Мари Дарьесек

Быть здесь – уже чудо. Жизнь Паулы Модерзон-Беккер

Перевод: Светлана Яцык

Редактор: Тимофей Петухов

Корректура и верстка: Юля Кожемякина

Дизайн обложки: Юля Попова

Технический редактор: Лайма Андерсон

Главный редактор: Александра Шадрина

© Editions P.O.L, 2016

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Светлана Яцык, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2020

Издание осуществлено в рамках программы содействия издательскому делу «Пушкин» при поддержке Французского Института в России

Cet ouvrage, publié dans le cadre du Programme d’aide à la publication Pouchkine, a bénéficié du soutien de l’Institut français de Russie

⁂

Быть здесь – уже чудо.

Рильке. Дуинские элегии

Быть здесь – уже чудо. Жизнь Паулы Модерзон-Беккер

I

Она была здесь – на Земле и в этом доме.

В ее доме для посетителей открыты три комнаты. Они огорожены красными бархатными канатами. На мольберте стоит репродукция ее последней картины, букет подсолнухов и мальв.

Она писала не только цветы.

За серой дверью, запертой на ключ, была лестница на второй этаж – там мне мерещились призраки. А если выйти из дома, можно было увидеть Паулу и Отто, Модерзон-Беккеров. Одетые в нелепо стилизованные костюмы, они – не призраки, а монстры – смотрели из окна своего дома мертвых, поверх улицы, поверх нас, живых. Пара восковых манекенов, двухголовый уродец в окне этого милого строения из желтого дерева.

⁂

Не будем лукавить, здесь и чудо, и ужас: ужас ее истории (если жизнь человека уместно называть историей): умереть в тридцать один год, когда впереди еще столько не сделано, с младенцем восемнадцати дней от роду на руках.

И ее могила ужасна. Она находится в Ворпсведе, пряничной туристической деревушке. В эдаком Барбизоне[1] Северной Германии. Памятник для нее сваял Бернгард Хётгер, друг Паулы. Это огромный монумент из гранита и кирпичей. Полуобнаженная женщина, крупнее, чем в жизни, на животе – голый младенец. Как будто и ребенок умер, но это не так: Матильда Модерзон прожила девяносто один год. Памятник уже потрепан временем, ветром и снегом Ворпсведе.

Двадцать четвертого февраля 1902 года, за пять лет до смерти, Паула Модерзон-Беккер писала в своем дневнике: «Я часто думаю о своей могиле… Над ней не должно быть холма. Хватит простого прямоугольного участка, с белыми гвоздиками по краям. А вокруг гвоздик пусть идет скромная гравиевая дорожка, тоже окруженная гвоздиками, и простая деревянная ограда, за ней – заросли шиповника. В ограде была бы небольшая калитка для тех, кто придет меня навестить, а в глубине – маленькая тихая скамейка, чтобы можно было посидеть. Пусть меня похоронят на кладбище за нашей церковью в Ворпсведе, у изгороди, из-за которой открывается вид на поля (в старой части, на другом конце). Может быть, еще два куста можжевельника в изголовье могилы, а между ними – табличка из черного дерева с одним только моим именем, без даты, без лишних слов. Вот это было бы хорошо… Может, еще стоит добавить горшок, чтобы люди могли оставлять свежие цветы».

Те, кто приходят ее навестить, оставляют цветы между ног ребенка. У могилы и правда растет шиповник, как и другие кусты. В эпитафии, выбитой в граните, выделено слово GOTT (бог) – заглавными буквами. Мой друг, говорящий по-немецки, узнает библейский стих, это Послание к Римлянам, 8:28: «любящим БОГА ‹…› всё содействует ко благу». На могиле той, что поминала Бога, только когда читала Ницше.

Странно ли в двадцать шесть лет задумываться о могиле? Отто потерял свою первую молодую жену; не было ли новой молодой жене не по себе, когда она сочеталась браком с этим вдовцом? «Я принесла вереск на могилу женщины, которую он однажды назвал своей возлюбленной».

«Предчувствия» Паулы воплотились в романтических персонажах, Девушке и Смерти. Рассказывая о картинах, которые она хотела бы написать, совсем юная Паула никогда не упоминала ни танцы, ни похороны, ни яркий белый, ни приглушенный красный… «Если бы только любовь распустилась для меня до того, как я уйду; если бы я могла написать три прекрасные картины, я бы упокоилась с радостью, с цветами в волосах».

⁂

Паула вечно молода. От нее осталась лишь дюжина фотографий.

Хрупкая, тонкая. Круглые щеки. Веснушки. Свободный пучок, пробор посередине. «Цвета флорентийского золота», – скажет Рильке о ее волосах.

Ее лучшая подруга, Клара Вестхофф, записала свои воспоминания об их встрече в сентябре 1898 года: «Она держала на коленях медный чайник, который собиралась починить перед переездом. Она сидела на табурете для моделей и смотрела, как я работаю. Чайник был такого же цвета, что и ее прекрасные густые волосы ‹…›, оттеняя ее подвижное, искрящееся лицо и тонко очерченный нос с трогательной горбинкой. Она поднимала голову, и выражение удовольствия словно поднималось на поверхность, а в ее глубоких темных глазах светились ум и радость».

⁂

Воскресенье, август 1900 года, подруги вместе; вечер, Паула пытается читать, но часто поднимает глаза: погода слишком хороша, жизнь слишком прекрасна, нужно идти танцевать. Но куда? Две девушки в белых платьях, прикрывающих лодыжки, с короткими рукавами и завышенными талиями бродят по пустынной деревне. Небо над Ворпсведе красное. Над плоским пейзажем возвышается холм с церковью. Вдруг идея – они взбираются на колокольню, хватаются за канаты и звонят в колокола: в маленький и в большой.

Это скандал. Школьный учитель подбегает, но, завидев, кто это, разворачивается: две молодые мещанки, две художницы! Запыхавшийся пастор шипит: «Sacrosanctum!»[2] В церкви собирается небольшая толпа. Чета Брюнйесов, которым принадлежит мастерская Паулы, изобретает алиби: «Фройляйн Вестхофф и фройляйн Беккер? Это невозможно, они были в Бремене!» Фермер Мартин Финке клянется, что отдал бы пять су, чтобы увидеть это своими глазами. А маленькая горбунья, которая чистит картошку на кухне, хихикает над рассказом об их похождениях.

Вот письмо Паулы к матери, написанное 13 августа 1900 года. Нужно очень любить мать, чтобы писать ей настолько прекрасные и живые письма. Паула приложила к нему набросок углем: на нем она, маленькая блондинка, ухватилась за огромный колокол. Напрягла бицепсы, отставила назад ягодицы; Клара, высокая шатенка, громко хохочет, уперев руки в бедра. Первая выйдет за Отто Модерзона, вторая – за Райнера Марию Рильке. Художница, умершая молодой, и скульпторка, умершая пожилой, да еще и забытой.

Клара и Паула познакомились в Ворпсведе, на уроках рисования у сурового Фрица Макензена. Они останутся лучшими подругами, вместе пройдут учебу, любовь и размолвки. Ничто так не сближает, как размолвки. Вот они стремглав несутся с занятий на санках. Вот – немного позже, в Париже – они готовят пять бутылок пунша и два пирога (с миндалем и клубникой) для студенческого праздника. Вот они катаются на лодке по Марне, среди соловьев и тополей. Вот они на Монмартре, со смехом отбиваются от монахини, которая пытается их воцерковить. Вот они спускаются по дорожкам Мёдона, направляясь в гости к Родену. Вот они снова в Ворпсведе, и двое мужчин, художник Модерзон и поэт Рильке, смотрят на них с явным желанием.

⁂

В семье Беккеров все много писали друг другу. Поэтому сохранились сотни писем Паулы – в дополнение к ее дневнику и девичьему альбому. Паула – третий ребенок Беккеров. Всего их шестеро; седьмой брат умер во младенчестве. Отец, мать, дяди, тети, братья, сестры – стоит кому-нибудь разъехаться, как они сразу начинают переписываться. Это семейный долг, это ритуал, это доказательство любви.

Однажды шестнадцатилетняя Паула, уехавшая в Англию к тете Марии, чтобы научиться вести хозяйство, вернулась раньше, чем должна была. И куда более страстно, чем должна была, взялась за рисование. Мать поддерживает Паулу и даже сдает в наем комнату, чтобы оплачивать ее занятия. И отец не возражает, но какая-то профессия все равно нужна. В сентябре 1895 года Паула получила диплом учительницы.

Но она вовсе не бросается в работу. Получив от дяди небольшой капитал, она обосновывается в Ворпсведе и записывается на знаменитые тогда курсы Макензена. Там она рисует тела, изучает лица и руки. Замечает изъяны, следы нищеты. Не делая из них сентиментальные сюжеты. Она рисует то, что видит; как потом будет рисовать тела парижан и собственное тело. Ей нравятся сильные контрасты, она нередко подчеркивает тень. Она станет экспрессионисткой, что не придется по вкусу рафинированным пейзажистам из Ворпсведе.

И тем более не понравится местным критикам, когда в 1899 году в Бременском музее состоится ее первая выставка (совместно с Кларой Вестхофф, чьи скульптуры, впрочем, были приняты более благосклонно, и Марией Бок, еще одной ученицей Макензена). Некоему Артуру Фитгеру станет дурно перед полотнами. Он и хотел бы описать их «высоким слогом», но ему в голову шли только «низкие» слова, которые он, «возмущенный» этой «прискорбной выставкой» (особенно если сравнить ее с произведениями «из сокровищницы истинного искусства немецкого народа»), предпочел не записывать. Карл Виннен, признанный местный художник, попытался защитить выбор музея, «по-рыцарски открывшего двери этим бедным дамам из Ворпсведе».

Бедная дама тем временем читает пьесы Ибсена и «Дневник» Марии Башкирцевой. Мечтает о жизни в Париже. Рисует своих моделей в деревне. Ее приглашают на творческие вечера у Отто Модерзона или Генриха Фогелера. Фогелер поет под гитару, пародируя негритянские песни, все танцуют, и Паула, как она запишет в дневник перед сном, знает, что ей очень к лицу ее новое платье зеленого бархата и что некоторые не сводят с нее глаз.

⁂

Я не знаю, как это назвать. Я не знаю, стоит ли говорить «влюбляется».

Паула Беккер склоняется к Отто Модерзону.

На выставке в Бремене в 1895 году она видела его картины. Ей в них понравилась «правдивость» – и ничего больше. А затем она в первый раз увидела его самого: «Что-то высокое, в коричневом костюме и с рыжей бородой. С мягкими и доброжелательными глазами. Его пейзажи производят глубокое, очень глубокое впечатление: осеннее солнце, пылающее и меланхоличное. Я бы хотела познакомиться с этим Модерзоном поближе». Ей непросто было освоиться в Ворпсведе. Там был, конечно, Фогелер, очаровательный художник немногим старше ее, но Фриц Овербек, другой художник, принимал ее подчеркнуто холодно. «Модерзона же я, напротив, нахожу очень привлекательным. Он милый, легкий в общении, и в его натуре мне слышится музыка, которой мне хочется аккомпанировать на своей маленькой скрипке. Его картинам уже удалось пробудить во мне интерес к нему. Он добрый мечтатель». Его мнение значимо для нее. Она часто обсуждает с отцом этого мужчину, старше нее на одиннадцать лет. А еще он «выше на семнадцать сантиметров, обладает огромной силой чувств, у него острая рыжая борода; он серьезен, почти меланхоличен, но радоваться тоже способен». Он – вылитая копия ее отца. Даже на фотографиях заметно портретное сходство: его лоб, нос и борода будто бы списаны с отца Паулы.

И лишь в одном письме к матери Паула упомянула его супругу, фрау Модерзон, «хрупкую чувственную женщину с развитой интуицией». И, хотя обычно Паула адресовала свои письма Отто «господину и госпоже Модерзон», как требовали приличия, перед самым отъездом в Париж, под предлогом возврата книги, она написала ему лично о том, как сильно ей хочется снова его увидеть.

⁂

Паула решила потратить капитал дяди Артура на учебу в Париже. Ее отец беспокоится. Дневник, 5 июля 1900 года: «Отец написал мне сегодня и посоветовал устроиться гувернанткой. И всю вторую половину дня я провалялась на песке среди вереска, читая „Пана“ Кнута Гамсуна».

1900 год. Мир молод. Кнут Гамсун пишет о птицах и о летней любви, о молодых побегах и густых лесах. Гениальный автор «Голода» еще не стал тем нацистом, который передарит Геббельсу свою медаль, полученную вместе с Нобелевской премией. И Ницше еще не присвоили злодеи. Можно верить в царство бога Пана, в Природу и в «здесь и сейчас».

1900 год. Все произошло в 1900 году. Паула пишет своему брату Курту, что после долгих лет в дреме и грезах она, наконец, пробудилась. И что перемены в ней, быть может, удивят ее семью. Но все к лучшему. Они будут довольны. Они должны ей доверять.

Бремен – Париж, семнадцать часов на поезде. В одном купе с Паулой едет мадемуазель Клэр, артистка кабаре. Ее коллега, «молодой человек с негроидными чертами», стоит в коридоре и не решается войти в купе из-за Паулы. Но даже под ее «строгим немецким взглядом» они не перестают болтать и петь.

Клише помогают описывать сложный мир. Французы – легкомысленные скептики, ведут себя непристойно и остроумно. Немцы же, напротив, скромные и серьезные, опрятные и медлительные. Паула записалась в Академию Коларосси, где ее однокурсницы-парижанки позволяли себе называть милыми работы Родена, этого живого божества. На самом же деле они прекрасны! «Эти девицы просто не способны сказать ничего глубокого».

Камилла Клодель была студенткой в Коларосси; любовница Модильяни Жанна Эбютерн тоже туда записалась. Здесь студенткам можно было писать обнаженную натуру[3]. Женщины позировали полностью обнаженными, мужчины – в кальсонах. «К несчастью, – напишет Паула родителям, – все эти модели – „позёры“. Они знают с полдюжины поз и постоянно их повторяют». Паула пишет торжествующего усача, поднявшего подбородок и скрестившего руки на груди. На нем белые плавки; даже без одежды он выглядит парижанином.

Паула ходит на курсы по анатомии в Высшую школу изящных искусств – в 1900 году она открыла двери девушкам[4]. Там много иностранок: американки, испанки, англичанки, немки, русские – все они приехали, потому что не нашли ничего подобного в своих странах. Несмотря на головную боль, которую у нее вызывают трупы (предоставленные школой медицины), Паула очень ценит этот курс. Наконец-то она поняла, что такое колено, – напишет она родителям. Катлин Кеннет, студентка из Англии, писала в 1900 году с некоторой иронией: «Сказать, что девушка двадцати лет отправилась в Париж, чтобы учиться изящным искусствам, означало, в сущности, констатировать, что она навсегда потеряна для общества». Во всяком случае, Паула считала, что учиться там «женщинам тяжелее». От них ожидали миленьких и обольстительных картин, тогда как мужчинам позволялось хулиганить. А этот прекрасный, порочный Париж! Затхлая вонь абсента, всюду – грязь и лица, напоминающие луковицы. Отец заклинал ее не гулять вечерами по Большим бульварам, потому что «там можно увидеть дурные вещи».

Паула снимает комнату на бульваре Распай. Кровать в длину, полторы кровати в ширину. На стенах – обои в цветочек. Камин, лампа на парафиновом масле. Комнату с ней делит Клара Вестхофф, приехавшая учиться у Родена. Первая покупка – матрас. Вторая – метла. Надраить, вычистить все. Тридцать сантимов – и по воскресеньям будет приходить уборщица. Паула мастерит мебель из обрезков досок и драпирует их кретоном. Цветы здесь невероятно дешевые: всего за пятьдесят сантимов можно купить букет нарциссов или мимоз или восемь роз! Она нашла кафе-молочную, в которой можно поесть за франк (правда, не слишком плотно). Она худеет. Бутылка красного вина за пятьдесят сантимов, полезно для железа в крови. Родители посылают ей леденцы.

Лувр. Гольбейн. Тициан. Боттичелли, его огромная фреска; пять молодых женщин в летящих платьях словно сняли «огромный груз с ее сердца». И Фра Анджелико. Быть с ним в окружении святых. А снаружи видеть Сену то в голубой, то в золотистой дымке. Акробаты на набережных. Букинисты разложили книги на лотках. Коро и Милле в частных галереях. Ей есть что показать Кларе: на правом берегу, у торговца Воллара, стопки картин привалены к стенам, и она уверенно их перебирает. Здесь есть новая простота, говорит она, – Сезанн.

Паула гуляет много и всюду. Омнибусы огромны, их тянут тройки. Некоторые запряжены «тандемом»: лошади идут гуськом. Это так живописно, что она делает наброски. Но самое экстравагантное – парижане. Немыслимые шляпы, невиданные цвета, художники, одетые совершенно карикатурно в бархатные костюмы, с невероятными развевающимися галстуками, в плащах и даже тогах, длинные шевелюры, женщины вытворяют с волосами невероятные вещи. И «Бал Бюлье», студенты вперемешку со швеями и прачками, широкие шляпы, шелковые платья, открытые блузы и даже дутые велосипедные штаны!

Февраль, ее день рождения; она празднует с Кларой и студентками из Коларосси. Подарки: огромный апельсин, букет фиалок, луковица гиацинта в красивом горшке и полбутылки шампанского!

⁂

Скоро откроется Всемирная выставка, и цены на комнаты взлетают. За «почти такие же» деньги Паула переезжает в дом 9 по улице Кампань-Премьер, в более просторную и более чистую студию. Ее отцу слегка отказывает логика: он беспокоится, что расходы выросли, но при этом просит Паулу не экономить ни на отоплении, ни на сливочном масле. И, самое главное, не работать слишком много: «Это глупо. Люди созданы не для того, чтобы все время работать, а для того, чтобы наслаждаться жизнью, чтобы оставаться чистыми и восприимчивыми».

Паула выигрывает конкурс в Академии. Четверо профессоров единодушно проголосовали за нее. Она отправляет родителям открытку, на которой трогательно и забавно изобразила себя: с медалью на шее, в руках – палитра и кисти, а на заднем плане – Сена и собор Парижской Богоматери. «Жизнь серьезна, насыщенна и прекрасна». Но в творчестве не все гладко. Она бывает подавлена. Паула здесь уже четыре месяца. Она блуждает по городу, по «необъятной личности Парижа». Париж расколот делом Дрейфуса. Паула не говорит об этом. Ей очень нравится строящийся Сакре-Кер, но она ни словом не упоминает Коммуну. Она смотрит спектакли с Сарой Бернар, считает «Сирано де Бержерака» Ростана слишком французским, слушает «Страсти по Матфею».

И пишет Отто Модерзону длинные письма. Рассказывает ему о том, как хорошо жить в Париже весной, о французском вкусе к удовольствиям: «Мы, немцы, умерли бы от нравственного похмелья после такого потворства своим слабостям». Ей кажется, что на устах у парижан – только любовь. Но она на это не поддается. Да и в любом случае не понимает. Как хорошо быть немцем, простым и лучшим! Во всяком случае, она была бы крайне счастлива получить от него словечко.

Liebes Fräulein Becker! Отто желает дорогой мадемуазель Беккер всего наилучшего «душой и сердцем», как художник и как ее друг. Он рассказывает ей про свой быт; о своей мастерской, переполненной картинами. Есть ли в Лувре Тёрнер? Не опишет ли она цвета его полотен? Он знаком с ними только по фотографиям.

«Любите ли Вы Моне?» Нет, Отто Модерзону он совсем не нравится. Ему куда больше по душе Пюви де Шаванн. Единственное, что интересует Моне, – это угол падения света и его колебания. Такая «сиюминутная» живопись оставляет совершенно безучастным его, Отто, который долгие часы проводит, рисуя болота. Конечно, ему нравится французское искусство, но он предпочитает неустанно заниматься собственной работой. «Поскольку это огромное удовольствие – быть немцем, чувствовать по-немецки, думать по-немецки».

⁂

1900 год. Германия огромна. Эта империя раскинулась в самом сердце Европы с запада до востока, от Альп до Балтики и от Вогезов до Судет. Эльзас и Лотарингия – немецкие, современные Чехия, Словакия и Польша – тоже. В 1893 году Жюль Ферри пишет в завещании, что хочет быть похороненным «лицом к голубой полосе Вогезов[5], откуда поднимается к моему верному сердцу трогательный плач побежденных».

Тем временем в Париже Паулу принимают очень тепло. Это англичан ненавидят. Только что изобрели фотожурналистику, и фотографии из концентрационных лагерей (новое слово) стали достоянием общественности. На них англичане морят голодом буров в Южной Африке. Там умрут двадцать две тысячи детей буров – двадцать две тысячи белых детей. Паулу принимают на улицах Парижа за англичанку и оскорбляют. Тогда молодая саксонка отвечает по-немецки, но «люди подозревают, что я прикидываюсь».

Паула умерла рано, в 1907 году, и не стала свидетельницей бойни, которая развернулась вскоре после ее смерти. Гоген, Сезанн и Таможенник Анри Руссо умрут в 1903, 1906 и 1910-м. Но они успели пожить, далеко продвинуть свое дело.

Паула – пузырек между двумя столетиями. И пишет она быстро, как вспышка.

⁂

Генрих Фогелер рассказывает Пауле в письме о том, какое уныние наводит деревня в ее отсутствие. Хмурая равнина Ворпсведе. Ему кажется, что каждый художник колонии ведет уединенную и удаленную от мира жизнь в своем уголке. «Горизонт сжимается, и каждый сидит у себя на диване, встревоженно оберегая свои скудные чувства». Чета Овербеков замкнулась в своих секретах; Ганс ам Энде вечно хмурится и мрачно приветствует его; «И это – мой сосед!». И Модерзон, он любезен, но совершенно не видит, насколько больна его жена. Элена Модерзон кашляет; она слаба, и недавние роды не пошли ей на пользу.

Генрих Фогелер – сын богатого торговца скобяными изделиями из Бремена. Он тратит свое наследство на то, чтобы писать в стиле прерафаэлитов, и на обустройство Баркенхоффа, прекрасного особняка в Ворпсведе в стиле модерн. Он станет коммунистом, превратит дом в сиротский приют, начнет писать в духе соцреализма и женится на анархистке после того, как его первая жена сбежит, не вынеся жизни в коммуне. Он будет сражаться с нацизмом, отправится в СССР, не сможет вернуться из-за разрыва советско-германского договора о ненападении и умрет в ГУЛАГе в Казахстане в 1942 году от голода и измождения – предсказуемый путь в жестокой логике бойни XX века.

⁂

В мае 1900 года Паула пишет чете Модерзон длинное, очень длинное и напористое письмо. «Я должна это сказать, должна, вот и всё». Пусть они немедленно приезжают в Париж. Увидеть Всемирную выставку. «Поразительно, насколько она хороша». Паула ходила туда вчера, и сегодня тоже, и завтра пойдет. Все чудеса на свете. Все нации. Это то, что Вам нужно, Отто, с Вашей чувствительностью к цветам. Дорогая фрау Модерзон, я знаю, что этой ужасной зимой Вы страдаете от всех этих гриппов и насморков; если Вам не по силам такое путешествие, отправьте Вашего мужа одного. Конечно, он будет отказываться, он не захочет ехать без Вас, но будьте твердой, не давайте слабины. Хватит одной недели. Он вернется к Вам, полный живых впечатлений.

Конечно, она все продумала: жилье, бюджет, еду всего за франк. И французских художников! Как жаль, что Отто не будет здесь выставляться, Паула не сомневается в том, что его ждет блестящее будущее: «простите меня за то, что говорю об этом так прямо». И Монмартр! И весна вся в цветах! И галерея скульптур в Лувре! И Роден, этот титан! И венгерские оркестры под китайскими фонарями! И Эйфелева башня, и колесо обозрения! В самом деле, Париж – вот это город. Герр Модерзон, напишите мне в ответном письме, что Вы приедете!

«Да, Вы должны приехать.

Ваша Паула Беккер.

Но поторопитесь, успейте до жары».

⁂

«Ваше письмо, дорогая фройляйн Паула, вызвало настоящую бурю».

Отто отказал. Из-за современных художников. Он хочет остаться в Ворпсведе, чтобы не попасть под их влияние: «Поскольку именно здесь, в этой спокойной деревне, очарование жизни настолько сильно, что ни одному из современных веяний не сбить нас с нашей орбиты. ‹…› Нет, я предпочитаю остаться здесь, всё сильнее погружаясь в себя самого».

А следом – телеграмма. Он едет.

«Дорогой герр Модерзон,

как же я довольна, что вы приедете. Ваш визит станет настоящим праздником».

Ей нужно поехать завить волосы для маскарада. Она передает фрау Модерзон свой привет и благодарности и обещает вскоре послать и розы. «Но всего, всего лучше будет Ваш визит. Ура Модерзону! Ура!»

⁂

Одиннадцатого июня, в понедельник, Отто Модерзон прибывает в Париж вместе с четой Овербеков и Марией Бок.

Четырнадцатого июня, в четверг, Отто поспешно возвращается в Ворпсведе. Его жена Элена только что умерла.

Паула тоже решает вернуться. «Дорогие родители, вот и пришел печальный финал моей жизни в Париже. И предстоящая жизнь в Ворпсведе тоже будет печальной и трудной. За последние дни я столько приобрела в обществе Модерзона».

II

Сентябрь 1900-го. Райнер Мария Рильке приезжает к своему другу Генриху Фогелеру в спокойную и уединенную колонию художников Ворпсведе. Он вернулся из России, и его путь лежит в Италию через Францию.

Рильке – сама Европа. Родился в Праге, умрет в Швейцарии. Говорит на дюжине языков. Он любил Лу Андреас-Саломе, которая познакомила его с Ницше, Толстым и Фрейдом. Герой его единственного романа, чудесных «Записок Мальте Лауридса Бригге», – датчанин. А умер он, по легенде, из-за того, что укололся шипом розы, подаренной египтянкой. (На самом же деле Рильке умер в 1926 году от лейкемии.)

Визит Рильке в поселение художников – большое событие; не то чтобы молодой поэт был уже очень известен, просто он стал новым лицом в их закрытом сообществе.

В деревне живет дюжина художников. Основатели поселения, Отто Модерзон, Фриц Макензен и Ганс ам Энде, прибыли туда в 1889 году. За ними в 1895 году последовал Генрих Фогелер. Затем к ним присоединились Карл Виннен, Фриц и Эрмина Овербек, Клара Вестхофф и Мария Бок. Многие приехали, потому что родились неподалеку. И потому, что в Ворпсведе красиво. И пустынно. И потому, что это равнина, а у них есть представление о том, каким должен быть пейзаж и как на него смотреть: с venuta, широкими планами, покончено, эти художники ценят особый ракурс, отдельный уголок, дерево и дом.

Кроме того, их привела сюда аутентичность. Скудный и благостный крестьянский быт на фоне почти неизменного пейзажа. Болота, леса, небо, в отдалении – песчаные холмы. Тусклый свет, северное солнце, зимний снег, летние грозы. Женщины в белых платьях. Соседские стада. Деревенская простота, румяные лица, золото и фарфор.

Можно упрекнуть Рильке в том, что в своей монографии о художниках Ворпсведе он обошел Паулу молчанием[6]. Или можно счесть, что Паула была тогда слишком нездешней.

В Ворпсведе она пишет черно-белые березы, болотный торф. В Париже она бьется над серым светом, над каштанами на фоне высоких стен. На Миссисипи она бы писала пышный испанский мох, свисающий с деревьев, будто зеленая борода.

⁂

Лето 2014-го. Лодка на Хамме. Это небольшая речка в Ворпсведе, короткая, но очень широкая. В Google Earth она напоминает сколопендру: отходящие от нее каналы похожи на тысячи ножек. Хамме впадает в Лезум, которая впадает в Везер. «Впадать» – неподходящее слово: вода течет медленно, земля будто расступается. Это не река, это трясина, созданная крестьянами, канал за каналом, ельник за ельником.

За лодкой – крутой берег, на нем высится изгородь, раскинулся тополь. И всюду – небо. Деревья бросаются в воздух. Ворпсведе – один из немногих просторных уголков Германии. На западе, у Северного моря, начинается Голландия с ветряками, из-за которых знакомые места выглядят по-новому. Мельницы, равнины и – внезапно – толпы людей. Германия заканчивается возле моря пейзажем с польдерами.

Из Бремена до Парижа можно долететь всего за полтора часа, но в 1900 году Рильке, «который несся в высоком желтом экипаже под шум деревьев», понадобилось четыре часа, чтобы преодолеть сорок километров.

⁂

Райнеру Марии Рильке и Пауле Беккер по двадцать четыре года. Девушка, которая не хочет быть гувернанткой, встречает молодого человека, который не хочет быть военным. Она вернулась из Парижа, он – из России. Кончается лето 1900 года. Весь мир – перед ними.

Светловолосая художница «улыбается из-под полей флорентийской шляпы».

Рильке только что узнал, что его друг Генрих Фогелер принял решение жениться на Марте, очень молодой и красивой местной девушке, «простой и нежной». «Битва окончена», – соглашается он.

Для Рильке же битва, напротив, началась. Лу Андреас-Саломе отдалилась от него. Он впервые видит Клару и Паулу. Он принимает их за сестер: одна рослая, темноволосая, другая русая и невысокая, обе в белых платьях и обожают танцевать.

⁂

В первый вечер Рильке разговаривает с Паулой о цветах болотистых равнин. О тоске, в которую они его погружают. О вечерних небесах. О тех минутах, в которые он не знает, как жить.

На фоне грозового неба Ворпсведе деревья наливаются цветом. Дома алеют. Вода сияет так, словно свет зарождается где-то в глубине каналов.

Рильке считает, что художники всегда знают, как жить. Когда тоска приходит, они ее пишут. Заточенный в госпитале, Ван Гог писал свою палату. Тела художников и скульпторов деятельны. И вся их работа – в движении. Он же, поэт, не знает, куда деть свои руки. Он не умеет быть живым.

Клара присоединяется к ним в первый же вечер. Она встретила на болотах смерть. Пожилую женщину, призрак. Тихая ночь, березы, луна, свечи в темной мастерской. То, что на самом деле рассказала Клара тем сентябрьским вечером 1900 года, мы видим через призму записей Рильке. Он каждый вечер пишет о своей жизни Лу Андреас-Саломе (посмертно эти письма опубликуют в «Дневнике Ворпсведе»[7]). В них Рильке пишет о разных краях, видениях и безднах. О садах, будто из другой эпохи. О лодках на каналах с призрачными экипажами.

В римскую эпоху неверных жен бросали в трясину грудью вперед. Их тела, не тронутые разложением, до сих пор находят в болотах. Тысячу лет рот открыт от ужаса перед трясиной, но стоит оказаться на поверхности – и тело рассыпается, едва ткани соприкоснутся с воздухом. Возле церкви – той, в которой Клара и Паула звонили в колокола в честь заката, – смогли похоронить лишь пыль… пишет Рильке к Лу.

Райнер Мария Рильке колеблется. Паула, Клара. Его сердце в нерешительности. Ему бы пришлось по вкусу трио. Так будет всю его жизнь.

Паула носит зеленое платье, то, в котором она впервые появилась в мастерской Модерзона.

Краснее не бывало красных роз,

чем в этот вечер, дождь его терзал.

Твоих волос я нежность вспоминал…

Краснее не бывало красных роз.

Подлески не темнели зеленей,

чем в этот вечер, дождь его одел.

Я вспоминал, как вырез платья бел…

Подлески не темнели зеленей[8].

Клара носила белое платье, «батистовое платье без корсета, в имперском стиле. Перехваченное лентой под грудью, с длинными вертикальными складками. Ее прекрасное печальное лицо обрамляли легкие кудри, которым она позволяла свободно спадать вдоль щек…». Вот и вечер второй встречи. Рильке пообещал почитать свои стихи друзьям. Тяжелый стол перенесли к окну, чтобы все могли усесться. Паула называет эту сцену «битва со столом», поэт записывает фразу. Но «настоящая королева» того вечера – Клара. Она видится ему «особенно прекрасной ‹…› несмотря на подчас слишком резкие черты лица».

Во время третьей встречи он дарит Пауле несколько сувениров, привезенных из России; среди прочего – фотографию Спиридона Дрожжина, крестьянского поэта и крепостного Толстого[9]. Крепкое лицо; ей нравится писать такие. Клара подъезжает к ним на велосипеде. Они пообедали у Овербеков; рядом с Рильке сидела Паула, и разговаривал он именно с ней, и много. И слушал Отто, который рассказывал, как сложно доставить удовольствие животным. Похитьте у паучихи кокон с яйцами, который она таскает повсюду, и она обезумеет; повесьте кокон на ее паутину, и она мгновенно испытает облегчение и удивится, спрашивая себя: «Разве я здесь не проходила?» «Никогда не забуду, как Модерзон рассказывал об этом: помню его выпученные глаза, в которых будто бы читалось каждое движение этого создания; помню взмах руки, которым он показал, как паучиха взваливает мешочек обратно на спину», – пишет Рильке к Лу.

А что же в дневнике Паулы? В нем Рильке «милый и бледный ‹…›, с маленькими трогательными руками. У него тонкий лирический талант, а сам он нежный и чувствительный». Он спорит с высоким и крупным Карлом Гауптманом, другом Отто, который будто не философствовал, а сражался. Тосты в стихах. Все пьют. «Под конец вечера эти двое уже не понимали друг друга». О том же вечере Рильке пишет, что не мог выносить «буффонаду, отвратительное следствие немецкой общительности».

Рильке – мужчина, который не любит других мужчин (за исключением Родена: с его принадлежностью к мужскому полу Рильке мирится, ведь тот – скульптор и статуя, тотем). Рильке любит женщин и женскую компанию. В ее отсутствие – одиночество. Но в мыслях об одной или сразу о двух женщинах.

⁂

В ночь осеннего равноденствия в 1900 году Клара и Паула отправляются доить соседскую козу. Волшебная ночь. Они смеются и порхают как феи. Пьяные мужчины их ждут. Паула ставит перед Рильке глиняный кувшин. Молоко черное.

С такого же черного молока двадцать пять лет и две войны спустя Пауль Целан начнет свое самое известное стихотворение «Фуга смерти» (1945):

Черное молоко рассвета мы пьем его вечерами

мы пьем его в полдень и утром мы пьем его ночью

пьем и пьем

мы роем могилу в воздушном пространстве там тесно не будет[10]

‹…›

Целан написал его через три месяца после освобождения Аушвица. Это стихотворение стоит в одном ряду с другими свидетельствами – Примо Леви, Эли Визеля и Шарлотты Дельбо. И меняет того или ту, кто его читает.

В Германии «Письма и дневники» Рильке опубликовали в 1942 году, уже после его смерти. Его Германия – это страна девушек и роз, сказок и преображений. Рильке – наследник Гофмана и переводчик русских сказок, он читал Гоголя и путешествовал из вымысла в вымысел, из языка в язык, а маяком ему служила Лу Андреас-Саломе, та, которую сестра Ницше, войдя в июле 1933 года в Ассоциацию нацистских писателей, назовет «финской еврейкой»[11]. 1942 год – это год триумфа Третьего рейха, год максимального роста его территории. На что рассчитывало издательство «Инзель»? Может быть, они хотели дать голос кому-то, кроме хора нацистов? Или укрепить представление читателей о вечной, здоровой, свежей, гетеросексуальной Германии, полной лесов, дев и розариев?

о твои золотые косы Маргарита

пепельные твои Суламифь[12]

‹…›

От Целана к Рильке тянется меридиан. Меридианы расчерчивают планету. Из точки «Рильке» в точку «Целан» перекинулся мост через Германию. Они переводят немецкий язык на другой немецкий. Уносят немецкий туда, где его можно спасти. Рильке, рожденный в Чехословакии, в Праге, в Богемии, в 1875 году; Целан, рожденный в Румынии, в Черновицах, в Буковине в 1920-м. Между Рильке и Целаном – то, что случилось. Так Целан называл уничтожение евреев в Европе. За разделившие их годы в Германии изменилась сама смерть.

⁂

Рильке так увидел Паулу в ее мастерской: «Прекрасная и тонкая, цвела молодая лилия ‹…›. К этому мигу в вечности вела долгая дорога, конца которой никто из нас не видел. Мы смотрели друг на друга, остолбенев, трепеща, словно два существа, обнаружившие вдруг себя перед дверью, за которой – Бог… Я спасся, сбежав в пустоши».

Спасаясь, Рильке наткнулся на Клару. «Гибкость Клары, этого зеленого сияющего тростника ‹…›, была так невыразимо чиста, что любой из нас, оставаясь наедине с собой, был захвачен этим видением и тонул в нем полностью».

Для Рильке встреча с женщиной – это путешествие к неизведанному. Он взмывает вверх, будто аэроплан. Отдается во власть чего-то, что гораздо сильнее его – во власть неба, во власть красоты. Он низвергается ввысь.

Паула, Клара, Райнер Мария. Вальсируют в пустошах, чертят ведьмины круги. Вновь ощутив почву под ногами, Рильке чувствует благоговение. Слово fromm[13] часто выходит из-под его пера; использует его и Паула. Это слово – признак эпохи, 1900 года, их великой молодости. Паула и Рильке приносят в Ворпсведе fromm, с бременскими и пражскими ветрами. Они освободили благоговение из религиозной клетки, они снова сделали его детским, заветным. Благоговение позволяет им видеть незримое.

Нас меняют те, кого мы встречаем. Каждый вписывает свою страницу. Мы учимся говорить словами, которыми одаривают нас те, кого мы любим. Когда Рильке снова встречает Паулу, «в ее голосе – переливы волнистого шелка».

⁂

Паула пишет Рильке, возмущаясь эстетикой смерти, пропитавшей современную им культуру: «Вы позволите мне высказать эту точку зрения, не правда ли? В сущности, я прошу Вас позволить мне всё».

⁂

Я называю ее Паулой, а его – Рильке. У меня не выходит назвать его Райнером Марией. Ну а она – как назвать ее? «Модерзон-Беккер», по фамилии будущего супруга, как ее указывают в каталогах? «Беккер-Модерзон», как в ее Бременском музее? Беккер, по ее детской, девичьей фамилии, по фамилии отца?

«Простая и почтенная фамилия Беккер» очень популярна в Германии. Паула Беккер – это имя девочки, отец которой носил фамилию Беккер, а ее саму назвали Паулой.

У женщин нет фамилий – только имена. Они будто бы берут фамилии в долг, для них это непостоянный, эфемерный признак. Они находят опору в чем-то другом. И то, как они утверждают себя в этом мире, их «пребывание здесь», их творчество, их подпись – всё носит эту печать. В мужской мир они проникают со взломом.

⁂

Клара и лебеди. Долгие разговоры о театре[14]. Кларины воспоминания о детстве. Рильке задумывает остаться в Ворпсведе, чтобы, как она, прочувствовать все времена года. Волосы Паулы цвета неба, цвета янтарно-желтого вечера. Запыхавшаяся Клара на велосипеде. «Я давно подаю ему знаки».

Посмотрите на Рильке, который машет, стоя в обитой алым бархатом коляске, полной «огромных подсолнухов, левкоев и красных георгинов с кружевной каймой», сам – точно выбившийся из букета стебель. Взгляните, как эти чародеи мастерят целый мир из цветов и гирлянд. Накануне Клара короновала его венком из вереска. Теперь он сжимает корону в руках. «Напротив меня сидела светловолосая художница под дивной парижской шляпкой». А под шляпкой – глаза, будто распустившиеся розы. По спирали – от одной девушки к другой, красные розы и белые лилии, а в венчиках лепестков – живые сердца. Этой осенью роз было вдоволь…

Рильке – Пауле: «Вы прекрасны и святы… вы прекрасны и святы… Когда я скажу это вам в третий раз, пути назад уже не будет».

Октябрь. Вся колония едет в Гамбург. Театры. Музеи. Прогулки и беседы. Ноябрь. Дважды, по воскресеньям, Рильке посылает Пауле стихи; Кларе – один раз. Клара заставляет его принести с собой корзину винограда. Паула – ветки каштана, и он молится, перебирая их, как католик – четки, на каждый каштан произнося по молитве: «Я изображаю это благостное действо и думаю с нежностью о вас и о Кларе Вестхофф».

⁂

У Рильке есть очень четкое представление о том, какой должна быть девушка. Она должна быть не только доброй и святой, прекрасной и чистой, но еще и одновременно блондинкой и брюнеткой.

По-настоящему прекрасно, чисто и хорошо, когда есть сразу обе девушки. Стебли их невинности, цветы их кожи. Рильке выдумал новую ласку. Он кладет розы на глаза и позволяет их свежести нежно остужать его веки.

Трое друзей передают друг другу «Нильса Люне», прекрасный датский роман Йенса Петера Якобсена, забытый сегодня. Нильс Люне стремится к чистоте. Но понимает, что это только мечта. Женское желание – существует, и всё существование сводит его с ума. Роман рассказывает о молодой паре, живущей на ферме возле фьорда, которая распадается из-за отвращения к сексу.

Послушайте молодую жену: «Чистота женщины ‹…› – это просто глупая тонкость. Не может женщина быть чистой и не будет. Зачем? Что за противоестественность? Разве так задумал ее Господь? Отвечай! Нет и тысячу раз – нет. Вот вздор! Зачем вам непременно надо одной рукой подбрасывать нас до звезд, а другой – повергать в бездны? Неужто нельзя, чтоб мы просто ходили по земле с вами рядом, люди рядом с людьми, и только? Мы спотыкаемся, пробираясь по прозе, оттого что вы слепите нас блуждающими огнями поэзии. Оставьте нас в покое, Бога ради, оставьте нас в покое!»[15]

⁂

Случаются встречи, случаются запутанные истории, случаются романы. Но бывает и то, что Паула строит многие годы, – одиночество. Место только для себя, так рано воплотившееся в мастерской на выезде из деревни, у Брюнйесов.

«Макензен говорит, что нет ничего важнее силы. Что сила – у истоков всего. ‹…› Я согласна, но я знаю также, что свое искусство посвящу не ей. Я чувствую в себе мягкую, дрожащую нить, трепет и биение крыльев, ждущих чего-то. Когда я буду по-настоящему способна к творчеству, я изображу это».

Паула пишет моделей из соседних деревень. Она не называет картины. «Сидящая женщина», «старая крестьянка», «стоящая девочка» – все эти названия появились в первом сводном посмертном каталоге ее работ, составленном Фогелером. Но в своем дневнике она описывает «Фрау Майер с огромными белыми грудями, сияющими, как груди Венеры Милосской; вся она – сексуальна, до кончиков пальцев»; ее посадили в тюрьму – так плохо она обращалась со своим ребенком. «Моя блондинка», другая молодая мать, которую она писала «сотню раз». Анна Бётчер, и фрау Ренкенс, и Большая Лиза, «которая словно бы сошла с полотен Рубенса». Обнаженные дети, чаще – девочки; Мета Фийол, которой Паула, проклиная себя, сунула марку, чтобы она разделась. Узловатые колени, вздутые животы, грязные уши моделей из сиротского приюта и из дома престарелых. Старуха Олхайт, старик Ян Кёстер, старый фон Бредов, цитировавший Шиллера, пока позировал, и мать Шрёдер, и старая фрау Шмидт, которая рассказала Пауле, как потеряла пятерых детей и троих поросят. А еще она показала Пауле вишню, которую посадила ее умершая в восемь лет дочь, и напомнила немецкую пословицу: «Если дерево высо́ко, спит садовник сном глубоким»[16].

Люди с картин – они были здесь. Пересекающиеся, переплетающиеся жизни. То, что она дала им; то, что они дали ей. Позировать – это долго. «Мой зад ослеп», – сказал ей один из позировавших стариков. Лица и тела: они явились на поверхности торфяников и утонули в трясинах Ворпсведе.

⁂

Когда Паула пишет Рильке, она не упоминает ни огромные груди, ни слепой зад – только их «волшебные вечера под луной». Она заканчивает словами «я часто думаю о Вас». Мысленно берет его за руку и подписывается «Ваша Паула Беккер». Они всегда обращаются друг к другу на „вы“. Ему нравится ее украшенная лилиями мастерская. Она выкрасила стены в бирюзу и ультрамарин, разделив их красной полосой. «Когда я выхожу из этого дома, каждый вечер становится исключительным».

Рильке едет в Берлин, и она просит его навестить ее родственницу Майдли. Сестра Майдли, Кора, умерла, заживо погребенная в песчаном карьере, в котором они с Паулой играли в Дрездене. «Когда ее стало засыпать, мы с Майдли спрятали наши лица в песок, чтобы не видеть того ужаса, который – мы чувствовали – приближался». Коре было одиннадцать. Она некоторое время жила на Яве. Ей Паула обязана «первыми проблесками сознания».

Что заставляет человека раскрыть свой главный секрет? И кому? Еще и в самом начале любовной истории. Когда вы – Паула Беккер и вы обращаетесь к Райнеру Марии Рильке, тем самым вы подписываете манифест искусства и скорби.

⁂

Конечно, она рассказывала ему и об Отто Модерзоне. О человеке, картинами которого она восхищается и чья душа «глубока и прекрасна». О человеке-благословении. О человеке, которого ей «хочется уберечь, спрятать в ладонях». О том, кому она «хочет помочь».

Если Рильке не понимает, то потому, что не хочет понимать.

Паула уже продумала свадьбу. Она будет очень скромной, пишет Паула своему отцу: «Вы ведь знаете, насколько мы с Отто рассудительны». Двенадцатого сентября они «просто открыли бутылку красного вина» у Генриха Фогелера в честь своей помолвки. Генрих вел себя любезно, но до странного смущенно, рассказывает она отцу: ей казалось, он боится, что из всего этого выйдет целая история.

«Я благоговею перед неимоверной простотой Отто, как и перед его неимоверной глубиной», – пишет она своей тете Марии. Их с Рильке слово заиграло новыми красками. «Я сложный человек, с такой мятущейся и деятельной натурой, что его спокойные руки принесут мне огромную пользу».

⁂

Десятого ноября Рильке пишет Пауле великолепное «Благословение молодой». Паула наконец-то сказала ему, что стала невестой Отто.

Декабрь. Молодой поэт погружается в то, что сам он называет «унижением». После осени, полностью отданной лишь двум девушкам, он закономерно отправляется к девицам. Алкоголь. «Порочное пламя». «Дурные часы». «Липкие руки хватают то, к чему прежде из уважения не дерзали и прикоснуться».

Лу навещает его. Становится немного лучше. Театр с Лу. Он вновь думает, что перед ним – вся жизнь. И он пишет ей программную поэму, молитву труда и воздержанности. «Я должен был записать это, чтобы не забыть. Господь снизошел, чтобы помочь мне».

И он женится на Кларе. Поддавшись импульсу. Уступив порыву. Ради ангельской жизни из его грез. Ради хижины среди пустошей. «Золотое кольцо – и снова по утрам восходит солнце».

⁂

1901 год – год свадеб. Паула и Отто, Клара и Райнер Мария, Генрих Фогелер и Марта.

Если сопоставить дневники Рильке, Отто, Паулы и Клары, можно найти пробелы. Один молчит о том, о чем пишет другой. Или пишет иначе, отсюда – пробелы. Да и сами записи с лакунами. Не знаю, почему в опубликованных дневниках столько лакун: утеряны эти страницы, опущены или не написаны. Общая картина для меня туманна.

Страницы, где они пытаются увязать слова с жизнью, читаются как речи мертвецов. Только Рильке нагоняет время: у него почти по слову на каждую секунду[17]. Ночью, после всех дневных событий, он окунался в дивный мир фантазий о собственной жизни, полный принцесс и привидений, мумий из болот и черного молока.

И вопреки всем лакунам я пишу эту историю. Это не та жизнь, которую прожила Паула М. Беккер, это то, как я представляю себе ее жизнь столетие спустя; ее след.

⁂

Всю осень 1900 года, в ожидании свадьбы, Паула Беккер и пламенный Отто обменивались любовными письмами. Но она хочет еще немного побыть его «маленькой Мадонной». Она просит своего «рыжего короля» сосредоточиться на искусстве: «Пусть ваше страстное иконоборчество еще немного подремлет… Давайте заниматься живописью всю неделю, хорошо?» Она обещает приехать к нему в субботу, а пока надо быть умницами. «Спите хорошо и ешьте вдоволь. Согласны? Ох уж вы!» Ведь им еще нужно сорвать тысячу цветов в их саду любви, прежде чем они доберутся до бутона дивной алой розы…

О, этой осенью роз было вдоволь. Их было вдоволь и в дневниках Паулы – в ее приторных сочинениях. Она читала Метерлинка и Рильке, но они не повлияли на ее слог так, как Сезанн и Гоген – на ее живопись. Ироничная и точная в письмах, здесь она вдруг вступает в страну буйных желаний, где солнце, восседающее на небесном престоле, златовласо и среброоко, а сама она потрясает мечом, славя доблесть, и честь, и творение… Весь этот символизм, все эти принцессы и лебеди липнут на нее и тянут вниз, будто чайку, угодившую в мазут.

⁂

Они обручились всего через четыре месяца после смерти Элены. Именно в этом и крылась причина смущения Фогелера.

Нужна официальная версия событий; Паула создает ее в письмах к семье. Когда она называет даты, слышно, как скрипят шестеренки. В ноябре она пишет дяде Артуру (щедрому поставщику капитала): «Мы поженимся в следующем году. После того, как прошлой весной умерла его жена, он истосковался по жизни и по любви. И вот мы внезапно встретились».

Выскажу мысль об Элене Модерзон, первой фрау Отто Модерзон, умершей в тридцать два года от туберкулеза; кое-какие упоминания о ней остались в письмах художников рубежа веков. Я видела всего одну ее фотографию; на ней она стоит рядом с Отто. У нее светлые глаза, вьющиеся волосы собраны в пучок; томное обаяние и худоба. Ее девичьей фамилии я не знаю.

⁂

Ворпсведе, лето 2014 года. Облака стремительно несутся, то и дело заслоняя солнце, и по земле, как по озеру, бежит рябь. Пейзаж изрезан каналами и отражениями. Я пытаюсь увидеть то, что видела Паула. Склонившиеся березы, черно-белые стволы над ярко-голубым каналом; небо входит в воду, словно нож. Россыпь красных домов. Коровы. Просторы полей. Сено уже скошено, лето кончается здесь в середине июля.

Безлунными ночами очень темно. Собственных рук не видно. Но песок тихо светится. Под деревьями остались огромные пузыри теплого воздуха. В них входишь, как в теплую воду, пахнет летними травами. Выйдешь под звезды – и вдруг холодно. Как из лета шагнула в осень.

Можно было бы сказать, что ничего не изменилось. Но между Германией Паулы и этой Германией – первая война, и 1933 год, и вторая война, и то, что случилось. Германия была разделена пополам, потом воссоединилась. Так что леса уже не те.

Зебальд пишет в «Изгнанниках»: «Когда я думаю о Германии, она представляется мне чем-то безумным. ‹…› Понимаете, Германия кажется мне отставшей страной, разрушенной и в каком-то смысле чужеродной, населенной людьми, лица которых одновременно прекрасны и дурно вылеплены, и это страшно. Все носят ‹…› головные уборы, которые им совершенно не подходят: летные шлемы, фуражки с козырьками, шапокляки, наушники, повязки-тюрбаны и шапочки ручной вязки».

Паула, ее бесконечные шляпки, ее чудны́е портреты – что до нее, тогда в Германии всё было хорошо. Да, в 1900 году для Генриха, Марты, Фрица, Отто и всех остальных всё было в порядке. Паула родилась и умерла в невинной Германии. В «большой, простой и достойной» стране – так Рильке завершил одно из писем чете Модерзонов.

⁂

Родители Паулы ставят условие: перед тем как выйти замуж, их дочь должна взять уроки кулинарного мастерства. И речи быть не может о том, чтобы фройляйн Беккер стала хозяйкой в доме, не умея накормить мужа.

Она соглашается, Отто тоже. Все согласны. Никто не противится этому решению, и Паула Беккер оставляет свои кисти и на два месяца переезжает к тете в Берлин, чтобы ходить на курсы в кулинарной школе.

В Берлине 1901 года кулинарное искусство начинается с картофеля: чищеного, нечищеного, вареного, жареного, в мундире, в супе, в салате, в виде пюре. Затем идет рагу из говядины, мясной хлеб, фрикасе из телятины. Одно занятие на морковь. Десерты. С такой вот легкой иронией Паула рассказывает Отто про свои занятия и делает заметки об окружающих ее людях: описывает не без фатализма, как они «идеально играют свои социальные роли». Шикарный район, в котором она живет, Шёненберг, заставляет ее с тоской вспоминать Латинский квартал. Ей кажется, что она – полевой цветок среди цветов из оранжереи; но с теми, кто отказывается носить корсет, она себя тоже не соотносит – не то чтобы она питала какие-то особые чувства к этому приспособлению, просто, по ее словам, «если не носишь его, это не должно бросаться в глаза». И «вся эта пудра, вся эта суета»: ей не хватает деревенской непосредственности. Тут нет ничего, кроме стен. А ей нужны березы и шиповник. И рисовать. Она не вынесет больше восьми недель этой кулинарной эпохи, несмотря на походы в музеи с кузиной Майдли.

И несмотря на общество Рильке, который в это время был в Берлине. Отто и Клара, в свою очередь, тоже часто видятся в деревне. Каждый считает, что их четверке суждено остаться вместе.

Перед их первой встречей Рильке отправил Пауле очень подробную инструкцию с наброском плана улиц. Трамваи ходят каждые двадцать минут. Он дразнит ее: «Как кулинарные успехи?» Как только она уходит, он пишет ей снова. Полночь, зеленая лампа; он не прикасается ни к чему, чтобы сохранить ощущение ее присутствия. Рассматривает знакомые предметы: самовар, турецкий ковер, покрывало из Абруццо и драгоценную зелено-золотую ткань с его семейным гербом. Она оставила мандарин, очистила его таким прелестным жестом; там, в опустевшей кожуре, осталась долька. Он ест ее. Так он «освежает голос».

«Когда мы увидимся снова? Будем видеться по воскресеньям?»

Они встречаются каждое воскресенье. Паула посылает ему «одну вещицу, одалживает ненадолго». Пусть размер конверта его не пугает – это альбом ее рисунков и набросков. Но смотреть Рильке должен «только с желтого цветка», потому что всё, что до него – совсем не она. А вот то, что дальше, – напротив, подчас слишком она. Ее тревожит, что иногда люди считают ее искусство слишком холодным; но он-то, он ведь всё понимает? Он увидит, как в 1898 году в ней боролись радость и тоска. Ей было двадцать два, она была в Норвегии и дула на одуванчики на берегу Намсена. Она сравнивает березы и их мощные, прямые стволы с современными женщинами, мужественными и сильными. Она боится, что впустую потратила первые двадцать лет своей жизни. Еще она видела, как Генрих Фогелер влюбился в Марту, но ей кажется, что их отношения слишком нежные, слишком мечтательные, и они не смогут вынести брак…

Рильке отвечает на ее послание удивительным письмом. Этот толстый альбом – сокровище под панцирем из слов. Это рассыпавшееся жемчужное ожерелье; он собирает жемчужины; одна укатилась и осветила всю комнату. Нет, она, его дорогая и серьезная подруга, вовсе не потратила даром свои первые двадцать лет. Она не потеряла ничего, о чем стоило бы жалеть: ведь она не позволила сбить себя с пути. Она еще ощутит это в творчестве. «Всё это было, есть и будет, и оно живет в нас в минуты одиночества и покоя».

Мало кто разговаривает с Паулой о ее творчестве так, как Рильке. Возможно, никто. Он хвалит ее уверенность и силу. «Наконец я пред вами, художница», die Künstlerin. В тех рисунках, что она ему показала, видны ее свет и ее жизнь. Жаль, он не настоял тогда, чтобы она показала ему больше своих картин. Канал, мост и небо – эта картина была за ее спиной, когда они разговаривали в мастерской. Но тогда он хотел «видеть ее слова» и не отрывал от нее глаз; а сейчас ему не хватает картины, он плохо ее помнит. К счастью, он помнит другую: «хоровод девушек вокруг толстого дерева». Ее цвета, само уже завершенное движение, склоненную фигуру, руку, обнимающую спокойное дерево. «Утешает, что мой взгляд, сознательно и несознательно, напитался этой картиной, пока вы готовили чай».

Никто из них не погружен в предсвадебные хлопоты. Когда читаешь их письма, складывается впечатление, что они одни во всем мире. Эти благословенные воскресенья, такие невинные, такие насыщенные. Fromm…

И вдруг в одном из писем Рильке возникает Клара. В следующее воскресенье, когда Паула приедет, возможно, у него будет прекрасная Клара. «Вы ведь подарите мне те же часы, что обычно? Может, даже на час больше?»

⁂

Отто, в свою очередь, обещает наказать ее «по своему усмотрению» за то, что она утаила от него наброски, которые он находит великолепными. Интонация Отто вовсе не fromm. Он сетует на то, что Паула никогда не говорит с ним о любви – только о живописи. Посылая эти пламенные письма, он соблюдает осторожность: конверты надписывает друг Фогелер. А в незапечатанных открытках обрученные обращаются друг к другу на «Вы» и по фамилии, обмениваются «наилучшими пожеланиями». Пауле эти хитрости кажутся немного смешными – она опасается, что тетю удивит такое количество посланий от Фогелера. Но ради любви она старается. Она упоминает о детях, рассказывает о стихотворении «Благовещение», которое ей недавно прочел Рильке. Она говорит, что прижала руки к губам и хочет, чтобы ее дыхание передало Отто всё то, о чем она не смогла написать. Иногда она пытается добавить, что «горячо его целует». «Вот они, мои любовные письма». Она говорит, что ее сдерживает невинность. Говорит, что хочет спокойно и благочестиво хранить свою девственность, пока не будут «сняты последние покровы». Она говорит, что купила ночные рубашки, «как у Цирцеи». Однажды вечером она сообщает, что пишет ему в одном домашнем халате и что у нее мерзнет животик.

А затем – что она устала. Пусть он больше не беспокоит свою невесту в ее спячке. Он должен ждать весны. Она больше не хочет об этом говорить.

Она просит его прислать фотографию Элсбет, их с Эленой дочери. И пятьдесят марок на одно берлинское платьице. Но если не получится выслать – она ничуть не расстроится!

Через пятьдесят лет Лакан напишет, что между женщинами и мужчинами нет половых отношений. Точнее (так он в первый раз заявляет об этом), – что между ними нет таких отношений, о которых можно написать.

«Берлинское платьице» – это свадебное платье.

⁂

Отец Паулы посылает ей церемонные назидания: выйдя замуж, она должна будет подчиниться воле своего супруга и научиться послушанию, поскольку роль жены заключается в том, чтобы сохранять гармонию в паре. Она должна отринуть эгоизм; ведь она эгоистка и есть: например, хочет, чтобы Отто переехал на старую ферму, которую она собирается набить всяким хламом, несмотря на то что у него есть современный и комфортный дом (она уцепилась за эту идею только из желания подражать Фогелеру).

Вольдемар Беккер – любящий отец, но ворчун и меланхолик. К тому же в то время он тяжело болел. Он собирается дать дочери в приданое тысячу марок – значительная сумма для отставного железнодорожного служащего. Паула пытается сократить приданое до двухсот марок. Она просит Отто навестить больного. Она понимает, что многого просит, ведь для этого Отто придется на целый день отложить живопись. Но пусть он не забывает, что она тоже принесла жертву и отдала восемь недель кухне.

Ее семья, и особенно мать, хотела бы, чтобы она продолжила кулинарный курс. «Мама, я с пользой провела это время. Но если что-то мешает вздохнуть, с этим нужно кончать». Ее душа «изголодалась». Она стремится к величию и красоте и надеется, что обретет их в браке с Отто. Она противопоставляет беспокойную и неискреннюю городскую жизнь святости труда и домашнему очагу – в точности как Рильке накануне собственной свадьбы. Она простодушно говорит Отто, как ей хочется назад в свою постельку.

⁂

В мае 1901 года Паула и Отто отправляются в свадебное путешествие по Германии. Берлин. Дрезден. Заезжают в Прагу. Поездка по Судетам, к другу Карлу Гауптману. Шрайберхау кажется им слишком туристическим (сейчас это Шклярска-Поремба, популярный польский горнолыжный курорт). В Шнеегрубенбауде они поднимаются на Исполиновы горы (сейчас это Снежные Котлы (Śnieżne Kotły) на чешско-польской границе). Здесь берет свое начало Эльба. Это Германия до Версальского договора, великая имперская Германия.

Но они – люди долины, и горы им безразличны. Они едут в сторону Мюнхена и напоследок заезжают в Дахау. Сегодня Дахау кажется странным местом для медового месяца. Но в те времена город славился поселением художников, почти столь же влиятельным, как Ворпсведе.

Отто – успешный художник. Он только что продал одну картину, «Женщину в лесу», за две тысячи марок. Чтобы сообщить эту радостную новость, Паула послала родителям открытку с орнаментом из мешков с золотом. Отто тоже посылает открытки из свадебного путешествия: на одной он нарисовал очень элегантную Паулу в дорожном платье на фоне Берлина, сплошь из церквей и куполов; на другой Паула в ночной рубашке охотится на клопов в их пражской комнате.

Письма, которые Паула посылает родителям, веселы, хотя в них и встречаются любопытные метафоры: «волны их чуть не поглотили» и этот закольцованный маршрут сдавил их, будто «железный ошейник». Ей нужно гулять в одиночестве, чтобы «разгладить кое-какие складки на душе». Она устала и думает только о том, чтобы вернуться к работе.

Конечно, ни слова о первой брачной ночи, как и о второй, и о третьей. О том, какое впечатление произвели Цирцеины ночные рубашки на кого-то, кроме клопов. Клара и Паула, при всей своей невинности, в 1900 году знали анатомию куда лучше большинства молодых немецких фрау. Они писали и несчастных матерей Ворпсведе, и их искаженные, натруженные тела.

К декабрю, когда умер ее отец, Паула была замужем уже восемь месяцев. Марта Фогелер и Клара Рильке уже беременны, но Паула пишет в дневнике, что еще не готова к этому. К тому же у Отто уже есть дочь, четырехлетняя Элсбет; между ними растет трепетная привязанность.

Кажется, брак пламенеющего рыжего короля и маленькой Мадонны складывался не без трудностей. Из фрагментов их переписки понятно, что славный Отто, как локомотив на всех парах, готов устремиться к «самому драгоценному», к «вершине нашей любви», к этому «сокрытому вуалью и благоухающему счастью», которое Паула расписывает шелковистыми и воздушными цветочными узорами. Но что если эти метафоры относятся к ребенку? Что если сам Отто был «неспособен совершить половой акт»? Именно об этом поспешит написать Рильке Клара после доверительного разговора с Паулой в 1906 году, пять лет спустя.

Был Отто бесплоден или нет – неважно, все они уже мертвы. Когда кто-то говорит про «плод любви», я представляю какое-то авокадо, которое разрезали, и половинки глядят беспомощно, как глаза. Уж лучше я буду рассматривать картины Паулы.

Тела исчезли. Обратились в пыль. Живость их желаний, искренность пыла – всё рассеялось.

III

«Дорогая Клара Вестхофф, не тянет ли тебя зайти в мою мастерскую у Брюнйесов? Тебя здесь ждет множество вещей, в том числе – молодая жена. Ее терзает долгое и печальное ожидание. Остаюсь твоя, Паула Беккер».

Впервые холодок пробежал уже в Берлине, во время «кулинарной эпохи». Когда она пришла к Рильке в воскресенье, а там уже сидела Клара, и когда она ушла, а Клара осталась. Именно в этот день Паула узнала об их помолвке, осознала ее.

Осень 1901 года. Клара Вестхофф уже на сносях, и письма Паулы остаются без ответа. Дневник: «Отныне у Клары Вестхофф есть муж. Мне нужно к этому привыкнуть. Я тоскую, потому что с ней было хорошо».

Вдруг яростным письмом Паула обвиняет Клару в жестокосердии и в том, что она отказалась от дружбы ради любви в браке, в котором она теряет себя, чтобы «стелиться как половая тряпка под ноги своего короля». Она молит свою подругу, чтобы та «вновь облачилась в свой золотой плащ». И она спускает «охотничьих собак» на Рильке. Она требует ответа: от него и от элегантной цветной печати, которую он ставит вместо подписи. Она пишет, что со всей серьезностью намеревается преследовать его, гнаться за ним. Что у нее верное сердце, простое немецкое сердце, и Рильке не имеет права его топтать. Она обвиняет его, что он сковал ее душу золотыми цепями, душу, «переполненную любовью, как „Девятая симфония“». Она осуждает Рильке за его любовь к загадкам и за то, что он ранил их неопределенностью: «Мы с мужем – простые люди».

Написано это не без иронии, но эффект возымело дикий.

Рильке утверждает, что не понял, о чем говорит Паула. «Ничего не произошло! Вернее, произошло множество хороших вещей, и корни этого недоразумения – в том, что Вы не желаете дать свершившемуся свершиться». Он обвиняет Паулу, что она не сумела остаться рядом с Кларой во время ее расцвета. Разве не восхищали ее в подруге именно самобытность и любовь к уединению? Натура Клары возвышенна, несравненно самобытна и независима. Паула задержалась в состоянии, которое ее божественная подруга давно прошла. Но однажды Клара откроет двери своего нового одиночества и примет Паулу. Сам же Рильке останется снаружи – из уважения. Вот и вся семья, вот и вся дружба.

Написано это поэтично, но эффект возымело дикий.

Паула замолкает. И будет молчать долго. Три месяца спустя в дневнике она задастся вопросом, зачем одиночеству двери. Разве истинное одиночество, напротив, не открыто настежь, не рвется из дому, чтобы гулять по полям, держась за руки?

Отто же ответ Рильке разозлил. Метафора двери показалась ему невозможно снобской, и он с иронией отозвался о высотах, с которых взирает на мир гигантская Клара. Рильке точно «не немец»; Паула называет его Undeutsch. Это слово, только начавшее тогда распространяться, еще приобретет драматическое звучание. Оно станет синонимом неарийского, изнеженного, декадентского, еврейского. С 1933 года нацисты сжигают undeutsch книги: Цвейга, Фрейда, Брехта, Маркса, Ремарка, Гейне, Жида, Пруста, Ромена Роллана, Барбюса, Дос Пассоса, Хемингуэя, Горького…

Как бы то ни было, Отто, считавший, что искусство не знает национальных границ, оказался единственным художником, поддержавшим покупку музеем Бремена картины Ван Гога.

⁂

Второго января 1902 года, посылая чете Гауптманов традиционные новогодние поздравления, Паула рассказала, что побывала на днях рождения у трех соседских детей: дочерей четы Рильке, четы Фогелеров и недавно обосновавшегося здесь художника Поля Шрётера: «в каждом доме – люлька с маленькой девочкой, и все счастливы».

Двадцать девятого января 1902 года Рильке записал в свой Дневник Ворпсведе эту короткую заметку: «Усталость. Заботы. Год назад Клара Вестхофф стала бывать в Берлине».

Первое письмо Пауле (по случаю ее дня рождения), которое Кларе удалось написать в феврале 1902 года, прерывается на середине. Рут Рильке исполнилось четыре месяца. Возвращаясь к своему письму, молодая мать пишет: «Я, к несчастью, чувствую себя в этом доме так скованно: невозможно просто вскочить на велосипед и, как раньше, поехать куда глаза глядят. Я больше не могу, как раньше, собрать свои пожитки и отправиться прочь с мешком за плечами, ведь моя жизнь теперь заключена в этом доме, который еще нужно построить. Я строю и строю, и весь мир здесь держится на мне».

В «Своей комнате» Вирджиния Вулф подчеркивает, что воспитание девочек сводится к тому, чтобы приучить их забывать про свои эгоистические желания, чтобы обслуживать чужой эгоизм. И неважно, кто этот «чужой», муж или младенец: письмо Клары Вестхофф, а отныне – Клары Рильке, обрывается.

«Клара хотела вам написать, но вся в трудах, и ее рукам уже не до письма. В том, что ваши отношения с Кларой потеряли простоту и ясность, – моя вина. Ведь именно я обрек этого дорогого и близкого человека на новую жизнь, на прежде чуждые ей заботы и тяготы. Это сильно ее изменило. У вас складывается впечатление, что мы отдаляемся друг от друга, но дело в том, что нас охватили разные тревоги и трудности. Не забывайте, что мы не можем разделить наши заботы ни с кем. И в какой-то момент нам нужно было обособиться». Это Рильке написал Пауле следующей зимой.

Модерзоны ничего не знают о финансовых трудностях Рильке. Домик в Вестерведе (неподалеку от Ворпсведе) – это развалина, которую невозможно протопить, и денег больше нет. Свое искусство ваяния Клара теперь употребляет на то, чтобы достраивать дом между кормлениями. После того, как Рильке стал мужем и отцом, его родственники прекратили платить ему «студенческую стипендию», которая полагалась по завещанию. У отца Рильке, помогавшего ему выживать, тоже начались финансовые трудности. Он нашел сыну работу в пражском банке, но для молодого поэта устроиться туда значило бы отречься от самого себя.

Вдобавок Рильке не выносит детские крики, они мешают ему писать. Рут временно отправляют к матери Клары. Через год, вернувшись домой, малышка не узнает своих родителей.

⁂

Совместная жизнь Клары и Райнера Марии продлилась меньше двух лет. Они так и не разведутся; летом они церемонно будут проводить несколько дней втроем с маленькой Рут. Они долго будут обмениваться длинными письмами. Затем Рильке отправится на просторы Европы. Он писал: «Встретить меня было для нее невезением, ведь я не смог вскормить в ней ни художницу, ни ту ее часть, что желала роли жены». Ни Клара, ни Рут не были приглашены на его похороны. За месяц до смерти, ослабевший, он отказался встречаться с ними, угрожая, что сбежит за границу, если они приедут…

Кто сегодня помнит Клару Вестхофф? От нее остались их многочисленные письма и дневники Рильке. Остались их парижские воскресенья; они встречались только по воскресеньям: в музее Гиме, в Лувре, в Версале, в саду Аклиматасьон… «Даже если нам не дано ничего, кроме прогулки вдвоем…» Да, остались воскресенья с Кларой.

⁂

Рильке селится в Париже, чтобы написать монографию о Родене, с которым его познакомила Клара. Он становится его другом и секретарем. Он не просто зарабатывает на жизнь: Роден стал настоящим событием в жизни Рильке. Он воплощает Искусство, метафизическое и новаторское, которое тут же обесценило для Рильке Ворпсведскую группу. Модерзон и прочие? Как они осторожничают, заточенные в своей колонии! Визит к Пауле и Отто: «Ничего отрадного». Ворпсведе: «Всё это стало нам чуждым».

С точки зрения Рильке, Фогелер воплощал типаж популярного художника. Критика Рильке распространилась и на детей его старого друга, на двух девочек, одна из которых, Хелена Беттина, едва родилась: Рильке счел, что ее имя устарело, и заключил, что этот младенец уже в прошлом – как и всё, к чему прикасался ее несчастный отец. Любопытное суждение для отца, сбежавшего от собственного ребенка.

В 1906 году Рильке покупает картину Паулы. Он выбирает маленький портрет совсем маленькой девочки с большими щеками, висящими, будто капли, и громадной рукой матери на плече.

⁂

Взглянем, как бьются с женщинами мужчины. «Жизнь с художницей ставит совершенно новые проблемы», – пишет Рильке о Кларе.

Что же до Отто, Рильке считает, что никто, кроме него, не понимает Паулу. «Никто не думает о том, что она уже кто-то, и о том, что она создает. ‹…› Она ведет эту борьбу совершенно одна, и однажды она потрясет весь мир (как это сделал я). Скорее бы пришел этот день! В то же время она учится быть хорошей хозяйкой дома, и с этим она справляется теперь не хуже, чем фрау Фогелер».

В июле 1902 года портрет Элсбет в саду, написанный Паулой, потрясает Отто. «Пелена спала с моих глаз ‹…›. Она вступает в гонку со мной». Его покоряет ее чувство света, но он сожалеет, что независимость его товарки, доходящая до тщеславия, подчас мешает ей выполнять супружеские обязанности.

Когда он уезжает навестить родителей, Паула пишет ему, насколько свободной, божественно свободной она себя чувствует. Она так любит гулять по пустошам в одиночестве. И она так бы хотела тоже уехать, в Париж. А еще она сообщает ему, что картина, которую он сейчас пишет, та, которую он считает величественной, – помпезная, и только.

⁂

«В первый год своего замужества я много плакала, рыдала, как ребенок. ‹…› Опыт показал мне, что брак не приносит счастья. Он избавил меня от веры в родственные души, владевшей мной раньше. В браке чувство непонимания только удваивается. Ведь вся моя жизнь до брака сводилась к поиску того места, где меня поймут. Не лучше ли в таком случае жить без этой иллюзии, лицом к лицу с огромной истиной одиночества? Я пишу это в своей книге расходов, в пасхальное воскресенье 1902 года, сидя на кухне, и готовлю жаркое из теленка».

⁂

Хозяйство, стряпня. Проза жизни. Утренний свет падает на книгу. Жаркое уныние.

Воскресенья с Паулой.

В остальные дни приходит служанка Берта и работает с семи утра до семи вечера; она занимается и Элсбет. Отто хорошо зарабатывает и оплачивает среди прочего мастерскую своей жены. Родственники Паулы тоже никогда не нуждались, хотя и не были богаты; особенно ее родня со стороны матери, Бюльтзингслёвены. А в случае неприятностей она всегда могла обратиться к дяде Артуру, сколотившему капитал.

Проблема была в том, чтобы попросить.

«Лучшая забота, как по мне, – десять тысяч франков ренты», – пишет швейцарская художница Софи Шэппи, учившаяся с Паулой в Академии Жюлиана. Тридцать лет спустя Вирджиния Вулф пожелает того же (пятьсот фунтов стерлингов) в «Своей комнате».

⁂

В ноябре 1900 года Паула писала ворпсведскую церковь: «сияющее бело-серое небо и красные стены тают тайком в серой сырости осени». Трудясь над полотнами, она упорно учится быть Паулой-Беккер. Она пишет своему старшему брату Курту: «Молодая женщина вроде меня – всё еще довольно невежественное существо. Я слышу эхо множества колоколов, несущих множество вестей, но я не понимаю, где стоит та колокольня. Это женский порок. А врожденный он или приобретенный – пусть о том судят наши внуки»[18].

Да, она звонила в колокола – с Кларой, тайком, как браконьер, как вор, пришедший забрать свое. Ухитрялась находить не только кулинарные курсы. Она играла с веревкой, норовившей обвить ее шею: «дети, кухня, церковь», Kinder, Küche, Kirche, три К, немецкая программа для женщин[19].

Паула пишет девочек, начинающих взрослеть. Она пишет их чуть снизу, на фоне неба. Марту Фогелер, какую-то юную светловолосую девушку. Широкий бледный лоб, тяжелый взгляд, овальное лицо. В левой части картины – одинокое дерево. На черную блузу надет белый передник. А вот – красная блуза, волосы небрежно распущены. Или – прозрачная сиренево-серая вуаль цвета неба. В фас, с таким грустным взглядом, что сжимается сердце. В профиль, на фоне треугольного холма: подбородок, угловатый лоб и нос с горбинкой.

Двадцатипятилетняя женщина пишет девочку, которая становится женщиной. Молодая супруга пишет еще более молодую супругу. То, что их объединяет, остается сокрытым. Время пульсирует. На этих картинах солнце всегда подернуто дымкой. В этом уголке мира, на воле, в лесу и в полях, ощущается ватное, глухое, но мощное присутствие юных женщин, стоящих на земле. Не девичьи мечты, но их мысли.

Марта Фогелер, словно сбежавшая с картины своего мужа, с вплетенными в волосы маргаритками на манер прерафаэлитов, в небесно-голубой тунике, держит в руках вазу. Эта слегка торжественная, серьезная поза и отсутствующий взгляд станут теперь визитной карточкой Паулы: строгая девушка держит какой-то предмет, будто жертвенное подношение. Не торжество, не тревога, не нарочный эротизм. Это не мир тревог и тайн, это мир мысли.

«Сила и сокровенность» – так Отто описывает эту ее манеру, особенно восхищаясь портретами на фоне неба. «Она – творец до мозга костей, без сомнения – лучшая художница из всех, кто здесь останавливался». Он хвалит и ее «наивность и простоту», но Паула не наивна и не проста. Она знает, к чему стремится. Она движется к собственной сути, затейливой и сложной. И, конечно, хорошо понимает, от чего отходит. От стиля Фогелера, да и всего Ворпсведе. Возможно, она также понимает, что ее картинам предшествовали столетия мужского взгляда. Возможно, она сознательно стремится сказать что-то – что-то свое, доселе почти невиданное и неслыханное: женщина пишет женщин. Ее обнаженные девочки – это не «Созревание» Мунка. На картине Мунка руки скрещены, чтобы спрятать лобок, плечи прижаты к только проступающей груди, взгляд раздраженный, щеки красные и – огромная нависшая тень. А на картинах Паулы тени нет.

Солнце дарит Пауле целостность – так она писала Кларе незадолго до их размолвки. Это солнце не делит, не дробит изображение тенями; напротив, оно всё объединяет – низкое, тяжелое, задумчивое и будто угасшее. Именно такое солнце она пишет: ни теней, ни отблесков. Никакого потайного смысла. Никакой утраченной невинности, поруганной чести или святых, брошенных на растерзание диким зверям. Никакой сдержанности или деланной стыдливости. Ни чистоты и ни распутства. Здесь только юная девушка – и даже этих двух слов, пропитанных грезами Рильке и мужской поэзией, слишком много, – «Оставьте нас в покое!».

⁂

1902 год. Девушка у окна. По бокам – две вазы. За ней – деревья и вечный треугольный холм. Голова склонена, взгляд устремлен вдаль; она задумчива и меланхолична.

Паула написала ее на куске кровельной плитки. Из-за такого материала платье, вазы и глаза отдают темно-серым. Лицо пересечено тонкой трещиной. И сама плитка растрескалась. Эту картину нельзя перевозить. Мне пришлось вернуться в Бремен только для того, чтобы ее увидеть.

Другая выдающаяся картина плодотворного 1902 года – это портрет Элсбет в саду. Четырехлетняя девчушка стоит в белом платье в голубую горошину; у него короткие рукава, и оно кажется круглым из-за животика. Но картина совсем не слащавая, ведь она была написана после стольких карандашных и угольных набросков маленьких моделей из Ворпсведе – косолапых, опухших и плохо одетых. После огромной работы.

«Мама, прости, что пишу тебе не вовремя ‹…›. В моей жизни нет места ни для чего, кроме моего призвания. Во мне – рассвет, и скоро настанет день. Я стану кем-то. ‹…› Мне не придется больше стыдиться и молчать, я буду гордиться тем, что я – художница. Я только что закончила портрет Элсбет в саду Брюнйесов; возле нее бегают куры и цветет огромная наперстянка».

Паула плюнула на перспективу. Элсбет совершенно плоская на фоне равнины. Наперстянка высотой точно с нее. Куры прямо напротив груди. Трава, деревья и небо – как три цветные полосы. Ее ноги теряются в корнях. Ее склоненное лицо – бесконечность, устремленная в детство. Платье – взрыв белого. Теней нет. Как Пауле удалось придать этим маленьким щечкам и ручкам округлость и мягкую выпуклость, которых нет в остальной картине? Она вложила сюда двадцать семь лет, всю свою жизнь.

IV

В феврале 1903 года Паула убеждает Отто снова отпустить ее в Париж.

Она находит студию на бульваре Распай, дом 203. Аренда обходится в тридцать девять франков, или тридцать марок, в месяц. Она говорит, что мучается от шума электрического трамвая и оттого, что из окна «даже дерева не видно». Опрыскивает комнату эвкалиптом. Возвращается на курсы по рисованию обнаженной натуры в Академию Коларосси. Обедает не дома, а по вечерам чаще ест у себя блины с горячим шоколадом. Ей не хватает стряпни Берты, особенно сельди в сливках. Она растягивает копченую колбасу, присланную матерью из Бремена. Встречается с четой Рильке и находит их милыми, но мрачными. «Они теперь вдвоем дудят в свою унылую дуду».

Мантенья в Лувре становится откровением; она рассматривала его черно-белые репродукции еще в Ворпсведе. И Гойя, неповторимый серый цвет шелкового платья, розово-красный – лиц… Веронезе. Шарден. Картины Рембрандта, пожелтевшие от старого лака. Рисунки Энгра. Давид. Делакруа. В музее Люксембурга она увидела Мане, «обнаженную с негритянкой» и «сцену на террасе». Она вновь с восхищением смотрит на «Море», триптих Котте, который сегодня уже сгинул в пучинах академизма. Бродит среди японских гравюр и масок в аукционных залах Хайяши[20]. У нее разбегаются глаза. «Чрезвычайно странные вещи». Ее поражают и фаюмские портреты на саркофагах времен Римского Египта, лица с темными прямыми взглядами и современными чертами. Ее завораживает то, как гладко лежит на них краска. Когда Паула вновь оглядывается вокруг, люди кажутся ей гораздо ярче, чем их обычно изображают.

Она переезжает – ей удалось найти и тишину, и дерево в доме 29 по улице Кассет. Каждое утро у порога ее уже ждет хлеб, она пьет горячий шоколад и отправляется в Лувр. Затем обедает у Дюваля яичницей. Заглядывает к букинистам на набережных и к продавщицам фиалок на мосте Искусств. Она посылает букеты матери, Отто и Марте Фогелер. Апельсин маленькой Элсбет на пятилетие. Описывает ей огромных розовых птиц из сада Аклиматасьон с ногами «длинными, как у папы». Она пробует говорить по-французски с сыном привратницы. Он волочится за ней, о чем она пишет Отто. Иногда она боится выходить одна и выставляет напоказ обручальное кольцо, без которого ей «как-то зябко». Французы – большие дети, живущие по законам естества; она говорит о них так, как тогда могли сказать об африканцах. После сиесты Паула отправляется в Люксембургский сад, где упражняется в набросках. Она читает «Собор Парижской Богоматери» и любуется горгульями. У Рильке грипп, и она несет ему тюльпаны; находит его светским и льстивым, а Клару считает самовлюбленной. Она просит у Отто восемьдесят марок, потому что всё потратила. И маленькие часы. Выросла ли Элсбет? А Отто? Ей весело.

Ей нравятся масленичные гуляния и конфетти, липнущие к подолу; сирени, усыпанные почками с конца февраля, и вербы в сережках с марта – чудо для девушки из Северной Германии. Ей нравится рынок Карро-дю-Тампль, где продают платья из гризета, подержанные шелка, кружевные блузы, выцветшие искусственные цветы и атласные туфли, стоптанные на танцах. «В сердце великого искусства – сокровенность», – пишет она. Она хочет писать кожу, ткани и цветы, всё то, что через шестьдесят лет гениально сфотографирует Франческа Вудман.

Она едет в Мёдон, чтобы встретиться с Роденом. Рильке дал ей рекомендательное письмо, где назвал ее по-французски «женой крайне выдающегося художника». Роден принимает по субботам; но в его мраморной мастерской слишком людно. Она возвращается в воскресенье. Роден очень любезен, он отпирает для нее мастерскую во флигеле, и она видит его акварели, его краски, его абсолютное безразличие к условностям. Его темное и тесное жилище тоже говорит ей о многом. Словно жизнь для него – просто придаток. Работать и еще раз работать – такой совет Маэстро дал чете Рильке, и их унылая дуда только загудела громче. Рассказывая обо всем этом Отто, Паула на своем французском повторяет слова Родена: La travaille, c’est mon bonheur[21].

Она возвращается в Ворпсведе через неполных пять недель: ее вдруг утомила поездка.

⁂

В Северной Германии зима 1903 года выдалась суровой. Паула возвращается в снег и бураны. Ростки тюльпанов замерзли, фруктовые деревья попорчены холодом, а маленькая Элсбет заперта дома. Но в том, чтобы вернуться к семейному очагу после всех парижских переживаний, есть своя прелесть. Элсбет, она же Беттина, называет ее мамой. Паула старается отвечать на все бесчисленные вопросы девочки. Они наблюдают за парой малиновок за окном. Едят печеные яблоки. Катаются на коньках по каналам с деревенскими ребятишками. Нанята новая горничная, Лина (но – какая скука! – за ней нужно приглядывать). Элсбет болеет свинкой. Элсбет учится писать. Для Отто Элсбет слишком шумная, и Паула сбегает в свою мастерскую у Брюнйесов, где работает целыми днями. «Предельно размеренная и неизменная жизнь», размеченная приступами тревоги у Отто, который часто беспокоится о своем здоровье. А Лина потратила шестьдесят марок у разных торговцев! К счастью, Модерзоны смогли удержать это из ее зарплаты.

Когда Отто уезжает, Паула ночует в своей мастерской. Там она ужинает яйцами всмятку и вареньем. Ей нравятся эти «ненастоящие» ужины, которые «не насытили бы Отто», – не нужно накрывать на стол, и готовить может горничная. Паула заказывает ей Bierkaltschale, сладкое блюдо из пива, сливок и корицы. Или даже «рис на молоке с четвертинками яблок и сушеным изюмом». Или просто груши с хлебом и сыром[22]. Паула пишет свои деревенские или детские перекусы (сегодня их назвали бы «нездоровыми»): простоквашу в красивой тарелке с бело-голубой эмалью. Парижский хлеб на белоснежной скатерти с ровными складками. Яичница, много яблок, столько же груш, несколько вишен, куча тыкв, с вазой, с горшком, с кувшинчиком. Ее небрежно названные натюрморты живы и аппетитны. В день приезда она пишет бананы. Она просит сестру Милли прислать ей из Италии лимонную ветвь.

За ужином Паула читает – счастье одиноких! – «Переписку Гёте с ребенком» Беттины Брентано[23]. И Жорж Санд, по-французски, – с ее по-мужски резкими переходами, с ее стилем, которому порой не хватает «женской деликатности». Она с удивлением обнаруживает себя «чрезвычайно счастливой, когда Отто в отъезде». Это потому, что ей нравится думать о нем, когда он отсутствует, – говорит она себе. Кроме того, она вновь становится Паулой Беккер. А это наслаждение.

«Часть меня всегда остается Паулой Беккер, а часть в нее играет».

⁂

Автопортрет, подписанный красной лентой заглавных букв – ПАУЛА МОДЕРЗОН. Портреты женщин, ее сестер и крестьянок. Мужчин, ее братьев и крестьян. Два больших обнаженных портрета Мадам М., с круглыми бедрами, обвислой грудью, задумчивым и собранным лицом и почти закрытыми глазами. Не усложнять, не развлекать, «не переоценивать». Она ищет. Она буквально погружается в материал, по самое дерево кисти. Ей нравится «тактильное ощущение от накладывания цвета». Она достигает плотной глубины, слой за слоем, создавая «грубую и живую» поверхность, будто старый мрамор или статуи из песчаника, над которыми поработали время и непогода.

«Я постоянно сознательно и бессознательно возвращаюсь к своей единственной цели». «О, писать, писать, писать!»

Из дневника Отто: «Паула пишет, читает, играет на фортепиано и т. д. Дом в хороших руках – вот только ее интерес к семье и связь с домом слишком хрупки. Я надеюсь, что это изменится к лучшему ‹…›. Она ненавидит общепринятое и сейчас впала в ошибку: предпочитает угловатое, безобразное, странное, грубое. Ее краски великолепны, но форма! Экспрессия! Руки похожи на черпаки, носы – на колосья, рты – на раны, а лица как у слабоумных. Она всё выпячивает. ‹…› А давать ей советы, как обычно, бесполезно».

Летом 1903-го, отдыхая во Фрисландии, Паула шлет своей семье веселое письмо, в котором описывает, как терзаемый поносом Отто сидит в туалете и просит: бумаги, скорее, бумаги!

⁂

Такова повседневная жизнь, рутина их брака.

Вокруг дома она посадила кусты шиповника, тюльпаны, гвоздики и анемоны. Она поливает и полет их, до черноты под ногтями. Прокладывает по саду бордюры и тропинки, сажает густые цветники, обустраивает уютные уголки со скамеечками. Подвязывает хрупкие цветы пестрыми лоскутами. Из Мёдона она привезла любовь к буйной зелени и уже не хочет, чтобы ее сад выглядел по-немецки. Она даже устроила беседки и хвастается тете Марии в письме, какие они необычные: одна – под высокой бузиной, другая – под березами, а третья – под увитой декоративными тыквами решеткой… В центре сада она поставила большой стеклянный шар, странный и сказочный. Он виден на некоторых ее картинах.

Отто же собирает чучела птиц. Он живет среди набитых соломой чаек, сов, цапель, уток и аистов. В одном аквариуме у него – краб, карп, белая уклейка, три пары лягушек, саламандра и пауки. В другом, круглом – четыре красные рыбки, которых Паула напишет как Матисс, но за десять лет до Матисса. Она говорит, что вечерами он «с наслаждением курит трубку»; жизнь для него – «всего лишь отдых после творчества».

Лето 1904 года они проводят в Фишерхуде в пятнадцати километрах от дома. Это тоже деревня художников; ландшафт там еще зауряднее, чем в Ворпсведе, но туристов она теперь привлекает не меньше. Сегодня там расположен Музей Отто Модерзона[24]. Постоялый двор, в котором они останавливались, существует до сих пор; он превратился в шикарный отель. Они ездили вместе с четой Фогелеров, с сестрой Паулы Милли и ее мужем. Катания на лодках, купание в речках, танцы на манер Айседоры Дункан; Отто играет на флейте. И нудизм. Завтрак на берегу «в естественном виде». Без мадам Фогелер, отмечает Отто в дневнике.

Это заря немецкой гигиены и натуризма. В 1904 году был опубликован учебник лейтенанта Мюллера по гимнастике «Моя система», тут же ставший бестселлером[25]. Греческий идеал красоты. Пятнадцать минут упражнений без одежды каждое утро. Эти «воздушные ванны» очень популярны. К ним пристрастились принц Уэльский и Франц Кафка. И Паула. Муж запечатлел ее упражнения в нескольких милых рисунках: на них она нагая, ладная, энергичная. Она убеждает свою младшую сестру Герму записаться в гимнастический зал и не слишком потакать своей страсти к чтению.

Два выдающихся события из Фишерхуде: кровать Паулы рухнула; Паула и Генрих Фогелер сильно повздорили. Больше я ничего не знаю об этой поездке.

⁂

Осенью 1904-го – тишина. Разрозненные письма. Дневник обрывается. Паула жалуется, что больше не пишет ничего стоящего.

На фотографии, сделанной зимой 1904 года, она сидит в своей мастерской на диване, обитом тканью с лилиями, – на том самом, который часто появляется на ее картинах и который рождал в воображении Рильке туманные царственные образы. Возле него висит портрет крестьянки с ребенком. На полу – ведро и лопатка для угля. И только кружевные рукава, хорошо подобранные к заколотому камеей воротничку, игриво выделяются на фоне плотного темного платья.

Можно подумать, что она героиня «Будденброков»[26] Томаса Манна, ее ганзейского современника. Из тех серьезных молодых женщин, выросших под свободным небом Балтики, меланхоличных буржуазных протестанток.

Я стараюсь понять, в чем же ее сила. Взгляд ее неясен. Он открытый и задумчивый. На фотографии – женщина, которая пишет в одиночестве и чьи картины не видны.

⁂

В том же году Рильке напишет молодому поэту: «Когда-нибудь (уже теперь, особенно в северных странах, об этом говорят надежные свидетельства), когда-нибудь на свет родится женщина и девушка, чья женственность будет означать не только противоположность мужественности, но нечто такое, что уже не нуждается ни в каких границах, ни в какой заботе, но вырастет только из жизни и бытия: женщина – человек»[27].

⁂

Она ищет. Замешивает. Растирает. Младенец спит, завернутый в красный плед. Девочка в соломенной шляпке. Старая женщина в черном платке.

Будто из теста возникает здесь – линия, там – взгляд. Крупный план: ребенок сосет грудь. Обнаженные девочки. Кошки на руках у девочек. Капуста и глиняная посуда. Карусель. Корова. Какие-то пейзажи.

Она вытягивает из своего теста черты и линии. Она будто бы каждый день отправляет свои картины на переплавку, чтобы превратить их в материю и добыть из нее объем и цветные формы мира.

Но формы слишком рыхлые. Паула ходит по кругу. Ей одиноко. Она тоскует по Парижу, по ее Парижу. Ей кажется, что жизнь в Ворпсведе состоит исключительно из «внутреннего опыта», а ей нужна красота города, нужны его дрожь и брожение. Отто еще не дал ей разрешения, но она всё равно уедет.

⁂

В ночь с 14 на 15 февраля 1905 года «некая Паула Модерзон», как она шутливо напишет сестре Герме, села в поезд, идущий в Париж, в сером жакете и шляпке под цвет. Герма работает гувернанткой в XVI округе Парижа. Сестры рады друг другу. С этого момента начинается расцвет сестринской любви, любви особенной; она просвечивает в их письмах.

Отто очень обеспокоен отъездом жены. К тому же они немного стеснены в средствах. Этой зимой он продал всего две картины.

Первое письмо, которое Паула ему посылает, – шутливое и написано наполовину по-французски:

Я проехала Мюнстер –

признаюсь в своих чувствах.

На пути Херберсталь –

поцелуй зондер цаль[28],

Из Тру Сури –

Еще два или три.

А у Льежа с Грас-Олонью

ан дас Тантенгетир[29] вспомню.

Ну а в Шарлеруа –

ан ди Гросмама[30].

Прикатила в Пари –

фрой их михь ви нох ни[31].

Твоя жена –

Парижанка она,

В красной шляпке успеть

ей бы мир посмотреть,

Серой шляпкой взмахнет

Без забот.

Я в Париже. Наконец-то! Но мы еще не увиделись с крошкой Гермой, несмотря на то что я послала ей телеграмму. И симпатичную комнату на улице Кассет с видом в сад я тоже не заполучила. Завтра видно будет. А сейчас я хочу хорошенько поспать. Обнимаю всех вас троих! Ваша П.

⁂

Между 16 и 19 февраля она отправила Отто еще три письма, написанных куда более угрюмо. Тихая комната на улице Кассет с видом на дерево занята. Ее новая комната – крохотная клетка, «тюрьма» с видом на стену. Это так ее подкосило, что она не выходит оттуда, словно в ступоре. День, проведенный с Гермой за городом, ее приободряет. Она переезжает в дом номер 65 по улице Мадам, на самый верхний, седьмой этаж, из окна видно сад и небо. Кровать под пологом, стол и стулья, камин, балкон с двойной застекленной дверью, сорок пять франков в месяц. На этот раз она записывается в Академию Жюлиана на утренние занятия, чтобы после них ходить по музеям. Ей кажется, что студенты пишут так же, как сто лет назад. Какая-то русская спросила ее, правда ли она видит мир таким, как на ее картинах. Люди вокруг удивительные, есть даже полька, которая одевается и ведет себя как мужчина. Есть и другие, более кокетливые и не дорожащие репутацией.

Люди на улицах оборачиваются на нее и смеются, это все из-за ее серой шляпки. Лавочницы указывают на нее пальцем. Кучер посмеивается. Дворник считает ее анархисткой. Ей приходится купить на распродаже что-то более подходящее для Парижа. И нигде нет картошки: всюду подают хлеб и только хлеб. Ее мать, перебравшаяся в Ворпсведе, чтобы заботиться об Элсбет, посылает ей букет подснежников. Поток писем из столицы в деревню и обратно. Паула заметила, что на стене Академии Коларосси кто-то написал «Я люблю Клару». Она уверена, что это почерк Рильке. Как было бы забавно, если бы Отто приехал на Масленицу. Она смотрит постановку «Эрнани» – и зачем было копья ломать из-за этой «ужасно помпезной» пьесы? Французы «отравлены собственным языком». Чек от мясника? Какой чек от мясника? Должно быть, это ошибка. Главное, не нужно ему платить до ее приезда.

Внезапно умирает мать Отто. Хочет ли он, чтобы Паула вернулась? Если он только скажет, она тотчас же сядет в поезд. Но тем не менее он не должен отказываться от поездки в Париж. Она столько всего хочет ему показать! Здесь так хорошо! Она подружилась с Котте, пересекается с Сулоагой, часто ходит на выставки: гравюры Рембрандта в Национальной библиотеке, скульптуры Майоля, Ван Гог. И дивный Матисс, и Сёра в Парижском салоне. В моде пуантилизм, какое чудачество! Она открыла для себя группу «Наби», побывала у Мориса Дени. А скоро будут масленичные гуляния. В самом деле, в этот раз он должен приехать.

Отто хоронит мать, а Паула рассказывает ему о своих прогулках в Булонском лесу с Гермой и «двумя болгарами». Отто утешает подавленного отца, а она возвращается после «страшно забавного» дня в Люксембургском саду с кавалером: он хорош собой, умен, темноволос, но ест чеснок и плюется. Она всерьез огорчена: курс рисунка заканчивается на этой неделе. Но какая весна! Парижане достали соломенные шляпы. В Мёдоне зацвели персиковые деревья. А «Фоли-Бержер»! Весь город целуется, всем хочется любить. Отто должен приехать. «До свиданья, мой дорогой, мой кукушонок, как sagen hier die kleinen veliebten Mädchen[32]. ‹…› Я с тобой всем сердцем. Твоя любящая женушка».

Отто приезжает.

Дневник Отто: «29 марта – 7 апреля. Поездка в Париж с Милли, Генрихом Фогелером, Мартой и Марией Фогелерами. Мы все остановились в отеле у Паулы (на улице Мадам). Видели работы Гогена у Файе; и Буффало Билла. Поездку нельзя назвать приятной».

⁂

Возвращение в Ворпсведе. Возле родных каналов Отто немного оттаял (он всю неделю молчал). Он признает необходимость путешествий. Понимает, что их жизнь кажется Пауле однообразной. Перечисляет в дневнике всё то, что она ему подарила: движение, воздушные ванны, полуночные прогулки, катание на коньках, воображение, молодость.

Впрочем, Паула решила: отныне она будет зимовать в Париже. С Ворпсведе, где мало света, туманы и мерзлая грязь, покончено. Она готовится к следующему путешествию. Признается матери, что тайно отложила пятьдесят марок. Просит Карла Гауптмана одолжить ей четыреста марок «кое для кого» и не говорить об этом Отто… (Гауптман с женой вскоре сочтут ее «легкомысленной и бессердечной».) А еще она признается матери, что «ей очень хочется испытать что-то иное». И что она с завистью смотрит на детей.

Отто продал несколько холстов, что позволяет и съездить в Гамбург, Дрезден и Берлин, и отправиться в театр в Бремене, и послушать Вагнера. В декабре 1905 года супруги снова едут в гости к Гауптманам и встречают там социолога Вернера Зомбарта, который восхищается заснеженными горами. Да, Отто старается.

В этой повседневности с приходом весны распускаются и картины Паулы. Натюрморты. Автопортрет в соломенной шляпе, трогательный, но будто бы неоконченный. Множество девочек, которых она пишет в одной и той же загадочной позе: сложенными тюльпаном пальцами они словно держат невидимый цветок. Всё вращается вокруг детства. Маленькие девочки рано узнаю́т, что мир им не принадлежит.

А еще в Ворпсведе вернулась Клара. Несмотря ни на что, она остается лучшей подругой Паулы. Паула пишет ее, степенную: в белом платье, в руке роза, голова немного отклонена. Паулобеккеровская поза, торжественная, но не напыщенная, серьезная, цельная и прекрасная.

А еще – автопортрет с ирисами. Поворотная точка, идеальный момент. Простота: вот я, вот ирисы. Смотрите: вот что я такое, цветная и двумерная, загадочная и спокойная.

Пауле скоро тридцать. Картина выдержана в зеленом, оранжевом, синем и черном. Темные глаза, пронзительный индиго. Кожа и волосы – оранжевые. Платье и фон – зеленые. Это островок между ней и Гогеном, чью книгу «Ноа Ноа» она как раз читает. Бусины ожерелья такой же формы и цвета, как глаза. Рот приоткрыт, взгляд напряженный, она дышит, вдохнула, сейчас заговорит.

⁂

Отныне на многих автопортретах Паула предстает в янтарном ожерелье. Подарок или она купила его сама? Ганзейский янтарь, из этой Северной Европы балтов, русов и викингов. Желтый янтарь, смола ископаемых сосен, их древний сок – у нее на шее. «Слезы богов» – так назвал Овидий этот камень памяти, навеки сковавший тысячелетних насекомых. В отличие от стекла, янтарь теплый на ощупь.

«Пожалуй, сейчас я живу очень интересно».

Отто пишет в дневнике: «У нее безграничное чувство цвета, но манера письма кричащая, негармоничная. Она восхищается картинами примитивистов, и это вредно, ведь ей стоило бы сосредоточиться на более художественных работах. Она хочет объединить форму и цвет, но нет ни малейшего шанса, что она этого достигнет, если будет продолжать в том же духе. ‹…› Женщинам тяжело создавать что-то самим. Вот, к примеру, мадам Рильке. Она только и говорит что о Родене».

⁂

Дневник Паулы обрывается[33]. Письма сохранились. Часто она пишет, когда что-то мешает ей заниматься живописью, и рассказывает об этом: о тоске по холсту, о творческом зуде. Она слегка подтрунивает над тем, как Фогелер кокетливо охает, расставаясь со своими картинами. Паула, которая ничего не продает, пишет, что «искусство, как вечный избыток и вечное рождение, стремится только к будущему».

Есть картины. Этого достаточно. Она редко их обсуждает. Мало говорит о своем искусстве. После смерти подруги Клара объяснит ее молчание так: «Возможно, она не могла описать это понятным языком, возможно, этот опыт был для нее настолько невыразимым, что воплотить его она могла только в своих работах». И вообще, как объяснить картины словами? Можно описать линии, формы, сочетание цветов. Их можно комментировать или критиковать. Можно рассказать о них историю и поместить их в контекст. Но объяснить словами? Между словом и образом – пропасть. И из этого разлома поднимаются ее замыслы и мечты. В эти годы Моне начинает в Живерни свой цикл «Кувшинки»: мостики, водяные цветы и свет.

⁂

На тридцатилетие мать Паулы, Матильда, пишет ей великолепное письмо; это рассказ, полный страсти и ярости, эпопея о рождении Минны Эрмины Паулы Беккер 5 февраля 1876 года в Дрездене.

Письмо написано тридцать лет спустя, женщиной – женщине. Письмо матери к дочери, в мире без мужчин, письмо о Великой Тайне. В эту ночь Вольдемара Беккера не было дома: лед, сковавший Эльбу, вспучился, и она вышла из берегов. Был ураган, и горы рвало целыми лесами деревьев. Всюду вода, потоп чуть не смыл только что проложенные рельсы. Она рожала уже в третий раз, но впервые – без Вольдемара, да еще и в обществе безграмотной и недалекой повитухи.

И все же Минна Эрмина Паула появилась на свет. Двадцатитрехлетняя Матильда кормит свою крошку колибри в постели, дождь стучит в окна, масляная лампа потрескивает в тазу с водой. Крупная старая повитуха хочет согреть себе кофе, пытается разжечь горелку, но наливает слишком много спирта и всё загорается: мать Паулы описывает ее точно ведьму, объятую пламенем, она кашляет, клянет Иисуса и не находит ничего лучше, чем сбросить горящие тряпки на кровать, и тушить пожар приходится молодой роженице. Матильде понадобилось полгода, чтобы оправиться от этих эпических родов: у нее был жар, грудница, плохо шло молоко. Но что за важность, если ее крошка колибри сегодня празднует тридцатилетие?

V

Тридцать лет. Как Нора из «Кукольного домика», Паула бросает всё: и дом, и мужа ради чего-то иного, ради неизвестности.

Дневник, 24 февраля 1906 года: «Я ушла от Отто Модерзона и стою между старой и новой жизнью. Я спрашиваю себя: а какой она будет, эта новая жизнь. ‹…› Случится то, что должно случиться».

Вот уже несколько дней она перевозит необходимые вещи в свою мастерскую у Брюнйесов. Она посвящает Рильке в эту тайну. Не сможет ли он раздобыть для нее кушетку попроще, мольберт, стол и стул? Не слишком уродливые. Паула вернется на улицу Кассет. Она не знает, как подписаться:

«Я больше не Модерзон, но я и не Паула Беккер.

Я – это я

и надеюсь всё больше и больше становиться собой».

В то же время Герма пишет их матери, как она рада, что свой день рождения Паула в кои-то веки провела со славным Отто, оставив (и к лучшему!) парижского кавалера.

⁂

Как всегда церемонный и как нередко – щедрый, Рильке отдает себя в распоряжение Паулы. «Я благодарю Вас за то, что Вы взяли меня в свою новую жизнь. ‹…› Знайте, что я радуюсь за Вас и с Вами. Ваш слуга, Райнер Мария Рильке». Он ищет деньги, чтобы ей помочь. Одалживает ей сто франков. Рассказывает о ней банкиру и меценату Карлу фон дер Хейдту: «Я чрезвычайно удивился, когда обнаружил, что супруга Модерзона находится на пике собственного развития: она схватывает и без прикрас (хоть и не без «ворпсведскости») пишет то, что никто, кроме нее, не смог бы увидеть и изобразить». И он покупает ее картину, на которой изображен маленький ребенок с щеками-каплями. Это первая за всю ее жизнь картина, которую Паула продала.

⁂

Паула съезжает с улицы Кассет (слишком дорого) и находит мастерскую в доме 14 на проспекте Мэн. Несмотря на то, что Монпарнас весь перестроили, этот дом всё еще существует. Рильке не смог помочь ей с мебелью; да и вообще уже уехал из Парижа, поддавшись одному из привычных ему порывов. К счастью, в городе был один из болгар. Он смастерил для Паулы стол и полки, которые она обила цветными тканями. Герма рассказывает матери обо всем этом с деланной веселостью. Пауле же кажется, что Герма какая-то подавленная.

⁂

В первом письме к Отто, холодном и печальном, Паула говорит о другом. Немного – о болгарах, чтобы обозначить, что их нет рядом. И лишь потом, под лавиной его безутешных и настойчивых писем, она пытается убедить его, что их расставание неизбежно.

Не мог бы он сходить в ее мастерскую и прислать ей шесть ее лучших обнаженных портретов, чтобы она могла записаться на курс в Высшую школу изящных искусств? Рисунки хранятся в большой красной папке, висящей на двери. Их нужно завернуть, положить в тубус и отправить на ее новый адрес с пометкой «не представляет коммерческой ценности», чтобы не платить таможенных пошлин. И еще, чтобы записаться, ей будут нужны документы – похоже, она случайно оставила их в мастерской. Если там нет – сгодится и свидетельство о браке. Ах да, еще на полке осталась книга по анатомии. И у нее закончились деньги. Он по-прежнему готов их ей выслать? Спасибо. В Париже все деревья – в почках. Спасибо Элсбет за милую вышивку. Сердечный привет.

⁂

В безнадежных попытках вернуть Паулу Отто цитирует ей свои старые любовные письма. Рассказывает ей об их саде, в который пришла весна. Там распустились желтые цветы.

«Дорогой Отто. О, как я люблю тебя! ‹…› Но я не могу сейчас вернуться домой. Не могу. И видеться где-то еще я тоже не хочу. И я не хочу от тебя детей; не сейчас».

Она приняла решение. Так нужно. Он страдает, она тоже страдает, но нужно жить и работать. Она снова рассказывает ему про Париж. И про Бретань: бесконечное море всего в десяти часах на поезде, там яблоневые сады, солнце, радость и розы, Мон-Сен-Мишель и омлет у матушки Пулар[34]. Из Ротенёфа она посылает ему открытку с вытесанными из скал фигурами, которые сегодня назвали бы ар-брют. Она благодарит его за то, что он оплатил это путешествие, и за двести марок, присланные в предыдущем месяце, – они пошли на аренду и расходы, связанные с переездом. Если он хочет ей помогать, пусть впредь без напоминаний высылает по сто двадцать марок пятнадцатого числа каждого месяца.

Отто забрал из мастерской Паулы все натюрморты. Он живет среди них. Он ищет в них вдохновение, старается уловить их жизнь, блеск, дыхание. Но, по словам матери Паулы, которая всё еще живет с несчастным, ему не удается нащупать ничего, кроме «каких-то математических доказательств».

Когда Фогелеры пожелали купить картину Паулы, им пришлось проявить настойчивость, чтобы убедить Отто с ней расстаться. Фрау Брокхаус, подруга, посетившая мастерскую у Брюнйесов, тоже купила натюрморт; так Паула смогла вернуть долг Рильке, поручив Отто переслать ему деньги. Таким образом, вместе с ребенком, которого купил Рильке, при жизни она продала три картины.

Отто же с начала года продал пять картин. Паула просит сестру Герму написать ему и попросить денег… А у другой сестры, Милли, она просит шестьдесят франков, чтобы заплатить моделям.

Деньги, спешка: нерв ее одиночества, тупик независимости.

⁂

«Я становлюсь кем-то». Эта мантра всё звучит в письмах Паулы. Не Модерзон, не Беккер – кто-то.

Бернгард Хётгер подбадривает ее. Хётгер – немецкий скульптор, которого она встретила в Париже. Он изумлен, даже ошеломлен ее талантом. Паула знакомится и с его женой. Будто повторяется ее знакомство с Модерзоном: восхищение, потребность в одобрении, только его мнение важно, вы верите в меня, а я-то была такой одинокой, я плачу от радости, вы распахнули дверь моей темницы… Но Хётгер любит свою жену. Паула пишет несколько ее портретов: красивая прямоугольная голова, квадратный вырез, коса окаймляет лоб; в ней чувствуется прямота и сила, «сама серьезность, так и просится на холст». Пальцы сложены тюльпанами.

Хётгер же работает над «лежащей обнаженной, потрясающей, просто монументальной». В мастерской друга Паула смотрит на свое будущее надгробие. От смерти ее отделяет одна весна и два лета.

⁂

Она работает. Натюрморты, автопортреты, много обнаженной натуры. За 1906 год она написала больше восьмидесяти картин. По картине каждые четыре-пять дней. Лихорадочно. Она живет в окружении собственных картин, просыпается по ночам, чтобы посмотреть на них при свете луны, и возвращается к работе с первыми лучами солнца. Она старается сбавить темп. Тратить на каждую больше времени. Но мешкать над холстом опасно: есть «риск всё испортить».

⁂

В конце марта Рильке возвращается из путешествия с Роденом (он всё еще работает у него секретарем). Вместе с толпой зевак они с Паулой наблюдают за торжественным открытием «Мыслителя» перед Пантеоном. Но уже 10 мая Роден увольняет Рильке из-за недоразумения, обозвав его мелким воришкой. Изгнанный из Мёдона, уязвленный, без денег, поэт по привычке бежит в 29-й дом по улице Кассет.

У Рильке снова есть время, и он позирует Пауле. Вот они: друг перед другом, смотрят друг на друга, то говорят, то молчат, и щедро даруют друг другу эту картину – как дарят дружбу. Этот портрет – след тех часов, что они провели вместе. Рильке рыжий, белый, черный и зеленый. Он кажется очень молодым. У него борода фараона, усы гунна, жесткий стоячий воротничок, широкий лоб, круги под широко раскрытыми глазами с фиолетовым белком, брови подняты, рот открыт. Он напоминает обезумевших профессоров из «Адели Блан-Сек»[35] (а шляпки Паулы – шляпки Адель). Толстые губы, крупный нос, борода прямоугольником, глаза сидят глубоко. Его лицо будто что-то тянет вправо. Рильке смотрит вдаль, вглубь, кажется потрясенным тем, что всю оставшуюся жизнь будет заставлять писать его, не умевшего жить.

Паула видит то, что ускользает от других. Ровно через двадцать лет, 30 апреля 1926 года, художник Леонид Пастернак напишет Рильке: «Один портрет я видел в журнале на днях, в Querschnitt, не помню имени автора, – некоторое сходство там имеется с Вами, кажется; но зато в другом – кисти довольно известной (и талантливой, думается) художницы Паулы Модерзон – ничего я не мог найти, что Вас бы мне напомнило хоть отдаленно!.. Возможна ли такая перемена? – Конечно, это недоразумение или ошибка в названии, может быть… Но оставим это»[36].

⁂

Этой весной Паула и Рильке проводят вместе каждое воскресенье. Они ездят в Фонтенбло и Шантийи. Иногда к ним присоединяется Эллен Кей, шведская феминистка и подруга Рильке, намного старше них. Субботними вечерами они ужинают вдвоем у Жувана, на пересечении бульвара Монпарнас и улицы Леопольда Робера. Современник так описывает это бистро: «Столы там стояли так близко, что ни о чем нельзя было поговорить тайно ‹…›. Звучало множество языков ‹…›. Сколько художниц! Что за картины они писали? Они носили длинные юбки, тогда были в моде зауженные книзу, и невозможные шляпы, украшенные цветами и фруктами»[37]. Паула охотно ест спаржу, а Рильке – дыню.

Тринадцатого мая, возвращаясь с прогулки по Сен-Клу, Паула замечает, что пропала ее сумка. Рильке делает всё, что может, носится, лезет из кожи вон: «Я ездил на нашу отмель в Сен-Клу, в голубой павильон, в котором мы пили чай, тот, что возле поста полицейского и причала речного трамвая. И там и там я оставил подробное описание сумки и ее содержимого, а также Ваш адрес. Они напишут Вам, если ее найдут, но не слишком рассчитывайте на это. Мне сказали, что, если бы кто-то ее нашел, ее бы уже вернули. Но воры к этому не склонны. Мне очень жаль, что воспоминания об этом дне, который мы провели вместе, теперь пропитаны горечью утраты. И мне особенно жаль, что в этой сумке было кое-что невосполнимое, но, увы, этого уже не исправить».

Впереди другие утраты. Мир стремительно несется к тому, чтобы кануть в траншеи Вердена. А Пауле остается жить пятьсот дней.

В начале июня Отто без предупреждения появляется в Париже, чтобы убедить ее вернуться. Герма оказывается свидетельницей очень тяжелой недели. Возможно, из-за этого портрет Рильке остался неоконченным: внезапное появление мужа, вероятно, заставило поэта исчезнуть. Паула не допишет его сверхъестественные черные глаза. Впрочем, мне нравится видеть в них нарочно созданные провалы: живой взгляд Рильке и просветы для его призрака.

Паула не возвращается. Лето 1906 года выдалось жарким. Ее мастерскую заполоняют блохи, и она не видит неба, потому что окно в крыше из толстого желтого стекла. Она думает, где провести это лето. Как его пережить. Что противопоставить этой раскаленной пустыне, как прожить еще минуту? Она еще не знает, что жизнь ее будет короткой, но в тот момент она вдобавок невыносима. Паула мечтает о свежем воздухе и о деревне. «Надеюсь, еще наступит лето, когда я смогу работать на пленэре».

Ей в жизни не было так жарко, как 3 августа. У нее кружится голова, и она пишет Рильке, что, если он нашел какое-нибудь приятное местечко для отпуска, пусть скажет ей, и она приедет. В конце подписи – знак вопроса: «Ваша Паула –?»

Рильке отвечает, что он с Кларой и Рут недалеко от Вёрне, на бельгийском побережье. Но не говорит, в какой деревне. «Это совсем не то море, к которому Вы хотите». Кроме того, там почти так же дорого, как в Остенде. Куда лучше бы подошли Морле или Сен-Поль-де-Леон; Рильке посылает ей список железнодорожных станций, советует купить на вокзале Монпарнас официальный путеводитель 1906 года «Нормандия: морские пляжи и экскурсии» за пятьдесят сантимов. Остановиться в Сен-Жан-дю-Дуа. Не обходить вниманием мыс Примель. Посетить фонтан эпохи Возрождения и церковь XV века и прогуляться по тенистой тропинке к пляжу.

Странное, неуместное письмо, написанное в Бельгии, но расхваливающее Бретань. «Мы все передаем Вам привет и желаем Вам приятного путешествия. Самый удобный поезд на Роскоф уходит в 20:24».

Паула не едет. Посреди жары такой холод. Тишина.

Год спустя Рильке пишет ей письмо с извинениями. «Сейчас я могу Вам сказать, что всё это время мне казалось ошибкой не пригласить Вас, когда меня нагнало в Бельгии Ваше короткое письмо. Я был поглощен семейным путешествием с Кларой и Рут, да и Остдёйнкерке не произвело на меня большого впечатления. Только потом я осознал, как несправедлив к Вам был мой ответ, какое невнимание я позволил себе в тот миг нашей дружбы, когда не имел на то права. ‹…› Тем сильнее меня огорчает, что сейчас я не могу увидеть Вас».

В последний раз они виделись 27 июля 1906 года, за ужином у Жувана. Но еще не знают этого, – когда ты так молод, никогда не знаешь, что это последний раз, и тот, кто проживет дольше, оглянувшись назад на сказанные слова, увидит, как смысл их утекает в никуда. Они уже не проведут вместе лето, не прогуляются вдвоем, и не будет больше воскресений с Паулой.

⁂

Двенадцатого августа жара спадает. Паула лучше переносит заточение в Париже и чуть лучше – одиночество. Небольшой карандашный рисунок изображает ее мастерскую. У стены – портрет мадам Хётгер и крупной обнаженной женщины, лежащей с ребенком.

Я познакомилась с Паулой благодаря этой картине. Кажется, был 2010 год, и мне пришло спам-объявление о круглом столе по психоанализу, посвященном материнству. Картинка была крохотная, просто иллюстрация; она напомнила завораживавший меня в детстве плакат, висевший в комнате родителей: это был портрет кормящей матери кисти популярного в 70-е или 80-е художника Тоффоли, писавшего людей из кругов и квадратов: будто с конвейера и неизменно – в теплых тонах. Но это был не Тоффоли.

На картине – детство, самое младенчество. Кто этот художник, откуда так хорошо знает о кормлении грудью? Потому что впервые я увидела удобную позу, которую не показывают в художественных училищах и в которой не изображают Мадонн с младенцем: женщина не сидела, ее руки были свободны, она лежала рядом с ребенком. Молочная дрема, их будто окутал жаркий молочный кокон. В 2010 году я кормила своего третьего ребенка и собиралась его кормить два года, наплевав на всё и на собственные принципы.

В 2001 году, пытаясь преодолеть клише о том, «что такое мать», я написала книгу «Дитя». Когда книга вышла, я поняла, что некоторые мужчины не могут воспринимать материнство всерьез. Мать и дитя, вот первая и банальная истина, почерпнутая мной из опыта: если мать не выглядит как Мадонна (Дева с младенцем) или как шлюха (Венера и Купидон), она не знает, куда деться.

Паула – художница, и она видит, что тот (та!), кого она пишет, спит, лежа лицом к ребенку. Паула делает несколько карандашных набросков и пишет две картины на холсте. Крупные соски, лобковые волосы черные и густые, живот круглый, бедра и плечи – крепкие. На этих рисунках мать и дитя ласково трутся носами; на картинах же они расслаблены и симметричны, оба – в позе зародыша, большая женщина и маленький ребенок. И ни слащавости, ни святости, ни эротизма – наслаждение здесь в другом. Бесконечная, иная сила.

Всё, что я поняла, рассматривая эту картину, – что я никогда не видела ничего подобного. Так изобразить женщину в 1906 году! Кем была Паула Модерзон-Беккер? Почему я никогда о ней не слышала? Чем больше я читала и чем больше смотрела (другие сильные сцены кормления, где мать держит грудь так, как, наверное, может изобразить только женщина-художник), тем яснее мне становилось, что я должна написать биографию этой художницы и помочь миру увидеть ее работы.

⁂

В 2014 году я в Рурской области, в Эссене. Для французов Рур – одна сплошная шахта. Но именно в этом индустриальном перенаселенном регионе, в этой дыре, на конечной станции поездов «Талис», идущих из Парижа, расположен один из лучших музеев в мире, музей Фолькванг. Огромные витражные окна, легкий металлический каркас здания. В этом музее хранится картина Паулы, один из ее сильнейших автопортретов.

Со мной Мишель Венсан, директор франко-немецкого культурного центра в Эссене, и Ганс-Юрген Лехтрек, хранитель музея Фолькванг. Ганс-Юрген красивый, молодой, забавный и хрупкий. Кроме того, ему неловко: чтобы показать этот автопортрет, ему пришлось отвести нас в подвал. Картины расположены здесь… он подыскивает слово… временно.

В подвале этого музея выставлены работы женщин. Потолок давит, освещение плохое. Никогда я еще не видела, чтобы женское искусство ставили так низко. На верхних этажах, на свету – Ван Гог, Сезанн, Гоген, Матисс, Пикассо, Брак, Кирхнер, Нольде, Кандинский, Клее… Внизу, в тени – беспорядочно перемешанные античные статуэтки и современные видеоинсталляции. Богини, матери, королевы – единственное, что их объединяет, – это то, что они сделаны женщинами или изображают женщин.

В тупике, за большим экраном, располагается шедевр Паулы, «Автопортрет с ветвью камелии». Парадокс еще и в том, что именно этой картиной музей себя рекламирует: она развевается на двухметровом вертикальном баннере над проспектом[38].

На самом деле это маленькая картина. Шестьдесят сантиметров на тридцать.

Она смотрит на нас в упор.

«Сколько тоски», – говорит Мишель.

«Взгляд очень грустный», – подтверждает Ганс-Юрген.

Мужчины обсуждают, не стоят ли в этих сияющих глазах слезы.

Она нарочно написала себя спиной к окну. Оставив на свету зрителя. Мне кажется, что она слегка улыбается. Но две складки тянут уголки ее губ вниз. Под глазами круги. Пальцы, сложенные тюльпаном, держат ветку камелии. На шее тяжелое янтарное ожерелье. Брови чуть сдвинуты; она сосредоточена.

По-моему, она пишет картину. Конечно, такая интерпретация не мешает видеть в этом полотне горечь, разочарование в семейной жизни, творческое оди+ночество. Но она не обвиняет нас в этом. Ее взгляд сосредоточен на собственном холсте и на зеркале, в котором она рассматривает свои черты.

Это автопортрет женщины, пишущей картину.

⁂

Нацисты выбрали именно этот автопортрет (и еще один, обнаженный и во весь рост), чтобы выставить Паулу дегенеративной, entartet. «Художница из Ворпсведе, прославившаяся после смерти, представляет собой глубокое разочарование. Ее манера такая неженственная, такая грубая. ‹…› Ее работы оскорбляют немецких женщин и крестьянскую культуру. ‹…› Где чувственность, где женственное материнство? ‹…› Безвкусная смесь цветов, идиотские фигуры, называемые крестьянами, вырождающиеся больные дети, отребье»[39].

⁂

Паула писала настоящих женщин. Я бы даже сказала, по-настоящему обнаженную натуру, сбросившую с себя мужской взгляд. Эти женщины не позируют перед мужчиной; Паула увидела их – не через призму мужского желания, подавленности, собственничества, доминирования и стремления противопоставить. На картинах Модерзон-Беккер женщины не соблазнительны (как у Жерве) и не экзотичны (как у Гогена), они не дразнят (Мане) и не выставлены жертвами (Дега), не отчаянные (Тулуз-Лотрек), не рыхлые (Ренуар) и не исполинские (Пикассо), не статные (Пюви де Шаванн) и не воздушные (Каролюс-Дюран). Они не «из бело-розового миндального теста» (так Золя с издевкой описывал картины Кабанеля). Паула не пытается взять реванш. Она не пытается что-то доказать. Никого не оценивает. Она показывает то, что видит.

И дети – тоже настоящие. История искусства наплодила целый выводок чрезвычайно неудачных младенцев Иисусов на груди у скептичных Мадонн. У них обезьяньи морды, шеи стариков, а кормление грудью навевает мысли в лучшем случае о коровах, в худшем – о бильярдных шарах. Нет, таких детей, как у Паулы, я никогда не видела на картинах, но именно так они выглядят в реальной жизни. Сосредоточенный, почти неподвижный взгляд широко раскрытых глаз маленького человека, сосущего грудь. Рука упирается в грудь или сжата в кулачок. Запястья нет – только складка. Голова не держится. Пухлые, а не мускулистые ножки. Иногда тонкие руки. Щеки: румяные или бледные, но всегда не такого цвета, как у взрослых. И окружают их апельсины Паулы…

Когда маленькая Элсбет в бане прикоснулась к ее груди и спросила о ней, Паула лирично сказала: «В ней-то и вся тайна». Происхождение мира: капля жизни на кончике соска. Уже тот факт, что маленькие люди появляются из женских вагин, – скандал. А уж то, что грудь нужна, чтобы кормить, – это грабеж и незаконное присвоение. Невозможно представить себе младенца, припавшего к соску Олимпии. Что же до вагины Девы Марии – от нее лучше держаться подальше.

Не знаю, существуют ли женские картины; мужские же повсюду. Во времена Паулы в Лувре выставлялись работы всего лишь четырех художниц: Элизабет Виже-Лебрен, первой попавшей в этот музей; аллегорические картины Констанции Майер; пастельные портреты Аделаиды Лабиль-Гиар; и работы Гортензии Одебор-Леско, чуть более поздней художницы, оказавшейся в Лувре в начале XX века. В письме к Кларе, рассказывающем об осеннем Парижском салоне 1907 года, Рильке писал о зале, полностью посвященном Берте Моризо, и о галерее Евы Гонсалес[40] – видимо, это было редкостью, заслуживающей упоминания. В музеях и галереях значительно меньше выставляющихся женщин, чем выставленных, причем последние часто обнажены. А Констанцию Майер, пытавшуюся писать обнаженную натуру во времена Наполеона, высмеяли и освистали[41].

Женщин пишут. За этим безликим «пишут» кроются все те, кто столетиями смотрит мужскими глазами. Весной 1906-го Паула читает «Творчество» Золя; в этом вдохновленном Сезанном романе женщина обнажена, стыдлива, она – модель, принесенная в жертву в холодной мастерской: «Вот когда окончательно сраженная Кристина испытала на себе всё бремя власти искусства»[42]. По мере того как развивается роман и течет время, ее плоть слабеет, и ее муж-художник замечает, что «под мышкой появились мешки и они вздуваются».

Когда, через сто лет после Констанции Майер, Паула пишет обнаженную натуру, никто в ее окружении и не думает обвинять ее в непристойности. У нее была возможность изучать анатомию не таясь, и она не была одинока: с обнаженной натурой работают и студентки академий, в которых она училась, и ее современница Сюзанна Валадон. Но писать обнаженной саму себя…

⁂

В музее Модерзон-Беккер в Бремене, ее музее, хранится самый известный автопортрет Паулы, тот, о котором непременно вспоминают, говоря о ней. Обнаженная до бедер, она стоит в три четверти, на шее – длинное янтарное ожерелье, грудь маленькая и острая, округленный живот. Она на четвертом или пятом месяце. В виде исключения она добавила внизу картины: «Я написала это в тридцать лет на шестую годовщину моей свадьбы, П. Б.»

Но даты не сходятся. Двадцать пятого мая 1906 года Паула не была беременна. Ровно месяц назад она как раз убеждала Отто, что ребенок – не сейчас, не от него. И все же она обнимает свой живот заботливым и гордым жестом беременной женщины.

Модерзон-беккероведы, которых на Земле примерно тридцать, спорят о том, что это значит. Апеллируют к ее рациону. Слишком много капусты и картошки. Автопортрет с набитым животом: еще тарелочку супа? Но она могла просто представлять, что беременна. В шутку надула живот, выгнула спину, выпятила пупок. Просто посмотреть. Автопортрет как вымышленная биография. Она пишет себя так, как хочет, и так, как представляет: она пишет свой образ. Красивая, веселая и немного игривая.

И это – внимание! – первый раз. Первый раз, когда женщина пишет себя обнаженной.

Раздеться, встать перед холстом и начать писать: вот моя кожа, мой живот, а вот как выглядят мои груди и пупок… Автопортрет обнаженной женщины, один на один с историей искусства[43].

В том ли дело, что моделям нужно было много платить? Сознательный ли это шаг? Эта здоровая, спортивная, симпатичная, крепкая немка увлекается нудизмом и любит свое тело. Написать себя обнаженной – вот и всё. Никакого самолюбования, только работа. Просто нужно это сделать. Перед зеркалом или по фотографии. Просто нужно разобраться. Не знаю, осознавала ли она, что она – первая. По крайней мере на картинах у нее, обнаженной, вид всегда радостный.

⁂

Рильке, «Реквием»:

К тому же в них ты знала толк, в плодах:

и, разложив перед собой по мискам,

их наполняла весом своих красок.

Ты видела и женщин как плоды,

и их детей, что, изгнаны из чрева,

вдруг обретают форму естества.

И на саму себя смотрела так же:

очистившись от платья, будто плод –

от кожуры, ты, к зеркалу приблизясь,

в себя впускала взгляд; и он, сторонний,

рек не «вот это – я», но «это – есть».

⁂

Есть две загадочные фотографии обнаженной по пояс Паулы. Они сделаны почти одновременно, летом 1906-го. С них Паула написала два обнаженных автопортрета с янтарным ожерельем, фронтальных, протокубистских. На ней венок из маргариток. Руки-тюльпаны согнуты; в одной она держит какой-то плод, другую подняла к плечу. Мощная, улыбающаяся сила.

Я назвала фотографии загадочными, потому что мы не знаем, кто их сделал. Они сняты в спокойной, безусловно доверительной и в то же время серьезной и рабочей атмосфере: это сеанс творческой работы. Взгляд Паулы внимательный, доверчивый и ясный.

Смелая гипотеза приписывает фотографию Рильке[44]. Но мне трудно представить этих двоих, чопорно обращающихся друг к другу на «Вы», избегающих не то что секса, но флирта – нет, я не могу себе представить: она обнажена, он одет, щелк. Но гипотеза забавная. Паулу и Рильке влекло друг к другу. Оба знали, чего они ищут и чего хотят: писать, заниматься живописью, обрести одиночество, ухватиться за него и творить. Тем, что они одновременно сбежали от своих супругов, они дали понять, что никто не может от них ничего требовать и никакие устои не могут сбить их с пути[45]. Впрочем, может быть, двое друзей, двое художников и могли сделать такие снимки.

Официальная версия, та, которую указывают в каталогах, гласит, что эти фотографии сделала Герма, сестра Паулы. Но в этом случае придется предположить, что у молодой гувернантки в 1906 году был фотоаппарат – невероятная роскошь. Некоторые думают, что фотографии сделал Вернер Зомбарт, бородатый социолог, с которым Паула познакомилась у Гауптмана в январе 1906 года и который, время от времени навещая ее в Париже, мог стать ее любовником. Почему бы тогда и не тот болгарин? Паула написала прекрасный портрет Зомбарта, а не прекрасного болгарина – его лица мы не знаем…

А еще эти фотографии мог просто сделать Отто. Но и тут мне сложно представить, что эта пара в вечных любовных терзаниях спокойно снимает такие откровенные кадры.

Сохранились ее снимки, отпечатки на серебряной пластине, сделанные летом 1906 года. Она, настоящая, ее острая грудь, большой живот, округлые плечи, легкая улыбка и темный янтарь на белой коже.

⁂

Третьего сентября 1906 года Отто снова предпринял попытку забрать жену из Парижа: «Дорогой Отто. Ты скоро приедешь. Но я должна тебя просить: сжалься над собой и надо мной, избавь нас от этого испытания. Оставь меня, Отто. Я не хочу, чтобы ты был моим мужем. Не хочу. Прими это. Перестань терзать себя. Отпусти прошлое. Я прошу тебя, устрой жизнь так, как подсказывают твои желания и стремления. Если тебе всё еще нравятся мои картины, пожалуйста, выбери, какие ты хочешь себе оставить. И не пытайся больше вернуть то, что было. Это только продлит муку. Я должна снова – в последний раз! – попросить у тебя денег. Вышли, пожалуйста, пятьсот марок. Я сейчас уезжаю за город, поэтому отправь их, пожалуйста, Б. Хётгеру, дом 108 по улице Вожирар. Я собираюсь позаботиться о том, чтобы обеспечить свое существование. Благодарю тебя за всё хорошее, что ты мне дал, – больше я ничего не могу сделать. Твоя Паула Модерзон».

Девятое сентября, новое письмо: «Дорогой Отто. Я написала то грубое и резкое письмо от громадной досады. В Базеле я узнала, что ты ничего не сказал маме о причинах наших разногласий, хотя должен был. А потом из писем Курта я узнала, что ты перекладываешь ответственность за свою нервозность на мои плечи, но уж это никак не моя вина. Ты же рассказывал мне, что твой медовый месяц с Эленой прошел похожим образом. Я не хотела от тебя детей, но это было временно, я нетвердо стояла на ногах. В том письме выплеснулось мое возмущение твоими обвинениями. Мне жаль, что я его написала. Если ты не бросил меня окончательно, скорее приезжай, и мы попробуем сойтись вновь. Тебе покажется странной перемена моего настроения. Просто я, несчастное человеческое существо, не знаю, по какой дороге мне идти. Всё это обрушилось на меня, и я, несмотря ни на что, не чувствую своей вины за это. Я не хочу мучить никого из вас».

Шестнадцатое сентября. Паула и Отто погружены в обсуждение практических вопросов ночевки. Может, ей снять ему комнату? Или лучше мастерскую? Собирается ли он выслать заранее постельное белье, и если да, пусть заодно пошлет ее любимое теплое одеяло, в клетку.

Модерзон-Беккеры проведут в Париже шесть месяцев. Так или иначе, но в марте 1907 года Паула забеременела.

⁂

В ноябре 1906-го одна из картин Паулы (наверное, это была «Девочка в черной шляпе») экспонировалась в Музее искусств Бремена в составе групповой выставки. Ее мать, которая никогда не упускала возможности сказать, что не выносит этот портрет, посылает Пауле две вырезки из газет: «Триумф!» Густав Паули, директор музея, вспоминает, как плохо встретили в 1899 году эту «невероятно одаренную» художницу с «небывалым чувством цвета». Он также выражает опасение, что ее «серьезный и мощный» талант могут вновь осмеять, потому что «в ней нет практически ничего, что нравится неискушенному зрителю ‹…›. Если кто-то вознамерится назвать „Голову девочки“ уродливой и грубо выразить свое презрение, он может гарантированно рассчитывать на поддержку изрядного числа читателей».

Эта рецензия принесла Пауле удовлетворение, но не радость. Паула пишет своей сестре Милли – более буржуазной, более верующей, более замужней – и объясняет, что настоящая радость скрытна и таится в одиночестве… выражает сожаление, что не знает, как рассказать Милли о своем творчестве… ворчит на Милли за то, что та желает ей сына, хотя они родились девочками, и славными… описывает безделушки, два чудесных старых гребня и пару обувных застежек, которые она купила на присланные деньги… Отто? «Мужчина в любви трогателен». «Я буду признательна ему за любовь, которая мне дарована, если сохраню здоровье и не умру слишком молодой».

На тридцать первый день рождения Паула получила от Милли золотую монетку и брошь; от матери – браслет; от Элсбет – рисунок мельника с картошкой; от Отто – белую шаль и книгу о фаюмских портретах. А мадам Гауптман в знак примирения прислала ей из Судет огромный пирог в сахарной глазури. Кроме того, Гауптманы решают навестить воссоединившуюся пару в Париже.

Паула пишет Рильке: «В последние месяцы в Париже я ничего не делаю. Боюсь, я еще не скоро кем-то стану».

Девятого марта 1907 года она объявляет матери и Милли о своей беременности, но – тсс! Об этом нельзя никому говорить.

⁂

«Этим летом я осознала, что я не умею быть одна. Важнее всего для работы покой, который я обретаю рядом с Отто», – пишет Паула Кларе, уезжая из Парижа. Она оставляет мебель на хранение хозяину квартиры и просит Рильке ее распродать.

Рильке вспомнит об этом только через несколько месяцев, рассматривая акварели Сезанна: боже, он совсем забыл про мебель! «Забыть о таком – ужасно и невероятно ‹…›. Надеюсь, что моя рассеянность не обернулась катастрофой. Мне продать всё разом? Так будет проще всего. Я совершенно забыл номер дома, поэтому пока ничего не могу предпринять. Мне поехать туда? Боюсь, я сделал глупость. Пожалуйста, скажите мне что-нибудь; и если возможно, что-нибудь утешительное».

Это последние письма, которыми обменяются друзья: четыре письма про мебель, этот груз, тяжелый, как бремя, неизменно тяготившее обоих. Паула пытается уложить это у себя в голове. Да, пишет она, совершенно забыть про ее мебель – это все же «немного дурно». Адрес простой: дом 49, бульвар Монпарнас, возле Академии, квартира Витти. Пусть Рильке продаст все вещи разом, если старьевщик согласится их взять, а на вырученные деньги пусть купит что-нибудь красивое, например перламутровую брошь, вроде той, которую Паула потеряла в Париже. Или бронзовый столовый колокольчик в виде женщины. Или фоторепродукции Гогена, их можно купить у Друэ, дом 114 по улице Фобур-Сент-Оноре. И пусть в любом случае пришлет ей каталог осеннего Парижского салона, с работами Сезанна. Поскольку, увы, она не сможет приехать.

О будущем ребенке – ничего, кроме намека на невозможность путешествовать.

Рильке нашел квартиру, но ее хозяева из Академии уехали на все лето, и открыть невозможно, консьержка неумолима. «Столица не меняется. Она не вырастет, но, будем надеяться, и не уменьшится. Как только у меня появится время, я снова займусь этим делом и доложу Вам о своих успехах». Только попав в квартиру, он обнаружит, что она действительно всё там оставила: матрасы, кушетку, два стола, два стула, большое зеркало и множество мелочей.

В конце октября Рильке «буквально живет у Витти». Увы, никто не хочет покупать ее мебель. Самые мелкие старьевщики только пожимают плечами. И консьержка не желает ничего брать – даже за полцены! «И вот, катастрофа»: мадам Витти продает мастерскую. Нужно освободить ее. Поскольку Рильке не мог просто выставить всё на улицу, он решил отдать мебель одной модели, а матрас – консьержке. И поскольку всё это в какой-то мере по его ошибке, он предлагает Пауле двадцать франков в качестве компенсации. Он не успеет ей ничего купить: со дня на день он уезжает. Он посылает ей каталог осеннего Салона. «Живите счастливо и будьте снисходительны к Вашему преданному РМ Рильке».

Это последнее, что он напишет Пауле.

⁂

На той же неделе он посылает Кларе письмо, предвосхищающее «Элегии» как антибиографию, то, чего бы достигло молчание, если бы молчание рассказывало о жизни: «О, мы считаем годы, но то здесь, то там сами вычеркиваем страницы своей жизни, останавливаемся, начинаем снова, хватаемся то за одно, то за другое… А ведь происходящее с нами настолько слито в единое целое, всё связано, всё множится, растет и обретает форму… и, в сущности, нам остается только быть здесь: просто, уверенно существовать, как существует земля, – принимая смену времен года, она несется сквозь пространство, не желая себе иного места, кроме этого средоточия сил и взаимодействий, где звездам так спокойно».

Быть здесь – уже чудо.

⁂

На автопортрете 1907 года Паула беременна. Начиная с марта ее беременность очевидна на автопортретах, но на этом она лишь угадывается. Она смотрит на нас серьезно, слегка насмешливо. Ее щеки такого же цвета, как два цветка, которые она по-пауловски держит в руке. Вторая рука высоко покоится на округлившемся животе, на самой его границе.

Другой портрет во время беременности, где она обнажена до пояса, написан фронтально и слегка стилизован: Паула изобразила себя между двух кариатид, будто на фреске. У нее круглый живот, венок, янтарное ожерелье, ваза для фруктов в одной руке и апельсин – в другой. Она выглядит довольной и немного лукавой. У одной кариатиды вид измученный, у второй – насмешливый. Технически это первый обнаженный автопортрет беременной женщины в истории искусства, но всё, что от него осталось, – черно-белая фотография: он был уничтожен во время авиаудара 24 июня 1943 года, вместе с частью коллекции Ван дер Хойтов в их фамильном доме.

Отдавала ли Паула себе отчет, что ни один художник, ни одна художница никогда не изображала себя беременной? Кажется, что она писала «спонтанно», следуя ритму жизни и биению холста; обратив к миру взгляд, который Рильке назвал «бедным»[46], обнаженным; впрочем, в ее глазах жили и Сезанн, и Гоген, и Ван Гог, и Таможенник Руссо, – ушедший импрессионизм и грядущий кубизм. Она пишет то, что видит: здесь-бытие, присутствие в мире, и женщину, носящую ребенка. В те же годы, в 1902-м, а затем в 1907-м, вокруг написанных Климтом портретов откровенно беременной и откровенно обнаженной женщины разразился скандал. Название картины – «Надежда». Будущую мать окружают на ней скелеты.

⁂

В моем доме висит всего одна фотография со мной – этот портрет сделала Кейт Барри, художница и женщина, которую я очень любила. На этом снимке я себя узнаю. Он сделан весной 2001 года. Черно-белое фото: я, на шестом месяце беременности, стою на кухне, окруженная сиянием, будто Мадонна.

Когда газеты просили у меня портрет, я не раз предлагала им эту фотографию. Ее систематически отвергали, отвечая: «Нам нужно нормальное фото».

⁂

Сестре Герме: «Спасибо за ползунки. Я снова пишу; если бы у меня была волшебная шапка-невидимка, моим единственным желанием было бы писать и писать» (8 октября).

Сестре Милли: «„Черт, из-за малыша я упала со стула!“ – вот как я себя чувствую. Всё, что надо, – это запастись со мной терпением; иначе ребенок разнервничается. Никогда больше не пиши мне про „пеленки“ и „радостное событие“. Ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что я предпочитаю не говорить о том, что скоро мне придется заботиться о пеленках». (Октябрь, дата неизвестна.)

Кларе: «В последние дни я не переставая, постоянно думаю о Сезанне; из трех-четырех сильных парижских художников именно он потряс меня прямо как гром, как грандиозное событие! Ты помнишь, что мы с тобой видели у Воллара в 1900 году? А перед отъездом из Парижа я посмотрела его ранние картины в галерее Пеллерана[47]. Скажи мужу, чтобы он тоже сходил. У Пеллерана сто пятьдесят работ Сезанна. Я видела всего несколько, но они великолепны. Мне так важно знать всё об осеннем Салоне, что я попросила его хотя бы прислать мне каталог. Приезжай поскорее, если сможешь, – в понедельник, потому что в ближайшее время, надеюсь, я наконец займусь другим. Если бы мне не нужно было непременно быть здесь, ничто бы не удержало меня вдали от Парижа» (19 октября).

Матери: «Как бы я хотела провести неделю в Париже! Сейчас там выставлено пятьдесят шесть картин Сезанна!» (22 октября).

⁂

Матильда Модерзон родилась 2 ноября 1907 года. Роды были тяжелыми. Они длились два дня и завершились при помощи хлороформа и акушерских щипцов. Врач прописал Пауле постельный режим, чтобы она восстановилась.

Мать Паулы очень рада, особенно на фоне «кошмаров последнего года». Ребенка назвали в ее честь, Матильдой. Последовав примеру матери, и Паула родила дочь. Мать пишет идиллические письма: «Паула лежит на белоснежных подушках, а над ней – ее обожаемые Гоген и Роден. Сияющее зимнее солнце проникает сквозь короткие белые занавески, и красные герани, стоящие на подоконнике, так и светятся, точно улыбки…» Я хочу верить, что Паула тоже была счастлива, что ребенок принес ей безграничную радость.

Хьюго Эрфурт, фотограф, приехавший, чтобы увековечить Отто, сделал несколько фотографий матери и ребенка: изображение очень четкое, Паула лежит на подушке, лицо отекшее, она улыбается. Малышка где-то плачет, где-то спит.

⁂

Через восемнадцать дней Пауле наконец-то позволено подняться. Устраивают небольшой праздник. Она просит поставить в ногах кровати зеркало, укладывает косу вокруг головы и прикалывает к своему домашнему платью розы. Дом заставлен свечами и цветами, всё сияет. Паула встает – и падает замертво. Она умирает от эмболии, из-за того, что слишком долго лежала. Падая, она произносит: «Schade». Это ее последнее слово. Оно значит – «жаль».

⁂

Я написала эту биографию из-за него, из-за последнего слова. Потому что в самом деле – жаль. Потому что мне не хватает этой женщины, с которой я не была знакома. Потому что я хочу, чтобы она жила. Я хочу показать ее картины. Рассказать о ее жизни. Я не просто хочу воздать ей по заслугам: я хочу совершить чудо, чтобы она была здесь.

И пусть я говорю сейчас за другую жертву смерти, я знаю, он вернется, ведь мертвые не уходят навсегда – и придет день, когда я напишу о короткой жизни моего брата. Его звали Жан, и он прожил два дня; но время еще не пришло.

Как мало ты жила…[48] Я часто приезжала в Бремен, пользуясь тем, что там случались то конференции, то лекции, то нужно было снимать документальный фильм («Арте»[49] пригласили меня на родные равнины Арно Шмидта, другого «милого моему сердцу немца», бродившего неподалеку от Ворпсведе). Однажды в августе я даже усадила свою семью в трейлер – на севере Германии была хорошая погода, но в пути мы встречали только немцев и поляков, и они, смеясь, спрашивали нас, что мы тут делаем, ведь теплые моря остались у нас за спиной. А мы петляли от картины к картине.

⁂

У Клары в руках – письмо к Отто, и она всё ходит, ходит на могилу. Что еще сделаешь? Новость застала Рильке в Венеции в приятной компании Мими Романелли. Он обрывает свою поездку и пишет Мими по-французски, не упоминая Паулу прямо: «В мою жизнь вошла смерть ‹…›. Дорогая, мне не стыдно, что в прошлое воскресенье я плакал в холодной утренней гондоле, которая всё кружила и кружила ‹…›. Эта смерть всё еще длится во мне, точит меня, она меняет мое сердце, делает мою кровь алее».

Ровно через год после смерти Паулы, к 1 ноября 1908 года, Дню Всех Святых, Рильке пишет за три беспокойные ночи «Реквием по одной подруге». Он во дворце Биронов[50], в доме 77 по улице Варенн; это место обнаружила Клара. В будущем здесь расположится Музей Родена. Горячку, которая его охватила, Рильке так описал в письме другой женщине, которую он любил, Сидонии Надгерне: «Не задумываясь о том, как символично и место, где я над ним работал, и сама дата, я писал и закончил реквием по одному человеку ‹…›, который умер год назад, по женщине, которой с самого начала, блистательного начала ее творческого пути что-то мешало: сначала – семья, затем – несчастная судьба и безликая смерть, смерть, для которой она еще была слишком жива».

Я решила не перечитывать «Реквием», пока не допишу биографию Паулы. Но стоило начать читать – и в моей голове уже отдаются его созвучия. Читать «Реквием» – значит слушать. Переводы музыкальные, разные, а в ходе своих изысканий я научилась слышать немецкий. Ich habe Tote…

Рильке – не мой любимый писатель. Он – не Кафка, его современник. Я не понимаю, как Кафка писал то, что он написал. Но трудности и успехи, триумфы и слабости Рильке я понимаю. Я вижу труд, добротный, изнурительный труд. Можно сказать, что мы коллеги по цеху.

И в этом цехе Паула была равна ему в мастерстве. Может быть, это единственная женщина, которую он воспринимал как равную, с которой он соперничал и которую любил любовью равного.

Но он не называет ее по имени. Может, написать «Паула» слишком для него фамильярно? Но как же еще ее назвать: она не Беккер и не Модерзон, это имена ее отца и мужа… «Одной подруге». У Рильке было множество подруг. В том числе – множество покойных подруг. Рильке потерял многих, Ich habe Tote, но только она «всё еще здесь». Только она возвращается. И он впервые говорит ей «ты».

Понять: ты еще здесь. Я это понял.

И как слепец, что видит мир на ощупь,

Удел твой чувствую, но как назвать – не знаю.

Оплачем же…[51]

Он рассказывает об этой смерти просто, вспоминая, как Отто описал ее Кларе; зеркало, прическа. Он ненавидит смерть, доставшуюся Пауле, не ее смерть. Преждевременную, укравшую жизнь…[52] И он осуждает «состоявшегося мужчину», который считает себя в праве властвовать, тогда как ничто не может и не должно сдерживать «женщину, которая нас больше не видит и продолжает собственный путь по кромке своего существования».

Так ты и умерла, как в старину

кончались женщины, по старой моде,

в жилом тепле, испытанным концом

родильницы, что хочет и не может

сомкнуться, потому что темнота,

рожденная в довес к младенцу, входит,

теснит, торопит и сбирает в путь[53].

В 2001 году, работая над книгой «Дитя», я уже цитировала Рильке, но еще не знала Паулу Модерзон-Беккер и не знала, что мне ее не хватает.

⁂

В пору вспомнть об Отто, дважды овдовевшем, дважды потерявшем молодую жену, дважды оставшемся с грудной дочерью на руках, требующей мать и молока.

Элсбет и Матильда, две девочки, две единокровные сестры, две пожилые дамы, вместе доживали свои жизни в Бремене. Они обе работали сиделками.

⁂

Я помню руки хранителя из Вупперталя, как он аккуратно перекладывает и переворачивает для меня картины. Мы в подвале: все девятнадцать картин Паулы из собрания музея на тот момент находились в хранилище.

Девочка в черной шляпе, девочка с руками на животе, крупная сидящая крестьянка, натюрморт с красными рыбами, мать с ребенком, который держит апельсин, один из лучших ее натюрмортов, с тыквой, девочка с кроликом… Когда хранитель перевернул картину, на обороте я увидела еще одну девочку: Паула дважды использовала холст. Картин двадцать, а не девятнадцать.

Картины стоят вдоль стен и металлических шкафов, под низким потолком, в свете ртутных ламп: холодная, но уютная выставка на сером бетонном полу; дневной свет и воздух могли бы вернуть эти картины к жизни.

⁂

Паула была «стойкой и боевой» женщиной. Так о ней пишет Рильке через девять лет после ее смерти в длинном письме от 26 декабря 1916 года к ее матери, Матильде. Он добавляет, впрочем, что эти два слова еще ничего не говорят о той Пауле, которую он знал. И что письма, которые ее мать собирается опубликовать, тоже ничего о ней не говорят. О людском законе и божьей милости. Он говорит, что в последний год, в год «ее новой жизни», Паула не знала или не желала знать ничего, кроме двух вещей: «работы и судьбы». А затем пишет очень простую мысль: что к концу своей жизни Паула выработала «собственный выдающийся стиль».

Мы работаем, и мы телесны. Немного позднее Рильке напишет несколько довольно недалеких фраз о выборе, встающем перед женщиной: рожать или творить о такой «судьбе». А я, женщина и писательница, рожавшая в двухтысячных, благодарна развитию медицины, которое все же победило «судьбу»: легочную эмболию, частое осложнение.

Любящая мать Паулы, вопреки сомнениям Рильке, опубликовала сборник писем, в которых ее дочь предстает молодой немкой, героиней-творцом, романтичной влюбленной. Эти письма пользовались огромным успехом в Германии: за межвоенный период они пережили пятнадцать изданий и были проданы тиражом около пятидесяти тысяч экземпляров[54]. В 1923 году Рильке натыкается на них и взволнованно перечитывает: эту книгу подарили на Новый год горничной, работающей в замке, в котором он остановился. Рукописный дневник и часть писем Паулы перемолола Вторая мировая война, но были найдены другие письма, и их собрание было опубликовано на немецком языке и в двух американских университетских издательствах.

Сегодня в Германии картины Паулы Модерзон-Беккер можно встретить на открытках, на магнитах и плакатах. Ее работы показывают школьникам. В Бремене ей посвящен целый музей. Посмертная слава пришла быстро: «Те, кто мешал ей, кто не давал ей одиночества и мешал ее развитию, сегодня восхваляют ее работы», – писал Рильке Сидонии Надгерне 8 ноября 1908 года. Но что сам Рильке сделал для ее посмертной славы, если он даже не назвал ее по имени?[55] Отто распоряжался ее наследием, Хётгер стал ее защитником, и Фогелер смело посвятил ей статью в антинацистском журнале в 1938 году.

Она быстро стала частью коллективных выставок; ее работы выставлялись рядом с Энсором, Клее, Моллем, Кокошкой, Матиссом… Ее первая личная выставка открылась в Бремене в 1908 году, и за ней последовала бесконечная череда других. Многие немецкие музеи и частные коллекционеры скупали ее картины пачками по несколько штук. А Людвиг Розелиус построил для нее музей.

Розелиус был меценатом из Бремена; в 1906 году он изобрел кофе без кофеина и сколотил на этом состояние. Он купил часть улицы Бётчер и посвятил Хётгера в свои планы. «Дом Паулы Беккер-Модерзон» открыл свои двери в 1927 году. Розелиус хотел, чтобы ее фамилия начиналась с «Беккер». Этот дом – весь округлый и затейливый, строгий и веселый одновременно, конфетка из кирпича – стал первым в мире музеем, посвященным художнице. Он до сих пор существует, в точности восстановленный после войны, а Бётчерштрассе стала туристической улицей Бремена.

В 1937 году нацисты «очистили» немецкие музеи от семидесяти картин Паулы. Многие из них были уничтожены, некоторые – проданы, отдельные выставлялись, чтобы продемонстрировать «дегенеративность» искусства Паулы, и это делает ей честь. Нацистов беспокоила эта молодая художница, без кухни, без церкви и даже почти без детей. Хётгер и Розелиус оставили выдающееся и провокативное посвящение на фасаде ее дома. Надпись выполнена золотыми буквами, а над ней – ангел, вооруженный мечом: «В память о произведениях благородной женщины. Ее работы продолжают победно сиять, пока сходит на нет героическая слава смелых мужчин». Нацисты хотели убрать эту надпись. Розелиус, который вел с ними переговоры, внес лишь одно изменение: вместо «пока сходит» – «пока не сойдет». После войны прежнюю надпись вернули.

Почему она известна только в Германии? Почему ее работы ни разу не выставлялись в ее городе, в Париже? Конечно, она немка, но и Пикассо – испанец, а Модильяни – итальянец. Неужели дело в том, что ее творческий путь оборвался? Неужто пересечь границу ей мешает то, что она – женщина? Разве не открыты ей границы всего мира?

⁂

В «Реквиеме» Рильке бранит янтарное ожерелье. Что от Паулы в тяжести этих бусин?

Я ходила по дому в Ворпсведе; красный канат между мной и сервантом, несколькими тарелками и ее последней картиной, которую нарочно оставили на мольберте. Я думала о доме Достоевского в Санкт-Петербурге, о его шляпе и зонте, о проводах под его рабочим столом, идущих к искусственным свечам. Думала о круглой башне Джойса в Дублине, о голубом чайнике и чашках, как в романах. О доме Арно Шмидта в Баргфельде, о кабинете, который будто замер в день его смерти, о его очках, о кофейной коробке на кухне, о последнем кофе в его жизни.

Предметы кажутся голограммами: они будто и здесь, и исчезли вместе с руками, придававшими им плотность. Вещи тех, кто умер, рядом с нами замирают, печальные и бестолковые. Если ожерелье Паулы пережило ее, можно ли разглядеть в янтаре застывшую пчелку – ее взгляд?

Паула здесь, в своих картинах. Мы ее увидим.

Благодарности

Я написала эту биографию во время подготовки выставки Паулы Модерзон-Беккер в Музее современного искусства в Париже; мы работаем над ней с Юлией Гаримо и Фабрис Эрготт. Выставка продлится с апреля по август 2016 года: мы подарим Пауле весну и лето, через сто десять лет после ее последней поездки в Париж. Писать и показывать – для меня это жест любви.

Я бы хотела поблагодарить также Мишеля Венсана из франко-немецкого культурного центра в Эссене, за то, как он переводил мне на ухо, за гениальные логистические решения и за то, что он вычитал эту книгу.

Диану Радики – за приглашение в Нью-Йорк, за наши драгоценные разговоры в письмах и за вычитку книги. И Монику Штрасс – за гостеприимство.

Сюзанну Герлах с Бётчерштрассе в Бремене за потрясающий прием.

Вольфганга Вернера, неисчерпаемый источник знаний о Пауле.

Верену Боргманн.

Гильома Фаро.

Сильвена Ами.

Геллу Фауст.

Анну Фрера.

Ханну Боганим.

Стефани Гюеган.

Жан-Марка Террасса.

Эмилиано Гроссмана.

Франка Лаукёттера.

Элизабет Лебовичи.

Эмманюэль Туати.

Библиография

Busch, Günter. Paula Modersohn-Becker in Briefen und Tagebüchern / Günter Busch, Liselotte von Reinken. – Fischer, 1979; Paula Modersohn-Becker, the letters and journals / edité et traduit en anglais par Arthur S. Wensinger, Carole Clew Hoey. – Northwestern University Press, 1998. Некоторые письма и все фрагменты из дневника, кроме посвященных Рильке, я цитирую по этому изданию.

Busch, Günter. Paula Modersohn-Becker, Werkverzeichnis der Gemälde: catalogue raisonné. Deux tomes / Günter Busch, Wolfgang Werner. – Hirmer Verlag, 1998.

Paula Modersohn-Becker Briefwechsel mit Rainer Maria Rilke // Insel-Bücherei. № 1242. 2011. Переписка Паулы и Рильке.

Rilke, Rainer Maria. Œuvres III, Correspondance / Rainer Maria Rilke; édition établie par Philippe Jaccottet, traduction de Blaise Briod, Philippe Jaccottet, Pierre Klossowski. – Seuil, 1976.

Rilke, Tsvetaïeva, Pasternak. Correspondance à trois / traduction Philippe Jaccottet. – Gallimard, 1981. – (L’Imaginaire).

Rilke, Rainer Maria. Lettres sur Cézanne / Rainer Maria Rilke; traduction de Philippe Jaccottet. – Seuil, 1991.

Rilke, Rainer Maria. Journaux de jeunesse / Rainer Maria Rilke; traduction de Philippe Jaccottet. – Seuil, 1989.

Rilke, Rainer Maria. Journal de Westerwede et de Paris / Rainer Maria Rilke; traduction de Pierre Deshusses. – Rivages Poche, 2003.

Rilke, Rainer Maria. Requiem / Rainer Maria Rilke; traduction de Jean-Yves Masson. – Édition bilingue: Fata Morgana, 1996 ou Verdier poche, 2007; ou traduction de Lorand Gaspar. – Seuil, 1972.

Rilke, Rainer Maria. Worpswede, Lettres à un jeune poète, et Les Carnets de Malte Laurids Brigge // Œuvres en prose / Rainer Maria Rilke; édité et traduit sous la direction de Claude David avec Rémy Colombat, Bernard Lortholary, Claude Porcell. – Gallimard, 1993. – (Bibliothèque de la Pléiade).

Rilke, Rainer Maria. Élégies de Duino / Rainer Maria Rilke; traduction de François-René Daillie, édition bilingue. – L’Escampette, 2006.

Rilke, Rainer Maria. Notes sur la mélodie des choses / Rainer Maria Rilke; traduction de Bernard Pautrat, édition bilingue. – Allia, 2008.

Jacobsen, Jens Peter. Niels Lyhne / Jens Peter Jacobsen; traduction de Martine Remusat. – Stock, 1928.

Hamsun, Knut. Pan / Knut Hamsun; traduction de Georges Sautreau. – Calmann-Lévy, 1985.

Zola, Émile. L’Œuvre / Émile Zola. – Éditions G. Charpentier, 1886.

Ibsen, Henrik. Maison de poupée / Henrik Ibsen; traduction de Marc Auchet. – Le Livre de poche, 2002.

Woolf, Virginia. Un lieu à soi / Virginia Woolf; traduction de Marie Darrieussecq. – Denoël, 2016.

Ramuz vu par ses amis. – L’Âge d’homme, 1988.

Correspondance adressée à Hayashi Tadamasa / sous la direction de Brigitte Koyama-Richard. – Kokusho-kankôdai, Institut de Tokyo, 2001.

Radycki, Diane. Paula Modersohn-Becker: The First Modern Woman Artist / Diane Radycki. – Yale University Press, 2013.

Torgersen, Eric. Dear Friend: Rainer Maria Rilke and Paula Modersohn-Becker / Eric Torgersen. – Northwestern University Press, 1998.

Brami, Maïa. Paula Becker: la peinture faite femme / Maïa Brami. – Editions de l’Amandier, 2015.

Freedman, Ralph. Rilke, la vie d’un poète / Ralph Freedman; traduction de Pierre Furlan. – Solin Actes Sud, 1996.

Sebald W.G. Les Émigrants / W.G. Sebald; traduction de Patrick Charbonneau. – Actes Sud, 1999.

L’argent, l’urgence (Деньги и спешка) – это название романа Луизы Дебрюсс, выпущенного издательством P.O.L в 2006 году.

Работам Паулы посвящено множество каталогов и прекрасных книг, например выпущенная Аверил Кинг Paula Modersohn-Becker (Antique Collector’s Club, 2009). Большая их часть издана в Германии. Самая последняя, насколько мне известно, – каталог выставки 2014 года, прошедшей в музее «Луизиана» в Дании, сопровождаемый статьей Тине Колструп Venus of Worpswede. На немецком вышло множество биографий, в том числе книга Райнера Штамма Ein kurzes intensives Fest – Paula Modersohn-Becker (Reclam-Verlag, 2007).

Reynolds, Siân. Comment peut-on être femme sculpteur en 1900? Autour de quelques élèves de Rodin / Siân Reynolds // Persée, 1998. www.persee.fr; avec la citation de Kathleen Kennet (Self Portrait of an Artist: mémoires. 1949).

Noël, Denise. Les Femmes peintres dans la seconde moitié du XIXe siècle / Denise Noël. https://clio.revues.org/646. 2004; avec la citation de Sophie Schaeppi (Journal, 1892).

Примечания

1

Деревня в лесу Фонтенбло, полюбившаяся французским пейзажистам, которые часто выезжали сюда на пленэры.

2

Боже святый!

3

В Академии Жюлиана, которую посещала Мария Башкирцева, девушки также учились вместе с молодыми людьми. Но занятия с обнаженной натурой для них проводили раздельно. По неизвестной мне причине запись на эти курсы стоила для девушек в два раза дороже, чем для юношей.

4

Благодаря настойчивости скульпторки Элены Берто и художницы Виржини Демон-Бретон.

5

Этим словосочетанием традиционно описывали границу Эльзаса и Лотарингии, захваченных немцами.

6

Паула ее прочитала и нашла, что в ней «больше Рильке, чем Ворпсведе» (9 марта 1903 года).

7

Рильке Р. М. Ворпсведе. Том 1. Дневник. М.: libra, 2018; Том 2. Эссе. М.: libra, 2018.

8

Стихотворение Рильке (сентябрь 1900 года) из Дневника Ворпсведе, пер. Е. Зайцева.

9

Спиридон Дрожжин не был крепостным Толстого, но несколько раз встречался с этим писателем и испытывал его влияние.

10

Пер. О. Седаковой.

11

У Лу были русские и венгерские корни.

12

На смерть одной из подруг Клары Рильке писал: «Маргарита, издревле суждено тебе умирать юной, светловолосой…»

13

Благоговейный, набожный, кроткий (нем.).

14

Из них вырастет «О мелодии вещей».

15

Пер. Е. Суриц.

16

Wenn de Bom ist hoch, ist de Planter dot.

17

Его переписка еще не полностью издана во Франции, потому что она очень обильна. Рильке тяжело давались стихи, поэтому он писал всё больше письма.

18

Рильке вспоминал, что Макс Клингер, первый учитель Клары, «взял на себя труд показать ей тяготы невероятно тяжелого пути, который отделяет всякую девушку от успеха».

19

Этот слоган, приписываемый Вильгельму II, начал свой взлет в конце XIX века и восторжествовал при Третьем рейхе.

20

Тадамаса Хайяши – продавец японского искусства, открывший салон в Париже и познакомивший Европу с укиё-э.

21

Работа – мое счастье (франц.).

22

Это напоминает мне любимое блюдо другого любителя прогулок и груш, Жан-Жака Руссо: «Чтобы попотчевать меня, достаточно простокваши, яиц, трав, сыра, ситного хлеба и сносного вина».

23

Брентано – девичья фамилия писательницы Беттины фон Арним.

24

Там он приходил в себя после смерти Паулы. Там же поселится одинокая Клара Вестхофф с Рут; там она умрет в 1954 году.

25

Мюллер был датчанином. Немецкая федерация натуризма, первая в мире, будет основана в 1918 году. За ней последуют скандинавы. Одним из крупнейших центров натуризма в Европе до сих пор остается фризский остров Амрум, где Паула купалась в любую погоду.

26

Роман вышел в 1901 году.

27

Рильке, «Письма к молодому поэту», 14 мая 1904 года. [Пер. Г. Ратгауза. – Пер.]

28

Sonder Zahl (нем.) – без счета, несчетные.

29

An das Tantengetier (нем.) – о тетушкиных животных.

30

An die Grossmama (нем.) – о бабушке.

31

Freu ich mich wie noch nie (нем.) – я радуюсь как никогда.

32

…здесь говорят маленькие влюбленные девочки (нем.).

33

Когда Рильке в 1917 году отказался участвовать в посмертной публикации ее бумаг, он задавался вопросом о том, не удалил ли кто-то (может быть, и сама Паула) записи последних лет. «А может быть, просто ее последние годы были слишком коротки, чтобы позволить себе хоть о чем-то рассуждать, – только бешеный бег творчества».

34

«Матушка» – почетное звание, которое в XVIII–XX веках получали француженки, славившиеся кулинарным мастерством. Анна Пулар – бессменная хозяйка знаменитой гостиницы на острове Мон-Сен-Мишель, получившая известность благодаря омлету, приготовленному по особому рецепту.

35

Французский комикс, посвященный приключениям романистки Адель.

36

Цит. по: Райнер Мария Рильке. Борис Пастернак. Марина Цветаева. Письма 1926 года. М.: Книга, 1990. С. 68.

37

Адриан Бови, «Рамю глазами друзей», воспоминания о 1906 годе. (Bovy, Adrien. Ramuz vu par ses amis. L’Âge d’homme, 1988.)

38

Через год Мишель Венсан сообщит мне, что картину перенесли наверх.

39

Эту цитату приводит Тине Колструп в каталоге музея «Луизиана» 2015 года. 28 августа 1935 года в Бременской газете «Лежащую мать» тоже назвали entartet.

40

Ева Гонсалес (1849–1883), ученица Мане, умерла в тридцать четыре года от легочной эмболии через несколько дней после родов.

41

В 1812 году некто Ле Франк разнес ее «Юную наяду»: «Не думаю, что стоит тратить время на объяснение юной барышне того, какие пропорции человеческого тела красивы, какую форму и роль имеет каждый из составляющих тело мускулов, чтобы она поняла, наконец, что такое бедро и крестец, и многие другие вещи, понимание которых, впрочем, совершенно бесполезно для ее развития… Женщине следует ограничить свои стремления рисованием каких-нибудь букетов или тем, чтобы запечатлеть на холсте черты дорогих родителей. Разве не противоестественно посягать на что-то большее? Не нарушает ли это все правила целомудрия?» Констанция Майер покончит с собой в 1821 году в сорок пять лет.

42

Здесь и далее в пер. Е. И. Яхниной.

43

Вероятно, первой художницей, написавшей обнаженную женщину, стала Артемизия Джентилески (1593–1652/1653). Но до сих пор ведется полемика о том, с себя ли она писала гениальную «Сусанну и старцев». Что же до автопортрета Сюзанны Валадон с обнаженной грудью – он написан в 1917 году.

44

Radycki D. Paula Modersohn-Becker: The First Modern Woman Artist. Yale University Press, 2013. P. 153.

45

Рильке писал Кларе: «Мы постоянно вынуждены откладывать нашу совместную жизнь ‹…›. Мой мир стал разрастаться в нечто безличное. Началось всё с заснеженного домика, где родилась Рут, но с тех пор он рос, не переставая, так что уже не имел центра, где мог бы я остановить свой взгляд, и придет время, когда его края будут простираться в бесконечность» (17 декабря 1906 года, на Капри).

46

Таким Рильке назвал взгляд Паулы в «Реквиеме». Взгляд Сезанна он охарактеризовал тем же словом – «бедный» – в письме Кларе от 7 октября 1907 года.

47

Огюст Пеллеран – французский предприниматель и собиратель произведений искусства, в начале XX века у него были самые крупные собрания Мане и Сезанна.

48

Wie war dein Leben kurz… Рильке «Реквием» (пер. Б. Пастернака).

49

Association Relative à la Télévision Européenne – группа франко-немецких телекомпаний.

50

В этом особняке долгое время располагался колледж иезуитов. В 1905 году он закрылся, и здание пришло в упадок и планировалось под снос, но Огюст Роден арендовал там несколько комнат, чтобы хранить свои скульптуры, и особняк стал очагом, привлекавшим многих художников, поэтов и актеров.

51

Пер. Т. Петухова.

52

В письме к Кларе о творческом долголетии Рильке цитирует семидесятилетнего Сезанна: «Я каждый день развиваюсь, пусть иногда и медленно. Я продолжаю учиться. Я поклялся умереть за мольбертом». А в письме Лу Андреас-Саломе он цитирует старого Хокусая: «В семьдесят три года я в общих чертах понял формы и истинную природу птиц, рыб и растений».

53

Пер. Б. Пастернака.

54

С 1949 года – сто тысяч экземпляров.

55

В 1924 году, в разговоре с университетским преподавателем, он произнес-таки ее имя: «В последний раз я видел Паулу Модерзон в Париже в 1906 году; я тогда был плохо знаком с ее работами, и до сих пор не знаком с тем, что она написала после».

Content

Мари Дарьесек
Быть здесь – уже чудо. Жизнь Паулы Модерзон-Беккер

Быть здесь – уже чудо. Жизнь Паулы Модерзон-Беккер

Благодарности

Библиография

Примечания