Influence and Power (Psychology Press, Hove and New York, 2011), p. 103.

61

Margaret Thatcher, The Downing Street Years (Harper Collins, London, 1993), pp. 6–7.

62

Лорд-канцлер Дерри Ирвайн возглавлял четыре комитета кабинета министров по вопросам конституционной реформы — по делегированию законодательных полномочий Шотландии и Уэльсу, по законодательству о гражданских правах, по закону о свободе информации и по реформе палаты лордов. Совместно с Дэвидом Милибэндом Ирвайн разрабатывал проект предвыборного манифеста Лейбористской партии 1997 года и в том числе позаботился о том, чтобы туда попали эти небезразличные ему вопросы конституционной реформы. Лейбористская партия твердо высказалась в поддержку проведения референдума о создании парламента Шотландии еще при Джоне Смите, предшественнике Блэра на посту лидера партии, и отказаться от него значило бы нанести слишком сильный удар по позициям лейбористов в Шотландии. (В тот момент Блэр посчитал, что новые законы будут частично пересекаться и, следовательно, должны разрабатываться под единым руководством. Это послужило одной из главных причин назначения Ирвайна главой всех четырех комитетов.)

63

Tony Blair, A Journey (Hutchinson, London, 2010), p. 516.

64

Важная роль в создании этих тестов принадлежала экономическому советнику Брауна Эду Боллзу (впоследствии члену парламента и министру), а лорд-канцлер Дерри Ирвайн помог в их написании юридической экспертизой.

65

Alistair Darling, ‘The lure of common sense’, Guardian, 11 September 2010.

66

Jonathan Powell, The New Machiavelli: How to Wield Power in the Modern World (Bodley Head, London, 2010), p. 112. Пауэлл утверждает, что «действительно больших идеологических расхождений» по вопросам экономической политики между Блэром и Брауном не было — «просто Гордон отказывался вовлекать в процесс Тони и дом номер 10» (Ibid., с. 113). Питер Манделсон справедливо замечает, что, «контролируя налоги и государственные расходы, любой министр финансов оказывает огромное влияние на все аспекты работы правительства». Но Браун обладал значительно бóльшим влиянием, чем многие другие министры финансов. По утверждению Манделсона, «оно было совершенно иного порядка». Браун «был убежден, что его собственная дальновидность и таланты его ближайших сотрудников приносят политике правительства гораздо больше пользы, чем все, что делается в доме номер 10». См.: Mandelson, The Third Man: Life at the Heart of New Labour (Harper Press, London, 2010), p. 240.

67

Blair, A Journey, p. 522.

68

См.: Richard Gunther, José Ramón Montero and Juan J. Linz (eds.), Political Parties: Old Concepts and New Challenges (Oxford University Press, Oxford, 2002).

69

Исключением из этого правила была отставка действующего премьер-министра Джона Мейджора с должности лидера Британской консервативной партии в июне 1995 года, предпринятая им с целью принудительного назначения новых выборов на этот пост. Мейджор не претендовал на монопольное мнение, но перед лицом постоянных выпадов в адрес правительства со стороны консерваторов-заднескамеечников он счел нужным продемонстрировать, кто обладает большей поддержкой. На выборах его оппонент Джон Редмонд получил 89 голосов, а сам Мейджор — 218. Количество голосов против действующего премьера было слишком значительным (особенно если добавить к ним восемь воздержавшихся и двенадцать испорченных бюллетеней), и Мейджору удалось лишь весьма незначительно укрепить свой авторитет. Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы он продолжил работу до следующих выборов в мае 1997 года. См.: John Major, The Autobiography (Harper Collins paperback, 2000), pp. 617–647.

70

Blair, A Journey, p. 545.

71

Powell, The New Machiavelli.

72

Там же, p. 59.

73

Thomas Carlyle, On Heroes, Hero-Worship, and The Heroic in History (Chapman & Hall, London, 3rd ed., 1846), p. 1.

74

Louis Fisher, Presidential War Power (University of Kansas Press, Lawrence, 2nd ed., 2004); and David Gray Adler, ‘Louis Fisher on the Constitution and War Power’, PS: Political Science and Politics, vol. 46, No. 3, 2013, pp. 505–509.

75

В связи с точкой зрения Фишера можно сделать два замечания общего характера. Первое состоит в том, что конгресс как таковой остается одним из самых могущественных законодательных органов мира. Благодаря разделению властей он способен расстраивать планы исполнительной власти успешнее, чем подавляющее большинство его аналогов в других странах (следует отметить, правда, что в первую очередь это относится к вопросам внутренней политики). Второе замечание состоит в том, что президент обладает намного большей демократической легитимностью, чем сенат (в отличие от палаты представителей). По сравнению с другими верхними палатами сенат на редкость нерепрезентативен по отношению к населению страны в целом. (Разумеется, еще меньше демократической легитимности у британской палаты лордов, ранее формировавшейся по наследственному принципу, а ныне в основном по назначению. Однако теперь это совещательный и ревизионный орган, уже не обладающий правом вето.) Равное представительство в сенате каждого из штатов означает, что голос сенатора от Вайоминга весит почти в семьдесят раз больше голоса сенатора от неизмеримо более населенной Калифорнии. См.: Alfred Stepan and Juan J. Linz, «Comparative Perspectives on Inequality and the Quality of Democracy in the United States», Perspectives on Politics, Vol. 9, No. 4, 2011, pp. 841–856, esp. 844 and 846. Кроме того, по сравнению с подавляющим множеством законодательных органов других стран сенат сильнее влияет на назначения федеральных чиновников (больше, чем палата представителей) и формирование правительства. Это касается и назначений на ключевые посты во внешнеполитических и оборонных ведомствах.

76

Fisher, Presidential War Power, esp. pp. 278–279.

77

Там же, pp. 261–262.

78

Cf. James Blitz, ‘A long week: Putin’s diplomatic gambit’, Financial Times, 14 September 2013.

79

Fisher, Presidential War Power, pp. 81–104.

80

По мнению Фишера, однако, резолюции Совета Безопасности ООН имеют меньшее значение, чем американская Конституция. Первые он считает не более чем «заманчивыми, но сомнительными источниками власти» (Там же, p. 81).

81

Тем не менее многие считают решение Трумэна применить атомную бомбу против двух густонаселенных японских городов громадным пятном на его биографии. Говорилось о том, что «показательное испытание на ненаселенной территории было бы намного более гуманным средством достижения той же цели», то есть быстрого окончания мучительной для обеих сторон войны в Японии. См.: Richard F. Haynes, The Awesome Power: Harry S. Truman as Commander in Chief (Louisiana State University Press, Baton Rouge, 1974), p. 269.

82

Robert L. Beisner, Dean Acheson: A Life in the Cold War (Oxford University Press, Oxford, 2006), p. 27.

83

Percy Cradock, In Pursuit of British Interests: Reflections on Foreign Policy under Margaret Thatcher and John Major (John Murray, London, 1997), p. 24.

84

Richard E. Neustadt, Presidential Power and the Modern Presidents: The Politics of Leadership from Roosevelt to Reagan (Free Press, New York, 1990), p. 10.

85

Там же.

86

Тем не менее Эйзенхауэр оказался лучше подготовлен к гражданскому управлению, чем другой перешедший в политику военный, герцог Веллингтон. В 1828 году, проведя свое первое заседание кабинета в качестве британского премьер-министра, он заметил: «Странное дело. Я отдал им приказы, а они захотели остаться и обсудить их». Питер Хеннесси писал, что эту историю рассказал в послеобеденном выступлении Питер Уокер, министр энергетики в правительстве Тэтчер. После паузы Уокер добавил: «Как же я рад, что сегодня у нас совсем не такие премьер-министры». (Peter Hennessy, Cabinet (Basil Blackwell, Oxford, 1986), p. 121.)

87

Harry S. Truman, Off the Record: The Private Papers of Harry S. Truman, edited by Robert H. Ferrell (Harper & Row, New York, 1980), p. 96. В своем прощальном обращении к нации по радио и телевидению в январе 1953 года Трумэн сказал: «Когда скончался Франклин Рузвельт, я подумал, что есть миллион людей, лучше подготовленных к выполнению президентских обязанностей, чем я. Но это была моя работа, и делать ее надо было мне». Цит. по: David McCullough, Truman (Simon & Schuster, New York, 1992), pp. 919–920.

88

Truman, Off the Record, p. 207.

89

Там же, p.211.

90

Roy Jenkins, Truman (Collins, London, 1986), p. 187.

91

Haynes, The Awesome Power, p. 255.

92

В то же время существовала некая «Доктрина Трумэна». Такое название получила провозглашенная Трумэном в марте 1947 года политика сдерживания коммунистической экспансии, в том числе и военными средствами в случае необходимости. Изначально она была направлена конкретно на предотвращение коммунистических переворотов в Греции и Турции, после того как британцы признали, что больше не имеют экономических возможностей препятствовать такому развитию событий.

93

Stephen Graubard, The Presidents: The Transformation of the American Presidency from Theodore Roosevelt to George W. Bush (Allen Lane, London, 2004), p. 326.

94

Так, на основе ничем не обоснованного допущения, что по причине своей меньшей по сравнению с 1950-ми годами численности британские политические партии в меньшей степени представляют интересы широких масс населения, один видный политический комментатор выражает озабоченность тем, что из-за этого лидерам партий «стало еще труднее руководить ими». См.: Andrew Rawnsley, ‘The numbers that add up to trouble for all political parties’, Observer, 14 July 2013. Однако из приведенного Ронсли примера непонятно, почему руководитель, избранный электоратом, включающим и рядовых членов его партии, будет «в большей степени представлять интересы масс», чем сто девяносто тысяч членов Лейбористской партии по состоянию на 2013 год. В действительности же лидерам лейбористов Джону Смиту, Тони Блэру, Гордону Брауну и Эду Милибэнду приходилось намного легче с меньшей по численности и якобы не столь репрезентативной партией, чем Хью Гейтскеллу, возглавлявшему ее в 1950-х годах, когда в ней насчитывалось более миллиона членов.

95

В ходе начавшегося в 2008 году финансового кризиса и последовавшего за ним продолжительного периода экономических трудностей появилась тенденция к большей востребованности технократов, а не «харизматических лидеров». Это явление — далеко не столь же большое зло, как взлет Муссолини и Гитлера, но оно также представляет собой угрозу демократии и ни в коем случае не заменяет ее.

96

Ed Pilkington, ‘«The Taliban thought the bullet would silence us. But they failed», defiant Malala tells the UN’, Guardian, 13 July 2013.

97

В своей речи Малала Юсуфзай говорила, что «экстремисты боятся книг и ручек» и что «их пугает право голоса для женщин». Однозначно подчеркнув свою приверженность исламу, который она назвала «религией мира, гуманизма и братства», она сказала, что эта религия не только утверждает право каждого ребенка на получение образования, но и вменяет это в обязанность. Она презрительно отозвалась о представлении талибов о святости, назвав их «консервативными ничтожествами», готовыми отправлять девочек в ад «только за то, что они ходят в школу». (Там же)

98

Там же.

99

David Remnick, The Bridge: The Life and Rise of Barack Obama (Picador, London, 2010), p. 574.

100

Jean Blondel, Political Leadership: Towards a General Analysis (Sage, London, 1987), pp. 19–26.

101

«Преобразующий» и «операционный» — любимая дихотомия Джеймса Макгрегора Бёрнса. См.: Burns, Leadership (Harper & Row, New York, 1978); и Burns, Transforming Leadership: A New Pursuit of Happiness (Atlantic Books, London, 2003).

102

Ronald L. Meek, Social Science and the Ignoble Savage (Cambridge University Press, Cambridge, 1976).

103

См.: Christian Marouby, ‘Adam Smith and the Anthropology of the Enlightenment: The «Ethnographic» Sources of Economic Progress’ in Larry Wolff and Marco Cipolloni (eds), The Anthropology of the Enlightenment (Stanford University Press, Stanford, 2007), pp. 85–102; Alan Barnard, Social Anthropology and Human Origins (Cambridge University Press, Cambridge, 2011); и Barnard, History and Theory in Anthropology (Cambridge University Press, Cambridge, 2000).

104

Meek, Social Science and the Ignoble Savage, pp. 238–239.

105

Emma Rothschild, Economic Sentiments: Adam Smith, Condorcet, and the Enlightenment (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 2001), p. 242.

106

Схожим образом, и доводы Смита в пользу политических и экономических свобод не имеют ничего общего с огульным отстаиванием интересов бизнеса. Напротив, именно Смит писал: «Когда представители одного и того же ремесла встречаются между собой, даже для увеселения и развлечений, редко бывает, чтобы их разговор не вылился в заговор против остальных или в какое-либо ухищрение ради повышения цен». (Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, edited by R. H. Campbell and A. S. Skinner, Clarendon Press, Oxford, 1976, Vol. 1, p. 145.) За современными примерами того, что он имел в виду, ходить далеко не придется: достаточно взглянуть на мир больших финансов с его «милыми» негласными договоренностями о размерах вознаграждений высшего руководства.

107

Последний раз Америка выбирала себе в президенты человека ростом ниже среднего в конце девятнадцатого века — им был Уильям Маккинли. (См.: Tim Harford, «Since you asked», Financial Times, 11 May 2013.) С тех пор в 60 % случаев на президентских выборах побеждал кандидат более высокого роста, чем его главный соперник. То, что на протяжении последних 110 лет рост успешных кандидатов превышал среднестатистический показатель американских мужчин, может быть как-то связано с социальным происхождением большинства президентов, которые, с некоторыми заметными исключениями, были выходцами из наиболее обеспеченных слоев общества. Настолько, насколько вывод о значении роста вообще уместен, он относится к вождям, избираемым более широким кругом лиц — племенем, политической партией или электоратом. Наиболее часто приводимый обратный пример — низкорослые авторитарные правители, к которым неприменим тезис об электоральной важности рослости. К ним относятся, например, Наполеон Бонапарт, Иосиф Сталин и Дэн Сяопин, а также наследные монаршие особы, такие, как королева Елизавета I и королева Виктория.

108

Adam Smith, Lectures on Jurisprudence, edited by R. L. Meek, D. D. Raphael and P. G. Stein (Clarendon Press, Oxford, 1978). Я пользовался этим самым академическим изданием собрания сочинений Смита. Однако в приводимых мною цитатах я модернизировал и исправлял орфографию там, где редактура сохранила архаичное написание самого Смита и ошибки конспектировавших его студентов. Смит был настолько большим перфекционистом, что, будучи при смерти, велел уничтожить рукопись книги о законодательстве и государственном управлении, которую не успел завершить так, как считал нужным. Он был бы в ужасе, узнав, что вместо нее будут изданы студенческие конспекты его лекций, легших в основу этой незавершенной книги. Тем не менее эти конспекты дают более чем достаточное представление о ценности утраченной книги. Смит преподавал в Глазго с 1751-го по начало 1764 года (с 1752 года в качестве профессора моральной философии).

109

Smith, Lectures on Jurisprudence, pp. 201–202.

110

Ранее это же утверждал Джон Локк (Two Treatises of Civil Government, Everyman Edition, Dent, London, 1953, p. 180; first published 1690).

111

Сельское хозяйство возникло раньше, чем считал Смит, а смешанные формы добычи средств к пропитанию были распространены шире, чем это представлял он и его современники. Существуют археологические свидетельства того, что охотники-собиратели Новой Гвинеи занимались земледелием уже в VII тысячелетии до н. э. См.: Jared Diamond, Guns, Germs and Steel: A Short History of Everybody for the Last 13,000 Years (Vintage, London, 2005), p. 148. Более того, Кристиан Маруби замечает: «Теперь нам известно, что, за исключением суровых условий арктических регионов, более половины, а часто и более 70 % рациона охотников-собирателей составляли пищевые продукты растительного происхождения. Разумеется… нельзя ставить в вину Адаму Смиту незнание результатов исследований в области экономической антропологии, предпринятых лишь в 1960-х годах» (Marouby, ‘Adam Smith and the Anthropology of the Enlightenment’, p. 90).

112

Turgot on Progress, Sociology and Economics, translated and edited by Ronald L. Meek (Cambridge University Press, Cambridge, 1973), p. 72. В этой главе я уделяю внимание теории четырех стадий главным образом потому, что ее сторонники живо интересовались развитием форм государственной власти и политического руководства. В свете более поздних достижений научной мысли теория четырех стадий может показаться в высшей степени упрощенной. Однако смелое обобщение служит хорошим противоядием партикуляризму некоторых антропологических течений, стремящихся подчеркнуть абсолютную уникальность каждого племени или вписать их опыт в еще более сложные и разнородные типологии.

113

David Hume, ‘Of the First Principles of Government’, in Hume, Essays and Treatises on Several Subjects Containing Essays, Moral, Political and Literary: A New Edition, Vol. 1 (Cadell, London, 1788), p. 37.

114

Hume, ‘Of the Origin of Government’, in Hume, Essays, p. 43.

115

Там же. Некоторые антропологические исследования последних десятилетий предоставляют эмпирические доказательства предположения Юма. Так, в горных местностях Папуа — Новой Гвинеи «отдельные „военачальники“ начинают вести себя как важные фигуры, в частности, опираясь на более широкий круг знакомств, чем у обычных людей, и „войсковые старшины“ постепенно превращаются в манипуляторов общественными связями и богатствами». См.: Pierre Lemonnier, ‘From great men to big men: peace, substitution and competition in the Highlands of New Guinea’, in Maurice Godelier and Marilyn Strathern (eds.), Big Men and Great Men: Personifications of Power in Melanesia (Cambridge University Press, Cambridge, 1991), pp. 7–27, at p. 19.

116

Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, edited by R. H. Campbell and A. S. Skinner (Clarendon Press, Oxford, 1976), vol. 2, p. 711.

117

Там же.

118

Данные антропологических исследований двадцатого века оказались созвучны целому ряду обобщений Смита. Так, например, касаясь вопроса появления лидеров в среде южносуданских нуэров, Люси Мэйр пишет: «Наиболее привлекательным типом человека, с которым люди готовы иметь дело, наверняка будет старший из проживающих в деревне братьев, у которых есть уже свои взрослые дети». Такой неформальный лидер должен быть сравнительно богат (судя по количеству принадлежащего ему скота) и обладать авторитетом, заработанным «в боях в молодости, умением убеждать или ритуальными способностями (которые, как считается, передаются по наследству)». См.: Mair Primitive Government (Penguin, Harmondsworth, 1962), p. 64. Однако вождей у нуэров не было. Не было единственного человека, наделенного правом окончательного решения. Вместо этого было несколько человек, к которым, как считалось, «стоило прислушиваться». Здесь, как и повсюду в Африке, вождей насаждали колониальные власти (не в последнюю очередь британские), приносившие с собой свою иерархическую культуру и желание иметь признанного лидера, с которым можно взаимодействовать (Mair, ibid., pp. 257–258). Работа Мэйр остается единственной в своем роде, поскольку в ней обобщены данные антропологических исследований множества различных племен из разных африканских стран с фокусом на их руководство, распределение полномочий и разрешение конфликтов. Она однозначно подтверждает, что вожди существовали далеко не везде. У алуров Западной Уганды имелись «признанные наследственные вожди», а у соседних народностей ленду и окебу вождей не было. Считалось, что вожди алуров обладают волшебной способностью призывать дождь, но их обычной функцией было разрешение споров, вызвавших вооруженные конфликты. Соответственно, к их услугам обращались не имеющие своих вождей народности, которые иногда просили прислать к ним кого-то из сыновей вождя, чтобы он урегулировал конфликт и стал их вождем (Mair, Там же, pp. 120–121). Даже в группах с общей идентичностью отсутствие властных средств урегулирования серьезных разногласий может быть смертельно опасным. К концу 1970-х годов численность охотников-собирателей фаю в Новой Гвинее сократилась примерно с 2000 до 400 человек, разбившихся на четыре клана. Это было результатом взаимной резни, произошедшей в отсутствие общественных или политических механизмов разрешения споров. См.: Diamond, Guns, Germs and Steel, pp. 205–266.

119

Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Weatlh of Nations, p. 712.

120

Там же.

121

Там же, pp. 712–713.

122

Там же, p.713.

123

Там же. В природе никогда не существовало «великой семьи», продолжает Смит, «полностью обязанной своим блеском наследию мудрости и благодетели».

124

Smith, Lectures on Jurisprudence, p. 323.

125

Там же.

126

Там же. Русские «революции», о которых говорит Смит, были, скорее, дворцовыми переворотами. Крестьянские восстания в России восемнадцатого века кончались очень плохо для бунтовщиков. Интересно, что в числе слушателей курса лекций, в котором Смит упоминал о недавних событиях в России, были двое русских студентов, Семен Ефимович Десницкий и Иван Андреевич Третьяков, проучившихся в университете Глазго шесть лет. Впоследствии оба они стали профессорами Московского университета. См.: A. H. (Archie) Brown, ‘Adam Smith’s First Russian Followers’ in A. S. Skinnerand, T. Wilson (eds), Essays on Adam Smith (Clarendon Press, Oxford, 1975), pp. 247–273.

127

John Millar, The Origin of the Distinction of Ranks, 3rd edition, 1779, reprinted in William C. Lehmann (ed.), John Millar of Glasgow 1735–1801: His Life and Thought and his Contributions to Sociological Analysis (Cambridge University Press, Cambridge, 1960), p. 254. Джон Локк ранее обосновывал право народа восставать против тиранического правления (с характерным вниманием к правам собственности). «Целью правления является благо человечества; а что лучше для человечества — это чтобы народ всегда был предоставлен ничем не ограниченной воле тирании или чтобы можно было иногда оказывать сопротивление правителям, когда они переходят всякую меру в использовании своей власти и направляют ее на уничтожение, а не на сохранение собственности своего народа?» (Locke, Two Treatises of Civil Government, p. 233.)

128

Millar, The Origin of the Distinction of Ranks, p. 250.

129

Там же, p.271.

130

Там же, pp. 263 and 271 (курсив оригинала).

131

В 1690 году Локк предположил, что, «оглядываясь назад на такое расстояние, какое допускают летописи, сохранившие сведения о заселении земного шара, и история народов, мы обычно обнаруживаем, что правление находилось в одних руках». (Two Treatises of Civil Government, p. 168).

132

Наиболее полное научное описание государственной власти от ее зарождения и до двадцатого века содержится в S. E. Finer, The History of Government From the Earliest Times, 3 volumes (Oxford University Press, Oxford, 1997).

133

Finer, The History of Government, vol. III, p. 1476.

134

Фраза «демократия в рассрочку» заимствована у Dankwart A. Rustow, ‘Transitions to Democracy: Toward a Dynamic Model’, Comparative Politics, vol. 2/3, 1970, pp. 337–363, at p. 356. Относительно утверждения о том, что дальнейшая демократизация в Британии девятнадцатого века угрожала свободам, см.: Albert O. Hirschman, The Rhetoric of Reaction: Perversity, Futility, Jeopardy (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 1991), pp. 86–101.

135

Об этом разговоре между Джонсоном и Александром Босуэллом сообщил сэр Вальтер Скотт, а не сам Босуэлл. It was Sir Walter Scott, rather than James Boswell, who reported this particular exchange in a conversation between Johnson and Alexander Boswell (Lord Auchinleck). Великий специалист по Босуэллу Фредерик Поттл не ручался за точность передачи Скоттом этого разговора. См.: Boswell’s Journal of a Tour to the Hebrides with Samuel Johnson, L L. D., edited by Frederick A. Pottle and Charles H. Bennett (Viking Press, New York, 1936), pp. 375–376.

136

Роберт А. Даль отмечает, что единственным делегатом конвента, благосклонно относившимся к монархии, был Александр Гамильтон, и эта позиция способствовала снижению его авторитета. См.: Dahl, How Democratic Is the American Constitution? (Yale University Press, New Haven, 2nd ed., 2003), p. 11.

137

Один из наиболее радикальных представителей шотландского Просвещения и ярый противник рабства в любых его проявлениях, Джон Миллар, не счел необходимым изменить хоть строчку в одном из абзацев для третьего издания своего труда «Происхождение различия рангов» в 1779 году, спустя три года после американской Декларации независимости. Последующее появление американской Конституции также никак не умалило силу его довода относительно пропасти между риторикой и реальной действительностью. Миллар писал: «Забавно наблюдать, как те же люди, кто пускается в высокие рассуждения о политических свободах и считает привилегию вводить собственные налоги одним из неотчуждаемых человеческих прав, со спокойной совестью содержат немалое число себе подобных в условиях лишения не только собственности, но и почти любых прав вообще. Вряд ли можно выдумать что-либо еще, что могло бы столь же очевидно показать смехотворность либерального учения или продемонстрировать, сколь мало самую суть поведения человека направляют какие-либо философские воззрения».

138

Dahl, How Democratic is the American Constitution?, p. 16.

139

Там же, p. 31. Даль имеет в виду, что, избираясь на свой первый президентский срок, Джордж Буш-мл. получил примерно на 540 000 голосов меньше (около 0,5 % общего количества), чем его соперник Эл Гор, но смог незначительно опередить последнего в коллегии выборщиков.

140

Alexis de Tocqueville, Democracy in America, translated by George Lawrence, edited by J. P. Mayer (Anchor Books, New York, 1969), p. 101.

141

Finer, The History of Government, vol. III, p. 1526.

142

Предложенный законопроект и так не был очень уж радикальным, а при прохождении через конгресс стал еще более размытым вследствие многочисленных уступок законодателям и лоббистам. В целом же, как отметил Джон Кэй, «американцы вступают в дебаты по вопросам здравоохранения, которые в Европе вообще не являются предметом обсуждения. Мировой опыт состоит в том, что только богатые могут оплачивать страхование своего физического или экономического благополучия. Все остальные обращаются за этим к государству, причем в Швеции с бóльшим успехом, чем в Сомали» (Kay, ‘Only market evangelists can reconcile Jekyll with Hyde’, FinancialTimes, 6 June 2012).

143

Edward Luce, ‘Obama wins a healthcare battle, but the war rages on’, Financial Times, 2 July 2012.

144

Дворкин предполагает, что Верховный судья Робертс хотел «предупредить возможные обвинения в политической ангажированности» по целому ряду дел, которые в ближайшем будущем должны были поступить на рассмотрение Верховного суда (в том числе законодательство об абортах и Закон об избирательных правах 1965 года). См.: Ronald Dworkin, ‘A Bigger Victory Than We Knew’, New York Review of Books, vol. LIX, No. 13, 16 August — 26 September 2012, pp. 6–12, at p. 8.

145

Tocqueville, Democracy in America, p. 270.

146

Однозначной оценки французской революции нет и по сей день. Некоторые ученые полагают, что разрыв с прошлым был далеко не столь эпохальным, как настаивали революционеры. Первым и самым известным из тех, кто указывал на черты преемственности между Ancien Régime и послереволюционной Францией, был А. Токвиль. Хиршман считает, что своей настойчивостью относительно «бесполезности» французской революции Токвиль завоевал недружелюбное отношение как со стороны ее главных участников, так и будущих историков, сделавших делом своей жизни изучение этой революции как переломного момента нового времени. См.: Hirschman, The Rhetoric of Reaction, pp. 48–49 and 138–139.

147

См., в частности: Stephen F. Cohen, Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography 1988–1938 (Wildwood House, London, 1974), особенно с. 131 и c. 144; и Baruch Knei-Paz, The Social and Political Thought of Leon Trotsky (Clarendon Press, Oxford, 1978), pp. 392–410.

148

Finer, The History of Government, vol. III, p. 1540.

149

Jonathan I. Israel, Democratic Enlightenment: Philosophy, Revolution, and Human Rights 1750–1790 (Oxford University Press, New York, 2011), p. 928.

150

Статистика на основе сравнения данных экзитполов 2004-го и 2008 годов. См.: Kate Kenski, Bruce W. Hardy and Kathleen Hall Jamieson, The Obama Victory: How Media, Money and Message Shaped the 2008 Election (Oxford University Press, New York, 2010), p. 103. Авторы говорят, что им «удалось выявить определенное влияние расовых предубеждений на итоги голосования. Но кампания Обамы обеспечила высокую явку чернокожих и завоевала голоса белого населения за пределами южных штатов, что позволило полностью компенсировать голоса, поданные против Обамы» (ibid.). Стоит заметить, что с 1968 года республиканцы традиционно пользуются поддержкой большинства белого населения, однако по мере изменений в этническом составе американцев это преимущество утрачивает свое значение. В 2008 году черные и испаноязычные избиратели активнее голосовали за кандидата от Демократической партии — за Обаму проголосовало на 7 % больше афроамериканцев и на 14 % больше испаноязычных граждан, чем за Керри в 2004 году.

151

Если, как утверждает Джон Данн, «демократия есть прежде всего политическая власть, осуществляемая исключительно путем убеждения большинства», то в девятнадцатом веке демократизация действительно достигла важных успехов, отчасти под воздействием американской и французской революций. См.: Dunn, Setting the People Free: The Story of Democracy (Atlantic Books, London, 2005), p. 132.

152

Ср. W. G. Runciman, The Theory of Cultural and Social Selection (Cambridge University Press, Cambridge, 2009), pp. 42–45; и Diamond, Guns, Germs and Steel, pp. 271–278.

153

Barnard, Social Anthropology and Human Origins, pp. 49–50.

154

Diamond, Guns, Germs and Steel, p. 272. Даймонд замечает также: «В традиционном обществе Новой Гвинеи двое незнакомых между собой туземцев, случайно встретившихся за пределами своих деревень, долго вспоминали всех своих родственников, чтобы попытаться установить факт взаимного родства и, следовательно, причину, по которой не нужно друг друга убивать» (Ibid., pp. 271–272).

155

В то время Салинс придерживался марксистских взглядов, от которых позже отошел. Это описание его видения перехода от важных персон к вождям взято из Adam Kuper, Culture: The Anthropologists’ Account (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 2001), pp. 163–164.

156

Diamond, Guns, Germs and Steel, p. 273.

157

Таким образом, вожди появлялись в горных местностях Мексики, Гватемалы, Перу и Мадагаскара, но не в Новой Гвинее. Ibid., p. 423.

158

Paul Chaisty, Nic Cheeseman and Timothy Power, ‘Rethinking the «pres-identialism debate»: conceptualizing coalitional politics in cross-regional perspective’, Democratization (2012) DOI: 10.1080/13510347.2012.710604.

159

Paul Collier, War, Guns and Votes: Democracy in Dangerous Places (Bodley Head, London, 2009), pp. 230–231. Коллиер замечает также, что модное стремление к мультикультурализму приводит к недооценке «права меньшинств на системы, которые прежде всего основываются на преобладающем ощущении национального единства» (ibid., p. 185). Антиколониальное движение во многом способствовало национальному единству. Одним из факторов успеха Джулиуса Ньерере в деле развития национального самосознания был язык межнационального общения, в данном случае — суахили. Такого преимущества не было у многих других африканских лидеров. В некоторых случаях попытки создания единой нации, которые следует различать с государственным строительством, бывают контрпродуктивными. Об этом см.: Alfred Stepan, Juan J. Linz and Yogendra Yadav, Crafting State-Nations (Johns Hopkins University Press, Baltimore, 2011).

160

Collier, War, Guns and Votes, pp. 51–52.

161

Там же., p. 52.

162

Разумеется, одно не отменяет другое. Если бы отсутствие согласия в определениях явления было основанием для отрицания его существования, следовало бы прекратить воспринимать всерьез такие фундаментально важные понятия, как свобода и демократия. Весомую формулировку дает Клиффорд Геертз: «Полагая, вместе с Максом Вебером, что человек есть животное, запутавшееся в сетях значений, сплетенных им самим, я считаю этими сетями культуру, из чего следует, что ее анализ требует не экспериментального подхода с целью выявления закономерностей, а интерпретирующего, с целью обнаружения смысла». См.: Geertz, The Interpretation of Cultures (Basic Books, New York, 1973), p. 5. Интересная критика «применения метода определения коллективных групповых установок позитивистами» и применения «семиотического чтения культуры интерпретивистами» у Stephen Welch, The Theory of Political Culture (Oxford University Press, Oxford, 2013).

163

Или, как замечает Ричард У. Уилсон: «В самом общем смысле политические культуры есть построенные обществом нормативные системы, являющиеся продуктом как социальных, … так и психологических … влияний, но не сводящиеся к каждому из них. У них есть традиционные качества, определяющие не только искомые цели, но и соответствующие средства достижения этих целей. Нормы не примыкают к юридическим значениям, хотя часто пересекаются с ними». См.: Wilson, ‘The Many Voices of Political Culture: Assessing Different Approaches’, World Politics, vol. 52, No. 2, 2000, pp. 246–273, p. 264.

164

Ценности следует отличать от взглядов. Их значительно меньше, и тем не менее, как указывает Стэнли Фелдман, они «более многочисленны, чем единственный идеологический аспект, с которым обычно подходят к оценке политического конфликта». Фелдман замечает, что, хотя ценностные приоритеты «могут медленно изменяться с течением времени» по мере приспособления людей к меняющимся условиям, они «достаточно инертны… для того, чтобы придавать стабильность оценкам и поведению». См.: Feldman, ‘Values, Ideology, and the Structure of Political Attitudes’, in David O. Sears, Leonie Huddy and Robert Jervis (eds.), Oxford Handbook of Political Psychology (Oxford University Press, New York, 2003), pp. 477–508, at p. 479.

165

Убедительные доказательства в пользу такого утверждения (в более широком культурном контексте) у Geert Hofstede, Culture’s Consequences: International Differences in Work-Related Values (Sage, Beverly Hills and London, 1980).

166

Le Monde, 13 September 2010; and Financial Times, 14 September 2010.

167

В своей известной работе Роберт Путнэм сравнил исторически обусловленные политические культуры разных регионов Италии и отметил значение общественной деятельности на севере страны и связь между силой гражданских объединений и эффективностью демократических институтов. См.: Robert D. Putnam, Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy (Princeton University Press, Princeton, N. J., 1993).

168

Vztah Čechů a Slovaků k dějinám (ČSAV, Prague, 1968), p. 7; и Archie Brown and Gordon Wightman, ‘Czechoslovakia: Revival and Retreat’ in Brown and Jack Gray (eds.), Political Culture and Political Change in Communist States (Macmillan, London, 1977), pp. 159–196, p. 164.

169

Председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин называл Дубчека «подлецом номер один». См.: Archie Brown, The Rise and Fall of Communism (Bodley Head, London, and Ecco, New York, 2009), pp. 395–396.

170

Ivan Krastev and Stephen Holmes, ‘An Autopsy of Managed Democracy’, Journal of Democracy, vol. 23, No. 3, 2012, pp. 32–45, at pp. 35–36.

171

Дубин Б. Сталин и другие. Фигуры высшей власти в общественном мнении современной России // Мониторинг общественного мнения, № 2 (64), март — апрель 2003, c. 26–40, с. 34.

172

Timothy J. Colton and Michael McFaul, Popular Choice and Managed Democracy: The Russian Elections of 1999 and 2000 (Brookings Institution, Washington, DC, 2003), pp. 220–223.

173

Jeffrey W. Hahn, ‘Yaroslavl’ Revisited: Assessing Continuity and Change in Russian Political Culture’, in Stephen Whitefield (ed.), Political Culture and Post-Communism (Palgrave Macmillan, Basingstoke, 2005), pp. 148–179, at p. 172.

174

Дубин Б. Там же, с. 34.

175

Левада Ю. Ищем человека. Социологические очерки 2000–2005. М.: Новое Издательство, 2006. С. 140. Есть данные, подтверждающие более общий характер явления «политических поколений». Они отчасти подтверждают гипотезу о том, что люди особенно восприимчивы к влиянию на их политические взгляды в позднем подростковом возрасте и юности. См.: David O. Sears and Sheri Levy, ‘Childhood and Adult Political Development’, in Sears, Huddy and Jervis (eds.), Oxford Handbook of Political Psychology, pp. 60–109, at pp. 84–87.

176

Sears and Levy, ibid., p.77.

177

В опросах на тему «самых выдающихся людей всех времен и народов», проводившихся среди россиян каждые пять лет, чаще других упоминался самодержец-модернизатор царь Петр I. См.: Дубин Б. Сталин и другие. Фигуры высшей власти в общественном мнении современной России // Мониторинг общественного мнения, № 1 (63), 2003.

178

Daniel Kahneman, Thinking Fast and Slow (Allen Lane, London, 2011), p. 342.

179

Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (Clarendon Press, Oxford, 1976 [first published 1759]), p. 52.

180

Там же.

181

Там же, p. 62.

182

Случай Барбары Келлерман — наглядный пример. См., в частности: Bad Leadership: What It Is, How It Happens, Why It Matters (Harvard Business School Press, Boston, Mass., 2004); и Kellerman, The End of Leadership (Harper Collins, New York, 2012).

183

S. Alexander Haslam, Stephen D. Reicher and Michael J. Platow, The New Psychology of Leadership: Identity, Influence and Power (Psychology Press, Hove and New York, 2011), p. 199.

184

Jean Lipman-Blumen, The Allure of Toxic Leaders: Why We Follow Destructive Bosses and Corrupt Politicians — and How We Can Survive Them (Oxford University Press, New York, 2005), p. 241.

185

Barbara Kellerman, Reinventing Leadership: Making the Connection between Politics and Business (State University of New York Press, Albany, 1999), p. 46.

186

James Fallows, cited in James MacGregor Burns, Running Alone. Presidential Leadership — JFK to Bush II. Why It Has Failed and How We Can Fix It (Basic Books, New York, 2006), pp. 126–127.

187

Drew Westen, The Political Brain: The Role of Emotion in Deciding the Fate of the Nation (Public Affairs, New York, 2007), p. 125.

188

Haslam, Reicher and Platow, The New Psychology of Leadership, p. 200.

189

Там же, p. 201.

190

Там же, p. 200.

191

Kahneman, Thinking Fast and Slow, p. 217.

192

Гарольд Сидмен долгое время проработал на руководящих должностях в Бюджетном управлении США, а затем стал профессором политологии Университета Коннектикута. Он придумал термин «Закон Майлса» для обозначения афоризма, принадлежащего Руфусу Майлсу — бывшему заместителю министра здравоохранения, образования и социального обеспечения США. В формулировке Сидмена закон звучит так: «Политическая позиция зависит от рассадки». См.: Seidman, Politics, Position, and Power: The Dynamics of Federal Organization (Oxford University Press, New York, 3rd edition, 1980), p. 21. (The first edition of Seidman’s book was published in 1970.)

193

Roy Jenkins, Churchill (Pan Macmillan, London, 2001), pp. 219–222 and p. 397. Надо добавить, что наряду с политической ориентацией Черчилля изменились и обстоятельства. До 1914 года Германия оспаривала британское военно-морское превосходство. В 1920-х годах это было уже не так.

194

Jennifer L. Hochschild, ‘Where You Stand Depends on What You See: Connections among Values, Perceptions of Fact, and Political Prescriptions’, in James H. Kuklinski (ed.), Citizens and Politics: Perspectives from Political Psychology (Cambridge University Press, Cambridge, 2001), pp. 313–340.

195

Там же, p. 321.

196

Там же, p. 320.

197

По большей части это относится к категории когнитивного диссонанса, на тему которого существует огромное количество экспериментальных и теоретических научных трудов. См., в частности: J. Richard Eiser, Cognitive Social Psychology: A Guidebook to Theory and Research (McGraw-Hill, London and New York, 1980), pp. 127–163; и Robert A. Baron and Donn Byrne, Social Psychology: Understanding Human Interaction (Allyn and Bacon, Boston, 5th ed., 1987), pp. 132–138.

198

Howard G. Lavine, Christopher D. Johnston and Marco R. Steenbergen, The Ambivalent Partisan: How Critical Loyalty Promotes Democracy (Oxford University Press, New York, 2012), p. 125; и Charles S. Taber, Milton Lodge and Jill Glathar, ‘The Motivated Construction of Political Judgments’, in Kuklinski (ed.), Citizens and Politics, pp. 198–226, at p. 213.

199

Однако это бывает не совсем так в случаях, если кандидат оказывается далек от ожиданий. В начале октября 2012 года в первом раунде теледебатов президентских выборов Барак Обама выступил необычно тускло. Значительное большинство зрителей посчитало, что Митт Ромни выглядел значительно лучше соперника. Кроме того, Ромни сразу же сделал большой скачок в предвыборных опросах. В следующих двух теледебатах Обама делал с Ромни буквально что хотел, а мнение о том, кто одержал победу, вновь стало в значительной мере отражать политические предпочтения зрителей.

200

См., в частности: Westen, The Political Brain; и Roger D. Masters, ‘Cognitive Neuroscience, Emotion, and Leadership’, in Kuklinski (ed.), Citizens and Politics, pp. 68–102.

201

Westen, The Political Brain, p. 121.

202

Там же, pp. 121–122.

203

См.: Rajmohan Gandhi, Gandhi: The Man, His People and the Empire (Haus, London, 2007); Louis Fischer, The Life of Mahatma Gandhi (Harper Collins, New York, 1997); B. R. Nanda, Mahatma Gandhi: A Biography (Allen & Unwin, London, 1958); Nelson Mandela, Long Walk to Freedom (Abacus, London, 1995); Nelson Mandela, Conversations with Myself (Macmillan, London, 2010); Tom Lodge, Mandela: A Critical Life (Oxford University Press, Oxford, 2006); Aung San Suu Kyi, Freedom from Fear (edited and introduced by Michael Aris, Penguin, London, new ed., 2010); Justin Wintle, Perfect Hostage: Aung San Suu Kyi, Burma and the Generals (Arrow, London, 2007); Bertil Lintner, Aung San Suu Kyi and Burma’s Struggle for Democracy (Silkworm Books, Chiang Mai, Thailand, 2011); Peter Popham, The Lady and the Peacock: The Life of Aung San Suu Kyi (Random House, London, 2011); и John Kane, The Politics of Moral Capital (Cambridge University Press, Cambridge, 2001).

204

Robert A. Caro, The Years of Lyndon Johnson, volume 3: Master of the Senate (Vintage, New York, 2003), p. xxii.

205

Robert A. Caro, The Years of Lyndon Johnson, volume 4: The Passage of Power (Bodley Head, London, 2012), p. 110.

206

Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (Signet, New York, 1976), p. 171.

207

В своих мемуарах Буш пишет: «Я не считал вице-президента одним из старших советников. Он согласился внеси свое имя в избирательный бюллетень и был избран. Я хотел, чтобы он был полностью в курсе всех проблем моей повестки дня. В конце концов, они могли стать его повесткой в любой момент… Я выбрал [Чейни] не в качестве политического актива; я выбрал его в качестве помощника в работе. Именно этим он и занимался. Он принимал к исполнению все мои поручения. Он откровенно делился своим мнением. Он понимал, что окончательные решения за мной. Если мы в чем-то не соглашались друг с другом, он оставлял эти разногласия между нами. Самое главное, я доверял Дику. Я ценил его надежность. Я получал удовольствие от общения с ним. И он стал одним из близких друзей». См.: George W. Bush, Decision Points (Crown, New York, 2010), pp. 86–87. Со своей стороны Чейни замечает: «История полна примерами вице-президентов, которых не допускали к центру власти. Более того, некоторых из них я знал лично. Но в самом начале Джордж Буш-мл. сказал мне, что я буду принимать участие в управлении государством. И он сдержал слово (а я знал, что он его сдержит)». Dick Cheney (with Liz Cheney), In My Name: A Personal and Political Memoir (Threshold, New York, 2011), p. 519.

208

См.: Caro, The Years of Lyndon Johnson: The Passage of Power, pp. 112–115.

209

Condoleezza Rice, No Higher Honour: A Memoir of My Years in Washington (Simon & Schuster, London, 2011), p. 23. Признав эти просчеты, Райс несколько обезоруживающе продолжает: «К счастью, никто уже не помнит, что за пару месяцев до краха советской власти в Восточной Европе и объединения Германии мы написали политическую директиву, ставившую под сомнение мотивы Горбачева и предлагавшую тщательно проверить истинные намерения Москвы». (Ibid.)

210

Jack F. Matlock, Jr, Reagan and Gorbachev: How the Cold War Ended (Random House, New York, 2004), p. 314.

211

B. Guy Peters, Institutional Theory in Political Science: The ‘New Institutionalism’ (Pinter, London and New York, 1999), p. 115. Хотя партийные структуры несколько ослабли, приверженность партиям не сошла на нет. Последние данные говорят о том, что среди американских граждан она, наоборот, «усилилась за два предыдущих десятилетия». См.: Lavine, Johnston and Steenbergen, The Ambivalent Partisan, p. 2.

212

Peters, Institutional Theory in Political Science, p. 115.

213

Австралийский политолог Джудит Бретт отмечает: «С 1990 года лейбористам дважды удавалось смещать популярных у избирателей премьер-министров, и Джон Ховард усиленно старался избежать подобной угрозы в течение своего последнего премьерского срока». См.: Brett, ‘Prime Ministers and their Parties in Australia’, in Paul Strangio, Paul ’t Hart and James Walter (eds.), Understanding Prime-Ministerial Performance: Comparative Perspectives (Oxford University Press, Oxford, 2013), pp. 172–192, at p. 177.

214

Neil Hume, ‘Rudd ousts Gillard as Labor leader’, Financial Times, 27 June 2013.

215

Brett, ‘Prime Ministers and their Parties in Australia’, p. 189.

216

‘Australian PM Gillard in reshuffle after «unseemly» vote’, http://www.bbc.co.uk/news/world-asia-21920762, 25 March 2013.

217

Financial Times, 25/26 February 2012; ibid., 28 February 2012. Джудит Бретт отмечала у Рудда его «недоступность для коллег по парламенту, манию все контролировать и грубость со всеми — от членов правительства до стюардесс». (Brett, ‘Prime Ministers and their Parties in Australia’, p. 188). С точки зрения аналитика Австралийского национального университета Эндрю Хьюза, Джулия Гиллард «была очень эффективна как премьер-министр. Но до австралийской общественности это не дошло». Он добавляет: «Проблема в том, как она пришла к власти. Она висела и продолжает висеть на ней тяжким грузом» (Financial Times, 22 March 2013). Один из австралийских политических комментаторов, Эрик Дженсен, писал вскоре после недолгого возврата Рудда на премьерскую должность: «Рудд стоит на руинах правительства, разваленного в немалой степени его же усилиями». Дженсен отмечал, что многие министры предпочли работе с Руддом отставку, а один из прежних лидеров лейбористов призывал исключить его из партии. См.: Jensen, ‘The people’s psychopath’, New Statesman, 5–12 July 2013, p. 14.

218

Издатели недавнего сравнительного анализа деятельности премьеров отмечают, что еще до победы австралийских лейбористов на выборах 2007 года «Рудд дал понять, что не будет руководить правительством с оглядкой на партию», и заявил, что вместо выборов министров парламентской фракцией будет назначать их сам. (Strangio, ’t Hartand Walters, Understanding Prime-Ministerial Performance, p. 8). После поражения лейбористов в 2013 году выборы правительства и теневого правительства парламентскими фракциями были восстановлены.

219

В Великобритании коллег по кабинету подбирают себе премьер-министры и от лейбористов, и от консерваторов, но вплоть до 2011 года теневой кабинет лейбористов избирался парламентской фракцией. Через год после того, как Эд Миллибэнд сменил Гордона Брауна, этот выбор был передан в руки лидера.

220

Этим сенатором был Стив Хатчинс; член кабинета говорил на условиях анонимности. (См. информативную статью Annabel Crabb, The Monthly, August 2011, pp. 30–41.) С началом мирового финансового кризиса процесс принятия решений сконцентрировался внутри узкого круга членов кабинета, над которыми доминировал Рудд. Это называлось Комитетом по бюджету и стратегическим приоритетам в составе всего трех министров и премьера, но с участием никем не избранных советников во все возрастающем количестве. До первого премьерского срока Рудда этот орган не существовал. Он был сформирован в конце 2007 года и распущен Джулией Гиллард в 2010-м. Тем не менее сама Гиллард была членом «Банды четырех», из которой состоял этот комитет, и «защищала систему до тех пор, пока не объявила ее невыносимой». (Ibid., p. 37.)

221

См., в частности: Arend Lijphart (ed.), Parliamentary versus Presidential Government (Oxford University Press, New York, 1992); Alfred Stepan, Arguing Comparative Politics (Oxford University Press, Oxford, 2001), esp. Part III, ‘The Metaframeworks of Democratic Governance and Democratic States’; и Robert Elgie, Semi-Presidentialism: Sub-Types and Democratic Performance (Oxford University Press, Oxford, 2011).

222

В Elgie, Semi-Presidentialism (p. 24) перечислены пятьдесят два государства с президентско-парламентским устройством (по состоянию на декабрь 2010 года).

223

Это одно из главных соображений Elgie, в пользу которого он приводит массу доказательств.

224

Elgie, Там же, pр. 51–152. Политологи используют термин «премьерско-президентская» республика для систем, в которых премьер-министр и кабинет подотчетны только законодательному органу, и «президентско-парламентская» для разновидности президентско-парламентского строя, при котором премьер-министр и кабинет подотчетны и парламенту, и президенту. Последнее относится к России. О Путине как о лидере см.: Richard Sakwa, Putin: Russia’s Choice (Routledge, London, 2004); Alex Pravda (ed.), Leading Russia: Putin in Perspective (Oxford University Press, Oxford, 2005), Chapters 2 and 6–13; Lilia Shevtsova, Putin’s Russia (Carnegie Endowment for International Peace, Washington, DC, revised and expanded ed., 2005); Angus Roxburgh, The Strongman: Vladimir Putin and the Struggle for Russia (Tauris, London, 2012); и Fiona Hill and Clifford G. Gaddy, Mr Putin: Operative in the Kremlin (Brookings Institution, Washington, DC, 2013).

225

Lilia Shevtsova and Andrew Wood, Change or Decay: Russia’s Dilemma and the West’s Response (Carnegie Endowment for International Peace, Washington, DC, 2011); и Angus Roxburgh, The Strongman.

226

Tony Blair, A Journey (Hutchinson, London, 2010), p. xvi.

227

Там же, p. 50.

228

Anthony King (ed.), Leaders’ Personalities and the Outcomes of Democratic Elections (Oxford University Press, Oxford, 2002), p. 216.

229

См., в частности: Lauri Karvonen, The Personalisation of Politics: A Study of Parliamentary Democracies (ECPR Press, Colchester, 2010), pp. 4–5. Телевидение стало новым мощным фактором персонификации политики, поскольку проще изобразить человека, чем проблему. Между тем изменилась и подача политической тематики в газетах. В исследовании политических публикаций в The Times за период начиная с 1945 года говорится, что «возросла общая заметность премьер-министров, получили большее распространение комментарии относительно их лидерских качеств, и в наши дни их описывают в намного более личном плане, чем три десятилетия назад» (Karvonen, pp. 87–93).

230

См., в частности: Thomas Poguntke and Paul Webb (eds.), The Presidentialization of Politics: A Comparative Study of Modern Democracies (Oxford University Press, Oxford, paperback 2007).

231

Иногда это замечают и политические комментаторы, например Рафаель Бер, который писал: «Представление о том, что под видом парламентских в Великобритании проводятся президентские выборы, широко распространено в Вестминстере и является совершенно неправильным… Президентскими их изображают в СМИ, но избиратели считают иначе». (‘Project «Ed’s Charisma» — the mission to help Miliband loosenup’, New Statesman, 28 September–4 October 2012, p. 10.)

232

Karvonen, The Personalisation of Politics, p. 102.

233

Amanda Bittner, Platform or Personality? The Role of Party Leaders in Elections (Oxford University Press, Oxford, 2011), p. 73. Тем не менее Биттнер принадлежит к числу ученых, которые делают акцент на важности оценок лидеров, особенно в условиях остроконкурентных выборов. Она замечает, что «в научной литературе сегодня нет единого мнения относительно того, насколько важны лидеры партий как таковые» (p. 139). Однако среди серьезных ученых вряд ли найдется кто-то, считающий, что лидеров можно вообще не принимать в расчет. Тем не менее доказательная научная литература считает, что их роль сильно преувеличивается как большинством политических журналистов, пишущих с позиций персонификации политики, так и многими политиками.

234

Karvonen, The Personalisation of Politics, p. 20.

235

Там же.

236

Sören Holmberg and Henrik Oscarsson, ‘Party Leader Effects on the Vote’, in Kees Aarts, André Blais and Hermann Schmitt (eds.), Political Leaders and Democratic Elections (Oxford University Press, Oxford, 2011), p. 47.

237

King (ed.), Leaders’ Personalities and the Outcomes of Democratic Elections, p. 214. Кинг продолжает: «По большому счету, личность Кеннеди создавала для его партии трудности. То, что он был католиком, стоило демократам значительного количества голосов, особенно среди протестантов-южан». В недавнем научном исследовании американских избирателей делается вывод: «При всей заметности положения отдельных деятелей устойчивой основой американской политической конкуренции являются партии. Политические лидеры приходят и уходят, но партии, их символы, платформы и группировки составляют долгосрочную основу политической системы». См.: Howard G. Lavine, Christopher D. Johnston and Marco R. Steenbergen, The Ambivalent Partisan; How Critical Loyalty Promotes Democracy (Oxford University Press, New York, 2012), p. 2.

238

Цит. по: Kate Kenski, Bruce W. Hardy and Kathleen Hall Jamieson, The Obama Victory: How Media, Money, and Message Shaped the 2008 Election (Oxford University Press, New York, 2010), p. 14.

239

Kenski, Hardy and Jamieson, The Obama Victory, p. 289. Удачный образ «Максэйма» из политической рекламы демократов был подхвачен СМИ. Сотоварищи Кенски отмечают: «Чем больше человек смотрел новости, читал газеты или обращался за предвыборной информацией к интернету, тем более вероятно было то, что он станет воспринимать Маккейна как Максэйма» (pp. 288–289).

240

Там же, p. 16.

241

Dieter Ohr and Henrik Oscarsson, ‘Leader Traits, Leader Image, and Vote Choice’, in Aarts, Blais and Schmitt, Political Leaders and Democratic Elections, pp. 187–214, at p. 197.

242

Roy Pierce, ‘Candidate Evaluations and Presidential Election Choices in France’, in King (ed.), Leaders’ Personalities and the Outcome of Democratic Elections, pp. 96–126, at pp. 124–126.

243

Там же, p. 126.

244

Sören Holmberg and Henrik Oscarsson, ‘Party Leader Effects on the Vote’, in Aarts, Blais and Schmitt (eds.), Political Leaders and Democratic Elections, pp. 35–51, at p. 50.

245

Ibid., p. 49.

246

John Bartle and Ivor Crewe, ‘The Impact of Party Leaders in Britain: Strong Assumptions, Weak Evidence’, in King (ed.), Leaders’ Personalities and the Outcomes of Democratic Elections, pp. 70–95, esp. pp. 77–78.

247

Наряду с почти бессменным лидером Консервативной партии межвоенного периода Стэнли Болдуином Вильсон был премьером, ушедшим со своего поста исключительно по собственному желанию, а не по воле избирателей или под давлением — мягким или не вполне — партии. Таких случаев было всего два за последнее столетие.

248

Neil O’Brien, ‘The Language of Priorities’, New Statesman, 9 July 2012, pp. 22–25, at p. 22.

249

Там же; and Dennis Kavanagh and Philip Cowley, The British General Election of 2010 (Palgrave Macmillan, Houndmills, 2010), p. 378.

250

David Butler and Michael Pinto-Duschinsky, The British General Election of 1970 (Macmillan, London, 1971), pp. 24 and 64.

251

См.: Kenneth O. Morgan, Callaghan: A Life (Oxford University Press, Oxford, 1997), pp. 692–693. См. также: Anthony King in King (ed.), Leaders’ Personalities and the Outcomes of Democratic Elections, pp. 214–215.

252

Масштабы превосходства популярности Каллагэна над популярностью Тэтчер никак не помешали журналистам отзываться о выборах 1979 года как о полном разгроме Каллагэном Тэтчер.

253

Ohr and Oscarsson, ‘Leader Traits, Leader Image, and Vote Choice’, in Aarts, Blais and Schmitt (eds.), Political Leaders and Democratic Elections, pp. 197–198. Интересное соображение о том, что лидеров консервативных партий обычно больше ценят за «компетентность», а левых — за «характер», находит свое подтверждение во многих странах и в различные периоды времени. (Bittner, Platform or Personality, pp. 78–84). В то же время эмпатичность Ховарда, наоборот, оценивалась выше, чем Китинга. (Ohr and Oscarsson, ‘Leader Traits, Leader Image, and Vote Choice’, p. 197.)

254

Интервью Блэра Лайонелу Барберу, ‘Waiting in the Wings’, ft.com/ magazine, 30 June/ 1 July 2012.

255

Bartle and Crewe, ‘The Impact of Party Leaders in Britain’, p. 94.

256

John Major, The Autobiography (Harper Collins paperback, London, 2000), p. 312.

257

Сэр Лео Пляцки был самым высокопоставленным сотрудником Министерства торговли в ранге заместителя министра в период 1978–1979 годов, когда Джон Смит возглавлял это министерство, будучи самым молодым членом лейбористского кабинета Джеймса Каллагэна. В разговоре со мной, состоявшемся, когда Смит был лидером оппозиции, Пляцки сказал: «Джон Смит был отличным министром и будет еще лучше в качестве премьер-министра».

258

Peter Mandelson, The Third Man: Life at the Heart of New Labour (Harper Press, London, 2010), p. 150.

259

John Curtice and Michael Steed, ‘The Results Analysed’, in David Butler and Dennis Kavanagh (eds.), The British General Election of 1997 (Macmillan, Houndmills, 1997), pp. 295 and 320.

260

Bartle and Crewe, ‘The Impact of Party Leaders in Britain’, p. 90.

261

David Butler and Dennis Kavanagh, The British General Election of 2001 (Palgrave Macmillan, Houndmills, 2002), p. 241. Батлер и Кавана уточняют: «Анализ ICM показал, что экономические результаты лейбористов были главным фактором, определяющим результаты голосования, за которым следовали образование, здравоохранение и правопорядок, причем европейская политика была на последнем месте».

262

David Butler and Dennis Kavanagh, The British General Election of 2005 (Palgrave Macmillan, 2005), p. 204.

263

Отдельным вопросом является то, насколько акцент на внутрипартийных переменах в Лейбористской партии и использование термина «новые лейбористы» (главными прародителями которого были Блэр, Питер Мандельсон и Гордон Браун) повлияли на масштаб победы 1997 года. Простое деление лейбористов на «старых» и «новых» могло как-то привлекать владельцев консервативных газет, но было на удивление неразборчивым. По-видимому, Блэр особенно старался дистанцироваться от истории своей партии, объединяя под понятием «старые лейбористы» таких крупных деятелей, как Клемент Эттли, Эрнест Бевин, Хью Гейтскелл, Эрнест Бевин, Гарольд Уилсон, Джеймс Каллагэн и Денис Хили. Казалось, будто все это какие-то троцкисты, «левоуклонисты» или социалисты фундаменталистского толка, некогда состоявшие в партии, но не оказывавшие никакого влияния на политику прошлых лейбористских правительств. К 2005 году вся прелесть новизны образа «новых лейбористов» исчезла. Что еще важнее, несмотря на продолжающиеся разговоры Блэра и его коллег о «старом» и «новом» лейборизме, партия под названием Новая Лейбористская так и не появилась в бюллетенях для голосования на всеобщих выборах, а значение понятия представляется просто преувеличенным. Избиратели продолжают голосовать за Лейбористскую партию, хотя к 2005 году и в значительно меньших количествах. В любом случае от этой попытки ребрендинга без лишнего шума отказался не кто иной, как преемник Блэра в качестве лидера Эд Миллибэнд.

264

Схожее различие, однако без ироничности Макмиллана или Трумэна, выявил после своего ухода с поста президента Дуайт Эйзенхауэр, написав о Хрущеве: «В нашем понимании, он не … государственный деятель, а скорее могущественный, умелый, жесткий и крайне амбициозный политик». См.: Jim Newton, Eisenhower: The White House Years (Doubleday, New York, 2011), p. 195.

265

Билл Клинтон в речи на съезде Демократической партии в 1984 году, цит. по: Stephen Graubard, The Presidents: The Transformation of the American Presidency from Theodore Roosevelt to George W. Bush (Allen Lane, London, 2004), p. 626.

266

Harold M. Barger, The Impossible Presidency: Illusions and Realities of Executive Power (Scott, Foreman & Co., Glenview, 1984), p. 227.

267

Harold Seidman, Politics, Position, and Power: The Dynamics of Federal Organization (Oxford University Press, New York, 3rd ed., 1980), pp. 85–86.

268

См.: Bill Clinton, My Life (Hutchinson, London, 2004), pp. 523–524; и Taylor Branch, The Clinton Tapes: A President’s Secret Diary (Simon & Schuster, London, 2009), p. 70.

269

‘Obama’s trust wasn’t enough to save Rice appointment’, International Herald Tribune, 15–16 December 2012. Тем не менее в 2013 году Обама преодолел сопротивление конгресса назначению республиканца Чака Хэйгела министром обороны вместо ушедшего в отставку Леона Панетты.

270

У президента есть право наложить вето на закон, принятый конгрессом и представленный ему на подпись для вступления в силу. Тем не менее президентское вето может быть преодолено, если обе палаты конгресса проголосуют за его отмену не менее чем двумя третями голосов каждая. Сам факт наличия права вето может привести к согласованию позиций различных ветвей власти с целью избежать его использования президентом. При этом использование права вето может оказаться рискованным делом, поскольку очень многое зависит от того, чью сторону примет общественность. Президент, пользующийся популярностью, как Рузвельт, может более широко использовать это право, чем непопулярный.

271

William E. Leuchtenburg, ‘Franklin D. Roosevelt: The First Modern President’, in Fred I. Greenstein (ed.), Leadership in the Modern Presidency (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 1988), pp. 7–40, at pp. 13 and 23. Cм. также: Charles M. Cameron, ‘The Presidential Veto’, in George C. Edwards III and William G. Howell (eds.), The Oxford Handbook of the American Presidency (Oxford University Press, Oxford, 2009), pp. 362–382.

272

George C. Edwards III, ‘The Study of Presidential Leadership’, in Edwards and Howell (eds.), The Oxford Handbook of the American Presidency, pp. 816–837, at p. 833. Рузвельт также утрачивал доверие со стороны многих демократов-южан (об этом в главе 3), но это было связано с их озабоченностью долгосрочными последствиями политики «Нового курса», способными подорвать расистские основы их власти на Юге. См.: Ira Katznelson, Fear Itself: The New Deal and the Origins of Our Time (Norton, New York, 2013), esp. pp. 156–194.

273

Graubard, The Presidents, pp. 807–808; and Jim Newton, Eisenhower: The White House Years (Doubleday, New York, 2011), p. 86.

274

Newton, Eisenhower: The White House Years, p. 218.

275

Там же, pp. 250–252.

276

Там же, p. 202.

277

Хотя у Рузвельта было больше сторонников, чем у Джонсона, врагов у него было едва ли меньше. Рассказывали, что в одном из коннектикутских гольф-клубов было запрещено упоминать его имя из опасений, что кого-то из членов хватит удар. Один из жителей Канзаса удалился жить в погреб своего дома, заявив, что не выйдет, пока Рузвельт остается у власти. Однако до того как ему представилась возможность вновь оказаться на поверхности земли, его жена воспользовалась случаем и сбежала с коммивояжером.

278

Randall Woods, LBJ: Architect of American Ambition (Harvard University Press paperback, Cambridge, Mass., 2007), p. 440.

279

Там же, pp. 512, 570.

280

Joseph S. Nye, Jr, The Powers to Lead (Oxford University Press, New York, 2008), p. 80.

281

Michael Schaller, Ronald Reagan (Oxford University Press, New York, 2011), p. xiii.

282

William K. Muir, Jr, ‘Ronald Reagan: The Primacy of Rhetoric’, in Greenstein (ed.), Leadership in the Modern Presidency, pp. 260–295, at p. 260.

283

Schaller, Ronald Reagan, pp. 45–46.

284

Там же, p. 39.

285

Там же, p. 78.

286

Там же, pp. 77–80.

287

Alonzo L. Hamby, ‘Harry S. Truman: Insecurity and Responsibility’, in Greenstein (ed.), Leadership in the Modern Presidency, pp. 41–75, at pp. 73–74.

288

Joe Klein, The Natural: The Misunderstood Presidency of Bill Clinton (Hodder & Stoughton, London, 2002), pp. 123–124.

289

Klein, The Natural, pp. 179–180. Рейтинг одобрения деятельности Клинтона на посту президента к концу его второго срока был на уровне 60 %, а опрос избирателей по поводу того, как бы они вновь проголосовали на выборах 1996 года, показал «практически те же результаты: 46 % за Клинтона, 36 % за Доула и 11 % за Перо». (Ibid., p. 180). «Спецгонителем» Старр назван в Drew Westen, The Political Brain: The Role of Emotion in Deciding the Fate of the Nation (Public Affairs, New York, 2008), p. 372.

290

Klein, The Natural, p. 209.

291

Earl of Swinton (in collaboration with James Margagh), Sixty Years of Power: Some Memories of the Men Who Wielded It (Hutchinson, London, 1966), p. 49.

292

Lord Beaverbrook, The Decline and Fall of Lloyd George: And Great Was the Fall Thereof (Collins, London, 1963), p. 40.

293

Philip Ziegler, ‘Churchill and the Monarchy’, in Robert Blake and Wm. Roger Louis (eds.), Churchill (Oxford University Press, Oxford, 1993), pp. 187–198. «Но во время войны Георг VI, похоже, продолжал относиться к Черчиллю с некоторой неловкостью, если не как к человеку, от которого стоит держаться подальше, то как минимум как к тому, кому нельзя довериться полностью», — пишет Зиглер (p. 194).

294

Swinton, Sixty Years of Power, p. 116.

295

Iain Macleod, Neville Chamberlain (Muller, London, 1961), p. 165.

296

A. G. Gardiner, Certain People of Importance (Jonathan Cape, London, 1926), p. 58.

297

Robert Blake, ‘How Churchill became Prime Minister’, in Blake and Louis (eds.), Churchill, pp. 257–273, p. 264.

298

Там же, p.266.

299

Robert Blake, The Conservative Party from Peel to Churchill (Fontana, London, 1972), p. 248.

300

John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), pp. 126–127.

301

David Reynolds, ‘Churchill in 1940: The Worst and Finest Hour’, in Blake and Louis (eds.), Churchill, pp. 241–255, at p. 254.

302

Участие Эттли в распределении постов подтверждает его краткая и сухая автобиография As It Happened (Odhams, London, 1954), pp. 132–133.

303

Robert Crowcroft, Attlee’s War: World War II and the Making of a Labour Leader (Tauris, London, (2011), p. 231.

304

Там же, p. 174.

305

Roy Jenkins, Churchill (Pan Macmillan, London, 2002), pp. 775–777.

306

Colville, The Fringes of Power, p. 555.

307

Там же, p. 554.

308

В своем первом выступлении на радио в рамках предвыборной кампании 1945 года Черчилль произнес одну из своих самых ошибочных речей. После пяти лет успешного сотрудничества с министрами-лейбористами в годы войны с нацистской Германией он сказал: «Никакое социалистическое правительство, руководящее жизнью и экономикой страны, не сможет позволить себе свободных, острых или жестко сформулированных выражений общественного недовольства. Им придется положиться на возврат к некой форме гестапо…». Миссис Черчилль, заранее прочитавшая текст выступления, советовала супругу удалить этот пассаж, но он предпочел прислушаться к мнению «партийных советников, упивавшихся чтением „Дороги к рабству“ Хайека, и лорда Бивербрука». (Geoffrey Best, Churchill: A Study in Greatness, Penguin, London, 2002, p. 268.) Джеффри Бест считает это примером «необузданной склонности Черчилля перегибать палку в самый неподходящий момент» и того, что Клементина, «как обычно, оказалась более здравомыслящей из них двоих». Во время своего предвыборного выступления по радио на следующий день Эттли ответил на это, по выражению Роя Дженкинса, «с уничтожающим спокойствием». Он сказал, что премьер-министр хотел «дать избирателям понять, насколько велика разница между Уинстоном Черчиллем, великим руководителем сплоченной войной страны, и господином Черчиллем, лидером Консервативной партии». Эттли иронично заметил, что Черчилль испугался, что «те, кто принял его в качестве лидера военного времени, испытают соблазн из благодарности последовать за ним и дальше», добавив: «Я благодарен ему за то, что он полностью избавил их от иллюзий. Голос, который мы услышали вчера вечером, принадлежал мистеру Черчиллю, но мысли — лорду Бивербруку». (Roy Jenkins, Churchill, Pan Macmillan, London, 2002, p. 793.)

309

Там же, pp. 554–555.

310

Jenkins, Churchill, p. 777.

311

Lord Moran, Winston Churchill: The Struggle for Survival, 1940–1965 (Constable, London, 1966).

312

Мое интервью с Р. Э. Батлером в бытность его ректором Тринити-колледжа в Кембридже 23 сентября 1966 года. (Взято на условиях прижизненной анонимности.)

313

Там же.

314

Lord Butler, The Art of the Possible: The Memoirs of Lord Butler K. G., C.H. (Hamish Hamilton, London, 1971). p. 164.

315

В 1940 году Р. Э. Батлер категорически возражал против того, чтобы Черчилль стал премьер-министром, и старался убедить Галифакса, что пост должен быть предложен в первую очередь ему. Позднее он стал больше ценить сильные стороны Черчилля, но отнюдь не стеснялся критиковать его. Для более полного представления о контексте, к которому относится эта цитата из моей беседы с Батлером 23 сентября 1966 года, приведу его высказывание: «Черчилль из тех людей, чья репутация сильно раздута, особенно с учетом нынешнего вала восхваляющих его книг. Конечно, он был великим лидером. Он был огромным львом — я-то мышонок по сравнению с ним, — и он был абсолютно прямолинеен. Но ему случалось бывать и абсолютным глупцом. Он практически ничего не знал об экономической политике. Он едва понимал, что такое инфляция. Но он был очень отзывчив». В своих мемуарах Батлер пишет о том, что Черчилль сказал после обсуждения представленного им бюджета на 1953 год: «Мне нравится настроение, с которым вы занимаетесь своими делами». И продолжает: «Я с глубоким чувством должен заметить, что, какое бы раздражение ни вызывал иногда этот человек, услышанное от него доброе слово в свой адрес всегда поднимало людям настроение». (Lord Butler, The Art of the Possible: The Memoirs of Lord Butler, K. G., C. H., Hamish Hamilton, London, 1971, p. 165.)

316

Moran, Winston Churchill, p. 404.

317

Там же, p. 553.

318

Alan Bullock, Ernest Bevin: Foreign Secretary 1945–1951 (Oxford University Press, Oxford, 1985), p. 87.

319

Там же.

320

Там же, p. 89.

321

Там же, p. 55.

322

Bernard Donoughue and G. W. Jones, Herbert Morrison: Portrait of a Politician (new edition, Phoenix, London, 2001), p. 490; and Attlee, As It Happened, p. 239. Донохью и Джонс сомневаются в способности Эттли замять скандал в данном случае — «трудно представить себе, каким образом Эттли или кто-либо другой мог придумать, как оставить Бивена, не выгнав Гейтскелла».

323

Clement Attlee, Leader’s Speech to Labour Party Conference at Scarborough, 1948, http://www.britishpoliticalspeech.org/speech-archive. htm?speech=158.

324

Там же.

325

Как британский премьер, возглавивший первое со времен Второй мировой войны коалиционное правительство, Дэвид Кэмерон был ограничен в своих действиях больше остальных упомянутых здесь политиков. Кроме того, это создавало дополнительные трения и недовольство со стороны его однопартийцев-заднескамеечников в парламенте.

326

Harold Wilson, The Governance of Britain (Weidenfeld & Nicolson and Michael Joseph, London, 1976), p. 9.

327

Летом 2012 года Дэвид Кэмерон перераспределил министерские обязанности, и Лэнсли был переведен из Министерства здравоохранения на позицию лидера Палаты общин.

328

Butler, The Art of the Possible, p. 184.

329

Движимый самыми добрыми намерениями, Эттли перевел на эту должность Бевина, которому здоровье уже не позволяло работать министром иностранных дел. Это не слишком порадовало Бевина, который говорил, что он не лорд, не уборная и не морской котик, имея в виду буквальный перевод названия его должности. (Три слова английского Lord Privy Seal — Лорд — хранитель печати — переводятся по отдельности как «лорд», «уборная» и «морской котик». — Прим. пер.)

330

D. R. Thorpe, Supermac: The Life of Harold Macmillan (Pimlico, London, 2010), p. 86.

331

Там же, pp. 345–346. Хужерами называют уроженцев штата Индиана.

332

Здесь моим источником был Селвин Ллойд. Моя беседа с ним 7 июля 1966 года проходила на условиях анонимности, и в своей статье ‘Prime Ministerial Power’, Public Law, Part I, Spring 1968, pp. 28–51, p. 41 я обозначаю его как «очень высокопоставленного члена кабинета». В той же беседе Ллойд отзывается о Черчилле и (как ни удивительно) Идене как о более «ориентированных на кабинет» по сравнению с Макмилланом.

333

Беседа с Селвином Ллойдом 7 июля 1966 года.

334

Thorpe, Supermac, p. 519.

335

The Macmillan Diaries, volume II: Prime Minister and After, 1957–1966, edited with an introduction by Peter Catterall (Pan Macmillan, London, 2012), p. 89.

336

Reginald Bevins, The Greasy Pole: A Personal Account of the Realities of British Politics (Hodder and Stoughton, London, 1965), pp. 137–138. Об этом же, хотя и не со столь догматических позиций, писал и лорд Р. Э. Батлер, указывая, что подобные действия могут стимулировать разногласия в правящей партии, поскольку «у всех, кто ушел, есть друзья, которые вокруг них сплотятся». (The Listener, 16 September, 1965, p. 409). Позже Ллойд отмечал «крайнюю жесткость» Макмиллана, которая заставляла мириться с ним не по причине дружбы, а потому что «он стал потенциальной опасностью». (Thorpe, Supermac, p. 524.)

337

Percy Cradock, In Pursuit of British Interests: Reflections on Foreign Policy under Margaret Thatcher and John Major (John Murray, London, 1997) pp. 100 and 201.

338

Margaret Thatcher, The Downing Street Years (Harper Collins, London, 1993), p. 840.

339

Там же, p. 851.

340

Там же, p. 847.

341

Там же, pp. 860–861.

342

Blair, A Journey, p. 119.

343

Там же, p. 201.

344

Там же, p. 287.

345

Там же, p. 486. Блэр претендовал на эмоциональную связь с британским народом и чувствовал, что чем дольше он остается на своей должности, тем слабее она становится. «Это было печально и для меня, и для людей. Моя связь с ними всегда была более сильной, более эмоциональной, если хотите, чем обычные отношения между лидером и нацией», — пишет он (p. 658). Он объяснял эту разочарованность своим нарастающим нежеланием менять политический курс под влиянием оппозиции и несогласных: «Соответствие» общественному мнению больше не было путеводной звездой. На его место пришла необходимость «делать то, что правильно». (Ibid., p. 659.)

346

Там же, p. 609.

347

Там же, p. 117.

348

Tony Wright, Doing Politics (Biteback, London, 2012), p. 31.

349

Там же.

350

Holmberg and Oscarsson, ‘Party Leader Effects on the Vote’, in Aarts, Blais and Schmitt (eds.), Political Leaders in Democratic Elections, p. 50.

351

Jean Blondel использует понятие «переосмысление» иначе. К переосмысливающим лидерам он относит тех, кто осуществляет «умеренные перемены», в отличие от «реформаторов», которые производят «огромные изменения». В моем понимании термина переосмысливающие лидеры и являются радикальными реформаторами. См.: Blondel, Political Leadership: Towards a General Analysis (Sage, London, 1987), p. 97.

352

В период пребывания в Белом доме Теодора Рузвельта президентство обрело новый блеск, а его понимание внешней политики и мира за пределами Америки было намного более глубоким, чем у многих из его предшественников, равно как и преемников.

353

James MacGregor Burns, Leadership (Harper & Row, New York, 1978); и Burns, Transforming Leadership: A New Pursuit of Happiness (Atlantic Books, London, 2003).

354

James MacGregor Burns, Roosevelt: The Soldier of Freedom (Harcourt Brace Jovanovich, New York, 1970), p. 351.

355

Там же, p. 352.

356

Stephen Graubard, The Presidents: The Transformation of the American Presidency from Theodore Roosevelt to George W. Bush (Allen Lane, London, 2004), p. 272. Франклин Рузвельт не питал симпатии к Джо Кеннеди, а Гарри Трумэн в свою очередь до конца жизни испытывал к старшему Кеннеди сильную неприязнь. Когда Джон Ф. Кеннеди стал серьезным претендентом на выдвижение кандидатом в президенты от демократов, Трумэн язвительно заметил своей дочери, намекая на его католическое вероисповедание: «Не Папа меня пугает, а попса». (David McCullough, Truman, Simon & Schuster, New York, 1992, p. 970.)

357

Ira Katznelson, Fear Itself: The New Deal and the Origins of Our Time (Norton, New York, 2013), pp. 302–303.

358

Там же, pp. 336–337.

359

Цит. по: Katznelson, p. 337.

360

George McJimsey, The Presidency of Franklin Delano Roosevelt (University Press of Kansas, Lawrence, 2000), p. 41.

361

Там же.

362

Там же, p. 288.

363

Там же, pp. 287 and 293.

364

Katznelson, Fear Itself, p. 162.

365

Там же, p. 486.

366

McJimsey, The Presidency of Franklin Delano Roosevelt, p. 154.

367

Там же, p. 163.

368

Katznelson, Fear Itself, pp. 178–179.

369

McJimsey, The Presidency of Franklin Delano Roosevelt, p. 169; в целом о роли и влиянии Элеанор Рузвельт см. pp. 151–170.

370

Graubard, The Presidents, pp. 258–259.

371

Harold M. Barger, The Impossible Presidency: Illusions and Realities of Executive Power (Scott, Foresman & Co., Glenville, Ill., 1984), pp. 101–102.

372

Там же, p. 102.

373

David McCullough, Truman (Simon & Schuster, New York 1992), p. 972; и Taylor Branch, Pillar of Fire: America in the King Years 1963–65 (Simon & Schuster, New York, 1998), p. 295.

374

См.: Alfred Stepan and Juan J. Linz, ‘Comparative Perspectives on Inequality and the Quality of Democracy in the United States’, Perspectives on Politics, Vol. 9, No. 4, December 2011, pp. 841–856, at p. 843. Те же авторы указывают, что с начала 1970-х имущественное неравенство в США стало значительно более выраженным и по сравнению с 1960-ми, и по сравнению со среднемировым уровнем: «В 1968 году был достигнут лучший показатель коэффициента Джини за всю историю —.388, а в 2009 году, по данным Статистического бюро США, коэффициент Джини составил.469, худший показатель за несколько десятилетий». (Ibid., p. 844.)

375

Graubard, The Presidents, pp. 456–457.

376

Randall B. Woods, LBJ: Architect of American Ambition (Harvard University Press, Cambridge, Mass., paperback, 2007), pp. 440 and 442.

377

Robert A. Caro, The Years of Lyndon Johnson, Volume 4: The Passage of Power (Bodley Head, London, 2012), p. 352. Что касается относительно невысокой образованности Джонсона (он окончил Западнотехасский государственный педагогический колледж, а не Гарвард или Оксфорд), Каро пишет: «Кеннеди не смог бы быть о Линдоне Джонсоне столь же невысокого мнения, какого придерживался о себе сам Линдон Джонсон».

378

Robert A. Caro, The Years of Lyndon Johnson, volume 3: Master of the Senate (Vintage paperback, New York, 2003), p. xxiii.

379

Там же, pp. xv — xvi.

380

Caro, The Years of Lyndon Johnson, volume 4, p. xvi.

381

Robert A. Caro, The Years of Lyndon Johnson, volume 2: Means of Ascent (Bodley Head, London, 1990), p. xxi.

382

Caro, The Years of Lyndon Johnson, volume 4, pp. 419–420. Говоря о «Джонсонах из Джонсон-сити», Джонсон имел в виду белых бедняков — и свою собственную далеко не богатую юность.

383

Там же, p. 488.

384

Там же, p. 484.

385

Там же, pp. xvii — xviii.

386

Randall B. Woods, LBJ, p. 884.

387

Michael Schaller, Ronald Reagan (Oxford University Press, New York, 2011), pp. 88–89.

388

Там же, p. 90.

389

Brian Harrison, The Transformation of British Politics 1860–1995 (Oxford University Press, Oxford, 1996), p. 69.

390

Там же.

391

Цит. по: Roy Jenkins, Churchill (Pan Books, London, 2002), p. 146.

392

Rhodri Walters, ‘The House of Lords’, in Vernon Bogdanor (ed.), The British Constitution in the Twentieth Century (Oxford University Press for the British Academy, Oxford, 2003), pp. 189–235, p. 192.

393

Jenkins, Churchill, p. 160.

394

Там же, p. 144.

395

Kenneth O. Morgan, Labour in Power 1945–1951 (Clarendon Press, Oxford, 1984), p. 37.

396

Интеллектуалы, рассуждающие о «народных массах», не имея представления о реальной жизни простых людей, — железное правило, почти не допускающее исключений. Случай Ласки, скорее всего, является одним из таких исключений — он не жалел своего времени и благожелательного внимания ни для шахтеров Южного Уэльса, в домах которых гостил, занимаясь их проблемами, ни для своих студентов, которым оказывал всяческую помощь. См.: Kingsley Martin, Harold Laski: A Biography (Jonathan Cape, London, new edition, 1969), pp. xiv, 95, 127 and 250–251. Но при этом он предвзято относился к взглядам, существовавшим за пределами кругов партийных активистов и интеллектуалов, в которых вращался.

397

Там же, p. 37.

398

Kingsley Martin, Harold Laski: A Biography (Jonathan Cape, London, new edition, 1969), p. 153.

399

Там же, p. 173. Могу добавить еще одну историю про Эттли и Ласки. Студентом Лондонской школы экономики я присутствовал на некоем торжестве, организованном факультетом госуправления. На нем профессор этого факультета (и, кстати, автор замечательной книги The Essentials of Parliamentary Democracy, впервые изданной в 1935 году) Реджинальд Бассет рассказал нашей небольшой компании об ответном визите, который Эттли нанес в Школу, будучи премьер-министром. Эттли много занимался практической социальной работой в Восточном Лондоне, и непосредственно перед Первой мировой войной (на которую он сразу ушел добровольцем, служил офицером и был несколько раз ранен) читал в ЛШЭ лекции о местном самоуправлении для будущих социальных работников. Бассетт был в окружении Эттли, когда один из сотрудников — отставной военный, выпивший больше, чем следовало, — подошел к ним поближе со словами «Клем, а Клем, а я ведь, наверное, единственный человек, которому удалось надрать Ласки задницу». Тогда к премьер-министрам относились с куда большим пиететом, чем в наши дни, и фамильярность обращения к такому исключительно чопорному человеку, как Эттли, поставила коллег говорившего (и, кстати, Ласки) в неудобное положение. Эттли же был совершенно невозмутим. «Отлично. нам нужно побольше таких, как вы», — сказал он.

400

Morgan, Labour in Power, pp. 99 and 117.

401

Там же, pp. 370–371.

402

Там же, p.172.

403

Nicklaus Thomas-Symonds, Attlee: A Life in Politics (I. B. Tauris, London, 2010), p. 167.

404

Archie Brown, ‘The Change to Engagement in Britain’s Cold War Policy: The Origins of the Thatcher — Gorbachev Relationship’, Journal of Cold War History, Vol. 10, No. 3, 2008, pp. 3–47. (Чтобы рассекретить документы Секретариата Кабинета и Форин-офиса, а также научные справки для упомянутых здесь семинаров в Чекерсе, я воспользовался Законом о свободе информации. На этих документах есть интересные пометки М. Тэтчер). См. также: Rodric Braithwaite, ‘Gorbachev and Thatcher’, Journal of European Integration History, vol. 16, No. 1, 2010, pp. 31–44; и Archie Brown, ‘Margaret Thatcher and Perceptions of Change in the Soviet Union’, ibid., pp. 17–30.

405

В течение всего срока премьерских полномочий Маргарет Тэтчер, совпадавшего по времени с периодом руководства Михаила Горбачева, ей очень помогало наличие великолепных послов Великобритании в СССР — сэра Брайана Картледжа (бывшего сотрудника ее аппарата) с 1985-го по 1988-й, и сэра Родрика Брэйтуэйта (с 1988-го по 1992-й). (Я принимал участие в двух совещаниях по Советскому Союзу и Восточной Европе, проходивших в Чекерс — загородной резиденции британских премьер-министров. Председательствовала на них миссис Тэтчер, а участниками были министр иностранных дел сэр Джеффри Хау и другие высокопоставленные правительственные чиновники. Особенно важным было первое из них, состоявшееся в сентябре 1983 года. По словам сэра Перси Крэдокка, вскоре после этого ставшего советником премьера по внешнеполитическим вопросам, оно «ознаменовало начало более открытого подхода к Восточной Европе и в итоге привело к первой встрече с Горбачевым».) (In Pursuit of British Interests: Reflections on Foreign Policy under Margaret Thatcher and John Major, John Murray, London, 1997, p. 18.) На этом этапе своего премьерства миссис Тэтчер особенно внимательно прислушивалась к словам внешних экспертов. На совещании в Чекерс в 1983 году она очень часто перебивала своих коллег, особенно Джеффри Хау, и крайне редко — ученых. В своих мемуарах и Тэтчер, и Хау посвящают этому совещанию по несколько страниц, и хотя они расходятся во мнениях относительно его предпосылок, оба считают его очень важным. Хау отмечает, что «в дискуссиях экспертов по Советскому Союзу» премьер-министр «вела себя необычно скромно». См.: Geoffrey Howe, Conflict of Loyalty (Macmillan, London, 1994), pp. 315–17; и Margaret Thatcher, The Downing Street Years (HarperCollins, London, 1993), pp. 451–3. Второе совещание по Советскому Союзу в Чекерс проводилось в феврале 1987 года и было частью подготовки к резонансному и успешному визиту Тэтчер в Советский Союз, предстоявшему в следующем месяце. В период между двумя этими совещаниями я был одним из четверых научных экспертов, приглашенных на Даунинг-стрит для неформального брифинга с Тэтчер и Хау в преддверии первого визита Горбачева в Великобританию в декабре 1984 года — за три месяца до того, как он встал во главе Советского Союза.

406

Richard Aldous, Reagan and Thatcher: The Difficult Relationship (Hutchinson, London, 2012), p. 207.

407

Quoted in Geoffrey Howe, Conflict of Loyalty (Macmillan, London, 1994), p. 332.

408

См.: Howe, Conflict of Loyalty; и Douglas Hurd, Memoirs (Little, Brown, London, 2003). Стоит заметить, что, хотя сдвинуть Тэтчер с ее позиции противницы санкций против режима апартеида в Южной Африке не смогло даже личное заступничество Нельсона Манделы, последний был приятно удивлен ею. В одном из интервью он говорил: «Знаете, она была очень дружелюбна, полная противоположность тому, что мне рассказывали… Я был под огромным впечатлением от нее… Меня впечатлила сила ее характера — действительно железная леди». См.: Nelson Mandela, Conversations with Myself (Macmillan, London, 2010), p. 385.

409

Нежелание политических комментаторов видеть в правительствах не приложения к политической воле их партийных лидеров, а нечто другое, приводит к тому, что даже Эттли, который всегда стремился к консенсусу как лидер лейбористов и не пытался диктовать свою волю министрам как премьер, очень часто изображают доминирующей фигурой во всех областях деятельности лейбористского правительства 1945–1951 гг. Так, политический обозреватель ВВС Ник Робинсон в статье под названием «Эд Милибэнд: Черчилль или Эттли?», опубликованной в 2012 году накануне партконференции лейбористов, пишет: «Именно лейборист построил НСЗ, укрепил систему социального обеспечения и даже создал Совет по искусствам во времена, когда „денег не было“, и его последователь имеет все основания напомнить нам об этом в будущий вторник». (http://www.bbc.co.uk/news/uk-politics‐9773185, 29 September 2012).

410

Ian Gilmour, Dancing with Dogma: Britain under Thatcherism (Simon & Schuster, London, 1992), p. 5. Гилмор замечает также: «При нелюбви премьер-министра к коллегиальной работе правительства, руководству и стремлении всегда добиваться своего, ее наиболее высокопоставленным коллегам оставалось или согласиться с происходящим — настолько, насколько они были в курсе этого, — или поставить ультиматум о своей отставке, если она не изменит стиль работы. Поскольку последний вариант означал бы раскол в Консервативной партии, дилемма была серьезной. Но на деле ее никто никогда не рассматривал» (p. 33).

411

Рассказы об их политических отношениях с Маргарет Тэтчер содержатся, кроме прочего, в Nigel Lawson, The View from No. 11: Memoirs of a Tory Radical (Transworld, London, 1992); и Michael Heseltine, Life in the Jungle: My Autobiography (Hodder and Stoughton paperback, London, 2001).

412

В своем выступлении по поводу отставки в Палате общин 31 октября 1989 года Лоусон говорил также, что «для эффективной работы правительства премьер-министр должен будет назначить пользующихся его или ее доверием министров и предоставить им возможность самостоятельной работы в рамках общего политического курса. При возникновении разногласий, что будет время от времени происходить, их следует разрешать в частном или, когда это уместно, в коллективном порядке». (Lawson, The View from No. 11, p. 1063.)

413

Charles Moore, Margaret Thatcher: The Authorized Biography. Volume One: Not for Turning (Allen Lane, London, 2013), p. 423.

414

По сравнению с Маргарет Тэтчер и другими своими предшественниками Тони Блэр был меньше склонен бывать в Палате общин. При нем парламентский отчет премьера стал проводиться один раз в неделю вместо двух (хотя на него отводилось больше времени), и эта практика сохраняется и по сей день.

415

Moore, Margaret Thatcher, p. 424.

416

Там же, p. 422.

417

Самый подробный рассказ о Маргарет Тэтчер и ее премьерстве на подъеме в период с 1979-го по 1982 год содержится в авторизованной биографии Мур, Margaret Thatcher, в которой есть немало новой информации. В дополнение к основательной работе Мур, критическому взгляду Гилмора в его Dancing with Dogma и мемуарам других министров, работавших под началом г-жи Тэтчер, можно упомянуть два особенно ценных рассказа об эпохе Тэтчер, написанных с очень разных позиций: Geoffrey K. Fry, The Politics of the Thatcher Revolution: An Interpretation of British Politics, 1979–1990 (Palgrave Macmillan, Houndmills, 2008); и HugoYoung, One of Us: A Biography of Margaret Thatcher (Macmillan, London, 1989).

418

Anthony King, The British Constitution (Oxford University Press, Oxford, 2007), p. 316.

419

David Butler and Michael Pinto-Duschinsky, The British General Election of 1970 (Macmillan, London, 1971), p. 195.

420

Lawson, The View from No. 11, p. 7.

421

Peter Hennessy, The Prime Minister: The Office and its Holders since 1945 (Penguin, London, 2001), pp. 105–106.

422

Lawson, The View from No. 11, p. 561.

423

Там же, p. 574. Назвав подушный налог самым большим политическим промахом Маргарет Тэтчер за одиннадцать лет ее премьерства, Лоусон добавляет, что «после его инициации в 1986 году она открыто хвасталась своим любимым журналистам тем, как она меня „отстранила“. Забавно, что в конечном итоге он сыграл большую роль в ее отстранении от должности премьер-министра». (Ibid., p. 584.)

424

David Butler and Dennis Kavanagh, The British General Election of 1992 (Macmillan, London, 1992), pp. 10 and 72–75.

425

D. R. Thorpe, Supermac: The Life of Harold Macmillan (Pimlico, London, 2011), pp. 321–322.

426

Правительство Макмиллана в целом согласилось с докладом Роббинса. Задача найти деньги на резкое увеличение количества университетов и численности обучающихся в них студентов досталась уже лейбористскому правительству Гарольда Вильсона, избранному в 1964 году. Как отмечает Бен Пимлотт, «этим оно со всей решительностью и занялось … и результатом стало самое большое в истории увеличение количества студентов, получающих очное высшее образование». См.: Pimlott, Harold Wilson (Harper Collins paperback, London, 1993), p. 513.

427

Roy Jenkins, A Life at the Centre (new edition, Politico, London, 2006), p. 206. Как указывает Дженкинс, в Шотландии давно уже существовало законодательство, разрешающее вынесение вердикта большинством присяжных.

428

По замечанию Патриции Холлис, «Вильсон, в свойственной ему манере, не очень стремился отменять цензуру — он считал, что авторы пьес начнут писать гадости о королевских особах». См.: Hollis, Jennie Lee: A Life (Oxford University Press, Oxford, 1997), p. 274.

429

Соскис был относительно консервативным министром внутренних дел. Он в значительно меньшей степени был готов идти наперекор мнениям своих подчиненных и в особенности не хотел возражать своему грозному заместителю, сэру Чарлзу Каннингэму. Дженкинс с самого начала дал понять, что он будет руководить МВД, а не МВД им.

430

См.: Emrys Hughes, Sydney Silverman: Rebel in Parliament (Charles Skilton, London, 1969), pp. 96–112 and 171–192.

431

См.: Roy Jenkins, The Labour Case (Penguin, Harmondsworth, 1959), pp. 135–146; и Jenkins, A Life at the Centre, esp. pp. 175–213. Палата лордов внесла поправку в законопроект Силвермана об ограничении срока действия закона пятью годами. К тому моменту на посту министра внутренних дел Дженкинса сменил Чарлз Каллагэн. Несколько более консервативный Каллагэн был тем не менее твердым и давним противником смертной казни. Он заявил, что «скорее уйдет в отставку, чем подпишет хоть одно распоряжение о казни». И в декабре 1969 года Палата общин свободным голосованием сделала закон об отмене смертной казни постоянно действующим. См.: Kenneth O. Morgan, Callaghan: A Life (Oxford University Press, Oxford, 1997), p. 297.

432

Jenkins, A Life at the Centre, p. 196.

433

Там же, pp. 208–209. Мнения кабинета разделились по обоим этим вопросам. Хотя значительное большинство министров выступило за обе реформы, «трое или четверо возражали, и еще одна группа, побольше, состояла из тех, кто хотел, чтобы проблемы рассосались сами собой» (p. 208).

434

Дженни Ли была фигурой национального масштаба и пользовалась огромным уважением многих активистов Лейбористской партии. Она была не так популярна в собственном избирательном округе Кэннок в Стаффордшире и среди местных партийцев. Будучи дочкой простого шотландского шахтера, она считала, что местные проблемы и частные вопросы ее избирателей мелковаты и не стóят ее царственного внимания. (Hollis, Jennie Lee, pp. 371–380.)

435

См.: Hollis, Jennie Lee, pp. 297–359; Ben Pimlott, Harold Wilson, pp. 513–515; and Philip Ziegler, Wilson: The Authorised Life of Lord Wilson of Rievaulx (Weidenfeld & Nicolson, London, 1993), p. 201. Относительно Открытого университета Зиглер резюмирует: «Ответственность за это предприятие была возложена на вдову Бивена, Дженни Ли. Без ее энергии и энтузиазма ничего бы не получилось, но и без постоянной помощи Вильсона она не смогла бы сделать то, что сделала». Это новое образовательное учреждение получило статус университета в 1969 году и приняло первых студентов в 1971 году. В течение последующих четырех десятилетий через Открытый университет прошло более полутора миллионов студентов.

436

Vernon Bogdanor, The New British Constitution (Hart, Portland, Oregon, and Oxford, 2009), p.62.

437

Tony Blair, A Journey (Hutchinson, London, 2010), pp. 516–517. Как рассказывал мне один из высокопоставленных министров правительства, даже в то время Блэр ясно дал понять о своем нерасположении к Закону о свободе информации, и изначальный проект был смягчен при участии двух министров — Дэвида Кларка и Джека Стро. «К счастью, парламент вернул закону часть выхолощенной было из него сущности», — сказал тот же министр. В своих мемуарах Джек Стро откровенно пишет о том, что сам он опасался последствий принятия Закона о свободе информации и активно содействовал понижению его уровня, но, по его словам, ответственный министр Кларк сделался ярым сторонником закона под влиянием своего советника Джеймса Корнфорда. См.: Jack Straw, Last Man Standing: Memoirs of a Political Survivor (Macmillan, London, 2012), pp. 275–282 and 285–287.

438

О предпосылках конституционных реформ интересно писал Дерри Ирвайн. См.: Lord Irvine of Lairg, PC, QC, Human Rights, Constitutional Law and the Development of the English Legal System: Selected Essays (Hart, Oxford and Portland, Oregon, 2003); и конкретно о деволюции полномочий Шотландии в Wendy Alexander (ed.), Donald Dewar: Scotland’s first First Minister (Mainstream, Edinburgh and London, 2005), pp. 125–129. Ирвайн и Дьюар (последний позже стал государственным министром по делам Шотландии, а после вступления в силу законодательства о деволюции был первым на должности Первого министра Шотландии) были едины во мнении о том, что «возрождение шотландского национального самосознания требует широчайшей деволюции законодательной власти парламенту Шотландии в рамках союзного государства». Однако они были излишне оптимистичны в том, что одним из следствий деволюции станет «маргинализация Шотландской национальной партии» (p. 127).

439

Kenneth O. Morgan, Ages of Reform: Dawns and Downfalls of the British Left (I. B. Tauris, London, 2011), p. 75. Кандидатуру Ирвайна утвердили на должность лорд-канцлера в будущем лейбористском правительстве еще при Ниле Кинноке. Близким другом этого блестящего адвоката лейбористов был Джон Смит, и если бы не смерть последнего в 1994 году, и без того важная роль Ирвайна в конституционной реформе могла бы быть еще более значительной. Кроме того, Ирвайн в свое время принял Блэра на его первую в жизни работу — стажером в возглавляемую им адвокатскую палату. В 1975-м он взял туда еще одного стажера — Шери Бут, которая спустя пять лет стала женой Блэра. Филип Стивенс ошибается в хронологии и в степени покровительства, которое Блэр предположительно оказывал своему бывшему наставнику. Он пишет: «После выборов 1997 года Ирвайн был щедро вознагражден своим молодым подопечным, получив место в Палате лордов и должность лорд-канцлера — главы судебной системы страны». (Philip Stephens, Tony Blair: The Price of Leadership, Politico’s, London, revised edition 2004, pp. 44–45.) На самом деле Ирвайн стал пожизненным пэром еще в 1987 году, когда Маргарет Тэтчер была премьером, а Нил Киннок — лидером оппозиции.

440

Конституционные последствия состоят в том, что, скорее всего, в долгосрочной перспективе существование евро будет во все возрастающей степени зависеть от степени унификации налоговых систем и продвижения стран-участниц к еще более тесному экономическому и политическому союзу.

441

Hennessy, The Prime Minister, p. 477.

442

Giles Radice, Trio: Inside the Blair, Brown, Mandelson Project (Tauris, London, 2010), pp. 174–176.

443

Тони Блэр вполне откровенно высказывался в поддержку большей части сделанного Маргарет Тэтчер на посту премьер-министра. В своих мемуарах он пишет, что «промышленные и экономические реформы периода Тэтчер были нужны Британии». (Blair, A Journey, p. 99.)

444

Robin Cook, The Point of Departure (Simon & Schuster, London, 2003), p. 121. Кук продолжает: «Часть трагедии Гордона состоит в том, что он, давний сторонник перераспределения материальных благ, увяз в блэровской идеологии, которая позволяет ему заниматься этим лишь исподтишка».

445

Blair, A Journey, pp. 116 and 508. В качестве министра финансов Браун блокировал или серьезно смягчил ряд изменений в системе государственных услуг, за которые выступал Блэр и которые во многом были логическим продолжением перестройки системы социального обеспечения, начатой Тэтчер. Браун успешно противостоял поддержанным Блэром изменениям, которые хотел внедрить министр здравоохранения Алан Милберн с целью «привнести подлинную конкуренцию и право выбора» в Национальную службу здравоохранения. См.: Peter Mandelson, The Third Man: Life at the Heart of New Labour (Harper Press, London, 2010), pp. 364–365.

446

Radice, Trio, p. 220. Очень выразительные рассказы о том, как лейбористское правительство справлялось с ударами мирового финансового кризиса, разразившегося в 2008 году, см.: Gordon Brown, Beyond the Crash: Overcoming the First Crisis of Globalisation (Simon & Schuster, London, 2010); и Alistair Darling, Back from the Brink (Atlantic Books, London, 2011).

447

Если бы правительство Соединенного Королевства, пришедшее к власти в 1997 году, нарушило обещание создать автономный шотландский парламент, поддержка ШНП возросла бы еще больше. На протяжении десятилетий очевидное большинство шотландцев выступало в пользу более высокого уровня самоуправления и за автономный парламент, тогда как, согласно данным опросов, за отдельную государственность высказывалось не более трети электората.

448

В частности, заместитель лидера партии Никола Стерджен получила репутацию очень способного министра и талантливого политика.

449

David Torrance, Salmond: Against the Odds (revised ed., Birlinn, Edinburgh, 2011), p. 227.

450

О Гарольде Вильсоне как «образце для подражания» Салмонда — ibid., p. 339–340.

451

Как указывалось в главе 1, это основное утверждение у Drew Westen, The Political Brain: The Role of Emotion in Deciding the Fate of the Nation (Public Affairs, paperback edition, New York, 2008).

452

Frank Brettschneider and Oscar W. Gabriel, ‘The Nonpersonalization of Voting Behavior in Germany’, in Anthony King (ed.), Leaders’ Personalities and the Outcomes of Democratic Elections (Oxford University Press, New York, 2002), pp. 127–157, p. 138.

453

Robert Elgie, Political Leadership in Liberal Democracies (Palgrave Macmillan, Houndmills, 1995), pp. 81–86.

454

Peter Pulzer, German Politics 1945–1995 (Oxford University Press, Oxford, 1995), pp. 46–47.

455

Политическая власть в Германии также менее централизована, чем в Англии (именно в Англии, а не в Соединенном Королевстве, поскольку сегодня существенная часть властных полномочий передана Шотландии, Уэльсу и Северной Ирландии). У каждой из земель, которые являются составляющими федеративного устройства Германии, есть собственная Конституция, парламент, правительство и административные учреждения.

456

Mary Fulbrook, History of Germany 1918–2000: The Divided Nation (Blackwell, Oxford, 2nd ed., 2002), p. 52. Непосредственно после войны Германия была разделена на оккупационные зоны держав-победителей. Оккупационные власти американской зоны столкнулись с проблемой, когда в одном из городов большинство голосов на выборах мэра получил ранее занимавший эту должность нацист. Как пишет Фулбрук (pp. 115–116), «было не очень понятно, что более „демократично“ — отменить результаты демократических выборов из-за антидемократического победителя или антидемократическим путем назначить кандидата-демократа против воли большинства избирателей. При этом, однако, было очевидно, что многие немцы имеют слабое представление о том, что значит „демократия“: для тех, кто застал ее в Веймарской республике, она ассоциировалась с национальной катастрофой и унижением, экономическим кризисом и политическим хаосом».

457

После войны Кёльн находился в британской оккупационной зоне. В 1945 году британцы сместили Аденауэра с поста мэра города. У него появилось больше времени для дел Христианско-демократической партии, и он успешно воспользовался этим, став ее председателем.

458

Германия действительно считается «старейшим европейским социально ориентированным государством». См.: Pulzer, German Politics 1945–1995, pp. 63–64.

459

Там же.

460

Gordon A. Craig, cited by Giles Radice, The New Germans (Michael Joseph, London, 1995), p. 79.

461

Willy Brandt, My Life in Politics (Penguin, London, 1993), p. 74.

462

Там же, p. 78.

463

Thomas A. Bayliss, Governing by Committee: Collegial Leadership in Advanced Societies (State University of New York Press, Albany, 1989), p. 76.

464

Все это никак не помешало разведке ГДР внедрить своего шпиона Гюнтера Гийома в окружение Брандта в качестве его старшего референта. Когда Гийома разоблачили, Брандт ушел в отставку с поста федерального канцлера, подав тем самым еще один достойный уважения пример. См.: Mary Fulbrook, History of Germany 1918–2000: The Divided Nation (Blackwell, Oxford, 2002), pp. 168–71.

465

Fulbrook, History of Germany 1918–2000, p. 168.

466

Отчасти я пишу это на основе собственного опыта пребывания и бесчисленного множества разговоров в России тех лет. Я провел в Советском Союзе три месяца в 1966 году, десять месяцев в 1967–1968 гг. и два месяца в 1976 году и заметил, насколько сильно изменилось отношение к Германии во время третьей из этих научных командировок по сравнению с двумя предыдущими. Нет особых оснований сомневаться в том, что важнейшая роль в этом принадлежала Вилли Брандту и его смене германского внешнеполитического курса.

467

В Оксфорде я встречался с Брандтом вместе с двумя замечательными венгерскими историками — приглашенными научными сотрудниками Иваном Берендом и Дьердем Ранки. Оба с юных лет были членами Коммунистической партии, но при этом серьезными реформаторами, нацеленными на перемены в рамках существующего венгерского строя. Кроме того, оба они были евреями. Еще подростком Беренд провел последний год войны в немецком концлагере. Я помню, насколько теплое впечатление произвела на меня личность Брандта, но не менее живо вспоминаю и то, насколько сильно, чуть ли не до слез, были тронуты встречей с ним двое венгерских ученых.

468

Archie Brown, ‘Did Gorbachev as General Secretary Become a Social Democrat?’, Europe-Asia Studies, vol. 65, No. 2, 2013, pp. 198–220.

469

Вскоре после смерти Вилли Брандта Горбачев опубликовал журнальную статью, в которой с теплотой отдал дань уважения своему немецкому коллеге в более широком контексте роли личности в политике и истории. См.: Михаил Горбачев. Делает ли человек политику? Делает ли человек историю? Размышления над наследием Вилли Брандта. // Свободная мысль, № 17, 1992, с. 17–21. Горбачев пишет о брандтовской Ostpolitik: «Нет сомнений в том, что она оказала ощутимое влияние на духовную и политическую атмосферу не только в самой Германии, но во всей Европе, включая нас. В нашем обществе „Восточная политика“ способствовала углубленным размышлениям о связи свободы и развития, о демократии и будущем страны» (с. 19).

470

Brandt, My Life in Politics, p. 200.

471

Там же.

472

Там же, p. 6.

473

Интервью Коля News week цит. по: Helga Haftendorn, ‘The Unification of Germany, 1985–1991’, in Melvyn P. Leffler and Odd Arne Westad (eds.), The Cambridge History of the Cold War, volume III: Endings (Cambridge University Press, Cambridge, 2010), pp. 333–355, p. 335.

474

Timothy Garton Ash, The Magic Lantern: The Revolution of ’89 Witnessed in Warsaw, Budapest, Berlin and Prague (Random House, New York, 1990), p. 72.

475

Haftendorn, ‘The Unification of Germany, 1985–1991’, p. 351.

476

Позднее Буш писал, что хотя «было очевидно, что Тэтчер относится к воссоединению без особой симпатии и даже подозрительно», но, «не разделяя обеспокоенности Маргарет потенциальными последствиями объединения Германии, я в определенной степени был согласен с ее озабоченностью политическими осложнениями, которыми могло быть чревато воссоединение для Горбачева». См.: George Bush and Brent Scowcroft, A World Transformed (Knopf, New York, 1998), pp. 192–193. См. также: Philip Zelikow and Condoleezza Rice, Germany Unified and Europe Transformed: A Study in Statecraft (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 1995).

477

Frederick Taylor, The Berlin Wall 13 August 1961–9 November 1989 (Blooms-bury, London, 2006), p. 645.

478

George C. Edwards III, The Public Presidency: The Pursuit of Popular Support (St Martin’s Press, New York, 1983), p. 208.

479

Stephen Skowronek, ‘The Paradigm of Development in Presidential History’, in George C. Edwards III and William G. Howell (eds.), The Oxford Handbook of the American Presidency (Oxford University Press, Oxford, 2009), pp. 749–770, at p. 761.

480

Richard Rose, The Postmodern President: George Bush Meets the World (Chatham House, Chatham, N. J., 2nd ed., 1991), p. 183.

481

Там же.

482

Hugh Heclo, ‘Whose Presidency is This Anyhow?’, in Edwards and Howells (eds.), The Oxford Handbook of the American Presidency, p. 776.

483

Я не следую моде, введенной Джозефом Найем, и не использую термины «жесткая сила» и «мягкая сила». Они могут служить удобными символами для газетных колумнистов и политиков, однако такие слова и словосочетания, как «полномочие», «лидерство», «влияние», «убеждение», «репутация», «политическая мощь», «экономическая мощь» и «военная мощь», остаются в превосходном рабочем состоянии. Хотя эти термины тоже могут пониматься неоднозначно, они более точны, чем дихотомия «жесткая сила — мягкая сила». Разумеется, сам Най не ограничивается подобным делением, и его работы содержат множество убедительных доводов, но все же он испытывает сильную отцовскую привязанность к своему неологизму «мягкая сила».

484

Это было не так даже при минувшем поколении. См.: Edwards, The Public Presidency, pp. 187–210.

485

Я имею в виду восстановление в КПСС ближайшего подручного Сталина Вячеслава Молотова и рассмотрение на политбюро под председательством Черненко вопроса о возвращении Волгограду имени «Сталинград», которое он носил в годы войны. Идея состояла в том, чтобы сделать это в ознаменование сороковой годовщины победы над нацистской Германией, которую отмечали в мае 1985 года. Эти символические жесты (самому Молотову к этому времени было уже девяносто три) имели политическое значение — шаги в направлении реабилитации Сталина должны были приободрить антиреформаторские круги в партии и обществе. Однако, хотя в 1984 году Молотова официально восстановили в партии, в мае 1985 года ее генеральным секретарем был уже Горбачев. Главный поборник возврата имени «Сталинград», маршал Дмитрий Устинов, умер, и это переименование не состоялось. См.: Archie Brown, The Rise and Fall of Communism (Bodley Head, London, 2009), p. 484.

486

Этой цитатой и намного более детальным анализом руководства Кардозу я обязан Алфреду Степану и его главе о Кардозу в Dietrich Rueschemeyerand Richard Snyder (eds.), Cardoso and Approaches to Inequality (Lynne Rienner, Boulder, 2014).

487

Как пишет Адриан Гульке, южноафриканское правительство Национальной партии стало «все больше полагаться на антикоммунизм для оправдания своей политики перед лицом международного сообщества, особенно в свете исчезновения на Западе последних признаков сочувствия к расистской олигархии». (Guelke, ‘The Impact of the End of the Cold War on the South African Transition’, Journal of Contemporary African Studies, vol. 14, No. 1, 1996, p. 97).

488

Nelson Mandela, Long Walk to Freedom: The Autobiography of Nelson Mandela (Abacus, London, 1995), p. 660.

489

См.: David Welsh and Jack Spence, ‘F.W. de Klerk: Enlightened Conservative’, in Martin Westlake (ed.), Leaders of Transition (Macmillan, London, 2000), pp. 29–52. То, что после отхода Манделы от дел южноафриканская политическая и общественная жизнь не соответствовала высоким ожиданиям 1994 года, не умаляет масштаба достигнутого Манделой (и, разумеется, де Клерком).

490

Ching-fen Hu, ‘Taiwan’s Geopolitics and Chiang Ching-Kuo’s Decision to Democratize Taiwan’, Stanford Journal of East Asian Affairs, vol. 5, No. 1, 2005, pp. 26–44, at p. 43.

491

См.: The Memoirs of Richard Nixon (Grosset & Dunlap, New York, 1978), pp. 544–580; Henry Kissinger, The White House Years (Little, Brown, Boston, 1979), pp. 684–787; Margaret MacMillan, Seize the Hour: When Nixon Met Mao (John Murray, London, 2006); Jimmy Carter, Keeping Faith: The Memoirs of a President (Bantam Books, New York, 1982), pp. 186–211; и Zbigniew Brzezinski, Power and Principle: Memoirs of the National Security Adviser 1977–1981 (Weidenfeld & Nicolson, London, 1983), pp. 401–425.

492

Ching-fen Hu, ‘Taiwan’s Geopolitics and Chiang Ching-Kuo’s Decision to Democratize Taiwan’, p. 38.

493

136. Там же, p. 42.

494

Charles de Gaulle, The Complete War Memoirs of Charles de Gaulle (Carroll & Graf, New York, 1998), p. 3.

495

Там же, p. 233. Писать о себе в третьем лице — типичная манера де Голля.

496

Winston S. Churchill, The Second World War: Volume II: Their Finest Hour (Cassell, London, 1949), pp. 136–137, 141–142.

497

Неготовность де Голля соглашаться со своими более высокопоставленными коллегами по правительству совпадала с настроем британского премьер-министра. По свидетельству другого участника этого совещания, генерала Исмея, Черчилль сказал: «Если считается, что для погибающей Франции будет лучше, чтобы ее армия капитулировала, не стоит медлить с этим из-за нас, поскольку, что бы вы ни сделали, мы все равно будем сражаться ныне, присно и во веки веков». (Churchill, The Second World War: Volume II: Their Finest Hour, Cassell, London, 1949, p. 138.) Самые интересные замечания де Голля об отношении к Черчиллю появляются в его мемуарах, когда он размышляет о внезапном уходе премьера с Даунинг-стрит, 10, по результатам всеобщих выборов 1945 года. Де Голль ценит тот факт, что «этот великий политик всегда был убежден в необходимости существования Франции для свободного мира; и этот выдающийся мэтр безусловно понимал весь драматизм моей миссии». Он признается, что завидовал наличию у Черчилля ресурса государственной власти, «единодушного народа», территориальной целостности, «громадной империи» и грозной армии, тогда как ему приходилось отвечать за судьбы своей страны в одиночку. Тем не менее, заключает де Голль, «в каких бы разных условиях ни решали свои задачи Черчилль и де Голль, какими бы яростными ни были их споры между собой, они в течение более чем пяти лет бок о бок бороздили бурное море истории, ведóмые одними и теми же звездами». Главное, по признанию де Голля, было в том, что без Черчилля его «усилия были бы изначально обречены, а, протянув сильную руку помощи, Черчилль оказал делу Франции жизненно важное содействие». (De Gaulle, The Complete War Memoirs of Charles de Gaulle, Carroll & Graf, New York, 1998, pp. 900–901.)

498

Churchill, The Second World War: Volume II, p. 142.

499

Цит. по: Philip M. Williams and Martin Harrison, De Gaulle’s Republic (Longmans, London, 1960), p. 75.

500

Vincent Wright, The Government and Politics of France (Unwin Hyman, London, 3rd ed., 1989), p. 4.

501

Williams and Harrison, De Gaulle’s Republic, pp. 3–4.

502

Там же, p. 35.

503

Там же, p. 41.

504

John Gaffney, Political Leadership in France: From Charles de Gaulle to Nicolas Sarkozy (Palgrave Macmillan paperback, Houndmills, 2012), p. 15.

505

Особенно памятно первое предложение военных мемуаров де Голля: «Toute ma vie, je me suis fait une certaine idée de la France» [За годы жизни я составил свое собственное представление о Франции]. (Цит. по: by Sudhir Hazareesingh, Le Mythe gaullien, Gallimard, Paris, 2010, p. 58.)

506

Gaffney, Political Leadership in France, p. 11.

507

См.: Michel Debré, Entretiens avec le général de Gaulle 1961–1969 (Albin Michel, Paris, 1993).

508

Гэффни замечает (Political Leadership in France, p. 32): «Опросы того времени показали, что 50 % французов (как всегда бывает с подобными текстами) даже не заглядывали в проект Конституции, по которому им предлагалось проголосовать, и лишь 15 % утверждали, что подробно ознакомились с ним».

509

Wright, The Government and Politics of France, pp. 53–54.

510

Там же, p. 60.

511

Gaffney, Political Leadership in France, pp. 33–34.

512

Власть президента также резко сокращалась в случаях, когда он не имел поддержки большинства в законодательном органе и вынужден был «сосуществовать» с премьер-министром иных политических убеждений. Однако за одиннадцать лет президентства де Голля подобного не случалось.

513

Robert Elgie, Political Leadership in Liberal Democracies (Palgrave Macmillan, Houndmills, 1995), p. 64.

514

Wright, The Government and Politics of France, p. 37.

515

Williams and Harrison, De Gaulle’s Republic, p. 209.

516

Wright, The Government and Politics of France, p. 28.

517

Sudhir Hazareesingh, In the Shadow of the General: Modern France and the Myth of De Gaulle (Oxford University Press, Oxford, 2012), pp. 172–173.

518

Там же, pp. 179 and 182.

519

Там же, p.104.

520

Де Голль не советовал президентам Эйзенхауэру и Кеннеди вовлекаться во вьетнамский конфликт, а затем публично выступал против эскалации войны Линдоном Джонсоном. (Gaffney, Political Leadership in France, pp. 54–55.)

521

Hazareesingh, In the Shadow of the General, p. 107.

522

Wright, The Government and Politics of France, pp. 18–20.

523

Опросы общественности показывали, что репутация де Голля оставалась достаточно высокой. Когда в апреле 1968 года французов спрашивали, в целом хорошо или плохо то, что в 1958 году де Голль вернулся к власти, 67 % ответили, что это хорошо. Даже в ноябре 1969 года на вопрос, довольны ли они сделанным де Голлем в период 1958–1969 гг., 53 % респондентов ответили либо «очень доволен», либо «скорее доволен, чем недоволен». См.: Jean Charlot, Les Français et de Gaulle (Plon, Paris, 1971), pp. 165–166.

524

Гонсалес, ставший руководителем Социалистической партии еще в период ее запрета при Франко, был одним из самых жестких критиков Суареса и политиком, сыгравшим важнейшую роль в переходе от авторитаризма к демократии. Еще значительнее была его роль в консолидации испанской демократии. Он находился на посту премьер-министра демократической Испании дольше всех — его премьерство продолжалось с 1982 по 1996 год. По сравнению с Суаресом Гонсалес был популярнее на родине и обладал большим международным авторитетом, но именно первому из них принадлежит самый большой вклад в дело перехода страны к демократии.

525

«Еврокоммунисты» отличались готовностью к критике отдельных действий Советского Союза. В частности, они симпатизировали реформаторам Пражской весны и резко критиковали советское вторжение в Чехословакию в августе 1968 г. См.: Paulo Filo della Torre, Edward Mortimer and Jonathan Story (eds.), Eurocommunism: Myth or Reality? (Penguin, Harmondsworth, 1979); и Richard Kindersley (ed.), In Search of Eurocommunism (Macmillan, London, 1981).

526

Simon Parlier, ‘Adolfo Suárez: Democratic Dark Horse’, in Martin Westlake (ed.), Leaders of Transition (Macmillan, London, 2000), pp. 133–155, p. 144.

527

Цит. по: Juan Linz and Alfred Stepan, Problems of Democratic Transition and Consolidation: Southern Europe, South America, and Post-Communist Europe (Johns Hopkins University Press, Baltimore, 1996), pp. 96–97.

528

Цитаты из Adolfo Suárez González, Un nuevo horizonte para España: Discursos del Presidente del Gobierno 1976–1978 (Imprenta del Boletín Oficial del Estado, Madrid, 1978). Этими материалами я обязан Альфреду Степану. Весь раздел, посвященный Суаресу, очень выиграл от моих бесед с профессором Степаном, в которых, в частности, он щедро делился со мной своими выводами после длительного общения с Суаресом 24 мая 1990 года.

529

Там же, p. 101.

530

Если Каталония или даже Страна Басков в будущем станут независимыми, есть все основания полагать, что и они, и Испания останутся демократическим государствами.

531

Испанская исследовательница Соня Алонсо обращает внимание на рост поддержки отделения Каталонии, подчеркивая, что это не является аргументом против передачи властных полномочий территориям, где присутствует сильное ощущение национальной идентичности (как это происходило в Испании после восстановления демократии), поскольку «систематическое игнорирование проблем провинций» и «навязывание централизованной однотипной власти… не гарантирует ни территориальной целостности государства, ни выживания демократии». (Sonia Alonso, Challenging the State: Devolution and the Battle for Partisan Credibility. A Comparison of Belgium, Italy, Spain, and the United Kingdom, Oxford University Press, Oxford, 2012, pp. 247–248.)

532

Parlier, ‘Adolfo Suárez’, pp. 148–149.

533

Цит. по: Linz and Stepan, Problems of Democratic Transition and Consolidation, p. 114.

534

Parlier, ‘Adolfo Suárez’, p. 149.

535

Там же, p.150. Баскская националистическая партия призвала своих сторонников не принимать участия в голосовании, и 50 % электората так и поступили.

536

Linz and Stepan, Problems of Democratic Transition and Consolidation, p. 89. Лишь в 2012 году стали появляться отдельные свидетельства того, что к моменту попытки переворота король испытывал некоторую разочарованность по отношению к Суаресу. В документах, рассекреченных только в феврале 2012 года, упоминается беседа короля с послом Германии от 26 марта 1981 года, в которой он сказал, что военные-заговорщики «хотели того же, к чему стремимся мы все, а именно восстановления дисциплины, порядка, безопасности и спокойствия». Он также возложил на Суареса вину за «неспособность установить отношения с военными». См.: Fiona Govan, ‘Juan Carlos was «sympathetic» to 1981 coup leaders’, http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/europe/spain/9072122/Juan-Carlos, 9 February 2012. Невзирая на приведенные выше высказывания, газетный заголовок несправедлив по отношению к королю, чьи действия в тот момент были красноречивее любых слов.

537

Тем не менее демократизация в Испании и Португалии стимулировала и вдохновила процесс распространения демократии в Латинской Америке, получивший название Третьей волны демократизации. События конца 1980-х годов, начало которым было положено в Советском Союзе, не были связаны с происходившим ранее в Южной Европе и Латинской Америке. Они представляли собой Четвертую волну демократизации.

538

Многое из того, о чем кратко упомянуто в разделе, посвященном Горбачеву, рассматривается значительно более тщательно в других моих работах. Начиная с книги, опубликованной в начале 1980-х (Archie Brown and Michael Kaser, eds., Soviet Policy for the 1980s, Macmillan, London, 1982), я в течение многих лет подробно писал о Горбачеве и перестройке в книгах и статьях. См., в частности: Archie Brown, The Gorbachev Factor (Oxford University Press, Oxford, 1996); Brown, Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective (Oxford University Press, Oxford, 2007); и Brown, ‘The Gorbachev Factor Revisited’, Problems of Post-Communism, vol. 58, Nos. 4–5, 2011, pp. 56–65.

539

Одной из неявных фундаментальных проблем являлся национальный вопрос. Большинство коренного населения нерусскоязычных советских республик, особенно прибалтийских, было готово поддержать идею независимой государственности при наличии такой возможности. Однако в доперестроечные времена граждане Эстонии, Латвии и Литвы понимали, что настойчивые призывы к независимости — прямая дорога в ГУЛАГ, а в недалеком прошлом и на расстрел.

540

NewYork Times, 13 March 2010.

541

До прихода к власти Горбачева советское руководство реагировало на политический курс первой рейгановской администрации в своей традиционной манере. Никто не выразил несогласия с точкой зрения министра обороны СССР Дмитрия Устинова, который на заседании политбюро в мае 1983 года говорил: «Надо продолжать все, что делается для укрепления обороноспособности. Все запланированные ракеты должны быть введены в строй…» (Zasedanie Politbyuro TsK KPSS, 31 maya 1983 goda, Hoover Institution Archives, Fond 89, Reel 1.1003, Opis 42, File 53.) Даже в 1986 году тогдашний председатель КГБ Виктор Чебриков настаивал на заседании Политбюро, что «американцы понимают только силу…». (Zasedanie Politbyuro TsK KPSS14 oktyabrya 1986 goda, Volkogonov Collection, R9744, National Security Archive, Washington, DC.)

542

Глава советских космических исследований Роальд Сагдеев был в числе многих специалистов, скептически относившихся к СОИ. Когда на одном из совещаний у Горбачева представитель космической промышленности сказал советскому руководителю, что «мы напрасно ничего не делаем, чтобы создать собственный аналог американской программы СОИ», по словам Сагдеева, «я чуть насмерть не подавился от смеха». См.: Sagdeev, The Making of a Soviet Scientist: My Adventures in Nuclear Fusion and Space From Stalin to Star Wars (John Wiley, New York, 1994), p. 273.

543

Ronald Reagan, An American Life (Simon & Schuster, New York, 1990), p. 608.

544

Однако он делился некоторыми из своих критических соображений с Эдуардом Шеварднадзе, первым секретарем Компартии Грузии и кандидатом в члены политбюро (то есть членом без права голоса), и в еще большей степени с Александром Яковлевым, директором Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) и бывшим высокопоставленным работником ЦК. Двумя годами ранее по настоянию Горбачева Яковлева вернули в Москву из десятилетней почетной ссылки на должности советского посла в Канаде.

545

О том, как в марте 1985 года Горбачев стал генеральным секретарем, см.: Brown, Seven Years that Changed the World, pp. 29–67, esp. 39–40.

546

Михаил Горбачев, Жизнь и реформы. М.: Новости, 1995, том 1, с. 395.

547

Михаил Горбачев. XIX Всесоюзная конференция Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. М.: Политиздат, 1988, т. 1, с. 43.

548

Жан Блондель делает общий вывод, что «лидеры, чьи цели изменяются, принадлежат к числу наиболее значительных», исходя из предположения, что они «выходят из относительно небольшого числа тех, кто служит значительное или даже очень долгое время». См.: Blondel, Political Leadership: Towards a General Analysis (Sage, London, 1987), p. 85. Однако цели Горбачева изменились за очень короткий промежуток времени — чуть более трех лет с момента, когда он стал советским лидером.

549

Михаил Горбачев. Понять перестройку… Почему это важно сейчас. М.: Альпина Паблишер, 2006, с. 180.

550

Александр Яковлев. Предисловие, обвал, послесловие. М.: Новости, 1992, с. 267.

551

‘Zasedanie Politbyuro TsK KPSS, 15 Oktyabrya 1987 goda’, Volkogonov Collection, National Security Archive, Washington, DC, pp. 149–150 and 155. Горбачев уже использовал термин «социалистический плюрализм» во время встречи с представителями средств массовой информации, о которой сообщалось в Правде от 15 июля 1987 года. После этого доселе табуированное слово «плюрализм» стало использоваться реформаторами из числа интеллектуалов, иногда без определения «социалистический». К февралю 1990 года сам Горбачев говорил уже не о социалистическом, а о политическом плюрализме.

552

В числе замененных Горбачевым высших руководителей советской внешней политики были министр иностранных дел, главы международного отдела и отдела социалистических стран ЦК и его собственный главный советник по внешнеполитическим вопросам. Особенно важными были первая и последняя замены — Эдуард Шеварднадзе сменил на посту министра иностранных дел Андрея Громыко, а Анатолий Черняев стал помощником генсека по международным делам вместо Андрея Александрова-Агентова. Намного труднее было заменить ключевых чиновников экономического сектора — их было огромное количество. Экономикой занималась половина из более чем двух десятков отделов ЦК. (Осенью 1988-го, спустя три с половиной года после прихода на высшую руководящую должность в стране, Горбачеву удалось упразднить почти все, оставив только два.) Количество экономических министерств исчислялось десятками, а в проведение экономического курса были вовлечены все региональные партийные начальники и руководители крупных заводов, которые в большинстве случаев служили помехой реформам.

553

В соответствии с принятым тогда законом в будущем президента СССР должны были избирать всенародно. Однако Советский Союз прекратил свое существование еще до того, как такие выборы могли быть проведены. Начиная с марта 1990 года Горбачев руководил в большей степени через свою государственную должность, чем через партийную, и мог обходиться без политбюро даже во многих важнейших вопросах. До 1990 года Советский Союз оставался партийным государством, и политбюро имело возможность и останавливать своего генсека, и сместить его, если он переходил определенную черту. В последние два года существования Советского Союза власть перемещалась от партийных институтов к государственным. Когда в январе 1991 года я встречался с заместителем заведующего идеологическим отделом ЦК КПСС, он сказал, что теперь его власти хватает только на то, чтобы попросить принести нам кофе в его кабинет. Иностранный ученый некоммунистических убеждений мог попасть в святая святых КПСС — здание ЦК — только в последние два года существования СССР, когда власть уже почти покинула это место.

554

Воротников В. И. А было это так… Из дневника члена Политбюро ЦК КПСС М.: Совет ветеранов книгоиздания, 1995. С. 260. См. также с. 460–461.

555

Александр Яковлев. Сумерки России. М.: Материк, 2003. С. 501.

556

Там же.

557

Воротников В. И. Указ. соч., с. 461.

558

Там же, с. 260.

559

К моменту начала работы над своими мемуарами (The Making of a Soviet Scientist) Сагдеев жил уже в США. В его личной жизни произошло событие, которое до наступления эпохи поздней перестройки было бы немыслимо для высокопоставленного советского ученого, тесно контактирующего с ВПК. Сагдеев стал мужем Сьюзен Эйзенхауэр, внучки президента Дуайта Эйзенхауэра.

560

Sagdeev, The Making of a Soviet Scientist, p. 272. Горбачев дошел до пределов своей силы убеждения, пытаясь в 1990–1991 гг. уверить литовцев, что им будет лучше в демократическом и подлинно федеративном Советском Союзе, чем в независимом государстве.

561

Там же.

562

По данным опроса, проводившегося самыми объективными исследователями общественного мнения тех лет — Татьяной Заславской, Борисом Грушиным и Юрием Левадой из ВЦИОМ. См. Рейтинги Бориса Ельцина и Михаила Горбачева по десятибалльной шкале. Москва: ВЦИОМ, 1993.

563

Это были еще не многопартийные выборы, и большинство избранных депутатов были членами КПСС. Однако решающее значение имело то, что они соперничали между собой на основе фундаментально различавшихся политических платформ, обнажив тем самым полный спектр внутрипартийных политических разногласий, который скрывал от собственных граждан и всего мира монолитный фасад, выстроенный партийным руководством. (Оправдывавшая его доктрина «демократического централизма» к этому моменту была также предана забвению.) Внутрипартийный плюрализм подготовил почву для молниеносного развития конкурирующих политических партий, ставших полностью легальными в результате изменений в советской Конституции в марте 1990 года.

564

Георгий Шахназаров. Цена свободы. Реформация Горбачева глазами его помощника. М.: Россика Зевс, 1993. С. 77–78.

565

Россия была и остается неоднородной страной, и настроения, приписываемые Шахназаровым ее населению, разделяли далеко не все. Тем не менее было очень много тех, для кого спокойная реакция лидера на критику означала его слабость.

566

Рыжков утверждал, что читал принадлежавший Сталину экземпляр «Князя» Макиавелли (в русском переводе 1869 года) с его собственноручными пометками и комментариями. См.: Николай Рыжков. Пeрестройка. История предательств. М.: Новости, 1992. С. 354–355.

567

Рыжков. Указ. соч., с. 364.

568

Российский ученый Дмитрий Фурман замечает, что людей, абсолютно чудовищных в обычной жизни, например Ивана Грозного и Петра I, в России традиционно считают «великими», тогда как царя Александра II, покончившего с крепостничеством, «великим» не называют. Он задается вопросом: как вписывается в эту систему оценок Горбачев? И отвечает — никак. «В системе оценок, в которой великие — Иван Грозный, Петр и Сталин, — Горбачев не только „не великий“, он — отрицательная величина». (Дмитрий Фурман, «Независимая газета», 1 марта 2011 г.) Тем не менее Фурман настаивает, что «в системе представлений, нормальных для современного развитого мира, Горбачев — просто великий правитель и политик, может быть, самый великий в русской истории».

569

Mikhail Gorbachev and Zdenek Mlynár, Conversations with Gorbachev: On Perestroika, the Prague Spring, and the Crossroads of Socialism (Columbia University Press, New York, 2002), p. 15.

570

Archie Brown, ‘Did Gorbachev as General Secretary Become a Social Democrat?’, Europe-Asia Studies, vol. 65, No. 2, 2013, pp. 198–220. Из всех глав иностранных государств, с которыми он контактировал, находясь на посту советского лидера, любимым персонажем Горбачева был испанский премьер-министр социалист Фелипе Гонсалес.

571

Время от времени недруги Горбачева и плохо информированные авторы вытаскивают на свет божий абсурдное предположение о том, что организатором путча был сам Горбачев. Иногда оно получает больше рекламы, чем может заслуживать подобная чушь. Опровержения теории заговоров см. в кн.: Anatoly Chernyaev, My Six Years with Gorbachev (Pennsylvania State University Press, University Park, 2000), ‘Afterword to the U. S. Edition’, pp. 401–423; и Brown, Seven Years that Changed the World, pp. 319–324.

572

Августовский путч 1991 года (потерпевший крах за пару дней) был предпринят с целью повернуть вспять процесс распада и в первую очередь не допустить подписания Горбачевым и руководителями как минимум пяти из пятнадцати союзных республик договора о создании нового добровольного и более свободного федеративного государства.

573

Дугин А. Перестройка по-евразийски: упущенный шанс // В. И. Толстых (ред.), Пeрестройка двадцать лет спустя. М.: Русский путь, 2005. с. 88–97.

574

Яковлев А. Это крупнейший реформатор // Огонек, № 11, Март 1995, с. 45.

575

Ezra F. Vogel, Deng Xiaoping and the Transformation of China (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 2011), pp. 18–24, 487.

576

Rana Mitter, A Bitter Revolution: China’s Struggle with the Modern World (Oxford University Press, Oxford, 2004), p. 161.

577

См.: Vogel, Deng Xiaoping and the Transformation of China, pp. 15–36.

578

Там же, p. 38.

579

См.: Frank Dikötter, Mao’s Great Famine (Bloomsbury paperback, London, 2011), pp. 88, 92 and 118–119.

580

Roderick MacFarquhar and Michael Schoenhals, Mao’s Last Revolution (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 2006), pp. 358–359.

581

Там же, p. 359.

582

Vogel, Deng Xiaoping and the Transformation of China, p. 313.

583

Там же, p. 247.

584

Там же, p. 377.

585

Khrushchev Remembers: The Last Testament, translated and edited by Strobe Talbott (Deutsch, London, 1974), p. 253.

586

MacFarquhar and Schoenhals, Mao’s Last Revolution, p. 457.

587

Peter Nolan, China at the Crossroads (Polity Press, Cambridge, 2004), p. 3.

588

Там же, p. 1.

589

Многие китайские чиновники держат «страховой полис» на случай смены режима в виде зарубежных предприятий, в которых общественная собственность на производственные и финансовые активы превращается в частную (а руководителями нередко являются их дети). Отличный анализ этого явления см.: X. L. Ding, ‘Informal Privatization Through Internationalization: The Rise of Nomenklatura Capitalism in China’s Offshore Business’, British Journal of Political Science, vol. 30, No. 1, 2000, pp. 121–146.

590

Vogel, Deng Xiaoping and the Transformation of China, pp. 703–704.

591

Zhao Ziyang, Prisoner of the State: The Secret Journal of Zhao Ziyang, translated and edited by Bao Pu, Renee Chiang and Adi Ignatius (Simon & Schuster, London, 2009), pp. 25–34, esp. p. 28.

592

Некоторые армейские командиры отказывались принимать участие в жестоком подавлении молодежных демонстраций. В их числе был один генерал, которого судили за это военно-полевым судом и приговорили к пяти годам тюрьмы. См.: Richard McGregor, The Party: The Secret World of China’s Communist Rulers (Penguin, London, 2011), pp. 109–110.

593

Green Cross International, Mikhail Gorbachev: Prophet of Change. From Cold War to a Sustainable World (Clareview, East Sussex, 2011), p. 243. Де Клерк отмечает также, что совершенно независимо от перемен в Европе при Горбачеве «Советский Союз играл конструктивную роль в переговорах между Южной Африкой, Анголой и Кубой, результатом которых стал вывод кубинских войск из Анголы и успешный переход Намибии к независимости с помощью ООН».

594

Nelson Mandela, Long Walk to Freedom (Abacus, London, 1995), p. 24.

595

Там же.

596

Там же, p. 25.

597

Там же, p.134.

598

Там же, p. 436.

599

Там же.

600

William Beinart, Twentieth-Century South Africa (Oxford University Press, Oxford, 2nd ed., 2001), p. 166.

601

Tom Lodge, Mandela: A Critical Life (Oxford University Press, Oxford, paperback edition, 2007), p. 82.

602

Запрещен был также Панафриканский конгресс — экстремистская группировка, отколовшаяся от АНК и участвовавшая в акциях протеста, которые привели к резне в Шарпвилле.

603

Там же, pp. 90 and 92.

604

Nelson Mandela, Conversations with Myself (Macmillan, London, 2010), p. 413.

605

Там же и Lodge, Mandela, p. 99.

606

Mandela, Long Walk to Freedom, p. 438.

607

Frederick Cooper, Africa since 1940: The Past of the Present (Cambridge University Press, Cambridge, 2002), p. 153.

608

Mandela, Conversations with Myself, p. 344.

609

Там же, pp. 344–345.

610

Lodge, Mandela, p. 205.

611

Там же, p. 211.

612

Там же.

613

Там же, p. 213.

614

Taylor Branch, The Clinton Tapes: A President’s Secret Diary (Simon & Schuster, London, 2009), pp. 303–304.

615

Stefan Hedlund, Russia’s «Market» Economy: A Bad Case of Predatory Capitalism (ICL Press, London, 1999). См. также: Hedlund, Invisible Hands, Russian Experience, and Social Science: Approaches to Understanding Systemic Failure (Cambridge University Press, New York, 2011).

616

По замечанию российского политолога Лилии Шевцовой, «парадоксальным образом деградация ельцинского руководства усилила запросы не на создание независимых институтов, способных предотвратить повторение подобного, но на более властное авторитарное правление». (Lilia Shevtsova, Russia — Lost in Transition: The Yeltsin and Putin Legacies, Carnegie Endowment for International Peace, Washington, DC, 2007, p. 32.).

617

См.: Peter Reddaway and Dmitri Glinski, The Tragedy of Russia’s Reforms: Market Bolshevism Against Democracy (United States Institute of Peace, Washington, DC, 2001); более сочувственный взгляд на первого президента посткоммунистической России см.: Timothy J. Colton, Yeltsin: A Life (Basic Books, New York, 2008).

618

Сегодня из стенограмм заседаний советского политбюро нам известно, что вопрос оккупации Польши серьезно рассматривался в августе 1980-го, однако к 1981 году советское руководство полностью отказалось от этой мысли. Налицо были все возрастающие трудности в Афганистане, а Польша была крупнейшей восточноевропейской страной, народ которой традиционно сопротивлялся оккупантам. Кроме того, это было в самом начале первого срока президентства Рейгана, и оккупация Польши привела бы к опасному росту напряженности в отношениях между Востоком и Западом. Однако в 1981 году поляки не знали, что советское руководство против оккупации и настойчиво убеждает главу польских коммунистов Войцеха Ярузельского произвести внутреннюю зачистку собственными силами. В 1989 году, после публичного заявления Горбачева о том, что любая страна, включая «социалистические», имеет право выбирать строй, которого хотят ее жители, поляки смогли стать гораздо увереннее в том, что отстранение от власти их коммунистических правителей не приведет к иностранному военному вмешательству и не ухудшит тем самым и без того плохую ситуацию.

619

Речь Людвика Вацулика на Съезде писателей в Праге, июнь 1967 года. IV Sjezd Svazu cˇeskoslovenských spisovatelu, Praha 27–29 cˇervna 1967 (Cˇeskoslovenský spisovatel, Prague, 1968), p. 141 (translated in Dušan Hamšík, Writers Against Rulers, Hutchinson, London, 1971, p. 182).

620

Samuel P. Huntington, Political Order in Changing Societies (Yale University Press, New Haven, 1968), p. 266.

621

John Dunn, Modern Revolutions: An Introduction to the Analysis of a Political Phenomenon (Cambridge University Press, Cambridge, 2nd ed., 1989), p. 12.

622

См., в частности: Sharon Erickson Nepstad, Nonviolent Revolutions: Civil Resistance in the Late 20th Century (Oxford University Press, New York, 2011). Напротив, Чалмерс Джонсон писал, что «понятие „ненасильственная революция“, при условии, что в этих словах сохраняется какой-то изначальный смысл, представляет собой логическое противоречие». См.: Johnson, Revolutionary Change (University of London Press, London, 1968), p. 7. В то же время Джонсон весьма широко толкует «насилие», в результате чего в эту категорию попадают революции, совершенные «без кровопролития на площадях и без единой смерти».

623

Nepstad, Nonviolent Revolutions, pp. 4–5. В одном из исследований использования понятия революции делается вывод о том, что «налицо общее согласие в том, что для революции всегда характерно насилие», за исключением одного автора (Чарлза Тилли), который «не выделил его в качестве определяющей черты». См.: Christoph M. Kotowski, ‘Revolution’, in Giovanni Sartori (ed.), Social Science Concepts: A Systematic Analaysis (Sage, Beverly Hills, 1984), pp. 403–451, at p. 414.

624

Полезный обзор таких попыток см.: Jack A. Goldstone, ‘Comparative Historical Analysis and Knowledge Accumulation in the Study of Revolutions’, in: James Mahoney and Dietrich Rueschemeyer (eds.), Comparative Historical Analysis in the Social Sciences (Cambridge University Press, Cambridge, 2003), pp. 41–90.

625

Я использовал термин «институциональные отношения» в том же смысле, в каком Маркс говорил о «производственных отношениях».

626

См., в частности: Karl Marx, Critique of the Gotha Programme (Foreign Languages Publishing House, Moscow, 1959), p. 22. (Работа Маркса, критикующая Готский объединительный съезд германских социал-демократов, была написана в Лондоне в 1875 году и впервые опубликована Фридрихом Энгельсом в 1891 году.) Следует отметить, что Маркс очень редко использовал выражение «диктатура пролетариата». В одно из главных положений революционной теории «марксизма-ленинизма» его превратил Ленин.

627

Во второй половине двадцатого века были написаны две заметные, хотя и не претендующие на Марксову всеохватность, работы о революционных изменениях — Barringt on Moore, Social Origins of Dictatorship and Democracy: Lord and Peasant in the Making of the Modern World (Peregrine, London, 1969; и Theda Scocpol, States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia and China (Cambridge University Press, Cambridge, 1979). Мур дает немарксистский классовый анализ, особенно тщательно рассматривая условия, при которых крестьянство превращается в движущую силу революции. Скочпол делает акцент на государстве, которое рассматривается как явление относительно автономное по отношению к классовым интересам. Рассматривая три крупные революции — французскую, китайскую и российскую, она дает сравнительный анализ кризисов государства, создававших для них почву, и послереволюционного применения государственной власти.

628

Eric Hobsbawm, Revolutionaries (Abacus paperback, London, 1999), p. 295.

629

Здесь использованы материалы нескольких статей ведущего историка мексиканской революции Алана Найта.

630

Alan Knight, ‘The Myth of the Mexican Revolution’, Past and Present, No. 209, November 2010, pp. 223–273, esp. p. 228; см. также: Knight, ‘The Mexican Revolution: Bourgeois? Nationalist? Or just a «Great Rebellion»?’, Bulletin of Latin American Research, vol. 4, No. 2, 1985, pp. 1–37. Как пишет Найт, мексиканскую революцию «следует понимать не как прыжок в неизвестное будущее, а скорее как восстановление привычного старого порядка». (‘The Myth of the Mexican Revolution’, p. 231).

631

Говоря о «революции сверху», например такой, которая происходила в Советском Союзе в период 1985–1989 гг., мы используем термин «революция» фигурально. Схожим образом и «революционные перемены эволюционными способами» обозначают постепенные фундаментальные изменения, а не революцию в строгом смысле.

632

Knight, ‘The Mexican Revolution: Bourgeois? Nationalist? Or just a «Great Rebellion»?’, p. 8.

633

Knight, ‘The Myth of the Mexican Revolution’, pp. 237–238.

634

Alan Knight, ‘Populism and Neo-Populism in Latin America, especially Mexico’, Journal of Latin American Studies, vol. 30, No. 2, 1998, pp. 223–248, at pp. 235–236.

635

Там же, p. 237.

636

Jonathan D. Spence, The Search for Modern China (Norton, New York, 2nd ed., 1999), pp. 244–253.

637

Там же, pp. 262–263; and Jonathan Fenby, The Penguin History of Modern China: The Fall and Rise of a Great Power, 1850–2008 (Allen Lane, London, 2008), p. 121.

638

Fenby, The Penguin History of Modern China, pp. 125–126.

639

Spence, The Search for Modern China, pp. 274–276.

640

Fenby, The Penguin History of Modern China, p. 123.

641

Spence, The Search for Modern China, pp. 276–277; Margaret MacMillan, Peacemakers: Six Months that Changed the World (John Murray paperback, London, 2002), pp. 331–353; и Rana Mitter, A Bitter Revolution: China’s Struggle with the Modern World (Oxford University Press, Oxford, 2004), pp. 35–36.

642

См.: Spence, The Search for Modern China, pp. 277–289.

643

О Движении 4 мая см.: Spence, pp. 299–313; и Mitter, A Bitter Revolution, pp. 6–11.

644

Spence, The Search for Modern China, pp. 284–285.

645

Там же, p.314.

646

Mitter, A Bitter Revolution, pp. 141–142.

647

Spence, The Search for Modern China, pp. 314–322.

648

Можно считать, что она продолжает существовать и в наши дни. Такое же название носит одна из двух ведущих политических партий Тайваня.

649

Fenby, The Penguin History of Modern China, p. 144.

650

Andrew Mango, Atatürk (John Murray, London, 1999), p. 76.

651

Там же, p. 176.

652

MacMillan, Peacemakers, p. 445.

653

Mango, Atatürk, pp. 300–304.

654

Albert Hourani, The Emergence of the Modern Middle East (Macmillan, London, in association with St Antony’s College, Oxford, 1981), p. 17. Как отмечает Хурани, «многие из ранних лидеров (но не сам Ататюрк) происходили из семей офицеров и бюрократов, бывших ядром оттоманского правления».

655

Mango, Atatürk, p. 364.

656

Там же, p.406.

657

Erik J. Zürcher, Turkey: A Modern History (Tauris, London, 1993), p. 178.

658

Там же, pp. 176–180.

659

Mango, Atatürk, p. 403.

660

Там же, pp. 407 and 434–435.

661

Zürcher, Turkey, pp. 227–228; and Mango, Atatürk, p. 531.

662

В 1917 году в царской России использовался юлианский календарь, поэтому она отставала от остальной Европы по датам на тринадцать дней. Россия перешла на более распространенный грегорианский календарь в 1920 году (православная церковь по-прежнему использует юлианский).

663

Это была новая традиция, которую установили социалистические партии ряда стран, чтобы привлечь внимание к вопросу женского равноправия.

664

Ronald Grigor Suny, The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States (Oxford University Press, New York, 1998), p. 35.

665

Название «большевики» появилось в ходе раскола, который произошел среди российских революционеров в 1903 году. Ленин инспирировал их разделение на сторонников более жесткой и бескомпромиссной линии — большевиков. В 1918 году название было изменено на Всероссийскую партию большевиков. В 1917 году партия, которую возглавлял Ленин, носила официальное название «Российская Социал-демократическая рабочая партия (большевиков)» (РСДРП(б). В 1918 году это название было изменено на «Российская Коммунистическая партия (большевиков)» (РКП (б). Уточнение в скобках просуществовало до 1952 года.

666

S. A. Smith, ‘The Revolutions of 1917–1918’, in Ronald Grigor Suny (ed.), The Cambridge History of Russia: Volume III, The Twentieth Century (Cambridge University Press, Cambridge, 2006), pp. 114–139, pp. 124 and 138.

667

Suny, The Soviet Experiment, p. 38.

668

Там же и Smith, ‘The Revolutions of 1917–1918’, pp. 114–115.

669

Sheila Fitzpatrick, The Russian Revolution (Oxford University Press, New York, 3rd ed., 2008), p. 49.

670

Fitzpatrick, The Russian Revolution, p. 47.

671

Robert Service, Lenin: A Biography (Pan, London, 2002), pp. 300–301.

672

См: Leon Trotsky, The Permanent Revolution and Results and Prospects (Pathfinder Press, New York, 3rd ed., 1972).

673

Fitzpatrick, The Russian Revolution, pp. 49–50.

674

Suny, The Soviet Experiment, p. 59.

675

Там же, p. 52.

676

Там же, pp. 64–65.

677

Leonard Schapiro, The Communist Party of the Soviet Union (Methuen, London, 2nd ed., 1970), p. 183. Соглашаясь с тем, что в условиях демократии электоральное «поражение есть поражение», Шила Фицпатрик находит некое рациональное объяснение пренебрежительному отношению большевиков к результатам выборов в Учредительное собрание. Она пишет, что «они имели полное право настаивать, что представляют не все население страны. Они захватили власть от имени рабочего класса». А результаты выборов как на Второй съезд Советов, так и в Учредительное собрание говорили о том, что в октябре — ноябре 1917 года большевики «получили больше голосов рабочего класса, чем любая другая партия» (Fitzpatrick, The Russian Revolution, p. 67).

678

Phyllis Auty, Tito: A Biography (Longman, London, 1970), pp. 29–39.

679

Bertram D. Wolfe, A Life in Two Centuries: An Autobiography (Stein and Day, New York, 1981), p. 441.

680

См.: The Diary of Georgi Dimitrov 1933–1949 (introduced and edited by Ivo Banac, Yale University Press, New Haven, 2003).

681

Там же, p.474.

682

F. W. D. Deakin, The Embattled Mountain (Oxford University Press, London, 1971), pp. 79–80.

683

Дикин, сражавшийся бок о бок с Джиласом, отмечает его «выдающуюся личную отвагу». (Там же, p. 84.)

684

Milovan Djilas, The New Class: An Analysis of the Communist System (Thames and Hudson, London, 1957), p. 47.

685

Milovan Djilas, Tito: The Story from Inside (Weidenfeld & Nicolson, London, 1981), pp. 13–15.

686

Auty, Tito, p. 266.

687

Помимо Тито, в его состав входили словенец Эдвард Кардель, сербы Моша Пияде (он был еврейского происхождения) и Александр Ранкович и черногорец Джилас.

688

The Artful Albanian: The Memoirs of Enver Hoxha, edited and introduced by Jon Halliday (Chatto & Windus, London, 1986).

689

Jürgen Domes, ‘The Model for Revolutionary People’s War: The Communist Takeover of China’, in Thomas T. Hammond (ed.), The Anatomy of Communist Takeovers (Yale University Press, New Haven, 1975), pp. 516–533, at pp. 520–521.

690

Spence, The Search for Modern China, pp. 463–464.

691

Milovan Djilas, Conversations with Stalin (Rupert Hart-Davis, London, 1962), pp. 164–165.

692

Spence, The Search for Modern China, p. 467.

693

Roderick MacFarquhar in MacFarquhar (ed.), ‘Introduction’, in The Politics of China: The Eras of Mao and Deng (Cambridge University Press, Cambridge, 2nd ed., 1997), pp. 1–4.

694

Настоящее имя Хо было Нгуен Тат Тхань, но на протяжении многих лет он был широко известен под псевдонимом Нгуен Ай Куок (Нгуен-патриот). В последний раз он воспользовался им в 1945 году, подписывая «воззвание к народу», призывавшее к независимости Вьетнама от Франции. См.: William J. Duiker, Ho Chi Minh (Hyperion, New York, 2000), p. 306.

695

Многие революционеры, боровшиеся с консервативными авторитарными режимами или скрывавшиеся от них, придумывали себе псевдонимы. Так, например, Ульянов стал Лениным, Джугашвили — Сталиным, Бронштейн — Троцким, а Броз — Тито.

696

Там же, p. 75.

697

Там же, p.

698

Patrick J. Heardon, The Tragedy of Vietnam (Pearson Longman, New York, 3rd ed., 2008), pp. 18–19.

699

Там же, pp. 20–23.

700

Там же, p. 29.

701

Там же, p. 181.

702

David W. P. Elliott, ‘Official History, Revisionist History, and Wild History’, in Mark Philip Bradley and Marilyn B. Young (eds.), Making Sense of the Vietnam Wars: Local, National, and Transnational Perspectives (Oxford University Press, New York, 2008), pp. 277–304, at p. 278.

703

Duiker, Ho Chi Minh, pp. 5 and 572. Автор отмечает, что восхищался Хо Ши Мином, еще будучи молодым дипломатическим сотрудником американского посольства в Сайгоне в середине 1960-х, когда «недоумевал по поводу того, что сражающиеся в джунглях вьетконговские партизаны выглядели более дисциплинированными и мотивированными, чем регулярные войска нашего союзника, правительства Южного Вьетнама» (ibid., p. ix).

704

Там же, p. 572.

705

Jean-Louis Margolin, ‘Cambodia: The Country of Disconcerting Crimes’, in Stéphane Courtois et al., The Black Book of Communism: Crimes, Terror, Repression (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 1999), pp. 577–635, p. 581.

706

Nicholas Shakespeare, ‘Letter from Cambodia: How the dead live’, New Statesman, 15–21 February 2013, pp. 37–41, at p. 38.

707

Margolin, ‘Cambodia’, p. 582.

708

Там же, pp. 630 and 635.

709

Там же, p.577.

710

Bradley K. Martin, Under the Loving Care of the Fatherly Leader: North Korea and the Kim Dynasty (St Martin’s Press, New York, 2006), pp. 30–31. В 1925 году была создана подпольная Корейская коммунистическая партия, но Коминтерн распустил ее в 1928 году.

711

Christopher Bluth, Korea (Polity, Cambridge, 2008), p. 12.

712

Martin, Under the Loving Care of the Fatherly Leader, pp. 56–57.

713

Volker Skierka, Fidel Castro, translated by Patrick Camiller (Polity, Cambridge, 2004), p. 30.

714

Castro, My Life, edited by Ignacio Ramonet and translated by Andrew Hurley (revised ed., Allen Lane, London, 2007), p. 157.

715

Skierka, Fidel Castro, p. 5.

716

Castro, My Life, pp. 80–81.

717

Skierka, Fidel Castro, p. 20.

718

Там же, p. 24.

719

Там же, pp. 35–36.

720

Fidel Castro, History Will Absolve Me: The Moncada Trial Defence Speech, Santiago de Cuba, October 16th, 1953 (Jonathan Cape, London, 1968).

721

Skierka, Fidel Castro, pp. 38–39.

722

Там же, p. 51.

723

Там же.

724

Там же, pp. 53–54.

725

Там же, p. 69.

726

Там же, p. 183.

727

Там же, pp. 96–97.

728

Там же, p. 378.

729

Castro, My Life, p. 85.

730

Подробный рассказ об отказе находившегося на посту советского лидера Горбачева от коммунистической идеологии и его переходе к социал-демократическим убеждениям см.: Archie Brown, ‘Did Gorbachev as General Secretary Become a Social Democrat?’, Europe-Asia Studies, vol. 65, No. 2, 2013, pp. 198–220.

731

См., в частности: Jacques Lévesque, The Enigma of 1989: The USSR and the Liberation of Eastern Europe (University of California Press, Berkeley, 1997), pp. 133 and 186.

732

Цифра 1000 участников основного оппозиционного движения «Хартия 77» приводится в: H. Gordon Skilling, Charter 77 and Human Rights in Czechoslovakia (Allen & Unwin, London, 1981), p. 79.

733

Timothy Garton Ash, The Magic Lantern: The Revolution of ’89 Witnessed in Warsaw, Budapest, Berlin and Prague (Random House, New York, 1990), p. 90.

734

Там же, pp. 89–90.

735

Вполне понятно желание многих из участников системных перемен в Центральной и Восточной Европе называть то, что там происходило, революциями, поскольку это представляет их самих в качестве главного фактора изменений. Однако с ними соглашается значительное число ученых, помещающих восточноевропейские системные перемены 1989–1990 гг. в категорию революций. См., в частности: Goldstone, ‘Comparative Historical Analysis and Knowledge Accumulation in the Study of Revolutions’; Nepstad, Nonviolent Revolutions; и Stephen K. Sanderson, Revolutions: A Worldwide Introduction to Political and Social Change (Paradigm, Boulder and London, 2005). Мое собственное толкование событий 1989–1991 гг. в Восточной Европе см.: Brown, The Rise and Fall of Communism (Bodley Head, London, and Ecco, New York, 2009), а именно ch. 26, ‘The End of Communism in Europe’, pp. 522–548.

736

Тимоти Гартон Эш замечает, что по сравнению с событиями в других восточноевропейских странах «по своему непосредственному результату (переход власти от одной шайки коммунистов к другой)» случившееся в Румынии «было наименее революционным явлением из всех». Гартон Эш сохраняет достаточную привязанность к идеалу революции, чтобы предлагать распространить диапазон применения понятия в том числе на «современные, ненасильственные переходы государственной власти» в рамках «нового типа революции, качественно отличной от якобинско-большевистского образца 1789 и 1917 годов». См.: Garton Ash, ‘A Century of Civil Resistance: Some Lessons and Questions’, in Adam Roberts and Timothy Garton Ash (eds.), Civil Resistance and Power Politics: The Experience of Non-Violent Action from Gandhi to the Present (Oxford University Press, Oxford, 2009), pp. 371–390, esp. pp. 375–377.

737

Международное (западное) вмешательство сыграло роль также и в реконфигурации карты бывшей Югославии, особенно в случае Косово, которое в коммунистической Югославии имело статус «автономной области» Сербской республики. Чарлз Кинг замечает: «Косово — первый случай на посткоммунистическом пространстве, когда вновь обретшее независимость государство (1) получило де-факто независимость в большой степени благодаря вмешательству извне, (2) имеет границы, отличающиеся от административной единицы существовавшей ранее федерации, и (3) получило достаточно широкое признание де-юре». См.: King, Extreme Politics: Nationalism, Violence, and the End of Eastern Europe (Oxford University Press, New York, 2010), p. 127.

738

По официальным данным, численность жертв столкновений между демонстрантами и армией в Румынии составила 1033 человека убитыми и 2833 ранеными. См.: Robin Okey, The Demise of Communist East Europe: 1989 in Context (Hodder Arnold, London, 2004), p. 97.

739

См.: Christopher de Bellaigue, Patriot of Persia: Muhammad Mossadegh and a Very British Coup (Bodley Head, London, 2012).

740

Ervand Abrahamian, ‘Mass Protests in the Iranian Revolution, 1977–79’, in Roberts and Garton Ash (eds.), Civil Resistance and Power Politics, pp. 162–178, at p. 166.

741

Там же, pp. 166–167.

742

Там же, p. 168.

743

Там же, pp. 173–174. См. также: Charles Tripp, The Power and the People: Paths of Resistance in the Middle East (Cambridge University Press, Cambridge, 2013), pp. 77–82.

744

Abrahamian, ‘Mass Protests in the Iranian Revolution’, p. 177.

745

Там же, pp. 174–177.

746

Jeremy Bowen, The Arab Uprisings: The People Want the Fall of the Regime (Simon & Schuster, London, 2012), p. 25.

747

Sudarsan Raghaven (for the Washington Post), ‘Powerful elite cast a shadow over reforms in Yemen’, republished in Guardian Weekly, 22 February 2013. Йеменское отделение «Аль-Каиды» было также одним из наиболее опасных в регионе.

748

Farhad Khosrokhavar, The New Arab Revolutions That Shook the World (Paradigm, Boulder and London, 2012), p. 154. Автор отмечает, что «Аль-Джазира не только стала голосом арабского общественного мнения, но в буквальном смысле участвовала в его формировании, предоставляя платформу для свободы слова». Далее у Хосрохавара: «Разумеется, финансируемая катарским капиталом Аль-Джазира теряет остроту и становится намного менее резкой и критически настроенной, как только речь заходит о Саудовской Аравии или Объединенных Арабских Эмиратах. Тем не менее она сыграла одну из ведущих ролей в привлечении внимания общества к важнейшим проблемам арабского мира и развитии способностей к критической оценке и глубокому осмыслению».

749

David Gardner, Preface to the Paperback Edition of Last Chance: The Middle East in the Balance (Tauris paperback, London, 2012), p. xxi.

750

Khosrokhavar, The New Arab Revolutions That Shook the World, p. 267.

751

Bowen, The Arab Uprisings, p. 293.

752

Khosrokhavar, The New Arab Revolutions That Shook the World, pp. 91–93.

753

Это статья Оливье Руа под (весьма сомнительным) названием «There Will Be No Islamist Revolution», Journal of Democracy, vol. 24, No. 1, 2013, pp. 14–19, at p. 15. Напротив, Юджин Роган подчеркивает «мощь ислама» как вдохновляющей силы, заставляющей арабов верить в то, что они могут «свергнуть автократов и стать в один ряд со сверхдержавами». (Rogan, The Arabs: A History, Penguin, London, 2010, at p. 497; см. также pp. 498–550.) Но если не считать отношения к Западу и в еще большей степени к Израилю, ислам разобщает в той же мере, в какой объединяет. Как и во всех основных мировых религиях, в нем присутствует множество различных течений. Уже давно было сказано, что в арабском мире демократия отсутствует, но, как подчеркивает Альфред Степан, при всей возможной справедливости такого обобщения оно не говорит о том, что ислам и демократия несовместимы. Демократия существует в преимущественно мусульманских странах (наиболее успешным примером является, вероятно, Турция), и как минимум 435 миллионов мусульман живут в условиях демократического строя, если считать и «хрупкие», и «неустойчивые» случаи. В эволюционирующей мировой культуре не застрахован от изменения и ислам как таковой. См.: ‘The World’s Religious Systems and Democracy: Crafting the «Twin Tolerations», in Stepan, Arguing Comparative Politics (Oxford University Press, Oxford, 2001), pp. 213–253, esp. p. 237.

754

Mark Tessler, Amaney Jamal and Michael Robbins, ‘New Findings on Arabs and Democracy’, Journal of Democracy, Vol. 23, No. 4, 2012, pp. 89–103, at p. 97.

755

Там же, pp. 95–101.

756

Heba Saleh, ‘A revolution betrayed’, Financial Times, 28 June 2013. В этой пророческой статье, написанной за неделю до свержения правительства братьев-мусульман военными, убедительно рассказывается о недостатках правления Мурси и о созданной им серьезной напряженности.

757

Я очень благодарен профессору Оксфордского университета Стивену Уайтфилду за материалы опроса и их интерпретацию.

758

Abbot Gleason, Totalitarianism: The Inner History of the Cold War (Oxford University Press, New York, 1995), pp. 13–30; см. также: Leonard Schapiro, Totalitarianism (Pall Mall, London, 1972), pp. 13–17.

759

Schapiro, Totalitarianism, p. 13.

760

Richard Overy, The Dictators: Hitler’s Germany and Stalin’s Russia (Penguin, London, 2005), p. 294.

761

Schapiro, Totalitarianism, pp. 13–14.

762

Подготовленный летом 1991 года под руководством и при непосредственном участии Горбачева проект программы КПСС давал понять, что режим был тоталитарным. В нем содержалось заявление о том, что «наша партия бесспорно несет ответственность за то, что не сумела поставить заслон деспотизму и позволила использовать себя в качестве инструмента тоталитаризма». Сама по себе программа, которую большинство партчиновников отнюдь не собирались воплощать в жизнь, была больше социал-демократической, чем коммунистической. (После попытки путча в августе 1991 года с домашним арестом Горбачева на госдаче в Крыму и последовавших за этим событий о ее существовании вообще забыли.) Проект был опубликован в «Независимой газете» 23 июля 1991 года под заголовком «Социализм, демократия, прогресс». Советский строй прекратил свое существование в СССР в течение 1989–1990 гг.

763

Как политическая организация, Коммунистическая партия Советского Союза была еще более могущественной силой, чем Национал-социалистическая партия в Германии. При этом к середине 1930-х годов Сталин уже обладал властью, позволявшей ему, подобно Гитлеру, стравливать институты государства между собой. Хотя в принципе партия занимала вышестоящее положение по отношению к политической полиции, Сталин мог использовать последнюю против первой, и поэтому даже лица, принадлежавшие к высшим эшелонам партийной иерархии, могли быть арестованы или казнены по его указанию.

764

Вопрос о том, составляли ли эти миллионы большинство или меньшинство советских граждан, остается дискуссионным. Коллективизация сельского хозяйства вызвала глубокое недовольство крестьян, которые в 1930-е годы по-прежнему составляли большинство населения страны. Тем не менее факт того, что и в XXI веке, по данным социологических опросов граждан постсоветской России, Сталин часто оказывается в самом верху списка наиболее выдающихся деятелей прошлого века, указывает на глубокий след, оставленный в сознании значительной части общества пропагандой, увязывавшей с ним все достижения (прежде всего победу во Второй мировой войне) и возлагавшей ответственность за неудачи, репрессии и зверства на других.

765

Различия между гитлеровской Германией и сталинской Россией были также очень велики, и по целому ряду признаков Германия 1930-х отстояла от идеального типа тоталитаризма дальше, чем Советский Союз. В любом случае при некоторой полезности понятия тоталитаризма для целей классификации его объясняющее значение достаточно ограниченно и имеет определенную полезность. Как заметил Иэн Кершоу, стало немодно «объяснять тоталитаризмом поведение простых немцев времен Третьего рейха». Авторы современных исследований «все более склонны переносить акцент на восторженную поддержку нацистского режима немецким народом и его добровольное сотрудничество и, следовательно, соучастие в реализации политических мер, приведших к войне и геноциду». См.: Kershaw, The End: Hitler’s Germany (Penguin, London, 2012), p. 9. Авторитетное исследование взаимоотношений режима и общества содержится в Richard J. Evans, The Third Reichin Power 1933–1939 (Penguin, London, 2006). Оба историка, осуществивших наиболее значительные сравнительные исследования фигур Гитлера и Сталина, также в основном воздерживались от использования понятия тоталитаризма. См.: Alan Bullock, Hitler and Stalin: Parallel Lives (Fontana edition, London, 1993); и Overy, The Dictators.

766

Роман Оруэлла был написан в 1948 году (отсюда его название, в котором две последние цифры поменялись местами) и впервые издан в 1949 году. Научное издание книги — см.: George Orwell, Nineteen Eighty-Four, with a Critical Introduction and Annotations by Bernard Crick (Oxford University Press, Oxford, 1984).

767

В более широком контексте Оруэлл был огорчен тем, что «1984» ложно воспринимали как выпад против социализма, что было особенно характерно для Соединенных Штатов. Он однозначно заявлял, что был и остается «демократическим Социалистом» (и всегда писал слово «Социализм» с большой буквы). Так, он ответил одному из деятелей Союза работников автомобильной промышленности США, которого смутили хорошие отзывы о «1984» в правой американской прессе: «Мой роман направлен НЕ против Социализма или британской Лейбористской партии (за которую я голосую), но против тех извращений, свойственных централизованной экономике, которые уже частично воплотились в коммунизме и фашизме. Я не убежден, что общество, подобное тому, которое я описал, обязательно возникнет, но считаю (с поправкой на то, что книга представляет собой сатиру), что нечто похожее может произойти. Кроме того, я уверен, что тоталитарные идеи повсеместно укоренились в сознании интеллектуалов, и постарался довести эти идеи до их логического конца». (Цитируется по: Bernard Crick, George Orwell: A Life, Penguin, Harmonds worth, 1980, p. 569.)

768

From Max Weber: Essays in Sociology, translated and edited by H. H. Gerth and C. Wright Mills (Routledge & Kegan Paul, London, 1948), pp. 196–244.

769

См.: Jeane J. Kirkpatrick, ‘Dictatorship and Double Standards’, Commentary, November 1979. Киркпатрик полагала, что «ни одно революционное „социалистическое“ или коммунистическое общество никогда не демократизировалось», в то время как «крайне правые автократии иногда эволюционируют в демократии» (p. 37). Превращая историческое обобщение в прогноз, она писала, что «история нашего века не дает оснований ожидать, что радикальные тоталитарные режимы трансформируются самостоятельно» (p. 44). Совершенно неудивительно, что всего лишь десятилетие спустя она выпустила книгу под названием «Увядание тоталитарного государства … и прочие сюрпризы» — The Withering Away of the Totalitarian State … and Other Surprises (American Enterprise Institute, Washington, DC, 1990).

770

Это замечание Смита из одной из его лекций в университете Глазго частично цитируется в первой главе этой книги. Полный контекст см.: Adam Smith, Lectures on Jurisprudence, edited by R. L. Meek, D. D. Raphael and P. G. Stein (eds.) (Clarendon Press, Oxford, 1978), pp. 322–323.

771

R. W. Davies, ‘Stalin as economic policymaker’, в Sarah Davies and James Harris (eds.), Stalin: A New History (Cambridge University Press, Cambridge, 2005), pp. 121–139, p. 138.

772

David R. Shearer, ‘Stalinism, 1928–1940’, в Ronald G. Suny (ed.), The Cambridge History of Russia. Volume III: The Twentieth Century (Cambridge University Press, Cambridge, 2006), pp. 192–216, pp. 196–197.

773

Davies, ‘Stalin as economic policy-maker’, p. 131.

774

Oleg V. Khlevniuk, ‘Stalin as dictator: the personalization of power’, в Davies and Harris (ed.), Stalin: A New History, pp. 108–120, p. 109.

775

Эти цифры приводит российская общественная организация «Мемориал», которая занимается исследованиями репрессий и сохранением памяти об их жертвах (по сообщению в Johnson’s Russia List, No. 203, 27 September 2007).

776

Shearer, ‘Stalinism, 1928–1940’, p. 214.

777

‘Протокол № 185. Заседание 1 февраля 1956 г.’ в: «Президиум ЦК КПСС, т. 1: Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы». П/р А. А. Фурсенко (М.: РОССПЭН, 2004), с. 96–97.

778

Там же, с. 97.

779

А. И. Микоян. «Так было: размышления о минувшем» М.: Вагриус, 1999. С. 597–598.

780

William Taubman, Khrushchev: The Man and His Era (Simon & Schuster, London, 2003), p. 616.

781

Там же, p. 620.

782

Так, брежневская эпоха лидировала по результатам опроса 1999 года, проводившегося самой профессиональной российской организацией по изучению общественного мнения под руководством Юрия Левады. См.: Левада Ю. Ищем человека: социологические очерки 2000–2005 М.: Новое издательство, 2006. С. 68.

783

Frederick C. Teiwes, ‘The Establishment and Consolidation of the New Regime, 1949–1957’, in Roderick MacFarquhar (ed.), The Politics of China: The Eras of Mao and Deng (Cambridge University Press, Cambridge, 2nd ed., 1997), pp. 5–86, at pp. 14–15.

784

Roderick MacFarquhar and Michael Schoenhals, Mao’s Last Revolution (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 2006), pp. 9–10.

785

Rana Mitter, A Bitter Revolution: China’s Struggle with the Modern World (Oxford University Press, Oxford, 2004), p. 189.

786

Lorenz M. Lüthi, The Sino-Soviet Split: Cold War in the Communist World (Princeton University Press, Princeton, 2008), p. 72.

787

Frank Dikötter, Mao’s Great Famine: The History of China’s Most Devastating Catastrophe, 1958–62 (Bloomsbury paperback, London, 2011), p. 277. Книга Дикёттера — самое свежее специализированное исследование «Великого скачка», который именно по его оценке стоил примерно сорока пяти миллионов «напрасно загубленных» жизней (p. 325).

788

Kenneth Lieberthal, ‘The Great Leap Forward and the Split in the Yan’an Leadership 1958–65’, in MacFarquhar (ed.), The Politics of China, pp. 87–147, at p. 117.

789

MacFarquhar and Schoenhals, Mao’s Last Revolution, p. 10.

790

Andrew G. Walder and Yang Su, ‘The Cultural Revolution in the Countryside: Scope, Timing and Human Impact’, The China Quarterly, No. 173, 2003, pp. 74–99, at p. 76.

791

MacFarquhar and Schoenhals, Mao’s Last Revolution, pp. 215–216.

792

Quoted in ibid., p. 3.

793

Walder and Su, ‘The Cultural Revolution in the Countryside’, pp. 95–96.

794

Harry Harding, ‘The Chinese State in Crisis, 1966–1969’, in MacFarquhar (ed.), The Politics of China, pp. 148–247, at p. 244.

795

Там же, pp. 242–243.

796

MacFarquhar and Schoenhals, Mao’s Last Revolution, p. 417.

797

Там же, pp. 444–455.

798

Harding, ‘The Chinese State in Crisis’, pp. 246–247.

799

Joseph Fewsmith, ‘Reaction, Resurgence, and Succession: Chinese Politics since Tiananmen’, in MacFarquhar (ed.), The Politics of China, pp. 472–531, p. 497.

800

Было бы неверным считать, что в постмаоистскую эпоху политические реформы в Китае не проводились. Разумеется, перехода под знамена либеральной демократии не случилось, однако политическая система постепенно реформировалась (далеко не так решительно, как экономическая) и сейчас функционирует во многом иначе по сравнению с тем, что происходило при Мао. См.: David Shambaugh, China’s Communist Party: Atrophy and Adaptation (University of California Press, Berkeley, 2008).

801

Не считая монархий, со спокойной и регулярной сменяемостью власти на протяжении большей части двадцатого века больше остальных авторитарных режимов преуспевала Институционно-революционная партия (ИРП) в Мексике. Поскольку пребывание на президентском посту в Мексике ограничено одним сроком, руководство партии, монопольно удерживавшей власть в стране на протяжении более чем семи десятилетий, периодически обновлялось. Даже после проигрыша на выборах 2000 года эта партия сохраняла огромную неформальную власть, а в 2012 году вернула себе президентство в лице Энрике Пенья Ньето, победившего на более или менее демократических выборах. См.: Gustavo Flores-Macías, ‘Mexico’s 2012 Elections: The Return of the PRI’, Journal of Democracy, Vol. 24, No. 2, 2013, pp. 128–141.

802

Joseph Fewsmith, China Since Tiananmen: From Deng Xiaoping to Hu Jintao (Cambridge University Press, Cambridge, 2nd ed., 2008), p. 284.

803

Milovan Djilas, Tito: The Story from Inside (Weidenfeld & Nicolson, London, 1981), p. 179.

804

Там же, p.23.

805

Bullock, Hitler and Stalin, p. 451.

806

‘Sekretaryu TsK N. S. Khrushchevu’, APRF, f. 3, op. 24, Volkogonov Papers, National Security Archive (Washington, DC), R1217. Дата в конце письма Чагина выглядит как 14.2.56, но оно совершенно очевидно написано в марте 1956 года (возможно, 14 марта), поскольку начинается с упоминания выступления Хрущева о культе личности на ХХ съезде партии, которое состоялось 24–25 февраля. Чагин, который в 1926 году был редактором «Красной газеты», пишет, что считает своим партийным долгом обратить внимание Хрущева на эти слова Сталина. На документе стоит штамп ЦК об отправке в архив Общего отдела.

807

David Brandenberger, ‘Stalin as symbol: a case study of the personality cult and its construction’ in Davies and Harris (eds.), Stalin: A New History, pp. 249–270, p. 250.

808

Там же, p. 261.

809

Заявление Кадара и контекст — см.: Roger Gough, A Good Comrade: János Kádár, Communism and Hungary (Tauris, London, 2006), p. 135. Федор Бурлацкий, один из реформаторски настроенных интеллектуалов из аппарата Коммунистической партии, одобрительно отозвался в советской прессе о кадаровском «кто не против нас, тот с нами» и (как несколько лет спустя рассказывал мне сам Бурлацкий) получил суровую взбучку от секретаря ЦК по идеологии Леонида Ильичева за то, что «нас учить вздумал».

810

Gough, A Good Comrade, pp. 249–253.

811

Там же, p. 139.

812

Там же, pp. xi and 255–256.

813

Немецкий специалист по Кубе и Кастро Фолькер Шкирка назвал введенное американцами еще в начале 1960-х годов эмбарго против Кубы «самой продолжительной, самой жесткой и самой политически бессмысленной экономической блокадой, которую очень большая страна когда-либо вводила против очень маленькой, эффект от которой был прямо противоположен ожидавшемуся». См.: Volker Skierka, Fidel Castro: A Biography (Polity, Cambridge, 2005), p. 371.

814

Судя по всему, от перехода к более конструктивной политике в отношении Кубы Билла Клинтона удерживали внутриполитические соображения. 6 декабря 1993 года он говорил историку Тейлору Бранчу, что испанский премьер «Фелипе Гонсалес в течение получаса выговаривал мне сегодня по поводу тридцатилетнего американского эмбарго против Кубы, называя его нелогичным, контрпродуктивным, непопулярным и вредным». Однако, по словам Клинтона, «сейчас неподходящее время, чтобы это менять». См.: Taylor Branch, The Clinton Tapes: A President’s Secret Diary (Simon & Schuster, London, 2009), p. 92.

815

Julia E. Sweig, Cuba: What Everyone Needs to Know (Oxford University Press, New York, 2009), pp. 127–128.

816

Там же, p. 128.

817

Gloria Giraldo, ‘Cuba Rising in Major UN Indices’, MEDICC Review, 9 April 2007; Marc Schenker, ‘Cuban Public Health: A Model for the US?’, CIA World Facebook, 2001 and schenker.ucdavis.edu/CubaPublicHealth.ppt; и Fidel Castro, My Life, edited by Ignacio Ramonet and translated by Andrew Hurley (Allen Lane, London, 2007), p. 585.

818

Sweig, Cuba, pp. 65–68.

819

Кастро не считал Гонсалеса социалистом, и политические взгляды Гонсалеса действительно были крайне далеки от марксизма-ленинизма. Поэтому Фидель был крайне удивлен, услышав от Горбачева, «как он уважает Гонсалеса», и был категорически не согласен с советским лидером, когда тот назвал Гонсалеса «социалистом». Игнасио Рамонету, интервьюировавшему Кастро при подготовке его автобиографии, Фидель сказал, что «Фелипе социалистом не был». Castro, My Life, p. 487.

820

Sweig, Cuba, p. 130.

821

Bradley K. Martin, Under the Loving Care of the Great Fatherly Leader: North Korea and the Kim Dynasty (Thomas Dunne, New York, 2006), p. 4.

822

Jasper Becker, Rogue Regime: Kim Jong Il and the Looming Threat of North Korea (Oxford University Press, New York, 2005), p. 77.

823

Martin, Under the Loving Care of the Great Fatherly Leader, p. 166.

824

Bruce Cumings, ‘Democratic People’s Republic of Korea’, in Bogdan Szajkowski (ed.), Marxist Governments: A World Survey, Vol. 2 (Macmillan, London, 1981), pp. 443–467, at p. 453.

825

Becker, Rogue Regime, p. 77.

826

Juan J. Linz, Totalitarian and Authoritarian Regimes (Lynne Rienner, Boulder, 2000), p. 35.

827

Цит. по: Martin, Under the Loving Care of the Fatherly Leader, p. 194.

828

Еще одним коммунистическим лидером, которому удалось организовать династическую преемственность, был Гейдар Алиев, долгие годы возглавлявший партийную организацию Азербайджана. Хотя сделал он это уже в 1993 году, являясь президентом постсоветского Азербайджана. Его власть унаследовал сын, Ильхам Алиев. Более широко вопросы наследственного преемства в немонархических государствах рассматриваются в Jason Brownlee, ‘Hereditary Succession in Modern Autocracies’, World Politics, vol. 59, No. 4, 2007, pp. 595–628.

829

Carl Gershman, ‘A Voice from the North Korean Gulag’, Journal of Democracy, vol. 24, No. 2, 2013, pp. 165–173, p. 171.

830

Christopher Duggan, Fascist Voices: An Intimate History of Mussolini’s Italy (Bodley Head, London, 2012), p. 81.

831

Там же, р. 30.

832

Там же, рр. 50, 57.

833

Там же, pp. 59–60.

834

Там же, pp. 87–90.

835

Там же, pp. 91–94.

836

Donald Sassoon, One Hundred Years of Socialism: The West European Left in the Twentieth Century (Fontana, London, 1997), p. 75.

837

Duggan, Fascist Voices, p. 108.

838

Robert O. Paxton, The Anatomy of Fascism (Penguin, London, 2005), p. 63.

839

Цит. по: Linz in Authoritarian and Totalitarian Regimes, p. 166.

840

Duggan, Fascist Voices, p. 70.

841

Там же, p.101.

842

Там же, p. 231.

843

Там же, p. 280.

844

Там же, p. 305. В 1933 году редакторы американских еврейских изданий включили Муссолини в список «двенадцати величайших христиан — защитников евреев» (Paxton, The Anatomy of Fascism, p. 166).

845

Duggan, Fascist Voices, p. 305.

846

F. W. Deakin, The Brutal Friendship: Mussolini, Hitler and the Fall of Fascism (Weidenfeld & Nicolson, London, 1962), p. 795.

847

Duggan, Fascist Voices, pp. 416–417.

848

Paxton, The Anatomy of Fascism, p. 96.

849

Adolf Hitler, Mein Kampf, translated by Ralph Manheim with an introduction by D. C. Watt (Pimlico, London, 1992; 2009 reprint), p. 296.

850

Там же, p. 262.

851

Evans, The Third Reich in Power 1933–1939, p. 8.

852

Ian Kershaw, Hitler (Penguin, London, new edition, 2008), p. 204.

853

Там же, p. 206.

854

Там же, p. 227.

855

Там же, pp. 276–277.

856

Там же, pp. 281–282.

857

Evans, The Third Reich in Power, p. 11; и Kershaw, Hitler, pp. 274–282.

858

Evans, The Third Reich in Power, p. 16.

859

Там же, pp. 7 and 16.

860

Kershaw, Hitler, p. 313; более полный рассказ о расправе с СА и убийстве ведущих консерваторов по распоряжению Гитлера см.: Там же, pp. 301–319.

861

Там же, pp. 317–318.

862

Там же, pp. xl and 320–321.

863

Hitler, Mein Kampf, pp. 194, 217 и 137; и Kershaw, Hitler, pp. 909–910.

864

Kershaw, Hitler, pp. 212–215.

865

Там же, p.324; и Evans, The Third Reich in Power, p. 27.

866

Kershaw, Hitler, p. 511.

867

Там же, p. 356.

868

Evans, The Third Reich in Power, p. 649.

869

Paxton, The Anatomy of Fascism, pp. 219–220.

870

Там же, p. 75.

871

Там же, p. 149.

872

Ian Kershaw, The End: Hitler’s Germany, 1944–45 (Penguin, London, 2012), p. 13.

873

Overy, The Dictators, p. 100.

874

Там же, p. 120.

875

Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (Clarendon Press, Oxford, 1976), p. 251.

876

Turgot on Progress, Sociology and Economics, translated and edited by Ronald G. Meek (Cambridge University Press, Cambridge, 1973), p. 76.

877

David Hume, ‘Of the First Principles of Government’, in Essays and Treatises on Several Subjects Containing Essays Moral, Political and Literary: A New Edition, vol. 1 (Cadell, London, 1788), p. 39.

878

В любом случае это монополия только внутри страны. Например, коммунистические власти глушили передачи радиостанций «Радио Свобода» и «Радио Свободная Европа», но глушение работало не на всей территории соответствующей страны. Таким образом, контроль тоталитарных и авторитарных государств над распространением информации был неполным еще задолго до того, как внедрение Интернета стало для них источником как серьезных проблем, так и новых возможностей.

879

Jason Brownlee, Authoritarianism in an Age of Democratization (Cambridge University Press, Cambridge, 2007), pp. 202–205.

880

William R. Polk, Understanding Iraq (Tauris, London, 2006), p. 109.

881

Joseph Sassoon, Saddam Hussein’s Ba‘th Party: Inside an Authoritarian Regime (Cambridge University Press, New York, 2012), pp. 130–131.

882

Там же, pp. 5 и 181.

883

Там же, p. 5. Книга Сэссуна основана на детальном исследовании документов партии Баас, захваченных американскими оккупационными войсками после вторжения в Ирак в 2003 году.

884

Paul Collier, The Bottom Billion: Why the Poorest Countries are Failing and What Can Be Done About It (Oxford University Press, Oxford, 2008), p. 49.

885

Kershaw, Hitler, p. 111.

886

Там же, p. 201.

887

Daniel Kahneman, Thinking Fast and Slow (Allen Lane, London, 2011), p. 140.

888

David Owen, The Hubris Syndrome: Bush, Blair and the Intoxication of Power (Methuen, revised edition, York, 2012), pp. 1–2.

889

Фрэнсис Фукуяма замечает, что «практически все наиболее успешные авторитарные модернизации происходили в восточноазиатских странах с общим для всех китайским культурным наследием, в том числе в Южной Корее, на Тайване, в Сингапуре и собственно в Китае». См.: Fukuyama, The Origins of Political Order: From Prehuman Times to the French Revolution (Profile, London, 2011), p. 313. В Южной Корее и на Тайване модернизация проходила и после перехода от авторитаризма к демократии.

890

Цит. по: Ian Kershaw, Hitler (Penguin, London, 2009), p. 473.

891

Kershaw, Hitler, p. 479.

892

Там же, pp. 420, 422.

893

Richard J. Evans, The Third Reich in Power 1933–1939 (Penguin, London, 2006), pp. 692–695.

894

Kershaw, Hitler, p. 619.

895

Там же, pp. 157–158.

896

Там же, pp. 154–155.

897

Там же, p. 588.

898

Christopher Duggan, Fascist Voices: An Intimate History of Mussolini’s Italy (Bodley Head, London, 2012), p. 298.

899

Stanley G. Payne, The Spanish Civil War, the Soviet Union, and Communism (Yale University Press, New Haven, 2004), p. 172.

900

Archie Brown, The Rise and Fall of Communism (Bodley Head, London, and Ecco, New York, 2009), pp. 91–92.

901

Сталин получил и проигнорировал более чем достаточное количество предупреждений о неизбежности нападения Германии. См.: Winston S. Churchill, The Second World War, Volume IV: The Hinge of Fate (Cassell, London, 1951), p. 443; John Erickson, The Road to Stalingrad: Stalin’s War with Germany (Weidenfeld & Nicolson, London, 1975), pp. 87–98; and Christopher Andrew and Vasili Mitrokhin, The Mitrokhin Archive: The KGB in Europe and the West (Allen Lane, London, 1999), pp. 122–125.

902

Andrew and Mitrokhin, The Mitrokhin Archive, p. 124.

903

См.: The Diary of Georgi Dimitrov 1933–1949, introduced and edited by Ivo Banac (Yale University Press, New Haven, 2003), pp. 434–441; и Milovan Djilas, Conversations with Stalin (Rupert Hart-Davis, London, 1962), pp. 164–165.

904

William Stueck, ‘The Korean War’, in Melvyn P. Leffler and Odd Arne Westad (eds.), The Cambridge History of the Cold War, Volume I: Origins (Cambridge University Press, Cambridge, 2010), pp. 266–287, esp. 273–276. См. также: Odd Arne Westad, The Global Cold War (Cambridge University Press, Cambridge, 2005), p. 66.

905

Stueck, ‘The Korean War’, p. 274.

906

Письмо Сталина Мао от 4 октября 1950 года, переданное 5 мая 1950 года через советского посла в Пекине. Cold War International History Project Bulletin, No. 14/15, pp. 375–376.

907

Craig Dietrich, People’s China: A Brief History (Oxford University Press, New York, 3rd ed., 1998); и Jung Chang and Jon Halliday, Mao: The Unknown Story (Vintage, London, 2006), p. 394.

908

Stueck, ‘The Korean War’, p. 283.

909

Vladimir O. Pechatnov, ‘The Soviet Union and the World, 1944–1953’, in Leffler and Westad, The Cambridge History of the Cold War, volume 1: Origins, pp. 90–111, at pp. 109–110.

910

Lorenz M. Lüthi, The Sino-Soviet Split: Cold War in the Communist World (Princeton University Press, Princeton, 2008), p. 77.

911

Масштабная биография Хрущева, в полной мере отражающая и его достоинства, и недостатки, см.: William Taubman, Khrushchev: The Man and His Era (Free Press, New York, 2003). Хрущев и Кубинский ракетный кризис, см.: Aleksandr Fursenko and Timothy Naftali, Khrushchev’s Cold War: The Inside Story of an American Adversary (Norton, New York, 2006), pp. 409–508.

912

William Taubman, ‘The Khrushchev Period, 1953–1954’, in Suny (ed.), The Cambridge History of Russia. Volume III, pp. 268–291, at p. 290.

913

См.: Margaret MacMillan, Seize the Hour: When Nixon Met Mao (John Murray paperback, London, 2007).

914

David Shambaugh, China Goes Global: The Partial Power (Oxford University Press, New York, 2013), p. 309.

915

Odd Arne Westad, Restless Empire: China and the World since 1750 (Bodley Head, London, 2012), pp. 419–420.

916

Lee Kuan Yew, From Third World to First. The Singapore Story: 1965–2000 [volume two of Memoirs of Lee Kuan Yew] (Times, Singapore, 2000), p. 667.

917

Zbigniew Brzezinski, Power and Principle: Memoirs of the National Security Adviser 1977–1981 (Weidenfeld & Nicolson, London, 1983), pp. 409–414.

918

Shambaugh, China Goes Global, pp. 275–276. Шамбо замечает: «Оказалось, что это не Вьетнаму „преподают урок“ … уроки давал Вьетнам».

919

Benedict Mander and Robin Wigglesworth, ‘China’s Caribbean influence grows’, Financial Times, 21 May 2013.

920

Однако, к большей озабоченности других стран, Китай разработал столь совершенные средства кибератак, что считается «самым агрессивным кибергосударством мира на данный момент» (хотя имеются и другие сильные претенденты на это звание). См.: David Shambaugh, China Goes Global (Oxford University Press, New York, 2013), p. 297. В то же время Миша Гленни пишет: «На данный момент признанным лидером в разработке кибероружия нападения являются Соединенные Штаты. Но на пятки им наступают китайцы, французы и израильтяне, от которых недалеко отстали индийцы и британцы». (Misha Glenny, Dark Market: CyberThieves, CyberCops and You, Bodley Head, London, 2011, p. 178.)

921

Westad, Restless Empire, p. 437.

922

Там же, pp. 437–438.

923

Fidel Castro, My Life (Allen Lane, London, 2007), p. 322.

924

«Запись беседы А. Н. Косыгина, А. А. Громыко, Д. Ф. Устинова, Б. Н. Пономарева с Н. М. Тараки 20 марта 1979 года», Hoover Institution Archives, Fond 89, 1.1003, opis 42, file 3, p. 3.

925

Westad, The Global Cold War, p. 316. Преемник Насера на посту президента Египта Мухаммад Анвар ас-Садат занялся улучшением отношений страны с Соединенными Штатами и выслал около 20 000 советских специалистов. Он также совершил решительные шаги навстречу Израилю и в 1978 году, после переговоров при посредничестве администрации Картера, подписал Кэмп-Дэвидские мирные соглашения. В том же году он стал лауреатом Нобелевской премии мира, а 1981 году был убит в результате покушения.

926

Artemy M. Kalinovsky, A Long Goodbye: The Soviet Withdrawal from Afghanistan (Harvard University Press, Cambridge, Mass., 2011), p. 118.

927

Westad, The Global Cold War, p. 356; и Rodric Braithwaite, Afgantsy: The Russians in Afghanistan 1979–1989 (Profile, London, 2011), pp. 329–331.

928

Богомолов был директором Института экономики мировой социалистической системы. Он впервые обнародовал факт существования этой записки только во времена перестройки в статье в «Литературной газете» от 16 марта 1988 года. Значение богомоловского института и внушительный список работавших там реформаторов, см.: Archie Brown, Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective (Oxford University Press, Oxford, 2007), pp. 172–178.

929

Westad, The Global Cold War, p. 321; and Brown, The Rise and Fall of Communism, p. 353.

930

Редактор отдела международной политики Financial Times, специалист по Ближнему Востоку Дэвид Гарднер пренебрежительно отзывается о роли Великобритании, определяя ее как «роль мальчика на побегушках» и «вставной номер», отмечая при этом, что «Ирак послужил безжалостной публичной демонстрации пределов возможностей США». См.: Financial Times, 9/10 March 2013.

931

В опросе общественного мнения, проведенном сразу после британских авиаударов по египетским военным целям, на вопрос «По вашему мнению, правильно или неправильно мы поступили, предприняв военные действия в Египте?» лишь 37 % опрошенных ответили «правильно», а 44 % сочли это неверным. Когда британские войска приступили к сухопутной операции в Египте, поддержка этих действий несколько увеличилась: 10–11 ноября 53 % опрошенных положительно оценивали британские действия на Ближнем Востоке, а негативно отнеслись к ним 32 % (15 % не имели определенного мнения). См.: Hugh Thomas, The Suez Affair (Weidenfeld & Nicolson, London, 1967), p. 133. Мнения британцев по поводу войны в Ираке также разделились, но в ее поддержку изначально высказывалось более выраженное большинство, чем в случае Суэцкой авантюры. Важное различие состояло и в том, что в ее поддержку выступали обе крупнейшие политические партии, тогда как в 1956 году лейбористы были против использования военной силы. В опросе общественного мнения, проводившемся в период между 28 и 31 марта 2003 года, свое согласие с позицией Тони Блэра по Ираку подтвердили 47 % респондентов при 44 % несогласных. Военные действия как таковые пользовались еще более широкой поддержкой — 56 % «за» при 38 % «против». В США же война вызвала еще более позитивный отклик. Опрос, проводившийся в США одновременно с британским, выявил 69 % согласных с позицией Джорджа Буша-младшего по Ираку. См.: http://ipsos-mori.com/newsevents/ca/180/Iraq-Public-Support-Maintained‐8212-The-State-Of-Public-Opinion-On-The-War.aspx. Буквально за пару лет массовая поддержка войны превратилась в ее неприятие значительным большинством граждан обеих стран.

932

Более подробно о роли исторических аналогий в процессе формирования политических представлений см.: Robert Jervis, Perception and Misperception in International Politics (Princeton University Press, Princeton, 1976); и Richard E. Neustadt and Ernest R. May, Thinking in Time: The Uses of History for Decision Makers (Free Press, New York, 1986). См. также: Yuen Foong Khong, Analogies at War: Korea, Munich, Dien Bien Phu, and the Vietnam Decisions of 1965 (Princeton University Press, Princeton, 1992).

933

Keith Feiling, The Life of Neville Chamberlain (Macmillan, London, 1946), p. 381. Симпатизирующий Чемберлену его биограф Иэн Маклеод считает, что его словам, сказанным в порыве чувств перед толпой собравшихся на Даунинг-стрит, придается излишне большое значение. В своем «более взвешенном выступлении в Палате общин», как его определяет Маклеод, Чемберлен выразил надежду, что парламент не «увидит в этих словах нечто большее, чем то, что они обозначают», и продолжил, сказав: «Я действительно считаю, что мы можем обеспечить мир для нашей эпохи, но я и не думал предполагать, что следует делать это, разоружаясь, если мы не можем склонить к разоружению и всех остальных…». См.: Iain Macleod, Neville Chamberlain (Muller, London, 1961), p. 256.

934

В своих мемуарах Р. Э. Батлер оправдывает мюнхенский сговор, в частности, тем, что благодаря ему Великобритания получила время на реализацию своей программы перевооружения, и считает, что это отчасти послужило мотивом активной поддержки политики умиротворения и для него самого. На своей тогдашней должности заместителя министра иностранных дел он не только поддерживал, но и проводил ее в жизнь. См.: The Art of the Possible: The Memoirs of Lord Butler K. G., C.H. (Hamish Hamilton, London, 1971), p. 63. В своей биографии Батлера R. A. Butler: An English Life (Quartet Books, London, 1981) Патрик Косгрейв замечает: «Батлер утверждает, что на Мюнхенские соглашения пошли осознанно, исходя из понимания слабости Великобритании и того, что на укрепление ее обороноспособности требуется время; но это не так» (p. 53). Косгрейв, который подходит к описанию политической карьеры Батлера скорее взвешенно, чем неприязненно, отмечает также, что «Батлер не просто соглашался с политикой умиротворения: он долго, упорно и с энтузиазмом проводил ее в жизнь, а источники того периода содержат крайне мало свидетельств его интереса к перевооружению, на котором делается столь внушительный акцент в мемуарах» (p. 43).

935

Roy Jenkins, Baldwin (Papermac, London, 1987), pp. 147–148.

936

Там же, p. 164.

937

Там же, p. 81.

938

Earl of Swinton, Sixty Years of Power: Some Memories of the Men Who Wielded It (Hutchinson, London, 1966), p. 120.

939

Уинстон Черчилль подробно цитирует эту парламентскую речь Болдуина в своих военных мемуарах (The Second World War: Volume 1, The Gathering Storm (Cassell, London, 1948), pp. 169–170). Хотя алфавитно-предметный указатель в книге Черчилля отсутствует, для этих страниц сделано исключение, которое гласит: «[Болдуин] признаёт, что ставит партийные интересы выше интересов страны» (p. 615).

940

Swinton, Sixty Years of Power, pp. 86 and 89.

941

Там же, p. 111.

942

Там же, pp. 115–116.

943

Avi Shlaim, Peter Jones and Keith Sainsbury, British Foreign Secretaries since 1945 (David & Charles, Newton Abbot, 1977), p. 82. Вместе с Иденом ушел в отставку лорд Крэнборн, будущий пятый маркиз Солсбери, который в 1938 году был заместителем министра иностранных дел.

944

The Duff Cooper Diaries 1915–1951, edited by John Julius Norwich (Weidenfeld & Nicolson, London 2005), p. 245.

945

Harold Nicolson, Diaries and Letters 1930–1939, edited by Nigel Nicolson (Fontana, London, 1969), p. 351.

946

Hugh Dalton, The Fateful Years: Memoirs (Volume 2), 1931–1945 (Frederick Muller, London, 1957), p. 176.

947

Swinton, Sixty Years of Power, p. 121.

948

Там же, p. 116.

949

Там же, p. 120. Далее Суинтон пишет, что Чемберлен подтвердил продолжение программы перевооружения. Суинтон ответил, что в таком случае Мюнхен приемлем, но «иллюзий по поводу мира» он не питает.

950

Там же, p. 123.

951

Будущий член коалиционного правительства военного времени и видный член кабинета министров первой послевоенной лейбористской администрации Хью Долтон был в числе парламентариев-лейбористов, наиболее активно выступавших против политики умиротворения и за ускоренное перевооружение. Он неоднократно обсуждал совместную борьбу против внешней политики Чемберлена с его противниками в стане консерваторов, в том числе с Уинстоном Черчиллем и Гарольдом Макмилланом. См.: Dalton, The Fateful Years, pp. 161–221.

952

Одна из характерных дневниковых заметок Чэннона гласит: «В сегодняшней „Sunday Express“ есть крайне удивительный абзац о том, что мне на самом деле 41, а не 39, с намеком на то, что я сфальсифицировал свой возраст для справочников. Самое ужасное в том, что это правда» (запись от 19 июня 1938 г.). (Chips: The Diaries of Sir Henry Channon, edited by Robert Rhodes James, Penguin, Harmondsworth, 1970, p. 198.)

953

Chips: The Diaries of Sir Henry Channon, p. 213.

954

Дафф Купер продолжает: «А затем, когда Эттли высказался в пользу плана, наша сторона стоя приветствовала его овацией, к которой пришлось присоединиться и оппозиции, впрочем, с довольно глупым видом», The Duff Cooper Diaries, p. 269.

955

The Duff Cooper Diaries, p. 258.

956

Там же, pp. 257–258.

957

Там же, p. 258.

958

Там же, p. 268.

959

Там же.

960

Там же, pp. 268–269.

961

Там же, p. 271.

962

Nicolson, Diaries and Letters 1930–1939, p. 392.

963

Трудно найти более ярого антикоммуниста, чем преемник Чемберлена — Уинстон Черчилль. Вступление СССР в войну в июне 1941 года очень ободрило его. Американский посол Джилберт Уинант (сменивший на этой должности Джозефа Кеннеди) беседовал с Черчиллем 21 июня 1941 года. Гитлеровская Германия напала на Россию только на следующий день, но британский премьер был уверен, что это вот-вот случится. На замечание своего помощника Джона Колвилла о том, что такому «заядлому антикоммунисту», как он, было бы неловко поддерживать Советский Союз, Черчилль ответил: «Вовсе нет. У меня единственная цель — уничтожить Гитлера, и это сильно упрощает мне жизнь. Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы как минимум замолвил за дьявола словечко в Палате общин». См.: Churchill, The Second World War, Volume III: The Grand Alliance (Cassell, London, 1950); и Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), p. 404.

964

Цит. по: Wm. Roger Louis, Ends of British Imperialism: The Scramble for Empire, Suez and Decolonization (Tauris, London, 2006), p. 638.

965

Keith Kyle, Suez: Britain’s End of Empire in the Middle East (2nd ed., Tauris, London, 2003), p. 68. Схожее замечание делает Макс Белофф: «Обвинения прессы в якобы недостаточной решительности могли склонить Идена к желанию показать себя более жестким». См.: Lord Beloff, ‘The Crisis and its Consequences for the British Conservative Party’, in Wm. Roger Louis and Roger Owen (eds.), Suez 1956: The Crisis and its Consequences (Clarendon Press, Oxford, 1989), p. 320.

966

Louis, Ends of British Imperialism, pp. 609–626. Черчилль отчасти продолжал придерживаться расистских стереотипов и имперского высокомерия, свойственных политику, впервые выступившему в парламенте еще во времена королевы Виктории. Будучи премьер-министром, он дал своему министру иностранных дел Идену следующий совет относительно того, «как надо обращаться с египтянами»: «Скажите им, что, если будут продолжать нам дерзить, натравим на них евреев и загоним в такую дыру, откуда им в жизни не выбраться» (Там же, p.635).

967

Gill Bennett, Six Moments of Crisis: Inside British Foreign Policy (Oxford University Press, Oxford, 2013), p. 38.

968

Kyle, Suez, p. 134.

969

Цит. по: Nigel Nicolson, People and Parliament (Weidenfeld & Nicolson, London, 1958), p. 108.

970

The Memoirs of Sir Anthony Eden: Full Circle (Cassell, London, 1960), p. 431; и Selwyn Lloyd, Suez 1956: A Personal Account (Jonathan Cape, London, 1978), p. 192.

971

Цит. по: Louis, Ends of British Imperialism, p. 632.

972

Eden, Full Circle, p. 498.

973

МИДовские специалисты по региону не были допущены ко многим важнейшим документам, и «подавляющее большинство сотрудников Форин-офиса» считали Суэцкую авантюру «грубой ошибкой», из которой Британии «нужно срочно выпутываться». Эта конфиденциальная записка от 2 ноября 1956 года была адресована постоянному заместителю министра сэру Айвону Киркпатрику, который был как минимум не менее ревностным сторонником мероприятия, чем Иден. См.: Kyle, Suez, p. 397.

974

Kyle, Suez, pp. 391, 397.

975

В 1961 году Шалль руководил попыткой военного переворота с целью смещения президента де Голля, за что был приговорен военным трибуналом к пятнадцати годам тюремного заключения. См.: Charles de Gaulle, Memoirs of Hope: Renewal and Endeavour (Simon & Schuster, New York, 1971), pp. 105–111; и Kyle, Suez, pp. 296–297.

976

Kyle, Suez, p. 299.

977

Подробный научный разбор Севрской встречи см.: Avi Shlaim, ‘The Protocol of Sèvres, 1956: anatomy of a war plot’, International Affairs, vol. 73, No. 3, 1997, pp. 509–530.

978

Там же. Рассказ о встрече с точки зрения Селвина Ллойда в книге, опубликованной им незадолго до смерти, см.: Suez 1956, pp. 180–190.

979

Shlaim, ‘The Protocol of Sèvres 1956’, p. 522.

980

Там же. А. Дж. П. Тейлор заметил в связи с Суэцкой авантюрой: «Мораль для будущих британских правительств ясна. В подавляющем большинстве случаев из порядочных людей получаются не очень успешные преступники, так что лучше уж придерживаться принципов порядочного поведения» (цит. по: Kyle, Suez, p. 585).

981

Avi Shlaim, The Iron Wall: Israel and the Arab World (Penguin, London, 2001), pp. 174–177.

982

К моменту всеобщих выборов 1959 года в Великобритании Суэц уже не был особенно актуальной проблемой. Если бы содержание Севрского протокола было обнародовано в конце 1950-х, сочетание обмана и фиаско, которые символизирует Суэц, нанесло бы серьезный ущерб Консервативной партии. Гарольд Макмиллан, который привел консерваторов к победе на этих выборах, сыграл в Суэцком кризисе любопытную роль, для которой лучше всего подошло бы определение «первым пришел — первым вышел». Он был в числе министров, наиболее воинственно ратовавших за военную интервенцию, но как министр финансов первым увидел, что давление на фунт стерлингов и нежелание американского правительства приходить на помощь до окончания военных действий означают, что войска следует немедленно выводить.

983

Anthony Nutting, No End of a Lesson: The Story of Suez (Constable, London, 1967), p. 115.

984

Там же, pp. 126–127.

985

Veljko Mi´cunovi´c, Moscow Diary, translated by David Floyd (Chatto & Windus, London, 1980), p. 134. Тогдашний посол Югославии в СССР Велько Мичунович присутствовал на этой встрече Хрущева и Маленкова с Тито на его вилле на острове Бриони.

986

Kyle, Suez, p. 427.

987

D. R. Thorpe, Supermac: The Life of Harold Macmillan (Pimlico, London, 2011), p. 350. Более полное описание экономических аспектов Суэцкого кризиса см.: Diane B. Kunz, ‘The Importance of Having Money: The Economic Diplomacy of the Suez Crisis’, in Louis and Owen (eds.), Suez 1956, pp. 215–232.

988

Kyle, Suez, pp. 467–468.

989

Keith Kyle, ‘Britain and the Suez Crisis, 1955–1956’, in Louis and Owen (eds.), Suez 1956, pp. 103–130, at p. 130.

990

Nutting, No End of a Lesson, p. 171.

991

Harold Nicolson, Diaries and Letters 1945–1962 (Fontana, London, 1971), p. 301.

992

Оппозиция Идену погубила политическую карьеру самого Найджела Николсона. Парторганизация консерваторов Восточного Борнмута, к которой он принадлежал, не стала выдвигать его в депутаты на новый срок, и таким образом, его парламентская карьера завершилась в 1959 году.

993

John Tirman, The Deaths of Others: The Fate of Civilians in America’s Wars (Oxford University Press, New York, 2011), pp. 324–336, esp. p. 327. Тирмен — главный научный сотрудник и директор Центра международных исследований международной политики МТИ.

994

Eugene Rogan, The Arabs: A History (Penguin, London, 2010), p. 615.

995

Его визит в 1983 году пришелся на то время, когда в Ираке разрабатывали оружие массового уничтожения, а Саддам продемонстрировал, насколько опасной может быть внешняя политика не в меру тщеславного политического лидера. Именно он развязал войну с Ираном, продолжавшуюся с 1980 по 1988 год, унесшую жизни полумиллиона человек и закончившуюся безрезультатно для обеих сторон. Однако во время первого президентского срока Рейгана считалось, что Саддам — один из ближневосточных правителей, представляющих собой «меньшее зло», особенно в сравнении с руководством Ирана и Сирии. См.: Donald Rumsfeld, Known and Unknown: A Memoir (Sentinel, London, 2011), pp. 3–8, especially p. 4.

996

Condoleezza Rice, No Higher Honour: A Memoir of My Years in Washington (Simon & Schuster, London, 2011), pp. 170–171.

997

Bob Woodward, Plan of Attack (Simon & Schuster, London, 2004), p. 9.

998

George W. Bush, Decision Points (Crown, New York, 2010), p. 229.

999

Richard A. Clarke, Against All Enemies: Inside America’s War on Terror (Free Press, New York, 2004), pp. 231–232.

1000

Там же, p. 170.

1001

Dick Cheney, with Liz Cheney, In My Time: A Personal and Political Memoir (Threshold, New York, 2011), p. 369.

1002

Rice, No Higher Honour, pp. 202–203; и Bush, Decision Points, p. 246.

1003

Simon Jenkins, ‘Blair may itch to return, but he faces a cruel reality check’, Guardian, 27 July 2012. Далее у Дженкинса: «Теперь понятно, почему Блэр признавался Рою Дженкинсу, что сожалеет о том, что не учил историю». Бывший редактор The Times Питер Стоттард, получивший разрешение неотступно сопровождать британского премьера в течение тридцати дней в марте — апреле 2003 года, опубликовал вполне благожелательный рассказ о жизни на Даунинг-стрит, 10, непосредственно перед вторжением в Ирак и сразу после него. Он пишет, что, «когда Тони Блэр предстанет перед высшим судией, его будут сравнивать не с Черчиллем, не с Иденом, не с Макмилланом и вообще ни с одним из тех, чьи имена регулярно всплывали в ходе предвоенных дискуссий. Это будут деятели более ранних эпох — империалисты-миссионеры девятнадцатого века или даже древние римляне, оставлявшие после себя пустыни, которые они считали мирными». (Stothard, 30 Days: A Month at the Heart of Blair’s War, HarperCollins, London, 2003, p. 173).

1004

Бóльшая часть специалистов сочла вторжение в марте 2003 года противоречащим международному праву. Доказательства этого несоответствия ясно изложил покойный лорд Бингэм, бывший председатель отделения королевской скамьи Высокого суда и старший судебный лорд Великобритании. См.: Tom Bingham, The Rule of Law (Penguin, London, 2011), pp. 120–129. См. также: Roy Allison, Russia, the West, and Military Intervention (Oxford University Press, Oxford, 2013), especially pp. 106–112.

1005

House of Commons Hansard Debates for 18 March 2003, Blair speech, at columns 763 and 772.

1006

http://www.iraqinquiry.org.uk/media50751/Blair-to-Powell-17March2002-minute.pdf

1007

Кук был министром иностранных дел с 1997-го по 2001-й, когда Блэр заменил его на этой должности Джеком Стро. Кук оставался членом кабинета в качестве лидера палаты общин до своего ухода в отставку в знак протеста против иракской войны.

1008

Robin Cook, Point of Departure (Simon & Schuster, London, 2003), pp. 361–365, at p. 364.

1009

Там же, pp. 361–365.

1010

Lance Price, Where Power Lies: Prime Ministers v. the Media (Simon & Schuster, London, 2010), p. 370.

1011

Stothard, 30 Days, p. 8.

1012

Menzies Campbell, ‘No More Evasions’, Observer, 27 November 2005. В своих мемуарах бывший вице-президент Дик Чейни отвечает Керри, что демократам, «судя по всему, неудобно признаться в том, что и они принимали и полагались на ошибочные разведданные». См.: Cheney, In My Time, pp. 412–413.

1013

‘Ex-president blasts Blair US role’, http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/americas/5346976.stm, 14 September 2006.

1014

Zbigniew Brzezinski, ‘America’s policy blunders were compounded by Britain’, Financial Times, 6 August 2004. Бжезински добавляет относительно Блэра: «Блестящее красноречие, с которым обосновывают исторически безответственный курс, — не знак отличия, а медвежья услуга, оказанная не только Америке, а всей западной демократии».

1015

Charles Tripp, ‘Militias, Vigilantes, Death Squads’, London Review of Books, Vol. 29, No. 2, 25 January 2007, pp. 30–33, p. 30.

1016

Сэр Джеймс Крэйг, в беседе с автором в конце 2002 года.

1017

Важный принцип подотчетности военных политическому контролю означал, что офицеры на действительной военной службе были не вправе публично критиковать решение о вторжении в Ирак, но такое ограничение не распространялось на отставных представителей высшего командного состава. Один из наиболее видных его представителей, генерал сэр Майкл Роуз (командовавший войсками ООН в Боснии), говорил, что действия Тони Блэра были «где-то между» неверным пониманием политики и противоправностью. И далее: «Политика была ошибочной» и «он редко заявлял о своих конечных целях… постоянно цепляясь за оружие массового уничтожения, тогда как на самом деле на уме у него, вероятно, было нечто другое. А во‐вторых, последствия этой войны стали совершенно катастрофическими и для иракского народа, и для Запада с точки зрения более широких интересов в войне с мировым терроризмом». (http://news.bbc.co.uk/1/hi/uk_politics/4594216.stm, 9 January 2006).

1018

См.: Alex Barker, ‘Security chief exposes Blair’s gamble on Iraq’, и James Blitz, ‘MI5 head dismayed by stance on Saddam felt ignored by premier’, Financial Times, 21 July 2010; и Tim Ross, ‘Iraq was not a threat to Britain before invasion, says former head of MI5’, Daily Telegraph, 29 August 2011. К мнению, аналогичному мнению баронессы Мэннингэм-Буллер, приходили перед войной многие другие опытнейшие эксперты. Лорд (Патрик) Райт, с 1982-го по 1984-й возглавлявший Объединенный разведывательный комитет, а с 1986-го по 1991-й — дипломатическую службу, писал, что был далеко не единственным, кто во время парламентских дебатов 26 февраля 2003 года говорил, что «удар по Ираку … будет рассматриваться как удар непосредственно по исламу и подтолкнет террористов к дальнейшим атакам на страны Запада». Он также потребовал обнародовать рекомендации, полученные по этому вопросу от «глав британских миссий в арабских и мусульманских странах» (letter to Financial Times of Lord Wright of Richmond, 13/14 September 2003). См. также: Avi Shlaim, ‘It is not only God that will be Blair’s judge over Iraq’, Guardian, 14 May 2007. Специалист по Ближнему Востоку Шлейм, одинаково хорошо владеющий ивритом и арабским, утверждает, что «вся деятельность Блэра на Ближнем Востоке — одна большая катастрофа».

1019

Michael Quinlan, ‘War on Iraq: a blunder and a crime’, Financial Times, 7 August 2002.

1020

Там же.

1021

Rodric Braithwaite, ‘End of the affair’, Prospect, Issue 86, May 2003, pp. 20–23 at p. 22.

1022

Лорд Уилсон и лорд Тернбулл свидетельствовали перед комиссией Чилкота. См. http://www.bbc.co.uk/news/uk-politics-12278788, 25 January 2011.

1023

Review of Intelligence on Weapons of Mass Destruction: Report of a Committee of Privy Counsellors. Chairman: The Rt Hon The Lord Butler of Brockwell (Stationery Office, London, 2004).

1024

Там же, pp. 159–160.

1025

Tony Blair, A Journey (Hutchinson, London, 2010), pp. 432–433; и Stothard, 30 Days, pp. 20–21.

1026

Peter Hennessy, The Prime Minister: The Office and its Holders Since 1945 (Penguin, London, 2001), p. 532; и Owen, The Hubris Syndrome, pp. 80–81.

1027

Только в 2010 году был создан Национальный комитет по безопасности, функционально эквивалентный прежнему Комитету по обороне и иностранным делам. Его главой является премьер-министр, а организационно он принадлежит к Секретариату кабинета. Секретариатом национальной безопасности руководит бывший высокопоставленный сотрудник МИД в новой для британской политики должности советника по национальной безопасности. Из членов правительства в состав комитета входят министр иностранных дел, министр внутренних дел, министр обороны, министр международного развития, государственный министр по делам энергетики и климатических изменений и, в коалиционном правительстве, сформированном в 2010 году, заместитель премьер-министра (лидер коалиционного меньшинства).

1028

Об этом см.: Philippe Sands, ‘A Very British Deceit’, New York Review of Books, 30 September 2010.

1029

Kofi Annan with Nader Mousavizadeh, Interventions: A Life in War and Peace (Allen Lane, London, 2012), pp. 344–358.

1030

Что особенно важно, это же относилось и собственно к Ираку. Один из ведущих американских ученых-востоковедов писал в 2005 году, что «по недавним независимым опросам общественного мнения, лишь 2 % иракцев видят в США освободителей». См.: William R. Polk, Understanding Iraq (Tauris, London, 2006), p. 190.

1031

Об этом см.: Sherard Cowper-Coles, Cables from Kabul: The Inside Story of the West’s Afghanistan Campaign (Harper Press, London, 2011). Автор, бывший британский посол в Кабуле, пишет о «трагическом переключении внимания, а затем и ресурсов, с Афганистана на Ирак» (p. xxiii). См. также pp. 4 and 59–60.

1032

Rogan, The Arabs, pp. 607–625; и David Gardner, Last Chance: The Middle East in the Balance (Tauris, London, paperback ed., 2012), pp. 16–17 and 86–90.

1033

Rumsfeld, Known and Unknown, p. 520.

1034

Charles Tripp, The Power and the People: Paths of Resistance in the Middle East (Cambridge University Press, Cambridge, 2013), p. 42.

1035

Bush, Decision Points, p. 269; and Joseph Sassoon, Saddam Hussein’s Ba‘th Party: Inside an Authoritarian Regime (Cambridge University Press, Cambridge, 2012), p. 165.

1036

David Fisher, Morality and War: Can War be Just in the Twenty-first Century? (Oxford University Press paperback, Oxford, 2012), p. 202.

1037

Sassoon, Saddam Hussein’s Ba‘th Party, p. 165.

1038

Rice, No Higher Honour, p. 208.

1039

Там же, p.20. Ср. Bush, Decision Points, pp. 87–88.

1040

Rice, No Higher Honour, p. 187.

1041

Там же, pp. 21–22.

1042

Cook, Point of Departure, p. 323.

1043

Jack Straw, Last Man Standing: Memoirs of a Political Survivor (Macmillan, London, 2012), pp. 544–545.

1044

Philip Stephens, Tony Blair: The Price of Leadership (Politico, London, revised edition, 2004), p. 319.

1045

Archie Brown, ‘The myth of the boundless debt Labour owes Blair’, Financial Times, 11 September 2006.

1046

Дэвид Фишер не возражал против вторжения в Ирак, будучи в то время высокопоставленным правительственным чиновником в оборонной области. Несколько лет спустя он пришел к выводу, что эта война не соответствовала критериям справедливой. Фишер пишет: «Режим Саддама несомненно являлся жестоким и репрессивным, однако по мере нарастания числа жертв становилось все труднее говорить о том, что военная операция принесла больше пользы, чем вреда. Более того, вне зависимости от точки зрения на результат совершенно очевидно, что не проводилась тщательная оценка последствий, требуемая обычаями справедливой войны. Отсутствовал и полноценный план обеспечения быстрого перехода к мирной жизни и установления справедливого и прочного мира по завершении военной операции». (David Fisher, Morality and War: Can War be Just in the Twenty-first Century? Oxford University Press, Oxford, 2012, p. 213.)

1047

Andrew Rawnsley, ‘Tony Blair’s obsession with size’, Observer, 14 December 1997.

1048

Jack S. Levy, ‘Political Psychology and Foreign Policy’, in David O. Sears, Leonie Huddy and Robert Jervis (eds.), Oxford Handbook of Political Psychology (Oxford University Press, New York, 2003), pp. 253–284, pp. 264–265.

1049

Hugh Heclo, ‘Whose Presidency is This Anyhow?’, in George C. Edwards III and William G. Howell (eds.), The Oxford Handbook of the American Presidency (Oxford University Press, New York, 2009), pp. 771–796, at p. 782.

1050

Это скорее относится к системе сдержек и противовесов (когда законодательная, исполнительная и судебная власти взаимно сдерживают друг друга. — Прим. ред.) как в финансовом, так и в политическом смысле.

1051

Michael Barber, Instruction to Deliver: Tony Blair, Public Services and the Challenge of Achieving Targets (Politico, London, 2007), pp. 291–340. В этой интересной книге есть длинная глава под названием «Расширить полномочия премьер-министра». Поработав с Тони Блэром, Барбер пришел к выводу, что у премьера недостаточно полномочий. Хотя расширенные полномочия правительства при условии критики и тщательного контроля как со стороны парламента, так и вне его, несомненно, были бы желательны для решения его задач, это совершенно не означает — и здесь я в корне не согласен с Барбером, — что следует стремиться как-либо «увеличить возможности премьер-министра в отправлении его властных полномочий», как сказано на с. 339.

1052

См.: Heclo, ‘Whose Presidency is This Anyhow?’, p. 791.

1053

Там же.

1054

Там же.

1055

Я не убежден в том, что, говоря о политическом лидерстве, следует пытаться четко разделять факты и ценности при условии, что оно обсуждается открыто и осознанно. Так, я считаю, что словосочетание «преобразующее лидерство» обычно содержит позитивные коннотации, и именно так оно и используется в этой книге. Адольф Гитлер сыграл главную роль в глубоких изменениях политического строя и общественной жизни Германии 1930-х годов, однако было бы неверным применять определение, которое поставило бы его в ряд с де Голлем, Горбачевым и Манделой. «Переосмысливающее лидерство» употребляется мной в нейтральном смысле. Переосмысление границ возможного в политике может вызывать одобрение одних и неодобрение других.

1056

Один видный специалист по американской президентской власти проявил удивительный скепсис к наличию у президентов возможности убеждать в принципе. Джордж К. Эдвардс III считает примеры этого слишком случайными, и продолжает: «Не существует ни одного систематического исследования, подтверждающего, что президенты действительно способны сподвигнуть окружающих к поддержке» (Edwards, ‘The Study of Presidential Leadership’, in Edwards and Howell (eds.), The Oxford Handbook of the American Presidency, pp. 816–837, at p. 821). Действительно, предпринять некое «систематическое исследование», под которым, очевидно, понимается отделение влияния президента от любых других источников информации и коммуникации, практически невозможно.

1057

Heclo, ‘Whose Presidency is This Anyhow?’, p. 791.

1058

Alfred Stepan and Juan J. Linz, ‘Comparative Perspectives on Inequality and the Quality of Democracy in the United States’, Perspectives on Politics, vol. 9, No. 4, 2011, pp. 841–856, pp. 848–849.

1059

Там же, p. 849.

1060

Keith Dowding, ‘Prime Ministerial Power: Institutional and Personal Factors’, in Paul Strangio, Paul ’t Hart and James Walter (eds.), Understanding Prime Ministerial Performance: Comparative Perspectives (Oxford University Press, Oxford, 2013), pp. 56–78, p. 61.

1061

James P. McPherson, Abraham Lincoln (Oxford University Press, New York, 2009), p. 62.

1062

Там же, p. 64.

1063

Там же, p. 57.

1064

Doris Kearns Goodwin, Team of Rivals: The Political Genius of Abraham Lincoln (Penguin, London, 2009), pp. 686–690.

1065

Там же, p. 571–572. Гудвин цитирует современника Линкольна Джона Форни из вашингтонской газеты Daily Chronicle, настаивающего, что Линкольн был «поистине самым прогрессивным человеком эпохи, поскольку всегда шел в ногу с благоприятными обстоятельствами, не дожидаясь, пока его затянет водоворот событий, и не тратя сил на преждевременную борьбу с ними» (p. 572). Что касается судьбоносного решения об отмене рабовладения, Джеймс Макферсон считает, что если бы Линкольн «пошел на поводу у радикалов и решительно выступил против рабства в первый же год войны, то почти наверняка расколол бы свою военную коалицию, заставив колеблющихся юнионистов перейти на сторону конфедератов, проиграл бы войну и оставил рабство существовать еще минимум на целое поколение». (McPherson, Abraham Lincoln, p. x).

1066

Goodwin, Team of Rivals, p. 319.

1067

Там же, р. 364 и 507.

1068

Там же, р. 633 и 680.

1069

Там же, р. 217.

1070

Там же, р. 412–413.

1071

Там же, р. 413.

1072

Nannerl O. Keohane, Thinking about Leadership (Princeton University Press, Princeton, 2010), p. 12.

1073

Там же.

1074

Там же. Кеохэйн добавляет, что существует достаточное количество подтверждений тому, что Гор «преследовал бы совершенно иные цели в политике, особенно в деле охраны окружающей среды, но также и в международной и внутренней политике в целом», хотя неизвестно, насколько он смог бы их воплотить, учитывая ограничения со стороны конгресса.

1075

Max Weber, ‘Politics as a Vocation’, in From Max Weber: Essays in Sociology, translated and edited by H. H. Gerth and C. Wright Mills (Routledge & Kegan Paul, London, 1948), pp. 77–128, at p. 116. Вебер признает, что тщеславие свойственно отнюдь не только политикам: «А в академических и ученых кругах — это род профессионального заболевания. Но как раз что касается ученого, то данное свойство, как бы антипатично оно ни проявлялось, относительно безобидно в том смысле, что, как правило, оно не является помехой научному предприятию».

1076

Там же. В апреле 2000 года в закрытом обращении к своим сотрудникам Тони Блэр просил их разработать «серию притягательных инициатив» (особенно в областях борьбы с преступностью, семьи и обороны), «с которыми буду в максимальной степени ассоциироваться лично я». Рассказывая об этом, Филип Стивенс замечает: «То есть премьер-министр желает побольше громких инициатив и прочих трюков, чтобы оставаться в центре внимания общественности». См.: Stephens, Tony Blair, The Price of Leadership (Politico, London, 2004), p. 188.

1077

Charles Moore, Margaret Thatcher. The Authorized Biography. Volume One: Not for Turning (Allen Lane, London, 2013), pp. xiv and 432.

1078

Guardian, 9 April 2013.

1079

Archie Brown, ‘Margaret Thatcher and the End of the Cold War’, in Wm Roger Louis (ed.), Resurgent Adventures with Britannia: Personalities, Politics and Culture in Britain (Tauris, London, 2011), pp. 259–273.

1080

Хотя в первые годы премьерства госпожи Тэтчер ее отличало и умение задавать хорошие вопросы, и прислушиваться к ответам, особенно исходящим от специалистов, к концу ее пребывания в должности это было уже не так. Видный реформатор Иван Беренд, на момент встречи с Тэтчер в 1990 году занимавший должность президента венгерской Академии наук, вспоминает, что сразу же после того, как был представлен Тэтчер, она ухватила его за руку, оттащила в сторону и спросила, что интересного происходит в Венгрии. Однако «я не успел открыть рот, как она принялась отвечать сама себе, объясняя мне, что на самом деле творится». Это резко контрастировало со встречей с испанским премьер-министром Фелипе Гонсалесом, которая состоялась у Беренда в том же году. Гонсалес «проявил глубокий интерес и отличное понимание происходящего в Венгрии, и задавал блестящие вопросы». См.: Ivan T. Berend, History in my Life: A Memoir of Three Eras (Central European University Press, Budapest and New York, 2009), p. 225.

1081

Rodric Braithwaite, Across the Moscow River: The World Turned Upside Down (Yale University Press, New Haven and London, 2002), p. 45.

1082

Jonathan Powell, The New Machiavelli: How to Wield Power in the Modern World (Bodley Head, London, 2010), p. 2.

1083

Peter Hennessy, The Prime Minister: The Office and its Holders since 1945 (Penguin, London, 2001), p. 397.

1084

Powell, The New Machiavelli, p. 78.

1085

Barber, Instruction to Deliver, p. 84.

1086

Там же, рр. 306–307.

1087

Guardian, 9 April 2013.

1088

Там же. Хау продолжает: «Что касается Маргарет, она явно испытывала свою волю на прочность. Сначала ушел Майкл Хезелтайн, за ним Леон Бриттан, затем Найджел Лоусон и я».

1089

Guardian, 9 April 2013.

1090

То, что опытные политики демократического государства могут ощущать потребность приводить свои взгляды в соответствие с волей одного человека, печальным образом напоминает условия диктатуры, в которых в отсутствие лидера или его конкретных указаний руководством к действию становятся догадки относительно его пожеланий. В гитлеровской Германии это называлось «держать курс по фюреру». Иэн Кершоу пишет: «В дарвиновских джунглях Третьего рейха главным для продвижения во власти было умение предугадать „волю фюрера“ и, не дожидаясь указаний, предпринять инициативу для воплощения предполагаемых желаний и целей Гитлера». (Ian Kershaw, Hitler, Penguin, London, 2009, p. 321.) Членам кабинета министров демократического государства, которые ведут себя подобным безропотным образом в надежде получить повышение (или избежать увольнения), будет полезно напомнить, что многие из занимавших высшие государственные посты в их странах были когда-то критиками или даже считались бунтовщиками в рядах своих партий.

1091

Guardian, 11 September 2010.

1092

Michael A. Hogg, ‘Influence and Leadership’, in Susan T. Fiske, Daniel T. Gilbert and Gardner Lindzey (eds.), Handbook of Social Psychology (Wiley, Hoboken, N.J., 5th ed., 2010), pp. 1166–1207, at p. 1190.

1093

Joseph S. Nye, The Powers to Lead (Oxford University Press, New York, 2008), p. 18.

1094

Keohane, Thinking about Leadership, p. 23.

1095

Roy Jenkins, Baldwin (Papermac, London, 1987), p. 120.

1096

Tony Blair, A Journey (Hutchinson, London, 2010), p. 287.

1097

См., например: George Parker, ‘PM «losing control» of his party’, Financial Times, 20 May 2013.

1098

José Ramón Montero and Richard Gunther, ‘Introduction: Reviewing and Reassessing Parties’, in Richard Gunther, José Ramón Montero and Juan J. Linz (eds.), Political Parties: Old Concepts and New Challenges (Oxford University Press, New York, 2002), pp. 1–35, at p. 31.

1099

Juan J. Linz, ‘Parties in Contemporary Democracies: Problems and Paradoxes’, in Gunther, Montero and Linz (eds.), Political Parties, pp. 291–317, at p. 307.

1100

Richard S. Katz and Peter Mair, ‘The Ascendancy of the Party in Public Office’, in Gunther, Montero and Linz (eds.), Political Parties, pp. 113–135, at p. 126.

1101

Linz, ‘Parties in Contemporary Democracies: Problems and Paradoxes’, in Gunther, Montero and Linz (eds.), Political Parties, pp. 291–317, at p. 303. В недавних работах Роберта Роршнайдера и Стивена Уайтфилда подчеркивается важность организационно-массовой партийной работы для демократического представительства, а также то, насколько более эффективным оно остается в Западной Европе по сравнению с Центральной и Восточной, даже несмотря на падение численности партий. См.: Rohrschneider and Whitefield, The Strain of Representation: How Parties Represent Diverse Voters in Western and Eastern Europe (Oxford University Press, Oxford, 2012), esp. pp. 174–183.

1102

Moisés Naím, The End of Power (Basic Books, New York, 2013), p. 239. См. также: Richard McGregor, ‘America Goes Dark’, Financial Times, 5–6 October 2013.

1103

Naím, The End of Power, p. 240. Найм продолжает: «Степень фактического возрастания политической коррупции за последние десятилетия оценить невозможно, но о ней стали писать намного больше, чем когда-либо прежде».

1104

Соединенные Штаты отчасти нарушают эту тенденцию и в некоторых аспектах тяготеют к опасности противоположного рода. Под угрозой оказались умеренно-республиканские взгляды, равно как и необходимый консенсуальный минимум относительно того, что представляет собой цивилизованный демократический дискурс. Чтобы не допустить вступления в силу Закона о защите пациентов и доступном медицинском обслуживании, в октябре 2013 года консерваторы из Движения чаепития оказались готовы приостановить деятельность федеральных правительственных учреждений, отправить в неоплачиваемый отпуск сотни тысяч служащих, прервать медицинские исследования и нанести серьезный удар не только по курсу доллара, но и по международному престижу страны. Хотя их экстремизм и неправильное понимание умеренной и давно назревшей социальной реформы уже не являлись сюрпризом, гораздо более примечательным было то, что они заставили умеренных республиканских лидеров согласиться на акцию, которая, продлись она несколько дольше, была способна нанести огромный ущерб не только американскому обществу, но и мировой экономике.

1105

Там же, р. 239–240.

1106

Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, edited by R. H. Campbell and A. S. Skinner (Clarendon Press, Oxford, 1976 [first published 1776]), vol. 2, p. 712; and John Millar, The Origin of the Distinction of Ranks, 3rd ed., 1779, reprinted in William C. Lehmann (ed.), John Millar of Glasgow 1735–1801: His Life and Thought and His Contribution to Sociological Analysis (Cambridge University Press, Cambridge, 1960), p. 250.

1107

Значение, которое Смит и Миллар придавали семейному богатству и связям, представляется ничуть не менее важным и два с лишним столетия спустя. Так обстоят дела в современных авторитарных режимах, в частности в Китае. А политическим партиям стран парламентской демократии следует проявлять бдительность в отношении возможности навязывания им кандидатов «со связями» в ущерб наиболее талантливым, опытным и преданным делу людям. Эта опасность приобрела явные очертания в Великобритании. Даже в Соединенных Штатах, где по-прежнему чтут притчу «из хижины — в Белый дом» (которая иногда, как, например, в случае Линкольна, воплощалась в действительность), выраженным трендом последних десятилетий стала «семейственность». То, что в стране, насчитывающей более трехсот миллионов жителей, лучшие кандидаты на пост президента обнаруживаются в числе отпрысков экс-президента Джорджа Буша-ст., не укладывается в голове и противоречит элементарной статистической вероятности. Происхождение из богатой семьи играло очень важную роль, например, в случае сыновей Джозефа Кеннеди. Однако в системе, где для победы на выборах требуется намного больше денег, чем где-либо еще в демократическом мире, еще важнее то, что к членам президентской семьи переходят по наследству его богатые друзья, фандрэйзеры и финансовые доноры. Кроме того, Соединенные Штаты по-прежнему остаются страной с самым сильным имущественным расслоением среди демократий. Как отмечалось в главе 3, это имущественное расслоение было наименее выраженным в период действия реформ программы «Великого общества» Линдона Джонсона. Однако, по имеющимся данным, даже тогда материальное неравенство в США было выражено сильнее, чем в любой другой демократической стране.

1108

Это тем более уместно, поскольку в современном мире существует целый ряд режимов так называемых «электоральных демократий». В них проводятся некие выборы, но оппозиция не получает доступа к СМИ, а оппозиционные партии и независимые политические движения подвергаются гонениям и ограничениям. Такие гибридные режимы, которым в большей степени подходит определение «электорального авторитаризма» (или «конкурентного авторитаризма»), занимают место в середине (далеко не золотой) между подлинными демократиями и откровенными диктатурами.

1109

Шорина Е. В. «Коллегиальность и единоначалие в советском государственном управлении» М.: Госюриздат, 1959.

1110

В конечном итоге не победил ни Горбачев, ни его оппоненты, составлявшие большинство партаппарата всех уровней. Августовский путч 1991 года лишь ускорил развал Советского Союза, означавший конец и КПСС, и руководства Горбачева, поскольку страна, президентом которой он стал 15 марта 1990 года, перестала существовать 31 декабря 1991-го. Я писал об этом более детально. См., например: Archie Brown, The Gorbachev Factor (Oxford University Press, Oxford, 1996) и Brown, Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective (Oxford University Press, Oxford, 2007).

Content

Арчи Браун
ТИПЫ ЛИДЕРОВ
Определить, найти подход, добиться своего

Предисловие

Введение

Индивидуальное и коллективное руководство

Пример Трумэна

Лидерство и власть

Выбор лидера в условиях демократии

Глава I Лидеры в контексте

Эволюция государственного управления и взглядов на лидерство

Британская «исключительность»

Американская Конституция и ее наследие

Великая французская революция

Эволюция демократии и демократического руководства

Культурный контекст

Политическая культура

Психологический ракурс

Институты лидерства

Лидеры и политические партии

Лидеры и формы правления

Глава 2 Демократическое лидерство: мифы, силы, способы

Лидеры и итоги выборов

Влияние лидеров на результаты выборов в Великобритании

Становятся ли демократические лидеры все более властными?

Ограничения американской президентской власти

Президентская власть и стиль руководства — в американском варианте

Премьерская власть и стиль руководства — в британском варианте

Черчилль и Эттли

Премьерство Макмиллана

Тэтчер и Блэр

Глава 3 Переосмысливающее лидерство

Переосмысливающие лидеры — американские президенты

Франклин Д. Рузвельт

Линдон Б. Джонсон

Рональд Рейган — переосмысливающий лидер?

Британские переосмысливающие лидеры

Либеральное правительство периода перед Первой мировой войной

Лейбористское правительство периода после Второй мировой войны

Маргарет Тэтчер как переосмысливающий лидер

Новаторские правительства Великобритании

Алекс Сэлмонд и возможность распада Великобритании

Преобразующее лидерство в послевоенной Германии

Конрад Аденауэр

Вилли Брандт

Гельмут Коль

Переосмысливающие лидеры в перспективе

Фернанду Энрики Кардозу

Ф.В. де Клерк

Пример Тайваня

Глава 4 Преобразующее политическое лидерство

Шарль де Голль

Адольфо Суарес

Михаил Горбачев

Сила убеждения

Дэн Сяопин

Нельсон Мандела

Преобразующие и вдохновляющие лидеры

Глава 5 Революции и революционное лидерство

Характерные особенности и последствия революции

Мексиканская революция

Китайская революция 1911–1912

Ататюрк и турецкая революция

Коммунистические революции в Европе

Российские революции 1917 года

Коммунистические революции на юго-западе Европы

Коммунистические революции в Азии

Захват власти китайскими коммунистами

Хо Ши Мин и приход к власти вьетнамских коммунистов

Пол Пот и камбоджийские поля смерти

Воцарение Ким Ир Сена в Северной Корее

Кубинская революция

Крах коммунизма в Европе: нереволюции

Революции без лидеров

Иранская революция

Арабские революции XXI века

Глава 6 Тоталитарные и авторитарные лидеры

Сталинская диктатура и советские олигархии

Личная власть и олигархия в Китае

От Мао к Дэну

Лидеры при коммунизме

Фидель Кастро у власти

Северокорейский радикализм

Лидеры при фашизме

Муссолини

Восхождение к власти Гитлера

Мифы о диктатурах

Глава 7 Внешнеполитические иллюзии «сильных лидеров»

Внешнеполитические иллюзии лидеров тоталитарных и авторитарных режимов

Просчеты Гитлера и Муссолини

Сталин: реализм и иллюзии

Автократы и олигархи в китайской и советской внешней политике

Самообман британских «сильных лидеров»

Чемберлен и умиротворение

Иден и Суэцкий кризис

Блэр и война в Ираке

Уроки Ирака: политика, процесс и «сильные лидеры»

Глава 8 Какое лидерство нам нужно?

«Наполеоновское» правление в Великобритании?

Лидеры и партии

Лидерство в условиях авторитаризма и в условиях демократии

Благодарности

~ ~ ~

Примечания