Андрэ Нортон

Колдовской мир. Год Единорога

Andre Norton

YEAR OF THE UNICORN

Copyright © 1965 by Andre Norton

SPELL OF THE WITCH WORLD

Copyright © 1972 by Andre Norton

HORN CROWN

Copyright © 1981 by Andre Norton

All rights reserved

Публикуется с разрешения наследников автора и Ethan Ellenberg Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Иллюстрация на обложке Ольги Закис

© Е. И. Клипова, перевод, 2021

© Ю. Р. Соколов, перевод, 2021

© Н. К. Омельянович, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Год Единорога[1]

Роман

1

Ветер перемен

Кому из нас дано предугадать, чем обернется для него очередная превратность судьбы?

Обретаясь на клочке земли, отгородившемся от всего мира глухими стенами, волей-неволей начинаешь желать перемен – любых перемен, лишь бы избавиться от привкуса пыли во рту, плотной пеленой висящей над иссохшим руслом реки времени. Если забраться на колокольню аббатства Норстед – никто уже и не припомнит звона ее колоколов, – взору предстанет лишь бесконечная рябь Долин, простирающаяся до самого Гребня – серо-голубой изломанной линии на горизонте. В ясные дни, когда солнечные лучи истончают завесу тумана, можно еще рассмотреть на западе кромку леса, за которым начинается Фалтингдейл, да на востоке – Когти Сокола, пронзающие небесный свод. Но кроме них, докуда хватает взгляда, – лишь Долины с их вековой отстраненностью от человека и его дел. Они были такими до его прихода; они останутся такими же и после его ухода. И стоит поселиться здесь человеку, как он теряет страсть к движению и суетливость, присущие его племени от рождения, и сам становится подобен этим вековечным холмам.

Однако еще недавно эта земля была охвачена пламенем войны. Звенела сталь, раскалывая надвое щиты, воздух дрожал от свиста стрел и предсмертных криков. Передышка на пару лет – и вновь война. Сначала открытое противостояние, потом – борьба с мелкими вражескими отрядами, укрывшимися в горах и лесах. Наконец последние остатки войск захватчика были отброшены к побережью и разбиты наголову, и наступил мир, сбивший с толку тех, кто родился в это лихолетье и с колыбели привык слышать только лязг мечей да известия с полей сражений.

Нам в Норсдейле все это известно лишь понаслышке – от тех, кто чудом пережил ужасы погромов и стучался в ворота нашего аббатства в поисках убежища. Мы никогда не видели Гончих Ализона, которые гнались за ними, и за это дамы Норстеда день и ночь возносили в часовне благодарственные молитвы.

Я тоже оказалась в аббатстве из-за войны. Иногда я чувствовала, что задыхаюсь, что не могу больше жить этой безмятежной жизнью, среди людей, совершенно чуждых мне и по крови, и по духу. Остановите любого, гуляющего по этим ровным дорожкам внизу, и спросите обо мне – в ответ вы услышите одно и то же:

– О, так это же Гиллан, помощница почтенной дамы Алусан. Лет восемь назад приехала сюда вместе с госпожой Фризой – была ее горничной. Ну, что еще сказать? Немного разбирается в травах, людей сторонится. Ни красоты у бедняжки, ни родословной. В часовне бывает исправно, и утром, и вечером; иногда можно застать ее за шитьем в компании служанок, но сама служить в аббатстве не желает. А еще от нее слова не дождешься…

Да-да, все вы правы: она почти не разговаривает – зато много думает. И пытается вспомнить. Хотя никому здесь до этого нет никакого дела. Ибо Гиллан не из Высшего Холлака.

Помню корабль. Помню высокие волны, бьющиеся о борт и жаждущие уничтожить творение рук человеческих. Корабль был из Ализона, это я тоже хорошо помню. Но я не была из Ализона. Не помню, почему я оказалась на борту, но на то была причина. Причина, которая меня, тогда совсем еще малышку, ужасала. Со мною был какой-то мужчина – это он привел меня на корабль. Он погиб – на него обрушилась сломанная мачта, а больше там не было ни одного человека, кому была бы известна цель моего путешествия.

Это случилось как раз в то время, когда лорды Высшего Холлака нанесли сокрушающий удар по Гончим и заняли порт, в который приходили корабли Ализона с припасами и людьми. Так я и очутилась в руках лорда Фурло.

Думаю, он догадывался о моем прошлом, поэтому и отправил меня к своей жене, поручив ей как следует заботиться обо мне. Я стала их приемной дочерью, но счастье мое длилось недолго. Могущество Ализона крепло, он гнал армии лордов все дальше от побережья. Помню, как мы отступали на север, по опустошенным, скованным морозом долинам. Почти сразу после того, как мы добрались до Норстеда, леди Фриза скончалась, а жизнь лорда Фурло оборвала стрела, пронзившая ему горло, и свои догадки обо мне он унес с собой в могилу. И снова я была брошена на произвол судьбы.

Мне хватило одного-единственного взгляда в зеркало, чтобы уяснить раз и навсегда: с женщинами, рожденными в Холлаке, у меня нет ничего общего. У них светлая кожа и румянец на щеках, а волосы желтые, как мелкие цветочки, что по весне распускаются вдоль тропинок в саду, либо того же коричневого оттенка, что и крылышки сладкоголосых птичек, живущих в кронах деревьев по берегам ручьев. Я же смуглая и бледная, а волосы мои, которые я научилась заплетать в тугую косу вокруг головы, чернее беззвездной ночи. Вдобавок эти странные мысли… Однако еще в детстве, играя роль приемыша, я заметила, что стоит мне открыть рот, как людям становится не по себе, и потому быстро смекнула, что лучше держать язык за зубами.

За все годы, проведенные в Норстеде, я повстречала лишь двух особ, в обществе которых я не чувствовала себя чужой. Первой была почтенная дама Алусан – пожилая женщина, предпочитавшая компании своих сестер по ордену общение с травами. Все свое время она проводила в саду или в мастерской, где неустанно что-то толкла, варила, перегоняла и смешивала, чтобы наполнить очередную склянку чудотворным зельем. Мастерство ее было известно далеко за пределами Норстеда, и нередко разбойничьи отряды, прячущиеся в горах, посылали к даме Алусан самых быстроногих из своих гонцов за мазями от нарывов и микстурами от кашля, лихорадки и прочих хворей, неизбежно сражающих человека, избравшего своим обиталищем продуваемые всеми ветрами ущелья.

Когда я впервые попалась ей на глаза, почтенная дама Алусан смерила меня проницательным взглядом, которым удостаивала лишь диковинные, неведомые ей растения. Она взяла меня под свое крыло и принялась за мое обучение. Училась я охотно и следующие несколько лет провела, жадно впитывая и применяя на практике новые знания.

А потом произошла вторая судьбоносная встреча, нарушившая спокойное течение моей жизни. Я выпалывала сорняки в саду, когда сквозь монотонное жужжание вечных тружениц пчел услышала странный звук, словно кто-то тихо напевал себе под нос. Мелодия показалась мне смутно знакомой, но как бы я ни напрягала слух, пытаясь вспомнить, откуда могу ее знать, ничего не выходило – моя память молчала.

И тогда я поднялась с земли и, послушная зову этой мелодии, направилась через арку вглубь сада, ту его часть, что предназначалась исключительно для отдыха. Здесь был выкопан прудик, в центре которого бил фонтан и росли цветы. У прудика стояло кресло, наполовину скрытое в тени деревьев, а в кресле, утопая среди подушек, закутавшись в многочисленные шали, хотя день был теплый и солнечный, сидела одна из тех почтенных дам, что почти все свое время проводят в затворничестве в своих кельях и чьи имена вызывают благоговейный трепет среди юных обитательниц аббатства.

Ее лицо, обрамленное складками капюшона, казалось совсем маленьким и белым, а морщинки в уголках глаз и вокруг рта говорили не только о преклонном возрасте, но и о привычке с улыбкой встречать любые невзгоды. Ее сморщенные руки неподвижно лежали на коленях, а на одном из скрюченных от старости пальцев сидела крошечная ящерка. Ящерка, подняв головку, глядела блестящими глазками на свою хозяйку – казалось, будто эти двое вели приятную, им одним понятную беседу.

Пение оборвалось, и женщина, по-прежнему не отрывая взгляда от своей маленькой компаньонки, тихо произнесла:

– Приветствую тебя, дочь моя. Какой чудный день.

И пусть в словах этих не было ничего особенного – я слышала их чуть ли не каждый день, – мне отчего-то тут же стало необычайно тепло и спокойно на душе. Я подошла к креслу и опустилась на колени. Так я повстречалась с аббатисой Малвинной. Как и почтенная дама Алусан, она многому меня научила, но ее наука касалась не растений, а всевозможных тварей – крылатых, четвероногих, ползучих, – среди которых у человека много и друзей, и врагов.

Однако жизнь аббатисы клонилась к закату, а потому, как ни горько, нашей дружбе было суждено продлиться совсем недолго. Она, единственная во всем Норстеде, знала мою тайну. Ума не приложу, чем я выдала себя, скажу лишь, что аббатиса восприняла новость о моих способностях совершенно спокойно. Последняя наша встреча состоялась в ее келье. Она лежала в кровати – неподвижная хрупкая оболочка, сдерживающая свободолюбивый дух, – и впервые за все время нашего знакомства засыпала меня вопросами. Что за жизнь у меня была до того, как я очутилась на корабле Ализона? Помню ли я хоть что-то? И когда поняла, что отличаюсь от остальных? На все ее вопросы я отвечала без утайки.

– Дочь моя, ты очень умна для столь юного создания, – прошептала она, когда я закончила. – Такова уж наша природа – мы боимся того, чего не в силах постичь. Я слышала, за морем есть страна, где живут женщины, обладающие чудесной Силой, и страну эту Ализон ненавидит так же сильно, как нашу. Может статься, это и есть твой дом.

– О матушка аббатиса! – воскликнула я. – Умоляю, скажите, где эта страна? Как мне…

– Попасть туда? Никак. Даже не думай об этом. Если ты рискнешь отправиться туда, где Ализон сможет вновь наложить на тебя руки, поверь, ты будешь умолять о скорой смерти. Не омрачай свои годы напрасными желаниями. Не мучай себя. На все воля Тех, кто разжег Пламя. – Тут она улыбнулась мне одними глазами. – Неблагодарное это дело – обещать лучшую долю юному созданию, но пусть это будет моим последним даром тебе, доченька. Пламя мне свидетель, скоро ты найдешь то, что ищешь, и пустота в душе твоей заполнится.

Однако миновало уже три зимы с того дня, как было дано мне это обещание. Война закончилась, и в аббатстве царило необычайное оживление: лорды возвращались в Норстед за своими женами, сестрами и дочерьми. Единственное, что занимало сейчас умы обитательниц узких комнатушек в башне, – близившийся сезон свадеб, который уже давно окрестили Великой Сделкой.

Случилось это в год Грифона: лорды Высшего Холлака, теснимые Ализоном, пребывали в бедственном положении и потому были вынуждены искать подмоги у Всадников-оборотней. В первые дни весеннего половодья лорды явились в соляные дюны для переговоров.

Те, кто откликнулся на их призыв, имели человеческий облик, однако людьми не были. Но они были великими воинами. Никто не ведал, сколь многочисленно их войско, но не было никаких сомнений в том, что Всадники обладают сверхъестественной Силой.

Их называли оборотнями, колдунами и шаманами, но, кем бы они ни были на самом деле, Всадники никогда не нарушали данных ими клятв. Они заявили, что будут сражаться за Высший Холлак, но лишь под командованием собственных вождей и придерживаясь собственной тактики.

Война продолжалась в течение года Огненного Дракона и следующего за ним года Шершня. Наконец Ализон был выбит с побережья, которое он когда-то захватил, и лишился доступа к морю.

Война закончилась, и настало время расплаты по договору. Всадники обещали лордам не только свою помощь: они поклялись навсегда уйти с пустошей, позволив людям стать полновластными хозяевами всех освобожденных земель. Однако не раньше, чем лорды выполнят свою часть соглашения – дадут им прекрасных женщин.

Как ни странно, но женщин среди Всадников никогда не было. Послы, которых лорды время от времени отправляли в их лагерь еще до заключения Великой Сделки, говорили, что не видели там и ни одного ребенка. Быть может, эти существа обитали здесь с начала мира и время попросту не имело над ними власти?

Как бы то ни было, они потребовали тринадцать девушек – не вдов и не монахинь – не моложе восемнадцати и не старше двадцати лет, здоровых и благородного происхождения. В первый день года Единорога лорды обязались привезти тринадцать избранниц к границе пустошей и оставить их там на милость их новой, непостижимой судьбы.

Несомненно, думала я, этим тринадцати будет очень страшно – как говорила аббатиса Малвинна, мы боимся того, чего не понимаем. Однако для некоторых эта неизвестность станет желанным спасением от заведомо печальной участи. Ведь у многих девушек нет ни богатого приданого, ни красоты – чтобы отвлечь внимание от этого прискорбного недостатка, – ни любящих родственников, готовых взять их под свое крыло, зато предостаточно злопыхателей, и потому Великая Сделка для них – меньшее из двух возможных зол.

В Норстеде жили пять подходящих девушек. Однако две из них были помолвлены и с нетерпением ожидали весны, чтобы наконец соединиться священными узами со своими избранниками. Третья, леди Толфана, благодаря своей блистательной родословной была попросту обречена на союз с аристократом, и ни ее посредственная внешность, ни острый язычок не могли бы этому помешать. Что до четвертой, умницы и красавицы Мэрим, никто не сомневался, что влиятельный дядюшка увезет ее отсюда и подыщет ей супруга на собственное усмотрение. А последняя, Сассия…

Как же мне описать Сассию?.. Она была старше остальных, обладала живым умом и охотно поддерживала любую беседу, вот только о себе самой она не говорила никогда. Интересно, замечал ли ее скрытность еще кто-нибудь, кроме меня? Сассия происходила из знатного рода, ее семья владела землей на побережье, но Сассия не помнила отчего дома, потому что ее отправили в Норстед сразу после рождения. Она состояла в родстве с хозяином Норстеда, но навряд ли в столь близком, чтобы позволить ему вмешиваться в ее судьбу… И потому – да, Сассия вполне могла стать одной из невест. Вот только как она себя поведет, если выбор падет на нее? Спокойно воспримет новость – или наконец сбросит маску спокойной любезности и покажет свое истинное лицо?

– Гиллан!

Кутаясь в шаль, я глянула вниз. Снежок, запорошивший сад, ослепительно сиял на солнце, но холодный зимний ветер пронизывал до костей. Под моим балконом стояла почтенная дама Алусан.

Неслыханное дело – моя хозяйка пришла за мной самолично! Во мне вдруг шевельнулось странное, давно забытое чувство. После всех этих лет… возможно ли, что я вновь ощутила дуновение ветра перемен?

За все время, проведенное в аббатстве, я научилась передвигаться неспешной поступью, в соответствии с заведенным порядком, однако сейчас нетерпение мое было слишком велико. Я со всех ног бросилась вниз по ступенькам и, лишь оказавшись внизу, степенным шагом направилась к дверям.

– Да, госпожа?

Она ответила на мой учтивый поклон быстрым кивком.

– До нас дошли кое-какие вести, всем приказано собраться в общем зале, – объяснила мне наставница, хмурясь. – Ступай в мастерскую, закончи дистилляцию, иначе вся моя работа пойдет насмарку.

И, взявшись руками за развевающиеся концы своей вуали, она двинулась в аббатство с видом человека, твердо решившего побыстрее покончить с формальными обязанностями и вернуться к прерванному занятию.

Вести? Но кто их принес? Через Долины никто не проезжал – всадника я бы заметила. Может, птица? Когда я поднималась по ступеням башни, мне послышалось хлопанье крыльев. Вероятно, это и был посланник – аббатиса Малвинна рассказывала, что в свое время она занималась обучением птиц. Но что за вести принес этот крылатый глашатай? Неужто снова разразилась война и Гончие готовятся осадить Норстед?

Однако времени на размышления у меня не было: если не поспешу – мне крепко достанется, и не важно, царит ли по-прежнему на нашей земле мир, или же враг стоит у самых ворот.

Мастерская встретила меня привычной густой смесью ароматов, от сосуда для дистилляции распространялось чарующее благоухание, и я с наслаждением принялась за работу. Эта задача была выполнена, жидкость благополучно разлита по бутылочкам, аппарат трижды промыт, как было заведено, наступил уже ранний зимний вечер, а почтенная дама Алусан все еще не вернулась. Я задула огонь в лампах, заперла дверь на задвижку и поспешила в главный зал аббатства.

Щебетание голосов, доносившееся до меня, с каждой минутой становилось все пронзительнее, как нередко бывает, когда разговаривают только женщины. Я вошла в зал: у камина собрались все девушки, нашедшие приют в стенах Норстеда; две послушницы накрывали на стол, однако ни одной из почтенных дам здесь не было.

Я повесила шаль на крючок у двери и подошла к огню. В этом сборище я не была своей, – думаю, никто из обитательниц нашего аббатства толком не понимал, как ко мне относиться: то ли как к приемной дочери высокородного лорда, то ли как к послушнице, хотя я и не носила вуаль и чепец. Как бы то ни было, сейчас им было не до меня: девушки тараторили без умолку, и даже те, что обычно бывали скупы на слова, из кожи вон лезли, чтобы перекричать остальных. Воистину горностай попал в наш курятник!

– Гиллан, тебе уже сказали? – Прекрасное личико Мэрим пылало от возбуждения. – К нам едут гости! Они будут здесь уже к часу Пятого пламени!

Вот оно что – воины возвращаются с поля боя! Но почему почтенные дамы до сих пор совещаются? Обычно они пережидают наплыв гостей в кельях и не покидают своих скромных жилищ до тех пор, пока в аббатстве остается хоть один мужчина.

– Гости? Это твой дядюшка, лорд Имгри?

– Да, но не он один! С ним невесты, Гиллан! Невесты для Всадников! Они направляются к границе пустошей по северному тракту и остановятся у нас на ночь! О Гиллан, мы должны помолиться за этих бедняжек!

– Зачем? – своим обычным невозмутимым тоном спросила Сассия.

Я невольно залюбовалась ею. Она не могла сравниться красотой с Мэрим, но обладала кое-чем несравнимо более ценным – особой, поистине королевской грацией, которая, в отличие от красоты, с годами не меркнет.

– Зачем? – с негодованием повторила Мэрим. – Неужто сама не понимаешь? Их ведь везут на верную гибель!

И тут Сассия сказала то, о чем думала и я сама:

– А может, все совсем наоборот: и ждет их не гибель, а спасение? Не у каждой из нас есть теплое, надежное гнездышко, птичка моя.

Сассия словно говорила о себе. Но с чего она взяла, что завтра на рассвете именно она покинет эти стены?

– Да я скорее умру, чем соглашусь выйти замуж за какое-то чудовище! – воскликнула Мэрим.

Я попыталась ее успокоить:

– Ну что ты, тебе нечего бояться.

Я видела, как страх сгущается вокруг нее черной тенью, и опасалась, что она вполне способна исполнить свою угрозу.

Сассия, стоявшая за спиной Мэрим, бросила на меня странный взгляд. Неужели она и правда что-то знает? Мне вдруг стало не по себе, я почувствовала, как густеет воздух, напоенный благоуханием листьев, подбрасываемых в огонь. Что-то грядет.

– Мэрим, Мэрим, пойди сюда!

Это окликнули ее девушки, которые были обручены. Мэрим не заставила себя упрашивать и поспешила покинуть нашу компанию. Казалось, рядом с этими счастливицами она чувствует себя спокойнее, словно их безопасность давала защиту и ей самой. Сассия же продолжала смотреть на меня, и лицо ее по-прежнему было непроницаемо.

– Пригляди за ней сегодня. Я с нее тоже глаз не спущу, – произнесла она.

– Но зачем?

– Потому что ее выбрали.

Я уставилась на нее в немом изумлении, хотя в глубине души знала, что Сассия говорит правду.

– Но… откуда…

– Откуда я знаю? – быстро зашептала она, уводя меня в сторону. – На днях я получила письмо… Не скрою, я была уверена, что тринадцатой выберут меня, – на то были все основания, – но вдруг оказалось, что моя семья передумала. Пока шла война, у меня не было и клочка земли – теперь же я мало того что хозяйка нескольких замков, так еще и единственная наследница своего рода. – Ее тонкие губы скривились в ухмылке. – А значит, слишком ценное сокровище. Уже весной меня выдадут замуж, но только в долину. Ты спросишь: почему Мэрим привлекает мужчин, хотя у нее нет приданого, чтобы наполнить кошелек или выстроить особняк? Потому что мужчин влечет красота. А если мужчина захочет власти – он найдет способ заполучить ее и без кошелька жены. У лорда Имгри власти предостаточно, но ему все мало – он готов на любой риск, лишь бы получить еще немного. Всадники оказали ему услугу – и он отдает им свою племянницу. Остальные его выбор одобряют: конечно, ведь в этом букете она – самый прекрасный цветок.

– Они ее не заставят…

– Заставят, вот увидишь. Но, испив эту чашу, она умрет.

Я бросила быстрый взгляд на Мэрим. Лицо ее разрумянилось, она что-то говорила, оживленно размахивая руками. Была в ее облике какая-то нездоровая, лихорадочная веселость, которая мне не понравилась. Ну да кто я, чтобы вмешиваться в дела этих девиц, чуждых мне и по крови, и по духу?

– Она умрет, – упрямо повторила Сассия. – Если лорд Имгри вознамерился отдать ее Всадникам – и его выбор был одобрен, – участь ее решена.

– Но ведь часто бывает и так, что, прислушавшись к женщине, мужчина отказывается от своего решения.

– Не в этот раз. Никто не согласится взять вместо Мэрим другую – второй-то такой красавицы днем с огнем не сыщешь.

Говоря это, она продолжала многозначительно смотреть на меня, как будто я была способна проникнуть в ее мысли, понять, что́ на самом деле стоит за ее словами. Я же в этот момент думала о Норстеде: что я делаю в этом застывшем, покрытом вековечной пылью мире, где один день неотличим от другого?.. А пока я размышляла, леди Сассия выпустила мою руку и отошла в сторону.

Я взглянула на нее – вновь холодную и невозмутимую – и вдруг разозлилась. «Да она попросту воспользовалась мною!» – мелькнула неприятная догадка, однако уже через мгновение вся моя злость испарилась. Не важно, какой способ выбирает Провидение, твое дело – смотреть внимательно, не позволяя гневу застить твой взор. В аббатство приедут двенадцать невест, а поутру отсюда уедут тринадцать… Что ж, да будет так.

Как это устроить? Я много знала об аббатстве и его обитателях и могла бы в ближайшие часы узнать еще больше, на что-то ведь даны мне глаза и уши.

2

Невесты: двенадцать и одна

Я быстро шагала по темному, холодному коридору. Настенные лампы почти не давали света, но я так хорошо знала все местные закоулки, что могла бы пройти здесь хоть с закрытыми глазами. Массивная дверь зала собраний была заперта – почтенные дамы давно разошлись по кельям, расположенным в крыле аббатства, куда не было доступа гостям.

Гости… Лорд Имгри, предводитель этой компании, оказался человеком с суровым, жестким лицом; в его аккуратно подстриженной бороде и на висках уже серебрилась седина. При одном взгляде на него становилось ясно, что он безжалостен, глух к мольбам и уступит лишь в случае, если это обещает хорошую выгоду.

С ним были трое мужчин, тоже благородного, но не столь высокого происхождения. Солдаты, беспрекословно выполняющие свой долг, однако было заметно, что им это не по душе. Остальная часть отряда разместилась в деревне.

И конечно же, невесты. До этой поры мне доводилось видеть невест лишь на деревенских свадьбах, на которые меня брала с собой почтенная дама Алусан, в чьи обязанности входило благословлять союз влюбленных. Это были сплошь веселые, улыбающиеся лица, а если кто и плакал, то лишь от счастья.

Однако невесты, которых я встретила сегодня, не улыбались и не выглядели счастливыми. Все они были одеты одинаково: юбка для верховой езды, теплый плащ, под ним – еще один, короткий, с вышитым фамильным гербом, – и ни малейшего намека на праздничный наряд.

Говорят, все невесты в день свадьбы прекрасны. Что ж, две или три девушки отличались особенной красотой – они говорили нарочито громко, глаза их блестели, а на щеках играл лихорадочный румянец. Однако остальные сидели тихо, как мышки, пряча заплаканные глаза.

Я слышала, как леди Толфана прошептала на ухо соседке:

– Хорошенькая? Не то слово. Леди Гралия теперь вздохнет свободно. Ходят слухи, ее любовник лорд Джеррет – тот, что ни одной юбки не пропустит, – начал засматриваться на ее сестричку.

Килдас была одной из тех девушек, что говорили без умолку. Ее каштановые волосы в свете ламп отливали бронзой; природа наградила ее миловидным личиком, пухлыми губками и прекрасной фигурой, очертания которой угадывались даже под теплым плащом. Этого оказалось достаточно, чтобы разжечь страсть развратного лорда Джеррета и отправить Килдас подальше от отчего дома. Рядом с нею сидела бледная, худенькая девушка. Вышивка на ее накидке была истинным произведением искусства, но сам наряд уже выцвел и пообтрепался, и было ясно, что достался он ей с чужого плеча. Веки ее покраснели и припухли, она почти ничего не ела, зато часто припадала губами к своему бокалу.

Как же ее звали? Алианна? Нет, Алианна – это миниатюрная девушка, сидевшая в дальнем конце зала. Ну конечно, Солфинна! Если Килдас была одета как королева – по-видимому, таким образом родственники попытались заглушить муки совести, – то наряд Солфинны поражал убогостью. Она происходила из древнего, но обнищавшего рода и согласилась стать невестой в обмен на обещание лордов взять под защиту ее семью.

Пусть не все девушки могли похвастать особой красотой, как Килдас, ни одну из них я бы не назвала дурнушкой. Что бы там ни говорила Сассия, каждая из невест была по-своему очаровательна. Кажется, лорды Высшего Холлака честно выполнили свою часть договора. Увы, самих невест этот факт не делал счастливее, ну да в Холлаке браки между древними домами редко заключались по любви – в первую очередь это были союзы, обещавшие выгоду обеим сторонам. А потому как знать: может, судьба, уготованная этим девушкам, была ничуть не хуже той, что ожидала бы их на родине?

Так я и думала, пока не увидела Мэрим. От ее былой веселости не осталось и следа. Она сидела неподвижно, словно птичка, парализованная взглядом змеи. Время от времени она смотрела на лорда Имгри, но, стоило ему повернуть голову в ее сторону, тут же отводила глаза. Сначала я подумала, что он рассказал ей правду, но быстро отбросила эту мысль: Мэрим никогда не славилась умением держать себя в руках. Если уж она способна из-за ничтожного пустяка устроить истерику, страшно предположить, что нас ждет, когда дядюшка сообщит ей о своем намерении.

Когда это мрачное торжество подошло к концу, я схватила первую попавшуюся шаль – искать свою означало бы привлечь к себе ненужное внимание – и быстро выскользнула из зала. Шаль была не серой, как моя, а бледно-зеленого цвета, но я рассудила, что в темноте меня все равно никто не заметит.

Оказавшись на улице, я бросилась бежать через сад к мастерской. Снег падал с неба огромными хлопьями – еще один добрый знак! В мастерской, которая еще не простыла, по-прежнему витали упоительные ароматы. Я не стала терять времени даром и принялась за дело.

Не зажигая лампу, я сняла с крюка одну из сумок с многочисленными кармашками внутри и осторожно двинулась вглубь комнаты. За бессчетные часы, проведенные в мастерской за работой, я изучила здесь каждый уголок и потому, пробираясь сейчас на ощупь между шкафами, сундуками и столиками, даже ни разу не споткнулась. Я двигалась очень медленно, по пути рассовывая по кармашкам пузырьки, склянки и коробочки, пока наконец в моей сумке не оказалась полная коллекция снадобий, которыми почтенная дама Алусан снабжала военные отряды, скрывающиеся в горах. После этого я направилась к шкафу у дальней стены. Дверцы его были заперты на наборный замок, шифр которого мне, верной и надежной помощнице, был давным-давно известен. Пробежав пальцами по ряду стеклянных бутылок, я отсчитала нужное количество и, остановившись на нужной, вынула пробку и принюхалась.

Ноздри защекотал слабый кислый аромат, похожий на запах яблочного уксуса, и я поняла, что не ошиблась. Наполнить крошечную баночку содержимым громоздкой увесистой посудины было сейчас задачей невыполнимой, поэтому я крепко зажала бутыль под мышкой и заперла шкаф.

Вполне могло случиться так, что почтенная дама Алусан решила бы проверить мастерскую перед сном, а потому всю дорогу до своей комнаты я озиралась по сторонам, опасаясь разоблачения. И все же в глубине души я твердо знала, что сегодня удача всецело на моей стороне!

Моя спальня находилась как раз между кельями почтенных дам и покоями, отведенными для гостей. Из-под некоторых дверей пробивалась тусклая полоска света, но в самом коридоре, едва освещенном одной-единственной лампой, не было ни души. Я тихонько пробралась к себе и наконец выдохнула: получилось! Однако медлить было нельзя.

Я зажгла лампу и поставила тяжелую бутыль на стол, где уже стоял поднос с рюмкой для микстур и ложкой. Потом наполнила содержимым бутыли маленький стеклянный пузырек, а следом капнула в него шесть капель нужного мне зелья. Затаив дыхание, я смотрела, как темные капли растворяются в прозрачной жидкости, пока наконец снадобье не приобрело равномерный зеленоватый цвет.

Теперь оставалось лишь ждать. Говоря откровенно, меня поражала собственная самоуверенность. Что, если мои многолетние попытки подавить в себе Силу – если можно так назвать мои странные способности – увенчались успехом и я попросту заблуждаюсь?.. Я подошла к узкому окну. Горстка дрожащих огоньков указывала на таверну, где расположились на ночлег люди лорда Имгри, а дальше простиралась тьма – через весь Норсдейл до пустошей, куда завтра отправятся невесты, до Димдейла и Кастербрука, до самого Воронова ущелья и еще дальше, до неведомых нам земель…

В то же время я напряженно вслушивалась в тишину, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук, однако не слышала ничего, кроме бешеных ударов собственного сердца.

И вдруг из-за двери, которую я нарочно оставила приоткрытой, до меня донесся шелест ткани и легкий стук каблуков. Первым моим порывом было броситься к двери и распахнуть ее настежь, но я совладала с собой. Наконец кто-то тихо царапнул ногтями по дереву – и только после этого неспешными шагами я отправилась открывать.

Конечно же, на пороге стояла леди Сассия. Казалось, она тоже ничуть не удивилась, застав меня в полной готовности.

– Мэрим нужна помощь лекаря, Гиллан.

Ее взгляд скользнул по комнате и остановился на подносе. Сассия едва заметно улыбнулась, снова посмотрела на меня и кивнула.

– Удачи тебе, – тихо произнесла она.

И мы обе знали, что говорит она вовсе не о помощи Мэрим.

Через минуту я стояла у покоев Мэрим с подносом в руках. Дверь была приоткрыта, и я услышала разговор. Один из собеседников говорил так тихо, что слов я разобрать не смогла, однако от самого звука этого голоса я застыла на месте. Уверенность, подпитывавшая мои силы весь этот вечер, вмиг испарилась.

Аббатиса Юлианна!

Управлять любым аббатством – трудная задача, требующая ума, проницательности и силы характера. И все это с избытком имелось у аббатисы Юлианны, что делало ее грозным противником. Такого поворота я не ожидала, но отступать было поздно.

– …Глупые девичьи страхи, вот что это такое…

– Да, госпожа аббатиса, я с вами согласен. Мы отправляемся на рассвете, и она поедет с нами, как и было условлено. И потрудитесь избавить нас от этих оглушительных воплей. Насколько мне известно, среди вас есть недурные лекари – так пусть дадут ей какого-нибудь зелья, чтобы успокоилась. А если не поможет – поедет завтра привязанная к седлу и с кляпом во рту. Наши союзники получат то, что им обещано.

Лорд Имгри говорил холодным, властным тоном человека, привыкшего к тому, что его воля – закон для всех и каждого. Но не такова была аббатиса, чтобы уступить ему без боя.

– Мой лорд, целителей среди нас нет. Увезете ее отсюда силой – и по дороге бедняжка окончательно сойдет с ума от страха. Неужто вы хотите, чтобы…

– Полноте, аббатиса, вы сгущаете краски. Она испугана, потому что наслушалась всяких небылиц – только и всего. Свои глупые прихоти пусть оставит при себе, ее судьба – составить выгодную партию, здесь или где бы то ни было еще. Через три дня наши союзники ожидают тринадцать невест. И они их получат, всех до одной.

Воспользовавшись наступившей тишиной, я постучала. Раздался чей-то возглас, потом дверь отворилась, и передо мной возник лорд Имгри. Я присела в глубоком реверансе.

– В чем дело?

– Леди Сассия сказала мне, здесь требуется лекарь, – спокойно произнесла я.

Я хотела услышать, что скажет на это аббатиса. Ее вуаль была слегка откинута назад, так что я хорошо видела ее лицо, но оно не выражало ровным счетом ничего. Лорд Имгри посторонился, давая мне пройти:

– Тогда входите и принимайтесь за дело… – Он осекся, не зная, как ко мне обратиться.

Ни вуали, ни чепца на мне не было, а поверх непритязательного платья я надела нарядный плащ из дорогой ткани, на котором вместо фамильного герба – откуда ему взяться у такой, как я? – красовалась сложная вышивка – творение моих собственных рук и фантазии.

Не обращая внимания на лорда Имгри, я смотрела на аббатису, сосредоточив на своем желании всю силу воли, на какую была способна. Так лучник, задумав убить предводителя вражеского войска, выпускает в него стрелу за стрелой, не видя больше никого вокруг. Вот только я задумала не обезвредить врага, а склонить его на свою сторону и, как знать, может, даже сделать своим другом.

– Она не похожа на ваших знахарок, – заявил лорд Имгри.

Я испугалась, что аббатиса с ним согласится и выгонит меня вон, но вместо этого она отступила на шаг в сторону и жестом пригласила меня приблизиться.

– Это Гиллан – помощница и ученица почтенной дамы, сведущей в целительстве. Вы забыли, мой господин, что уже пробил час Последнего света и в часовне скоро начнется ночная служба. Целительницу можно вызвать лишь в случае, если больному грозит смертельная опасность.

Лорд Имгри что-то прорычал сквозь зубы, но спорить не посмел: в этих стенах действовали свои порядки, против которых даже он был бессилен.

– А сейчас, милорд, вам лучше удалиться, – продолжала аббатиса. – Если Мэрим проснется и увидит вас, нам снова придется слушать оглушительные вопли, которые вам не по вкусу.

Лорд Имгри, однако, не двинулся с места. В его лице не было раздражения или злости, только линии у рта стали глубже и четче. Выждав несколько секунд, аббатиса снова заговорила, и на сей раз голос ее был чужим и зловещим. Мне уже доводилось слышать его раньше.

– Вы ее опекун по закону и по крови, господин. Мы хорошо знаем закон, и, пусть ваше решение нам не по душе, препятствовать вам мы не станем. Вам нечего бояться – Мэрим отсюда никуда не денется. Или вы желаете услышать от меня торжественную клятву? Навряд ли в этом есть необходимость.

И тем не менее она произнесла эти слова с такой убедительностью, что они прозвучали как самая настоящая клятва. Лорд Имгри, которого проницательность аббатисы застала врасплох, выглядел слегка сконфуженным.

– Дочь моя. – Аббатиса посмотрела мне в глаза. Если она и догадалась, для чего я здесь, то не подала виду. – Делай свое дело. И если понадобится – просиди у ее постели всю ночь.

Я присела в реверансе и поклонилась ей – с бо́льшим почтением, чем до этого своему господину. Она направилась к двери, и лорд Имгри, до этого стоявший на пороге, не зная, на что решиться, наконец вышел из комнаты. Аббатиса последовала за ним, захлопнув за собой дверь.

Мэрим застонала. Лицо ее горело, как в лихорадке, дышала она тяжело, урывками. Я поставила поднос на стол, с помощью мерной ложечки наполнила рюмку и, взяв ее в руку, остановилась. После того, что я сделаю, назад пути не будет: либо мой план увенчается успехом, либо меня разоблачат и накажут – сурово накажут… Ну да прочь сомнения! Обняв Мэрим за плечи, я приподняла ее с подушек. Глаза ее были приоткрыты, она что-то пробормотала, но я не поняла ни слова. Я поднесла рюмку к ее губам, и Мэрим безропотно проглотила содержимое.

– Умница.

Я обернулась – и увидела Сассию. Дверь за ее спиной была плотно закрыта. Сассия шагнула ко мне:

– Тебе понадобится союзник.

Это я и сама знала, вот только зачем…

– Зачем мне это, Гиллан? – закончила мою мысль Сассия. – Во-первых, мне не безразлична судьба этой наивной пташки. – Она подошла к изножью кровати и взглянула на Мэрим. – Такие, как она, боятся вылетать в большой мир, уверенные, что первый же порыв ветра переломает им крылышки. А вот мы… мы с тобой птицы совсем другой породы…

Я снова уложила Мэрим на подушки и поднялась с кровати, держа в пальцах опустевшую рюмку. К моему большому облегчению, рука у меня не дрожала.

– А во-вторых, Гиллан, я знаю тебя намного лучше, чем ты думаешь. Норстед для тебя хуже тюрьмы. Останешься здесь – и…

– …покроюсь вековечной пылью, как и эти стены, – невольно сорвалось с моих губ.

Я не осознавала, что говорю вслух, пока не услышала тихий смешок Сассии.

– Вернее и не скажешь.

– Но, госпожа, почему вас так заботит моя судьба?

Она нахмурилась:

– Не знаю, Гиллан. Мы с тобой никогда не были близки, но отчего-то именно тебе я хочу помочь. Ты выбрала опасный путь. Я поступила бы точно так же, будь на то моя воля.

– Неужели?

Она улыбнулась:

– Я тебя удивила?

По правде говоря, ничуть. Я тут же представила себе, как Сассия, не проронив ни слезинки, садится в седло, готовая без раздумий расстаться с привычной жизнью и отправиться навстречу неведомому.

– Мы с тобой одного поля ягоды, – сказала Сассия. – Жизнь в аббатстве не для тебя, а раз уж в Высшем Холлаке у тебя больше ничего нет…

– Ничто не мешает мне с легким сердцем уехать отсюда и выйти замуж за колдуна-оборотня?

– Точно, – снова улыбнулась Сассия. – Я так тебе завидую. Ты представь только, какое славное приключение тебя ждет!

В этом она была права.

– А теперь к делу, – сказала она поспешно. – Сколько продлится действие зелья? И каков твой план?

– Это снотворное. Чуть позже я дам ей еще. Она проспит сутки, может, дольше, а когда проснется – будет спокойна и полна сил.

– Но если она останется здесь… – Сассия с задумчивым видом прижала палец к губам.

– Ее обнаружат и сразу заподозрят неладное. Поэтому я уведу ее к себе – сразу же, как пробьет час Великого молчания.

Сассия кивнула:

– Отлично придумано. Ты выше, чем Мэрим, но в утренних сумерках этого никто не заметит. Наденешь ее плащ, а на лицо опустишь вуаль. Навряд ли лорд Имгри станет требовать, чтобы ты выставила на всеобщее обозрение заплаканное лицо. Однако у дверей часовни будет ждать аббатиса, чтобы благословить невест…

– В темноте она меня не узнает, а если снегопад не прекратится, то и подавно. Ничего не попишешь – иногда приходится уповать на счастливый случай.

– Пусть так, – согласилась она. – Но все, что в моей власти, я исполню сама, не дожидаясь милости судьбы!

Уложив Мэрим на кровать в своей спальне, я принялась облачаться в наряд, который принесла мне Сассия. Теплое белье, платье для верховой езды из нежнейшей серебристо-серой ткани, плащ в тон и, наконец, накидка с гербом: алый с золотом гиппогриф, гарцующий над зелено-голубой вздыбленной полосой моря.

Волосы я заплела в тугую косу, сверху накинула вуаль, так чтобы она падала на лицо, и капюшон.

– Меня бы тебе провести не удалось, – подвела итог моим стараниям Сассия. – По счастью, лорд Имгри с племянницей едва знаком, не говоря уже о его свите и невестах. Запомни: ты ничем не должна выдать себя, пока вы не преодолеете бо́льшую часть пути. Когда обман раскроется, лорд Имгри не посмеет повернуть назад – у него не останется на это времени. Не бойся, он не причинит тебе вреда: он обещал Всадникам тринадцать невест и от обещания своего не отступится.

Я вздрогнула, представив себе, чем может обернуться для меня гнев лорда Имгри, однако ничем не выдала Сассии своего страха.

– Желаю тебе удачи, Гиллан.

– Спасибо, она мне понадобится, – отрывисто поблагодарила я и подняла с пола сумку со снадобьями.

Я знала, что все делаю правильно, и, даже будь у меня такая возможность, ни за какие блага не отказалась бы от задуманного.

Остаток ночи я провела в спальне Мэрим. Поспать мне удалось совсем немного, но благодаря снадобью – одному из тех, которыми была полна моя сумка, – я чувствовала себя бодрой и отдохнувшей.

Когда в дверь постучали, я закрыла лицо вуалью и взяла плащ. Я ждала.

– Готова? – прошептала Сассия.

Я вышла в коридор. Сассия обхватила меня рукой за плечи, словно утешая, и мы направились в каминный зал. Шла я дрожа и пошатываясь, как и полагается человеку, убитому горем. В зале для нас были приготовлены лепешки и горячее питье, и, побуждаемая заботливыми уговорами Сассии, я съела больше, чем собиралась. Сассия тем временем шепотом поведала мне, что убедила подружек Мэрим не заговаривать с нею, ибо их сочувствие может запросто вызвать у бедняжки очередной приступ истерики. А поскольку вчерашний срыв Мэрим не был ни для кого секретом, все девушки единодушно послушались совета Сассии.

После завтрака ко мне подошел лорд Имгри, до сего момента старательно меня избегавший. Склонившись, чтобы казаться ниже, и тихонько плача, я последовала за ним на улицу, где меня ждало последнее испытание – благословение аббатисы. Я встала перед Юлианной на колени, подняла вуаль, подставив лоб для поцелуя, и в ужасе замерла, приготовившись к худшему. Однако аббатиса даже не изменилась в лице: она наклонилась, коснулась губами моего лба и произнесла:

– Ступай с миром, дочь моя.

И слова эти – я знала точно! – предназначались вовсе не Мэрим.

Когда аббатиса благословила последнюю из нас, лорд Имгри помог мне сесть в седло, и несколько минут спустя ворота Норстеда, в котором я провела почти десять лет своей жизни, захлопнулись за мной навсегда.

3

Глотка ястреба

С первых дней весны до поздней осени пологие холмы Норсдейла были застланы густым ковром из травы и цветов, а кусты и деревья радовали глаз нарядным одеянием. Теперь же это была заснеженная пустыня, суровая и неприютная, которую, словно черные шрамы, рассекали узкие полосы леса.

Ближе к Хэрроудейлу дорога сузилась. Освоение этих девственных земель началось давно, еще до войны: целые семьи устремлялись на север в поисках лучшей доли и оседали в этом благодатном краю. Но грянула война, и широкие дороги, по которым некогда проезжали бесчисленные повозки, груженные товарами и домашним скарбом, превратились в узкие, заросшие бурьяном тропы.

По пути мы хранили молчание. Лошадки наши были невзрачны и неуклюжи, не чета боевым лошадям лорда Имгри, однако необычайно выносливы. Сначала мы ехали компаниями по три-четыре человека – один-два сопровождающих на каждую пару невест, – но вскоре дорога сузилась настолько, что проехать по ней можно было лишь по одному.

Долго-долго сидела я в седле ни жива ни мертва, думая о том, что за спиной вот-вот раздастся топот копыт и нас нагонит всадник, высланный за мной из аббатства, объявит меня лгуньей и мошенницей и с позором увезет назад… Но почему аббатиса сразу меня не разоблачила? Неужели Мэрим ей так дорога, что она сама готова пойти на обман ради своей любимицы? А может, Юлианна не стала мне мешать, потому что была рада от меня избавиться? Вероятность того, что мы повернем назад, уменьшалась с каждым часом. Лорд Имгри уже дважды за утро советовался с нашим молчаливым проводником, и, стоило нам выбраться на более-менее ровный участок дороги, он тут же подгонял лошадь, побуждая и нас ускорить шаг. Я не представляла, как долго продлится наше путешествие, знала лишь, что место, где нас ждут, находится на границе с пустошами и само по себе столь примечательно, что не узнать его невозможно.

Дорога, петляя между редкими фермами Хэрроудейла, вела нас все дальше в горы. По пути нам не встретилось ни птицы, ни зверя, не говоря уж о человеке. В это неласковое время года люди редко выходят из домов: женщины коротают дни за рукоделием, мужчины – за делами, какие их душе угодны.

По крутому склону мы спустились в Хокердейл. Лорд Имгри с проводником остановились у пограничного поста, чтобы переговорить с несущими службу стражниками. Во время этой краткой передышки со мной поравнялась одна из невест.

– Долго еще они будут нас мучить? – спросила она, очевидно желая, чтобы ее слова достигли слуха лорда Имгри.

– Не думаю, – тихо ответила я.

Она нетерпеливо дернула за край вуали, и капюшон сполз назад, открыв мне ее лицо. Это была Килдас, о которой столь нелестно отозвалась вчера Толфана, но сейчас от ее цветущего вида не осталось и следа. Лицо ее выглядело увядшим, под глазами цвета морской волны пролегли черные тени, а вокруг пухлого рта собрались мелкие морщинки.

– Все-таки он тебя вынудил. – Килдас кивнула в сторону лорда Имгри. – Почему же ты за всю дорогу ни звука не проронила? Он что, так тебя запугал? Еще вчера ты клялась, что никуда не поедешь, а сейчас…

В ее голосе не было сострадания, одно лишь любопытство, будто, наблюдая за чужим горем, она меньше ощущала свое собственное.

– Ночью я все хорошо обдумала, – уклончиво ответила я.

Она рассмеялась:

– Видимо, даже чересчур хорошо: вчера твои крики слышали во всей деревне, а сегодня ты само спокойствие. Неужто смирилась с тем, что придется выйти за колдуна?

– А ты? – рассеянно спросила я.

Да уж, истерику, которую устроила вчера Мэрим, запомнят надолго, но меня это уже не касается – я не Мэрим, притворяюсь плохо и скоро наверняка себя выдам. Лорд Имгри пока не заметил подмены потому, что сейчас его заботит лишь одно – вовремя доставить невест к месту встречи, но скоро он поймет, что его одурачили, – и что тогда? Остается уповать лишь на его благоразумие, ведь без меня Великой Сделки не состоится…

– Я?

Голос Килдас вывел меня из задумчивости.

– Мне, как и всем нам, выбирать не пришлось. Но если эти Всадники похожи на наших мужчин – мне нечего бояться! – Она горделиво вскинула голову, прекрасно осознавая силу оружия, которым наградила ее природа. – Я знаю: от того, кто ждет меня, я не увижу зла!

– Какие они, эти Всадники? Тебе доводилось их видеть?

До сего момента все мои мысли крутились вокруг моего побега, и я не предпринимала никаких попыток выяснить, что за будущее мне уготовано. Пришла пора это исправлять.

– Видеть? – Килдас начала со второго вопроса. – Нет. В Долины они спускались лишь для очередного набега на войско Ализона, и то приходили только по ночам и никогда при свете дня. Какие они? Нам они являлись в человеческом обличье. А еще у них есть необыкновенная Сила… – Она осеклась и снова несколько раз дернула за вуаль, закрывавшую горло, словно пытаясь ослабить стянувший ее невидимый шнур. – Это все, что мне известно.

Слева от себя я услышала судорожный вздох, похожий на сдавленное рыдание. Оказывается, я и не заметила, как к нам присоединилась еще одна девушка, в наряде столь жалком, что рядом с блистательной Килдас она могла бы сойти за нищенку. Это была Солфинна.

– Хватит рыдать, Солфинна, – фыркнула Килдас. – Ты ничего не изменишь, можешь хоть ослепнуть от слез.

Солфинна пошатнулась в седле, будто ее хлестнули кнутом.

– Но ты едешь туда по своей воле, и потому ты достойнее всех нас, – мягко произнесла Килдас, по-видимому устыдившись собственной жестокости. – А коль уж ты веришь в силу молитвы, поверь и в то, что рано или поздно будешь вознаграждена за свою жертву.

– Так ты сама вызвалась? – спросила я.

– Я хотела… спасти семью. – Солфинна перевела дух, а когда вновь заговорила, голос ее звучал твердо. – Ты права, Килдас. Плакать от страха, исполняя то, что считаешь правильным, – значит отречься от всего, во что веришь. И все же много бы я отдала, чтобы хоть на день вернуться в Уоскот-Кип и увидеть мать и сестер. Увы, этому уже никогда не бывать.

– Но, выйди ты замуж за какого-нибудь лорда или капитана из южных Долин, ты бы тоже не вернулась, – тихо сказала Килдас.

– Я это знаю, – быстро ответила Солфинна. – Мы не выбираем себе мужей – такова наша судьба, из века в век. Радует одно: те, кого я больше никогда не увижу, больше ни в чем не будут нуждаться. И все же эти Всадники меня пугают…

– Но что, если взглянуть на это с другой стороны? – предложила я. – Сама подумай: они так отчаянно нуждались в женах, что даже согласились ввязаться в войну, лишь бы их заполучить. А если в твоих руках оказывается сокровище, ради которого ты рисковал своей жизнью, ты наверняка будешь беречь его как зеницу ока.

Солфинна уставилась на меня, усиленно сжимая и разжимая покрасневшие веки, словно прогоняя застившую глаза пелену. Килдас тихонько вскрикнула и подъехала ближе:

– Кто ты такая? – Она не спрашивала, а требовала ответа. – Ты не та подвывающая от страха девица, которую вчера силком уволокли в ее спальню!

Я решила, что притворяться перед ними мне незачем, да и бо́льшая часть пути уже позади – лорд Имгри ни за что не повернет назад.

– Ты права. Я не Мэрим…

– А кто же? – продолжала настаивать Килдас, тогда как Солфинна смотрела на меня круглыми от изумления глазами.

– Меня зовут Гиллан, в Норстеде я провела почти десять лет. Семьи у меня нет, и здесь я по своей воле.

– Но какой тебе от этого прок? – удивилась Солфинна.

– Есть кое-что и похуже, чем неизвестность.

– И что же? – спросила Килдас.

– Будущее, которое известно слишком хорошо.

Солфинна в ужасе отпрянула:

– Так ты совершила преступление…

– Не бойся, – засмеялась я. – Я бегу не от правосудия, а от жалкой жизни. Какая судьба была мне уготована, останься я в аббатстве? Стать послушницей? Но это не по мне, не таков мой характер. Мучительно тянулись бы мои дни, неотличимые один от другого, и до самого их конца я чувствовала бы себя несчастной узницей.

Килдас качнула головой:

– Да, думаю, так бы оно и было. Но что случится, когда он, – Килдас кивнула в сторону лорда Имгри, – узнает правду? Ты спутала ему все карты, а он не из тех, кто легко прощает подобное нахальство.

– Не сомневаюсь. Но время у него на исходе: он уже не сможет вернуться в Норстед за новой невестой, а дать Всадникам двенадцать девушек вместо тринадцати ему не позволит честь.

– А ты молодец, все просчитала! – рассмеялась Килдас.

– Тебя что же, совсем не страшат эти дикари? – спросила Солфинна.

– Я не боюсь того, что еще не случилось. Бессмысленно думать о тенях на вершине горы, пока ты стоишь у ее подножия, – храбро ответила я.

И пусть храбрость эта была напускной, я не призналась бы в этом даже самой себе.

– Отлично сказано, – похвалила меня Килдас, хотя голос ее прозвучал скорее насмешливо, чем одобрительно. – Пусть это правило и дальше бережет тебя от невзгод, сестра по несчастью… Ну надо же, кажется, нам все-таки позволят отдохнуть.

По приказу лорда Имгри его люди спешились и направились к нам, чтобы проводить нас в сторожевую башню. Внутри мы сгрудились у камина, подставляя ладони к огню; кто-то ходил по комнате, потягиваясь и разминая онемевшие ноги. Мы с Килдас и Солфинной стояли поодаль от всех, прихлебывая из кружек предложенный нам горячий суп. Я, как и всегда, старательно избегала лорда Имгри, а он, уверенный, по-видимому, в том, что племянница ненавидит его, считая единственным виновником своего нынешнего горестного положения, тоже держался в стороне от меня.

Мы еще не покончили с обедом – слишком громкое слово для столь скромной еды, – как лорд Имгри объявил:

– Снегопад в горах прекратился, пора ехать. У Глотки ястреба мы должны быть ровно через сутки, поэтому до крепости Кроф нужно добраться еще до заката.

По залу пробежал недовольный ропот, но открыто спорить с лордом Имгри никто не осмелился. Название Глотка ястреба мне ни о чем не говорило, наверное, это и была конечная цель нашего путешествия.

Когда мы прибыли в Кроф – военную крепость, которая теперь почти пустовала, – нам предоставили отдельную комнату, где нас ждали те же «удобства», которыми когда-то довольствовались защищавшие этот форт солдаты, – набитые соломой матрасы, лежавшие на голом полу.

Совершенно разбитая, я тут же провалилась в глубокий сон без сновидений. Среди ночи я резко проснулась, уверенная, что кто-то меня зовет, – кажется, это почтенная дама Алусан приказывала мне сделать что-то важное. Ощущение было столь реальным, что несколько секунд я оглядывалась по сторонам, не понимая, где нахожусь.

Усталости больше не было. Я ощущала лишь беспокойство, тревожное ожидание, какое охватывает человека всякий раз накануне решающей перемены в его жизни.

Проснулась и та глубинная часть моей души, которую я давно смутно осознавала и научилась не бояться, – мой Дар. В кои-то веки я не стала противиться ему, и все мое естество охватило радостное возбуждение – как после глотка крепкой травяной настойки, дарующего долгожданную бодрость телу и смелость духу.

Жаждая вырваться из этих стен на свежий воздух, я тихонько встала и облачилась в еще не просохшую одежду. Поеживаясь от неприятного холодка, я крадучись направилась к двери.

Килдас, спавшая на матрасе рядом со мной, шевельнулась во сне и что-то пробормотала, – кажется, это было чье-то имя. За дверью слышалась тяжелая поступь стражника. Дождавшись, когда шаги удалятся, я приоткрыла дверь и выскользнула в коридор. В это же мгновение стражник, дошагав до конечной точки своего пути, начал разворачиваться. Еще доля секунды – и он меня заметит! И тут я, повинуясь едва осознаваемому порыву, впилась в него немигающим взглядом, отчаянно желая, чтобы он меня не увидел…

И он не увидел! Я юркнула в боковой коридор и прислонилась к каменной стене. Обессилевшая, не смея до конца поверить в случившееся, я с наслаждением смаковала это новое для себя ощущение – смесь удивления, восторга и триумфа. Потом я поднялась по лестнице и очутилась на открытой террасе. Небо было затянуто рваными облаками, сквозь которые просачивался серебристый лунный свет. В лицо мне дул свежий ветер, навевавший мысли о далеких землях, диких и свободных. Вот только я больше не чувствовала ни восторга, ни радостного предвкушения, погнавших меня сюда, – лишь пронизывающий холод, от которого наброшенный на плечи плащ ничуть не спасал. Я поежилась на ветру и попятилась к двери.

– Что ты здесь делаешь?

Я не могла бы спутать этот голос ни с чьим другим. По непостижимой воле случая лорду Имгри сегодня тоже не спалось.

– Хотела подышать свежим воздухом… – выпалила я первое, что пришло в голову.

Обернувшись, я заслонила глаза рукой, потому что он направил на меня ослепительный свет ручной лампы. Очевидно, он рассмотрел герб на плаще, потому что его рука метнулась вперед и схватила меня за плечо с карающей силой, притягивая ближе к себе.

– Глупая, глупая девчонка! – В стальном голосе на сей раз проскользнули нотки тревоги.

Отчего-то это придало мне уверенности. Я убрала руку от лица и смело взглянула ему в глаза.

– Ты не Мэрим. – Не отпуская меня, он поднес лампу ближе. – Тебя вообще не было среди невест. Кто ты такая?

Его пальцы, словно стальные когти, впились в мою плоть, и я едва сдержалась, чтобы не взвыть от боли.

– Я одна из них, господин. Я Гиллан из Норстеда…

– Так эти мерзкие ведьмы меня обманули…

– Вовсе нет, господин. – Я не стала высвобождаться из его железной хватки – это было бесполезно, – но, как могла, расправила плечи. Думаю, он никак не ожидал, что я стану ему перечить, потому на мгновение замешкался. – Они здесь ни при чем. Я все сделала сама…

– Ты? Да что ты о себе возомнила? Ты горько пожалеешь о содеянном.

Я снова призвала на помощь всю свою волю. Не для того, чтобы заставить этого человека, подобно тому стражнику, подчиниться моему желанию (я знала, что на сей раз у меня ничего не выйдет), но для того, чтобы защитить себя.

– Время для сожалений уже прошло. Или еще не наступило. – Я тщательно выбирала слова, стремясь завладеть его вниманием. – Однако в любом случае, господин, сейчас оно не на вашей стороне. Задумаете повернуть назад или отослать меня в Норстед с кем-то из ваших людей – и позора вам не избежать. В Глотке ястреба ждут невест – и их должно быть ровно тринадцать.

Лорд Имгри с силой тряхнул меня, а потом отшвырнул от себя с такой легкостью, будто я была не тяжелее тряпичной куклы. Я упала на колени в снег, у самого парапета. Думаю, если бы я перелетела через край и исчезла в пропасти, лорд Имгри не стал бы возражать против такого исхода.

Я поднялась на ноги. Пусть я была до смерти напугана, тело мое сотрясала дрожь, а плечо пылало от боли, я вскинула голову и встретилась взглядом с лордом Имгри:

– Мой господин, вы обязались предоставить одну из невест. Вот она я. И если потребуется, я присягну, что оказалась здесь по вашей воле. Мэрим же, эта необычайная красавица, остается у вас, и рано или поздно вы подыщете ей удачную партию. Так неужто вы считаете, что и правда понесли урон?

Лорд Имгри тяжело дышал, словно человек, долго преследуемый неприятелем и наконец загнанный в угол. Однако я не ошиблась: он был из тех людей, кто умеет забыть об унижении и обуздать эмоции, если они мешают осуществлению его планов. Высоко держа лампу, он не спеша направился ко мне. Я знала, что самое страшное позади и лорд Имгри уже раздумывает над моими словами.

– Так, значит, Гиллан. – Мое имя из его уст прозвучало грубо и мрачно. – Но можешь ли ты быть невестой?

– Я девственница, мой господин, и мне навряд ли больше двадцати лет. Я была пленницей Ализона. Лорд Фурло из Тэнтопа освободил меня и взял к себе на воспитание. Он полагал, что Гончие оставили меня в живых неслучайно. Возможно, причиной тому было мое благородное происхождение.

Лорд Имгри тем временем нахально разглядывал меня с головы до ног. Это было гадко и непристойно, и он это прекрасно сознавал. Думаю, о том, что внутри у меня все кипит от гнева, он тоже догадывался. Впрочем, навряд ли мои переживания были хоть сколько-нибудь ему интересны.

– Ты права – время не ждет. Они получат тринадцать невест. Готовься, девочка: все может обернуться вовсе не так, как ты надеялась.

– Тот, кто ничего не ожидает, не ведает разочарования, – резко ответила я.

По его лицу пробежала легкая тень.

– Откуда Гончие взяли тебя? – Впервые в его голосе прозвучал интерес ко мне как к личности, а не безликой пешке в его игре.

– Этого я не знаю. Я помню лишь, как плыла на каком-то корабле, его бросало на волнах, словно щепку. Помню порт, где нашел меня лорд Фурло. Больше ничего.

Это была чистая правда.

– Гончие ведут войну и за морем. Эсткарп! – Последнее слово он произнес резко и громко, словно желая увидеть мою реакцию, может, даже уличить меня во лжи.

– Эсткарп? Это враги Ализона? – предположила я, поскольку понятия не имела, что означает это слово.

Лорд Имгри пожал плечами:

– Так говорят. Но сейчас это не имеет значения. Ты сделала свой выбор и исполнишь то, что должна.

– Большего я и не прошу, мой господин.

Зловеще ухмыльнувшись, он отвел меня назад в спальню. Втолкнув меня внутрь, он приказал стражнику ни на шаг не отходить от двери. Я пробралась к своему матрасу и легла. То, чего я страшилась больше всего, позади, теперь можно поразмышлять и о другом… Теперь я думала о том, кто будет ждать меня у Глотки ястреба.

Живя в аббатстве, я видела мужчин очень редко, лишь когда родственники мужского пола наносили визит девушкам, нашедшим здесь временное убежище, – да и то издалека, поскольку во время таких визитов я, как и почтенные дамы, не выходила из своей комнаты. Поэтому о мужчинах я не знала ровным счетом ничего, что, впрочем, было обычным делом и среди благородных девиц.

В сознании каждой девушки смутно маячит мысль о замужестве, но чаще всего оно кажется делом слишком уж отдаленного будущего. Бывает, однако, и так, что судьба девицы решается чуть ли не с детства, и тогда, слушая разговоры о предстоящем ей выгодном союзе, она узнает о замужестве намного больше сверстниц. Можно смело сказать, что я в нашей компании была самой несведущей, ведь почтенные дамы, среди которых я воспитывалась, были бесконечно далеки от этого вопроса. Поэтому, когда я пыталась нарисовать себе, что меня ожидает, мне было совершенно не на что опереться. Страхов невест я не разделяла, ибо и обычные мужчины, и Всадники были для меня выходцами из одного и того же непостижимого племени. Оставалось лишь следовать собственному совету: не бояться того, что еще не наступило.

Поутру мы тронулись в путь. Лорд Имгри не обронил ни слова о том, что произошло между нами ночью. Я снова тщательно укрыла лицо вуалью, чтобы не вызвать подозрений среди девушек, но, думаю, все они были столь глубоко погружены в себя, в собственные надежды и страхи, что, даже не сделай я этого, никто бы не обратил на меня внимания.

Насколько мне позволяла судить моя осведомленность, мы были уже далеко за пределами Долин. Тропа, достаточно широкая, чтобы по ней могли пройти два пони в ряд, вела нас по крутому склону вниз, в мрачную, припорошенную снегом равнину. Деревья здесь были низкорослые, с кривыми стволами; кое-где сквозь тонкий слой снега щетинился кустарник, то тут, то там проглядывали пучки жухлой травы.

Через реку был перекинут мост – грубое творение рук человеческих из досок и вогнанных в дно столбов, – но на другом берегу мы не встретили никаких следов людского присутствия. Нам снова предстоял подъем, на сей раз более крутой, чем раньше. Преодолев его, мы увидели некое подобие укрытия, сложенное из камней, и яму, почерневшую от огня. Здесь мы остановились. Вскоре к нам подъехал лорд Имгри с проводником и одним из провожатых.

– Вы останетесь здесь, – объявил он.

С этими словами он развернулся и вместе со своими спутниками поскакал к видневшейся впереди расселине между двумя высокими скалами. Мы спешились. Двое оставшихся мужчин разожгли костер и выдали нам еды, однако мы были так вымотаны дальней дорогой и взволнованы, что едва к ней притронулись.

– Это и есть Глотка ястреба, – сказала Килдас, показывая рукой на расселину. – Но что-то я не вижу женихов, радостно приветствующих своих долгожданных невест.

Едва она договорила, как из расселины, разгоняя сгустившийся мрак, брызнул свет. Не желтый свет лампы и не красноватые отблески костра, а зеленоватое сияние, подобного которому мне еще никогда не доводилось видеть. На его фоне чернели три знакомые фигуры, но больше никто не появлялся.

– Да уж, – буркнула Килдас. – Гостеприимство у них явно не в чести.

– А вдруг… – пролепетала с надеждой Солфинна, – вдруг они решили…

– …что и без невест обойдутся? И не мечтай, – жестко отрезала Килдас. Лицо ее внезапно будто постарело. – Мы не в сказке, глупо ждать счастливого конца. А напрасные надежды в итоге лишь разобьют тебе сердце.

Мы еще долго стояли у костра, с благодарностью принимая его тепло, однако вздрагивали всякий раз, как обращали взгляды на расселину, озаренную странным зеленоватым светом.

4

Дары Единорога

– Знаете, какая сегодня ночь?

Девушка, задавшая вопрос, откинула вуаль и сдвинула назад капюшон. Пряди светлых волос свободно упали на лицо. Я ее узнала: это была Алдит – прошлой ночью она спала на матрасе слева от меня.

Килдас ответила:

– Если ты о том, что сегодня последняя ночь уходящего года…

– Именно об этом. Наступает год Единорога.

– Некоторые расценят это как добрый знак, – сказала Килдас. – Ведь Единорог – хранитель дев и невинных душ.

– Сегодня ночью, – едва слышно произнесла Солфинна, – мы бы собрались в главном зале, увешанном гирляндами из плюща и остролиста. Остролистом бы украшали себя мужчины, а плющом – девушки. Вместе мы подняли бы чашу во славу грядущего года и предали бы пламени соломенного человека. Мы жгли бы благоухающие травы, чтобы уродились хлеба, а удача не обходила стороной наш дом…

Однажды мне довелось побывать на таком празднике и видеть обряды, о которых говорила Солфинна, – бесхитростные, но столь важные для тех, кто зависит от благосклонности природы. Сегодня ночью их будут справлять в каждом жилище – и в крестьянском доме, и в богатом поместье, и лишь в аббатстве не будет ни веселья, ни ритуального сожжения соломенных кукол – почтенные дамы не признают языческих традиций.

– Хотела бы я знать, похожи ли их обычаи хоть в чем-то на наши. – Голос Килдас отвлек нас от воспоминаний. – Пламени они не поклоняются – сама его природа чужда их миру. Каким богам молятся эти Всадники? А вдруг у них и вовсе нет никаких богов?

Солфинна тихонько ахнула:

– Нет богов? Но как может человек жить, не полагаясь на силу более великую, чем он сам?

Алдит презрительно рассмеялась:

– Ты судишь их по нашим меркам, но кто тебе сказал, что они люди? Глупышка, ты до сих пор ничего не поняла? Давным-давно пора забыть о доме и прошлой жизни. Тебя, как и всех нас, ждет совсем иной мир – такова уж немилосердная воля звезд.

– Почему ты убеждена, что иное непременно таит в себе зло? – спросила я ее. – Если повсюду выискивать одних лишь недругов, в конце концов начнешь шарахаться от собственной тени. Сами подумайте: если отбросить все домыслы и слухи, что нам в действительности известно о Всадниках?

Девушки наперебой принялись отвечать. Килдас, послушав этот невразумительный хор, рассмеялась:

– «Говорят»? А кто говорит? Назовите мне хоть одно имя! Нет, права наша подруга. О Всадниках мы знаем лишь то, что донесла до нас молва. На деле же мы не видели от них никакого зла, напротив, они согласились отомстить за нас нашему врагу и заключить с нами договор. Скажите мне: чем вольный странник, черноволосый и одетый в серое, отличен от белокурого Всадника в алом плаще? Ведь внутри и того и другого течет красная кровь, а в телах из одной и той же плоти обитает душа, и оба они важны для земли, которая их носит. Так почему же Всадники должны быть от нас отличны и внушать нам ужас?

– Да потому, что они не люди! – воскликнула Алдит.

– Откуда ты это знаешь? Да, они наделены Силой, которой нет у нас, но разве таланты, присущие людям, каждый разделяет в равной мере? Положим, одна из нас вышивает столь искусно, что кажется, будто цветы на ее канве источают аромат, а птички вот-вот зальются трелями; другая, стоит ей тронуть струны лютни и запеть, способна погрузить нас в сладкие грезы или глубокую тоску. Есть великое множество талантов, о которых мы даже не слышали, но означает ли это, что тот, кто владеет ими, – не человек?

Верила Килдас сама в то, что говорила, или нет, но от ее слов всем нам стало немного легче.

– Госпожа Алдит, – вступила я в их разговор, – на вашем табарде я вижу саламандру, уютно свернувшуюся среди языков пламени. Скажите, вы видели подобное существо в природе? Или, быть может, для вас и вашего дома – а также его друзей и недругов – это изображение означает нечто большее, нежели обычную горящую в огне ящерку?

– Оно означает: «Мы можем оказаться в опасности, но нас не уничтожить», – последовал быстрый заученный ответ.

– Я также вижу здесь василиска, феникса, виверну… Должна ли я заключить, что все эти создания действительно существуют? Навряд ли. Скорее они несут в себе некое послание, идею, отразившую дух каждого из домов. И если это так, разумно предположить, что у тех, к кому мы идем, тоже есть особые символы, непонятные и пугающие для тех, кто в них не разбирается. Согласны?

Так я, воодушевившись речью Килдас, попыталась рассеять страх, сгустившийся в девичьих сердцах. Не думаю, однако, что я преуспела: свет в расселине по-прежнему не угасал, лорд Имгри со своими спутниками все не возвращался, и единственное, что оставалось этим бедным пташкам, – истязать себя мыслями и бояться еще больше.

Мы сидели на камнях вокруг костра, когда наконец вернулся один из спутников Имгри и сказал, что мы должны немедленно отправляться в Глотку ястреба. Взволнованные и испуганные, мы последовали его приказу.

Однако и там нас никто не встретил. В глубине расселины было раскинуто несколько шатров. Пол и скамьи в них были устланы звериными шкурами, а в самом большом стоял низкий длинный стол, заставленный яствами.

Мы расселись и принялись утолять голод. Хлеб с ягодами, копченое мясо, орехи в меду – наши гостеприимные хозяева устроили нам настоящий пир. Я завороженно пробежала пальцами по устилавшей скамью серебристой шкуре с темно-серыми пятнами: мех был нежен, точно шелк, наряд из такого с гордостью носила бы даже самая знатная дама.

Когда мы закончили трапезу, лорд Имгри, сидевший во главе стола, поднялся со своего места. Я вдруг почувствовала, как между нами и этим хмурым человеком выстраивается невидимая стена. Он покидает нас, мелькнула в моей голове мысль, но на сей раз она не вызвала страха, наоборот, я снова ощутила этот странный порыв – нужно куда-то бежать, что-то делать… Но куда и что – в этом я не отдавала себе отчета.

– Послушайте меня. – Голос его прозвучал слишком резко и мрачно, и все мы тут же притихли. – Завтра поутру вы услышите, как трубит горн. Это условный сигнал. Ступайте по тропе, что начинается от этого шатра, и придете к вашим мужьям…

– Но постойте… – запротестовала Солфинна. – Как же церемония, благословение Чашей и Пламенем…

Губы Имгри изогнулись в бледном подобии улыбки.

– Вы покинули мир, где чтут Чашу и Пламя, госпожа. Здесь царят другие обычаи, но брак, заключенный в соответствии с ними, столь же свят и нерушим. Итак… – Он умолк и посмотрел по очереди на каждую из нас, включая меня, впрочем на мне его взгляд остановился не дольше, чем на остальных. Потом поднял руку, в которой, отразив зеленоватый свет ламп, блеснул кубок. – Сейчас я говорю с вами как отец! Да будет благосклонна к вам судьба!

И, не дожидаясь ответа на свое отеческое благословение, лорд Имгри быстро удалился.

– Да будет так. – Я поднялась со своего места, и все двенадцать пар глаз с изумлением воззрились на меня. – Думаю, лорда Имгри мы больше не увидим.

– Так что же – нам идти к этим Всадникам в одиночку?.. – послышался чей-то ропот.

– В одиночку? – недоуменно переспросила я.

Тут мне на помощь поспешила Килдас:

– Что ты такое говоришь, глупышка? Нас тринадцать! К тому же оглянись – неужто ты считаешь, что нам оказали недостойный прием?

Она поднесла к лицу край покрывала из черного меха, в ворсинках которого, казалось, переливаются крошечные бриллианты.

Вопреки моим опасениям, брошенные на произвол судьбы невесты не взбунтовались. Поговорив немного, они начали готовиться ко сну, причем вели себя так, будто наутро их ожидала самая настоящая свадьба. Каждая была погружена в собственные мысли, и время от времени на лице то одной, то другой появлялась тень улыбки. Я же, накрывшись серебристым мехом, почти сразу погрузилась в сон.

Спала я крепко и проснулась лишь с первыми лучами солнца.

– Гиллан!

У входа в шатер стояла Килдас, и вид у нее был встревоженный.

– Взгляни на это.

Я нехотя покинула свое уютное меховое гнездышко и подошла к ней. Наши лошади исчезли, а второй шатер был пуст.

– Похоже, они испугались, что мы вздумаем бежать, – заметила я.

Килдас улыбнулась:

– Как по мне, то напрасно. А ты как думаешь, Гиллан?

Она была права: даже если бы мне посулили золотые горы за возвращение в Норстед, я и тогда не согласилась бы свернуть с избранного пути.

– Хорошо еще они не забрали с собой наши наряды, – Килдас кивнула на лежащие на земле свертки, – и нам не придется краснеть за себя перед нашими мужьями. Что ж, не будем терять время.

И, повернувшись к невестам, которые уже начали пробуждаться ото сна, воскликнула:

– Вставайте! Приветствуйте Единорога и принимайте его дары!

В пустом шатре для нас были приготовлены чаши из странного материала, с виду напоминающего рог, и кувшины с теплой ароматной водой. Мы умылись, затем разделили между собой содержимое свертков и переоделись, так что теперь каждая из нас, даже та, что покинула отчий дом в лохмотьях, выглядела как наследница знатного рода.

Мы с аппетитом позавтракали. Килдас предложила пригубить вина за удачу, и, едва мы поставили кубки на стол, вдалеке протрубил рог. Это не было сигналом к началу охоты, вовсе нет – скорее в нем слышалось дружеское приветствие и приглашение.

– Идем?

– Да, медлить нет нужды, – промолвила Килдас. – Пора нам встретиться с судьбой лицом к лицу.

Мы вышли из шатра – и очутились в облаке густого тумана. Весь мир скрылся за непроницаемой белой пеленой, лишь тропа по-прежнему была хорошо видна. Мы с Килдас пошли первыми, за нами, опустив вуали и придерживая юбки, чтобы они не подметали землю, поспешили остальные. Никто из нас уже не испытывал страха и сомнений.

Всего рог трубил три раза. Второй сигнал мы услышали, когда расселину за нашими спинами поглотил туман, а третий – когда тропа оборвалась. Но в это же мгновение белая завеса перед нами отступила, словно ее отдернула гигантская рука, и нашим взорам предстало удивительное зрелище. Перед нами расстилалась ярко-зеленая поляна, на дальнем ее краю рос кустарник, образуя стену с аркой, увешанную цветами – белыми и золотыми колокольчиками. От них исходил тонкий аромат свадебных венков.

Но самым поразительным было другое. Повсюду на земле лежали плащи, прекраснее которых никому из нас в жизни не доводилось видеть. Каждый был сшит из великолепной ткани и украшен изумительным, неповторимым узором и драгоценными камнями.

И вдруг случилось и вовсе невероятное: пока я созерцала эту картину, она изменилась. Я словно бы видела два слоя, наложенные друг на друга: верхний – зеленая трава, цветущая арка и плащи невероятной красоты, но под ним – бурая земля, устланная жухлой травой, ощетинившийся голый кустарник, а плащи… под сияющими камнями и вышивкой темнело грубое полотно, того же цвета, что и земля, с вереницами рун, значение которых было мне неизвестно.

Однако, взглянув на своих подруг, я поняла, что их зрению доступна лишь иллюзия: позабыв обо всем на свете, они, с жадностью и восхищением смертных созданий, взирали на предложенную им роскошь, и лица их светились от счастья. Я знала, что не смогу вырвать их из власти чар, да и не хотела этого.

Первыми на поляну поспешили Килдас и Солфинна, через мгновение, влекомые каждая к какому-то одному из плащей, их примеру последовали и остальные. Килдас выбрала голубой, с прекрасным неведомым зверем, вышитым драгоценными камнями. Прижимая его к груди, точно самое дорогое ее сердцу сокровище, она решительно направилась к арке и, шагнув в нее, растворилась в тумане. За нею ушла Солфинна, потом Алдит, и так, одна за одной, все они покинули меня. Я растерянно огляделась: если не потороплюсь – могу навлечь на себя беду, но как же сделать выбор, если все плащи одинаковые? Однако, присмотревшись внимательнее, я поняла, что надписи на них отличаются числом и размером рунических знаков.

И тут мое внимание привлек плащ, лежавший в стороне от прочих, на самом краю поляны. Руны на нем были начертаны отдельно друг от друга, а не связаны в единую строку. Я сосредоточилась, пытаясь увидеть наведенную на него иллюзию. На мгновение мне почудилось какое-то крылатое существо из кристаллов на голубом или зеленом фоне, но затем видение исчезло. Этот плащ, единственный из всех, привлек мое внимание. Отчего-то я знала, что действовать нужно быстро, иначе мое отсутствие вызовет подозрения.

Я пересекла скованный морозом клочок земли, подняла плащ и поспешила к арке из голых переплетенных ветвей. На поляне осталось еще с полдюжины плащей: руническая вязь на них побледнела, а потом и вовсе исчезла.

Войдя в арку, я услышала заливистый смех – где-то за этой белой пеленой пировали и веселились. Однако я никак не могла определить, откуда исходят эти звуки, – стоило мне двинуться в их направлении, как они раздавались уже с другой стороны. Я угодила в ловушку! Мое беспокойство росло, и все самые жуткие слухи о Всадниках всплывали в памяти. Тяжелый плащ оттягивал мне руки, жесткий серо-белый мех опушки неприятно колол кожу. Я продрогла, а тонкое промокшее платье ничуть не спасало от холода.

Вдруг в тумане перед собой я увидела черный силуэт. Кто-то подкрадывался ко мне, словно дикий зверь, – а может, это и был зверь? Существо шло на двух ногах, как человек, – но вдруг у него звериный лик? Ведь Всадники – оборотни, это каждому известно. Но если мои подруги повстречали здесь чудовищ, отчего же тогда то и дело доносятся до меня радостные девичьи голоса?

Существо приблизилось, и мне стало ясно, что на плечах у него вполне человеческая голова. Я опустила глаза: плащ, который я удерживала в руках из последних сил, был по-прежнему бурого цвета, а значит, сейчас я видела незнакомца в его истинном обличье.

Наконец завеса тумана между нами истончилась и окончательно рассеялась, и я смогла рассмотреть того, кто пришел за мной. Довольно высок, но воины-горцы намного выше; тело стройное и гибкое; лицо с острым подбородком гладкое, словно у юноши, вот только зеленые глаза под косыми бровями вовсе не юные – в них будто скопилась тысячелетняя усталость. На лбу лежала прядь черных густых волос. Я не могла бы назвать его красивым, равно как и некрасивым. Попросту он был другой.

Он был одет в кольчугу, которая доходила ему до середины бедер, и плотно прилегающие бриджи из серебристой шкуры с коротким мехом – такую же я видела в шатре. На ногах была обувь из шкуры чуть более темного оттенка. Талию обхватывал ремень из какого-то мягкого материала с большой пряжкой, украшенной неведомыми мне молочно-белыми самоцветами.

Таким впервые предстал передо мной Херрел, Всадник-оборотень.

– Мой господин? – пролепетала я, решившись первой нарушить молчание.

Он улыбнулся, хотя улыбка эта походила скорее на кривую ухмылку.

– Моя госпожа. – В его голосе слышались насмешливые нотки, но почему-то я знала, что причина насмешки вовсе не во мне. – Если ты и вправду держишь в руках мой плащ, значит мне удалось совершить невозможное. – Он забрал у меня плащ и пару раз его встряхнул. – Я Херрел.

– А я Гиллан, – ответила я и растерянно умолкла. Я понятия не имела, что теперь должна делать, ведь так далеко я не заходила даже в своем воображении.

– Добро пожаловать, Гиллан.

Он развернул плащ и накинул мне на плечи, завернув меня в него от горла почти до самых пят.

– Я беру тебя в жены, Гиллан, если таково твое желание.

Он ясно давал мне понять, что я вправе отказаться от своего выбора, но я была твердо намерена довести начатое до конца.

– Таково мое желание, Херрел.

Некоторое время он стоял не шевелясь, как будто ожидая чего-то, а потом вдруг подался вперед и резко произнес:

– Что у тебя на плечах, Гиллан?

– Плащ цвета земли, отороченный мехом…

Он издал тихий возглас:

– А кто я в твоих глазах, Гиллан?

– Мужчина, юный лицом, но древний душой; на тебе меха и кольчуга с поясом, на нем серебряная пряжка с белыми камнями; у тебя черные волосы…

Слова мои гулко отдавались в зловещей тишине. Рука его вдруг метнулась к моему лицу и сорвала вуаль с такой силой, что волосы, заплетенные в косу, разметались по спине и плечам.

– Кто ты такая?

Голос его теперь звучал почти так же жестко, как у лорда Имгри во время нашей с ним встречи на террасе.

– Мне лишь известно, что имя мое – Гиллан. – Я решила, что скрывать от него правду бессмысленно. – Пленницей я прибыла издалека на вражеском корабле, лорд из Высшего Холлака удочерил меня, а здесь я нахожусь по своей собственной воле.

Он бросил вуаль на землю и принялся чертить в воздухе линии, которые, слабо мерцая, складывались в какой-то непонятный мне знак. Улыбка слетела с его губ, лицо сделалось суровым, словно он приготовился к битве.

– Не случай свел нас, Гиллан, а судьба. Но послушай меня: ты должна видеть обычным зрением – истинное зрение сейчас опасно.

Как это сделать, я не знала, поэтому просто попыталась увидеть под ногами зеленую траву, яркие краски вокруг себя. Сначала у меня ничего не выходило, но затем картина перед моими глазами снова как будто расслоилась. Через несколько мгновений я уже стояла посреди дивной поляны, где царила весна, с плеч моих ниспадал роскошный сине-голубой плащ, усыпанный сияющими самоцветами, а мужчина, которого я видела перед собой, был пленительно красив. И все же я отметила про себя, что предыдущий его облик нравился мне больше.

Он молча взял меня за руку, и, пройдя сквозь арку, мы очутились в месте еще более чудесном. Здесь, среди цветущих деревьев, на ковре из изумрудной травы, сидели мои подруги, каждая в компании мужчины, наружностью схожего с Херрелом. Муж и жена ели из одного блюда – таков же был и свадебный обычай Долин.

Поодаль от них стояли мужчины, которым посчастливилось меньше, но их, казалось, никто не замечал. Все они повернули голову, удивленно глядя на нас, а один, что-то сдавленно крикнув, бросился было к нам, но другие оттеснили его назад. Херрел привел меня на крошечную полянку, огороженную сладко пахнущим кустарником, и исчез, но совсем скоро вернулся с хрустальными бокалами и золотым блюдом с яствами.

– Смейся, – тихо приказал он мне. – Разыграй из себя счастливую невесту. Вокруг много лишних глаз, а нам нужно о многом поговорить – но ни слова из нашего разговора не должно достичь чужих ушей.

Я отщипнула кусочек хлеба и, с трудом проглотив его, заставила себя улыбнуться и даже рассмеяться, ни на мгновение не упуская из виду все, что происходило вокруг.

5

Испытание магией

Херрел тоже улыбнулся и поднял кубок, наполненный янтарным вином.

– Со мною тебя ждет счастливая судьба! – нарочито громко провозгласил он.

– Постой, – тихо произнесла я, – почему ты сказал, что вокруг много лишних глаз и ушей?

Он осушил кубок, я сделала то же самое, но, пока пила, не отрываясь смотрела ему в глаза.

– Потому что, миледи, так оно и есть. Он не должен был приглянуться ни одной из вас. – Херрел провел рукой по плащу из восхитительной ткани, спадавшему с моих плеч. – По закону Стаи мне не могли запретить оставить на поляне свой плащ. Однако ни Халс, ни Хирон не верили, что я заполучу невесту, – я ведь здесь самый бестолковый и неудачливый. Вот кого ты выбрала себе в мужья, Гиллан.

В его словах не было ни стыда, ни боли, словно он уже давно смирился с когда-то вынесенным ему приговором.

– Этого не может быть…

– Не забывай улыбаться! – Он отломил кусок лепешки. – Ты говоришь это из чистой вежливости, госпожа.

– Я говорю то, что думаю.

Лицо его внезапно стало серьезным, и он посмотрел мне прямо в глаза. Казалось, он глядит в самую мою душу и беспрепятственно читает даже те мысли, в которых я сама себе пока не отдаю отчета. Вдруг из груди его вырвался тяжелый вздох.

– Ты ошибаешься. Пусть я и одной с ними крови, но не такой, как они. Они без труда добиваются желаемого, я же вечно терплю неудачу, а Сила, которой наделены мы все, временами мне не повинуется. Ты вышла замуж за того, кто всеми презираем, Гиллан.

Я прикоснулась к плащу:

– Похоже, на сей раз тебе удалось подчинить эту Силу.

Херрел кивнул:

– Тем самым я преступил грань дозволенного.

– И потому боишься, что грядет нечто ужасное?

Навряд ли он действительно боялся. Что бы он о себе ни думал, это был настоящий воин – из тех, что храбро встречают врага лицом к лицу.

– Ты ничего не знаешь, – сказал он спокойно. – Но уже совсем скоро поймешь, что путь, уготованный нам с тобой, не будет легким. Мы просили тринадцать невест, но мужчин в отряде вдвое больше. Потому мы предоставили магии решить нашу судьбу. Однако среди нас есть те, кто никогда не примет иной исход, кроме желаемого. Ты говоришь, что прибыла из далекой страны на вражеском корабле и тебя удочерила знатная семья. Родом ты не из Высшего Холлака, это ясно, – люди оттуда не владеют истинным зрением. Кто знает, может, ты и вовсе из племени, родственного нашему… А значит, тоже не человек?

– Я не знаю, кто я, Херрел. Я помню, как плыла пленницей на корабле Ализона, помню порт, где меня нашли. А сюда я прибыла по собственной воле, вместо другой, которая до смерти боялась этой доли…

– Будь осторожна: никто не должен узнать, что ты владеешь истинным зрением. Всадники в последние годы и без того чересчур подозрительны к чужакам, а уж с той, кому приглянулся мой плащ, они и вовсе глаз не спустят. – Он замолчал, глядя в кубок, на дне которого осталось немного вина, словно силился увидеть на янтарной поверхности будущее. – Если враг дремлет неподалеку, ступай бесшумно… Мои речи пугают тебя, Гиллан?

– Не настолько, чтобы мне потребовалось держать перед твоим лицом зеркало.

– Зеркало?

– Зеркало – это защита от демонов. Собственное отражение вселяет в них такой ужас, что они бегут прочь либо тут же умирают от страха. Как видишь, я тоже кое-что смыслю в магии.

Он рассмеялся, и на сей раз совершенно искренне.

– Похоже, это мне не помешало бы вооружиться зеркалом, миледи. Впрочем, против столь прекрасного создания оно было бы бесполезно.

Лицо мое запылало от смущения.

– Так это… это ваш лагерь?

– Разве что на пару часов.

Он по-прежнему улыбался. Мое замешательство не ускользнуло от его взгляда, но, по счастью, он согласился переменить тему разговора.

– Если ты грезила о маленьком уютном гнездышке или величественном замке, то будешь разочарована. Сейчас у нас нет другого дома, кроме пустоши.

– Куда же мы тогда направимся?

– На север – далеко на север, потом на восток. – Пальцы его гладили молочно-белые драгоценные камни на пряжке пояса. – Мы изгнанники, Гиллан, и хотим наконец вернуться домой.

– Изгнанники? Откуда же вы пришли? Из-за моря? Быть может, из той же страны, что и я?

– Нет, мы испокон веков живем на этих землях. Наш род древнее людского рода Высшего Холлака. Наши женщины и мужчины обладали Силой: им ничего не стоило обратиться в зверя или птицу, если такова была их прихоть. Кто-то, приняв обличье сокола, летал в небесах, другой, превратившись в быстроногого коня, привольно скакал по полям и долинам. Если кому-то хотелось окружить себя роскошью, он мог наколдовать себе великолепный наряд и украшения из бесценных камней и металлов и носить его, пока не наскучит. Однако эта Сила несет с собой и великую опасность: когда все дозволено, в конце концов наступает пресыщение и ничто больше не радует глаз, не воспламеняет сердце. И тогда, в погоне за еще неизведанным, открываются двери, открывать которые не следует, и на свободу вырывается то, что обуздать невозможно.

Это с нами и произошло. Мы старели, росли наша усталость и скука. И тогда те из нас, кому мятущийся их дух не давал покоя, совершили то, чего делать было никак нельзя. После этого нашу страну поразила смерть – и кое-что похуже смерти. Наши души исполнились подозрением и ненавистью, и мы стали убивать тех, кого раньше называли братьями. В ход шли не только мечи, но и оружие гораздо более страшное.

Однажды разразилась великая битва, после которой был принят закон: отныне все наделенные от рождения неуемным духом должны отправляться в изгнание, дабы не навредить благополучию нашего племени. Они будут скитаться по миру до тех пор, пока звезды не изменят своего положения на небесном своде, и лишь после этого смогут найти ворота в свою страну. Если изгои справятся с испытанием, им будет дозволено вновь увидеть родную землю.

– Но в Высшем Холлаке говорят, что не было такого времени, когда бы люди не знали о Всадниках…

– Потому что в мире людей время течет по-другому. Однако близится день, когда мы достигнем ворот. И даже если с испытанием мы не справимся – наш род не будет прерван. Когда мы исчезнем, вместо нас здесь будут жить наши дети.

– Дети-полукровки. Но разве чистая кровь не сильнее?

– Так и есть. Но не забывай, миледи: мы искусны не только в наведении чар.

– И сколь долговечна власть этих чар? – спросила я, обводя взглядом моих счастливых подруг. Каждая из них с обожанием взирала на своего спутника, не замечая ничего и никого вокруг.

– Сколько того пожелают хозяева плащей.

– А я?

– Ты? Пожалуй, заклинание, сплетенное несколькими колдунами, и могло бы ввергнуть тебя во власть иллюзии, но я не уверен. Одно могу сказать наверняка: лучше притворись, что ты уже в этой власти. Ибо среди нас есть те, кто не обрадуется присутствию существа, волю которого они бессильны подчинить себе. И это великое счастье, госпожа моя!

Перемена в его словах и голосе была столь внезапной, что я вздрогнула и насторожилась. Позади нас кто-то стоял. Однако я не подала вида, что знаю об этом, и, подобно своим заколдованным подругам, во все глаза смотрела лишь на мужчину рядом с собой.

Некто за нашими спинами не издал ни звука, но я отчетливо ощущала его эмоции. Это была не ненависть – столь сильное чувство мы приберегаем для равных себе или тех, кто превосходит нас, – а скорее ярость. Ярость, вызванная тем, что недостойный посмел встать на пути воли, доселе считавшейся непререкаемой. Не знаю, почему я так была в этом уверена, – возможно, магия этого места обострила мои чувства.

– Приветствую, Халс! – обратился Херрел к тому, кто стоял у меня за спиной. – Присядь, выпей за невесту!

Как-то раз во время праздничных гуляний в Норстеде мне довелось увидеть, как двое мужчин сошлись в шуточной схватке…

– За невесту? – переспросил глумливый голос. – В кои-то веки Херрел Криворукий не опростоволосился с заклинанием. Ну, давайте взглянем на ту рыбку, что прельстилась твоей приманкой.

Херрел молниеносно вскочил на ноги. Будь у него в руках меч, он бы обнажил его, не раздумывая.

– Господин? – Изо всех сил разыгрывая из себя ничего не понимающую невесту, ослепленную своим избранником, я взяла Херрела за руку. Кожа у него была прохладная и гладкая. – Что с тобой, господин мой?

Он рывком поднял меня на ноги, и теперь наконец я смогла обернуться. Подошедший к нам мужчина был немного выше Херрела, такой же стройный и мускулистый, но намного шире его в плечах. Одежда его отличалась лишь по цвету: штаны и сапоги были сшиты из ржаво-коричневого меха, а на пряжке ремня поблескивали маленькие красные камешки. Лицом мужчина походил на Херрела – они могли бы быть братьями или близкими родичами, – однако сходство было лишь внешним. От незнакомца веяло такой непримиримой злобой, гордыней и высокомерием, что на ум мне тут же пришла мысль об изгоняющем демонов зеркале – сейчас оно было бы весьма кстати. Я почувствовала себя беспомощной мышкой, что вот-вот погибнет в хищных когтях птицы, однако именно этот страх придал мне сил. Я приготовилась защищаться.

– Госпожа. – Херрел крепко сжал мою руку. – Позволь представить тебе Всадника из нашего племени. Это Халс Сильнорукий.

– О мой господин, – ответила я, мужественно играя свою роль, – для меня большая честь познакомиться с вашим славным соратником.

В глазах Халса вспыхнули красные огоньки. Он улыбнулся, и улыбка эта была равносильна удару тонкого хлыста по обнаженной коже.

– Какая красавица. Воистину, Херрел, в кои-то веки удача от тебя не отвернулась. Но что скажете вы, миледи? Не считаете ли вы, что вас удача обошла стороной?

– О чем вы говорите, господин? Клянусь милосердным Пламенем, сегодня счастливейший день в моей жизни!

Теперь, сама того не желая, удар нанесла я. Губы его по-прежнему были растянуты в улыбке, но я-то видела, что за ней бушует настоящий ураган чувств, который он сдерживает лишь усилием воли.

– Да продлится это счастье вечно, госпожа.

Он поклонился и, не сказав больше ни слова, ушел.

– Чему быть, того не миновать, – произнес Херрел. – Война началась. Отныне, Гиллан, будь осторожна. Следи за каждым своим словом, взглядом, улыбкой – и даже мыслью. Халс был уверен, что уж он-то уедет отсюда с невестой, но там, где победа его была несомненной, преуспел не он и не кто-то иной, а я – и оттого он взбешен еще больше.

Тут я увидела, что остальные пары поднимаются со своего травяного ложа.

– Пора в путь?

– Да, идем.

Он обнял меня за талию и повел прочь от цветущих деревьев, к месту, где стояли лошади.

Мы снова очутились во владениях зимы. Скакуны, ожидавшие нас, имели странный окрас: шкура их вперемешку была покрыта черными и серыми пятнами, отчего животные, стоило им шевельнуться, до того сливались с зимним ландшафтом, что становились невидимы человеческому глазу.

Лошади были под стать самим Всадникам: высокие, стройные, тонконогие, – в Долинах я таких никогда не встречала. Седла, покрытые меховыми шкурами, были меньше обычных и не столь громоздкие. К некоторым были привязаны сумки, но я не заметила, чтобы кто-то торопился наполнить их тем, что осталось от нашего пиршества на поляне.

Херрел остановился возле одной из лошадей. Та повернула голову и окинула меня внимательным, разумным взглядом.

– Это Раткас, – сказал Херрел. – Она будет служить тебе.

Кобыла по-прежнему смотрела на меня так, будто оценивала, достойна ли я этой чести. Я приблизилась и положила ладонь ей на шею. По коже животного пробежала дрожь. Раткас вскинула голову и тихонько заржала. Остальные лошади – все как одна – повернули морды в нашу сторону.

Херрел быстро положил свою руку поверх моей, и Раткас тут же низко опустила голову. Ее соплеменницы, мгновенно утратив к нам интерес, снова отвернулись. Однако лицо Херрела сделалось суровым, а в глазах вновь появилась настороженность бойца, ожидающего нападения. Он быстро оглянулся через плечо, но, похоже, никто из Всадников не обратил внимания на то, что произошло.

– Будь начеку, – шепнул он, помогая мне взобраться в седло.

Мы тронулись в путь. Пусть свадьба и свершилась, я совершенно не ощущала себя невестой, а Херрела – своим женихом. Остальным невестам подобные сомнения явно были чужды. И вновь я, пусть и окруженная людьми общей со мной судьбы, оказалась одна. Мы мчались вперед с головокружительной быстротой, однако лошади под нами не выказывали ни малейших признаков усталости. Во времени я совершенно запуталась. Когда мы дошли до поляны с зачарованными плащами, было утро, но что сейчас – все еще утро или уже вечер? А может, с того момента вообще миновало несколько дней? Угадать было невозможно, ведь Всадники – в этом я ничуть не сомневалась – умели наводить иллюзию не только на пространство, но и на время.

День дважды сменился ночью, а мы все скакали куда-то не останавливаясь. Я не чувствовала ни голода, ни усталости – причиной тому, видимо, были яства, которыми нас угощали на свадебном пиршестве. Подруги мои вовсе не замечали хода времени, храня на лицах неизменное выражение блаженной неги. Я пыталась подражать им, но давалось мне это непросто: как бы я ни заставляла себя видеть одну лишь прекрасную иллюзию, сдерживать истинное зрение подолгу я не могла.

Всадники, оставшиеся, подобно Халсу, без невест, разделились на два отряда. Один скакал впереди, второй – позади нас, словно их целью было защищать нас от опасности, хотя на многие мили кругом не было никаких следов ни дикого зверя, ни человека. Эти земли, хоть и назывались пустошью, вовсе не выглядели враждебно (как я рисовала себе в своем воображении) и напоминали мне малые долины. То тут, то там проглядывали сквозь снег верхушки пригорков, покрытые бурой прошлогодней травой, иногда попадались маленькие рощицы и густые кустарники.

Однако вскоре меня охватил безотчетный страх, и чем больше мы углублялись в пустошь, тем мне становилось страшнее. Я хотела закричать, прогнать этот чудовищный морок и лишь неимоверным усилием воли смогла удержать себя от этого. Наконец мы въехали на какой-то холм. Я увидела каменную стену высотой примерно в два человеческих роста, над ней нависала неопрятная крыша из соломы и веток.

– О господин, какое великолепие! – воскликнула Килдас.

Я снова напрягла всю свою волю, пока наконец не увидела то, что восхитило мою подругу. Мы въехали во двор, где стояло несколько прекрасных домов: стены их были выложены из ровных камней, а деревянные крыши украшены хитроумной резьбой.

– Это наше временное убежище, моя госпожа, – пояснил Херрел.

Едва я ступила на землю, как вся усталость, накопившаяся за бесчисленные часы, проведенные в дороге, разом навалилась на меня, и я рухнула на руки вовремя подоспевшего Херрела. Что случилось потом, я помню плохо. Я была как в дурмане, не понимая, происходит ли это на самом деле, или я брежу… В конце концов я провалилась в сон.

Когда я проснулась, было темно. Некоторое время я лежала неподвижно, настороженно вслушиваясь в размеренное дыхание того, кто лежал рядом. Потом осторожно поднялась и села на кровати, ни на секунду не прекращая прислушиваться к вдохам и выдохам слева от себя. В комнате было тепло, как будто недавно здесь на совесть протопили печь, но, несмотря на это, меня трясло от холода. Я вдруг поняла, что мне во что бы то ни стало нужно увидеть не столько обстановку, сколько того, кто лежал рядом со мной. Я спустила ноги с кровати, и они утонули в густом мягком ворсе ковра. Шажок за шажком, выставив руки перед собой, я начала продвигаться вперед, отчего-то уверенная, что обязательно отыщу источник света.

Как я ни старалась сохранять спокойствие, удавалось мне это скверно. Лихорадочно шаря по стене руками, я наконец нащупала окно и отбросила щеколду. Тут же ставни распахнулись, впустив в комнату лунный свет. Он оказался столь ярким, что на мгновение ослепил меня. Вдруг я услышала какой-то новый звук. Он походил на человеческий стон – или звериный рык?

Я обернулась. У существа, смотревшего на меня, была большая голова, покрытая гладким блестящим мехом, горящие зеленым огнем глаза и острые обнаженные клыки. Горная кошка! Или сама смерть?.. Верхняя губа сморщилась. Поползла вверх, открывая глазам ряд смертоносных зубов. Чудовищная пасть распахнулась. Сейчас оно кинется на меня, разорвет на куски…

«Смотри! Вот каков твой избранник!»

Едва эти слова пронеслись в моей голове, как злые чары ослабли, и видение расслоилось. Под меховой шкурой проступила гладкая кожа, под кошмарной маской зверя – человеческое лицо. Глаза тоже стали человеческими, и хотя один из них по-прежнему оставался зеленым, это были глаза не бездумного чудовища, а мыслящего существа.

Я приблизилась к кровати. Теперь, когда я видела его человеческий облик, мне не было страшно – но в меня вселяло ужас то, что пробудило меня и увлекло к окну.

– Я знаю, что это ты, Херрел. – Едва я произнесла эти слова, как звериная оболочка исчезла. Существо, лежавшее передо мной, было полностью человеком.

– Но ты видела меня… в другом обличье, – утвердительно произнес он.

– Да. Когда в комнату проник лунный свет.

Он выбрался из кровати. Стоя спиной к окну, я наблюдала, как он быстро водит руками, что-то бормоча на незнакомом мне языке.

Вдруг в воздухе у двери разлилось зеленоватое мерцание. Из этого цветного облака побежали тоненькие ручейки света: один – к кровати, на место Херрела, другой – к моим ногам.

И вновь поверх человеческого лица возник искаженный яростью звериный лик, однако Херрел быстро совладал с собой. Схватив плащ, он накинул его на плечи и двинулся к двери. Он уже собирался отодвинуть задвижку, как вдруг обернулся.

– Наверное, так будет лучше… – проговорил он, словно его осенила какая-то мысль. – Да, так и поступим… Послушай, – теперь он обращался ко мне, – ты должна сделать вид, будто смертельно напугана. Сможешь закричать?

Не представляя, что он задумал, но всецело ему доверившись, я закричала – пронзительно, с неподдельным ужасом.

Херрел распахнул дверь и подбежал ко мне. Он прижал меня к себе, словно успокаивая, и шепнул на ухо: «Помни, ты до смерти испугалась».

Раздались громкие возгласы, в коридоре послышался топот бегущих ног, и через несколько секунд на пороге нашей спальни возник Хирон с фонарем в руке. Предводитель Всадников незамедлительно потребовал объяснений:

– Что тут творится?

Благодаря Херрелу ответ у меня уже был готов:

– Я проснулась оттого, что в комнате было слишком душно. Я подумала, хорошо бы открыть окно… – Тут я поднесла ладонь ко лбу, делая вид, что вот-вот потеряю сознание. – А потом я обернулась – и увидела громадное чудовище…

Повисло молчание, которое нарушил Херрел.

– Посмотрите сюда! – грозно сказал он, указывая на побледневшую, но все еще видимую полосу света, тянущуюся ко мне.

Хирон помрачнел:

– Ты требуешь поединка?

– С кем, Предводитель? У меня нет доказательств.

– Верно. И сейчас лучше не заниматься их поисками.

– Так ты ничего не предпримешь? – Голос Херрела звучал холодно и отстраненно.

– Ты сам знаешь, куда мы направляемся и для чего. Сейчас не время для личных обид.

– Обиду затаил не я, ты это знаешь.

Хирон кивнул, но мне показалось, что он слушает Херрела с неохотой и лишь потому, что так велит ему его долг.

– Но больше никаких игр, – продолжил Херрел. – Мы все принесли клятву не препятствовать тем из нас, кому улыбнется удача.

– Этого не повторится, – снова кивнул Хирон.

И слова его тоже прозвучали как клятва.

– Какого зла удалось нам сегодня избежать? – задумчиво произнес Херрел, когда мы вновь остались одни. Он испытующе посмотрел мне в глаза. – Почему ты не убежала, увидев чудовище?

– Потому что я видела и человека, а человека я не боялась. Однако объясни мне, что это было?

– Кто-то напустил морок, чтобы ты испугалась меня, а может, даже бросилась бежать – и угодила в объятия того, кто ждал за дверью. Зачем тебе понадобилось открывать окно?

– Я… я будто повиновалась чьему-то приказу. – Теперь-то я поняла, откуда взялось это чувство, погнавшее меня из постели. – Это дело рук Халса?

– Его или кого-то другого. Я ведь говорил тебе – никто из них не верил, что мне удастся заполучить невесту. Но ты выбрала мой плащ, и это унизило их в собственных глазах. Теперь они жаждут унизить меня, затем и показали тебе мой звериный облик.

– Ты хочешь сказать, что и правда умеешь обращаться в зверя?

Херрел долго молчал, глядя в окно.

– Это тебя пугает?

– Не знаю. Мне стало страшно, когда… Но, думаю, я смогу сделать так, чтобы видеть тебя лишь в человеческом обличье.

Он повернулся ко мне, но лицо его оставалось в тени.

– Клянусь тебе, Гиллан, никогда по своей воле я не поселю страх в твоем сердце!

На мгновение мне показалось, что на плечах его блестит мех, а вместо лица – морда горной кошки… Но я пожелала видеть перед собой лишь мужчину – и мне это удалось.

6

Испытание мечом

– Неужели в вашем доме нет зеркал? – Вот уже несколько минут я безуспешно пыталась уложить косу кольцами вокруг головы. – Неужто в древнем поверье о демонах есть крупица истины?

За спиной раздался смех, и через мгновение передо мной возникло зеркало – отполированный до блеска металлический диск, призванный скорее защищать от вражеского меча, нежели помогать девушкам причесываться. Глядя на свое отражение, мутное и бледное, я уложила волосы, сожалея, что шпилек слишком мало и коса будет держаться не так крепко, как бы мне того хотелось.

– Что поделать – ты стала хозяйкой не самого богатого дома, Гиллан, – сказал Херрел. И добавил: – Если, конечно, ты не пожелаешь видеть то же, что и остальные…

– Меня устраивает истинный облик вещей, – быстро ответила я. – И незамутненный разум. Херрел, чего нам следует опасаться больше всего?

– Больше всего – разоблачения.

На перевязь, украшенную теми же молочно-белыми камнями, что и пряжка его ремня, он повесил меч в ножнах, а в руки взял серебряный шлем, – по крайней мере, мне показалось, что он из серебра. На гребне шлема вместо перьев, как у лордов Высшего Холлака, красовалась небольшая, но с невероятным мастерством выполненная фигурка – оскалившаяся горная кошка, приготовившаяся к прыжку.

«Разоблачения, – подумала я. – Значит, я должна безукоризненно сыграть свою роль».

Херрел словно прочел мои мысли, потому что тут же подошел ко мне:

– Сегодня нам бояться нечего. События прошедшей ночи преподали им хороший урок. Но если вдруг заметишь что-то необычное, сразу дай мне знать. – Тут его глаза блеснули тем же холодным светом, что и камни в глазницах серебряной кошки. – Возможно, Гиллан, ты действительно сделала неудачный выбор. Халс, да и любой другой здесь, несравнимо сильнее меня в чародейном искусстве. Если я узнаю, кто из них замыслил недоброе, то смогу вызвать его на поединок, однако мне нужны доказательства его вины. Я не смогу тебя защитить…

– Быть может, я смогу? У меня кое-что есть…

Я сдернула с кровати плащ, благодаря которому оказалась здесь: под ним лежала моя сумка с зельями. Когда я брала ее с собой, то сама толком не понимала, как она может мне пригодиться, зато теперь была рада своей предусмотрительности.

Из дальнего кармашка я вынула маленький амулет. Я сделала его интереса ради, без ведома почтенной дамы Алусан – узнай она об этом, мне пришлось бы долго выслушивать нравоучения о том, что девице, живущей в святом месте, стыдно поддаваться деревенским суевериям.

Амулет представлял собой мешочек с дудником, сушеными лепестками пурпурной мальвы, парой листиков плюща и ягодами рябины. Эти компоненты известны своими защитными свойствами, однако никогда еще не использовались вместе. Вдобавок на мешочке я вышила несколько рун.

Я надела амулет на шею, скрыв его под высоким воротом табарда. Даже почтенная дама Алусан соглашалась с тем, что некоторые из верований имеют в основе своей логическое объяснение, однако традиция, к которой прибегла я, создавая свой амулет, была древнее, чем религия моей наставницы, и связана с совершенно иной верой.

Едва амулет коснулся кожи, я ощутила исходивший от него жар. Я повернулась к Херрелу.

– Что это? – спросил он, выставив вперед руку.

– Лесные травы, листья и ягоды.

Он принялся быстро водить рукой в воздухе, потом резко вскрикнул, отдернул ее и облизнул пальцы, как будто их обжег невидимый огонь.

– Этого они точно не ожидают, – улыбнулся он. – Если увидят – могут подумать, что это всего лишь безделушка. Но если заподозрят, что в этой вещице скрыта Сила, – спасет ли она тебя от их колдовства? Надеюсь, у нас никогда не появится повод узнать это наверняка.

На сей раз седельных мешков было намного больше: мы направлялись к воротам чудесной страны, откуда не могло быть возврата. И снова земля, по которой пролегал наш путь, была нам не рада. Казалось, все мы, даже Всадники, для нее – нежеланные пришельцы. Впрочем, возможно, таково было действие охранных чар, наведенных самими Всадниками, чтобы отвратить от этих земель чужаков?

Дорога постоянно шла в гору. Снега не было, однако дул ледяной пронизывающий ветер, и мы были благодарны, когда на пути нам попадался лес, где хотя бы ненадолго можно было укрыться от его беспощадных ударов.

Мы с Херрелом почти не разговаривали. Он ехал слева от меня и время от времени поднимал голову и принюхивался. Оглядевшись, я увидела, что остальные ведут себя точно так же, но их спутниц, с чьих лиц не сходили довольные улыбки, это ничуть не настораживало. Херрел походил на горного кота, а человек, который ехал рядом с Килдас, – на птицу, похожую на орла: крылья ее были слегка расправлены, как будто она собиралась взлететь.

А за ним ехал некто, похожий на медведя, – покрытый красно-коричневой шерстью обитатель горных лесов, коварный и злобный, повергавший в ужас отважнейших из охотников. Всадник повернул голову, и я узнала Халса. Осторожно, боясь, как бы мои движения не привлекли нежелательного внимания, я посмотрела по сторонам. Клыкастый кабан, волк… Да кто же они? Колдуны, которые и вправду по своему желанию способны обратиться в зверей, или то, что я видела прошлой ночью, было не более чем иллюзией, сотканной для того, чтобы вызвать у меня отвращение к Херрелу? Но я почувствовала не отвращение, а страх, ибо страх – первое, что пробуждает в нас неизведанное. Говорят, Всадники в бою непобедимы, но как они сражаются? Как люди Высшего Холлака, с мечом и луком в руках, или как дикие звери, но наделенные человеческим разумом, – разрывая свою добычу когтями и клювами? Ответ на этот вопрос мне предстояло выяснить еще до заката.

Солнце стояло в зените, когда мы выехали на небольшую поляну. Здесь и было решено устроить короткий привал. Мне казалось, наш курс все больше отклоняется на восток. Пока девушки отдыхали, мужчины не находили себе места от беспокойства. Я видела, как Херрел постоянно втягивает носом воздух; остальные ходили по поляне, и их движения напоминали движения диких животных, почуявших опасность.

Всадники без спутниц собрались вокруг Хирона. Через минуту трое из них вскочили на лошадей и куда-то умчались. Я старательно делала вид, что, как и мои зачарованные подруги, ничего не замечаю, но, когда Херрел поднес мне кубок с янтарным вином, осмелилась прошептать:

– Что-то не так?

Он честно ответил:

– С востока приближаются враги. Это люди…

– Из Высшего Холлака? – спросила я, хотя сама не верила, что лорды, ставившие честь выше прочих добродетелей, способны на столь низкий поступок.

– Не знаю. Может, и Гончие Ализона.

– Но с Ализоном на этих землях покончено! – горячо возразила я, не в силах скрыть удивления.

– Да, Ализон был разбит, а корабли его захвачены или уплыли. Но это могут быть его солдаты, покинутые своими в этих чужих землях и отчаявшиеся. Ведомые толковым предводителем, они промышляют разбоем и обращают хитрость полководцев Холлака против них же самих. Гончие Ализона безжалостны и упрямы. Пусть даже весь мир ополчится против них, они не сложат оружия и не станут просить мира.

– Но так далеко на север им не забраться…

– Какой-нибудь баркас из флота Ализона мог ускользнуть из захваченного порта с людьми на борту. А на север они могли отправиться потому, что знают: пустоши Высший Холлак не патрулирует, потому что хозяева на этих землях – мы.

– Но ведь Гончие наверняка наслышаны…

– О Всадниках? – Он поджал губы, и на секунду мне показалось, будто лицо его омрачила тень. – Не стоит недооценивать Гончих. Люди Холлака столько лет не могли одержать над ними победу. Но люди не созданы по единому образу и подобию. Пусть все они имеют один и тот же облик – у каждого есть руки и ноги, голова, разум и сердце, – но то, что содержится под этой оболочкой, то, что ею повелевает, вовсе не одинаково. Были и те, кто признал власть Ализона и стал сражаться против своего народа. После того как с захватчиками было покончено, многих отступников постигла справедливая кара. Многих, но не всех. А теперь представь: отряд головорезов, которым нечего терять, нападет на нас под видом отряда из Холлака, а после мы, убежденные в бесчестье наших союзников, объявим войну Долинам – разве не хитроумный план?

– И ты в него веришь?

– Такое вполне может быть.

– Но кто станет нападать на Всадников?..

Сама эта мысль казалось мне дикой. Никто на свете – если только он в здравом уме – не решится бросить вызов Всадникам. В этом были свято убеждены все жители Долин от мала до велика, и я – не исключение.

– Гиллан, – улыбнулся Херрел, – твоя вера в нас делает нам слишком много чести. Да, мы наделены Силой, но мы уязвимы: из наших ран течет кровь, а если они слишком глубоки, мы умираем. Этот отряд – все наше войско, и плачевна будет наша судьба, если мы вовремя не достигнем врат.

Не дав мне времени как следует осмыслить услышанное, он продолжил:

– Представляешь ли ты, чего стоит удерживать чужой разум под властью чар? Одной только воли здесь мало. Посмотри на этих девушек: все двенадцать находятся во власти иллюзий – они видят то, что должны видеть по замыслу своих спутников. Сегодня ночью ты спросила меня, присущ ли мне в самом деле облик зверя? Да. Я обращаюсь в зверя в схватке с врагом. И если на нас нападут, твои подруги увидят то же, что видела ты. Скажи мне, Гиллан, кто из них примет своего мужа, узрев его вторую натуру?

– Я недостаточно знакома с ними, чтобы судить…

– И все же твои догадки?

– Немногие.

Возможно, суждение вышло резким, однако, вспомнив, как в ущелье девицы испуганно жались друг к другу и недовольно роптали, я решила, что не так уж и далека от истины.

– Именно. И это дает еще одно преимущество нашим врагам.

– Как же быть?

Он пожал плечами:

– Отправим вперед разведчиков, чтобы они отыскали быстрый обходной путь. Будем надеяться, нам удастся избежать битвы.

Но надеялся он напрасно.

Вскоре мы снова отправились в путь. Через час почти все Всадники, не имевшие жен, отделились от нас и галопом умчались на восток, а трое остались, чтобы нас сопровождать. Они скакали взад-вперед вдоль колонны, напоминая пастухов, перегоняющих стадо скота. Одним из них был Халс. Каждый раз, как он поворачивал голову, глаза медведя на его шлеме зловеще блестели, и казалось, будто это не просто украшение, а живой зверь, зыркающий по сторонам и примечающий все вокруг.

Зимние сумерки сгустились быстро и незаметно. Теперь наша дорога пролегала не по лесу, а петляла меж скальных выступов, увенчанных шапками снега. Конь Херрела перешел на медленный шаг, и я развернула свою кобылу, чтобы поравняться с ним. К тому времени наш отряд уже почти скрылся из виду.

– Что тебя тревожит?

– Сам не знаю. Беспокоиться словно бы не о чем, но…

Не договорив, он резко обернулся, задрал голову, раздувая ноздри. Рука его взлетела в воздух, призывая меня прислушаться.

Я услышала лишь затихающий топот копыт и поскрипывание седел. Но Халс или другой Всадник наверняка скоро обнаружит, что мы отстали, и бросится за нами.

Херрел спрыгнул на землю. Он поднял голову, но выражение его лица, скрытого тенью серебряной кошки на шлеме, я прочесть не могла.

– Уезжай!

Он опустился на одно колено и принялся ощупывать ноги коня над копытами. Вдруг пальцы его застыли, тело напряглось.

– Что происходит? – снова спросила я.

И в тот ж момент раздалось пение – оглушающее, заунывное, пронзительное пение. Конь Херрела заржал и вскинулся на дыбы, отбросив Херрела мощным ударом копыт.

Моя кобыла, точно обезумев, пустилась в бешеный галоп. Я схватилась за поводья и, призвав на помощь всю свою волю, мысленно приказала лошади остановиться. Тщетно. Тогда я вцепилась ей в гриву, прижалась к шее и тут же почувствовала жжение на груди, словно в кожу мне впился раскаленный уголек. Мой амулет! Я нащупала мешочек, дернула его несколько раз, пытаясь разорвать шнурок, и, когда мне это удалось, прижала амулет к потной лошадиной шее. Что побудило поступить меня так, а не иначе – объяснить этого я не могла. Как и все свои поступки, совершенные за последние несколько дней.

Дикое ржание, напоминавшее скорее полный ужаса женский крик, тут же прекратилось, кобыла замедлила шаг и, повинуясь наконец моей воле, развернулась и поскакала назад. Наших лошадей напугала не какая-то непостижимая шутка природы, а чье-то намеренное воздействие, это было ясно как день.

Я боялась, что заплутаю среди этих одинаковых скал, но все равно подгоняла кобылу вперед, прижимая к взмокшей от пота шкуре амулет. Я чувствовала, как животное сотрясает дрожь; сам воздух будто сгустился и стал омерзительно липким от страха.

Вдруг позади я услышала топот копыт, и пару мгновений спустя со мной поравнялся Халс. Плащ за его спиной хлопал на ветру, в глазах горел огонь – такой же, как и в глазах медведя на его шлеме. Он наклонился, намереваясь схватить мои поводья. Я попыталась отбросить его руку, при этом амулет, зажатый в моих пальцах, задел его обнаженное запястье.

Халс взревел от боли, как будто его стегнули по руке хлыстом. Его лошадь, громко заржав, отпрянула, и он отстал от меня. Я же, понукая кобылу, помчалась туда, где в последний раз видела Херрела.

Конь его, расставив ноги и опустив морду до самой земли, стоял на том же месте. Когда я приблизилась, он задрожал и дернулся в сторону, однако убегать не стал. А за ним, на выступе скалы, лежало существо, представшее передо мной сегодня ночью в лунном свете.

«Это человек, человек!» – кричал мой разум, сражаясь с нахлынувшим страхом, однако на сей раз рассеять иллюзию ему не удалось.

Громадная кошка меня даже не заметила. Взгляд горящих зеленых глаз был устремлен на склон, над головой плясали язычки бледно-зеленого пламени.

– Херрел!

Забыв о всякой осторожности и желая лишь одного – вновь видеть перед собой мужчину, а не зверя, я соскользнула с седла и бросилась к скале. Кошка, заслышав мой голос, спрыгнула со скалы, перемахнув через парализованного страхом коня.

Шерсть на ее спине встала дыбом, уши прижались к голове, хвост неистово молотил по земле. Не отрывая взгляда от дороги, она вдруг открыла пасть и завыла.

Конь Херрела пронзительно заржал, моя кобыла рванула с места в галоп. Вой перешел в рычание, и кошка, припав животом к земле, скользнула в просвет между скалами. Я же, чувствуя, как земля уходит из-под ног, вжалась в каменную стену и затихла.

Что-то больно обожгло ладонь, и только тогда я вспомнила, что до сих пор сжимаю амулет. Перехватив его за шнурок, я опустила руку и вдруг заметила, что из щели в скале торчит какой-то странный предмет – стержень длиною в половину моей руки. Он засветился, когда амулет оказался вблизи него. Я вдруг ощутила столь глубокое отвращение, что не раздумывая вырвала стержень из камня, швырнула на землю и несколько раз топнула по нему каблуком, пока он не разлетелся на мелкие щепки.

– Харру-у-у! – эхом разнеслось по долине.

Это кричал человек. Следом раздались еще крики вперемешку со звериным рычанием, и мимо меня с быстротой, поразительной для такого грузного животного, пронесся медведь. Над головой захлопала крыльями какая-то громадная птица, а перед глазами промчались два чудовищной величины волка – серый и черный – и еще одна горная кошка с черными пятнами на оранжево-красной шкуре. Всадники приняли вызов.

Я не видела битвы людей и чудовищ, но последние, кажется, одерживали верх, ибо воздух сотрясали нечеловеческие, леденящие кровь крики. Скрючившись у подножия скалы, прижав ладони к ушам, я вдруг принялась молиться. Я, которая считала службы в аббатстве пустой тратой времени, сейчас взахлеб бормотала молитвы, свято веря в то, что их сила защитит меня от творящегося вокруг кошмара.

Кто-то тронул меня за плечо, но я не открыла глаз. Что, если это не человеческая рука, а когтистая лапа? Как мне смотреть в глаза чудовищу?

– Гиллан!

Меня несколько раз тряхнули, однако не так, как лорд Имгри – с озлобленной силой, – а мягко, как человека, который никак не очнется от дурного сна.

Я подняла голову – и встретилась со взглядом зеленых глаз. Лицо было вновь человеческим, но серебряная кошка на шлеме служила слишком ярким напоминанием о том, что мне довелось увидеть. Я хотела высвободиться, отползти подальше, но мне не хватило на это сил.

– Она видела нас, она знает… – донеслось откуда-то издалека.

– Ей известно даже больше, чем вы думаете, братья. Взгляните, что́ у нее в руке!

Их ярость нарастала, подобно волнам прилива, сгущалась вокруг меня почти зримыми клубами красноватого тумана. Я чувствовала, что еще немного – и меня забьют камнями насмерть, и ничто мне уже не поможет.

– Это она завела нас в ловушку, никаких сомнений…

Херрел обхватил меня рукой и привлек к себе. Еще недавно я думала, что смогу принять его в любом обличье, но теперь он вызывал во мне ужас и отвращение, и лишь неимоверным усилием воли я удерживала себя от того, чтобы с громким криком не броситься от него прочь.

– Остановитесь! Это охранный амулет, он не причинит вам зла! Харл, Хисин, Хулор, дотроньтесь до него и сами в этом убедитесь. Ну же, Харл, произнеси над ним Семь слов.

И он произнес. Мои уши пронзили чужеродные, звенящие звуки, от которых голова взорвалась болью.

– Ну так что?

– Это чары, но действуют они лишь на силы Тьмы.

– А теперь взгляните на это!

Красноватый туман рассеялся, мои эмоции утихли, уступив место разуму. От земли в том месте, где я растоптала странный стержень, распространяя тошнотворную вонь, поднималась ниточка черного маслянистого дыма, как от огня, тлеющего под слоем гнили. Ниточка вилась и загибалась, рисуя очертания самого этого стержня.

– Это крикун, черная магия!

Снова раздались жуткие слова, на сей раз произносимые хором голосов. Дым заколыхался и, обратившись в облачко, растаял в воздухе.

– Теперь поняли? – спросил их Херрел. – Тот, у кого такой амулет, не может забавляться черной магией. Но есть и еще одно. Харл, подойди, взгляни на левую переднюю ногу Рошана.

Всадник с орлом на шлеме подошел к коню, опустился на колени и ощупал выступ над левым копытом. Когда он поднялся, в руке у него была зажата тонкая веревка.

– Путы!

– Вот именно. Что, скажешь, и это – деяние недруга или моей жены? – Херрел обвел всех взглядом, подолгу глядя на каждого. – Быть может, кто-то сотворил это заклинание забавы ради, вот только его шутка чуть не привела меня к гибели, как и всех, кто поспешил сюда. А может, кто-то и вправду желал избавиться от меня?

– Так чего медлить – вызови его на бой! – взорвался Халс.

– Вызову. Как только выясню, кто стоит за этими кознями. И вы мне все свидетели.

– С этим решено, – вмешался тот, чей шлем был украшен фигуркой кабана, – но с ней что будем делать? Кто она и почему смыслит в столь странном колдовстве?

– Гиллан обучалась у одной из мудрых женщин Высшего Холлака, а их мастерство известно нам не понаслышке. В каждом народе найдутся те, кто владеет магическим искусством.

– Но этой среди нас не место!

– Ты говоришь за всех, Хулор? Гиллан… – тихо проговорил Херрел, будто обращался к перепуганному ребенку. – Расскажи, что ты знаешь об этой черной стреле?

И, словно ребенок, я рассказала все без утайки:

– Я стояла у скалы и вдруг почувствовала, как амулет жжет мне ладонь. Я опустила глаза и увидела в трещине какую-то палку. Я вырвала ее оттуда и растоптала.

– Что ж, братья, – Херрел повернулся к остальным, – похоже, мы перед ней в долгу. Не растопчи она стрелу, пришлось бы вам возвращаться к своим женам в зверином обличье. Приняли бы они вас такими, как по-вашему?

Всадники вполголоса посовещались, и Халс сказал:

– Ее судьбу должна решить Стая.

– Да будет так, но все вы расскажете о том, что видели здесь, – спокойно произнес Херрел. Он крепче прижал меня к себе, и я снова задрожала, противясь его прикосновению. – И помните: лишь благодаря храбрости и мудрости моей жены вы обнимете сегодня своих любимых.

Если он ждал, что его братья согласятся с ним, то ждал напрасно: они удалились, не проронив ни слова. Херрел помог мне забраться в седло, а сам сел позади и обнял меня за талию. Человек, ставший мне совершенно чужим, вез меня к тем, кто ненавидел меня всей душой. Никогда еще не было мне так холодно и одиноко.

7

Ночные кошмары и дневные сны

Последние часы дня прошли для меня как в тумане, но приснившееся той ночью врезалось в память навсегда.

Я бегу по лесу. Все деревья вокруг мертвы, у них скукоженные серые листья, как будто деревья умерли в одно мгновение и стали застывшими призраками самих себя. За их обугленными стволами прячутся какие-то злобные и ужасные твари… Я не вижу их, но знаю, что они – воплощенное зло и они следят за мной, охотятся на меня…

Лесу не видно конца. Я бегу, задыхаясь, цепляясь за стволы деревьев, чтобы не упасть, чувствую под пальцами их грубую кору… Впереди меня ждет ловушка, я знаю точно. Я до боли напрягаю слух, пытаясь услышать моих преследователей, – но ни малейший звук не нарушает могильную тишину. Снова и снова твержу я себе, что нужно оглянуться, посмотреть в лицо этому немыслимому ужасу, и тогда он отступит, но снова и снова мужество изменяет мне, и все плотнее обступают меня деревья-скелеты…

Я знаю, развязка близка и то, что мне уготовано, не под силу вынести никому…

Сломленная, я безумно кричу, колотя кулаками по черному стволу. В голове нарастает гул, сначала я разбираю лишь отдельные звуки, потом наконец они складываются в слова:

«Выброси его, выброси, и все обойдется…»

Что я должна выбросить? От надрывных рыданий уже больно в груди. Я гляжу на руки: они в крови, ногти сорваны, но в ладонях ничего нет.

Тогда я оглядываю свое тело: одежды нет, под изодранной кожей торчат кости. Но на груди висит маленький черный мешочек с вышитыми на нем рунами. Я никак не могу понять, отчего он кажется мне знакомым. Я стискиваю мешочек, внутри его что-то хрустит, и я ощущаю исходящий от него тонкий аромат.

«Сейчас же выброси его!»

Я слышу какой-то шум, но теперь он не только в моей голове, но и вокруг меня. Сжав мешочек в руке, я оборачиваюсь – и вижу чудовищ, стоящих на задних лапах. Медведь, кабан, огромная кошка, волк и другие твари – еще страшнее и омерзительней!

Обезумев, я со всех ног бросаюсь прочь. Я бегу назад, туда, где за деревьями прячется невидимое зло. Сердце рвется из груди, еще немного – и треснут ребра. За спиной я слышу вой дикой кошки…

Наверное, я бы так и умерла от невыносимого ужаса, если бы не мешочек, крепко зажатый в кулаке. Нет, он не вернул мне мужество – какое может быть мужество у существа, растерявшего от испуга остатки разума? Но он придал мне сил, и, когда я поняла, что оторвалась от чудовищ, душу мою осветил робкий лучик надежды. Скоро всему этому придет конец. И лучше я встречу его лицом к лицу, чем буду сходить с ума от страха.

Задыхаясь, я упала под мертвым деревом и прижала мешочек к груди.

Мои враги – это всего лишь жуткие маски, за которыми скрываются люди. Маски можно сорвать… На этот раз они просчитались. Они хотят меня уничтожить – но я им не по зубам… Им меня не сломить. Я должна лишь пожелать выбраться отсюда, вложить в это стремление всю свою волю…

Воля… но я так скверно владею этим оружием. Нужно срубить эти гадкие деревья, в них прячется зло! Что это блестит у моих ног? Топор! Нет, должно быть другое решение… Воля… Так ведь я – Гиллан!

Деревья дрогнули.

Я – Гиллан!

Я прижала мешочек к потрескавшимся губам. У меня есть Сила… Свет разгоняет тьму… Я хочу, чтобы был свет!

Мрак вокруг меня рассеялся.

Я – Гиллан, и я хочу вернуться домой! Такова моя воля!

В глаза мне ударил зеленый свет лампы. В воздухе разлилось благоухание трав, запах еды приятно защекотал ноздри. Где-то неподалеку раздавались людские голоса. Это был реальный мир – мой мир. Я, Гиллан, вернулась домой!

Я чувствовала себя совершенно разбитой. С трудом проведя рукой по телу, я убедилась, что одета в свой обычный наряд и накрыта плащом с меховой опушкой. Я лежала под навесом из шкур. Снаружи, в бледном свете начинающегося зимнего дня, я увидела Всадников. Кто они сейчас – люди или чудовища?

Опершись на руки, я приподнялась, чтобы лучше их рассмотреть, но тут передо мной возникла Килдас. Килдас… сколько времени прошло с того дня, как мы, пожелав друг другу счастья, отправились навстречу своей судьбе? Пара дней? Вечность?

– Гиллан! – Сейчас на лице Килдас было написано искреннее участие, а не счастливая отрешенность. – Как ты, Гиллан? Тебе повезло, что обошлось без сломанных костей!

– Что? – Я тупо уставилась на нее. Вид у меня, надо полагать, был наиглупейший.

Она прислонила мою голову к своему плечу, поднесла мне ко рту рог для питья, наполненный до краев, и заставила сделать глоток. Напиток оказался пряным и горячим, но теплее мне от него не стало. Я по-прежнему дрожала, словно на ледяном ветру.

– Ты что же, совсем ничего не помнишь? Твоя кобыла понесла и выбросила тебя из седла. Ты всю ночь пролежала без сознания.

Но мои воспоминания были совсем о другом. Я оторопело качала головой из стороны в сторону. А что, если мои воспоминания – не что иное, как последствия удара, а ночные кошмары вызваны лихорадкой? Однако жара у меня не было, а дикую кошку я видела еще до того, как мы въехали в пустоши. Да я и сейчас могу ее увидеть, если захочу. Я поднесла трясущуюся руку к глазам.

Должно быть, Всадникам была ведома исцеляющая магия: с каждым глотком питья у меня прибавлялось сил, а дрожь утихала. Вот только внутри я по-прежнему ощущала холод. Это был страх.

– Господин, – Килдас взглянула на кого-то поверх моего плеча, – она проснулась. Думаю, ей становится лучше.

– Благодарю вас, госпожа Килдас. Гиллан, дорогая, как ты себя чувствуешь?

И на плечи мне легли мужские руки. Я не обернулась. Мне было страшно… Его слова – сплошная ложь…

«Да что со мной? – кричал внутри меня чей-то голос. – Я ведь не боялась его, не вздрагивала от его прикосновений, я даже…»

Но я заглушила этот голос. Я отстранилась от происходящего, сошла с пути, ведущего во тьму и ужас. По крайней мере, я надеялась, что это так.

– Мне уже лучше, да, намного лучше, – глухо проговорила я. – Во всем виновата моя неловкость.

Я по-прежнему не смотрела на него – боялась, что если увижу его, то не сдержусь и задрожу от ужаса и отвращения.

– Как думаешь, сможешь ехать верхом? – спросил он, на сей раз более холодно.

– Килдас, – позвал знакомый голос. Это был Всадник с орлом на шлеме – или же громадная птица, хищно раскрывшая клюв и выпустившая смертоносные когти?

– Мне пора! – радостно рассмеялась Килдас. – Выздоравливай, Гиллан. Надеюсь, больше с тобой не приключится никакого несчастья!

Когда мы остались одни, я взяла себя в руки и повернулась лицом к Херрелу.

– Так я упала с лошади и ударилась головой? – быстро спросила я, заставляя себя взглянуть на него.

И пусть вместо звериной морды я увидела лицо человека, я не испытала облегчения.

Не отвечая, он протянул руку, чтобы погладить меня по щеке, и я отшатнулась, словно уворачиваясь от удара. Его глаза сузились, придавая ему сходство с кошкой, однако облик его, вопреки моим ожиданиям, не изменился.

– Так ты смотришь сейчас другим зрением, госпожа. И какая же иллюзия…

– Иллюзия? – вскричала я. – Я вижу то, что есть, оборотень! Говори мне что хочешь, твои речи не усыпят мой разум! Ты и твои братья хорошо потрудились, плетя свои чары, но отныне они меня не ослепят! Все, что вам остается, – насылать кошмары в надежде, что хотя бы во сне вам удастся меня сломить!

– Кошмары?

– Лес-призрак из пепла, погоня… думали вернуться с добычей? Да только ничего у вас не вышло!

– Лес-призрак?

– Хватит повторять за мной, оборотень! И хорошенько послушай, что я тебе скажу. Если долго пребывать в страхе, то свыкаешься с ним. Власть его пусть медленно, но слабеет, и наконец, господин Херрел, приходит день, когда из беспощадного хозяина он превращается в верного слугу. Можешь и дальше терзать меня в моих снах, я…

Тут он снова схватил меня и с силой привлек к себе, заставляя посмотреть ему в глаза. На миг я почувствовала, будто меня затягивает в глубокий зеленый омут…

– Гиллан!

Зеленые, нечеловеческие глаза на окаменевшем мертвенно-бледном лице…

– Это не я. Гиллан, ты слышишь? Это не я!

Его слова возымели нужное действие. Я и сама не верила до конца в его вину, а теперь со всей ясностью осознала: случившееся не было кошмаром – это происходило на самом деле, но в иной реальности.

– Кто же тогда?

– Клянусь, я призову его к ответу – как только узнаю, кто он. Но до тех пор…

– …он будет выслеживать меня, как добычу, – закончила я. В памяти внезапно всплыло еще кое-что. – Что это за «путы», о которых вы вчера говорили?

– Чары, которые накладывают на лошадь, чтобы замедлить ее или покалечить. Кто-то решил надо мной подшутить, а может, надеялся на мою погибель. Но твои кошмары – не чья-то дурная шутка. Кто-то напал на тебя, и действовал он не в одиночку.

– Они хотят избавиться от меня, верно? Медведь, орел, кабан…

– Тем самым они нарушат договор, а значит, навечно лишатся людского облика. Думаю, больше они пытаться не станут…

– Потому что послушают тебя?

– Меня? Самого никчемного из них? – проговорил он без тени горечи и стыда. – Впрочем, они еще плохо меня знают… Ну так что, сможешь ехать верхом?

– Думаю, да.

Он кивнул:

– Дорога займет день, не больше. Ворота уже близко. Но помни: все вокруг нас – иллюзия. Сейчас не время давать отпор, если только нам не останется ничего другого.

Херрел говорил так, словно мы заодно и опасность угрожает нам обоим. Но в глубине души я чувствовала себя одинокой. Не было Херрела, на которого я могла положиться. Был человек – и был дикий зверь, и ни одному из них я не доверяла.

– Я упала и ударилась головой, – покорно произнесла я. – И не было никакой битвы?

– Не было.

– Хорошо, она мне только приснилась. И все же скажи: что за Силы преследовали нас и какое оружие пустили в ход, чтобы разрушить ваши чары?

– Так ты все помнишь?

– Помню.

– На нас напали Гончие Ализона. По-видимому, и среди них есть сведущие в темном искусстве. Думая сбить нас с толку, они навели чары, которые обратили нас в зверей и не давали принять прежний облик, – и этим обрекли себя на верную смерть.

– Сколько их было? И чего они хотели?

– Мы обнаружили двадцать человек. Они пустили нас по ложному следу, а когда мы разделились, ударили по той части отряда, которую посчитали наиболее уязвимой. Чего они хотели? Поссорить нас с Долинами, это ясно – иначе не напали бы на нас со щитами и знаменами Холлака. Единственное, чего мы никак не поймем, – откуда взялась та черная стрела.

– Херрел. – Это был Хирон. Но фоне светлеющего неба я отчетливо видела вставшего на дыбы жеребца, украшавшего гребень его шлема. – Госпожа. – Он приветственно взмахнул рукой, однако даже не посмотрел в мою сторону. – Пора выдвигаться в путь. Вы готовы, госпожа?

Я хотела ответить ему, что слишком слаба, что, даже если каким-то чудом и удержусь в седле, у меня нет ни желания, ни сил скакать целый день по этой земле, дышащей ненавистью ко всей людской породе. Но вместо этого лишь улыбнулась и молча кивнула.

Несколько Всадников поскакали вперед на разведку, а остальные ехали позади, высматривая возможную угрозу. Моих спутниц, Килдас и Солфинну, эта перемена ничуть не встревожила.

– Хисин сказал, что у нас сегодня последняя ночевка в пути. – Голос Солфинны прервал мои размышления. – Всего два дня – и наше путешествие закончится. Как прекрасна, должно быть, страна, которая ждет нас… – Она мечтательно улыбнулась.

– Гиллан, а ты все молчишь. Как твоя голова? – Килдас чуть развернулась в седле и внимательно посмотрела на меня.

– Болит. К тому же всю ночь снились дурные сны.

– Да-да, – кивнула она, – ты иногда даже кричала. Херрел места себе не находил, он пытался тебя разбудить, но Хирон ему не дал, тогда Херрел сунул тебе что-то в руку, и ты затихла.

– Интересно, почему Хирон так разозлился? – вставила Солфинна. – Что бы это ни было, тебе стало лучше.

– Хирон разозлился? – переспросила я.

– Да, он… – начала было Солфинна, но Килдас ее оборвала:

– Не думаю, он скорее испугался. Как и все мы, Гиллан. Ты так страшно кричала, но слов было не разобрать.

– Надо же, а я ничего не помню, – солгала я. – Так бывает, если сильно удариться головой. К тому же посмотрите вокруг: какие еще сны могут сниться на этой унылой, неприютной земле?

И тут только я поняла, какую совершила ошибку.

– О чем ты? – удивленно спросила Килдас. – Здесь совсем не хуже, чем в Долинах! Гляди, как снег переливается под солнцем – точно россыпь бриллиантов! А как чудесно блестит лед!

Но я не видела никакого солнца. Над нашими головами висело тяжелое свинцовое небо, земля была засыпана мелкой белой крупой, а вовсе не бриллиантами, а обледеневшие ветки выглядели не чудесно, а безжизненно. Как бы я хотела попасть под власть иллюзии! Но сколько бы я ни напрягала волю, ничего не выходило: все вокруг по-прежнему было серым и пугающим. Деревья походили на застывших чудовищ, тянущих к нам свои тонкие страшные руки, а любая тень казалась злобной тварью, которая только и ждет, когда зазевается путник.

Я закрыла глаза, сосредоточилась, открыла… Ничего. Все тот же удручающий пейзаж. Тут я с ужасом поняла, что не чувствую Силу: раньше, стоило мне напрячь волю, Сила изливалась из меня мощным потоком, а теперь это был тоненький, почти пересохший ручеек. Что, если она больше не вернется ко мне? О, как же я была самонадеянна! Но нет, нельзя поддаваться страху, я не позволю им узнать о моей слабости!

Время от времени кто-нибудь из Всадников – муж одной из девушек – составлял нам компанию, но Херрел не появлялся. Я вообще не видела его с тех пор, как мы покинули лагерь. Зато Халс уже во второй раз проезжал вдоль нашего маленького отряда. Улучив момент, когда конь его замедлил шаг, а кобыла Солфинны живо затрусила вперед, я непринужденно спросила:

– Мой господин, а где же Херрел?

Губы Халса изогнулись в издевательской ухмылке, и он с преувеличенной вежливостью ответил:

– Он скачет позади, госпожа. Передать ему, что вы желаете с ним поговорить? О деле, несомненно, великой важности?

– Не нужно. Скажите лишь, что у меня все хорошо.

Взгляд его красных глаз блуждал по моему лицу, словно Халс силился прочесть мои мысли, но отчего-то мне казалось, что это ему не под силу.

– Очень мудро с вашей стороны, госпожа, не отвлекать его – Хирон уверен, что сейчас умения Херрела пригодятся как никогда. Когда грозит опасность – на счету каждый Всадник… – произнес Халс и, понизив голос, добавил: – Поначалу меня злило, что Херрел, этот криворукий убогий Херрел, умудрился заполучить женщину. Но теперь я вижу, что судьба распорядилась справедливо, одарив его невестой под стать ему самому.

– Благодарю вас, господин, – невозмутимо произнесла я. О, каких усилий мне это стоило! – Все мы зачастую склонны превратно судить о ближних. Если мой муж счастлив, то счастлива и я.

Я лгала, и Халс это знал, но ложь эта была для меня спасительной соломинкой, за которую я продолжала отчаянно цепляться.

Что мы, в сущности, знали о Всадниках? Мои спутницы, пребывавшие в сладком плену чар, были не в состоянии увидеть истину. А я… я была измучена страхами и подозрениями и уже сама себе не доверяла. Однако мне совершенно точно не нравился Халс, от тяжелого взгляда Хирона мне делалось неприятно, и я помнила, с какой ненавистью смотрели на меня вчера остальные.

А что же Херрел? Я подумала о нашей первой встрече, когда он провозгласил меня своей женой, набросив на плечи свой плащ; о ночи, когда я, подгоняемая чужой злой волей, проснулась и увидела его в обличье горной кошки. И о вчерашнем дне, когда в этом же обличье он бросился в битву и я чуть не оглохла от воя и криков.

Там, в Глотке ястреба, я думала, что готова принять этого незнакомца. Но так ли оно и было на самом деле? Как можно принять того, чья природа тебе неизвестна? И вот теперь на поверку оказалось, что я такая же трусиха, как и Мэрим, – разве что скрывать свое малодушие у меня получается лучше. Кто же ты, Херрел? Человек или зверь? Какое из твоих обличий истинно – не знаю. Вот почему я избегаю твоих объятий и радуюсь, что не стала тебе настоящей женой… Килдас, Солфинна и остальные – им подобные сомнения неведомы, и потому они счастливы делить ложе с мужьями. Вот только с кем они проводят каждую ночь – с человеком или зверем?..

Халс тем временем подъехал ко мне вплотную.

– Истинное зрение, госпожа, может принести немало разочарований, – сказал он едва слышно. – Тебе не место среди нас.

– Если и так, господин, говорить об этом слишком поздно. Как знать, быть может, вы еще измените свое мнение обо мне.

Он пожал плечами:

– Быть может. По крайней мере, ты ничего не рассказала своим сестрам, и это мы запомним. Я передам твои слова Херрелу.

Развернув коня, он поскакал прочь, а я горько пожалела, что вообще дала ему повод встретиться с Херрелом. Оставаться сейчас одной мне совсем не хотелось, поэтому я подстегнула кобылу и нагнала Килдас.

– Харл говорит, у Халса острый язык, – сказала она. – Однако в галантности ему не откажешь. Просто он обижен, что ему невесты не досталось.

– Может, потому, что его плащ был недостаточно красив?

Килдас засмеялась:

– Только не вздумай сказать это при Халсе! Он очень тщеславен и привык всегда и во всем быть первым. Надо признать, он весьма привлекателен…

Привлекателен? Да ведь это коварный медведь, кое-как натянувший на себя человеческую кожу и притворяющийся человеком!

– Одного лица мало.

– Это правда, ну, да Халс мне неинтересен. Он всегда улыбается и выглядит довольным, пусть так и будет. Не знаю, говорил ли тебе Херрел, но мой муж сказал, что у них с Халсом давняя война, и теперь все стало только хуже, ведь Херрел получил то, что причиталось Халсу…

– Неужто меня? – рассмеялась я, немало удивленная ее словами, которые в корне отличались от той правды, что была мне известна.

– Тебя или другую невесту. Он все похвалялся, что ему достанется самая красивая из нас, а вышло вот что. Теперь Всадники то и дело над ним подшучивают. Это так странно. – Она взглянула на меня. – Раньше я думала, что Всадники – полчище неотличимых друг от друга существ, которые одинаково мыслят и действуют… А оказалось, они такие же, как наши мужчины, – каждый живет своим разумом, у каждого свои пороки, страхи, мечты.

– Это ты от мужа узнала?

Она улыбнулась – не так, как Халс, а искренней, счастливой улыбкой.

– Я многое от него узнала…

И она умолкла, вновь погрузившись в мир грез.

За весь этот долгий день Херрел ни разу меня не навестил. Я не знала, что было тому причиной: его нежелание меня видеть или чужая воля. Наконец мы подъехали к узкой, длинной лощине, скрытой за высокой непроницаемой стеной деревьев и кустарников. Выстроившись в цепочку по одному, мы двинулись за проводником в обход по извилистой тропинке. Вскоре деревья расступились, и нашим глазам предстала открытая площадка, окруженная крутыми скалистыми склонами. На одном из них блестела полоса замершей воды, спускавшаяся к скованному льдом ручью. Площадка заканчивалась узким ущельем, наполовину заваленным камнями.

Шатры уже были раскинуты, костер разведен, а зеленые огоньки ламп приветливо подмигивали, разгоняя быстро сгущавшийся мрак.

Всадник, шлем которого украшал волк, подошел, чтобы помочь мне спешиться.

– А Херрел?

– Их отряд задержался в пути, госпожа, – последовал быстрый, явно заготовленный заранее ответ.

Но, говоря откровенно, если бы вместо волка на меня смотрела дикая кошка, едва ли мне стало бы от этого легче.

На подгибающихся от усталости ногах я дошла до костра и села в стороне от других, не в силах – да и не желая – участвовать в их веселье. Я думала о том, что теперь пути назад нет. Мое решение, принятое столь легко и безрассудно, сожгло мост между прошлым и настоящим и обрекло меня на будущее, при одной мысли о котором я вздрагивала от ужаса.

Наступила ночь. Помню, как нещадно клонило меня в сон, как я боролась, страшась того, что́ настигнет меня, стоит мне лишь закрыть глаза. И вдруг…

– Гиллан?

Я с трудом повернула голову: ко мне шел тот единственный, для кого я имела хоть какое-то значение. И я протянула к нему руки:

– Херрел!

8

Могущество Стаи

– Как ты себя чувствуешь, Гиллан?

– Как человек, проведший целый день в седле.

Я осеклась, испугавшись собственной радости.

– Сегодня тебе больше не придется садиться в седло, Гиллан. А сейчас прошу – не противься. Так будет лучше.

Он крепко сжал мою руку, и его прикосновение создало иллюзию. Мы оказались на дивной поляне сладкой весенней ночью. В мягком травяном ковре под нашими ногами светились крошечные бледные соцветия, наполнявшие воздух нежным ароматом. Из ламп, висящих на шатрах, струился золотисто-зеленый свет. Вокруг низкого стола, заставленного блюдами и кубками, сидели Всадники с женами, остальных нигде не было видно.

Херрел увлек меня за собой к столу, и я не сопротивлялась. Отдаться во власть иллюзии было так же приятно, как после дня, проведенного под палящим солнцем, окунуться наконец в озеро с чистой прохладной водой.

Мы ели с ним с одного блюда, как велел обычай, и яства, которыми Херрел угощал меня, были самой прекрасной пищей, которую мне когда-либо доводилось пробовать. Передо мной стоял бокал, но вино в нем было не янтарным, а темно-красным, и пахло оно щедростью осени и налившимися соком плодами.

Херрел поднял кубок и произнес:

– За тебя, моя госпожа.

Выпил он или же только сделал вид?.. Он протянул кубок мне, но я едва обмакнула губы в вино и, наклонив голову в знак благодарности, отставила кубок в сторону.

– Так наше странствие закончилось? – спросила я.

– Да, но начинается кое-что новое, – ответил он, почему-то глядя не на меня, а перед собой. – Потому мы и празднуем.

Все, кроме нас двоих, уже были одурманены вином, и отовсюду до нас доносились тихий смех и нежное бормотание.

– Вы хотите взять Ворота штурмом?

– Это невозможно. Они либо откроются сами, либо нет. И если нет…

Тут он умолк и надолго погрузился в свои мысли.

– Что же тогда? – осторожно спросила я, так и не дождавшись от него продолжения.

– Тогда мы снова отправимся в странствие.

– Но Великая Сделка запрещает вам возвращаться в пустоши.

– Мы можем жить и не в пустошах. Эта земля велика, и мы можем найти себе и другое место.

– Но ты надеешься, что другое место искать не придется?

Тут он повернулся ко мне, и при взгляде на его лицо все вопросы разом выскочили у меня из головы. Однако, когда он заговорил, голос его звучал ровно, не выдавая ни малейшего волнения.

– Мы надеемся, что наши скитания подошли к концу.

– Когда вы это поймете? И как?

– Когда? Уже завтра. Как? Этого я тебе сказать не могу.

Было ясно, что он попросту не хочет говорить.

– А что за страна ожидает нас за Воротами?

Херрел глубоко вздохнул. Глаза, которые всегда казались мне на многие века старше его юношеского лица, вдруг помолодели.

– В этом языке нет слов, чтобы ее описать. Это совсем иной мир.

– Давно ли вы покинули ее?

Теперь на меня вновь смотрели мудрые, усталые глаза существа, видевшего слишком много.

– Давно ли? Не знаю. Мы не ведем счет времени, только если имеем дело с народами этого мира. Когда мы отправились в изгнание, нам даровали милость: наши воспоминания потускнели и дом является нам лишь во снах, да и то нечасто.

Сны! Я задрожала, перед глазами все поплыло. Не хочу помнить свои сны! Я схватила кубок и поднесла его к губам. Может, вино прогонит этот нестерпимый холод внутри? Но едва я ощутила на языке пряный вкус, как вновь в душе шевельнулось неясное беспокойство.

Тем временем мужчины и женщины вокруг нас пара за парой поднимались из-за стола и, взявшись за руки, направлялись к шатрам. Приближался час, которого я страшилась больше всего.

– Пойдем, дорогая?

Теперь голос Херрела звучал совсем по-другому – тихо и нежно.

«Нет!»

Он обнял меня за талию. Любой счел бы нас сейчас парой разомлевших от вина влюбленных.

– Выпей, Гиллан. – Херрел взглянул на кубок. – За наше счастье. Пей же.

Его слова прозвучали как приказ, и я подчинилась. А затем покорно пошла с ним в шатер.

Там он начал целовать меня, и я отвечала на его поцелуи, но, когда его руки скользнули по моему телу, я отшатнулась. Нет, нет, не делай этого, кричало все мое естество! Ты больше не будешь прежней, это смерть, Гиллан! И тогда в ответ на это предостережение внутри меня поднялась мощная волна Силы и хлынула наружу. Забившись вглубь ложа, я видела, как на бледном лице Херрела проступают кровавые полосы. Кого я только что отвергла? Человека или зверя?.. Я закрыла глаза руками и, кажется, закричала.

– Ведьма… – произнес Херрел, отпрянув. – Так, значит, ты ведьма… Гиллан!

Я взглянула на него.

– Я не знал, – растерянно пробормотал он. – Не знал.

Он шагнул в мою сторону, и я сжалась от страха.

– Не бойся. Я не прикоснусь к тебе – ни в эту ночь, ни в какую другую. – В его голосе слышалась горечь. – Воистину, судьба зло посмеялась надо мной. Халс или любой другой взял бы тебя силой, ради твоего блага и блага всех нас. Но я от рождения не наделен таким правом. Что ж, Гиллан, ты сделала свой выбор, так будь же готова принять неизбежное…

Ничего больше не объяснив, он вынул из ножен меч и положил его посередине нашей постели.

– Можешь спать спокойно, моя госпожа, я не нарушу обычая Долин. – Он мрачно рассмеялся. – Но, может статься, скоро ты раскаешься в своем решении.

После этих слов Херрел лег рядом с мечом и закрыл глаза. Я ничего не понимала, голова моя раскалывалась от вопросов, но я не осмеливалась раскрыть рта. Лицо того, кто мог бы на них ответить, было чужим и отрешенным, и казалось, не меч разделяет нас, а непреодолимая пропасть.

Я думала, что не сомкну глаз, но едва легла на свою половину ложа, как меня тут же поглотила тьма, без мыслей, чувств и сновидений.

Проснулась я внезапно, словно от толчка. Говорят, так чутко спят солдаты на поле боя: пусть глаза их закрыты, но внутренний страж не дремлет ни секунды, готовый поднять тревогу при первом признаке опасности. Я ощущала какое-то движение, но, как ни напрягала слух, не могла уловить ни звука. Херрел? Я вытянула руку, ощупала ложе – меча не было.

– Херрел?

Я открыла глаза. Снаружи пробивался тусклый серый свет, шатер был пуст. Я вдруг ощутила нестерпимое желание выбежать вон. Какая-то сила гнала меня из постели – но куда и для чего?

Я быстро оделась и выбежала на улицу, где меня встретили холодные скалы и догорающий костер. Иллюзия рассеялась. Лошади стояли на месте, но людей нигде не было – в столь ранний час бодрствовала лишь я одна.

Чувствуя, что мне совершенно необходимо присутствие хоть одной живой души, я поспешила к соседнему шатру. Килдас спала в одиночестве, укрывшись плащом. Я обошла все шатры – Всадники исчезли, а их жены, счастливо улыбаясь во сне, крепко спали, и разбудить их я не смогла, как ни старалась.

Я подложила дров в костер, но сидеть спокойно, глядя на разгорающееся пламя, было выше моих сил. Внутри нарастало возбуждение: нужно что-то делать! Я чувствовала, что меня куда-то тянет, куда-то, где сейчас происходит что-то важное…

Ну конечно, вот же оно – решение! Нужно поддаться этому притяжению, позволить ему, а не доводам разума вести себя! Я встала, закрыла глаза. Отгоняя знакомые образы, возникающие перед внутренним взором, я попыталась полностью сосредоточиться на ощущениях. Меня качнуло, словно от сильнейшего порыва ветра, и развернуло к ущелью, заваленному камнями. Туда!

Позабыв об опасности, проклиная длинные юбки, я принялась карабкаться по обломкам породы. Выше! Еще выше! Сердце учащенно колотилось, и казалось, будто с каждым ударом воздух вокруг меня содрогается, отзывается гулким эхом… Или я и вправду слышала далекий гром, напоминающий звук барабана, и мое сердце лишь вторило ему?

Чем выше я забиралась, тем отчетливее слышался звук и тем сильнее становилось мое отчаяние. Что это? Я должна знать, должна! Я словно оказалась перед запертой дверью: исступленно молочу по ней кулаками, обдирая их в кровь, но открыть ее может лишь знание – а его у меня нет.

Наконец я добралась до вершины и посмотрела вниз. Всадники.

Они стояли в три ряда перед сплошной каменной стеной, держа в руках свои шлемы. Оружие было сложено у подножия скалы прямо подо мной.

Они молчали, но я слышала мольбу, рвущуюся из их сердец. Я заткнула уши, чтобы отгородиться от этого оглушительного, терзающего мозг зова, но он грохотал внутри меня. Голод, печаль, одиночество – и крошечный проблеск надежды. Всадники снова и снова обрушивали на стену свой зов, подобно тому как осаждающие крепость раз за разом сотрясают ее ворота тараном.

Всадник из первого ряда – мне показалось, это был Хирон – приблизился к стене и положил на нее ладони. Потом отошел в сторону, и его место занял другой. Так они сменяли друг друга, один за одним, пока не пришел черед Всадников из третьего ряда. Первым к стене, гордо вскинув голову, направился Халс. Кажется, он был уверен, что Ворота тут же перед ним распахнутся.

Следующий Всадник, за ним еще один… и наконец Херрел, последний из них. Они не требовали – они смиренно умоляли впустить их, но их мольбы оставались без ответа. Я уже начала думать, что они ошиблись, приняв за Ворота обычную гору, стоящую здесь с самого Сотворения мира. А может, разум их от долгих скитаний в бесплодных пустошах помутился, раз они ждут, что неприступная стена из камня расколется пополам?

Теперь, когда я свыклась со звуком, пульсирующим в моем теле, и поняла, чего добиваются Всадники, можно было возвращаться в лагерь. Однако, попытавшись шевельнуться, я не смогла сдвинуться с места – меня пригвоздило к скале. От ужаса я вскрикнула, но, по счастью, меня не услышали: взгляды Всадников были по-прежнему устремлены на стену. Я напрягла волю, стремясь высвободиться из невидимых пут, но ничего не вышло. Я оказалась в ловушке!

Ну уж нет, я не собираюсь беспомощно лежать здесь, пока Всадники меня не найдут! Не желаю! Я посмотрела на свои пальцы и сосредоточилась: ну же, давайте! Шевелитесь! Пальцы послушно поползли по камню, сжимаясь в кулак. Так, теперь рука. Рука!

Зов, мольба… откроются ли Ворота?..

Нет! Не отвлекайся! Я устремила все свое внимание на руку. Поднимайся! Пот струился по лицу, затекая в уголки рта. Поднимайся!

Наконец медленно, невыносимо медленно рука начала слушаться. Уперевшись кулаком в скалу, я смогла приподняться. Так, а теперь – нога…

Зов, словно грохот барабанов… Ворота, вот что сейчас важно…

Вовсе нет! Эти Ворота нужны одним лишь Всадникам! А мне – мне нужно оторвать от камня ступню, согнуть ногу и вырваться из этой проклятой невидимой паутины!

Я оттолкнулась и, тяжело дыша, привалилась спиной к скале. Из этого положения Всадников я не видела, но стена по-прежнему была в поле моего зрения – сплошная стена из гладкого камня без малейшего намека на какие-либо Ворота. К чему все это? На что они до сих пор надеются? Их старания закончились ничем – давно бы пора это признать…

О нет, нельзя о них думать, нельзя отвлекаться. Я с трудом повернула голову и сосредоточилась. Это всего лишь кусок камня. Между ним и моим телом нет ничего – ничего!

Наконец мои одеревеневшие конечности отозвались, и мне удалось подняться. Я стояла покачиваясь, не решаясь сделать шаг, – вдруг не удержу равновесие и рухну со скалы? Мой взгляд скользнул вниз: Всадники стояли там же, не сводя глаз со стены, но зова я больше не слышала. Они ждали ответа.

Я повернулась к ним спиной. Мне все равно, каким будет этот ответ. Мой мир отныне – это Гиллан и ее заботы, и рассчитывать в этом мире я собираюсь лишь на себя. Едва я подумала об этом, как в памяти всплыла картина: Херрел вынимает из ножен меч и кладет его на ложе… Пора!

Кое-как передвигая ноги, я заковыляла прочь. С каждым шагом сила чар слабела и движения давались мне все легче. Солнце стояло уже высоко, я чувствовала его тепло на лице и саднящих руках. К тому моменту, как скала осталась позади, я уже полностью владела телом, но теперь давала о себе знать смертельная усталость, преследовавшая меня с той минуты, как я вырвалась из леса-призрака.

Но не успела я сделать и нескольких шагов по направлению к лагерю, моему единственному убежищу, как раздался странный звук. Он напомнил мне звон колокола, возвещающего начало молитвы в часовне Норстеда, но только был несравнимо глубже и раскатистей. Гудели скалы и земля под моими ногами, гудело само небо. Все вокруг задрожало, сверху посыпались камни. Меня отбросило назад, я ударилась спиной о скалу так сильно, что одна рука онемела.

Эхо покатилось тяжелой волной по долине и горной цепи, и хотя сам звук понемногу угасал, эхо от него становилось все громче и призывнее. Это могло означать лишь одно: Ворота открылись. Всадники возвращаются на родную землю. Но это их земля, и мне там не место.

Снова послышался шорох камней, и я обернулась. На меня, раззявив слюнявую пасть, смотрел медведь; из-за его плеча выглядывала узкая волчья морда, где-то рядом раздавалось хлопанье гигантских крыльев. Мой кошмар сбывался наяву. Только теперь бежать мне было некуда.

– Гиллан!

Картина перед глазами дрогнула – и я снова увидела людей. Херрел, продравшись сквозь толпу своих собратьев, встал прямо передо мной.

– Убить!

Услышала ли я это или прочла в их глазах?

– Нельзя, – заявил Херрел. – Вы не можете убить нашу сестру.

Все как один повернули голову, глядя то на меня, то на Херрела.

– Она из мудрейших – ведьма по крови. Это удача, о которой мы даже не смели мечтать.

Тут вперед вышел Хирон. Его прищуренный взгляд скользнул по мне сверху вниз, отмечая и порванную одежду, и царапины на руках.

– Зачем ты здесь? – едва слышно произнес Предводитель Всадников.

– Меня разбудил… чей-то зов… – честно призналась я.

– Вот видите? – воскликнул Херрел. – Только те, в ком течет истинная кровь, слышат, когда мы…

– Молчать!

Херрел повиновался, но я видела, как сверкнули его глаза.

– И откуда ты возвращаешься? – снова спросил Хирон.

Я повела глазами, указывая взглядом на скалу, с которой наблюдала за ними.

– Ты забралась так высоко, – медленно проговорил Хирон, – а потом смогла спуститься…

– Убить ее! – взревел кто-то.

Но Хирон покачал головой:

– Нет, братья, это мясо нам не по зубам.

Он быстро начертил в воздухе какой-то знак. Сначала символ был зеленого цвета, затем сделался голубым, а перед тем, как исчезнуть, стал серым.

– Да будет так. – Он словно вынес мне приговор. – Теперь мы знаем.

Херрел подошел, взял меня за руку, и мы медленно двинулись в сторону лагеря. Всадники держались поодаль.

– Так Ворота открыты?

– Да.

– А как же?..

– Сейчас не время для расспросов, Гиллан. Потерпи, скоро мы сможем беседовать часами напролет.

Наступило молчание, которое он сам и нарушил:

– Хотел бы я…

Он глядел под ноги, выбирая самый легкий путь среди камней.

– Чего бы ты хотел? – спросила я.

Откровенно говоря, сейчас меня волновало лишь то, чего хочу я сама. А моим желанием было поскорее забиться в темный угол, подальше от посторонних глаз, и наконец отдохнуть.

– Чтобы было больше… или меньше…

– Я не понимаю.

Но он так ничего и не объяснил.

Когда мы дошли до лагеря, костер уже догорел, а мои подруги все еще безмятежно спали. Херрел уложил меня на наше ложе, и я тут же заснула – а может быть, просто потеряла сознание.

Если бы только я умела обращаться с Силой, скрытой внутри меня, у этой ночи был бы другой исход. Хирон понял, что перед ним неопытная ведьма, которая не сможет противостоять тому, что он задумал. Теперь, когда Ворота открылись, Всадники стали сильнее, а я, отвергнув Херрела, лишила себя единственной защиты.

Я проснулась оттого, что Херрел подошел к ложу. Опустившись на колени, он протянул мне кубок и, пока я пила, нежно поддерживал меня. Это был тот же пряный напиток, что вдохнул в меня жизнь после дурного сна. Я с трудом подняла непослушную руку и погладила его по щеке. Херрел, милый Херрел, как я могла так несправедливо обойтись с тобой?.. Но почему на твоей щеке нет царапин?

Веки мои вдруг отяжелели, и последнее, что я увидела, была звериная морда с горящими глазами. Меня подняли с ложа и куда-то понесли.

– …бояться его… – услышала я обрывок чьей-то речи.

– Его? – Глумливый смех. – Да вы посмотрите на него, братья! Он ведь даже не понимает, что происходит!

– И то верно. А завтра поскачет вместе с нами как ни в чем не бывало.

И меня окутала пелена удушающего черного тумана.

9

Гончие смерти

Я вновь стояла среди мертвых деревьев, и вновь на меня шла охота. Только на сей раз спасения ждать было неоткуда – амулет, висевший на моей груди, совершенно не источал тепла. Но, как я уже говорила, если страх приходит слишком часто, он теряет свою остроту. И вместо того чтобы броситься куда глаза глядят, я прижалась спиной к обугленному стволу и приготовилась.

Пепельные листья зашелестели, предвещая приближение чего-то могучего и устрашающего, но я не двинулась с места.

Потом появились бледные серые тени, имевшие очертания каких-то уродливых тварей. Они долго бесновались вокруг меня, но я даже не пошевелилась. В конце концов уродцы брызнули в разные стороны и притаились за деревьями.

И тут по лесу пронесся вой, такой пронзительный, что стало больно ушам. Ко мне приближались чудовища: медведь, волки, хищные птицы, кабан и много других, которых мне никогда еще не доводилось видеть. Все они двигались на двух ногах, что почему-то делало их еще более жуткими.

Я хотела закричать, назвать каждого по имени, но крик застрял в горле.

Позади чудовищ мелькали тени: их становилось все больше, они расплывались и вновь приобретали какие-то немыслимые очертания. Вдруг стая чудовищ расступилась, пропуская вперед своего вожака – существо с лошадиной головой, глаза которого пылали диким, неукротимым огнем. В своих человеческих руках существо держало серебристый лук с тетивой, от которой исходило зеленоватое свечение.

Тот, на ком была маска кабана, протянул вожаку стрелу, которая тоже светилась зеленым светом.

«Призываю смерть, серебро и Силу Стаи, – прозвучали в моей голове слова заклинания. – Разделенные этой стрелой не сольются воедино вовек!»

Вожак натянул тетиву. Сейчас я и рада была бы убежать, но их воля накрепко пригвоздила меня к стволу. Тетива зазвенела, высвобождая полосу зеленого света…

Ледяной холод, не сравнимый ни с какой болью, насквозь прожег мое тело. Я устояла на ногах, но… вдруг оказалось, что я смотрю на происходящее со стороны. Я видела двух Гиллан: одна стояла у дерева, а вторая – лежала на земле. Первая шагнула навстречу чудищам, те обступили ее и увели в лес, где все они и исчезли. А другая очнулась… и это была я.

Со всех сторон ко мне подтягивались тени-уродцы. Я как-то сказала, что если боишься слишком долго, то привыкаешь к страху, но эти твари вызывали даже не страх. Это было воплощенное зло – самое ужасное, мерзкое, невыносимое зло, само существование которого мой разум отказывался принять…

И этот холод, пронизывающий до костей, обжигающий холод… никуда мне теперь от него не деться, ведь он – часть меня самой… Холодно, как холодно…

Я открыла глаза. Надо мной было свинцовое небо, летел снег. Но почему я не в шатре?

Я с трудом села и огляделась. Да, это была та же лощина, где мы остановились на ночлег, последнее пристанище, но где шатры? Где лошади? Землю припорошило снегом, но там, где пылал костер, виднелось лишь кольцо из почерневших камней. Огонь, мне нужен огонь! Я подползла к кострищу, погрузила пальцы в пепел – но не ощутила желанного тепла: костер погас давным-давно.

– Херрел! Килдас! Херрел! – закричала я, но ответом мне было лишь эхо.

Разум отказывался признать очевидную истину: от меня избавились, выбросили, как лишний нежеланный груз. Но ничего, я пойду за ними – я ведь знаю, куда идти…

Пошатываясь, я встала на ноги, сделала несколько нетвердых шагов – и упала на колени. Перед внутренним взором возникла бесконечная каменная стена. Если в ней и были какие-то ворота, глупо надеяться, что они до сих пор широко распахнуты.

Боги, как холодно… Свернуться комочком, уснуть – и больше не просыпаться… Но засыпать страшно: вдруг снова обступят деревья-скелеты и жуткие тени?..

Я кое-как доползла до мехового коврика, на котором проснулась, и только сейчас заметила свою сумку с зельями, лежавшую тут же. Нащупав оледеневшими пальцами нужную склянку, я поднесла ее к губам и отпила немного содержимого, ожидая, что вот-вот по телу разольется тепло.

Тщетно – тепла я не почувствовала, зато в голове прояснилось, а руки снова стали слушаться.

Итак, у меня есть этот коврик и моя сумка – непростительная оплошность с вашей стороны, Всадники! К тому же я одета. Что ж, и на том спасибо. Начну с того, что разожгу костер, благо дрова еще остались.

Я сложила дрова, как смогла, и капнула на отдельные веточки немного жидкости из двух разных склянок. Веточки вспыхнули, а через несколько мгновений дрова, охваченные пламенем, весело затрещали.

Я чувствовала, как тепло ласкает мое лицо, руки, тело, но внутри по-прежнему зияла ледяная пустота… Вот оно! Наконец-то я нашла верное определение! Да, я была опустошена. Но чего же меня лишили? Я дышала и двигалась, как раньше. Чувствовала жажду и голод, которые удалось притупить снегом и снадобьем из сумки. И все же я знала, что в том мертвом лесу чудовища забрали у меня что-то… что-то ценное, без чего я – уже не я.

Когда мне приснился этот кошмар? Прошлой ночью – или много ночей назад? Всадники бросили меня на съедение тем тварям, рассудив, что если мне и удастся от них сбежать, то, брошенная на произвол судьбы, я все равно погибну. Но почему они так меня боятся – или, скорее, ненавидят? Потому что не могут подчинить своей воле, околдовать, как остальных невест?

Херрел неспроста назвал меня ведьмой – он прекрасно понимал, что́ скрывается за этим словом.

Почтенная дама Алусан была мудрой женщиной, и, что бы она сама ни говорила, знания ее простирались далеко за пределы религиозной жизни аббатства. В своей библиотеке она хранила множество старинных книг, странные тексты которых были мне едва понятны. Магия и колдовство – это не выдумка. Всем известно, что это отголоски древнейших знаний народов, обитавших в Долинах задолго до людей Высшего Холлака.

Но магия опасна. Стоит научиться хоть чему-нибудь, как, опьяненный успехом, начинаешь желать все большего и в конце концов, если не найдешь в себе силы совладать с искушением, погрузишься во тьму, из которой нет возврата.

Как холодно… Я прижала ледяные ладони к груди. Никогда мне больше не согреться, если не заберу у них то, что они отняли у меня. Но как это сделать? У меня нет ничего, кроме этой сумки, снадобий в ней хватит, чтобы продержаться какое-то время, но что потом?

О, если бы только я знала больше о своей Силе! Ведьма, обреченная погибнуть от холода и голода из-за своего неумения колдовать, – вот так нелепица!

Я вдруг засмеялась. Смех вышел зловещим и пугающим, и я зажала рот рукой, продолжая беззвучно трястись в припадке истерики.

Я должна собрать себя воедино. При мысли об этом страшный смех, терзавший меня, унялся, и я медленно повернулась в ту сторону, где стояли каменные Ворота Всадников. Ко мне возвращались силы, сознание прояснилось. Меня тянуло туда – к Воротам, за которыми исчезло то, что мне было нужно.

Снег прекратился, огонь почти догорел. Я должна преодолеть эту стену. Найти проход, если он есть, или перелезть через нее, главное…

– А ну стоять!

Я вздрогнула.

Ко мне приближались какие-то люди. На них были шлемы с щербатыми гребнями и прорезями для глаз и короткие меховые плащи, а острые носки сапог загибались кверху.

Гончие Ализона…

Когда они впервые высадились на нашей земле, то сражались очень странным оружием, среди которого было и такое, что извергало огненные лучи. Но после того, как порт Ализона был захвачен, оно стало встречаться все реже. Эти солдаты держали в руках обычные мечи, луки и копья.

Лучше даже не думать о том, какая судьба ждет женщину, попавшую в лапы Гончих. Всего один глоток зелья из моей сумки мог бы избавить меня от этой судьбы, но добраться до него я не успею.

– Это женщина!

Один из них спрыгнул с коня и подбежал к костру. Из-за своего шлема-маски выглядел он даже более дико и нереально, чем чудища из моих кошмаров. Видя, что я не собираюсь убегать, он замедлил шаг и, бросив быстрый взгляд по сторонам, спросил:

– Что, красавица, бросили тебя твои дружки?

– Эй, Смаркл, осторожней, – крикнул кто-то. – Неужто о мышеловках не слышал?

Смаркл резко остановился и нырнул за скальный выступ, а все лучники как один натянули тетиву, целясь в меня. Долгое время ничего не происходило. Наконец, прикрываясь видавшим виды щитом, в котором до сих пор можно было узнать оружие воинов из Долин, от группы лучников отделился какой-то человек.

– Эй, ты! Иди сюда, и чтоб без фокусов! Иначе живо пристрелим.

Наверное, мне стоило остаться на месте. Пусть бы их стрелы покончили с пустотой внутри, даровали мне чистую смерть… Но желание вернуть себе то, что у меня вероломно похитили, было сильнее усталости и страха. Поэтому я послушно прошла вперед и остановилась у скалы, за которой скрючился Смаркл.

– Она из этих долинских шлюх, капитан, говорю вам! – крикнул он.

Человек со щитом побежал, петляя, к ближайшему валуну и, укрывшись за ним, скомандовал:

– Иди сюда!

Я медленно подошла. Четыре лучника, Смаркл с капитаном – и еще бог знает сколько людей прячется в лощине. Они выслеживали нас, никаких сомнений. Херрел оказался прав: это отчаянные головорезы, которым нечего терять, потому-то они и забрались в такую даль от моря – их единственной надежды на возвращение к родным берегам. Это звери, может, даже еще более безжалостные, чем Всадники.

– Ты кто такая? – рявкнул капитан.

– Одна из невест, мы едем из Долин, – честно ответила я.

В конце концов эти люди, скитаясь по недружелюбной, голой земле пустошей, тоже познали одиночество и отчаяние и так же, как и я, утратили здесь часть себя.

– Где же тогда остальные? – взвизгнул Смаркл.

– Отправились дальше.

– А тебя одну бросили здесь? Не делай из нас дураков!

Вдруг меня осенило.

– Я заболела лихорадкой, а она для них очень опасна. Вы знаете, что Всадники вовсе не такие, как мы? То, что для нас лекарство, – для них может оказаться смертельным ядом…

– Что скажете, капитан? Как по мне, то будь это и впрямь ловушка, нас бы уже давно всех прикончили.

– Может, они просто не хотят ею рисковать? Ты давай назад, вон к той скале, рядом с костром. А вы держите ее на прицеле.

Я вернулась на место и встала, прислонившись спиной к скале.

– Эй, вы! А ну, назад! – крикнул он кому-то, повернувшись к ущелью, за которым начинались Ворота. – Только дернитесь – и от вашей куколки живого места не останется!

Все замерли. Когда эхо его слов замерло вдали, капитан повернулся к Смарклу:

– Хватай ее!

Смаркл бегом бросился ко мне и прижал к скале, навалившись всем телом. В лицо мне ударила вонь из его рта, глаза, смотревшие сквозь прорези в шлеме, блестели хищно и жадно.

– Я ее держу!

Остальные двинулись в нашу сторону, настороженно озираясь. Смаркл тем временем что-то горячо шептал мне на ухо: большинство слов было мне неизвестно, но догадаться о его намерениях не составило труда. Потом он рывком оторвал меня от скалы и поставил перед собой, прижимая мои руки к телу.

– Она не из долинских, – заявил один из лучников, который свесился с седла, чтобы лучше меня рассмотреть. – У них волосы не такие.

Мои волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам, на фоне белого снега казались иссиня-черными. Гончие молча оглядывали меня с головы до ног, и в глазах их ясно читалось беспокойство. Дело было не в том, что они по-прежнему считали меня приманкой в какой-то непонятной ловушке, – что-то во мне самой, в моем облике заставляло их нервничать.

– Клянусь рогами Хатэра! – воскликнул тот же лучник. – Да вы посмотрите на нее, капитан! Вы разве не слышали про баб этой породы?

Губы капитана скривились в злобной ухмылке.

– Слышал, Такмор. Вот только не думал встретить одну из них в этих землях. А ты неужто не знаешь, что есть один верный способ обезоружить колдунью? И способ весьма приятный…

Смаркл засмеялся и еще крепче сжал мои руки:

– Главное, капитан, не смотреть ей в глаза, а то нам конец. Эти хрычовки из Эсткарпа порчу одним взглядом навести могут.

– Но они тоже смертны. А мы сегодня отлично позабавимся.

В этот миг солнце выглянуло из-за облаков, и его лучи ударили мне в лицо. О чем говорят эти люди? Наверное, женщины из Эсткарпа – их давние враги?

– Разведите костер, – бросил капитан лучникам. – Из-за этих скал тут вечно темень и холод собачий.

– Капитан, – обратился к нему Такмор, – но если эта девица не приманка, как тогда она тут оказалась?

– Думаю, ее дружки поняли, кто она такая, потому и бросили.

– Но ведь они тоже колдовства не чураются…

– Верно. Да только волки в стае с голодухи начинают грызть друг дружку. Кто знает, может, они чего-то не поделили. А может, эти идиоты из Долин сами ее и подослали в надежде, что эта их «сделка» сорвется, – а девчонка их подвела. Как бы то ни было, удача повернулась к нам лицом – а кто мы такие, чтобы разбрасываться ее щедрыми дарами?

Они собрали хворост и заново развели костер. Смаркл накинул кожаную петлю мне на плечи, другую затянул на лодыжках.

Подгоняемые голодом, они быстро ощипали каких-то птиц, которых принесли с собой, освежевали большого кролика и принялись готовить жаркое. Какой-то лучник достал кожаную флягу, попробовал отпить из нее, но, разразившись проклятиями, отшвырнул пустую посудину в сторону.

– Говори, ведьма. – Капитан навис надо мной, широко расставив ноги. – Куда направились Всадники-оборотни?

– Вперед. Туда, куда лежал их путь.

– А тебя с собой не взяли, потому что поняли, кто ты?

– Да.

Было ли это так на самом деле или нет, я не знала наверняка, но интуиция подсказывала мне, что его догадка верна.

– Так, значит, их магия оказалась посильнее твоей?

– Об этом я судить не берусь.

Недолго поразмышляв, он снова принялся допытываться:

– И что там – впереди?

И снова я дала честный ответ:

– Сейчас – ничего.

– А может, они просто в воздухе растворились? – Смаркл больно дернул за шнур, которым связал мне ноги. – Ну, зато ты, ведьма, никуда от нас не денешься.

– Они прошли через стену, но Ворота снова закрылись.

Капитан посмотрел на солнце, которое почти скрылось за скалой, потом перевел взгляд на ущелье. Эта картина явно пришлась ему не по душе, но каким бы он был капитаном, если бы позволил себе выказать слабость в присутствии своих людей? Поэтому он кивнул – и двое лучников, положив луки на землю, вынули из ножен мечи и направились к залежам обломков.

Смаркл тем временем подошел к меховому коврику, на котором я спала, и, поддев его носком сапога, пнул.

– Глупец! – гаркнул капитан. – Это же шкура оборотня! Тебе что, жить надоело?

Смаркла затрясло, самодовольная ухмылка разом сползла с его побледневшего лица. Он подобрал хворостину, лежащую у костра, приподнял коврик и откинул его еще дальше.

«Почему обычный кусок меха вызывает у этих людей такой ужас? – подумала я. – Быть может, он напоминает им о том, как им пришлось повстречаться со Всадниками в их зверином обличье?»

Отсюда я видела краешек ремня моей сумки, лежавшей в тени скалы. Если они найдут ее, то тут же уничтожат, испугавшись «магии», заключенной в пузырьках. Вот бы мне добраться до нее, – быть может, тогда я и правда сумела бы совершить нечто «магическое»…

Капитан между тем вернулся к допросу:

– Куда они ушли? Что за этой стеной?

– Этого я не знаю. Они говорили о какой-то стране…

Капитан резко откинул забрало и стянул с головы шлем. Оказалось, у него очень светлые волосы – не соломенные или светло-русые, как у жителей Долин, а почти белоснежные. Такие волосы бывают у стариков, но он был еще довольно молод. Его острый с горбинкой нос напоминал орлиный клюв (орлиный клюв… неужто я теперь вечно буду искать в человеческих лицах звериные черты?), лицо было широкое, с высокими скулами, а глаза маленькие и узкие, словно он щурился.

Он провел ладонью от виска к затылку, приглаживая волосы. У него был вид смертельно уставшего человека. Он сел на камень и уставился в огонь. Разведчики вернулись быстро.

– Что там?

– Ров с камнями, а за ним – скала. Они бы никак там не прошли.

– Но ведь они были здесь, – тихо произнес второй с дрожью в голосе. – Уйти отсюда тем же путем они не могли – мы бы их заметили. Так куда же они подевались?

Капитан перевел взгляд на меня:

– Ну? Куда?

– Они просили Ворота открыться – и те открылись.

Для них, но не для меня. Но это меня не остановит – как не остановит и эта жалкая горстка перепуганных мужчин. Где-то за этой стеной – часть меня: она взывает ко мне, направляет меня, и рано или поздно мы с ней соединимся!

– Она… она могла бы нас, туда… – Такмор кивнул в сторону ущелья. – Ведьмы ж вроде стихиями повелевают, вот пусть она нас туда по воздуху и перенесет.

Капитан покачал головой:

– Такое ей не под силу. Почему, думаешь, она тут сидит? Нас дожидается? Могла бы разрушить их чары – духу бы ее здесь не было. Ушла от нас добыча, вот что.

Смаркл облизнул губы, остальные нервно заерзали.

– И что теперь делать, капитан?

Капитан пожал плечами:

– Сначала поедим, потом… – он поглядел на меня и гнусно ухмыльнулся, – как следует развлечемся. А утром составим новый план.

Солдаты загоготали, похлопывая друг друга по плечам. Я бросила быстрый взгляд на костер, в котором жарилось насаженное на вертела мясо. Скоро их ужин будет готов, они быстро покончат с ним, а потом…

О, имей я хотя бы крупицу знания, я бы нашла способ защитить себя! Я чувствовала: оружие, которое мне нужно, – внутри меня, но как до него добраться? Быть может, если я вновь призову на помощь всю свою волю…

10

Никакой тени!

Моя сумка… Мои мысли все время отчаянно возвращались к ней. Солдаты набрали в котелок снега и поставили его рядом с костром. Капнуть бы туда всего несколько капель из одной маленькой бутылочки – и я спасена! Вот только сейчас бутылочка эта для меня не более досягаема, чем исчезнувшие Ворота.

Вот они принялись за еду: кромсали жареные тушки ножами, жадно вгрызались в куски сочного мяса. Как же мне захотелось есть! Действие снадобья закончилось, и голод дал о себе знать с новой силой. Со мною, конечно же, никто не поделился, оно и понятно. Что бы эти люди ни надумали сотворить со мной сегодня, завтра они уедут отсюда без меня: к чему им лишняя обуза, да еще и внушающая такой ужас?

Сумка. Мне нужна моя сумка. Я старалась не смотреть на нее, чтобы ненароком не привлечь к ней внимание солдат, но, в очередной раз исподтишка глянув в ее сторону, я обомлела: сумка лежала на виду. Но как?.. Она только что была между теми двумя валунами, а теперь – словно кто-то подвинул ее на несколько дюймов!

Может ли быть, что это мое отчаянное желание заставило сумку выползти из своего укрытия?.. Звучит совершенно невероятно, но что я потеряю, если попробую снова?

Сама не полностью понимая, что делаю, я уставилась на огонь и, сосредоточившись, начала рисовать перед внутренним взором крышку сумки с замком. О, как же это оказалось непросто! Так всегда бывает с вещью, с которой имеешь дело по сотне раз на дню: ты так привык к ней, что уже не замечаешь деталей ее облика, а когда пытаешься воссоздать его в памяти – зачастую выходит невесть что.

Ну же, сосредоточься! Итак… стержень поверх металлической петли… повернуть его вниз… готово! Теперь откинуть крышку… Флаконы и бутылочки… В каком порядке я их сложила?

В мыслях я перенеслась в мастерскую почтенной дамы Алусан и заново, шаг за шагом, повторила путь от самого порога… Пятый! То, что мне нужно, лежит в пятом кармашке!

Пузырек узкий, непрозрачный, с пробкой из черного камня… А ну, выползай!.. Я уронила голову на колени – пусть думают, что я в отчаянии, – и скосила глаза в сторону сумки. Крышка сумки шевельнулась! Я задохнулась от восторга и удивления, при этом чуть не сведя на нет все мои усилия. Но через пару мгновений мне снова удалось сосредоточиться – и желанный пузырек из кости выскользнул из сумки.

Хорошо… теперь прыгай в котелок. Мясо горячее и жирное – их точно одолеет жажда. Прыгай в котелок, косточка… Пузырек задрожал, приподнялся и поплыл к котелку.

Время от времени внимание мое слабело, косточка с заветным содержимым падала, но я вновь сосредотачивалась – и она вновь двигалась туда, куда направляла ее моя воля. Наконец она подпрыгнула – и плюхнулась в талую воду. Никто из Гончих этого не заметил.

Осталось последнее – вынуть пробку. Ну же, Гиллан, ты можешь… Я напрягла последние силы; по вискам потекли тоненькие струйки пота, подмышки взмокли, но я не сдавалась, не ослабляла волю…

Чья-то рука потянулась к котелку. Затаив дыхание, я смотрела, как маленький рог для питья погрузился в воду. Только бы этот лучник не увидел, что лежит на дне, умоляю, только бы не увидел… Лучник с жадностью опустошил рог, передал его другому, тот, напившись, – третьему. Так очередь дошла до каждого из них – кроме капитана.

Теперь оставалось лишь ждать.

Наконец последние кости были обглоданы и раскиданы среди камней, а все, кто напился из котелка, по-прежнему вели себя как ни в чем не бывало.

Смаркл поднялся и, мерзко ухмыляясь, вытер руки о бедра:

– Ну что, капитан, можно начинать?

Всю волю, сосредоточенную до сего момента на пузырьке, я обратила сейчас на капитана, отчаянно желая, чтобы он почувствовал жажду. И он действительно направился к котелку! Пил он долго и жадно, а закончив, повернулся к Смарклу:

– Можно, если уж совсем невмоготу.

Смаркл довольно крякнул и, сопровождаемый подбадривающим улюлюканьем, подбежал ко мне. Рывком поставив меня на ноги, он ткнулся своей рожей мне в лицо и начал срывать с меня одежду. Я сопротивлялась изо всех сил.

– Смаркл! – раздался чей-то громкий окрик.

– Не бойся, Мацик, и до тебя очередь дойдет! – рассмеялся Смаркл, не оборачиваясь.

– Капитан… Смаркл! – Один из лучников подскочил к Смарклу и дернул его за рукав. – Да посмотри же ты, идиот!

Тот выругался, ослабил хватку и повернулся к лучнику, занеся руку для удара.

– Гляди сюда! – Лучник тыкал пальцем в землю. – У нее ж тени нет!

Я наравне с остальными опустила глаза. Костер горел вовсю, и на земле отчетливо чернели тени солдат. Я машинально шевельнула рукой, но тени, повторившей бы мой жест, не увидела.

– Она вполне себе настоящая, из плоти и крови. – Смаркл скинул руку лучника. – Сам потрогай, если не веришь!

Но лучник попятился, мотая головой.

– Капитан, вы же знаете этих ведьм, – крикнул Смаркл. – Наведут морок, и будешь видеть то, что они захотят. Мы с ее магией на раз-два управимся – заодно и повеселимся!

– Морок, именно что! А вдруг это и не женщина вовсе? – стоял на своем лучник. – Может, это оборотень? Отвлекает нас, пока его дружки несутся сюда во весь опор, чтобы нас прикончить? Надо сперва проверить, настоящая она или нет. Давайте выпустим в нее заговоренную стрелу!

– Я бы с удовольствием, Яцмик, да только у нас ни одной не осталось, – вмешался в их спор капитан. – Ведьма ли, оборотень ли, эта чертовка опасна. Посмотрим, что сильнее – ее колдовство или сталь.

И, вынув меч из ножен, он направился ко мне. Остальные отступили назад.

Вдруг раздался крик. Лучник, который первым напился талой воды, завалился на спину, увлекая за собой солдата, стоявшего рядом. Другой лучник покачнулся и грузно опустился на землю.

– Ведьма! – взревел капитан, кидаясь на меня с мечом.

Клинок вошел между моей рукой и ребрами, лишь оцарапав мне бок, и уперся в скалу за моей стеной. Лицо капитана исказила гримаса ненависти и ужаса. Он снова замахнулся мечом, но сдавленные крики заставили его обернуться. Некоторые из солдат неподвижно лежали на земле, другие, шатаясь, словно пьяные, силились подняться на ноги. Капитан заморгал, махнул перед глазами рукой, будто прогоняя видение, и снова напал на меня. На сей раз клинок лишь распорол мне юбку, капитан же рухнул на колени, а потом повалился ничком на землю. Еще двое попытались достать меня мечами, но и они вскоре затихли. Я прижала ладонь к ране на боку и огляделась: вся банда спала крепким сном. Медлить было нельзя – кто знает, сколько продлится действие зелья, разбавленного в целом котелке воды.

Первым делом я обработала и перевязала рану. Потом взяла у одного солдата длинный охотничий нож и сунула его за пояс. Покопавшись в их сумках, я нашла несколько мешочков с сухим пайком, видимо прибереженных на самый безысходный случай. Мечи, луки и колчаны, полные стрел, я побросала в огонь, а лошадей отвязала и разогнала, размахивая одеялом. Подол своей длинной раздвоенной юбки я укоротила, а оставшуюся от нее часть обмотала вокруг бедер. Теперь в путь!

О том, чтобы взобраться по гладкой отвесной стене, за которой скрылись Всадники, нечего было и думать, а значит, придется искать обходной путь – через скалы.

Эта мысль меня не страшила. Цель, стоявшая передо мной, была столь велика, что заполнила собою даже ледяную пустоту внутри. Под смертной оболочкой из плоти и крови вспыхнула неутолимая жажда жизни. Словно то, что сейчас произошло, пробудило – а может, придало внятные очертания? – той части меня, которую я столько лет безуспешно пыталась обратить себе на службу.

Я вцепилась в уступ и начала карабкаться по скале. К слову сказать, высоты я никогда не боялась. Помню, охотники, спускавшиеся с гор в Долины, чтобы продать пушнину, говорили, что самое главное – не смотреть вниз и не оглядываться. Но подъем давался мне тяжело: опыта у меня не было, а потому двигалась я медленно и с опаской. Дважды я в страхе прижималась к скале, едва успев увернуться от сорвавшихся сверху камней. Я карабкалась все выше и выше, подгоняемая мыслью о том, что вот-вот очнутся мои обидчики и бросятся за мной в погоню. Кажется, прошла вечность, прежде чем я добралась до небольшой ровной площадки. Уцепившись за ее край, я втянула себя наверх и без сил рухнула в сугроб.

Кое-как отдышавшись, я проползла вперед, на пятачок между двумя пиками. Там сняла со спины коврик, который примотала лоскутами, отрезанными от юбки, и забилась под него, свернувшись комочком.

В небе стояла полная луна. Она ярко сияла, освещая мне путь, теперь же сияние ее, как и звезд, побледнело. Наверное, сейчас я как раз на уровне верхушки Ворот. О том, что мне еще предстоит, думать не хотелось – не было сил: все тело ломило от боли, а разум отказывался мне повиноваться. Но заснуть мне так и не удалось. Вместо этого я провалилась в какое-то странное состояние. Я словно бы наблюдала за собой со стороны: вот я сижу, замотанная в меховой коврик, отрешившись от всего мира… а через пару мгновений – я в незнакомом мне месте, щурюсь от солнца, говорю с какими-то людьми, чьи лица, как ни стараюсь, не могу разглядеть.

Едва занялся рассвет, как я уже была на ногах. Рана почти полностью зажила и не доставляла мне беспокойства, а коврик прекрасно сохранял тепло, но лихорадочное нетерпение не давало мне наслаждаться покоем. Первые лучи солнца окрасили небо красными полосами. Что ж, значит, сегодня нас ждет прекрасный день!.. Я вздрогнула. Кого это – нас? Есть только я, я одна. Разве что судьба отвернется от меня и Гончие нападут на мой след…

Стена толщиной футов двенадцать пересекала долину, из которой я только что сбежала. Перелезть через нее невозможно – совершенно не за что зацепиться. Буду двигаться вдоль края, высматривая более благоприятный участок.

Облака на такой высоте уже не закрывали солнце, и вместе с ослепительном светом оно дарило и желанное тепло. Вдруг на глаза мне попались странные камни: они были не обычного серого или бурого цвета, а сине-зеленого. Я остановилась у одного такого и бросила взгляд на простиравшийся передо мной лабиринт из скальных стен и обломков породы: оказалось, эти камни образуют извилистую линию, которая четко выделялась на фоне ландшафта. Быть может, это следы древнего сооружения? Я пошла по этой странной тропе, но камни постепенно становились все выше и стояли все плотнее друг к другу, так что приходилось возвращаться назад и вновь искать между ними проход.

Я остановилась, чтобы перекусить и перевести дух. Еда Гончих оказалась сухой и безвкусной и не утоляла голод, но я надеялась, что она хоть немного восполнит мои силы. Все это время я не сводила глаз с диковинных камней: они выглядели как куски дикой необработанной породы, и все же я была уверена, что попали они сюда не случайно.

Вдруг произошло то, что заставило меня тряхнуть головой, крепко зажмуриться и вновь открыть глаза. Точно так же, как тогда, в свадебной долине, окружающая меня картина словно расслоилась. Два этих изображения перетекали друг в друга, сливались воедино, снова разделялись, и на мгновение в этом колыхающемся, вызывающем головокружение видении справа от меня возникла широкая тропа. Миг – и она вновь исчезла среди сгрудившихся валунов. Это была иллюзия, но на сей раз неподвластная моей воле. Как я ни пыталась смотреть истинным зрением, картина перед глазами прояснялась лишь на доли секунды, и каждая попытка давалась мне ценою неимоверных усилий. Голова начала раскалываться от боли, к горлу подступила тошнота. Я вскочила на ноги, но земля подо мной закачалась, и я схватилась за валун, чтобы не упасть. Я очутилась в ловушке, из которой мне было не сбежать…

Ну уж нет! Я закрыла глаза и замерла. Понемногу тошнота унялась, голова больше не кружилась. Я осторожно выставила одну ногу вперед – под нею совершенно точно была твердая земля. Камень, за который я держалась, стоял неподвижно, как и положено стоять камню. Быть может, все позади?.. Я открыла глаза – и закричала: стало еще хуже, теперь мир вокруг и вовсе кружился в бешеном вихре.

Вскинув на плечи сумку и коврик, я прислонилась к камню и задумалась. Это, безусловно, чары, но действуют они лишь на зрение. Но идти с закрытыми глазами нельзя – так я потеряю свой единственный ориентир, кромку скалы, а значит, буду обречена ходить кругами или же и вовсе сорвусь вниз.

Но может, то, что тянет меня за собой, та тонкая нить, протянутая от моего сердца к Воротам, за которыми исчезли Всадники, – может, она проведет меня по этому лабиринту?

Я решительно закрыла глаза, вытянула руки вперед и шагнула в том направлении, куда меня влекло. О, как труден был этот путь! Двигалась я невыносимо медленно и неуверенно, больно натыкаясь на камни. Много раз я открывала глаза, но тут же, испытав приступ дурноты, жалела об этом. Поначалу я боялась, что заблужусь окончательно, однако чем дальше я забиралась, тем отчетливее ощущала влекущую меня силу и тем тверже становилась моя поступь. Внезапно мои ладони, до сего момента ощупывавшие лишь шероховатую поверхность камня, уперлись во что-то гладкое. Это было так удивительно, что я открыла глаза.

И чуть не ослепла. На меня лился свет, столь яркий, что я подумала было, что охвачена пламенем. Не смея взглянуть на него, я вновь закрыла глаза и принялась водить руками по этой странной преграде. Она простиралась на всю ширину прохода, а высота ее превосходила мой рост, и сколь бы тщательно я ее ни ощупывала, я не обнаружила ни выступа, ни трещины. Я отошла назад, – быть может, я все же свернула не туда? – но это была единственная тропа, а неведомая сила тянула меня дальше, сквозь эту сияющую стену. Обессиленная, я опустилась на землю. Вот и все. Путь вперед закрыт, а дороги назад мне уже не найти… Я уронила голову на колени…

И вдруг вместо земли подо мной оказалось… седло! Я ехала верхом! Отказываясь верить своим ощущениям, я распахнула глаза – и увидела перед собой гриву своей кобылы Раткас. Вокруг все было в цвету и залито солнечным светом. Рядом со мной ехали Килдас и Солфинна с венками на голове, а в поводья их лошадей были вплетены белые цветы. И они пели – все кругом пели, включая меня.

Так вот что происходит с похищенной Гиллан, пока первая блуждает по каменному лабиринту… Я попробовала закричать, но без толку – голос мой продолжал послушно выводить слова песни.

«Херрел! – отчаянно взывала я про себя. – Херрел!»

Если бы только он знал, что произошло, то смог бы сделать так, чтобы половины соединились, и тогда я не ехала бы сейчас верхом и не сидела бы среди холодных камней – я была бы одним целым!

Я огляделась: мы ехали, вытянувшись цепью, по зеленому берегу реки. В облике Всадников, которые теперь выглядели как мужчины из Долин, не осталось ничего, что наводило бы на мысли об их звериной природе. Вся компания пребывала в радостном настроении, но того, кого я искала, в ней не было.

– О Гиллан! – воскликнула Килдас. – Какой восхитительный день! Какая дивная страна! Словно весна и лето соединились, чтобы одарить нас прекраснейшими из своих чудес!

– Воистину так и есть, – вылетело из уст той, кто была Гиллан лишь наполовину.

– Представь себе! – рассмеялась Килдас. – Я уже почти не помню Долин, они словно сон, который исчезает из памяти, стоит проснуться. Впрочем, нам и помнить-то их незачем…

Неправда! Я хочу помнить Долины, я хочу снова стать единой!

Тут ко мне подъехал какой-то Всадник и протянул цветущую ветку. От белых цветов исходил сильный дурманящий аромат, от которого голова у меня пошла кругом.

– Они прелестны, госпожа, – сказал Всадник, – и все же недостойны красоты той, что примет их в дар.

Я протянула руку, чтобы взять ветку.

«Херрел…»

Я подняла глаза – и увидела шлем с медведем на гребне. Наши взгляды со Всадником встретились, он, прищурившись, пару мгновений смотрел на меня, а потом резко вскинул руку. В его ладони блеснула какая-то вещица, я отвлеклась на нее – и уже не смогла отвести глаз…

Я подняла голову: яркие краски исчезли, я снова сидела среди заколдованных камней, в темноте и холоде. Но я ничего не забыла: вторая Гиллан существует, и, пока мы не соединимся, я обречена на жалкое подобие жизни.

Это был Халс. Он понял, что я вернулась, и отправил меня сюда. Но что же Херрел? Каково ему с той, другой Гиллан?

С наступлением ночи иллюзия рассеялась, и я вновь двинулась вперед по проходу в надежде, что исчез и странный барьер. Однако он был на месте: теперь он излучал бледно-зеленое сияние, но по-прежнему возвышался передо мной прочной непреодолимой стеной. Теперь, когда сияние ослабло, я видела, что стена эта прозрачна и сине-зеленых камней, наводивших морок, за ней больше нет. Но как перебраться на ту сторону?

Привалившись к скале, я с тоской смотрела на зеленую стену. Навряд ли она слишком толстая – иначе я не видела бы так ясно, что за ней. Если бы я умела, превратилась бы в орла, и тогда одного взмаха крыльев хватило бы, чтобы перелететь через нее.

Но этой магией я не владею. Все, что у меня есть, – моя воля, но разве возможно одной лишь волей разогнать эти непостижимые чары?

11

Ужас, бегущий по скалам

Дрожа от холода, я в отчаянии взирала на обступившие меня со всех сторон каменные стены. В памяти вдруг всплыло, как летними днями мы с почтенной дамой Алусан вместе с деревенскими женщинами собирали травы в полях и мне на глаза часто попадались паутинки, раскинутые меж двух веток или кочек… Прозрачная преграда… Как и эта завеса света!

Я внимательно присмотрелась к камням: высотой в два моих роста, может, даже выше, совершенно гладкие, без единого выступа. Сразу видно, что все они – часть единого сооружения, возведенного давным-давно. Но два камня, между которыми и была «натянута» завеса, выделялись из этого единства, как косяки дверного проема на фоне сплошной стены, причем между ними и ближайшим камнем я нащупала зазоры, настолько глубокие, что туда можно было просунуть пальцы.

Паутина… Если разрушить опоры, ее липкие нити больше не опасны… Безумная мысль, ведь эти камни не костяной пузырек – чтобы сдвинуть их с места, понадобится сила нескольких мужчин, к тому же все мои усилия могут оказаться тщетными и завеса останется на месте. Но разве есть у меня иной выход?

Я прислонилась к стене, чувствуя даже сквозь меховой коврик ее ледяной холод, окинула взглядом каменные опоры. Сосредоточившись на левой, я призвала всю свою волю. Падай! Падай! Словно ударами, я осыпала ее своими немыми приказами. На этот раз время не имело никакого значения. Была лишь эта каменная колонна, завеса – и мое желание во что бы ни стало пройти сквозь нее. Падай!

Мир вокруг померк, я видела лишь черную тень, возвышавшуюся передо мной. Вот на вершине ее вспыхнули синие язычки пламени, потом они спустились к самому основанию. Земля размягчилась, корни ослабли… Падай! Падай!

Колонна задрожала и медленно накренилась…

Внезапно тишину распорол оглушительный звук, и мое тело пронзила острая, нестерпимая боль. Я скорчилась на земле, не властная больше ни над волей, ни над разумом, и меня поглотила тьма…

Я очнулась на холодной земле. В лицо мне летел дождь со снегом, а ноздри щекотал странный, совершенно незнакомый запах. Кое-как приподнявшись, я взглянула на завесу.

Колонна слева, вся в черных отметинах, завалилась вперед, словно указывая мне путь, а завеса… исчезла. Я подползла к опоре, дотронулась до почерневшего камня – и тут же отдернула руку: он был раскаленный. Я поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела вперед.

День стоял мрачный и промозглый, одежда моя промокла, и холод пронизывал до самых костей, зато все вокруг выглядело привычно, и камни больше не плясали перед глазами, сливаясь в тошнотворный вихрь. А кроме того – прямо впереди в скале была прорублена тропа.

Однако едва я сделала по ней несколько шагов, как ноги мои подкосились от усталости. Я опустилась на землю и достала из сумки мешочек с сухим пайком. Камни, окружавшие меня, были обычного цвета и покрыты лишайником в отличие от сине-зеленых по ту сторону завесы – на них ничего не росло, – а воздух был напоен удивительной свежестью, какой мне еще не приходилось вдыхать.

Здесь, за порогом магической преграды, я отчетливее ощущала некий зов. Наспех перекусив, я снова отправилась в путь. Тропа оказалась не слишком широкой, зато, на мое счастье, ровной, но из-за плотного тумана было почти невозможно рассмотреть, что впереди.

Тропа, постепенно сужаясь, уходила вниз. Наконец она стала настолько узкой, что проехать по ней верхом было бы невозможно. Если в древности здесь и была крепость, то жители ее наверняка передвигались исключительно пешком. То там, то сям виднелись одинокие кривые деревца, перемежавшиеся с колючим кустарником и островками жухлой травы. Вдруг тропа вильнула в сторону, снова пошла под уклон и через минуту вывела меня на открытое пространство. Оценить, насколько оно велико, мне мешал туман.

Пройдя через арку, я очутилась на овальной площадке, огороженной высокими стенами. В стенах виднелись ниши, почти полностью закрытые каменными плитами, лишь сверху оставалось небольшое окошко. На каждой плите был вырезан какой-то символ. Очертания некоторых почти нельзя было разобрать, другие же сохранились довольно неплохо, однако ни один из них не был мне известен.

Подойдя к первой нише, я замерла на месте. Из окошка вверху на меня смотрела чернота, но она не была безжизненной. Я отчетливо ощущала присутствие какой-то незримой Силы, и Сила эта вопрошала, требовала ответа. И я поняла, что́ должна сделать.

– Я – Гиллан из Долин Высшего Холлака, и я пришла за тем, что украдено у меня. Я ищу себя.

Внешне ничего не переменилось, однако я почувствовала, что на меня устремлено множество пар глаз. Мои слова, вроде бы ничего не значащие, пробудили стражей, охранявших эти места с начала времен, и теперь они смотрели на меня, изучали, оценивали. Я направилась к соседней нише, от нее к следующей и так обошла все их по порядку. От каждой из них исходило ощущение чьего-то присутствия: у ниш с четкими символами на плитах оно было слабее, чем у тех, где символы стерлись от древности. Сколько веков прошло с тех пор, как этих стражей призывали в последний раз?

Я остановилась у арки с противоположной стороны овала, где вновь начиналась тропа, и оглянулась назад. Я словно ждала чего-то. Наверное, мне хотелось получить знак того, что меня услышали и я могу смело продолжать свой путь, уверенная, что в конце непременно обрету то, что ищу… Но ничего не происходило. Вероятно, это и был знак – меня не посчитали угрозой и позволили беспрепятственно двигаться дальше, но мне хотелось чего-то большего…

Чувствуя как никогда остро, что я одна на всем белом свете, я побрела по вырубленной в скалах тропинке. Долгое время она шла под гору. Все чаще попадались деревья и островки бурой травы. По-прежнему шел дождь, но не столь холодный, как раньше. Неподалеку от тропы я обнаружила углубление в скале, наполненное водой. Я опустилась на колени и принялась жадно пить, зачерпывая воду ладонями. Она была почти ледяная, но имела приятный бодрящий привкус, как и сам воздух здесь.

Далее мой путь пролегал по краю скалы. Справа был резкий обрыв, глубину которого я не смогла оценить из-за вездесущего тумана. За все время я не услышала ни птичьей трели, ни звериного рыка, тишину нарушал лишь монотонный звук дождевых капель.

Я уже почти выбилась из сил. Ноги налились свинцовой тяжестью, каждый шаг давался с трудом, казалось, еще немного – и я рухну на землю без чувств, и все же я упрямо продолжала ковылять вперед. Наконец я вышла к небольшой рощице. Листьев на деревьях не было, но переплетенные ветви давали хоть какое-то прибежище от дождя. Я села под дерево и укуталась в коврик. Мех намок, но шкура не пропускала влагу. Со своего места я все еще видела тропу: она выныривала из плотной стены тумана, под которой лежало плато Хранителей, и вновь исчезала в тумане, и мне оставалось лишь догадываться, что уготовлено мне впереди. Я свернулась в комочек и плотнее запахнула край коврика, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

Мое состояние не на шутку меня встревожило. Несколько глотков зелья могли бы на какое-то время прогнать усталость, но зелья мало, а сколько еще мне предстоит пройти – неизвестно. Бездумно истрачу его в начале – и может статься, что в тяжелейшую минуту останусь без единственного спасительного средства. Если утром не станет лучше, тогда так и быть, выпью крошечный глоточек… Как же холодно, неужели теперь всегда будет так холодно?..

Нет, нет – не холодно, а очень тепло. Я открыла глаза и выглянула из шатра. Ярко светило солнце, воздух был напоен головокружительным ароматом цветов, где-то поблизости радостно журчал ручеек. Я снова оказалась в волшебной стране, ставшей пристанищем для второй Гиллан. В мою сторону шел какой-то мужчина, и пусть я видела лишь его профиль, я тут же его узнала:

– Херрел!

Он резко повернул голову. Лицо его было непроницаемо. Несколько мгновений он бесстрастно смотрел на меня, и вдруг в его зеленых глазах вспыхнуло удивление.

– Херрел! – умоляюще крикнула я.

Впервые в жизни я взывала о помощи.

Он бросился ко мне, упал передо мной на колени, заглянул в глаза. Я столько хотела ему сказать, но слова комом встали в горле. Я могла лишь раз за разом бормотать его имя. Вдруг послышались крики. В шатер ввалились Всадники, Херрела оттащили от меня и уволокли прочь. Я увидела Халса, лицо его было обезображено ненавистью, глаза пылали яростным огнем. Он снова поднес к моему лицу какой-то блестящий предмет, прогоняя меня назад, в дождь и тьму.

– Херрел, – тихо всхлипнула я.

Теперь я знала – или, по меньшей мере, надеялась, – что Херрел непричастен к тому, что со мной случилось в том страшном лесу. Может ли быть так, что и он не заметил подмены? Халс говорил с Гиллан, словно с дамой сердца. Неужели они заставили ее полюбить этого ужасного человека?

Мысль о том, как далеко могло зайти их колдовство, вонзилась мне в сердце ледяным клинком. Но что-то здесь было не так. Халсу не составило труда прогнать меня прочь, когда он понял, что две Гиллан воссоединились. Халс – может, и кто-то другой, но я думала, что именно он, – в первую же ночь попытался отпугнуть меня от Херрела, показав его звериный облик. А когда Всадники увидели, что я обладаю Силой, Халс первым заявил, что от меня нужно избавиться. Так с какой же стати сейчас он старается меня очаровать?

Херрел сказал мне, что из Всадников он самый неудачливый, братья считают его бестолковым и ни во что не ставят. Конечно же, сама мысль о том, что его плащ привлечет кого-то из невест, казалась им всем смехотворной. Но его-то плащ я и выбрала. Почему?

Впервые я припомнила тот момент, когда очутилась на зачарованной поляне и увидела лежащие на ней плащи. Чем же привлек меня плащ Херрела? Уж точно не красотой – тогда я видела предметы, как они есть. Но именно к нему я направилась с той же решительностью, что и мои зачарованные подруги – к выбранным ими плащам.

Выходит, Херрел Криворукий превзошел своих братьев в том, где ему прочили неудачу, тогда как Халс остался ни с чем и, по-видимому, решил забрать себе то, что – как он считал – принадлежало ему по праву. Возможно, кроме него, были и другие недовольные Всадники, но противостоять Халсу никто не посмел.

Теперь Халс забрал у Херрела ту, другую Гиллан и всячески пытается подчинить ее себе… Но сколько времени отведено этой бедняжке? Девочкой мне доводилось слышать обрывки историй, которые обычно рассказывали далеко за полночь, сидя у весело потрескивающего камина. Из этих обрывков я узнала, что существуют фетчи. Это призрачные двойники живых людей, и появление их знаменует скорую смерть. Может, за фетчем и ухаживает сейчас Халс, сам того не зная?

Но та Гиллан – существо из плоти и крови, это очевидно. А что, если Халс сам ее создал, чтобы усладить уязвленное самолюбие или ввести в заблуждение тех, у кого отсутствие Гиллан могло бы вызвать вопросы, – Килдас, например? Или наказать ничего не подозревающего Херрела, лишив его невесты? Если верно последнее, то подозрений после нашей встречи в шатре у него появилось более чем достаточно. Он понял, что есть две разные Гиллан, в этом нет никаких сомнений!

Но может, я смогу воздействовать своей Силой на вторую Гиллан, притянуть ее к себе, воссоединиться с ней? Я сосредоточилась – но ничего не почувствовала. Связь между нами была по-прежнему крепка, но дотянуться до нее-себя у меня не получалось. Наверное, Всадники, почуяв опасность, возвели между нами какой-то барьер.

Дождь уже перестал, но небо по-прежнему было затянуто тяжелыми тучами. Поначалу мой покой нарушал лишь звук падающих с ветвей капель, однако ночь принесла с собой новые звуки. Я вдруг услышала пронзительный крик – вероятно, на охоту вылетела хищная птица, – а потом, где-то совсем далеко, протяжный вой…

У меня не было никакого оружия, кроме ножа, украденного из лагеря Гончих. Внезапно эта небольшая рощица превратилась для меня в огромный лес, кишевший тварями, объявившими на меня охоту. Я будто снова очутилась в кошмарном сне.

«Беги! – кричал голос внутри меня. – Беги не оглядываясь!»

«Не шевелись! – приказывал другой голос. – Пока ты в тени – тебя не найдут».

«Беги, беги к Хранителям, они даруют тебе свою защиту!»

«Не смей. Если повернешь назад – ваша связь разорвется навсегда».

«Беги…»

«Нет!»

Изможденная этой внутренней борьбой, я уронила голову на колени и погрузилась в сон. Разбудил меня тошнотворный запах. Кашляя и задыхаясь, я подняла голову и увидела, что на дороге клубится мерцающее желтоватое облако. Ужасающая жуткая вонь, исходившая от него, оседала в горле и жгла легкие. Земля вздрагивала, словно неподалеку двигалось нечто невообразимой тяжести. Я приложила ладонь к земле: толчки были частыми, как будто бежало не одно, а множество существ.

Что бы это ни было, оно мчалось по дороге, которую отделяла от меня непроницаемая пелена тумана. Быть может, оно меня не заметит?.. Теперь, кроме вибрации, до меня доносился и топот: либо у этого чудовища было множество ног, либо бежали несколько двуногих существ. Мерцание зловонного облака усилилось, его желтые клубы приобрели зловещий красноватый оттенок, и тут же раздался низкий гул – как будто запела сотня голосов одновременно. Теперь стало ясно, что нечто движется в ту сторону, откуда я пришла, – к плато Хранителей.

Я впилась зубами в костяшки пальцев, чтобы сдержать рвущийся из груди панический вопль. Что лучше: видеть или остаться в неведении?.. В тумане запрыгали темно-красные пятна, гул голосов сделался столь оглушительным, что мне казалось, будто это гудит в моей голове, во всем моем теле… Я впала в состояние, близкое к беспамятству, – наверное, это меня и спасло. Когда я пришла в себя, красных пятен уже не было, а гул уже почти смолк вдали. На руке и во рту была кровь, и вся я, казалось, насквозь пропиталась этим удушающим смрадом, и теперь мне никогда от него не отмыться…

Я сидела, не в силах шевельнуться. Из меня будто разом выпили всю кровь. Все звуки исчезли, но дрожание земли говорило мне, что это нечто не остановилось. Если оно идет той же дорогой, то сначала на пути его будет плато, потом – разноцветные пляшущие камни…

Каким-то чудом мне удалось подняться на ноги. Идти вперед было страшно, но оставаться – еще страшнее. Что, если оно решит вернуться?.. Я побрела вдоль тропы, держась ближе к деревьям. Зловоние уже ощущалось не столь сильно, но сгустившийся туман обступал со всех сторон, не давая видеть дальше чем на пару шагов.

Вскоре начался резкий уклон вниз, и мне пришлось вернуться на тропу. Кое-как волоча ноги, я сделала несколько шагов и остановилась, чтобы перевести дух. Вдруг я услышала визг. Он раздавался позади, где-то очень далеко, но для моих истерзанных нервов это было последней каплей. Я закричала. Кто-то не сумел спрятаться вовремя и стал жертвой этого чудовищного нереального кошмара… который, возможно, теперь возвращается по этой же дороге. И я побежала.

Я бежала, шатаясь из стороны в сторону, хватаясь за валуны и скалы. Главное – удержаться на ногах… Не заметив мелкой лужи, ступила в нее, поскользнулась и упала на колени. Кое-как поднялась и упрямо поковыляла вперед, подгоняемая страхом, что вот-вот снова раздастся крик, только теперь совсем близко…

И вдруг впереди я увидела… свет? Этого не может быть! Зажав ладонью ноющую рану на боку, я привалилась к скале. Только сейчас до меня наконец дошло, что туман почти рассеялся и впереди действительно что-то светится. Это не было похоже на факелы или костры – эти желто-белые огоньки летали в воздухе, кружились и гонялись друг за другом, ярко вспыхивали и исчезали, чтобы вновь появиться в другом месте. От их мельтешения у меня вновь закружилась голова.

Однако я чувствовала, что это не было предупреждением об опасности, а потому направилась к ним навстречу. Тут же один из огоньков отделился от общего хоровода и полетел ко мне. Я инстинктивно пригнулась, но он не стал на меня нападать, а повис высоко над головой. Я различала жужжание и хлопанье крыльев, видела блестящие фасеточные глаза. У этого насекомого – на птицу существо походило мало – было ярко светящееся круглое тельце размером с мою ладонь. Оно так и летело у меня над головой, не пытаясь приблизиться. К нему присоединились еще двое, и теперь света было достаточно, чтобы двигаться без опаски. Совсем скоро тропа стала широкой и ровной, по обеим сторонам ее снова росли деревья, но на сей раз я слышала шелест листьев и чувствовала пленительный аромат цветов… Неужели я добралась до волшебного края, где обитала другая Гиллан?

Я отказывалась верить, что ночной кошмар, чуть не лишивший меня разума, мог возникнуть на этой прекрасной земле, но явился он именно отсюда, а значит, я все время должна быть начеку.

Повернув, дорога спустилась к бурной реке. Когда-то через нее был перекинут мост, но теперь центральная его часть отсутствовала, а попытаться добраться до другого берега вброд почти в полной темноте было бы самоубийством. Я присела на берег, прислонилась спиной к опоре моста и, радуясь временной передышке, вздохнула полной грудью.

Ноздри тут же защекотал знакомый пьянящий аромат, источник которого находился где-то слева от меня. Повернув голову, я увидела, что один из моих крылатых спутников сидит на цветущей ветке, изрядно прогнувшейся под его тяжестью. Это были те же белые с восковым отливом цветы, которые Халс подарил Гиллан. Я добралась до чудесной страны Всадников, скрытой за магическими Воротами. Но если то, что бежит по скалам, живет здесь, может быть, страна эта далеко не так прекрасна, какой представляется моим зачарованным спутницам? Мое зрение не затуманено иллюзией, я вижу все в истинном свете, но не станет ли это помехой на моем пути?

12

Страна призраков

Новый день возвестил о себе яркими красками и звонкими трелями птиц. Мои провожатые покинули меня еще с первыми лучами солнца, верно расценив, что долг их исполнен. Я больше не чувствовала себя одинокой. Ко мне вернулись силы и мужество, а ночной ужас, бегущий по скалам, остался в прошлом, как и моя прежняя жизнь.

Рядом с местом, где я нашла ночлег, была небольшая заводь, огражденная с одной стороны огромным валуном. Длинные, тонкие ветви деревьев, низко склонившиеся над водой, были усыпаны розовыми цветами, с которых при малейшем дуновении ветерка золотым снегом осыпалась пыльца. При свете солнца стебли тростника, росшие вдоль берега, казались изумрудно-зелеными.

Я вскарабкалась на камень и опустила руку в воду, которая оказалась восхитительно прохладной. Не медля ни секунды, я сбросила с себя одежду, затвердевшую от грязи, пота и слез, и погрузилась в воду. О, какое блаженство! Цветущие ветви то и дело задевали меня по голове и плечам, оставляя на волосах и коже чудный аромат, и я позволила себе расслабиться, не думать ни о пережитых невзгодах, ни о грядущих испытаниях. Даже если все это было лишь иллюзией, я желала бы подольше оставаться в ее власти.

Но пришло время возвращаться на берег. С отвращением натянув на чистое тело опостылевшее дорожное одеяние, я утолила голод, а потом вновь осмотрела мост. Казалось, он стоит здесь тысячи лет: опоры из серого камня были покрыты мхом и лишайником, основная часть, по-видимому, разрушилась давным-давно.

Я задумчиво смотрела в пустоту, как вдруг увидела нечто наподобие тончайшей нити, перекинутой от одной опоры к другой. Я сосредоточилась, глядя на нее истинным зрением, и через несколько мгновений поверх остатков древнего моста возникла другая картина: крепкий целехонький мост – и настоящим из них был именно он! Однако, как я ни старалась, я видела его лишь как призрачную тень. Отвернувшись, я обвела взглядом берег с изумрудным тростником, цветущие деревья, валун с маленькой бухтой, где только что плавала. Все вокруг выглядело как раньше, и только древний мост был вовсе не тем, чем казался. Очередной магический барьер для защиты страны от чужаков?

Крошечными шажками, с величайшей осторожностью ступая с камня на камень, я приблизилась к основной части моста, представлявшей собою лишь тень. Я опустилась на четвереньки и вытянула вперед руку, ожидая, что она встретит пустоту… однако, к моему удивлению, моя ладонь легла на твердую поверхность! И тогда я потихоньку поползла вперед. Не осмеливаясь взглянуть по сторонам, я смотрела лишь перед собой, в серую дымку, клубившуюся между опорами, – единственное, что отделяло меня от ревущего внизу потока.

Лишь почувствовав под собой шершавые неровные камни, я поднялась на ноги и вцепилась в парапет, чтобы перевести дух. Будь начеку, Гиллан, какие еще иллюзии приберегла для тебя эта прекрасная страна?

Я продолжила путь и вскоре вышла к полям. Странные это были поля – ни пасущегося скота, ни посевов. Раз за разом я призывала истинное зрение, но не видела никаких призрачных образов. Зато в птицах недостатка не было. Не выказывая ни малейшего страха, они порхали вокруг, возились в дорожной пыли у самых моих ног, с любопытством оглядывали меня, покачиваясь на ветвях деревьев. Таких птиц мне еще видеть не доводилось. К примеру, одна из них, размером с небольшую индюшку, с диковинным хвостом из плотно скрученных красно-золотых перьев и рыжими крыльями, долго бежала рядом со мной по дороге, то и дело оборачиваясь на меня и вопросительно покрикивая – словно приглашая к беседе.

Как-то раз мне повстречалась лисица. Она сидела у обочины и не сводила с меня глаз. Если бы она тявкнула, приветствуя меня, словно старую знакомую, я бы даже не удивилась. Потом я увидела двух белок. Шкурки обеих были золотисто-красными, а не серыми, как у белок в норстедских садах. Они громко верещали – по-видимому, наперебой спорили, что это за странное существо объявилось в их лесу. Не будь столь страшна причина, подгоняющая меня вперед, я бы, наверное, шагала сейчас с легким сердцем и счастливой улыбкой на устах.

Солнце стояло уже высоко в небе, и я остановилась, чтобы сложить и убрать подальше висевший на руке меховой коврик. В горах он столько раз спасал меня от верной гибели, а теперь превратился в тяжелое и бесполезное бремя. Я складывала его, когда заметила кое-что, от чего меня прошиб озноб.

У меня не было тени… Об этом говорил лучник в лагере Гончих, но слова его не запечатлелись в моем сознании, поскольку все мои мысли в тот момент были сосредоточены на том, как избежать грозившей мне участи. Но ведь я не была призраком: они видели меня, прикасались ко мне… Меня передернуло от этих воспоминаний, и все же я схватилась за них, как за спасительную соломинку. Я – человек из плоти и крови, я не призрак вроде того невидимого зачарованному взгляду моста!

Но если так – где же моя тень, этот верный спутник каждого осязаемого предмета? Уверенность, которая укрепилась во мне со вчерашней ночи, пошатнулась. Тень, которой я сроду не придавала значения, внезапно стала важнейшим моим сокровищем, жизненно необходимой частью моего существа.

Я сосредоточилась, в надежде увидеть ее истинным зрением, однако все без толку. Но когда я подняла голову…

Пейзаж вокруг переменился. Образы, сотканные из призрачной дымки, уплотнились и приобрели реальные формы. Слева от дороги появилась узенькая тропинка, которая вела к старому дому с остроконечной крышей. В Долинах я таких никогда не видела – все дома у нас имели покатую крышу и щедро украшались резьбой. Рядом стояли какие-то постройки, часть земли была обнесена стеной, – наверное, за нею находился сад. Во дворе перед домом двигались какие-то фигуры. Чем дольше я всматривалась в эту картину, тем четче она становилась. Я поняла: именно это было реальностью, а пустые поля – лишь иллюзия.

Не приняв никакого решения, я свернула с дороги и пошла по тропинке. Чем ближе подходила я к дому, тем внушительнее он становился. Он был построен из сине-зеленых камней – таких же, что преградили мне путь в горах, – с золотистым и изумрудным орнаментом. Крыша была покрыта шиферной плиткой. Над дверью висел какой-то предмет, который можно было принять за герб, но переплетенные символы, изображенные на нем, ничего мне не говорили.

Люди во дворе были заняты делом: мужчина поил лошадей, а девушка в чепчике выгоняла из загона длинноногих птиц с блестящим оперением.

Их лиц я рассмотреть не могла, но эти двое выглядели как обычные люди. На мужчине были серебристые обтягивающие штаны и короткая кожаная куртка, перехваченная на талии ремнем, на котором поблескивал какой-то металлический предмет. Девушка была в длинном красновато-коричневом платье из домотканого полотна и в желтом, в цвет чепца, переднике.

Девушка кормила птиц, бросая им из корзинки зерно.

– Прошу вас… – громко обратилась я к ней, но она даже не взглянула на меня. – Пожалуйста, – повторила я еще громче, отчаянно желая, чтобы она увидела меня, поговорила со мной…

Но она так и не подняла головы. Мужчина, держа коня под уздцы, прошел мимо и тоже меня не заметил. Лицо его напоминало лица Всадников: те же тонкие черты, росчерк бровей, такой же острый подбородок.

Во что бы то ни стало желая привлечь их внимание, я протянула руку и дернула девушку за рукав. Она вскрикнула, отпрыгнула в сторону и принялась испуганно озираться. Мужчина остановился и, повернувшись, что-то произнес на незнакомом мне языке. Потом оба они уставились прямо на меня, но я по-прежнему была для них невидимкой.

Я отвлеклась – и образы начали таять, истончаться, пока не исчезли вовсе. Я снова осталась одна. Зато теперь я знала, что здесь под покровом иллюзии таится нечто удивительное, а не уродливое, как это было раньше. Жители этой страны были для меня призраками, а для них призраком была я!

Я добрела до дороги, уселась на обочине и обхватила голову руками. Значит ли это, что я и вправду бесплотный дух? Перестану ли я быть им, когда воссоединюсь с другой Гиллан? И кто она в этой стране – тоже призрак или человек из плоти и крови?

От еды Гончих остались лишь жалкие крохи. И как прикажете мне, призраку, добывать пропитание? Придется воровать, ведь просить бесполезно – все равно меня никто не услышит. О Великие Силы, правящие этой землей! Помогите мне вновь стать единой, настоящей Гиллан!

Я долгое время сидела так, думая обо всем, что мне довелось увидеть. Этот народ хорошо позаботился о своей защите: Хранители, смрадный ужас, бегущий по скалам, пелена иллюзии… Если Гончие и заберутся так далеко, то не найдут ничего, чем можно поживиться, – лишь бескрайние, пустые поля. Интересно, мимо скольких городов и деревень прошла я сама, не ведая об их существовании?

Однако пора подниматься и двигаться дальше, если я не хочу умереть от голода.

Вскоре я заприметила еще две усадьбы, но обе стояли слишком далеко, а с дороги мне сходить не хотелось, ведь она – я чувствовала это! – вела прямо к моей цели.

Было далеко за полдень, когда я увидела деревню. Она тоже располагалась довольно далеко от дороги, и это невольно навело меня на мысль о том, что дорога сама по себе – ловушка для чужаков, призванная отвлечь их внимание от полей, чтобы они ненароком не заподозрили о процветающей на них жизни.

Деревушка оказалась маленькой: всего десятка два домов вокруг высокой башни. По двум улицам скользили люди-тени, которых я не пыталась рассмотреть, – очертаний было вполне достаточно, чтобы избегать нежелательных столкновений. Я сосредоточилась на домах.

На крыльце ближайшего сидела женщина за прялкой, поэтому внутрь я войти не осмелилась. Вокруг соседнего гурьбой носились дети, а дверь следующего была плотно закрыта и, возможно, заперта изнутри. А вот четвертый по счету, судя по его размерам и вывеске над дверью, вполне мог быть таверной.

Изо всех сил напрягая зрение, чтобы картинка перед глазами не расплывалась, я прошмыгнула в приоткрытую дверь и очутилась в коротеньком темном коридоре. Пройдя несколько шагов, я увидела слева еще одну дверь, за которой оказалось просторное помещение, заставленное длинными столами и скамьями. На одном из столов лежала буханка ржаного хлеба и почти целая головка сыра – не хватало лишь одного треугольного куска. Вопреки моим страхам, ни хлеб, ни сыр не растворились в серой дымке, оставив меня ни с чем. Я быстро засунула их между складками коврика и, довольная собой, развернулась, чтобы уйти.

Но вдруг в дверном проеме мелькнула человеческая фигура – столь же призрачная, как и все обитатели этой деревни. Я прижалась к стене, чтобы ненароком с ней не столкнуться, но человек отчего-то не торопился переступать порог. Мне стало немного не по себе. Я сосредоточилась на очертаниях, пытаясь его рассмотреть. Мужчина. Кожаные штаны, сапоги и кольчуга, на плечи накинут короткий шелковый плащ, почти такой же, как у Всадников, только без меховой опушки. На голове вместо шлема – шапочка с брошью, украшенной драгоценными камнями.

Он внимательно осмотрел комнату, один раз его взгляд даже скользнул по мне. И хотя меня он не заметил, что-то его будто насторожило. Он не вытащил меча из ножен, хотя, думаю, случись такая надобность, это заняло бы у него лишь долю мгновения. А быть может, в его распоряжении было и другое, неизвестное мне оружие, которое он не носил на виду.

Из комнаты вела еще одна дверь, но она была закрыта, и навряд ли у меня получилось бы отворить ее незаметно. Если бы только этот стражник прошел в комнату, хотя бы на пару шагов, тогда я могла бы проскользнуть мимо него, но он, кажется, даже не думал этого делать.

Мне стоило больших усилий удерживать перед глазами его ясный и четкий образ. Оказывается, с удивлением отметила я про себя, «видеть» здания намного проще, чем людей.

Его ноздри затрепетали, словно он пытался почуять мой запах; он повернул голову в одну, потом в другую сторону и вдруг заговорил.

Язык его был мне непонятен, но фраза прозвучала как вопрос. Я перестала дышать. Он помолчал, затем снова повторил вопрос и, к моему облегчению, шагнул внутрь. Я бочком начала продвигаться к двери, отчаянно молясь, чтобы он не услышал шорох подошв. Но пол, к счастью, покрывал толстый вязаный ковер, и потому я беззвучно достигла двери. Как вдруг мужчина, который как раз остановился у стола, где только что лежал мой обед, резко обернулся. Неужели он каким-то непостижимым образом смог меня увидеть?.. Но опасения оказались напрасными. Хоть глаза его и смотрели прямо на меня, выражение его лица оставалось прежним. Длилось это всего мгновение, а потом… он направился обратно к двери.

Не придумав ничего лучшего, я опрометью бросилась вон из комнаты. Он что-то крикнул, в ответ тоже раздался крик, и на моем пути выросла еще одна фигура. Я кинулась прямо на нее, с силой оттолкнула в сторону и под удивленные вопли выбежала наружу. Что есть духу я мчалась к дороге, которая казалась мне теперь единственным безопасным местом во всей этой стране.

За спиной слышались крики и топот. Видят они меня или бегут наугад? Наконец, собрав остаток сил, сосредоточив внимание на одной лишь иллюзии, я добежала до спасительной дороги и ничком рухнула на обочине. Кое-как отдышавшись, я оглянулась на деревню, на месте которой теперь простирался зеленый луг. Крики, однако, все никак не утихали, но самое страшное – к ним добавился новый звук: топот копыт, который раздавался все ближе! Я вскочила на ноги и, прижимая к груди завернутый в коврик трофей, бросилась бежать. Прочь, прочь от невидимой деревни и ее призраков!

Когда я, окончательно выбившись из сил, остановилась, то услышала лишь щебет птиц. Меня не увидели, я была в безопасности. До поры до времени.

И все же я прошла еще с милю, прежде чем уселась на травяную кочку у дороги и принялась за еду. Ни одно яство из тех, какими Всадники потчевали своих зачарованных невест, не могло сравниться с пищей, которую я вкушала сейчас. Еда Гончих давала мне немного сил, но в этом ржаном хлебе, в этом сыре, который крошился в моих пальцах, была сама жизнь! Я не стала наедаться всласть, а лишь слегка утолила голод, – как знать, будет ли вторая вылазка столь удачной. Какая-то птаха спорхнула с куста, склевала оставшиеся от моего пиршества хлебные крошки и, подняв головку, жалобно чирикнула. Я отломила от буханки кусочек и раскрошила на землю: угощайся! Эта птичка, несомненно, видела меня, как и остальные птицы, встречавшиеся мне сегодня, и лиса, и белки, – так почему же для себе подобных я призрак? Или это обратная сторона защитных чар, оберегающих людей этой земли?

До заката оставалось совсем немного времени, а мне еще нужно было найти место для ночлега. Решив, что нечто темное впереди – небольшая роща, я прибавила шаг.

Мне так не терпелось добраться до укрытия, что я не сразу заметила происшедшую вокруг перемену. Если утром мне было легко и радостно на сердце, то теперь я ощущала, как внутри меня сгущается тьма. Как ни пыталась я противиться этому, в памяти одна за другой воскресали картины ужаса, пережитого во сне и наяву. Поля, простиравшиеся по обеим сторонам дороги, теперь вовсе не казались мне пустынными: какие твари, незримые под покровом иллюзии, скрываются в них?

И вдруг мне показалось, будто за мной следят. Я то и дело оглядывалась, а иногда и замирала на дороге, с тревогой всматриваясь в даль. Птиц стало заметно больше, с громким щебетом они прыгали по обочинам и порхали вокруг, но их незамысловатые песенки меня не развлекали: я не могла отделаться от ощущения, будто кто-то смотрит мне в спину, наблюдает за каждым моим шагом.

Пятно на горизонте оказалось огромным лесом, тянувшимся с севера на юг, но теперь он выглядел угрожающе, и ночевать в нем мне вовсе не хотелось.

Дорога стала у́же и теперь больше напоминала мне тропу, по которой я брела в горах. Ветви почти смыкались над головой, но, к моему удивлению, в лесу было довольно светло: прожилки и зубчатые края зеленых листьев имели золотистый цвет, потому и создавалось ощущение, будто вопреки сгустившимся сумеркам здесь по-прежнему светит солнце.

Я видела белок, прыгавших с ветки на ветку, птиц, щебетавших на деревьях, а однажды даже снова заметила лису, но теперь меня не покидало тревожное ощущение, что следят они за мной вовсе не из любопытства.

Подходящего места для ночлега мне так и не попалось, и я уже начала думать, что придется лечь прямо на дороге, когда увидела развилку: дорога в этом месте разделялась на две узенькие тропки, островок земли между которыми имел форму ромба. На нем был насыпан плоский курган, повторявший его очертания. На равном расстоянии друг от друга стояли три каменные колонны, средняя была на несколько ладоней выше, чем две другие. Несомненно, оказались они здесь не случайно, а по чьей-то воле. Несмотря на то что это место было на виду, оно внушало мне необъяснимое спокойствие, а потому я решила остаться здесь на ночлег.

Я взобралась на курган, расстелила коврик и села, прислонившись к центральной колонне за моей спиной. Тропинки передо мною вновь сливались в дорогу, которая исчезала за деревьями.

Я поела, завернулась в коврик и некоторое время сидела, вслушиваясь в пугающие незнакомые звуки. Наконец усталость взяла свое, и я провалилась в сон.

Проснулась я среди ночи. Сердце бешено колотилось в груди, я задыхалась, хватая ртом воздух. Голова моя лежала у подножия колонны. Мой островок ярко освещала луна, и колонны в ее свете блестели, точно были отлиты из серебра. Сама того не осознавая, я выбрала для ночлега Место Силы, но темная это Сила или светлая, распознать было выше моих способностей.

Я не испытывала страха, скорее благоговение – и отчаяние оттого, что это место пытается сказать мне нечто важное, а я не понимаю языка, на котором оно говорит со мной!

Не знаю, долго ли я так сидела, безуспешно пытаясь вникнуть в суть этого мистического послания, как вдруг в моих ощущениях произошла резкая перемена. Я насторожилась. Меня о чем-то предупреждали, но вот о чем именно – этого я тоже не понимала…

И тут послышался топот копыт. Кто-то с бешеной скоростью скакал по дороге оттуда, куда лежал мой путь. Лес вокруг моего островка ожил. Масса невидимых глазу существ, до сего мгновения наблюдавших за мной, уползали, улетали и убегали прочь.

Но я не чувствовала страха – я лишь знала, что должна быть готова, должна ждать…

На залитой лунным светом дороге показалась лошадь. Грудь и плечи ее были покрыты хлопьями белой пены. Всадник так внезапно натянул поводья, что животное вскинулось на дыбы, молотя по воздуху ногами.

Всадник-оборотень!

Лошадь громко заржала и снова встала на дыбы, но Всадник тут же усмирил ее. И тогда я смогла рассмотреть гребень его шлема… Я вскочила на ноги, сбросила с себя коврик и побежала, протягивая руки и крича:

– Херрел!

Он спешился и пошел мне навстречу.

13

Зверь становится человеком

Представьте, что вы бредете один по заваленной снегом дороге, дрожа от холода и слушая завывания ветра, как вдруг – о чудо! – во мраке зимней ночи видите светящиеся окна жилища! Дверь распахивается, и хозяин гостеприимно машет рукой, приглашая усталого путника разделить с ним тепло очага. Вот как я чувствовала себя сейчас.

– Херрел!

Я звала его и тянула к нему руки, как тогда в шатре, когда на несколько мгновений соединилась с другой Гиллан.

Вдруг в воздухе между нами змейкой взвилась зеленоватая дымка, а когда она исчезла…

Когда я видела этого зверя в последний раз, он, распластавшись на скале, готовился растерзать Гончих Ализона. Теперь глаза его смотрели только на меня. Он глухо зарычал, обнажил острые, не ведающие пощады клыки…

– Херрел!

Я попятилась. Серебристая кошка припала к земле, готовясь к прыжку, а я смотрела ей в глаза – в глаза моей смерти, не осмеливаясь повернуться к ней спиной. На поясе у меня висел охотничий нож, но сталь была мне здесь не помощник. Как знать, быть может, и другое мое оружие окажется не более эффективным, чем тростинка против меча, но это все, что у меня есть.

Я, не моргая, смотрела в глаза, в которых не было ровным счетом ничего человеческого. И все же где-то там, внутри этой звериной оболочки, прятался человек. И если я отыщу его, возможно, мне удастся его разбудить. Уж лучше встретиться лицом к лицу с разъяренным человеком, чем с голодным зверем, устроившим на тебя охоту.

«Херрел, Херрел, – мысленно взывала я к нему. – Херрел…»

Ничего не произошло, лишь из звериной глотки вырвался сдавленный рык. Все без толку. От этой мысли у меня потемнело в глазах, но я не ослабила волю. Вдруг огромная круглая голова с прижатыми ушами слегка приподнялась, и по лесу пронесся леденящий кровь вой. Такой же вой я слышала перед тем, как Всадники напали на Гончих Ализона.

– Херрел, нет!

Зверь повел головой из стороны в сторону, потом раздраженно тряхнул ею и выставил вперед когтистую лапу, приготовившись к прыжку.

– Ты человек – человек, не зверь!

Но моя уверенность в том, что внутри чудовища прячется человек, пошатнулась. Кто знает, какие силы стали доступны ему после возвращения на родную землю?

– Херрел!

Талисмана я лишилась давным-давно, а к каким божествам взывать о помощи на этой земле – не знала. Я вскрикнула, остатки моей Силы растворились в потоке животной ненависти. Зверь прыгнул.

Руку, которую я подняла в последнюю секунду, прикрывая лицо, обожгло невыносимой болью. Меня придавило к кургану с такой силой, что я не могла даже вздохнуть…

– Гиллан! Гиллан!

Я чувствовала, что меня обнимают руки, мужские руки, а голос, зовущий меня, был полон страха и боли.

– Гиллан!

Я открыла глаза и увидела искаженное от ужаса лицо Херрела.

– Гиллан, что же я натворил?

Подхватив меня на руки так легко, словно я была ребенком, он взбежал на залитый лунным светом курган и осторожно положил меня на коврик. С нежностью, которой я не замечала в нем раньше, он приподнял мою истерзанную руку и, увидев на ней две глубокие кровоточащие борозды, громко вскрикнул.

– Херрел?

Теперь он смотрел мне в глаза:

– Заставить меня причинить боль тебе – тебе! Да сгниют их кости, а бегущий в ночи пожрет души!.. Я соберу травы…

– Посмотри в моей сумке – там есть снадобья.

Боль раскаленным металлом текла вверх по руке, заливала плечо. Я с трудом дышала, перед глазами плясал вихрь из лунного света, колонны качались из стороны в сторону. Я почувствовала, как он вытащил из-под коврика сумку, и приготовилась объяснить, какие мази нужны, но, едва он дотронулся до моей руки, закричала от боли и потеряла сознание.

– Гиллан! Гиллан!

Я нехотя вынырнула из благодатного забытья.

– Гиллан! Золой и пеплом, молотом и клинком, ясной луной и светом Нив, моей кровью, пролитой во имя того, чей облик я ношу…

Его тихие слова окутывали меня, словно сеть, не давая вновь погрузиться во тьму.

– Время уходит, Гиллан… Ядовитым цветом, кнутом Горта, свечами оборотней заклинаю тебя – вернись!

Это был приказ, которому я не могла не подчиниться. Я повернула голову и открыла глаза. Вокруг меня танцевали языки зеленого пламени, сладкий аромат щекотал ноздри, по щекам скользили цветочные лепестки. Херрел, обнаженный по пояс, стоял напротив серебристой колонны, и тело его тоже светилось серебристым светом. Но плечи были исполосованы, а в руках он держал длинную сломанную ветку.

– Херрел?

Он подбежал ко мне и опустился на колени. Лицо его было смертельно уставшим, словно у воина, долго сражавшегося на пределе сил, и теперь, когда битва завершилась, он был слишком изможден, чтобы волноваться о том, кто одержал победу – он или его враг. Но едва он взглянул на меня, лицо его просветлело. Он протянул было руку к моей щеке, но тут же отдернул:

– Как ты чувствуешь себя, Гиллан?

Я облизала губы, шевельнула рукой. Боли почти не было. Рука была перевязана, и я почувствовала знакомый аромат, значит он все-таки воспользовался содержимым сумки. Я медленно приподнялась и села. Оказалось, я лежала под плотным одеялом из цветов и изорванных в мелкие кусочки листьев.

Херрел повел рукой, и зеленое пламя без следа растворилось в воздухе.

– Как ты? – повторил он. – Тебе лучше?

– Лучше… Что ты имел в виду, когда сказал, что время уходит?

Я зачерпнула немного лепестков и листьев и вдохнула их аромат.

– Есть две Гиллан…

– Это мне известно, – оборвала я его.

– Но возможно, тебе неизвестно вот что: человек, разделенный надвое, – звучит отвратительно, как и само колдовство, применяемое для этой безумной цели, – не может существовать в таком виде. Рано или поздно, если он не становится вновь единым, одна из его частей умирает…

– То есть другая Гиллан умрет? – Ладонь моя разжалась, и лепестки посыпались на землю. Я снова ощутила холодную пустоту внутри и чудовищный, неутолимый голод.

– Либо она, либо ты.

Смысл его слов не сразу дошел до моего сознания. Херрел вскочил на ноги и принялся наносить удары кулаками по колонне, словно это был его враг.

– Они сделали это… чтобы избавиться от тебя… думали, ты погибнешь в пустошах… или в горах, ведь эта земля надежно защищена.

– Я знаю.

– Они были уверены, что ты не выживешь. Если бы ты умерла, та Гиллан стала бы единой, похожей на тебя лишь отчасти. Но когда ты вошла в Арвон, они переполошились. Узнали, что в стране появился чужак, и сразу поняли, кто это. Тогда они вновь прибегли к колдовству и… – Он осекся.

– И послали тебя, – закончила я вместо него.

Он снова взглянул на меня, и сердце мое сжалось. Если бы истерзанную душу можно было излечить так же легко, как телесные раны…

– Я ведь говорил тебе: я не такой, как они. Я в их власти. Они ослепили меня, заставили поверить, будто Халс добился своего и ты предпочла меня ему!

Я задрожала. Халс… Нет, только не это… не может быть, чтобы другая я блаженствовала в его объятиях!

– Но ведь настоящая я – это я, – пробормотала я, пряча в ладонях пылающее от стыда лицо. – Я человек из плоти и крови, а не призрак…

Но так ли это? Почему же тогда я невидима для людей? Я провела пальцами по забинтованной руке и даже обрадовалась, почувствовав боль: призраки боли не чувствуют!

– Да, но она – часть тебя. Если ты умрешь, она станет чуть сильнее, и Халсу этого будет достаточно. Стая боится тебя, Гиллан, потому что ты неподвластна их воле. Поэтому они и создали ту, которая подвластна.

– А если… что, если бы…

– Я убил тебя, как они и задумали? – прочел он мои мысли. – Обнаружив правду, я не смог бы жить дальше, и, таким образом, они избавились бы сразу от обоих врагов.

– Но ведь ты не убил.

Херрел печально качнул головой:

– Посмотри на свою руку, Гиллан. Если из-за того, что я сделал, мы не достигнем цели, считай, я исполнил их волю.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что время не на нашей стороне, Гиллан. С каждым часом, что вы порознь, ты теряешь силу и, может статься, воссоединиться со второй Гиллан попросту не успеешь. Не думаю, что ты из тех, кто вместо правды желает слышать слова успокоения, поэтому говорю все как есть.

Последняя его фраза прозвучала как похвала моему мужеству. Оставалось лишь надеяться, что он не замечает, как меня от ужаса трясет мелкой дрожью.

– Мне кажется, ты можешь больше, чем думаешь. – Я захотела переменить тему разговора, чтобы отвлечься от терзавших меня страхов. – Чем все они думают. Иначе как тебе удалось разрушить столь мощное заклятье?

Херрел подошел к лежащей на земле рубашке и поднял ее.

– Не пытайся увидеть то, чего нет, Гиллан. Хвала высшим силам, что я вовремя пробудился. Точнее, меня пробудила ты – это твой голос я слышал во тьме, куда они бросили меня… А теперь, если ты готова, мы должны ехать. Нужно нагнать Стаю.

Он надел кожаную безрукавку, сверху кольчугу и повязал вокруг пояса ремень. Взяв в руки шлем, он долго смотрел на серебряную кошку, и на миг мне показалось, что вот сейчас он отшвырнет шлем в сторону. Однако он все же надел его и, повернувшись ко мне, помог встать на ноги. На плечи мои он накинул свой плащ, приобнял меня, чтобы я не упала, и мы медленно спустились с кургана.

Приближался рассвет. Херрел свистнул, подзывая коня, и тот прискакал к нам, фыркая и беспокойно мотая головой, как будто что-то в лесу его испугало. Херрел, однако, не обратил на это внимания. Он посадил меня в седло, а сам сел позади. Его конь, не выказав ни малейшего недовольства еще из-за одного седока, бодро затрусил вперед. Рядом с Херрелом, в кольце его рук, мне было тепло и спокойно.

– И все-таки кое-чего я не понимаю, – проговорила я. – Зачем я Халсу? Неужто все дело в уязвленной гордости?

– Так было поначалу, – ответил Херрел. – А потом появилась другая причина. Ты оказалась вовсе не такой, как остальные невесты из Долин, – те с первых же мгновений воедино сплелись со своими мужьями, но ты – нет. И Стаю это насторожило. А когда последняя возможность привязать тебя к нам была упущена, ты стала беззащитна, и Всадники смогли сделать то, что сделали.

– Последняя возможность?..

– Если бы той ночью ты меня не отвергла, их колдовство было бы бессильно против тебя.

Какое счастье, что он сидел у меня за спиной и не видел, как вспыхнули мои щеки!

– Почему ты тогда назвал меня ведьмой, Херрел? – спросила я, нарушив воцарившееся молчание. – Потому что был зол?

– Зол? Но у меня не было никакого права злиться на тебя. Я не стану брать силой, если не угоден. В этом нет никакого смысла, это противно моей душе – и противно Нив. Я назвал тебя так потому, что ты – истинная ведьма. И, будучи истинной ведьмой, ты попросту не могла меня не отвергнуть.

– Ведьма, – задумчиво повторила я. – Но, Херрел, ничему, кроме целительства, я не обучена. А целительство никак не связано с колдовством. Будь я и правда ведьмой, как ты говоришь, меня выгнали бы из аббатства в тот же миг, как я переступила порог. Пламя и колдовство не имеют ничего общего друг с другом, и дамы аббатства сочли бы себя оскверненными моим присутствием.

– Колдовство – это не то зло, какое представляют себе жители Долин. У некоторых колдовство в крови, и, чтобы научиться использовать свою Силу, им нужно много учиться. Но власть над стихиями – водой и ветром, землей и огнем – это их Дар, которому обучить невозможно. В стародавние времена, когда Арвон еще не укрылся от остального мира за стеной, такие способности были у многих людей. Мы знали, что и за морем есть страны, в которых колдовать для людей столь же естественно, как дышать. И есть страна, в которой живут ведьмы. Даже когда мы покинули Арвон, вынужденные скитаться по пустошам, мы то и дело слышали об этой стране – точнее, о том, что осталось от нее. В Эсткарпе до сих пор живут ведьмы, и для Ализона они злейшие враги.

– Так ты полагаешь, во мне течет кровь ведьм?

– Да. Ты не обучена ведьмовскому искусству, но у тебя есть Дар. А согласно древнему поверью, если ведьма отдастся мужчине, она навсегда лишится своей ведьмовской природы.

– Но если бы это было правдой, их народ бы уже давно вымер.

– Он и вымирает. Но поверье это существовало не всегда – оно возникло после того, как много веков назад на ведьм обрушился мор. Да и не все женщины в тех краях ведьмы. Однако иногда у них рождаются девочки, наделенные Даром, и, вырастая, расставаться с ним не желают.

– Но меня никто не обучал. Значит, я не настоящая ведьма.

– Если у тебя есть Дар, он сам будет стремиться сотворить из тебя совершенный сосуд.

– А как же вторая Гиллан?

– Та Гиллан – не ведьма. Иначе они не решились бы оставить ее у себя.

Чем дольше я его слушала, тем сильнее ощущала гнетущую тоску. Когда же наконец я узнаю, кто я на самом деле?

– Херрел, помнишь, когда я перенеслась в тело той Гиллан – она сидела в шатре – и позвала тебя? Ты догадался, кто перед тобой?

– Да. Тогда-то я и понял, что произошло.

– Они уволокли тебя прочь, а Халс меня прогнал.

– Я знаю.

– А если бы они не наложили на тебя заклятье – ты отправился бы меня искать?

– Я никто против Стаи, – уклончиво ответил он. – Я сделал то, что мне велели.

Сказать откровенно, чувства людей всегда были для меня тайной за семью печатями, но сейчас вдруг я испытала прозрение, которому могла позавидовать самая настоящая ведьма.

– Они не смогли бы наложить на тебя заклятье, если бы ты не желал меня отыскать… если бы мы с тобой не были связаны… – Я услышала за спиной глухой возглас. – И заклятье, Херрел, ты разрушил потому, что тебя не покидали мысли обо мне. Я никогда о таком не слышала, и…

– Откуда тебе вообще об этом знать? – оборвал он меня. – В легендах и песнях, слагаемых в Долинах, лишь малая толика истины. Ты ошибаешься во мне, Гиллан.

– Нет. – Я сжала его руки, держащие поводья. – Ты слишком долго был в тени своих братьев, Херрел. Не забывай, пусть они и смеялись над тобой, но я выбрала твой плащ! Как бы ни старались они извести нас своим злым колдовством, мы до сих пор живы!

Я замолчала, давая ему время ответить, но он не проронил ни слова. Тогда я продолжила:

– Не нужно много сил, чтобы сломать одну стрелу, но если их две – задача эта уже не столь проста. Всю свою жизнь я была одинока и чувствовала себя чужой среди себе подобных. Ты наверняка тоже. Но это не значит, что ты хуже Халса, или Харла, или Хирона, – в это я никогда не поверю!

– Почему ты выбрала мой плащ? – резко спросил он.

– Не потому, что он лежал ближе всех ко мне, и не потому, что он пленил меня красотой, – тогда я смотрела истинным зрением, помнишь? Но потому, что едва я увидела его, как тут же поняла: никакой другой плащ мне не нужен.

Я почувствовала, как напряглись и снова расслабились его руки – словно наконец он смог вздохнуть свободно.

– Значит, я все-таки смог…

– И справился намного лучше своих братьев! Я видела истину, сокрытую иллюзией, Херрел, – и тебя, настоящего тебя…

– Ты думаешь? – В его голосе снова слышалась горечь. – Но вдруг истина – это то, что ты видела сегодня ночью? Однажды Халс уже показал ее тебе, в твоей собственной постели…

– Мне кажется, истина подобна драгоценному камню. Ты думаешь: что в нем удивительного? Но вот вспыхивает одна из граней, затем другая, потом замечаешь третью, четвертую… Но каждая из них – истина. Я видела тебя в облике прекрасного мужа, Всадника-оборотня с пустошей, в виде огромного зверя и уверена, что это далеко не все твои обличья. Как бы то ни было, именно твой плащ я выбрала – и ничуть не жалею об этом.

Снова надолго воцарилось молчание. В лесу уже заметно посветлело. Конь под нами шел быстрой уверенной рысью, словно понимал, что времени у нас остается все меньше.

– Твоя надежда очень сильна, – произнес он тихо, словно обращаясь к самому себе. – Мы все живем надеждой, но моя до сей поры была слишком ничтожна. И все же послушай меня: худшее еще впереди. Заклятье Всадников разрушено, но Гиллан по-прежнему у них, и, чтобы вызволить ее, нам придется бросить им вызов.

– И кто нам ответит? Чудовища или люди?

– С тобой они могут принять любое из обличий, но не со мной. У меня есть право на справедливость Стаи.

– Что это значит?

– Я могу вызвать Халса на бой, призвать к ответу за его грязные деяния.

– И что будет, если ты победишь?

– Тогда им придется выполнить мои условия. Но они сделают все, чтобы не дать мне бросить ему вызов. В Арвоне их сила умножилась многократно. Гиллан, опасность подстерегает нас за каждым поворотом. Мы могли бы сбежать, поскакать к границе, но без второй Гиллан это принесет тебе лишь беду.

Наконец лес закончился, однако на смену ему, вопреки моим ожиданиям, пришли не привычные глазу луга, а холмы, напомнившие мне Долины, разве что склоны их были не так круты. Невесть откуда выпорхнула маленькая коричневая птичка и принялась кружить над нашими головами.

Херрел коротко рассмеялся:

– Везде-то у них верные слуги.

– Неужто эта кроха может причинить нам зло? – удивилась я.

– Она – их глаза. Но им незачем так пристально за нами следить – путь у нас может быть лишь один.

И, подняв голову, он что-то громко произнес на неведомом мне языке.

14

Дорога теней

– Что же это – в твоей стране совсем нет воды? – Я облизнула пересохшие губы. – Да и есть хочется, одними разговорами да надеждой сыт не будешь.

– Подожди немного, – последовал короткий ответ.

Местность была пустынна, казалось, на всей этой земле остались лишь мы да птицы. Но, быть может, здесь, как и на лугах вчера, стояли дома и трудились люди, невидимые для меня, но не для Херрела?

– Херрел, эти земли действительно пустынны или только кажутся таковыми?

– О чем ты? – с искренним удивлением спросил он.

Я рассказала ему обо всем, что произошло вчера: о большом доме и его жителях, о деревушке, где я украла хлеб с сыром, и о том, как меня чуть не поймали, хотя – я уверена! – никто меня так и не увидел.

– Тот мужчина в таверне – как он выглядел? – спросил Херрел, едва я закончила.

Я описала его облик во всех подробностях.

– Кто это был, Херрел? И как он догадался, что в пустой таверне кто-то есть?

– Судя по всему, это был один из Стражей Границ. В Арвон попасть непросто, и все же время от времени и сюда проникают чужаки. Обычно они ничего не видят – лишь дорогу да редкие руины, к тому же чувствуют себя неуютно и торопятся поскорее отсюда убраться. Но когда ты пришла в таверну, Страж почувствовал, что объявился некто, кто видит сокрытую иллюзией реальность. Хорошо, что после этого ты не сходила с дороги, иначе все могло бы плохо закончиться…

– Почему я не вижу все, как оно есть, на самом деле?

– Потому что вошла в Арвон не через Ворота.

Он крепче прижал меня к себе.

– Расскажи, как ты смогла пройти сквозь ловушки и остаться невредимой? Тут явно не обошлось без вмешательства магической Силы.

Я начала с того, как проснулась в брошенном лагере. Когда он услышал о Гончих, из груди его вырвался странный звук, похожий на яростное шипение кошки, а когда я принялась рассказывать о том, как их опоила, он не сдержался и, прервав меня на полуслове, воскликнул:

– Истинная ведьма, никаких сомнений! Если бы ты научилась пользоваться своим Даром…

– Что бы было тогда?

– Не знаю, ведь мы, Всадники, не сведущи в этом искусстве, но думаю, ты могла бы бросить вызов всей Стае… Так, значит, ты усыпила Гончих Ализона. Будем надеяться, они уже не проснутся! Но ведь после того, как мы вошли в Арвон, Ворота вновь закрылись – как же ты сюда попала?

Я рассказала, как взобралась на вершину скалы и прошла с закрытыми глазами сквозь лабиринт из пляшущих камней.

– Это руины Кар Рэ Догана – крепости, воздвигнутой волшебством в давние времена для защиты от злых сил, наводнивших пустоши. Ты нашла очень древний путь, по которому наша раса не ступала уже полторы тысячи лет.

Потом я поведала о том, как разрушила барьер из света и вышла к плато Хранителей.

– Оно называется Усыпальницей королей, – объяснил мне Херрел. – Они правили в незапамятные времена. Когда мы впервые пришли в Арвон, там еще оставались их потомки. Наши роды смешались, мы переняли некоторые из их обычаев. Когда их король умирал, его хоронили в каменной нише стоя, чтобы он мог смотреть на мир. Если потомок нуждался в совете, он проводил в Усыпальнице ночь и получал ответ на свой вопрос, во сне или наяву. Помимо того, короли охраняют Арвон – таково заклятье, наложенное на них после смерти.

– Я чувствовала на себе их взгляд. Почему они меня пропустили?

– Потому что знали о твоей Силе. Но то, что ожидало тебя впереди, было куда страшнее и опаснее…

От его слов меня бросило в дрожь, и я поведала ему о ночном ужасе, который мне довелось пережить.

– Ты видела То, что бежит по скалам, и выжила… О Гиллан, Гиллан! Воистину ты родилась под счастливейшей звездой! Оно не может ходить по нашим полям, но встреча с ним грозит гибелью всему живому.

– Что ж, остальное тебе известно. – Я вдруг почувствовала, что у меня совсем не осталось сил. – Херрел, где же обещанная вода? Так хочется пить…

– На этот раз я тебя не разочарую.

Мы свернули с дороги и совсем скоро подъехали к мелкому прозрачному ручью. От его веселого журчания жажда моя стала совершенно невыносимой – все бы отдала, чтобы опустить лицо в прохладный поток и пить, пить… Но когда Херрел помог мне слезть с седла, я была столь слаба, что даже не могла держаться на ногах. Тогда он отнес меня на берег ручья, достал из мешочка на поясе маленький рог для питья и, наполнив его живительной влагой, поднес к моим губам.

– Кажется, я уже никогда не напьюсь и не наемся вдоволь, – сказала я, осушив рог. – Такая внутри пустота…

– Ну, это уладить недолго, – весело ответил он, старательно избегая моего взгляда.

– Помнится, ты говорил, я из тех, кто хочет слышать правду, а не слова успокоения. Дело ведь не только в еде и воде, верно, Херрел?

– Еще я говорил, что время не на нашей стороне. Они уже знают, что я разрушил заклятье и не выполнил того, что было велено. И теперь вытягивают из тебя жизненную силу, чтобы подпитывать ею свою Гиллан. Ты от этого не умрешь, однако достаточно будет и того, что ослабнешь и замешкаешься в пути. Остальное довершит время.

Я взглянула на руки: они дрожали, и я никак не могла унять эту дрожь.

– У них есть еще одно оружие против меня – мой страх.

– Да. Они пустят в ход любые средства, чтобы лишить тебя мужества.

Я снова вернулась к вопросу, который не давал мне покоя:

– Так эти земли обитаемы или нет? И станет ли местный народ сражаться против нас?

– Людей здесь встретишь нечасто – на равнинах их куда больше. Будь ты сама по себе, они по приказу Стражей Границ устроили бы на тебя охоту. Но ты со мной, а потому они не будут вмешиваться, предоставив нам самим разбираться со Всадниками-оборотнями.

– Но ты говорил, нас за каждым поворотом ожидает опасность.

– Так и есть – Всадники об этом позаботятся.

– А я-то думала, ваша страна – гостеприимный край, полный чудес, но никак не опасностей.

Херрел грустно улыбнулся:

– Увы, миледи, мы так долго скитались вдали от Арвона, что почти забыли его истинный облик, желая помнить лишь его прекрасную улыбку. Но в любой земле есть добро и зло. В Долинах Высшего Холлака их порождает воля людей или природы, а в Арвоне их творит магия. Как-то я сказал тебе, что нас изгнали из родной страны, сочтя угрозой для наконец воцарившегося мира. На деле же это то, что нас заставили помнить. Здесь, как и повсюду, тоже сражались за власть, и оружием гораздо более страшным, чем меч, или стрелы, или даже жезлы Ализона, изрыгающие пламя. После того как наш господин потерпел поражение, нас изгнали, внушив, что причина – изъян в самой нашей сущности, и лишь когда мы станем достойны – Ворота вновь распахнутся перед нами. Война давно закончилась, но за годы часть ее сил вырвалась на свободу. Это не зло и не добро, но их можно заставить служить любой из сторон. И если Всадники будут действовать сообща, эти силы станут им подвластны.

– Постой! – оборвала я его. – Херрел, разве в Арвоне нет закона? Нет высшего правителя, который вершит справедливость?

Он покачал головой:

– Всадникам неведом закон, и на верность мы никому не присягаем. Изгнать из Арвона нас нельзя – это место наше по праву рождения, и, исполнив свою часть договора, мы вольны оставаться здесь навечно. В свое время Всадники перейдут на службу к одному из Семерых Владык, но сейчас, покуда их цель – собственные родичи, ни одна живая душа не посмеет им мешать. Нам с тобой остается уповать лишь на милость этой земли – или на то, что у нас здесь. – Он постучал пальцем по лбу.

Мы подкрепились из запасов, которые нашлись в его седельных сумках, а потом немного прогулялись вдоль ручья. Я чувствовала, как силы возвращаются ко мне, и уже начала думать, что Херрел ошибался, когда говорил, будто Всадники тянут из меня жизненные соки, чтобы вторая Гиллан становилась сильнее.

– У тебя есть семья, Херрел? – спросила я. – Ты ведь не всегда был Всадником – у тебя, несомненно, был дом, родители, может, братья?

Херрел умывался, стоя на коленях у ручья.

– У меня была семья. А может, все они живы до сих пор – если время было к ним милосердно. Мы с тобой немного похожи, Гиллан: как и ты, я чужой среди своих. Моя мать происходила из дома Кар До Прон, владения которого простираются на севере. Она пала жертвой приворотных чар какого-то Всадника и бежала с ним – по своей воле или нет, это мне неизвестно. Ее отец отправил за ними погоню. Мать вернулась, а в положенное время родился я. Ее семья приняла меня, но однажды – я был еще ребенком – что-то меня напугало или разозлило, и я изменил облик. Тогда-то всем стало ясно, что во мне больше от Всадника, чем от их почтенного семейства клана Красных мантий, и меня отправили в Серые Башни. А поскольку и Всадником я был только наполовину, мой отец любил меня не больше, чем благородные родственники из Кар До Прон.

– Но твоя мать…

Он пожал плечами и стряхнул воду с рук.

– Ее зовут Элдрис – больше я ничего о ней не знаю. А что до отца…

Херрел поднялся на ноги и, отвернувшись от меня, продолжил:

– Он один из тех, кто навлек на нас несчастье. Ему всегда было стыдно за сына-полукровку.

– Херрел… – Я подошла к нему и вложила свою руку в его ладонь. Он не сжал ее, и тогда я сама крепко стиснула его пальцы. Однако он по-прежнему не смотрел на меня. – Что ж, – произнесла я, – выходит, у нас есть только мы. Разве этого мало?

Голос мой прозвучал бодро, но на душе было тяжело. Я чувствовала нарастающий страх и ничего не могла с этим поделать. Херрел свистом подозвал коня, запряг его и посмотрел на меня. Взгляд у него был чужой и безразличный.

– Нам пора.

Мы вернулись на дорогу. Постепенно местность вокруг изменилась: холмы стали выше, а их склоны круче. Мы долго ехали молча, и я наконец решила нарушить эту гнетущую тишину:

– Ты упомянул Серые Башни. Это туда Всадники держат путь? Это их дом?

– Да. И нам нужно настичь их раньше, чем они доберутся до Башен. Так у нас будет хоть крошечный шанс на победу. В Серых Башнях мы обречены – там каждый камень пронизан магией, которая будет тут же обращена против нас.

– Долго нам еще ехать?

– Всадники опережают нас на полдня. Думаю, женщин они где-нибудь спрячут.

– Но если они спрячут Гиллан, мы никогда…

– Вот именно!

По его тону я поняла, что облачила в слова один из его сильнейших страхов.

– Херрел, а что, если я перенесусь в ту Гиллан и попробую их задержать?

– Забудь об этом! Они теперь глаз с нее не спускают и сразу поймут, что ты вернулась. Изгонять тебя им больше нет надобности: они пленят тебя и наконец превратят тебя в ту Гиллан, которая им нужна.

Вдруг кусты впереди шевельнулись. Конь навострил уши.

– Херрел! – едва слышно позвала я.

– Вижу, – так же тихо ответил он. – Похоже, они решили действовать. Держись крепче.

Хотя Херрел не подавал никаких сигналов, которые я могла бы уловить, конь перешел на рысь. Едва мы поравнялись с кустами, как оттуда на нас выпрыгнул невообразимый зверь, которого попросту не могло существовать в природе: это был гигантский, покрытый чешуей волк с острыми шипами на голове и плечах. Еще мгновение – и чудовищная когтистая лапа распорола бы коню бок. Херрел изо всех сил пнул чудовище, оно, издав оглушительный вой, попятилось и вдруг начало быстро изменяться.

Оно уменьшилось, чешуя словно расплавилась и растеклась по шкуре. Теперь это был коричневый уродец, отвратительная пародия на человека. Он поднял голову, и на нас уставились далеко не человеческие глаза – в них не было и тени ума, лишь лютая животная ярость. Существо было столь невероятным и мерзким, что я закричала от ужаса.

Херрел свесился с седла и принялся бить уродца плашмя мечом, выкрикивая какие-то слова, которые, казалось, причиняли тому больше боли, чем сами удары. Уродец сжался и отполз обратно в кусты.

– Погоди.

Спрыгнув с коня, Херрел подошел к кусту, за которым исчезло существо, и воткнул меч в землю перед ним. Обхватив рукоятку – так, что правая рука лежала на левой, – Херрел нараспев прочел какое-то заклинание, после чего вынул меч и начертил им непонятные мне символы на дороге – позади коня и на обеих обочинах.

– Что это было за чудовище? – спросила я, когда он вернулся.

– Вензал. По одиночке они не опасны, но за разведчиком придет целая стая, а это уже серьезная сила.

– А что это за знаки?

– Чтобы сбить их со следа.

– Они из тех, о ком ты говорил? Не плохие и не хорошие по природе своей, но могут служить злу или добру по чьей-то воле?

Херрел рассмеялся:

– Вижу, ты внимательно меня слушала, моя госпожа. Нет, вензалы – чистое зло, но они трусливы, и прогнать их несложно. Они обитают высоко в горах. Полагаю, созданы они были в стародавние времена для защиты границ, однако в природу их закрался какой-то изъян, и потому нападают они на всех без разбора.

– Быть может, этот оказался тут случайно? – предположила я.

Он горько усмехнулся:

– Вензалы не уходят далеко от границы. Как я уже сказал, они слишком трусливы и избегают людей. Так что если здесь бродит целая стая вензалов, значит кто-то их призвал.

– Но зачем это Всадникам? Они ведь знают, что вензалы слишком слабы?

– Я могу справиться с одним, может, даже с пятью, но стаю мне не одолеть. Когда они собираются вместе, то уже ничего не боятся и атакуют с бешеной яростью, против которой бессильны и меч, и чары.

Херрел взял поводья.

– Но и один вензал сослужит им хорошую службу, ведь он задержит нас, пусть и ненадолго, – произнес он и умолк, погрузившись в свои мысли.

Я же снова попыталась заглянуть под покров окружавшей меня иллюзии. Через некоторое время мое упорство было вознаграждено: на склоне холма я увидела подернутые дымкой каменные стены крепости. Однако, как бы я ни напрягала зрение и волю, очертания крепости оставались размытыми. Я забеспокоилась: неужто моя Сила действительно уходит от меня к той, второй Гиллан?

– Херрел, когда… мы с Гиллан встретимся… – Да, именно «когда», а не «если»! – Что тогда произойдет? Как мы снова станем единым целым?

Он ничего не ответил.

– Ну же, Херрел! Возможно ли это, или на сей раз ты решил меня пожалеть и потому не рассказал всей правды?

– Вы сможете воссоединиться, но как – это мне неизвестно. Может статься, едва вы окажетесь лицом к лицу, как вас притянет друг к другу, подобно тому как железо притягивается к магниту. Но пока другая Гиллан у них, ты в смертельной опасности.

– Ну почему, почему я знаю так мало! – в отчаянии воскликнула я. – Быть ведьмой лишь наполовину – значит уже быть наполовину побежденной!

– Мне ли этого не знать, – с горечью отозвался он. – Но не забывай: они изо всех сил стараются сделать так, чтобы и этой половины у тебя не осталось. Будь у нас время, мы поехали бы в Храм Нив, но он слишком далеко отсюда.

– Я снова слышу от тебя это имя – кто же она?

– Нив – это… Нет, ее невозможно описать так просто… Дует ветер, идет дождь, земля приносит урожай – за всем этим стоит Нив. Женщина принимает ухаживания мужчины и в нужный час преподносит ему дар – это тоже Нив. Нив там, где соблюден естественный порядок вещей. В Храме Нив нет места злому колдовству, несущему насильственную смерть, лишь магия, которая питает и приумножает жизнь. Я не мог бы в него войти, но ты могла бы. Но спаслась бы ты там? Этого я не знаю.

– Но ведь ты – не зло!

– Я оборотень, само мое существование оскорбительно для природы.

– Но я слышала, как ночью ты взывал к Нив…

Я вновь почувствовала, как напряглись его руки.

– Когда наступает самый темный час, взываешь ко всем силам, что тебе известны. Я не последователь Нив. Она бы меня не приняла.

Я так и не узнала, как Гиллан, очарованная Халсом, и я снова станем единым целым, но думать об этом сейчас все равно не имело смысла.

– Херрел, что ты собираешься делать? Ждать, пока мы их настигнем?

– У меня есть план, правда надежды на него совсем мало. Но прежде, пока не наступила ночь, нам нужно добраться до одного места.

Пытать я его не стала и вновь принялась изучать холмы. После полудня я заметила очертания стен и крыш, – наверное, это был какой-то городок, но на сей раз видение было еще более призрачным, чем раньше.

Мы остановились на развилке перед уже знакомым мне курганом, только на этом вместо трех колонн возвышалась одна – в самом центре.

– Забирайся наверх, – сказал Херрел, помогая мне спешиться. – И поклянись, что ни на шаг не отойдешь от колонны, пока я не вернусь.

Я схватила его за рукав:

– Куда ты?

– На поиски того, что нам поможет. Но помни: от колонны ни на шаг! Никакое зло не посмеет приблизиться к ней, а потому здесь ты в безопасности.

Я послушно забралась на курган и встала под колонной, чувствуя себя совершенно обессилевшей. Херрел же съехал с дороги и направил лошадь вглубь долины, останавливаясь у низеньких редких деревьев. Иногда он спешивался и внимательно осматривал их узловатые корни, торчавшие из-под земли. Под одним из деревьев он вынул из ножен меч и принялся что-то выкапывать, а после того, как извлек из земли желаемый предмет, рассек его на несколько частей и, взяв их с собой, вернулся к кургану.

Здесь он бросил свою находку на землю, и я увидела, что это действительно части корней, старых и трухлявых снаружи, но с твердой сердцевиной. Он три раза возвращался к деревьям, пока наконец не собрал столько корней, сколько ему было нужно. Сложив их высокой, аккуратной горкой, Херрел снял с седла сумки с припасами и поднялся ко мне.

– Для чего они тебе? – спросила я, указывая рукой на корни.

– Они помогут узнать, какую очередную гадость приготовил для нас Халс, а она не заставит себя долго ждать: терпение никогда не входило в скудное число его добродетелей. Но пока, Гиллан, тебе нужно поспать – ночью, боюсь, нам обоим будет не до сна.

15

Херрел бросает вызов

Но заснуть мне так и не удалось.

– Херрел, мне не спится. Расскажи, что ты задумал? К чему мы должны быть готовы? Кто предупрежден – тот вооружен, помнишь?

Он повернулся ко мне, и, хотя лицо его было наполовину скрыто падающей от шлема тенью, я увидела, что он улыбается.

– Слова истинного воина. Так слушай же: я не собираюсь ждать, пока они вызовут меня на бой, – я сам брошу им вызов. Когда взойдет луна, я подожгу эту охапку корней, и нашим врагам ничего не останется, кроме как явиться сюда.

– Снова колдовство?

Он засмеялся:

– Такова природа Всадников – ни один из нас не может противиться зову пламени, пляшущему на дереве столь же древнем, как и он сам. Они не ожидают от меня такой дерзости, ведь, по их убеждению, я должен сейчас быть далеко – радоваться свободе и довольствоваться мизерной толикой надежды. Но я призову их и встречу во всеоружии!

– Ты думаешь, у тебя есть шанс? – не удержавшись, спросила я.

– Сегодня ночью, Гиллан, все решит судьба. В каком бы облике они ни явились, они не смогут отказать мне в праве вызвать на бой Халса.

Оставалось лишь надеяться, что судьба будет к нам благосклонна. В конце концов, Херрел знал Стаю и Арвон, и если он решился на столь отчаянный поступок, значит выбора у него не было.

– Херрел, но ведь это мне они причинили зло. Разве я не могу призвать их к ответу?

Он положил меч на колени, провел пальцем по клинку от рукояти до кончика, а потом, подумав немного, протянул его мне рукоятью вперед:

– Существует один обычай… Но он возлагает на тебя тяжелое бремя.

– Ну же, расскажи!

– Если при свете огня ты укажешь на Всадника и верно назовешь его имя, он обязан принять человеческий облик. Тогда ты можешь потребовать от него искупить причиненное им зло кровью и поручить мне биться за тебя. Но если ошибешься – станешь всецело принадлежать Всаднику.

– В таком случае какая разница, кто бросает вызов – ты или я?

– Если ты победишь, то можешь потребовать, чтобы тебе вернули Гиллан, а если вызов брошу я, платой за успех будет моя жизнь и честь.

– Я вызову Халса. Укажу на медведя и назову имя.

– Ты видела лишь немногие из наших масок. Мы умеем превращаться в разных существ, и навряд ли на такое испытание Халс явится в привычном тебе облике медведя.

– Но ты можешь подсказать мне…

Он замотал головой, не давая мне договорить:

– Нет, не могу – ни словом, ни жестом, ни даже мыслью! Ты все должна сделать сама. Победишь ты или потерпишь поражение – это бремя нести тебе, тебе одной.

– Но у меня есть истинное зрение, не забывай.

– И хорошо ли оно тебе служит? – спросил он.

Я вспомнила размытые очертания города, увиденные днем, и моя уверенность в собственной силе пошатнулась.

– Сегодня я пыталась… пыталась проникнуть сквозь покров иллюзии… – пробормотала я.

Херрел забрал у меня меч и решительно заявил:

– Мы не можем так рисковать. Я брошу Стае вызов, а там видно будет.

Но его слова не шли у меня из головы. Прислонившись к колонне, я в задумчивости гладила древний выщербленный камень. Мне хватило бы всего нескольких мгновений, чтобы увидеть истинный облик Всадников и назвать верное имя. Как же мне разрушить иллюзию? Думай, думай… В моей сумке есть не только снадобья от хворей, но и травы, которые обостряют чувства и проясняют разум…

– Херрел, ты не принесешь мне мою сумку со снадобьями?

– Для чего она тебе?

– Сумку, Херрел! Сколько у нас времени?

Он странно на меня посмотрел, словно догадался, что я задумала, однако послушно выполнил мою просьбу.

– Этого я не знаю, – ответил он на мой вопрос, кладя сумку мне на колени. – Огонь я разожгу, когда взойдет луна, а затем нам останется лишь ждать.

Ответ его мне не понравился – я должна была знать наверняка, сколько времени в моем распоряжении. Я открыла сумку и на ощупь нашла нужную мне бутылочку из кварца.

– Так что ты придумала?

Я показала ему бутылочку. В сумеречном свете казалось, будто от нее исходит слабое сияние.

– Известна ли вам, господин, трава под названием моли?

– Где ты ее раздобыла? – удивленно охнул Херрел.

– В саду при аббатстве. Настойкой моли почтенная дама Алусан лечила от порчи. Если быть точной, произошло это лишь единожды – в Долинах ведь нет колдунов. – Я улыбнулась. – Один солдат, которому отказали ноги, пожаловался, что это Всадник-оборотень навел на него порчу. Так ли это было на самом деле или нет, не знаю, но дама Алусан дала ему настойку моли и приказала добавлять несколько капель в пиво, и уже через три дня он снова начал ходить. Но у этой травы есть и другое свойство – она разрушает иллюзии.

– Но как ты собираешься ее использовать, если еще не знаешь, кто и в каком облике явится перед нами?

– А мне и не нужно этого знать. Я хочу разрушить собственную иллюзию. Сколько продлится действие травы, мне неизвестно, а значит, нужно точно подгадать время, чтобы истинное зрение не вернулось слишком рано или слишком поздно. Поэтому ты дашь мне знак…

– Это очень рискованно, Гиллан.

– Все, что мы собираемся сегодня сделать, рискованно, Херрел, так что не лучше ли хотя бы попытаться склонить судьбу на нашу сторону?

– Но что, если у тебя ничего не выйдет?

– Нельзя вечно видеть одни лишь тучи, отрицая, что за ними прячется солнце. Ты мне поможешь?

– Да. Я тоже буду чувствовать зов огня и узнаю об их приближении раньше, чем их увижу.

Я разжала вспотевшую ладонь и посмотрела на кварцевую бутылочку. Как ничтожно малы наши шансы на победу…

– Херрел, пока не взошла луна, расскажи мне о своей стране. Какой он, настоящий Арвон?

И Херрел начал свой рассказа. Он поведал мне о народе, населяющем эти земли, о силе и величии Арвона и о его темных сторонах. Любому кажется, что нет на свете края милее, чем родной, в особенности если волею судьбы ты с ним разлучен. Но даже мне, чужестранке, Арвон показался прекраснее родных Долин Высшего Холлака, истерзанных войной, и я искренне восхищалась его народом, по-прежнему могучим и отважным, пусть золотой его век и остался давно позади.

Все жители Арвона, как объяснил мне Херрел, в той или иной степени владели магией. Были среди них адепты – истинные мастера, в уединении постигающие тайны ушедших эпох и иных миров, но их остались считаные единицы. Представители четырех кланов – Красные мантии, Золотые мантии, Голубые мантии и Серебряные мантии – магию использовали лишь в редких случаях. Они выглядели как обычные люди, но жизнь их была намного дольше человеческой. Помимо них и Всадников-оборотней, в Арвоне жили и другие люди: одни прислуживали в храмах высших сил, другие обитали в реках и озерах, третьи предпочитали селиться в тени деревьев, при этом некоторые имели животный облик, но обладали разумом.

– Твой Арвон полон чудес! – воскликнула я. – Думаю, целой жизни не хватит, чтобы увидеть их все!

Улыбнувшись, Херрел встал и спустился с кургана. Тут только я заметила, что на небе появилась луна. Херрел вонзил меч в середину конуса из кореньев. Вспыхнула маленькая зеленая искорка, корни принялись медленно тлеть, словно дерево не желало просыпаться от древнего сна и превращаться в пепел. Трижды Херрел втыкал меч, с каждым разом загоняя его все глубже, и вот наконец языки пламени нехотя поползли вверх, и над корнями поднялся тонкий бело-серый столбик дыма.

Я так сильно сжала в ладони кварцевый флакончик, что его острые грани врезались в кожу. Пробку я вынула наполовину и придерживала ее большим пальцем, чтобы не пролить ни капли драгоценной жидкости.

Херрел вскинул голову. Глаза его горели зеленым огнем, на лице плясали тени, но облик его оставался прежним. Наконец он повернулся ко мне и произнес:

– Они услышали зов.

Слова эти были сказаны на каком-то странном, не совсем человеческом языке, однако я все поняла.

Я спустилась с кургана без его помощи – он и шага не сделал мне навстречу, словно был прикован к своему месту, – и встала рядом с ним:

– Дай мне меч.

Резким движением, словно преодолевая действие какой-то невидимой силы, он протянул мне клинок. Несколько минут мы молча глядели на пустынную, залитую лунным светом дорогу. Когда Херрел вновь заговорил, его голос звучал словно издалека, хотя он и стоял рядом со мной.

– Они идут.

Я щелчком сбила пробку и поднесла флакончик к губам.

– Они уже здесь.

Я выпила содержимое, чувствуя, как едкая жидкость обжигает язык и горло, и снова посмотрела на дорогу. Она больше не была пустынна. Однако вместо зверей, которых я ожидала увидеть, к нам приближались призрачные тени, ежесекундно меняющие очертания. Я видела, как воин, восседающий на лошади, обернулся в омерзительное, ползущее на брюхе чудище, а дракон – в человека с крыльями за спиной и лицом демона. Найти Халса среди этих призраков, в открытую глумящихся над нами, было попросту невозможно. Если чудодейственность моли окажется не более чем легендой, мы обречены! Я изо всех сил старалась удержать взгляд хоть на одной из этих движущихся, перетекающих из одной формы в другую фигур. И тут… По лезвию меча вдруг побежали струйки голубого огня, и я увидела…

За колыхающейся стеной призрачных образов шли человекообразные существа.

– Я призываю к ответу! – громко произнесла я первые пришедшие в голову слова.

– Всех или одного из нас? – раздался в моем сознании шелест голосов.

– Одного из вас.

– И если ты победишь?

– Вы вернете мне то, что украли у меня.

Я уже увидела Халса – он стоял в первом ряду слева от меня.

– Ты хочешь назвать имя, ведьма?

– Да.

– Мы согласны.

– Вы принимаете мое условие?

– Мы принимаем твое условие.

Я вытянула руку, указывая мечом на Халса:

– Я призываю к ответу Халса.

Призрачная стена всколыхнулась сильнее, пошла рябью и наконец исчезла. Теперь перед нами стояли люди.

– Ты не ошиблась. – Хирон выступил вперед. – Какой вызов ты бросаешь Халсу?

– Это право принадлежит другому, – ответила я и протянула меч Херрелу.

– Да будет так, – зловеще проговорил Хирон, словно выносил нам обоим приговор, и взглянул на Херрела. – По обычаю Стаи?

– По обычаю Стаи.

Всадники расступились. Хирон скинул с плеч плащ из коричнево-серой лошадиной шкуры и расстелил его на дороге. Халс и еще трое положили по его углам свои шлемы гребнями внутрь. Другие тем временем воткнули в землю в нескольких футах от полотна четыре меча и положили между каждой парой скрученные плащи, так что получился квадрат.

Халс снял плащ и перевязь для меча, и они с Херрелом вошли в квадрат. На губах Халса играла его обычная глумливая ухмылка, которую я так ненавидела. Привыкший получать все по первому требованию, уверенный в собственной безнаказанности, он уже праздновал победу.

– А она оказалась сильнее, чем мы думали. Вот только на сей раз она крупно ошиблась, доверив свою судьбу тебе, Херрел Криворукий.

Херрел не ответил. Он с непроницаемым лицом смотрел на Хирона, стоявшего между ним и Халсом.

– Это – поле чести. Вы будете биться до тех пор, пока не прольется кровь или один из вас не заступит за линию. Тот, чья нога окажется за пределами поля, будет считаться позорно сбежавшим, и победа достанется его сопернику.

Потом Хирон повернулся ко мне:

– Если Херрел потерпит поражение, ты подчинишься нашей воле.

А их волю я знала – вытянуть из меня остатки жизни, чтобы ненастоящая Гиллан стала сильнее. Стараясь не выдать терзавшего меня страха, я спокойно произнесла:

– Если поражение потерпит Халс, вы, господин, тотчас же вернете мне то, что отняли у меня. Таков уговор.

– Таков уговор, – повторил он. – Начинайте!

Он взмахнул лентой, которую держал в руке, и отпрыгнул в сторону.

Я видела Всадников в бою лишь однажды – когда, приняв звериное обличье, они бросились на Гончих Ализона. С тех пор я думала, что главное их оружие – клыки и когти, и потому сейчас с удивлением смотрела на двух мужчин, грациозно кружащихся в смертельном танце. Время от времени раздавался звон, и скрещенные клинки вспыхивали огнем в лунном свете. Каждый пристально глядел в лицо противнику, и это напомнило мне, как кто-то из мужчин, приехавших раз в аббатство навестить родственниц, сказал, что во время поединка нужно смотреть в глаза врага, а не на его оружие.

Бойцы двигались все быстрее, сталь звенела все чаще, но оба были одинаково искусны, а потому кровь ни одному, ни второму пока пролить не удалось. Один раз нога Херрела оказалась за пределами плаща, но длилось это лишь долю мгновения, и он снова бросился вперед, оттесняя Халса.

С минуту я завороженно наблюдала за ними, не замечая больше ничего вокруг, а затем вдруг почувствовала, что творится что-то недоброе. Над полем чести, словно туман, сгущалась воля Всадников – все до одного желали Херрелу поражения. Навряд ли их усилия могли ослабить Херрела, облегчив тем самым задачу Халсу, – скорее они были направлены на то, чтобы пробудить в его душе сомнения, подточить его дух, напомнить ему, что он – худший из своих братьев.

И тогда, превозмогая страх, я собрала всю свою волю – волю, которая помогла мне вырваться из лап Гончих, преодолеть ловушки и добраться до Арвона, – и закрыла Херрела незримым щитом, чтобы оградить его от злого намерения Стаи.

Но мое истинное зрение слабело. Теперь на поле чести бились не мужчины, а звери: медведь, злобно рыча, размахивал когтистыми лапами, пытаясь достать шипящую горную кошку.

– Ты! – позвал вдруг требовательный голос.

Я повернула голову и увидела чудовище – получеловек-полуконь тянул ко мне огромные уродливые клешни.

– Хирон, – сказала я, и в тот же миг предо мной предстал человек.

«Тебе не победить, ведьма. Ты поручила самому недостойному из нас биться за тебя», – раздалось в моей голове.

«Я выбрала лучшего из вас. Я выбрала человека».

«Человек – не Всадник. Он бросил вызов тем, кто во всем превосходит его».

«А быть может, тем, кто ему не ровня?»

«Наивная, взгляни на свою руку, что недавно держала меч!»

Я опустила глаза. В лунном свете кисть выглядела как-то странно: пальцы были белые, слишком тонкие, полупрозрачные. А Хирон вновь заговорил, желая сокрушить меня и лишить тем самым Херрела моей помощи:

«Ты таешь, ведьма. Каждый раз, когда ты используешь свой Дар, ты слабеешь – а она становится сильнее! Совсем скоро ты превратишься в бесплотную тень. И какой, скажи, будет тебе прок от победы?»

И действительно – я чувствовала невыносимую слабость. Тень, бесплотная тень… Нет! Нельзя его слушать, он нарочно говорит это, чтобы отвлечь меня! Я вновь сосредоточилась на поединке: Халс обрушивал на Херрела удар за ударом, тесня его все ближе к границе поля.

«Нет!»

Я снова попыталась отгородить Херрела от воли Всадников стеной Силы, внушить ему веру в себя. Но я слабела. Что, если Хирон сказал правду?.. Я задрожала, земля под ногами закачалась… Нужно остановиться – иначе я упаду замертво…

Какие тонкие, бледные руки… Нет! Не смотри на руки – смотри на Херрела, ему нужна твоя помощь!

«Херрел… я таю… Херрел… Херрел!

«Наивная, твоя жертва напрасна».

«Херрел, ты можешь – можешь сразить медведя! Херрел!»

Глаза мне застила пелена, я уже не видела дерущихся и вообще не видела ничего вокруг. Вдруг раздались крики – или то рычали звери? Я протерла глаза: кошка и медведь застыли друг напротив друга, но задняя лапа медведя была за границей поля, обозначенной скрученным плащом и мечами. Херрел победил!

Всадники, теперь в человеческом облике, подошли ближе. Я чувствовала их ненависть, но завеса их злой воли растаяла в воздухе, как туман поутру. Херрел поднял меч, направив его на Халса, и громким, не терпящим возражения голосом объявил:

– Он сбежал с поля чести.

– Он сбежал с поля чести, – мрачно повторил за ним Хирон.

– Уговор есть уговор. Мы забираем то, что было нам обещано.

Хирон ничего не ответил, и тогда Херрел шагнул к нему:

– Неужто Стая перестала чтить закон? Не верю, что ты способен нарушить уговор.

Предводитель по-прежнему не проронил ни слова. Молчали и Всадники. Херрел подошел еще ближе. Глаза его пылали зеленым огнем, но облик оставался человеческим.

– Почему ты молчишь, Хирон? Почему не отдаешь нам то, что обещал?

– Потому что это невозможно.

Долгое время Херрел молчал, словно пытался осмыслить услышанное.

– Так ты признаешься в своем бесчестье, Предводитель? – произнес он наконец, и на сей раз голос его прозвучал тихо, зловеще: в нем таился едва сдерживаемый гнев, суливший смерть.

– Я не могу отдать вам то, чего у меня нет.

– О чем ты говоришь? Что стало с Гиллан, которую вы сотворили себе гнусным колдовством?

– Посмотри на нее, – сказал Хирон, и взгляд горящих зеленых глаз обратился на меня. – Связь разорвана. Та, которую мы призвали, ушла.

Я пошатнулась. Наша связь… то, что тянуло меня за собой, гнало вперед, не давая покоя, исчезло. Я больше ничего не ощущала. И вдруг я услышала хохот – омерзительный, злорадный хохот.

– Ей некого винить, кроме себя самой, – крикнул Халс. – Ее убила собственная Сила. Что ж, хорошенько позаботься о своей женушке, Херрел, пока еще можешь, – скоро от нее ничего не останется!

– Что за злодейство вы сотворили?!

Херрел бросился на Халса и, вцепившись руками ему в горло, повалил на землю. К ним подскочили другие: Херрела оттащили, Халс остался лежать, хватая ртом воздух.

– Мы сдержали свое слово. Но связь оборвана, та, вторая ушла…

– Куда?

– В иной мир, в котором была создана. Нам туда пути нет.

– Это ваше коварство породило ее, а значит, вы ее и вернете – или до скончания времен не смоете с себя позор бесчестия. – Он высвободился из рук удерживающих его Всадников и подошел ко мне. – Уговор есть уговор. Вы поклялись дать нам то, что мы просим, – так выполняйте свою клятву! Гиллан! – Он обнял меня, прижал к себе, но я не ощутила его прикосновений.

Я с трудом подняла руки – тонкие, прозрачные… Нить порвана… Я так устала… Никогда уже мне не избавиться от этой пустоты… Никогда…

16

Мир кошмаров и пепла

– Иной мир, – повторил Херрел. – У тебя есть ключ от его Ворот, Хирон. Так отопри их – иначе я назову тебя клятвопреступником. – Он обвел горящим взглядом остальных. – И всех вас.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – ответил Предводитель.

– Ошибаешься – прекрасно знаю. Ты выполнишь свою часть уговора и отправишь нас туда.

– Вас? – переспросил Хирон. – Ты хотел сказать ее? – Он кивком указал на меня. – Она уже бывала там – и выжила, а вот ты не сможешь. Ты для этого слишком слаб…

Молниеносный, по-кошачьи грациозный прыжок – и Херрел уже стоял перед Предводителем Всадников.

– Я начинаю думать, что могу больше, чем играть отведенную мне тобою роль, Хирон. Ты отправишь туда нас обоих, и все вы будете поддерживать ее своей хваленой Силой столько, сколько нужно. Ее – не меня. Никогда ничего я у вас не просил – и теперь не стану. Но зло, которое вы сотворили, вы сами и поможете исправить.

Хирон, оторопевший от его дерзости, молчал. Среди Всадников поднялся ропот, но Херрел, не удостоив их ни словом, ни взглядом, продолжал смотреть в глаза их Предводителю.

– Здесь это невозможно, – проговорил наконец Хирон.

– Где же тогда?

– В Башнях…

– В Башнях? – возмущенно воскликнул Херрел. – Когда вы творили свое дурное колдовство, Башни вам были не нужны! Просто открой для нас Ворота – лишь для нас двоих.

– Ты требуешь, чтобы мы питали ее Силой, пока она будет по ту сторону, но это почти невыполнимо – и точно невозможно, если у нас не будет надежного убежища. Иначе тот мир поглотит и нас самих и возврата оттуда не будет никому.

– Но до Башен еще далеко, а для Гиллан – посмотри на нее! – на счету каждая минута!

Я слушала их и не понимала, о чем они говорят. Почему они не уезжают? Поскорее бы остаться одной – тогда я бы просто легла на землю и уснула. О, как же хочется спать, закрыть глаза – и погрузиться в благодатную тьму…

– Гиллан!

Руки Херрела сомкнулись вокруг меня надежным кольцом, как барьер между реальным миром и той самой тьмой, в объятиях которой я так хотела сейчас оказаться. Глубоко в душе шевельнулась тревога.

– Херрел…

– Гиллан, мы отправляемся в путь. Ты должна держаться, слышишь? Должна выжить!

«Держаться? Зачем?.. Нить оборвана… я так устала…»

– Гиллан! Погляди вокруг!

Солнце? Но это невозможно – ведь сейчас ночь, а посреди дороги расстелен плащ, на котором бьются два человекозверя… Кто-то поднес к моим губам маленький флакон, заставил сделать глоток. Я повиновалась, и на короткое мгновение туман в моей голове рассеялся. Было светло. Я сидела в седле, Херрел – позади, конь под нами мчался во весь опор. Вокруг меня колыхалось море развевавшихся на ветру плащей.

– Не уходи. – Голос Херрела звучал так, словно только он мог удержать меня в этом мире. – Не уходи!

Мне действительно стало немного лучше, но происходящее казалось всего лишь сном, не имеющим ко мне никакого отношения. Херрел говорил со мной, но слова его были для меня пустым звуком.

– …до Башен, и нам откроют Ворота. В том мире ты, быть может, сумеешь быстро ее отыскать и вы вновь станете единым целым…

Ее? Кого – ее?

Зеленые и золотые холмы таяли, перетекали друг в друга… когда-то я уже видела нечто подобное: древние полуразрушенные зеленые стены танцевали перед моими глазами, то сливаясь, то рассыпаясь на отдельные фрагменты… Все так зыбко и обманчиво, надежно лишь кольцо этих рук… Солнце скрылось, пейзаж вокруг превратился в неистовую пляску серых теней. Кто-то вскрикнул, море плащей исчезло.

– Гиллан!

Это сон, это всего лишь сон…

Я открыла глаза. Обстановка вокруг переменилась. Я стояла у кровати, на которой лежали двое: она, мертвенно-бледная, истощенная, почти прозрачная, и он – красивый мужчина, из плоти и крови. Я услышала его слова – будто тихий шелест листьев на ветру:

– Делайте как знаете, только поскорее отправьте нас туда.

Над кроватью закружились белые завитки дыма. Они окутали меня, вовлекая в свой танец, и я тоже закружилась вместе с ними, стала их частью. Подул ветер, подгоняя меня вперед, словно пушинку, и я полетела, а вокруг мелькали призрачные тени…

Призраки… Отчего-то в сознании моем – если у меня вообще осталось сознание – всплыло это слово, и я ухватилась за него как за соломинку.

Тени не летели вместе со мной, а неподвижно стояли на месте. Они постепенно темнели, приобретая знакомые очертания. Где я могла видеть эти страшные узловатые стволы с кривыми ветвями, тянущимися к небесам? Я схватилась за одну из этих уродливых ветвей и остановилась.

Вокруг царила мертвая тишина. Туман был так густ, что, кроме сухой, рассыпающейся в труху ветки, прервавшей мой полет, я не видела ничего. Я отпустила ее и поплыла сквозь рваные белые клочья.

Я должна что-то отыскать. Да-да, я здесь именно за этим – я что-то ищу! Но что? Что я должна найти? Помогите мне, пожалуйста!..

Гиллан. Я ищу Гиллан. Но кто она?

– Ведьма… дева… невеста, – услышала я чей-то шепот.

Гиллан… Почему я не могу произнести это имя? Почему голос меня не слушается?

Вдруг туман рассеялся, и я оказалась на поляне, окруженной обугленными деревьями и покрытой слоем беловато-серого пепла. Никаких следов. Как мне найти Гиллан в этом чужом мире?

На деревьях вместо листьев – их пепельные остовы. Тишина. Убийственная, зловещая тишина, но я вслушиваюсь в нее, пытаюсь услышать хоть что-то – сама не знаю, что именно.

«Гиллан! – посылаю я немой зов. – Где ты, Гиллан?»

Ответа нет, но я иду вперед, через поляну, сквозь бесконечные ряды деревьев.

«Гиллан!»

Лесу не видно конца. Здесь нет солнца, луны, звезд, не знаю, что дает этот тусклый свет, но он никогда не меняется. Быть может, я вообще не двигаюсь, а стою на месте? Но нет, я иду, в этом не может быть никаких сомнений.

«Гиллан!»

К моему нетерпению вдруг прибавилось беспокойство. Кто-то преследует меня. Я обернулась: ничего. Ни шороха, ни движения. Но то была лишь видимость: я знала, что мое появление пробудило обитателя леса и он выполз из своего логова, чтобы узнать, кто посмел нарушить его покой. Меня охватил ужас.

Первым желанием было бежать со всех ног, но я продолжала идти, не ускоряя шага: если побегу – дам повод броситься за мной в погоню.

«Гиллан!»

И вдруг я услышала ответ! По воздуху словно прокатилась легкая рябь, источник которой находился где-то справа от меня. Я поспешила на звук, чувствуя, как встрепенулась тварь, крадущаяся за мной. Теперь ее подгоняло не только любопытство, но и инстинкт охотника, наметившего себе жертву.

Деревья становились выше и массивнее, они обступали меня со всех сторон, вытесняя и без того скудный свет. Мой путь лежал в самую чащу леса.

«Гиллан?»

И снова мне ответили. Та, которую я искала, шла впереди меня. Деревья теперь напоминали каменные башни. Под ними росли высокие пепельно-серые растения, похожие на обглоданные листья папоротника. От малейшего прикосновения они рассыпались в прах, оставляя в воздухе слабый запах разложения.

В глубине зарослей мелькнуло неведомое мне бледно-желтое существо со множеством тонких длинных ног. Я заметила его лишь краем глаза, но даже этого было достаточно, чтобы ощутить сильнейшую злобу, исходившую от этой неведомой мне формы жизни. Я обогнула то место, где оно скрылось, и пошла дальше, внимательно глядя под ноги.

Тем временем моих преследователей стало больше – к первой твари присоединились ее чудовищные собратья, однако они по-прежнему держались на расстоянии.

«Гиллан?»

Она снова ответила – и на сей раз совсем близко. Я поспешила на ее голос, огибая деревья-башни, стеной встающие на моем пути. Среди пепельных стеблей папоротника то тут, то там начали попадаться гребни гнили, испускавшие желтоватое свечение. Постепенно их становилось все больше, они росли не только на земле, но и торчали из стволов деревьев, распространяя зловоние, и пробираться среди них мне было все труднее.

«Гиллан?»

Она совсем близко! Я прошла еще немного вперед, как вдруг коридор из гребней, уже доходивших мне до плеч, оборвался, и я очутилась на берегу водоема, наполненного вовсе не водой, а черной маслянистой жижей, поверхность которой в одном месте вздулась пузырем. Пузырь лопнул – и меня обдало столь нестерпимой вонью, что я пошатнулась и закашлялась.

«Гиллан?..»

Тишина. Где же она? Я огляделась по сторонам, но среди черных стволов деревьев и желтых гребней не было ни единой живой души. Неужели я угодила в ловушку? Я напрягла слух – не тот слух, которым пользуется человек в реальности, а некое иное чувство, служившее слухом в этом мире кошмаров и пепла: твари, охотившиеся за мной, были рядом, но сейчас затаились, выжидая.

Смрадное болото снова вспучилось, только теперь на его поверхности появились два совершенно одинаковых пузыря. Через мгновение мне стало ясно, что это вовсе не пузыри – это глаза. Они пристально смотрели на меня, парализуя волю. «Ко мне, иди ко мне, здесь ты найдешь покой…»

Нет! Не для того я прошла долгий путь, чтобы сгинуть в смердящем болоте на радость какой-то твари! Мне нужна Гиллан – и я ее найду! Едва эта мысль вспыхнула в моем мозгу, как оцепенение спало. Я отвернулась от твари и пошла вдоль берега. Она продолжала следить за мной, звать меня, приказывая заглянуть ей в глаза, повиноваться ей. Ноги отяжелели, словно налитые свинцом, каждый шаг давался мне с неимоверным трудом, и все же, пусть и вечность спустя, я добрела до противоположного берега и снова углубилась в лес.

Неужели все это время на мой зов отвечало чудовище из смрадного болота?

«Гиллан?..»

«Сюда!»

«Вдруг еще одна ловушка?» – проносится в голове. И все же я вновь иду на голос, продираясь через гребни, источающие гнилостную вонь, а за мною крадутся те, кто устроил на меня охоту.

«Гиллан?»

«Сюда!»

Деревья стали заметно ниже и тоньше, вместо гребней под ними снова белели заросли папоротника, – видимо, я прошла лес насквозь. Вдруг прямо передо мной приземлилось какое-то существо. Птица? Вероятно, хотя между милыми пташками, порхающими в нашем мире, и этим сморщенным голым уродцем не было ничего общего. Три четверти его головы, покрытой кожаными наростами, составлял огромный клюв. Я подошла ближе, но маленькое чудовище даже не шелохнулось. Сначала, поворачивая голову из стороны в сторону, оно смотрело на меня попеременно то одним, то другим глазом, а потом захлопало крыльями и вперевалочку побежало мне навстречу. Я в испуге спряталась за дерево, и птица остановилась, словно мое поведение ее озадачило. Так мы и стояли, глядя друг на друга, пока в моем сознании не раздалось:

«Гиллан!»

Птица снова побежала ко мне, перебирая костлявыми лапками. Меня сковал ужас. Еще один монстр, еще одна ловушка. Этот лес попросту издевается надо мной – нет в нем никакой Гиллан! И, позабыв об опасности, крадущейся за мной по пятам, я кинулась бежать.

Птица, однако, и не думала оставить меня в покое. Она летела над моей головой, иногда опережала меня, садилась на землю и каждый раз посылала в мой кружащийся разум свой ложный зов:

«Гиллан!»

Один раз она бросилась мне под ноги, намереваясь меня остановить, но я вовремя отпрыгнула в сторону.

Лес между тем все больше редел, пространство между деревьями занимали островки жесткой, колючей травы. Снова начал сгущаться туман, застилая от моего взора все, что лежало и передо мной, и позади меня.

Пусть я и выбежала из леса, от птицы мне избавиться не удалось. Она больше не пыталась помешать мне, а лишь кружила над головой, и я поняла, что уже не боюсь так, как раньше.

Эта птица постоянно говорит: «Гиллан»… А кто такая – эта Гиллан?..

Постойте… Это же я! Я – Гиллан!

Я встала как вкопанная посреди неподвижного моря травы. Я ищу Гиллан, но ведь я сама – Гиллан!.. Кажется, я кое-что вспомнила… Сначала была одна Гиллан, потом их стало две, и теперь мне во что бы то ни стало необходимо отыскать ту, вторую, чтобы мы вновь могли соединиться. Это ко мне обращается птица, меня называет по имени! А значит, это не враг – она пытается мне помочь.

«Кто ты?»

Птица живо захлопала крыльями, кружа надо мной еще быстрее.

«Идем! Идем!»

Теперь при взгляде на нее я не испытывала тревоги. В конце концов, в одиночку отсюда мне все равно не выбраться…

Птица, словно прочтя мои мысли, полетела вперед и исчезла в тумане. Я поспешила вслед за ней. Каждый раз, как я замедляла шаг, не зная, куда мне идти, птица возвращалась и вновь летела передо мной, указывая дорогу. Равнина, через которую она вела меня, казалась бесконечной.

Я несколько раз посылала зов той, что была частью меня, но ответа не было. Я знала, что твари, начавшие на меня охоту, идут по следу: они с неохотой покинули лес, свое обиталище, и вышли на открытую местность, но голод, гнавший их за мной, был сильнее осторожности.

«Спеши! Спеши!»

Туман обступал меня со всех сторон, но пространство вокруг себя я видела четко – словно я находилась в невидимом пузыре. Видела я и часть тропы перед собой, а птица то скрывалась в тумане, то вновь возвращалась и летела рядом со мной.

Вскоре мне показалось, что я спускаюсь по склону. Трава редела, все чаще встречались обширные, расквашенные в грязь проплешины земли. Птица приземлилась на краю одной из таких и, когда я собиралась было пройти по ней, запрыгала передо мной взад-вперед, преграждая мне путь.

«Почему?»

«Опасность!»

Пристроившись слева от меня, она неуклюже заковыляла вперед. Птица перепрыгивала с одной травяной кочки на другую, старательно избегая идеально гладких участков земли между ними. Вскоре я поняла почему: когда моя нога соскользнула с кочки, клок травы упал на эту гладкую поверхность и тут же исчез под нею, словно его поглотила чья-то невидимая пасть.

Мы продвигались еле-еле, тогда как мои преследователи неумолимо приближались, жаждая поскорее настигнуть добычу и вернуться в свое логово.

«Они совсем близко!» – мысленно крикнула я своей проводнице. Она торопливо захлопала крыльями, подпрыгнула и перелетела через последнее препятствие – гладкую полосу земли, настолько широкую, что я оторопела: как мне, созданию без крыльев, ее преодолеть?

И тут позади себя я услышала звук, напоминающий сопение зверя, – единственный реальный звук в этом призрачном мире. Придется прыгать, другого выхода все равно нет. Птица носилась надо мной, и в моей голове беспрестанно звенело: «Ты должна! Должна!»

Но как прикажете мне исполнить невозможное?

Нужно лишь пожелать! Сосредоточить на желании всю свою волю – и тогда появятся силы. Я напряглась, превратившись в пружину. Больше не было второй Гиллан, не было вообще ничего – лишь клок травы по ту сторону пропасти. Я прыгнула.

Руки вцепились в сухие стебли, но одну ногу, выше ступни, пронзила чудовищная боль, словно вокруг нее сомкнулись чьи-то острые зубы. Я дернула ногу на себя, прикладывая скорее волю, чем физическое усилие, и нечто с неохотой выпустило свою добычу. Я посмотрела на лодыжку: вокруг нее едва виднелось тонкое бледное кольцо, но ступня словно обледенела, стала серой и влажной на ощупь. Я поднялась и, хромая, побрела за птицей.

«Быстрее! Быстрее!»

Подгонять меня ей не было нужды. Если бы не онемевшая ступня, я бежала бы сейчас во весь дух. На счастье, опасность осталась позади и подо мною вновь была твердая земля.

«Гиллан?..»

Мне ответили! И это была не птица, кружащаяся над головой, а некто, шедший впереди меня. Но можно ли верить этому отклику?..

«Да-да-да!» – закричало все мое существо, и меня потянуло вперед с такой силой, что я не смогла бы свернуть в сторону, даже если бы захотела.

«Гиллан!»

Я не сразу заметила, что моего провожатого нет рядом, а когда поняла это, то не испугалась. Теперь я бы и с закрытыми глазами не сбилась с верного пути.

Я чувствовала, что твари, идущие за мной, отстали – что-то их задержало. Вдруг мое сознание взорвалось пронзительным криком – так могло кричать лишь умирающее существо, – и следом в него хлынула волна жгучей, все испепеляющей ненависти. Я бросилась бежать.

Земля под моими ногами резко пошла в гору, я спотыкалась на каждом шагу, хваталась за траву, карабкалась из последних сил, но не останавливалась ни на секунду. Когда я опомнилась, вокруг меня вздымались каменные стены. С каждым моим шагом они становились все выше и мрачнее, но я упорно брела вперед – туда, где ждала меня Гиллан.

17

Кто ты, Гиллан?

Я вышла к месту, которое было обнесено стеной, но открыто небу. Оно было наполнено желтоватым сиянием, которое скорее скрывало, чем показывало то, что могло там находиться. У самого входа я остановилась:

– Гиллан!

Впервые за время, проведенное в этом мире кошмаров, мой язык подчинился мне и слова не раздались в сознании, а слетели с губ, разрывая царящую здесь вековечную тишину. Я тут же заткнула уши, чтобы не оглохнуть от эха, – казалось, имя, произнесенное мною, отразилось от каждого камня этих стен и вернулось ко мне лавиной искаженных, чуждых мне слов.

И они явились на мой зов. Одна, вторая, третья… Бесчисленные Гиллан выстроились в ряд, которому не было видно конца. Все одинаковые: тоненькие, без кровинки в лице, со шрамами на ребрах от мечей Гончих и на руках – от зубов горной кошки.

– Я здесь, – ответил мне хор из бесконечного множества голосов.

Я оторопело взирала на полчище моих двойников, не представляя, что должна делать. Они тоже смотрели на меня, но если поначалу глаза их были пусты, то теперь в них читалась враждебность.

Но ведь это неправильно! Я шла сюда за одной Гиллан, одной-единственной!

– Мы – одно целое! – громко сказала я.

– Нас сотни, – последовал невозмутимый ответ.

– Нет, мы – одно! Есть только одна Гиллан!

Они молча отвернулись и двинулись прочь от меня, исчезая в сиянии, из которого явились. Я бросилась за ними и схватила за руку ближайшую ко мне Гиллан. Рука у нее была ледяной и гладкой, словно отполированный камень. Гиллан тут же покорно остановилась, не пытаясь высвободиться. Не знаю, на что я надеялась… наверное, ждала, что она растворится во мне и терзающий меня голод хоть немного утихнет. Но ничего не происходило.

– Это не Гиллан, – произнес вдруг кто-то за моей спиной.

Вздрогнув, я отпустила безжизненную руку и обернулась. У стены стояло какое-то существо, сотканное из плотной тени. Оно непрерывно меняло очертания, принимая облик то человека, то неведомого мне монстра, а вместо глаз у него были два зеленых огонька.

– Настоящих Гиллан только две, – прошипела тень. – Ты – и та, которую ты должна отыскать.

– Но как…

Я обернулась: призрак, которого я только что держала за руку, удалялся вслед за остальными.

– Ты должна найти ее среди множества ложных Гиллан, – повторила тень.

– Но как я ее узнаю?

– У тебя есть Сила – используй ее.

– Но что именно мне нужно сделать?

– На этот вопрос можешь ответить лишь ты сама. Но время на исходе. Поторопись, иначе забудешь, зачем ты здесь, и станешь одной из них.

Тут очертания тени вновь изменились: теперь это была огромная, припавшая к земле кошка, и смотрела она куда-то в темноту. Они пришли. Твари из леса, неотступно следовавшие за мной, больше не хотели ждать. Из темноты вынырнуло громадное, похожее на паука существо. Оно подобрало под себя тонкие ноги, приготовившись прыгнуть на меня, но кошка замахнулась на него лапой, и существо с поразительной быстротой отбежало в сторону.

– Найди Гиллан. Я их задержу, – произнесла тень, и чудовище испуганно попятилось, услышав этот свистящий шепот.

Я шагнула в желтоватый свет и закрыла глаза. Тень сказала, что я должна использовать свою Силу, – что ж, так я и сделаю. Пусть она послужит мне оружием против моего отчаяния и замешательства. Я остановилась. Чтобы найти настоящую Гиллан, я должна страстно пожелать этого, целиком и полностью сосредоточиться на этой цели, не допуская страха и сомнений.

И мне это удалось. Я больше не была созданием из плоти и крови – я превратилась в бестелесный дух и полетела… И вот – о чудо! – я нашла ее! Я почувствовала, как сливаюсь с нею, настоящей Гиллан, заполняя ее пустоту. Но триумф мой длился лишь миг – чтобы стать единой, как раньше, мне нужно вернуться к той Гиллан, которую я покинула. И я снова пошла сквозь свет. Я направлялась туда, откуда доносились приглушенные звуки битвы, ведь именно там я и оставила Гиллан. Однако новое тело повиновалось мне с неохотой. Двигалась я медленно, короткими неуклюжими шажками, каждый из которых требовал полного сосредоточения воли.

Вдруг я обо что-то споткнулась. Не устояв на одеревеневших ногах, я упала – и увидела рядом с собою… Гиллан. Я дотронулась до ее лица, ее руки, чувствуя под дрожащими пальцами не камень, а прохладную плоть. Глаза ее были открыты, но она не дышала. Она была мертва.

Я закричала, обняла ее непослушными руками и прижала к себе. Так они победили… Всадники… они все-таки добились своего… И вдруг я начала вспоминать. Им была нужна лишь одна, покорная им Гиллан. Но ведь я по-прежнему ощущаю себя… собой! Я – настоящая Гиллан, а значит, ничего еще не кончено!

Я всмотрелась в бледное лицо. Мне нужно вернуться в это тело – но как? Они назвали меня ведьмой – ведьмой, не обученной ведьмовскому ремеслу… Ну же, вспоминай! С чего все началось? Одна Гиллан осталась лежать на земле, пронзенная серебряной стрелой, а вторую увели с собой чудовища. Хирон! Херрел взял с него обещание, что Всадники помогут мне, так пусть помогают!

Я сосредоточилась на облике Хирона – его человеческом облике – и воззвала о помощи. Откликнулся ли Хирон, или сама моя ведьмовская суть подсказала ответ, но я вдруг все поняла. Одна Гиллан умерла, чтобы другая могла жить. А значит, смерть этой другой, в теле которой я сейчас заперта, вернет к жизни первую Гиллан. Так устроен этот мир. Но даже будь у меня оружие, навряд ли у меня хватило бы духу им воспользоваться.

«Хирон, даруй мне смерть».

Он молчал. Но я знала, где найти смерть. Она ждала меня у Ворот, где сейчас царила тишина.

«Херрел?»

Я услышала слабый отклик. Обхватив одной рукой Гиллан, я поползла вперед. Только бы добраться до Ворот, и тогда Херрел даст мне смерть, которая возвратит меня к жизни.

«Херрел?»

Он снова ответил, но еще тише, чем в первый раз. Когда вечность спустя я выползла наконец из облака света, то увидела лежащих на земле чудовищ. Шевелилось лишь одно из них, но это были последние предсмертные конвульсии. Херрел скорчился у стены – мне показалось, он ранен, – в то время как к нему подползали какие-то тени. Я знала, кто они: хозяева паукообразных тварей, охотники, явившиеся следом за псами, чтобы прикончить добычу.

Я встала на колени у тела Гиллан. Херрел был серьезно ранен, теперь я в этом не сомневалась, а охотники подкрадывались все ближе. Еще никогда в жизни не испытывала я столь неукротимой, бешеной ярости, которая бушевала во мне сейчас. Будь у меня и вправду Сила, как все говорят, я бы превратила этих гнусных тварей в пепел!

Но ведь ярость тоже может быть Силой, подумала я и раскрылась, позволив этой мощной волне поглотить меня целиком… Как я очутилась в самой гуще этой уродливой стаи, я не помню. Я кружилась среди чудовищ, кидаясь от одного к другому, а они в страхе убегали прочь. Не знаю, на самом ли деле я молотила по их омерзительным рожам кулаками, или же моя ярость вырывалась из меня неистовым огнем, опалявшим их шкуры, но через несколько мгновений вся стая исчезла. Я прогнала их, но скоро они вернутся, а потому медлить нельзя ни секунды.

– Ты – не она, – раздался едва различимый шепот. Взгляд зеленых глаз пронизывал меня насквозь.

– Я – та, другая… – попыталась объяснить я.

Его лицо исказила гримаса боли.

– Тебя ранили.

Я хотела подойти к нему, но он остановил меня резким взмахом руки:

– Где она?

– Там. – Я показала на тело, которое выволокла из света.

Тень отделилась от стены, шатаясь, подошла к бездыханной Гиллан. Я видела то мужчину, упавшего на колени, то зверя, стоявшего на четырех лапах.

– Она умерла! – Шепот прозвучал громко, прерывисто.

– Лишь на время. Херрел, послушай, они убили меня в этом мире, чтобы создать себе другую Гиллан. Теперь, чтобы я вернулась в свое тело, нужно, чтобы эта Гиллан, оболочку которой я ношу сейчас, умерла.

Не думаю, что он понял хоть слово из того, что я говорила. Наверное, он меня даже не слышал. Я встала рядом с телом, и тогда только Херрел поднял голову и посмотрел на меня. В глазах его полыхала ярость – та же ярость, которая наделила меня сокрушающей Силой. И пусть сейчас к нему вернулся человеческий облик, во взгляде не было ничего человеческого – так смотрит дикий зверь, не ведающий жалости.

Его рука с зажатым в ней мечом взметнулась вверх – и мое тело задрожало в агонии, раздираемое на куски чудовищной болью…

…Золотой свет… Я должна найти в нем Гиллан, ту, вторую Гиллан… но ведь я уже нашла ее! Я в ее теле – разве не так?.. Я села, ощущая под собой холодную землю. Рядом лежало тело, мертвенно-бледное, и оно таяло на глазах! Миг – и оно растворилось в воздухе. Ненастоящей Гиллан, их Гиллан, больше нет! Я снова единое целое!

Я обхватила себя руками, ощупала тело – теплое, живое тело! А главное, больше не было этой бездонной пустоты! Я вернула все, что у меня украли!

Но где же Херрел? Я огляделась: тени с зелеными глазами нигде не было.

– Херрел! – крикнула я – и едва не оглохла от эха.

Если он и ответит мне, я все равно его не услышу! Я поднялась и направилась к дохлым паукам-ищейкам. Хозяев их я не видела: либо они затаились во тьме, либо сбежали.

«Херрел?» – снова позвала я, но на сей раз мысленно. Никакого ответа.

Я знала, что не могу уйти без него. Если раньше в этом мире меня держала заблудшая частичка моего существа, то теперь это был Херрел. Я должна была найти его – вот только как? Тем же способом, каким я искала саму себя?

Вдруг – хотя я не взывала о помощи – передо мной возник конь, сотканный из теней.

– Идем.

Слово прозвучало как приказ, но я не подчинилась.

– А как же Херрел?

Конь вскинул голову, тряхнув гривой, но ничего не ответил.

– Где Херрел? – не сдавалась я.

– Сбежал.

– Что?

Я не могла в это поверить. Херрел, который в одиночку оборонял Ворота от полчищ монстров, чтобы выиграть для меня время, Херрел, вернувший мне свободу, – сбежал?

Хирон прочел мои мысли:

– Он бежит от своего деяния.

– Почему? Он освободил меня – зачем ему убегать?

– Гиллан – кто она?

Что за бессмыслица?

– Гиллан – это я! Я и есть Гиллан!

– Он думает, что убил ее.

– Нет!

Так он ничего не понял!

– Идем, пока проход между мирами открыт. Долго удерживать его мы не сможем.

– А Херрел?

Конь снова нетерпеливо тряхнул гривой:

– Он знал об опасности и сам избрал этот путь.

– Нет! – крикнула я. – Нет, нет, нет! Херрел пойдет с нами!

– Ты тоже выбрала свою судьбу, ведьма.

– Но ты поклялся помогать!

– Я исполнил свою клятву. Ты нашла то, что искала, теперь возвращайся к жизни – или оставайся в мире небытия.

Он позволил мне самой сделать выбор. Что ж, в отличие от него, я никому не давала клятв и была вольна поступить по-своему.

– Держите проход, покуда хватит сил, быть может, я успею его найти.

Тень замерла на несколько мгновений, ее желтые глаза, казалось, смотрели в самую мою душу.

– Как хочешь, ведьма. Но больше ни о чем нас не проси.

– Напрасно предупреждаешь, Хирон. Я и без того слишком хорошо знаю Всадников, – ответила я, чувствуя, как во мне вновь закипает ярость.

Тень задрожала и исчезла, а я осталась наедине со своими мыслями. Когда я искала Гиллан, у меня был надежный проводник – наша с ней связь. Возможно, и Херрела я найду точно так же? Но что связывает меня с Херрелом? Пережитые вместе испытания? Чувство благодарности, доверие? Да, все так, но этого недостаточно.

Хирон спросил меня, кто такая Гиллан, и я с гордостью ответила ему, что Гиллан – это я. Но если бы не Херрел, гордиться мне было бы нечем.

А кто такой Херрел?

Я вспомнила, каким он явился передо мной в нашу первую встречу, когда я выбрала его плащ: высокий и стройный юноша с глазами тысячелетнего мудреца. Потом я увидела его в облике зверя, лениво раскинувшегося на залитом лунным светом ложе. После – снова зверь, но на сей раз настороженный, жестокий, несущий смерть Гончим Ализона… и снова человек, спасший меня от гнева Всадников.

Я вспомнила, как он целовал меня и как я его отвергла; как, одержимый жаждой крови, он бросился на меня в облике горной кошки, а потом излечил меня, воззвав к высшим силам; как мы сидели с ним на священном кургане в ожидании восхода луны и он рассказывал мне о своей стране и о том, как он одинок…

Наконец, обернувшись тенью, он сражался за меня у этих Ворот, а потом ударом меча вернул к жизни.

Так кто же он – Херрел?.. Разве это не очевидная истина? Он – часть меня, как и Гиллан! Часть, без которой я полна лишь наполовину! И я знаю, как его отыскать!

Я вышла за Ворота и позвала его:

– Херрел!

Он не ответил, но я почувствовала притяжение и, всецело сосредоточившись на нем, двинулась вперед. Пейзаж изменился: туман рассеялся, равнина с коварными болотами исчезла. Теперь вокруг меня высились холмы и нагромождения камней, на одном из которых я заметила какое-то движение. Могло ли быть так, что охотник с ищейками идет по следу Херрела? Внезапно поднялся ветер, и я ненадолго остановилась, чтобы убрать волосы в хвост, который перевязала длинной гибкой травинкой.

Впереди, далеко отсюда, шла гроза. Над багряными верхушками гор, громоздившихся до самого неба, беспрестанно вспыхивали зигзаги молний; до меня долетало раскатистое ворчание грома. Повинуясь влекущей меня силе, я начала подниматься по горе из камней. Это были не обычные камни, а безобразные искореженные куски породы, один вид которых вселял в меня ужас. Забравшись на вершину, я увидела неглубокую расщелину. По дну ее струился тускло-красного цвета ручей, от которого поднимался густой пар. Вдоль ручья, качаясь из стороны в сторону, падая и снова поднимаясь, шел какой-то человек.

– Херрел! – крикнула я и бросилась бежать вниз по склону.

Человек вздрогнул, на мгновение замер – и вдруг, даже не обернувшись, побрел быстрее. Тут я оступилась и, кубарем скатившись с горы, ударилась об огромный камень, так сильно, что закружилась голова и потемнело в глазах.

Прямо передо мной, на высоком валуне, сидело, скрючившись, безобразное существо. Из клыкастого рта, лишенного губ, капала слюна; вместо носа зияла вертикальная щель. В огромных бесцветных глазах не было зрачков, и все же оно прекрасно видело меня, в этом я не сомневалась. Голова у него была круглая, без волос, с двумя прорезями вместо ушей. Существо напоминало человека – и это ужаснуло меня больше всего. Оно сунуло в безгубый рот костлявые пальцы и тонко, пронзительно свистнуло.

– Херрел! – закричала я и тут же пожалела об этом.

Он ничем не сможет помочь, я лишь заманю его в чудовищную ловушку. Я медленно поднялась на ноги. Существо сидело на корточках, поворачивая голову из стороны в сторону. Вдруг среди валунов показалась еще одна пара пустых глаз, потом еще одна и еще… Охотники откликнулись. Дрожа от ужаса и омерзения, я нагнулась и подобрала с земли камень. Без боя я этим тварям не сдамся. Охотник, который призвал остальных, раскрыл рот и противно завыл.

Гордость… Доспехи, в которые облачаются те, кто, отвергая помощь ближних, выбирает путь одиночки, но доспехи эти – лишь иллюзия. И сейчас эта иллюзия, на защиту которой я уповала всю свою жизнь, разлетелась на куски. Я умру, несомненно умру, но не будет ни света, ни нового начала, как обещали нам в нашем мире. Я умру – и ввергнусь в черную пропасть безумия, из которой нет возврата…

Я закричала. Я взывала к богам, которые не имели власти над этим миром, молила о помощи – и она пришла.

О той битве я не помню почти ничего – и не хочу вспоминать. Но я никогда не забуду, как Херрел заслонил меня собой, как меч его, словно живое существо, бросался на чудовищ и они падали замертво или в страхе убегали прочь.

– Кто ты? – спросил Херрел, когда все закончилось. – Кто ты?

Он едва держался на ногах. Упершись одной рукой о каменную стену, другой он начертил в воздухе какой-то знак, вспыхнувший ярким голубым сиянием.

– Херрел, это я. Поверь, на сей раз это и правда я, твоя Гиллан.

18

Последние Ворота

Он рухнул на колени:

– Но ведь я убил тебя…

– Ты меня спас! – Я бросилась к нему. – Чтобы я вновь стала единым целым, та, другая должна была умереть!

Голова его обессиленно упала на грудь. Я дотронулась до него – и с ужасом поняла, что под ладонью моей не человеческая плоть, а податливая ненадежная субстанция.

– Херрел!

Он поднял на меня зеленые глаза:

– Уходи… мне не помочь… вернись к Хирону.

– Нет! Херрел!

Но он снова опустил голову и уже не глядел на меня. Во мне снова вспыхнула ярость, а вместе с ней проснулась и воля. Я поднялась на ноги:

– Хирон!

В моем голосе больше не было мольбы о помощи – я приказывала, а не просила. Имя зычным эхом прокатилось по долине, смешавшись с раскатами грома.

– Хирон!

Вдруг в воздухе передо мной разлилось мерцание, за которым двигались тени, и далекий, едва слышный голос произнес:

– Сюда…

– Херрел, идем!

Я склонилась над ним, чтобы помочь ему подняться, но мои руки прошли сквозь его тело!

– Херрел!

Ну же, подымайся! Я снова попыталась обхватить его, но тень просачивалась сквозь пальцы. Сияние слабело, еще несколько секунд – и Ворота закроются. О нет… Хирон ведь говорил, что Всадники не смогут долго удерживать Ворота… Не смогут или не пожелают?.. Мерцание погасло. Они закрыли Ворота.

Я опустилась на колени рядом с Херрелом, не зная, жив он или мертв. Почему он выглядит как тень? Или таков он лишь для меня, а для себя самого – человек из плоти и крови, каким ощущаю себя и я? В памяти всплыла картина: мы вдвоем лежим на кровати, вокруг клубы дыма – вот что было перед этим страшным путешествием. Что, если наши тела лежат там до сих пор, пока дух скитается по иному миру?

– Херрел?

Неужели мне ничем ему не помочь? Слиться с ним, как с Гиллан, не выйдет – с той получилось, потому что мы были частями одного целого. Но я могла бы поделиться с ним своей волей, жаждой жизни…

И я ухватилась за эту крошечную надежду. Закрыв глаза, я вызвала в памяти ту ночь, когда Херрел стоял у колонны на священном кургане и взывал к божественным силам, умоляя их не дать мне умереть. Я сосредоточилась на его образе, всей душою желая, чтобы рядом со мною оказался именно этот Херрел, а не бесплотная тень…

Поначалу это было все равно что брести на ощупь по темному туннелю, полному опасностей и ложных ходов. Свернешь не туда – и назад пути уже не найдешь. Но я думала лишь о Херреле, представляя, как от меня к нему тянутся видимые, осязаемые нити моей воли…

От него исходило серебристое сияние, как и от колонны… Я ощущала сладкий запах цветов… слышала его голос… он читал молитву на неведомом мне языке, но я все понимала… Нив…

Нив! Вот она, та опора, которой мне не хватало. Нив – Херрел… Нити моей воли тянулись к мужчине, озаренному лунным светом, проникали в него, сливались с его существом…

– Гиллан?.. Гиллан?

Я подняла голову. На меня вновь смотрели зеленые глаза.

– Херрел! Ты жив?

– Кажется, да. Но почему ты здесь? Ворота… – Он обернулся. – Они смогли открыть их лишь на несколько мгновений.

– Хирон так и сказал.

Он снова повернулся ко мне:

– Хирон! Почему ты его не послушалась? Почему не ушла?

Я молчала. Он изо всех сил ударил кулаком в каменную стену:

– Почему ты осталась, Гиллан? Ты отказываешь мне даже в остатках гордости?

Я застыла от изумления. Я думала, что совершила для него благо, а оказалось – растоптала его достоинство… Ответить на это я могла лишь одно:

– А ты бы ушел, будь ты на моем месте?

Он молчал. Лицо его было бесстрастно, а в глазах я не увидела ни благодарности, ни раскаяния.

– Раз уж эти Ворота закрыты, – сказала я, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей, – давай отыщем другие?

– О других я никогда не слышал. Если о них тебе сказал Хирон, он солгал.

– Нет, о Воротах он не говорил. Но я уже дважды была в этом мире и оба раза думала, что вижу сон. А спасение от сна может быть лишь одно – пробуждение.

– Сон? – оживился Херрел. Он с осторожностью ощупал живот. – Гиллан, моя рана… Она зажила. Я снова могу двигаться! – Он поднялся на ноги, отошел от каменной стены, которая до этого служила ему опорой. – Какое колдовство ты пустила в ход на сей раз, моя дорогая ведьма?

– Я не знаю, Херрел, я всего лишь сделала вот что…

И я поведала ему обо всем.

– Нив? Ты обратилась к Нив, а теперь говоришь, что все это может оказаться лишь сном…

Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться, и тут же отпрянул. Я ощутила лишь легкое дуновение ветерка.

– Что за наваждение? – громко прошептал он.

– Для меня ты – тень, – ответила я.

Херрел поднес руку к глазам:

– Вот же – плоть и кости…

– Но я тебя вижу как бесплотную тень, – повторила я.

– Сон! – воскликнул он и снова от злости ударил по камню кулаком. – Если сейчас мы и правда спим…

– Нужно проснуться. Но как?

Он окинул взглядом простирающиеся до горизонта холмы:

– Расскажи мне все, что ты помнишь об этом мире. Все!

Я рассказала ему о лесе, о том, как вышла к болоту, а потом встретилась с птицей…

– Постой! – прервал он меня. – Опиши мне эту птицу!

А когда я выполнила его просьбу, объяснил:

– Это Всадники дали тебе проводника. Иногда они все же держат свое слово. Что было дальше?

Я рассказала, как птица провела меня через трясину и как потом я оказалась в зале, наполненном светом, где и встретила несметное число своих двойников.

– В этом месте я и проснулся. Я видел, как они появились из света, а потом вновь ушли в него, и знал, что настоящая среди них только одна и лишь ты сможешь ее найти. Однако я не понимаю, как все это может помочь нам проснуться.

Воздух вокруг нас начал сгущаться – гроза, бушующая над багряными горами, приближалась. Казалось, будто этот мир собирает силы, чтобы уничтожить неугодных ему чужаков.

– Что же нам делать?

– Пока не знаю. Но мы можем двигаться, думать, а значит, еще не все потеряно. – Он снова оглядел долину. – Вероятно, тот зал, где ты встретилась с Гиллан, – Место Силы. Быть может, там мы найдем ответ?

– Или в лесу? – предположила я. – Ведь все три раза я просыпалась именно там.

– Потому что того хотели Всадники. Но теперь мы действуем лишь по своей воле. И я верю, что, если мы взовем к Силе, она услышит нас.

– Но что, если для нас она губительна?

– Навряд ли. Мы с тобой беспрепятственно вошли в залу света и вышли из нее, а ведь мы – создания из другого мира. Думаю, Сила, царящая там, – не зло и не добро. Она не вмешалась, когда я бился с теми ищейками. Одного я никак не пойму: как ты смогла прогнать их хозяев?

– Наверное, они испугались моего гнева, – произнесла я.

Но откуда взялась эта бешеная, неведомая мне раньше ярость, лишившая меня разума? Быть может, Херрел прав и Сила, обитающая в той зале, действительно может нам помочь?..

Мы взобрались на гору, спустились с нее и вскоре достигли залы. Внутри по-прежнему сиял бледно-желтый свет, а у ворот белели невысокие холмики начисто обглоданных костей – все, что осталось от ищеек-пауков.

– Что же дальше?

– Попробуем вернуться назад, дорогая моя ведьма, в Серые Башни, где лежат наши тела, погруженные в сон, – бодро ответил Херрел.

– Но как нам это сделать? – спросила я, не разделяя его уверенности.

– Что привело тебя к Гиллан, а после – ко мне? Что призвала ты себе на помощь, чтобы вырвать меня из лап смерти?

– Волю. Я представляла каждого из вас и сосредотачивала волю на желании вас найти.

Херрел повернулся к сиянию, заполнявшему залу:

– Быть может, если мы всей душой этого пожелаем, нам удастся соединиться с бренными оболочками, оставленными в нашем мире. Другого пути для нас я не вижу.

– Но мне нужен ясный образ, а он ускользает из моей памяти.

– Ничего, я помогу тебе!

Его уверенность, казалось, крепла с каждой минутой. Он взял меня за руку, и я почувствовала его невесомое прикосновение.

– Слушай внимательно…

Он принялся описывать комнату, откуда началось наше путешествие в иной мир, кровать, на которой мы лежали с ним бок о бок. Очевидно, перед тем, как он покинул тело, все его чувства невероятно обострились, и потому он запомнил даже мельчайшие подробности, которые обычно ускользают от внимания. Постепенно в моем сознании, штрих за штрихом, возникла картина, столь яркая, что казалось, будто когда-то я видела ее своими собственными глазами.

– Сейчас видишь, Гиллан? – Впервые в его шепоте мне послышались нотки нетерпения.

– Да, благодаря тебе.

– Только бы я не ошибся!

– А что теперь?

– А теперь сделаем то же, что делала ты, – сосредоточим всю свою волю на нашем желании вернуться туда. – Он помолчал. – Они всегда считали меня худшим из них, оттого что зачастую я неумело обращался со своей Силой. Может статься, меня вновь ждет неудача… и все-таки я попытаюсь. Начнем же!

Я закрыла глаза и, отрешившись от всего мира и даже от Херрела, мысленно перенеслась в комнату, которую он мне описал… В ней два окна, одно смотрит на север, другое – на юг. Стены увешаны гобеленами – столь древними, что изображений на некоторых уже не разобрать. От чаш с углями поднимается ароматный дым. Он окутывает кровать, которая стоит в центре этих покоев. Кровать, на которой лежит Гиллан… Гиллан, чье лицо я видела сотни – нет, тысячи раз, глядясь в зеркало. Гиллан, на теле которой зияли раны, причинявшие мне боль. Гиллан, которую я должна отыскать…

Я сосредоточилась не на осязаемой оболочке, в которую хотела вернуться, а на характере, самой природе существа, скрывающегося за ней. Какая же она, эта Гиллан? Перебирая ее черты – одни из них мне нравились, от других я с готовностью бы избавилась, если бы могла, – честно взвешивая каждое из качеств ее натуры, я испытала незнакомое мне до сих пор чувство стыда. На мгновение мне даже захотелось, чтобы эта слабая, малодушная Гиллан никогда не просыпалась…

Но ведь это я… Я и есть эта несовершенная Гиллан, созданная моею собственной волей! И пусть быть ею непросто, я готова нести это бремя! Я хочу вновь стать Гиллан, хочу проснуться!..

Открывать глаза было страшно – что, если ничего не вышло и я вновь увижу этот желтоватый призрачный свет иного мира? Но я пересилила страх…

Я лежала на кровати, передо мной возвышалась древняя каменная стена, а на ней висел выцветший гобелен. Я проснулась!

Вне себя от счастья, я повернула голову к тому, кто лежал рядом со мной, – но кровать была пуста! Отказываясь верить своим глазам, я села, вытянула руку, чтобы ощупать ложе, – и застыла, как громом пораженная. Вместо руки из плоти и крови я увидела лишь мерцание – такими же предстали передо мной жители сокрытой иллюзией деревни в Арвоне. Я прижала ладонь к кровати, надавила на нее всем своим весом. На простыне не осталось никаких следов.

Я окинула быстрым взглядом свое тело – ничего, лишь прозрачная дымка. Значит, Херрел ошибся и не осталось ничего, что связывало бы нас с этим миром!

На половине Херрела тоже появилось мерцание.

– Херрел! – попыталась позвать я, но не смогла произнести ни звука. Еще бы, ведь ни горла, ни рта у меня не было.

Призрак поднялся и встал у нашей кровати.

«Херрел? – мысленно обратилась я к нему. – Что случилось?»

– Я думаю… – медленно, с трудом произнес он. – Думаю, они решили, что мы мертвы. И… перенесли нас в другое место.

Нет! Если бы я могла, то закричала бы сейчас от ужаса. Что же с нами будет?

– Идем!

– Куда?

Столб мерцающего света уже стоял у дверей.

– Я знаю, где искать наши тела.

И я пошла за ним. Миновав короткий коридор, мы стали спускаться по винтовой лестнице. Ниже, ниже… казалось, этой спирали не будет конца. На пути нам никого не встретилось, – вероятно, обитатели башни спали крепким сном. Я подумала о своих подругах – Килдас и Солфинне. Интересно, видят ли они эти древние бесприютные стены, или до конца жизни суждено им пребывать во власти чар, искусно сплетенных их мужьями?

Наконец мы очутились в длинном зале, пол и стены которого были выложены камнем. На стенах, на одинаковом расстоянии друг от друга, были вырезаны звериные морды. Казалось, их глаза неотрывно следят за нами, оценивая, как оценивали меня древние короли-хранители Арвона, когда я шла через их Усыпальницу.

Коридор закончился просторной комнатой. Вся она была погружена во тьму, лишь в дальнем конце ее горел зеленый огонь, пламя Всадников-оборотней, которое зажег на священном кургане Херрел, призывая на помощь высшие силы. А сейчас оно горело вокруг ложа, на котором покоились мужчина и женщина.

Гиллан была обряжена в зеленое платье, расшитое серебром и крошечными молочно-белыми камнями. Такие же камни поблескивали в сетке на ее волосах. Руки ее были сложены на груди. Никогда мне не доводилось носить столь блистательных нарядов и украшений, и сейчас, глядя на себя, я подумала вдруг, что вся эта роскошь мне совершенно не к лицу.

У головы Херрела, обряженного в кольчугу, лежал его шлем, а руки сжимали рукоять обнаженного меча.

– Никогда прежде они не воздавали мне столько чести, – беззвучно произнес призрак, стоящий рядом со мной.

– Но ведь они… мы мертвы, Херрел!

– Нет, это не так!

Почему он спорит? Неужто сам не видит, что вернуть к жизни этих двоих попросту невозможно?

«Гиллан! – раздался в моем сознании его горячий шепот. – Ты – это она. И не смей ни на секунду в этом усомниться, иначе пропадешь! Идем!»

Мерцание приблизилось к Херрелу, а затем… я до сих пор не знаю, что это было за колдовство. Зеленые языки пламени, устремленные вверх, вдруг легли горизонтально, и призрачный Херрел увлек меня через них за собой…

Что есть смерть? Я умирала трижды: дважды в стране кошмаров и пепла и один раз – в этом мире. И все равно не могу найти нужных слов, чтобы ответить. Если Гиллан действительно была мертва, когда мы возвратились в Серые Башни, значит Сила, отправившая нас сюда, победила саму смерть.

Гиллан вновь была сама собою, и, чтобы удостовериться в этом, мне даже не нужно было открывать глаз. И все же я открыла их, провела рукой по телу, ощущая под пальцами сложный узор вышивки, увидела маленькие молочно-белые камешки, поблескивавшие при каждом моем движении.

– Херрел!

– Я здесь.

Он отложил меч в сторону и прижал меня к себе. Губы его отыскали мои, и я с радостью ответила на его поцелуй. Потом он отстранил меня и окинул внимательным взглядом.

– Что ж, моя дорогая повелительница, – сказал он, улыбаясь. – На войне мы с тобой отлично ладили – посмотрим, уживемся ли в мирное время.

Я тихонько рассмеялась:

– В этом, мой доблестный господин, у меня нет никаких сомнений.

Он взял меня за руку и помог подняться с ложа. Тяжелые складки одеяния упали до пола, сковав мои движения. Я подхватила юбки левой рукой, тогда как правая была по-прежнему зажата в ладони Херрела.

– Это одеяние слишком роскошно для меня, – с досадой произнесла я.

– Такая красавица достойна и большего, – заверил он меня.

Я вздрогнула, и он сильнее сжал мои пальцы.

– Быть может, ты и прав, но в этом платье я словно в клетке!

Внезапно я почувствовала, что должна немедленно избавиться от этого невыносимо тяжелого груза, тянувшего меня назад, в прошлое. Я высвободила руку, расстегнула все пуговицы и заклепки и, выскользнув из плотных складок, бросила платье на ложе. Теперь на мне была лишь легкая короткая сорочка.

– Ну вот, можно идти. – (Он снова взял меня за руку.) – Куда направимся, мой повелитель?

– Пока не знаю, – с улыбкой ответил он. – Для начала давай распрощаемся с Серыми Башнями, а там видно будет. Согласна?

– Согласна. Я готова безоговорочно следовать за вами, мой господин! Но постой – а как же твой шлем, твой меч?..

– Пусть остаются здесь, и это тоже. – Он одной рукой расстегнул ремень и бросил его на ложе, рядом с моим платьем. – Больше в них нет нужды.

И он повел меня назад, по каменному коридору со звериными ликами. Вскоре на пути нам попалась дверь, через которую мы вышли в звездную ночь. Над нами грозно возвышались семь огромных башен, но вокруг не было ни души. У конюшни Херрел оставил меня и через несколько мгновений вернулся, ведя под уздцы мою кобылу Раткас и своего жеребца.

– Итак, моя госпожа, – сказал он, когда мы сели в седла, – мы с вами отправляемся в полную неизвестность…

– По счастью, нам не привыкать, не так ли, мой господин?

– Воистину! – Он рассмеялся. – Что ж, в путь!

– Кто идет?

Из тени Ворот вышел Всадник. На шлеме его красовался вставший на дыбы конь, а в руках, отражая лунный свет, блестел меч.

– Это ты мне скажи, Хирон, – ответил мой муж. – Кто мы? Назовешь наши имена?

Хирон смерил нас бесстрастным взглядом:

– Так вы нашли дорогу назад.

– Да, нашли. И теперь наш путь лежит прочь отсюда. – Херрел взмахнул рукой, указывая на Ворота за спиной Хирона.

– Ты Всадник-оборотень. Эти Башни – твой дом.

Херрел мотнул головой:

– Я больше не знаю, кто я. Невозможно остаться прежним, пережив то, что выпало нам с Гиллан. Нам еще предстоит понять, кто мы, и многому научиться. Мы уезжаем.

Хирон долго молчал, а когда заговорил, голос его дрогнул:

– Но ты один из нас…

– Нет!

– Ты отправишься к своей матери?

– А ты боишься этого? Ты, кто отказался быть мне отцом? Так знай же: вы не нужны мне – ни ты, ни она. Пропустишь нас по-хорошему или вызовешь меня на бой?

Хирон отступил в сторону.

– Поступай как знаешь, – равнодушно произнес он.

Больше они с Херрелом не обменялись ни словом.

Мы выехали за Ворота и некоторое время ехали молча, не оглядываясь. Когда Башни остались далеко позади, Херрел сказал:

– Это, жена моя, были последние Ворота между нашим прошлым и будущим. Теперь у нас есть только мы с тобой – Гиллан и Херрел.

– А больше ничего и не нужно, – улыбнулась я.

Сказания Колдовского Мира[2]

Драконья чаша

Повесть

1

Незнакомцы издалека

Шторм бушевал вовсю, волны тяжело ударяли о скалы, разбиваясь о невысокий риф, за которым обычно прятались рыбацкие лодки. Но мужчины Уорка успели приготовиться: те, кого кормят ветер и волны да изменчивое рыбацкое счастье, всегда знают о непогоде заранее. Поэтому все уцелело: и люди, и лодки, лишь малый ялик Омунда волны закинули на берег, так что пришлось тщательно осмотреть его.

Но в то утро на размытом волнами береговом песке Омунд был не один – ведь волны или отбирают у человека его скудное достояние, или, наоборот, могут что-нибудь ему послать. И все, кто мог держаться на ногах и обладал острым зрением, высыпали на берег в ожидании награды, которую волны могли положить прямо у их порогов.

Изредка они находили тут янтарь, его высоко ценили на побережье. А однажды Дерик даже отыскал две золотые монеты, очень старые. Ауфрика Мудрая сказала, что знаки на них нанесли Древние. Поэтому Дерик немедля отнес монеты прямо в кузницу, где их переплавили в слиток, сняв тем самым магическое заклятие с ценного металла.

Волны всегда оставляли на песке плавник и груды водорослей, из которых женщины делали краску для зимних одежд, и раковины – сокровища для детей. А иногда – обломки кораблей, непохожих на те, что бросали якоря в маленьком заливе Уорка, да и в море жители поселка не встречали таких, разве что в порту Джурби.

Тогда-то и появились неизвестные. Сначала собравшиеся на берегу заметили вдали лодку, потом в ней кто-то шевельнулся. Весел не было видно – грести было некому. Люди на суше сразу замахали руками и закричали, тщетно пытаясь перекрыть гомон морских птиц, но ответа не последовало.

Наконец Калеб-кузнец разделся и, опоясавшись веревкой, бросился в воду. Подплыв к лодке, он отчаянно замахал руками, давая понять, что люди на борту живы, привязал веревку, и мужчины общими усилиями вытянули утлое суденышко на берег.

Их было двое: женщина привалилась к борту, слипшиеся от соленой воды волосы свисали на бледное лицо, руки неуверенно потянулись ко лбу, словно она хотела отвести влажные пряди от глаз. Мужчина был недвижим, на виске его была видна рана, должно быть полученная в бою, и сперва его приняли за мертвого. Но Ауфрика, как и следовало целительнице, протолкнулась вперед, расстегнула на его груди промокшую тунику и, уловив едва различимое биение сердца, объявила, что ни море, ни превратности судьбы пока не заставили раненого покинуть этот мир. И вместе с женщиной, которая, казалось, оцепенела от пережитого – испуганно озираясь, она не отвечала на вопросы и только слабой рукой отводила со лба волосы, – его взяли в дом Ауфрики.

Так со штормом в Уорке появились незнакомцы. И остались там, хотя и некому было поручиться за них. Полученная мужчиной рана не позволяла им трогаться в путь. Первое время он был беспомощен, как ребенок, и женщина ухаживала за ним с такой самоотверженностью, будто когда-то его и в самом деле отняли от ее груди.

Их выбеленная солью и торчавшая колом одежда не походила на деревенскую, да и сама женщина была не похожа на жительниц окрестных земель. Сначала, как говорила любопытным Ауфрика, она не понимала их языка, но научилась говорить очень быстро. И тогда, прежде не отличавшаяся скрытностью, Ауфрика стала все меньше рассказывать о тех, кого она приютила. А когда Гудита, жена старосты, и другие задавали вопросы, она отвечала уклончиво, как будто хранила какую-то тайну, которая пугала и волновала ее.

Женщины Уорка беспрестанно судачили об этом с мужьями, и наконец Омунд явился в дом Ауфрики как старейшина, дабы узнать имена неизвестных и цель их прибытия и поведать о них лорду Гейларду, владельцу здешних земель. Было это все в год Саламандры, еще до Великого Вторжения. Высший Холлак наслаждался миром, и закон царил в его пределах, особенно на побережье, где люди поселились давно, намного раньше, чем в иных местах.

Неизвестный – высокий и худощавый – грелся на солнце. На лбу у него остался шрам от зажившей раны, но это не портило его. Он был красив – темноволосый, с тонкими чертами лица, что не было характерно для жителей Долин. На руках его, безвольно лежавших на коленях, Омунд не заметил мозолей от сетей и весел. Судя по всему, этот человек добывал пропитание иным путем.

Он улыбнулся Омунду открыто и бесхитростно, словно ребенок, и что-то в его глазах заставило Омунда улыбнуться в ответ, как улыбнулся бы он своему маленькому сыну. И тут он понял, что нет правды во всех пересудах деревенских женщин и разговорах мужчин за рогом, полным вина: не было зла в бедном чужаке и не таило опасности его прибытие.

Скрипнув, открылась дверь, и Омунд, отведя взгляд от улыбавшегося мужчины, посмотрел на его спутницу. Вот тут-то и шевельнулось что-то в глубине сознания Омунда, хотя был он простым человеком, чьи размышления не идут дальше событий дня.

Женщина была лишь чуть пониже мужчины, такая же худощавая и темноволосая. Тонкое лицо казалось изможденным, и Омунд не увидел в нем красоты в привычном ему понимании. Но было в нем что-то другое…

Омунду случалось бывать в огромном зале замка Вестдейл – на присяге старейшин – как главе Уорка. Там видел он на престоле лорда и леди во всем их великолепии и могуществе. И все же перед этой неизвестной женщиной, в плохо сидевшей верхней юбке, которую Ауфрика перешила из собственной, без драгоценных камней на пальцах и на груди, без перепляса золотых колокольчиков на концах заплетенных кос, Омунд ощутил благоговение, несравнимое даже с чувством глубочайшего почтения, которое он питал к своему повелителю. Причиной тому были ее глаза, как Омунд решил потом… но даже их цвета не мог он припомнить – помнил только, что они темные и слишком уж большие для худого лица. А в них…

Безотчетно Омунд стянул с головы вязаную рыбацкую шапочку и поднял руку ладонью вверх, приветствуя незнакомку так, будто обращался к самой леди Вестдейл.

– Да будет мир с тобой, – ответил ему тихий, однако исполненный скрытой силы голос, которым, пожелай она того, ей ничего не стоило бы сокрушить гору.

Неизвестная отступила в сторону, пропуская гостя внутрь. У очага на низком стуле сидела Ауфрика. Она не пошевельнулась, чтобы приветствовать вошедшего, положившись во всем на неизвестную, словно та, а не Ауфрика была здесь хозяйкой.

Как заведено в здешних краях, рог на столе был наполнен добрым вином гостеприимства. Рядом стояло блюдо с приветственными пирогами. По обычаю женщина протянула гостю руку, легкими и прохладными пальцами прикоснувшись к загорелому запястью старейшины. Она пригласила Омунда к столу и опустилась на табурет напротив него.

– Мой господин и я должны за многое поблагодарить вас, старейшина Омунд, вас и всех жителей Уорка, – сказала она, пока тот старательно потягивал вино, радуясь знакомому вкусу напитка, вдвойне приятному в этом ставшем вдруг странным и незнакомым доме. – Вы подарили нам вторую жизнь… это великий дар, и мы в долгу перед вами. Вы пришли узнать, кто мы, и это справедливо.

Она лишила его возможности задавать заранее приготовленные вопросы – она обращалась к нему, словно сама леди Вестдейл. Но Омунд и не мог осмелиться перебить ее: это было бы неуместно.

– Мы пришли из-за моря, – продолжала женщина, – из страны, залитой кровью и опустошенной Гончими. И пришлось нам выбирать между смертью и бегством. Никто – мужчина то или женщина – не выберет смерть, пока еще есть надежда. Так и мы: сели на корабль и поплыли искать пристанище. Есть такой народ, сулькары, жители прибрежных портов. От них-то мы и узнали о вашей земле. И отправились на их корабле в путь. Потом… – Ее голос дрогнул, и она посмотрела на свои руки с длинными пальцами, лежащие на столе. – Потом был шторм, – продолжила она, словно отбросив колебания. – Он разбил корабль. Когда мы спускались в лодку, обломок мачты ударил моего господина, и он упал вниз. По великой милости… – Тут пальцы ее шевельнулись, изобразив какой-то знак. Омунд заметил, что Ауфрика вздрогнула и глубоко вздохнула. – По великой милости он упал в мою лодку. Но больше никто уже не смог добраться до лодки, волны понесли нас, и мы дрейфовали, пока вы нас не нашли. Не стану обманывать вас, старейшина. Все, что мы имели, кануло в воду вместе с кораблем. Теперь у нас ничего нет: ни вещей, ни родни на вашем побережье. Мой господин поправляется день ото дня, он учится всему, словно малый ребенок, только много быстрее. Все, что забрал у него шторм, быть может, никогда к нему не вернется, но жить в этом мире, как положено мужчине, он сможет. Что касается меня… спросите Мудрую, она знает, что́ я умею и чем могу быть вам полезной.

– Но не лучше ли вам отправиться в Вестдейл?

При этих словах Омунда женщина отрицательно покачала головой:

– Сюда принесло нас море, и в этом явно есть некий смысл. – Она снова начертила на столе какой-то знак, и при виде этого благоговение Омунда усилилось, ибо понял он, что мудростью своей она не только не уступает Ауфрике, но и превосходит ее и лишь служанкой незнакомке та могла быть. – Мы останемся здесь.

Омунд не стал сообщать ни о чем лорду в Вестдейл. А раз годовая подать была уже отправлена в Джурби, людям лорда незачем было приезжать в Уорк. Сперва женщины сторонились незнакомки. Но когда та помогла Елене при родах, да таких тяжелых, что все были уверены, что не выйти младенцу живым из чрева, а он вышел и остался жить, и Елена тоже – незнакомка начертила тогда на животе роженицы несколько рун и напоила ее травяным настоем, – вот тогда разговоры прекратились. И все-таки женщины не были с ней столь дружелюбны, как с Ауфрикой, ведь была она чужой им по крови и неизвестного рода, но они всегда называли ее госпожа Алмондия. И точно так же почтительно обращались к ее мужу Труану.

Как и сказала Алмондия, он поправлялся, а когда совсем выздоровел, вышел в море с рыбаками, а потом придумал новый способ забрасывать сеть, и уловы сразу выросли. Сходил он и в кузню и долго возился там с куском найденного в горах металла, пока не выковал меч. С ним он упражнялся каждый день, словно на случай грядущей надобности.

Частенько леди Алмондия и Труан отправлялись в горы – туда, куда не любили ходить жители Уорка. Впрочем, мужчины пасли там полудиких овец, которых разводили ради их шерсти. Встречались в тех местах и олени, и иная дичь, разнообразившая стол рыбаков. Но были там и обиталища Древних.

Ведь когда предки народа Долин пришли сюда с юга, не была эта земля пустынной. Но мало было Древних, многие из них ушли, а куда – не ведали люди. Оставшиеся же редко общались с пришельцами, старались держаться повыше, на пустошах, и встретить их можно было лишь случайно. Странные были эти Древние, и не все одного вида, как люди Высшего Холлака. Некоторые казались просто чудовищами. Но в основном они не угрожали людям, только отступали все дальше и дальше.

А отступая, оставляли свои дома и крепости. Не любили упоминать об этих постройках люди, хоть и прочно были они сложены. Ведь чудилось всегда, что если громким возгласом потревожить древнее молчание, то отзовется нечто такое, чего лучше бы вовек не видеть человеку, потому и не советовали друг другу люди бывать в этих местах.

Но кое-где еще жили Древние, и могучими оставались они в тех местах. Лишь безрассудный глупец дерзал отправиться туда, где царила такая Сила. Говорили, будто, если пришедший и заставлял ее выполнить свое желание, не ко благу человека бывал итог, мраком и тьмой все кончалось – просивший всегда проигрывал.

Одно такое Место находилось в горах над Уорком, пастухи и охотники держались подальше от него. Даже животные, которых они пасли или преследовали, не забредали туда. Не добро властвовало там и не зло, как в иных местах, но властный покой, и случайным путникам становилось не по себе при мысли, что они посягнули на нечто, что должно пребывать в безмятежном спокойствии. Низкие стены, не выше человеческого плеча, окружали площадку, не квадратную и не прямоугольную, а в форме пятиконечной звезды. В самом ее центре стояла каменная звезда – алтарь. Лучи звезды припорошило песком, и каждый луч был другого цвета: красный, синий, серебристый, зеленый, а последний желтый – словно чистое золото. Ветер, казалось, не проникал за стены, и пыль всегда лежала ровно и гладко, как в тот день, когда некто просы́пал ее на этом месте.

Снаружи звездчатые стены окружали остатки сада, переплетенные кусты и травы. Сюда-то по три-четыре раза за лето и наведывалась Ауфрика, чтобы собрать урожай лекарственных трав и растений. Однажды она пришла в сопровождении чужестранцев, но затем они совершали вылазки самостоятельно. Только никому не приходило в голову поглядеть, чем они там занимаются.

Вот оттуда Труан и принес кусок металла, из которого потом выковал меч. Сходив еще раз, он принес второй слиток и смастерил из него кольчугу. Так искусна была его работа, что Калеб и рыбаки засматривались на ловкие движения рук, тянувших проволоку, переплетавших кольца. За работой чужеземец всегда пел, слов они не понимали, и казалось, будто во сне творит он и нелегко будет пробудить его.

Иногда леди Алмондия приходила взглянуть на его работу и стояла, сжимая на груди руки, словно мысленно помогая ему. Глаза ее были печальны, и уходила она, понурив голову, словно не оружие, а судьба ковалась на ее глазах и таила в себе семена несчастья. Но она ни разу не заговорила и не попыталась остановить труд своего господина.

Когда настала первая ночь осени, поднялась она до восхода луны, тронула за плечо Ауфрику, спавшую неподалеку. Труан еще спал в своей постели, когда они вышли из дома, поднимаясь по тропинке все выше и выше. Луна взошла, когда они добрались до вершины горы, и сразу, словно фонарем, озарила их путь.

Так шли они: леди Алмондия впереди, Ауфрика за нею, и обе прижимали одной рукой к груди по свертку, а другой рукой каждая опиралась на посеребренный лунным светом посох из очищенного от коры дерева ясеня.

Они миновали старый сад, и леди Алмондия перелезла через ограду, оставив следы на серебристом песке; шедшая позади Ауфрика старалась ступать след в след за нею.

Обе женщины подошли к звездному алтарю. Развернув сверток, Ауфрика достала тонкой работы свечи из пчелиного воска с добавкой благовонных трав и расставила их по углам звезды. Тем временем ее спутница извлекла из своего свертка чашу, грубо вырезанную из дерева, словно делали ее руки, не привыкшие к подобной работе. Истинной правдой это было, ведь сама она тайком и выдолбила ее. Чашу леди Алмондия поставила в центр звезды, насыпая в нее понемногу песка с каждого из лучей, а серебристого взяла две пригоршни. Теперь чаша была наполнена до половины.

Потом она кивнула Ауфрике – в безмолвии творили они свое дело, не нарушая грустного покоя, царившего здесь. Тогда Мудрая бросила в чашу горсть белого порошка, и когда совершилось это, заговорила леди Алмондия.

Назвала она Имя и Силу. И ответили ей. Молния из Тьмы пала в чашу, вспыхнул порошок. И сверкал этот огонь так, что вскрикнула Ауфрика, закрыв глаза, но чужеземка стояла недвижно и пела. И пока она пела, пламя блистало, хотя нечему было гореть в чаше. Снова и снова повторяла она те же слова. Наконец подняла высоко обе руки, а когда опустила – угасло пламя.

Но не грубая чаша из темного дерева стояла теперь на алтаре – лунным светом, словно серебряный, сверкал на ней кубок. Взяла его госпожа и поспешно укрыла на своей груди, прижимая к себе словно сокровище, что стоило жизни.

Свечи догорели, но даже следов воска не осталось там, где они стояли… Чист был камень. Женщины тронулись в обратный путь. Перелезая через стену, Ауфрика обернулась: словно невидимый ветер ровнял песок, заметая оставленные ими следы.

– Теперь все сделано, и сделано хорошо, – устало сказала госпожа. – Остается самый конец…

– Желанный конец… – перебила ее Ауфрика.

– Их будет двое…

– Но…

– За два желания платишь дороже. У моего господина будет сын, который по воле звезд будет охранять его. Но там будет еще один охранник.

– А какова цена, госпожа?

– Ты хорошо знаешь цену, подруга моя, сестра моя лунная.

Ауфрика затрясла головой:

– Нет…

– Да и еще раз да! Мы обе бросали руны судьбы. Наступило время, когда один уходит, другой остается. И если уходить приходится чуть раньше, но с доброй целью, что в том плохого? Дети приглядят за господином. Не смотри на меня так, лунная сестра. И ты, и я знаем, что не расстаемся мы, а только уходим в открывающуюся дверь, но тусклые очи этого мира так плохо видят. Радость ждет нас, не печаль!

Знала ее Ауфрика всегда тихой и спокойной, но словно светилась и сверкала радостью леди Алмондия в эту ночь. И была в ней, когда она несла чашу обратно в дом, какая-то неземная красота.

Там наполнила эту чашу леди Алмондия вином, лучшим из сделанного в тот год Ауфрикой. До краев налила она чашу, подошла к кровати своего господина и положила руку ему на лоб. Он тотчас проснулся, и госпожа, смеясь, сказала ему что-то на родном языке. Рассмеялся и он ей в ответ и отпил половину из чаши. Она допила остальное и упала в его жадные объятия, и легли они рядом, как муж и жена, довершив все должное, пока садилась луна и рассвет взбирался на небо.

А вскоре увидели все, что госпожа вынашивает ребенка, и местные женщины уже не так сторонились ее, а стали запросто говорить с нею о всяком, что полезно для женщины в это время. Всегда благодарила она их приветливо, и в ответ приносили они ей небольшие подарки: тонкую шерсть на ленту, еду, что полезна беременной. Больше не ходила она в горы, а работала по дому или сидела, молча уставясь в стену, словно видела на ней то, что сокрыто было от прочих.

И Труан обжился в деревне. Вместе с Омундом повез он в Джурби годовую подать и товары. Вернулся Омунд довольный, сказал, что лорд Труан заключил выгодную сделку с сулькарами и деревня выгадала от нее больше, чем за многие предыдущее годы.

Настала зима, когда люди стараются не отходить далеко от дома. Лишь в сочельник ожила деревня: пировали в честь уходящего года, женщины бросали в огонь плющ, а мужчины – остролист, чтобы счастье посетило их в наступающий год Морского Змея.

Весна выдалась ранней, и лето настало быстро. В тот год в деревне появилось немало младенцев. Роды принимала Ауфрика. Леди Алмондия уже никуда не отлучалась из дому. Но женщины следили за ней внимательно и втихомолку удивлялись: хоть и рос живот, тонким оставалось ее лицо, палочками казались руки и двигалась она так, словно тяжесть эта была ей не по силам. Но будущая мать улыбалась всему и радовалась жизни. А ее муж вроде бы ничего и не замечал.

Время ее пришло, когда высоко встала луна и ночь озарилась блеском, словно огнем, что светил ей и Ауфрике со звездного алтаря. Ауфрика достала масло, сказала над ним заклинание, написала руны на животе госпожи, и на ее ладонях, и на ногах, а последнюю руну – на лбу.

Тяжкими были родовые муки, но закончились и они, когда в доме запищал не один младенец, а двое. Рядышком лежали они на кровати: мальчик и девочка. Не в силах поднять голову с подушки, повела леди глазами, поняла ее Мудрая Ауфрика и быстро подала серебряную чашу. Чистой воды налила она и держала чашу, пока леди, осилив безмерную слабость, подняла правую руку и омочила в ней кончик указательного пальца. Им прикоснулась она к девочке, сразу затихла та и лежала, озираясь странным, как будто осмысленным взором, словно понимая все, что происходит.

– Элис, – сказала леди Алмондия.

Потрясенный, едва сдерживая дрожь, стоял рядом с кроватью лорд Труан, понимая, что кончилось время покоя и что неизбежна утрата. Но и он обмакнул палец в воду, тронул лоб мальчика, который громко кричал и размахивал ручонками, словно в битве, и сказал:

– Элин.

Так получили дети имена и стали расти. Но прошло четыре дня после их появления на свет, и леди Алмондия закрыла глаза и более не просыпалась. Так ушла она из Уорка, а с ее уходом поняли люди, что это общая их потеря. Лорд Труан позволил Ауфрике и женщинам обрядить ее достойно, а затем завернул в шерстяной плащ и унес на руках в горы. И, глядя на его лицо, не спрашивали мужчины, куда он идет и нужна ли их помощь…

На следующий день вернулся он один и в разговорах никогда более не упоминал о леди, он вообще стал молчаливым, хотя готов был помочь в любом деле. Он по-прежнему жил в доме Ауфрики и о детях заботился нежнее, чем любой деревенский отец. Но ни один мужчина не заметил этого, потому что исчезла былая легкость общения с ним. Словно долю того, что раньше лежало на леди, взвалил он на свои плечи.

2

Тайна чаши

Так начиналась эта история, что стала потом моей жизнью. Все это узнала я большей частью от Ауфрики и чуть-чуть от отца, Труана, что приплыл из-за моря. Ведь я – Элис.

Кое-что еще рассказала мне Ауфрика о леди Алмондии. Ни она, ни мой отец не были родом из Высшего Холлака. Они прибыли из Эсткарпа, но отец молчал об их жизни в этой стране, и мать тоже немногое говорила об этом Ауфрике.

Как положено Мудрой, Ауфрика знала травы, заговоры, умела делать амулеты, снимать боль, помогать при родах, имела власть над лесом и горами. Но никогда не пыталась она овладеть высоким волшебством или воззвать к Великим Именам.

Много больше умела мать моя, хотя редко она использовала свою Силу. Ауфрика говорила, что бо́льшую часть этой Силы мать оставила там, на родине, когда бежала с отцом, но причину этого бегства я так и не узнала.

Из ведьм Эсткарпа была моя мать, чародейка и по рождению, и по воспитанию. Ауфрика была всего лишь ученицей по сравнению с ней. Но раз пришлось ей с чем-то расстаться, всю свою былую Силу в Высшем Холлаке использовать она не могла. Только раз, ради детей, осмелилась она призвать то, к чему обращалась раньше свободно. И дорого заплатила за это – своей жизнью.

– Однажды она бросила рунные палочки, – поведала мне Ауфрика, – вот на этом столе, когда твой отец был далеко. И прочла в них, что дни ее сочтены. Сказала она тогда, что не может оставить своего господина без того, о ком он так мечтал… без сына, который примет из рук его щит и меч. По природе своей такие, как она, детей имеют редко. Ведь надев мантию, протянув руку за жезлом власти, отказываются они от женской сути. Чтобы зачать ребенка, должны они отречься от обетов, а это ужасно. Но она пошла на это ради своего господина.

– Да, у него есть Элин, – кивнула я. Тогда мой брат действительно был с отцом, на берегу зимнего моря, они готовили лодки к весеннему выходу на ловлю. – Но ведь есть еще и я…

– Да. – Ауфрика усердно толкла сухие травы в ступке, что держала между колен. – Она отправилась в Место Силы испросить себе сына, но молила и о дочери. Я думаю, она хотела, чтобы кто-нибудь заменил ее здесь. Ты рождена колдуньей, Элис, и хотя многому я могу научить тебя, нет у меня знаний твоей матери, но все, что я знаю, будет твоим.

И странное же воспитание я получила. Если Ауфрика видела во мне дочь моей матери, которую следует пичкать древними знаниями, то отец видел во мне второго сына. Я носила не юбки, как все деревенские девчонки, а штаны и тунику, как мой брат. Так пожелал отец, ему всегда было не по себе, если я появлялась перед ним одетой иначе.

Это было потому, как думала Ауфрика, что чем старше и женственней я становилась, тем больше делалась похожей на мать и этим печалила отца. Поэтому я старалась походить на Элина, и отец был мною доволен.

Но не только по внешности хотел отец видеть во мне сына. С ранних лет учил он нас, детей, владеть оружием, и Элина, и меня. Сперва мы фехтовали игрушечными мечами, вырезанными из плавника. Но когда стали старше, выковал он для нас два меча-близнеца. И познала я искусство боя, как знает всякий воин Долин.

Однако согласился он с Ауфрикой в том, чтобы проводила я время и с ней. Вместе искали мы травы в горах, показала она мне заповедные места Древних и поведала о ритуалах и церемониях, которые следует совершать, следя за луной. Увидела я украшенные звездами стены вокруг места, где ворожила мать моя при луне, но вступить туда не дерзала, хотя приносили мы травы и от этих стен.

Много раз видела я и ту чашу, над которой ворожила мать моя себе на погибель. Ауфрика хранила ее вместе с дорогими ей вещами и никогда не прикасалась к ней голыми руками, а брала через иссиня-зеленый лоскут материи, которую так ценила. Серебряной по цвету была эта чаша, но радугой переливалась поверхность, когда поворачивали ее на свету.

– Серебро дракона… – сказала Ауфрика. – Это серебряная чешуя дракона. Слыхала я о нем лишь в старых легендах, а вот видеть не доводилось, пока по мольбе госпожи не сотворилась в драконьем огне эта чаша прямо передо мною. Большую Силу дает эта чаша, храни ее крепко.

– Ты говоришь так, словно она моя, – дивилась я чаше, ведь красоты была она несравненной и подобной могла я уже никогда не увидеть.

– Твоя она и будет, когда придет время и нужда приспеет. Твоя она и Элина. Но только ты по природе своей можешь извлечь из нее пользу. – И не сказала Ауфрика тогда ничего больше.

Поведала я об Ауфрике, которая была так близка мне, и об отце моем, что ходил, говорил и жил так, словно тонкая броня отделяла его от остальных людей. Но не говорила я пока об Элине.

Рождены мы были в одно время, но не были копиями друг друга. Только лицом и фигурой были мы схожи. А интересы наши были различными. Элин любил действовать, любил фехтовать, и душно было ему в спокойном мирке Уорка. Он был безрассуден, и частенько отчитывал его отец, когда заводил он других мальчишек в опасные места. А иногда он стоял рядом с домом и глядел на горы с такой тоской в глазах, что казался прикованным соколом.

Я искала свободу внутри себя, он – снаружи. На уроки Ауфрики ему не хватало терпения. И, подрастая, все чаще поговаривал он о Джурби, о службе у лорда Вестдейла.

Мы знали, что когда-нибудь отцу придется отпустить его. Но пришла война, и все решилось без нас. В год Огненного Тролля неприятели вторглись в Высший Холлак.

Они пришли с моря, и окаменело лицо отца, когда услышал он о набегах на прибрежные владения и города. Похоже, пришельцев этих он знал хорошо, и были они врагами. Отбросил он свою отстраненность и однажды вечером с твердой решимостью мужа объявил нам и Ауфрике свою неизменную волю.

Он решил отправиться к лорду Вестдейлу и предложить свой меч, и не только меч – ведь, исстари зная врагов, мог подсказать он кое-что полководцам, что поможет усилить сопротивление. Не сводили мы глаз с лица его и понимали, что ни слова, ни дела наши не отвратят отца от выбранного пути.

Встал тогда Элин и сказал, что, коли должен идти отец, он последует за ним как оруженосец. И решимость его была тверда, и суровы были их лица, и словно в зеркале отражали они друг друга.

Но сильней была отцовская воля: сказал он, что до поры место его сына здесь, хранить он должен меня и Ауфрику. Но поклялся тогда, что вскоре пошлет за Элином, и согласился тот с решением отца.

Не сразу уехал отец, на несколько дней и ночей засел он в кузнице. Но сперва, взяв черного пони, отправился в горы. А вернулся с вьюками тяжелых слитков металла, переплавленных из старинных изделий.

Из металла этого с помощью Калеба сковал он два меча и две тонкие гибкие кольчуги. Одну отдал Элину, другую – мне. Положив их перед нами, он сказал, и было понятно, что слова эти следует запомнить и не забывать в грядущие дни:

– Нет у меня ее дара предвидения. – Редко упоминал он мать, и никогда по имени, словно была она великой госпожой, перед которой склонялся он с почтением и благоговением. – Но приснилось мне, что ждет вас обоих испытание, одолеть которое можно, лишь перепоясавшись не одной волей и стойкостью, присущей тебе, дочь моя. Хотя не как с девушкой обращался я с тобой…

Не найдя более слов, погладил он кольчугу, словно платье из шелка, резко повернулся и вышел, прежде чем успела я что-нибудь сказать в ответ. А на рассвете отправился он горной тропою в Вестдейл. И мы никогда больше не видели его.

Прошел год Огненного Тролля, а мы все еще спокойно жили в нашем зажатом скалами Уорке. Но не пришлось Омунду отправиться, как обычно в конце года, в Джурби: из-за гор пришли истерзанные люди и сказали, что пал Джурби перед врагом в ночь, полную кровавого бесчинства и разбоя. А крепость Вестдейл осаждена врагами.

Жители деревни собрались на совет. Хоть и прожили они всю жизнь у моря, выходило теперь, что погибель сулит оно им, а бегство в горы обещает жизнь. Молодежь и бессемейные предлагали остаться на месте, но остальные считали, что лучше бросить деревню и вернуться назад только тогда, когда уйдут восвояси пришельцы.

Услышав рассказы беженцев о кровавом погроме, сразу заторопились жители Уорка и решили бежать немедля.

Пока шли споры, брат мой слушал все речи молча. Но видела я, что все для себя решил он. И когда мы вернулись домой, то сказала ему:

– Настало время, когда меч не должен оставаться более в ножнах. Если ты решил – уходи, и мы благословим тебя в дорогу. Здесь ты больше не нужен, ведь в горах мы будем в безопасности; никто не знает их секретов лучше нас с Ауфрикой.

Помолчал он, не отводя от меня глаз, и молвил:

– Зову крови моей не могу противиться, и так уже целый год заточен я в деревне, связанный данным отцу обещанием.

Подошла я к сундуку Ауфрики, а она сидела у очага, смотрела на меня и молчала. Достала я оттуда драконью чашу. Поставила на стол между нами, дала скользнуть платку вниз и обеими руками смело обхватила холодный металл. Так сидела я несколько мгновений.

Со своего места поднялась Ауфрика, порылась в припасах и достала бутыль травяного настоя, которую никогда не откупоривала прежде. Зубами вынула пробку и крепко держала бутыль обеими руками, словно и каплю боялась пролить на землю. Плеснула из нее Мудрая в чашу густую золотистую жидкость, пряный запах наполнил комнату, и было в нем изобилие щедрого урожая и дремотная сытость ранней осени.

Наполовину наполнила она чашу, которую я держала, а потом отступила, и мы с Элином остались стоять лицом к лицу. Опустила я сосуд на стол, взяла брата за руки, положила их на гладкое серебро.

– Пей, – сказала я, – пей половину. На прощание мы должны осушить эту чашу.

Ни о чем не спрашивая, поднял он чашу двумя руками и не опускал, пока глоток за глотком не выпил половину. В свой черед взяла я чашу и допила все, что осталось.

– В разлуке, – сказала я ему, – по чаше этой прочту я твою судьбу. Если все будет хорошо, серебро останется чистым. Но если оно помутнеет…

Он не дал мне закончить:

– Сейчас война, сестра. И мужчина не может вечно ходить безопасными тропами.

– Все это так. Но и зло иногда можно ослабить или обратить в добро.

Элин нетерпеливо отмахнулся. Никогда не интересовали его мудрость и знания, словно бы и не ценил он их вовсе. Но и мы никогда не говорили об этом. Так поступили и теперь.

С облегчением убрала я чашу и вместе с Ауфрикой занялась сборами. Дали мы Элину в путь питья и еды, одеяло, чтобы спать в тепле, да мешочек с целебными травами. И ушел он, как ушел отец.

А на следующий день оставили Уорк и все остальные. Кое-кто из молодежи последовал за братом как оруженосцы. Ведь хоть и молод был брат, но владел он мечом и другим оружием, а потому главенствовал над своими сверстниками. Прочие заложили засовы на дверях, навьючили пони и отправились в горы.

Зима выдалась суровой. Сперва укрылись мы в деревеньке подальше от берега, а потом, когда дошли до нас слухи о вторжении, перебрались подальше, на пустошь. Там и жили мы в пещерах и на скорую руку сколоченных укрытиях. По слухам, враги продвигались, отхватывая от Высшего Холлака все новые и новые куски.

Часто люди обращались к нам с Ауфрикой за помощью, но не только раны исцеляли мы, когда забредали к нам раненные в проигранных битвах скитальцы, приходилось лечить и болезни – много случалось их от голода, суровой жизни и потери надежды. В любой момент могла нагрянуть беда, и я всегда носила выкованную отцом кольчугу и привыкла к тяжести меча на поясе. Научилась я и охотиться с луком – и не только на зверей, чтобы насытиться, но и на тех двуногих, что не прочь были поохотиться на нас самих и на скромные наши пожитки.

Как всегда случается, когда нет на земле закона, лишь война да война, и осенью, и зимой, и весной, объявились и среди нас гнусные шакалы, рыскавшие повсюду и обиравшие тех, кто не мог защитить себя сам. Таких я убивала и не сожалела об этом, ведь убитые мною уже не были людьми.

Лишь чашу всегда брала я с собой и каждое утро доставала ее, чтобы посмотреть. Блеск ее не затмевался, и я знала, что с Элином все в порядке. Иногда пыталась я дотянуться до него мыслью во сне с помощью сонного зелья. Но при пробуждении оставались лишь смутные воспоминания. Как жаждала я тогда знать все, что знала мать моя и чего не могла дать мне Ауфрика!

В наших скитаниях набредали мы иногда на места обитания Древних. Из некоторых приходилось впопыхах бежать, ибо туманом струилась оттуда мерзкая злоба, враждебная людям. Другие пустовали, словно обитавшее в них улетело давным-давно или рассеялось за столетия. Кое-где попадались и приветливые места, туда мы с Ауфрикой ходили, пытаясь вызвать таящееся в сердцевине. Но умения нашего не хватало, и ничего, кроме внутреннего покоя и облегчения, мы оттуда не уносили. Не ведали мы более годов с их именами, лишь времена года сменялись для нас. На третье лето мы наконец обрели безопасность. Кое-кто откололся от нашей компании, выбрав другие дороги. Но небольшая группа жителей Уорка во главе с Омундом, теперь согнутым болью в костях, держалась вместе. С нами были его младшие братья, их жены и две его дочери с детьми, чьи мужья ушли вместе с Элином, – иногда я ловила на себе их косые взгляды, но вслух они ничего не говорили, – и еще три семьи с пожилыми мужами во главе.

Мы обнаружили проход в высокогорную долину, где никто еще не селился, разве что забредали пастухи или перегонщики скота со стадами, они-то и сложили несколько хижин, где укрывались от непогоды летом. Тут мы и остались с горсткой овец, несколькими хромыми пони, с радостью обретшими наконец отдых. И люди, находившие прежде пропитание в заброшенных в море сетях, теперь терпеливо добывали хлеб свой в каменистой земле.

На скалах, возвышавшихся над двумя проходами, поставили мы стражу. Так изменилась наша жизнь, что стража эта состояла из женщин, вооруженных луками и копьями, бывшими когда-то гарпунами рыбаков в глубинных водах. Зорко следили мы за проходами, внимательно караулили их: не раз доводилось видеть, что оставалось от малых поселений, если набредали на них вечно голодные шакалы-грабители.

На второе лето, что прожили мы на этом клочке земли, накануне солнцестояния, все возились с зерном и кореньями, которые приберегли мы для посадки. Я была на страже и – впервые за эти годы – увидела вдали двух всадников, двигавшихся по еле заметной тропе к южному перевалу. Я подняла обнаженный меч и сверканием солнца на стали просигналила тревогу, а сама тайной тропой спустилась пониже разведать опасность. Ибо для нас тогда всякий незнакомец был врагом.

Лежа на согретой солнцем скале, я внимательно следила за ними и вскоре поняла, что они не опасны. Хватило бы у нас и сил, и духа справиться с обоими пришельцами.

Это были воины, но кольчуги их были пробиты и заржавлены. Один был привязан к седлу и, если бы не веревки, наверняка бы свалился на землю, потому как не было у него сил даже держаться в седле. Второй ехал рядом и вел в поводу коня товарища. Окровавленными тряпками были обмотаны голова и плечо потерявшего сознание всадника и рука его спутника.

Все время оглядывался тот назад, явно ожидая появления погони. На нем еще был шлем с плюмажем в виде бьющего добычу сокола, одно крыло которого было обрублено мечом. У обоих всадников клочьями свисали с плеч на кольчуги лохмотья плащей с гербами. Но девизы были истерты настолько, что прочитать их не было никакой возможности. Да к тому же и не изощрена была я в гербах благородных домов Долин.

У обоих в ножнах были мечи. Был еще лук – у того, что в шлеме, но дорожных вьюков на лошадях не было, и кони устало волочили ноги, едва не хромали.

Я слегка отодвинулась назад, в тень, поднялась на ноги, положила стрелу на тетиву:

– Стой!

Словно ниоткуда прозвучал для них мой приказ. Воин в шлеме поднял голову, лица его разглядеть я не могла, мешало забрало, но рука быстро и уверенно легла на рукоять меча. Потом он, должно быть, подумал, что сопротивляться бесполезно, и оставил меч в ножнах.

– Встань-ка сам, невидимка, передо мной, сталью к стали. – Низкий голос его хрипел, но по всему было видно, что он готов к отпору.

– Не стоит труда, – отвечала я. – То, что держу я в руках, поразит тебя насмерть, храбрец. Слезай с коня и клади оружие!

Он рассмеялся:

– Что ж, стреляй, «голос из скал». Ни перед кем не складывал я оружие. Хочешь – спустись и возьми его сам.

С этими словами он вытащил меч и держал его наготове. Тяжело раненный спутник его шевельнулся и застонал, воин движением руки послал коня вперед, телом своим прикрывая товарища от моей стрелы.

– Зачем вы пришли сюда?

Меня беспокоило, что он все время оглядывался… Что, если вот-вот на тропе появятся новые всадники? С этой парой мы еще как-нибудь справимся, но если их станет больше…

– Нам некуда идти. – В его голосе слышалась огромная усталость. – За нами гонятся, сам видишь, не слепой. Три дня назад Хавердейл стоял в арьергарде у брода Ингра. В живых остались только мы. Мы обещали выиграть время, и мы выиграли, но какой же… – Его передернуло. – Судя по говору, ты из Долин, ты не из Гончих. Я Джервон, бывший маршал конницы, а это Пелл – младший брат моего господина.

Говорил он дерзко, держался вызывающе, но усталость отягощала его плечи. И я поняла – словно раскидывала для этого руны, – что эти двое не опасны для нас, беда может прийти лишь следом за ними.

И я вышла из укрытия. На мне была кольчуга, и он принял меня за мужчину, а я не стала разубеждать его. Так привела я их в нашу долину под опеку Ауфрики.

Семьи, бывшие с Омундом, сразу же подняли шум, заявив, что мне не следовало этого делать, что по пятам за такими незнакомцами идет беда. Но я спросила у них, как надо было поступить: убить обоих на месте, что ли? Тут они устыдились, ведь это лишь тяжесть нашей жизни породила в них жестокость, но не забыли они еще те дни, когда двери домов были открыты для любого, а хлеб и питье всегда были на столе перед каждым гостем.

Рана Пелла оказалась очень тяжелой, и не сумела Ауфрика отогнать от него тень смерти, хотя отчаянно, изо всех сил сражалась она за жизнь воина. А у крепкого на вид и почти невредимого Джервона вдруг воспалилась рана от грязной тряпки, ее прикрывавшей. Несколько дней пролежал он в бреду. А пока его словно и не было меж нами, незаметно скользнул Пелл в те пределы, где бессильна помощь людская, и похоронили мы его на маленьком поле памяти, где лежало уже четверо наших.

Я стояла у постели Джервона и думала, очнется ли он от горячки, и если нет – печальной будет эта потеря, когда он открыл глаза и посмотрел на меня. Потом вдруг слегка нахмурился и сказал:

– Я помню тебя…

Странно звучало такое приветствие, но нередко спутаны мысли людей после смертельной болезни.

Я взяла в руку чашку травяного настоя, а другой помогла ему приподняться, чтобы мог он попить.

– Конечно, – сказала я, пока он пил, – ведь это я привела тебя сюда.

Он промолчал, по-прежнему хмуро взирая на меня. А потом спросил:

– Как господин мой Пелл?

Я ответила деревенской поговоркой:

– Ушел вперед.

Он закрыл глаза и стиснул зубы. Кем приходился ему Пелл, я не знала. Даже если просто сдружились они на войне, я поняла: дорог он был Джервону.

Но тогда я не знала, что сказать. Ведь скорбь некоторых нема, и с ней сражаются в одиночку. Я подумала, что Джервон, быть может, из таких, и оставила его одного.

Но пока он лежал в постели, я все же успела присмотреться к нему. И без того худой, а теперь и вовсе отощавший от лихорадки и пережитых трудностей, он не потерял привлекательности; высокий, сухопарый мечник, прирожденный боец-фехтовальщик, как и отец мой.

Волосы его, как у всех жителей Долин, слегка золотились и были светлее тонкого лица и выдубленных непогодой рук. Я подумала, что он мог бы понравиться мне, но поверить, что такое возможно, не могла, ведь для этого нужно познакомиться поближе… а он… выздоровеет и уедет, как отец и Элин.

3

Потускневшее серебро

Джервон поправлялся медленнее, чем надеялись мы с Ауфрикой: лихорадка съела его силы, особое беспокойство доставляла раненая рука. И хотя он с мрачным упорством пытался упражнениями возвратить ей подвижность, все-таки пальцы не слушались его и ничего не могли удержать. Терпеливо, несколько напоказ перекидывал он из ладони в ладонь мелкие камешки, пытаясь ухватить их со всею силой.

Однако он помогал нам – работал на небольших полях в долине или сторожил на скалах, и в этом не было ему равных.

По вечерам, собравшись, с жадностью внимали мы его рассказам о странствиях на войне, хотя он говорил о долинах, городах, бродах и дорогах, о которых мы даже не слышали, ведь жители Уорка никогда не скитались по своей воле. Худо складывались дела у Долин, говорил он. Давно уж пали на юге все прибрежные владения, а оставшиеся горсточки отчаянных храбрецов оттеснены на север и запад. При последнем-то натиске и погиб его полк.

– Но лорды заключили договор, – рассказывал он, – с теми, кто сильнее (так они говорят о себе сами) меча и стрелы. Весной этого года, года Грифона, встретились они на пустошах со Всадниками-оборотнями и договорились, что те будут биться за нас.

Кто-то присвистнул, услышав эти слова. Неслыханно было, чтобы люди Долин договорились с Древними. Ведь из Древних были Всадники-оборотни. Когда явились поселенцы, Долины уже пустовали, но не отовсюду еще ушли те, кто целую вечность прожил на этой земле. И не все они бесплотными духами смущали заблудших путников, как те, с кем общалась моя мать, были среди них и похожие на людей.

Такими-то и были Всадники-оборотни: и люди и нелюди сразу. Разное говорили о них, но клятвой подтвердить истинность слов своих не мог никто; ведь не из первых рук были все эти рассказы. Но все понимали, что были Всадники грозной силой и спасением для нас. Так ненавидели мы пришельцев, Гончих Ализона, что и чудовищам были бы рады, найдись среди них такие, что помогли бы нашим мужчинам.

Долгое лето сменилось осенью, а Джервон все старался вернуть руке утраченную ловкость. Часто уходил он с луком в горы и возвращался назад с дичью. Однако дело было не в охоте – он искал одиночества. Любезным и приятным человеком он был, таким же, каким был мой отец, и так же воздвиг барьер между собой и миром.

Первое время Джервон жил у Ауфрики, пока не залечила она, как могла, его рану, а потом построил себе хижину чуть в стороне от остальных. Так и не стал он одним из нас. Нечасто и я видела его, разве что издалека. Нужно было сушить и солить мясо (мы, к счастью, нашли выход каменной соли, драгоценность по тем временам), и мой меткий лук был нужен селению, чтобы добыть это самое мясо. Так что я редко бывала в наших разбросанных по склону домишках.

Как-то днем я соскользнула на бережок клокочущего ручья, чтобы напиться. Джервон лежал у воды. Должно быть, он смотрел в небо, но при моем появлении тотчас вскочил, схватившись за рукоять меча. Слова его не были приветствием:

– Я вспомнил, где в первый раз увидел тебя, но это невероятно! – Он озадаченно крутанул головой. – Как могла ты ехать с Франклином из Идейла и одновременно быть здесь? Но я могу поклясться…

Я резко повернулась к нему. Ведь если бы он увидел Элина, то действительно был бы сбит с толку нашим сходством.

– Это был мой брат, рожденный вместе со мной! Скажи, где видел его и давно ли?

Удивление потухло на лице Джервона. Он сел, по обыкновению перекатывая рукой камешки.

– Это было в последней схватке при Инишире. Люди Франклина научились воевать по-новому: они прячутся где-нибудь, пропускают врага мимо себя, а потом ударяют ему в спину. Это очень опасно.

Джервон остановился, быстро взглянул на меня, словно сожалел о невольной откровенности.

Я ответила на его невысказанный вопрос:

– Элин – сын своего отца и в опасности ищет славы. Никогда бы не поверила я, что может он уклоняться от битвы.

– Слава воинов Франклина – великая слава! И твой брат не последний меж ними. Хоть он и молод, люди назвали его лордом, достойным носить Рогатый венец. Он молчал на совете, но стоял за плечом Франклина… Говорят, что с согласия Франклина обручился Элин с наследницей его, госпожой Бруниссендой.

Представить брата воином, прославленным воином, было нетрудно, но весть о его помолвке застала меня врасплох. Годы прошли, но я видела внутренним оком лишь неопытного мальчишку, что покинул Уорк, горя желанием скрестить свой меч с вражеским.

Только теперь поняла я, сколько времени минуло с тех пор, и подумала: если Элин стал мужчиной, значит я должна была стать женщиной. Но что это – быть женщиной, я не ведала. Отец научил меня быть ему сыном, Ауфрика – Мудрой, но никогда не была я собою. Теперь я охотник и, если потребуется, воин. Но не женщина я.

– Да, вы очень похожи. – Голос Джервона прервал мои раздумья. – Но такая жизнь не для девушки, госпожа Элис, она груба и тяжела.

– Все перевернулось в наши дни, – поспешно отозвалась я, чтобы скрыть согласие с его словами. Вся моя гордость протестовала.

– Похоже, так будет вечно, – сказал он, поглядев на руку и с усилием сгибая и разгибая пальцы.

Я тоже взглянула:

– Стало лучше?

И это было правдой – рука уже почти повиновалась ему.

– Конечно лучше, но уж больно медленно, – согласился он. – Когда я смогу вновь держать оружие, уеду.

– Куда?

Джервон мрачно улыбнулся. Мимолетная улыбка на мгновение совершенно преобразила его. И я вдруг удивилась, подумав, каким он может стать, когда сбросит с плеч груз войны и вновь будет радоваться жизни.

– А не все ли равно, госпожа Элис. Я не знаю даже, как доехать до ближайшей знакомой мне долины, где мне уже приходилось бывать. Когда я уеду отсюда – затею охоту: буду искать врагов, пока не найду.

– В горах снег ложится рано. – Зачерпнув горсть воды, я отпила глоток. Она была очень холодна, должно быть, верховья уже сковал лед. – Если закроются перевалы, мы будем отрезаны от всего мира.

Глядя на горы, он переводил взгляд с одного пика на другой:

– Нетрудно поверить, ведь вы зимовали здесь?

– Да. К весне приходилось потуже затянуть пояса, но с каждым годом запасы росли и зима проходила все легче. Этой весной мы засеяли еще два поля и месяц назад намололи в два раза больше ячменной муки. А теперь мы к тому же засолили мясо шести диких коров, ведь в прошлом году солонина кончилась еще до весны.

– А что вы делаете, когда ложится снег?

– Сидим по домам. В первый год нам не хватило дров. – Я поежилась, вспомнив этот холод. – Три жизни унесла зима, а потом Эдгир нашел черный камень, который горит. Это произошло случайно: такой камень на охоте попал к нему в костер и загорелся. Сразу стало тепло. Теперь мы собираем его в горах и носим домой в корзинах. Тебе, верно, приходилось видеть кучи у каждого дома. А в тепле можно прясть, вырезать по оленьему рогу и дереву, делать всякие пустяки, которые скрашивают и облегчают жизнь. Среди нас есть сказитель Уттар, он поет не только старинные были, но слагает и новые – о наших скитаниях. А теперь Уттар смастерил ручную арфу и играет на ней. Нет, зимой жить совсем не скучно.

– И это все, что ты видела в своей жизни, госпожа Элис?

Я не поняла, что он хотел сказать.

– Ну, в Уорке было еще кое-что. Там было море и торговцы из Джурби. Кроме того, у нас с Ауфрикой много и других дел.

– Кто ты, госпожа Элис? Не рыбачка ведь и не поденщица?

– Нет, я – Мудрая, а еще охотница и воин. А теперь мне пора на охоту.

Я поднялась, встревоженная его словами. Неужели он осмелился пожалеть меня? Я – Элис, и властью я обладаю большей, чем любая госпожа из Долин. Ведь хотя не было у меня знаний матери, но входила же я в такие места и делала такое, о чем даже и подумать побоялись бы эти робкие цветочки!

Легким движением руки я простилась с ним и отправилась выслеживать оленя, но не было мне в тот день удачи, и, пробродив целый день, вернулась я в поселок с двумя лесными птицами.

* * *

Все эти дни, как обычно, доставала я чашу, что связывала нас с Элином, и глядела на нее. Но делала это тайком. На четвертый день после случайной встречи с Джервоном достала я чашу и удивилась: потускнела она, словно мутную пелену набросили на сверкающую поверхность.

Вскрикнула Ауфрика, увидев это. Но я молчала, только сердце мое что-то стиснуло… нет, не просто боль – страх, который, вообще-то, сродни всякой боли. Потерла я поспешно металл, но безрезультатно. Не пыль и не влага затмили блеск металла, изнутри помутнел он. Но не был кубок под руками моими мертв и безжизнен, не ушел еще Элин в те пределы, где помощь невозможна. Ему грозила опасность, и было это первым предупреждением.

Сказала я тогда Ауфрике:

– Я должна увидеть…

Она подошла к грубому шкафу, где хранила теперь все с таким трудом собранные припасы. Достала оттуда большую раковину, отполированную изнутри. А еще взяла она маленькие фиалы, кожаную бутыль и медный горшочек чуть поменьше моей ладони. Стала бросать в него порошки, щепоть за щепотью, а потом смешала в мерном стакане каплю этого, ложку того, и красными отблесками расплеснулась темная жидкость по стенкам стакана.

– Готово.

Я взяла из ящичка щепку, подержала над огнем, а когда она загорелась, поднесла к горшочку. Загорелась и жидкость. Заклубился зеленоватый ароматный дым. Ауфрика перелила пурпурный поток в драконью чашу, до краев наполнив ее, но следя, чтоб не перелить. А потом быстро вылила все в раковину.

Села я перед нею. Закружилась у меня голова от пахучего дыма; показалось, что улечу я со стула, если не соберу свои силы воедино. Наклонилась тогда я вперед и заглянула в рубиновую жидкость, что была теперь в раковине.

Не впервые гадала я, но никогда исход гадания не был для меня столь важен. Изо всех сил желала я, чтобы видение пришло побыстрее и было поярче. Красный цвет жидкости поблек, и словно в какую-то комнату заглянула я издалека. Настоящая комната была передо мною, маленькая, но четкая, ясная. Судя по всему, была ночь, рядом с пологом кровати стоял подсвечник высотой в человеческий рост. Ярко горела в нем свеча с кулак толщиной. Богатая была кровать, полог искусно вышит, хоть и не задернут. На подушках возлежала девушка из народа Долин. Тонким и прекрасным было ее лицо, а в распущенных волосах сверкали золотые ленты. Она спала… или просто лежала с закрытыми глазами.

Великолепна была комната, богата и прекрасна, словно бы не взаправду была, а в песне.

Но девушка не одна была в ней; пока я смотрела, кто-то вышел из тени. Луч от свечи упал на его лицо, и увидела я своего брата, но старше теперь стал он. Поглядел Элин на спящую девушку, словно бы опасался ее пробуждения.

Потом подошел к окну; большими ставнями было оно закрыто, тремя засовами заложено так, чтобы нельзя было быстро отворить его.

Элин достал кинжал и попытался открыть им ставни. Так напряглось лицо его, словно не было ничего важнее этого дела.

С плеч его свободно свисало спальное одеяние, перевязанное поясом; когда ковырнул он что-то кинжалом, упали рукава, обнажив мускулистые руки. Одеяла на кровати были скомканы, подушка смята, – верно, только что встал он. И с таким усердием он трудился, что я почувствовала это издалека.

Оттуда, из-за окна, доносился чей-то зов, и этот дальний и слабый призыв коснулся и меня. Словно тлеющим углем, ожег он мою плоть! Отшатнулся разум мой, как обожженный. Отшатнулся… и разорвалась связь, кончилось гадание, пропала комната, что была перед моими глазами.

Тяжело дышала я, задыхалась, словно только что бежала от опасности. Да, так оно и было! Опасностью, страшной опасностью был зов, что заставил Элина ковырять ставни кинжалом.

Но беда шла не из его мира, к другим опасностям привык он, если только не изменился он совсем после прощального глотка из драконьей чаши.

– Беда… – Ауфрика не спрашивала, она знала, что так оно и есть.

– Зовет Элина, манит к себе кто-то Темный и, похоже, один из Великих.

– И все же это только предупреждение, – она показала на чашу, – легкая тень.

– Но предупреждение – для меня. Если уже опутан он колдовской сетью, едва ли сумеет сам избежать ловушки. Ведь не в мать уродился Элин, а в отца. Нет в нем Дара.

– Верно говоришь. А теперь ты поедешь к нему.

– Поеду, в надежде, что не опоздаю.

– Я дала тебе все, что могла. – Боль была в голосе Ауфрики. – И при тебе все, что должно быть твоим по праву рождения. Но нет на тебе той брони, что хранила мою госпожу. Дочерью любимой была ты для меня, ведь нет у меня ребенка от плоти и крови моей, заповедана мне дорога, которой прошла твоя мать. Не могу я держать тебя здесь, но уносишь ты от меня свет солнца…

Склонила Ауфрика голову и спрятала лицо в руках. И впервые с удивлением заметила я, какой тонкой и морщинистой стала на них кожа, что свидетельствует о приближающейся старости куда больше, чем лицо. Ведь была она из тех, кто и сложен крепко, и чья кожа гладка и упруга. Но, как побитая, упала она тогда на стул, словно все прожитые годы разом обрушили на нее свою тяжесть.

– Матерью была ты мне! – Положила я руки на согбенные плечи. – И только дочерью тебе быть я хотела. Но сейчас нет у меня иного пути.

– И это я знаю. Помнится мне, что ваша с Элином мать хотела, чтобы таким же служением людям была твоя жизнь, как и ее собственная. Я буду бояться за тебя…

– Нет, – прервала я ее. – Бояться – значит рождать страх. Наоборот, положись на свои силы, думай лишь о том, что меня ждет победа.

Ауфрика подняла голову, и увидела я, что усилием воли подавила она свое беспокойство. Знала я теперь, что всей Силой своей охранит она меня в пути. Надежней отряда мечников будет эта охрана. Хорошо знала я Силу Ауфрики, не раз билась она при мне насмерть и побеждала!

– Где ты будешь искать? – живо спросила она, уже обдумывая план.

– Покажет гадание.

Опять пошла она к своим припасам, достала оттуда кусок тщательно сложенной ткани, положила на стол и разгладила. Золотыми линиями был поделен платок на четыре части, каждую из них делили на треугольники красные линии, проходящие через центр. А середина была исписана рунами, которые никто из людей не умел теперь прочесть, ведь были написаны ими Слова Власти.

Потом достала Ауфрика золотую цепочку с маленьким шариком из горного хрусталя на конце. Взяла она цепочку за петельку с другой стороны и надела на палец. Затем она встала у стола, вытянув вперед руку так, чтобы шарик оказался прямо над центром скатерти. И хотя не дрожала рука ее, шарик начал раскачиваться на цепочке взад-вперед, как маятник. А затем он стал двигаться только вдоль одной из красных линий, тоже взад и вперед. Я смотрела и запоминала.

Значит, должна я ехать на юг и на запад. А ведь скоро, говорила я Джервону, выпадет снег, засыплет перевалы и пути отсюда для меня не будет.

Шарик неподвижно повис. Ауфрика уложила цепочку с шариком в мешочек, а я сложила платок.

– Завтра, – сказала я.

– Так будет лучше, – согласилась она.

И опять пошла к своему шкафчику и стала доставать из него всякие разности. Знала я, не выпустит она меня в дорогу без вещей, которые знания Мудрых сделают полезными для меня.

Но я пошла в хижину Омунда. Все знали, что мы с Ауфрикой умеем видеть невидимое и понимать скрытое, а потому не удивился он моим словам, хоть и не знал источников нашего ведения. Я сказала ему, что благодаря Мудрой узнала, что брат мой в беде. И угроза исходит не от битв и войны, а от Древних. Что по связи рождения я должна отправиться ему на помощь.

Выслушав меня, Омунд покачал головой, а женщины его, как обычно, искоса и недобро поглядывали в мою сторону.

– Так вы говорите, госпожа, что нет у вас другого выхода? Когда вы покидаете нас?

– Завтра на рассвете. В этом году зима будет ранней.

– Верно. Что же, госпожа, честно и благородно жили вы с нами, так же как госпожа ваша мать и господин отец ваш. И не родня мы вам – ни по крови, ни по обету. А зову родной крови должен следовать любой человек. Благодарны мы вам за всю помощь в прошедшем и… – Он неловко поднялся и подошел к сундучку, который сам же и вырезал из дерева. – Мал мой подарок и мала такая плата за все ваши благодеяния, но ночью в чужих землях он согреет вас.

Он достал из сундучка дорожный плащ, над которым долго трудились чьи-то руки. Из лохматых шкур горных коз сшили его и окрасили в пурпурный цвет, темный и неяркий, словно закатный. Случайно, должно быть, получился такой цвет, и не смог бы красильщик повторить его. Редкой была такая красота в нашей жизни. Подумалось мне, быть может, ни у одной госпожи из Долин нет одеяния наряднее этого.

Только словами могла я поблагодарить его, но все понимал старый Омунд и знал, как дорог мне его подарок. Много держали мои руки разных полезных вещей, но редко бывали они так красивы. Улыбнулся он в ответ, взял мою ладонь обеими руками, и склонил над ней седую голову, и прикоснулся губами к моим мозолистым пальцам, словно и впрямь была я его госпожой.

Тогда поняла я, что, хоть и чужой частенько ощущала себя в Уорке, близкими мне были все эти люди и, расставаясь с ними, теряла я немало. Не все, конечно, относились ко мне так, как Омунд, вот и родня его радовалась моему уходу.

С плащом на плече отправилась я к Ауфрике – больше прощаться было не с кем. К моему удивлению, в хижине был Джервон. Он сидел у очага, стол был уже пуст, но Ауфрика все еще укладывала свертки в заплечный мешок. Улыбался Джервон, попивая из чаши заваренный Ауфрикой травяной настой, подслащенный диким медом.

Он встал сразу, когда я вошла. Никогда не видела я его таким радостным и нетерпеливым.

– Мудрая говорит, что завтра вы уезжаете, госпожа.

– У меня есть срочное дело…

– Похоже, это и мое дело, ведь я проболтался здесь слишком долго. Кстати, в наше время никто, если возможно, не ездит по дорогам в одиночку – у человека всего одна пара глаз, и уследить за дорогой в обе стороны не получается. Поедемте вместе!

Не спрашивал он моего согласия и говорил так, словно все было уже решено. Возмутилась я, хоть и понимала, что он прав и лучше путешествовать вдвоем, тем более с воином, который знает все опасности дальней дороги лучше меня, да и отказывать ему просто из гордости было бы неразумно. Пришлось мне взять себя в руки, но не удержалась, спросила я:

– А что, если мой путь лежит в другую сторону, мечник?

Он передернул плечами:

– Разве я не говорил вам, что не знаю, где стоит войско моего господина? На юг ли, на запад ли поедем мы с вами, всюду могу узнать я о нашем войске, но предупреждаю вас, госпожа, любая дорога может привести нас прямо в пасть дракона, а точнее – прямо в зубы к Гончим.

– Ну, тебе придется позаботиться, чтобы этого не случилось, – возразила я. И твердо решила, что не как нежная дама из Долин отправлюсь я в путь под опекой внимательного спутника. Нет, если уж ехать вместе, то как два друга, свободных и равных. Но как сказать ему об этом – не знала.

Увидев плащ, Ауфрика восхитилась им и сказала, что теперь я могу не опасаться холодов. Сразу же достала она из коробочки брошь, чтобы заколоть плащ у горла. И без всяких слов понимала я, что заговорила эту брошь Ауфрика самым сильным заклятьем из всех, что знала.

Джервон отставил чашу:

– Итак, на рассвете, моя госпожа? Пешком идти не придется. Ведь у нас два коня: мой и Пелла.

– На рассвете, – согласилась я и обрадовалась, услышав его предложение, – конному дальняя дорога короче. Сперва на юг, потом на запад, но куда, в какие края и далеко ли придется ехать?

4

Ложбина Фроме

Волей-неволей выбрались мы на ту дорогу, которая привела к нам Джервона, – иного пути через окрестную глухомань не было. Ни один человек так и не появился на ней после его приезда. Это была очень старая дорога, то тут, то там видно было, что поработал кто-то, прокладывая ее. Но кто? Люди? Едва ли… Ведь до нас в этих краях бывали только пастухи, охотники да бродяги. Значит, была эта дорога путем Древних.

– Она проходит в лиге от брода – сказал Джервон, – но там она как раз поворачивает в сторону от моря. Мы воспользовались ею лишь потому, что коням легче было выдержать погоню на этой дороге. Но откуда и куда она ведет… – Он пожал плечами.

– «Древние ее делали, и кто знает, что они при этом думали» – так говорят в Долинах.

Но я-то знала, что какая-то мысль была в основе всего, что оставалось от Древних, пусть и непонятная всем.

– Но вы-то ведь не из Долин. – Арбалетной стрелой, смертельной, нацеленной, прозвучала эта фраза.

Смертельной? Почему пришло мне в голову это слово? Но я ответила правду:

– Я родилась в Уорке, и потому народ Долин – мой народ. Но родители мои приплыли из-за моря, и не из Ализона, а из другой страны, уже воевавшей с Гончими. Как только отец услышал про их вторжение, он сразу же отправился воевать. И раз мы с тех пор ничего не слыхали о нем, он, должно быть, погиб. А мать моя умерла, родив Элина и меня. Таково мое происхождение, мечник.

– Нет, от людей Долины в вас нет совершенно ничего, – продолжал он, словно пропустив мои слова мимо ушей. – Они рассказывали о вас странные вещи, эти жители брошенного Уорка…

– Как и о любой Мудрой, – возразила я.

Нечего было сомневаться, что наговорили ему всякого, ведь только с Ауфрикой была я близка. А женщины Омунда отворачивались, когда я проходила мимо. И мужа у меня не было, нельзя Мудрой выходить замуж. Это тоже отделяло меня от остальных. Если бы у нас было больше крепких мужчин, я, возможно, была бы вынуждена выбрать себе мужа.

– Они не только называют вас Мудрой. Они шепчутся о ваших сделках с Древними. – Ни благоволения, ни отвращения не было в его голосе, одно только любопытство. Словно воин, который интересовался неведомым оружием.

– Если бы я только могла! Тот, кто имеет дело с Древними, будет жить совершенно иначе, не так, как мы… Разве не рассказывают люди, что они всемогущи: могут возвести за ночь крепость, в одночасье разогнать вражьи полчища, вырастить дивный сад на голой скале? Все это видел ты в нашей Долине?

К моему удивлению, он расхохотался:

– Конечно нет, щитоносица. Не мне судить о познаниях Мудрой, из деревни она или из Храма. А по-моему, Древние не слишком интересуются нашими делами. Возможно, им они кажутся мышиной возней, и потому они равно не церемонятся со всяким, кто дерзнет нарушить их покой.

– Их надо искать, незваными они не придут. – Невольное предсказание слетело с моих губ, но не знала я тогда этого.

Мы ехали по пустоши ровным шагом, стараясь поберечь коней, – ведь остаться здесь пешими было бы ужасно. В полдень мы свернули со старой дороги, пустили попастись лошадей, а сами перекусили сухарями, запивая их водой из ручейка. Лежа на спине, Джервон разглядывал раскинутую корявым деревом над ручьем прозрачную сеть ветвей с уже редкими листьями.

– А я – коренной житель Долин, – рассказывал он. – Мой отец был третьим, а значит, безземельным сыном. По обычаю он присягнул родственнику матери, лорду Дорну, и стал у него маршалом конницы. Девушкой моя мать жила при дворе госпожи Гуиды. Она хорошо воспитала меня. А отец все мечтал уйти на север, на свободные земли, и осесть там. Главы четырех или пяти домов обещали помочь ему. А потом явились враги, и стало уже не до новых земель, только бы сохранить что есть. Дорн оказался на пути первого набега. Крепость пала через пять дней, ведь у Гончих было новое оружие, оно извергало огонь и поедало скалы. Я поехал в Хавердейл за помощью. Через три дня на обратном пути мы встретили на дороге двоих уцелевших из всего войска. Они сказали, что Дорн стерт с лица земли, словно его и не было вовсе. Мы не поверили. Той же ночью я помчался туда, взобрался на гору, откуда хорошо видно. И то, что предстало моему взору, похоже было на обиталище Древних – сплошная груда обломков, невозможно было даже понять, где прежде были стены, а где двор.

Он говорил бесстрастно, время словно притупило его чувства, казалось даже, что все это случилось не с ним. Благодать, когда так затягиваются раны сердца. Потом он замолчал, и хотя глаза его по-прежнему были устремлены в небо, я знала, что не оно сейчас перед его взором.

– Я остался в Хавердейле и присягнул его лорду. Мы не сумели удержать западную дорогу, отразить дьявольское оружие, хотя долго пользоваться им Гончим не пришлось. Они могли быть уничтожены только отчаянными людьми и огнем, и такие люди нашлись. Похоже, что запасного оружия у Гончих не оказалось, – по крайней мере, на дорогах мы не слышали больше этого сухого треска. Но все же они успели воспользоваться своим оружием. Разрушены крепости всех долин на юге, все до единой!

Рука Джервона сжалась в кулак, хотя голос оставался по-прежнему бесстрастным.

– Не нашлось и вождя, который объединил бы всех лордов. Гончие позаботились об этом: Бернарда Дорнского, Мирика из Гастендейла, Доха, Йонана – всех, кто был бы способен на это, Гончие убили или при осаде владений, или подослав подлых убийц.

Каждую мелочь знали Гончие, каждую нашу слабость. А их у нас оказалось больше, чем достоинств. Лорды всё ссорились между собой, и Гончие брали их по одному, голыми руками, словно спелые плоды с ветки.

Сопротивляться в открытом бою мы не могли. Нам оставалось только бежать, обернувшись, разить и снова бежать. И белели бы сейчас наши кости, не приди с севера четыре лорда и не вбей они в наши головы каплю ума и порядка. Они сумели доказать тем, кто выжил, что надо или объединяться, или умереть. Так образовалась конфедерация, а потом они договорились со Всадниками-оборотнями.

Конечно, не сразу, но волна отхлынула. Долину за долиной отнимали мы у Гончих, хотя временами они собирались с силами и огрызались. Уж мы-то убедились в этом у брода Ингра. Но настанет время, и Гончие не залают, а завоют, и мы взыщем с них за все! Впрочем, что тогда останется… Столько лордов полегло, долины опустошены. Высший Холлак станет совсем другой страной. Быть может, четверо сохранят верховную власть… нет, трое – ведь Скиркар умер, не оставив сына, способного взять в руки его знамя. Да, это будет совсем другая страна.

– А что ты намерен делать? Останешься маршалом в Хавердейле?

– Вы хотите сказать – если доживу, – улыбнулся Джервон. – Ну, кто сейчас может быть уверен в завтрашнем дне? Кто-то выживет, конечно, но быть ли мне среди них – не знаю, ведь я воин. А что мне делать после победы, я и вовсе не представляю. Я воюю с тех пор, как стал мужчиной, и позабыл, что значит слово «мир». Нет, вряд ли я присягну на верность Хавердейлу. Быть может, последую мечте отца и отправлюсь на север, за землей, чтобы самому быть хозяином на ней. Но я не строю планов. Нашего ума едва хватает теперь, чтобы дожить до следующего дня.

– Поговаривают, что и в северных, и в южных землях многое осталось от Древних. – Я пыталась припомнить, что мне доводилось слышать о тех краях.

– Верно. Может быть, лучше совсем не соваться туда, щитоносица. А пока – едем.

Ночь застала нас среди скал, и мы устроились на ночлег, не разжигая костра, чтобы не выдать себя ни огнем, ни дымом. Я предложила Джервону вместе укрыться плащом Омунда, как предложила бы любому спутнику. И он воспользовался моим предложением и лег со мною рядом, словно была я не Элис, а Элин. Так теплом своих тел согревали мы друг друга, и не зябли мы под плащом, хотя ночи были морозными.

Через день мы подъехали к броду. Повсюду еще заметны были следы битвы. С краю, на месте погребального костра, был насыпан небольшой курган. Джервон вынул из ножен меч и отсалютовал:

– Люди Хавердейла насы́пали – воздавали почести погибшим. Значит, они получили подкрепление и вернулись.

Он спрыгнул с коня и отправился на поиски среди разбросанного повсюду оружия и вскоре вернулся с десятком арбалетных стрел, пополнивших его запасы. А еще он принес красивый кинжал с украшенной каменьями рукояткой. На лезвии его не было ни пятнышка ржавчины, хотя долго пролежал он под открытым небом.

– Хорошие мастера у Гончих, – сказал он, затыкая кинжал за пояс. – Ну а теперь, – он вновь вскочил в седло, – на торговую дорогу, она поворачивает отсюда к Тревамперу. Хотя кто знает, что осталось от этого города.

Уже смеркалось, но мы не стали ночевать у брода. Слишком близко был погребальный курган, слишком многое напоминал он моему спутнику. Мы ехали по дороге, пока Джервон не свернул в кустарник. За ним таились окруженные камнями кострища да остатки шалашей.

– Наш лагерь, – он тронул пепел ногой, – заброшен давным-давно. Здесь можно и переночевать в безопасности.

И опять мы не осмелились разжечь костер. Ночь была ясной, ярко светила луна. Пора было взглянуть на талисман. Негде мне было уединиться с чашей и трудно не выдать свою тайну другому. Но узнать, что́ с братом, было необходимо.

Когда мы поели, я достала чашу и сняла с нее платок. И чуть не выронила ее. Легкая дымка стала черным пятном на пояске и днище кубка. Так узнала я, что беда стряслась с Элином. Но жив он и будет жив, покуда вся чаша не станет черной.

– Что это?

Не хотелось мне говорить об этом, но нельзя было не утолить любопытство Джервона.

– Это предупреждение, что брат в беде. Тут была только дымка, а теперь, смотри, – чернота! Если станет чернота подниматься выше – опасность усилится. А если почернеет весь кубок, значит Элина нет в живых.

– Уже треть высоты, – отозвался он. – А можете ли вы, госпожа, узнать, в чем опасность?

– Нет, знаю лишь, что не с превратностями войны она связана, а с тайными Силами. Зачаровали его.

– Жители Долин знают только ворожбу Мудрых, а у Гончих – своя магия и не связана с нашей… Значит, Древние?..

Но как попал Элин в сети древнего зла, я и представить себе не могла. Никогда не интересовался он такими вещами. Попыталась я припомнить, что́ открыло мне дальновидение: спальня, спящая девушка и у окна – мой брат, расшатывающий засовы.

– Вы умеете видеть на расстоянии? – спросил Джервон.

– Не здесь. У меня нет с собою всего нужного, – отозвалась я и задумалась.

Зачем мне делать все так, как учила меня Ауфрика? Ведь и сама она говорила, что Сила моя от матери и не ровня я деревенской Мудрой.

Сильно притягивал меня Элин, ведь мы родились у одной матери в одно время, и лицо его было для меня словно отражение в зеркале. Поэтому…

– Дай-ка мне бутыль с водой.

Джервон повиновался. Достала я размягченную полоску луба, которым перевязывают раны, насыпала на нее три щепотки порошка из трав, который Ауфрика дала мне в дорогу, и полила все водой из бутыли. А потом хорошенько натерла руки полученной смесью.

Так очистив себя, взяла я чашу в руки; не было в ней воды, но, как прежде в раковину, попыталась я заглянуть в нее, забыть обо всем, кроме Элина, отыскать его мыслью.

И вдруг словно в чаше оказалась я: окружило меня серебристо-белое сияние, ослепило на мгновение, а потом зрение вернулось ко мне. Словно лес, обступили меня круглые колонны. Они были толщиной с дерево, только гладкие, круглые и без ветвей. Они не поддерживали никакой крыши; над моей головой не было ничего, кроме луны и звездного неба.

Неровными рядами стояли колонны, двойной спиралью завивались они к центру, и вступивший на эту дорогу с каждым оборотом спирали приближался к тому, что гнездилось внутри. И тогда страх обуял меня, жуткий страх, какого не ведала я еще и не думала, что возможен подобный ужас.

Ведь из центра спирали истекала лютая злоба к людям, ко всему нашему миру, и страшной погибелью угрожала она пришедшим сюда.

И вдруг в мгновение ока все изменилось. Словно маска покрыла беспредельную мерзость. Исчез ужас, ему на смену пришло ожидание чуда и стремление к нему, туда, в сердцевину спирали. Но не обманули меня эти чары, ведь успела я узнать истинную сущность хозяина лабиринта.

На площадке перед колоннами неожиданно появился всадник на боевом коне, в кольчуге, при шлеме и с мечом у бедра. Спрыгнув на землю, он бросил поводья и, не позаботившись о коне, словно следуя какому-то зову, бросился ко входу в спиральный коридор…

Я попыталась крикнуть, встать между Элином и Воротами в темноту, что была страшнее самой смерти. Но не могла пошевелиться. Брат уже бежал между столбами…

– Элин! – крикнула я…

Чьи-то руки трясли меня за плечи. Я сидела, согнувшись над чашей… над пустой чашей. Луна светила по-прежнему ярко, но столбы и спираль исчезли.

Я поспешно повернула чашу к свету, думала – еще выше заползла черная тень! Ведь Элин уже вошел туда. Хватит ли моих сил, чтобы спасти его? Но пятно оставалось таким же.

– Что вы видели? – обеспокоенно спросил Джервон. – Мне казалось, что вы и впрямь увидели что-то ужасное, а потом, госпожа моя, вы позвали брата, словно пытаясь остановить идущего к смерти.

Джервон, конечно, знал об этих краях больше, чем я. Может быть, он знает, где находится эта спираль и как до нее добраться побыстрее.

– Слушай! – Я завернула чашу в платок и рассказала ему по очереди оба видения: первое – у окна и второе – нынешнее. – Где может быть такое место?

– Во всяком случае, не в Тревампере и не поблизости от него, – быстро ответил он. – Но закрытое на засовы окно… Что-то похожее я слышал. – Он потер лоб, пытаясь припомнить. – Окно… Никогда не открывающееся окно! Ну конечно же, крепость в ложбине Фроме! Есть старинная легенда, что из одного окна средней башни этой крепости можно увидеть дальние горы. И если случится с мужчиной такое, то в урочный час он садится на коня и уезжает… и никогда не возвращается. Как ни искали пропавших, даже следов их не удавалось найти. Поэтому господа в замке не живут, только стоит гарнизон. А окно это всегда крепко заперто. К тому же происходило все это во времена наших дедов.

– Возможно, в этой крепости вновь поселился кто-то из лордов. Разве не ты уверял меня, что мой брат обручен? Теперь, судя по тому, что я видела, он повенчан. И все-таки бросил свою госпожу, чтобы стремиться к этому!.. Скорее, в ложбину Фроме!

* * *

Итак, мы приехали в эту крепость, но встретили нас там весьма странно. И когда стража у ворот приветствовала меня как лорда Элина, я не стала ничего объяснять. Хотела сперва разузнать о брате побольше, а потом уже задавать вопросы. Я сказала, что ездила на разведку и все расскажу в должное время. Не слишком-то убедительно, конечно, но люди не возражали, они, казалось, рады были вновь видеть своего господина.

Молчал и Джервон. Только с удивлением глянул на меня и тут же отвернулся, согласившись с принятой мною ролью. Я немедленно воспылала великим желанием видеть благородную госпожу, жену мою. Я ведь была права, и Элин уже повенчался с госпожой Бруниссендой.

Мужчины улыбались, посмеивались и перешептывались. Я догадывалась, что их жесты имеют отношение к новобрачным, – верно, так заведено в мужских компаниях. Только один из приближенных, самый старший, сказал, что госпожа занемогла после моего отъезда и более не покидает своих палат. Тут изобразила я на лице великую озабоченность и пришпорила коня.

Наконец вошла я в ту самую комнату, что открылась мне тогда в раковине. И та же девушка лежала на постели, хотя рядом с ней теперь была женщина постарше, чем-то напоминавшая Ауфрику. Поэтому поняла я, что и она принадлежит к Мудрым.

– Элин! – Девушка вскочила, бросилась ко мне, даже одежды распахнулись… от слез распухли ее щеки, блестели на них свежие слезинки.

Но женщина смотрела только на меня, потом подняла руку и начертила в воздухе известный мне знак, и я, не успев подумать, ответила таким же.

Удивленно открылись глаза ее. Но Бруниссенда уже обняла меня, обхватила за плечи, называла именем брата, допытывалась, где я был и зачем ее покинул. Я слегка отстранила ее, ведь не мне – брату – было предназначено такое приветствие.

Тогда и она отстранилась, дикими глазами заглянула в мое лицо, ужас появился во взоре.

– Ты… ты изменился! Мой дорогой господин… что с тобой стало? – Пронзительно расхохоталась она и, не успела я перехватить ее руку, вцепилась в мое лицо ногтями, крича, что другим стал я.

Женщина быстро подошла к ней и, слегка повернув к себе, ударила по лицу. Прекратила рыдать Бруниссенда, лишь терла щеку да смотрела на нас и вздрагивала, если глаза ее обращались ко мне.

– Ты не Элин, – сказала женщина. А потом начала говорить нараспев, и слова эти я тоже знала. Но прежде чем закончила она заклинание, ответила я:

– Элис я. Разве не говорил он обо мне?

– Элис… Элис… – повторила Бруниссенда. – Но Элис его сестра, а ты мужчина, похожий на моего господина, и хочешь, злодей, обмануть меня!

– Элис я. Если говорил обо мне брат, то знаешь ты, что одинаково воспитывал нас отец. Владеть мечом и щитом мы научились еще в детстве. А когда выросли – расстались. Но есть между нами связь, и, когда узнала я, что в беде брат, бросила все и отправилась немедля на помощь, как сделал бы и он, если бы мне угрожала опасность.

– Но как… как ты узнала, что он уехал… пропал в горах? Вестников о несчастье мы не посылали. Старались скрыть это, чтобы не случилось чего пострашнее.

Говоря так, Бруниссенда искоса поглядывала на меня… частенько смотрели так на меня и другие женщины. И подумала я: хоть и в родстве мы теперь, придет время, когда ты станешь радоваться моему отъезду. Но раз уж выбрал ее Элин, помогу ей, пусть не перед ней мой долг, перед братом.

Пожилая женщина шагнула ко мне поближе, не отрывая глаз от лица моего, словно хотела прочесть по нему мою сущность.

– Правду говорите вы, госпожа, – медленно сказала она. – Лорд Элин говорил только, что мать и отец его уже умерли, а сестра живет в селении, приютившем вас с самого детства. Однако вижу я теперь, что мог он сказать и много больше и все-таки ничего не сказал.

Снова начертила она в воздухе некий знак, ответила я таким же, но и добавила кое-что, чтобы знала она, что не так уж плоха я в тайном знании. Кивнула она мне, сразу все поняв:

– Так, значит, дальновидение это было, госпожа. И вы знаете, где он теперь?

– Чары Древних, – сказала я ей, не Бруниссенде. – Черные чары, не белые. А началось все отсюда…

Отсутствующим взглядом смотрела на меня госпожа Бруниссенда, когда прошла я мимо нее к окну, и, хотя брат мой повозился уже с проржавевшими болтами и засовами, было закрыто оно, и следов не было ни на раме, ни на засовах, словно он и не подходил к окну. Но когда я положила руку на нижний засов, то услышала за спиной сдавленный стон и обернулась.

Прижав обе руки ко рту, съежилась у кровати госпожа Бруниссенда, лишь безумный ужас отражался в ее глазах. Вскрикнув еще раз, она упала без чувств на скомканное покрывало.

5

Проклятие Дома Ингаретов

Сразу же склонилась над ней Мудрая, а потом обернулась ко мне:

– Всего лишь обморок, но лучше бы не слышать ей ваших слов, боится она нашего знания.

– Но вы служите ей?

– Да, я ее приемная мать, и не знает она моих дел. С детства страшится она проклятия, что легло на весь род ее.

– Какого проклятия?

– Там, за ставнем… оно ждет, – показала она на окно.

– Что бы там ни было, я не из тех, кто теряет сознание. Но сперва, Мудрая, хочу узнать я ваше имя.

Она улыбнулась, в ответ улыбнулась и я; знали мы обе, что два имени у нее: одно для мира, другое – для тайного знания.

– Да, впрямь не устрашат вас ни слух, ни зрение. Что же касается имени… здесь я для всех дама Вирта… Но я еще и Ульрика…

– Дама?

Впервые заметила я, что была она не в яркой и пестрой одежде, а в чем-то сером и платок какого-то аббатства закрывал ее плечи и голову, оставляя открытым только лицо. Но слыхала я, что отвращают дамы свои лица от знаний Древних. И из аббатств, дав все обеты, более не выходят.

– Да, дама, – повторила она. – Война все смешала. Год назад разгромили Гончие Дом Канты, Дважды Рожденной. Мне удалось спастись, и я вернулась к Бруниссенде, ведь обеты приняла уже после ее обручения. А Канта сама когда-то посвящена была в древнее учение, так что дочери ее иначе смотрят на знания, чем в прочих аббатствах. Но мы обменялись именами… Или у тебя нет второго?

Я качнула головой. Напоминала она мне Ауфрику, хоть больше было в ней своего. Но поняла я, что ей можно верить.

– Благословили меня с первым именем, по обычаю народа моей матери…

– Ведьмы Эсткарпа! Но дана ли вам их Сила, ведь чтобы справиться с проклятием, нужна великая мощь?

– Расскажите мне об этом проклятии, ведь на Элина пало оно!

– Записано в старых книгах, что у родоначальника Дома Ингаретов, к которому принадлежит моя госпожа, была наклонность к странным познаниям, но не было терпения и воли следовать обычными дорогами. И потому совершал он такие поступки, о которых и помыслить не посмел бы благоразумный.

В одиночестве странствовал он по обиталищам Древних и однажды привез с собой жену из такого путешествия. В этой самой палате возлег он с нею. Но детей у них все не было. Лорд забеспокоился, ведь ему был нужен наследник. И решил он доказать, что не его вина в этом: завел на стороне сына, а потом и дочь и думал, что все останется в тайне. Может ли быть еще большая глупость, чем надеяться на это?

Однажды ночью пришел он к госпоже, жене своей, чтобы насладиться ею, и увидел ее в том самом кресле, сидя в котором вершил он суд над своими подданными. А перед ней на стульях замерли матери его детей с малышами на коленях, и обе, как зачарованные, не сводят с нее глаз.

Тогда обратил он свой гнев на жену, потребовал, чтобы отчет она дала в своих поступках. Улыбнулась та в ответ и сказала, что позаботилась о нем и, чтобы не приходилось ему впредь бродить ночами в непогоду для удовлетворения плоти, решила поселить этих женщин под своей крышей.

А потом она встала, тогда как он не мог даже пошевелиться. Сняла с себя богатые наряды, драгоценности, что дарил он, и бросила на пол. В рваные тряпки, лохмотья, осколки стекла и металла превратились они, едва коснувшись пола. Обнаженная и прекрасная, подошла она к этому окну и, затмив лунный свет, вскочила на подоконник.

А потом обернулась опять к Ингарету и сказала слова, которые люди помнят до сих пор:

– Ты будешь жаждать обладания, и уйдешь искать его, и сгинешь. Ты пренебрег тем, что имел. А за тобой придут другие, я позову их, и они тоже уйдут, и никто не вернется.

С этими словами она повернулась к окну и прыгнула. Когда освободившийся от удерживавшего его на месте заклятья лорд Ингарет подбежал к окну, внизу никого не было. Словно унеслась она в иной мир.

Он поспешно собрал приближенных, поднял на щите мальчика и назвал его своим сыном, а девочке как своей дочери дал ожерелье. После той ночи матери их слегка помешались и долго не прожили. Но господин более уже не женился. Лет через десять он вдруг уехал из ложбины Фроме, с тех пор его не видел никто.

И стало случаться, что вдруг выглянет кто-нибудь из мужчин в полнолуние в это окно… сам господин, или наследник, или муж наследницы – словом, тот, кто правит или будет править в замке, а потом вдруг уедет и сгинет навечно. Правда, в последние десятилетия никто не исчезал… только ваш брат.

– Если прошло много лет, значит жаждущая проголодалась. Есть ли у вас нужное для дальновидения?

– Вы решитесь попробовать прямо здесь? Но Темные Силы вили гнездо в этой комнате и…

Верно говорила она. Мне и самой казалось, что пробовать здесь дальновидеть опасно, но выбора не было.

– В лунной звезде, – предложила я.

Она кивнула и поспешно удалилась во внутреннюю палату. Я обернулась к вьючным мешкам, которые прихватила с собой. Достала чашу. Со страхом разворачивала я покрывало, боялась – вдруг почернела полностью чаша. И хотя тьма еще выше поднялась, узкая полоска – два пальца светлого серебра – еще блестела по краям. Возродилась надежда во мне.

Дама вернулась с широкой корзиной, в которой позвякивали горшочки и бутылочки. Первой достала она палочку белого мела, наклонилась, резкими, уверенными движениями начертила на полу у заложенного засовами окна пятиконечную звезду, по белой свече поставила в каждой вершине.

Сделала это, увидела в моих руках чашу и затаила дыхание:

– Серебро дракона! Откуда у вас, госпожа, этот знак Власти?

– Матерью и для матери была сделана она перед моим рождением. От чаши дано было имя мне и Элину. Из чаши пили мы и при расставании, а теперь несет она знак беды.

– Властью и Силой, госпожа, обладала ваша мать, коли сумела вызвать серебро дракона из небытия. Слыхала я про такое, но высока цена…

– Мать заплатила ее без слов, – с гордостью ответила я.

– Только имеющий мужество способен на это. Готовы ли вы? Я защитила вас, как умею.

– Готова.

Подождала я, пока смешивала она в чаше жидкость из двух бутылок. А потом встала в звезду, пока она зажигала свечи. И когда загорелись они ярко, услыхала я ее голос, шепчущий заклинания. Тихий, он доносился совсем издалека, словно за горным хребтом была она, а не рядом, так что рукой можно тронуть.

Но не отводила я взгляда от чаши, жидкость в ней покрылась пузырьками, пар повалил и коснулся моих ноздрей, но не отвернулась я, и сгинул пар, зеркалом стала чаша перед моими глазами.

Я словно парила в воздухе, быть может, меня несли крылья. Подо мной спирально завивались столбы. Все сужалась спираль и сужалась к центру. И там, внутри, были и не люди, а статуи, но словно живые. И стояли они тоже по спирали. Первый у центра, а другие подальше. И последним из них был…

Элин!

Узнала я брата, но и то, что пряталось внутри, узнало меня или, по крайней мере, почувствовало мое присутствие.

И не рассердилось, нет, скорее с презрением удивилось, что такое ничтожество, как я, тревожит вечный покой. Но еще чувствовало оно…

Напрягла я всю волю и оказалась снова в палате, меж горящих свечей:

– Вы видели его?

– Да. Я знаю теперь, где искать! Медлить нельзя!

– Сталь… оружие… не спасет его.

– Не сомневайтесь, я это знаю. Только в том надежда, что раньше не попадался жаждущей мужчина, неразрывно связанный с такой, как я. Она привыкла к победам и стала слишком самоуверенной, и это может оказаться для нее гибельным.

Лишь эта мысль да то, что никого из бывших повелителей ложбины Фроме не искала родством связанная с ним Мудрая, вселяли в меня надежду. Но времени уже почти не осталось. Если Элин пробудет в этой паутине еще чуть-чуть – только каменное изваяние останется от него.

– Можно ли незаметно выйти из крепости? – спросила я.

– Да. Вы отправитесь прямо сейчас?

– У меня нет выбора.

Она дала мне с собой кое-что из своих припасов: травы, два амулета. А потом отвела меня к потайному ходу внутри стены, сделанному на случай осады.

Дама приказала служанке привести коня. Так отправилась я на рассвете, на коне и в кольчуге, следуя тонкой нити, протянутой моим дальновидением. Далеко ли ехать, я не знала, поэтому старалась торопиться, ведь время теперь было моим врагом. Я проскользнула незамеченной мимо дозоров лишь потому, что знанием Мудрой отвела от себя их взгляд. Наконец дорога вывела меня в дикие места, лабиринт расселин здесь был покрыт густым кустарником, поэтому частенько приходилось спешиваться и мечом прорубать дорогу.

Продравшись сквозь очередные заросли, я отдыхала, положив руку на седло, прежде чем вскочить на фыркающего коня. Тут я заметила, что за мной следят.

Я бы не удивилась, если бы в кустах оказались разбойники. Или если бы кто-то из крепости решил проследить путь своего господина, удивленный долгим его отсутствием и столь быстрым отъездом. Но кто бы то ни был, он мог задержать меня, и угроза Элину лишь возросла бы.

Но в такой чащобе, по крайней мере, можно было укрыться в кустах, выследить преследователя и взять его врасплох. Достав меч из ножен, поставила я коня за кустом, таким густым, что даже осень не сделала его крону прозрачной для взгляда. И стала ждать.

Шедший за мною ходить по лесу был мастер. Подумала я о брате, как он ездил на битву рядом с теми, кто разил врага с тыла. Осторожный преследователь мой, которого я не заметила бы, не спугни он случайно птицу, оказался Джервоном.

Джервоном, о котором я почти позабыла в крепости! Но почему он здесь? Он же хотел искать войско своего лорда?

Я шагнула из-за куста:

– Что ты ищешь на этой дороге, мечник?

– Дороге? – Лицо его смутно белело под шлемом, но заметила я, что изумленно дернулись вверх его брови. Он всегда так удивлялся, хотя не часто приходилось ему удивляться во время нашего странствия. – Я бы не назвал эту чащобу дорогой. Но, может быть, глаза врут мне? А что касается того, что я здесь делаю, разве не говорил я уже, что в наше время опасно ездить поодиночке?

– Но ты не можешь ехать со мной!

Должно быть, я прикрикнула на него. Чувствовалось в нем упрямство, а моя дорога вела вперед, к битве, да такой, которой, быть может, не мог он даже представить и в которой мог оказаться врагом, а не другом.

– Будь по-вашему, езжайте вперед, госпожа…

Он согласился с такой легкостью, что разгневалась я:

– А ты будешь плестись сзади! Говорю тебе, Джервон, тебе не место в этой битве. Я вооружена искусством Мудрых. А биться мне суждено с проклятием Древних, которое и сейчас может сразить любого мужчину.

Правду сказала я ему, иначе нельзя было убедить его остаться.

Но не изменилось лицо его.

– Разве не знал я всего этого, ну пусть и не всего, с самого начала? Что же, бейтесь заклятьями, но за эту землю еще воюют, и, кроме ваших заколдованных мест, в глуши попадаются и озверевшие люди. Что, если на вас нападут стрелой или мечом, когда ваш ум и силы будут отданы колдовству?

– Ты же не присягал мне. У тебя есть свой господин. Попытайся лучше найти его, как того требует долг.

– Пусть я не присягал вам, госпожа Элис, но поклялся себе, что буду прикрывать вашу спину по дороге туда. И не пытайтесь наложить на меня заклятье, чтобы подавить мою волю. Вот что дала мне дама в крепости.

Из-за воротника кольчуги достал он анх, крест в виде буквы «Т» с петлей сверху, сверкнувший лунным серебром. И я поняла, что он прав. Не затратив на это тех сил, что могут мне пригодиться позднее, не осилю я этого оберега. Но анх защитит его и там, где мы будем. Удивилась я, правда, что дама следом за мной послала его, воина, не искушенного в умении Мудрых.

– Пусть будет так, – согласилась я. – Но поставлю тебе одно условие: если почувствуешь ты принуждение извне, сразу скажи мне. Есть заклинания, что могут друзей сделать врагами и открыть дорогу великой беде.

– На это я согласен.

Вот почему остаток дня ехала я не одна. А когда наступил ранний осенний вечер, мы остановили коней на гребне хребта меж двух острых скал и спешились.

– Вы знаете, куда ехать?

Днем Джервон молчал, и, если бы не конский топот позади, я могла бы и забыть о том, что он едет следом.

– Меня тянет туда.

Я не стала объяснять подробнее. Слишком уж явным стало теперь ощущение ожидания впереди меня, беспокойство, томление, словно спало нечто глубоким сном, а потревоженное нами – проснулось. И куда мне было до Древней при всех моих скудных познаниях.

– Где мы – еще далеко или уже рядом? – спросил он.

– Близко уже, а это значит, что ты должен остаться здесь.

– Вспомните-ка, что́ я вам говорил. – Он положил руку на анх. – Я следую за вами.

– Но здесь ведь не встретишь людей… – начала я и по глазам его поняла, что не могут мои слова поколебать его решимость. Лишь меч или заклинание могли бы остановить его. Удивилась я такому упрямству, потому что не было для него причины. – Ты не понимаешь, перед чем мы предстанем. – Все свое терпение вложила я в голос, предупреждая его. – Нам придется иметь дело не с врагом, чье оружие – меч и мощь рук. Чем сражаются Древние, ты даже не в силах представить…

– Госпожа, тот, кто видел, во что превратило Дорн оружие Гончих, не может пренебречь любимым оружием, – с оттенком шутки сказал он. – И еще: ведь после того дня я живу не своей жизнью, по справедливости мне следовало бы умереть рядом с теми, кого я любил и чью судьбу разделял до проклятого дня. Поэтому не дорожу я жизнью, ведь не мне принадлежит она теперь. Но еще не видел я, как бьются Мудрые с неслыханными и невидимыми силами, о которых вы с таким знанием говорите. Если они близко – в бой!

И столько было решимости в его словах, что не сумела я ему ответить. Только слегка спустилась пониже, чтобы разведать путь. Неясны в потемках были очертания долины, куда нам надлежало идти, хотя свет трепетал еще на вершинах.

Внизу сумела я разглядеть дорогу Древних, не дорогу даже, а скорее тропку, что вела в нужную сторону. Узкой она оказалась, только иногда могли мы ехать рядом. Привела тропа нас в лес и зазмеилась среди деревьев такой толщины, что было ясно: не одно столетие росли они здесь.

Очень тихо было в этом лесу, время от времени бесшумно облетали с ветвей листья, еле заметные в полутьме, но не слышно было ни птиц на деревьях, ни мышей в опавших листьях. И крепла во мне уверенность: медленно-медленно просыпалось впереди Нечто.

– Нас ждут, – шепнул Джервон, и тихий его голос криком отозвался в этом лесу. – За нами следят…

Значит, он тоже способен чувствовать это. Но пока еще не было никакой угрозы, просто ощущение, что наше приближение заметили.

– Я ведь предупреждала… – В последний раз попыталась я заставить Джервона вернуться, пока еще не поздно. – Наши битвы – не битвы мужей. Да, за нами следят. И чем все это кончится, я не могу сказать.

Вновь промолчал он. Не смогла я убедить его повернуть назад.

Так вилась меж деревьев тропинка, что даже я потеряла всякое чувство направления. Но не потеряла ту нить, что вела меня к лабиринту, и знала, что приду туда. Наконец из темноты деревьев выбрались мы на залитую лунным светом равнину. И там увидела я то, что явило мне дальновидение: спираль колонн. Снежно-белые, словно покрытые инеем, высились они на равнине.

Позади меня вдруг вскрикнул Джервон, я обернулась и застыла от изумления. Как бриллиант блистал на его груди анх, словно и не из лунного серебра был отлит он. Всю силу его пробудило к жизни то, что гнездилось в центре спирали.

Вдруг тепло стало колену, и увидела я, что засветилась правая седельная сумка. Расстегнула я застежку на ней, достала чашу. Только тоненькая полоска серебра еще блестела у обода кубка – так мало времени у меня оставалось. Но и эта малость уже сокращалась. И с каждой минутой становилась все меньше и меньше.

– Останься здесь, – приказала я.

Послушается он или нет – его дело, но все свои силы должна я теперь сосредоточить на Элине, на предстоящей битве. Джервон сам выбрал свою судьбу и теперь должен быть готов к тому, что ему предстоит.

С чашей в руке шла я вперед, стиснув в другой руке посох из очищенного от коры рябинового ствола, вымоченного в соке ее ягод и пролежавшего ночь в полнолуние в обители Древних, что заставила меня взять с собой дама. Легок был этот посох по сравнению с мечом на поясе. Но и меч не отстегнула я. Ведь выкован он был из металла, что мать с отцом принесли из заклятого места, и тоже обладал оградительной силой.

Так с посохом и чашей, понимая, что в одиночестве суждено мне биться в центре спирали, миновала я первый столб и вступила на извилистую дорогу.

6

Каменное поле

Поначалу словно речной поток подхватил меня и понес. А потом оттолкнул и бросил. Там, в сердцевине, должно быть, почувствовал некто, что не зачарована я зовом, как другие, и затих, размышляя. А я тем временем все шла вперед, как щитом, оградившись чашей, и посох к бою, как меч, приготовив. А потом…

Велика была сила натиска, хоть я и готовилась к этому с самого начала. Пошатнулась я, как от удара, но удержалась, не пала на колени, не отступила. Словно со страшной бурей боролась.

Не шагами, а малыми шажками переступая, напрягая все силы, шатаясь, продвигалась я вперед. Подавила я в себе неуверенность, заставила думать только о том, что предстоит еще сделать. Ведь страх, если ему поддаться, мог оставить меня беззащитной.

Лишь малая искра надежды у меня оставалась. Не встречали мы с Ауфрикой ничего сильнее противостоящей мне ныне Силы, но теперь знала я: не посвященный адепт породил ее…

Такая была у этой Силы мощь: за долгие годы никто не сумел противостоять ей, а потому уверенность в себе только крепла от века к веку. Но я не боялась – билась, не отступала и упорством своим могла пошатнуть ее веру в себя.

А еще я открыла, что, хоть стояли столбы поодаль друг от друга, была между ними преграда и изнутри спирали нельзя было посмотреть наружу. Итак…

Чуть не попалась я в простейшую из ловушек. Попеняла себе за невнимание. Устремившись вперед, позабыла о ритме движений, шла так, как шли ноги, а ритм этот служил не моим целям. Тогда без промедления стала я менять походку: широкий шаг следовал за коротким, приходилось и в сторону ступать, и даже подпрыгивать, чтобы ни разум, ни тело не смогла заворожить неведомая Сила.

Приготовилась я отразить новый натиск. Дважды пыталась она поразить меня и дважды не сумела. Значит, третий удар должен стать самым тяжким.

Вдруг померк свет луны. Но темнее не стало: как гигантские свечи, полыхали огненные столбы. И в этом бледно-зеленом свечении словно пятнами мерзкой болезни покрылись мои руки. Подавила я отвращение. Ведь двумя факелами горели в моих руках посох и узкая полоска по ободе кубка, синевой отливал их свет, белым пламенем тех свечей, что используют Мудрые для защиты от Древних.

Начался новый натиск: меж зловещим светом горящих столбов появились гадкие рыла, твари сплетались, кружили, скользили… Только Тьма могла породить эту мерзость! Но не отвела я глаз от чаши и посоха, осилила искушение, выдержала и это испытание.

Навалилось недоброе и на слух. Знакомые голоса кричали, молили, шептали, просили, чтобы я повернула обратно.

А поразив и глаза мои, и уши, попыталась эта Сила вновь убаюкать меня ритмом движений. Словно воин, окруженный врагами, отбивала я удары нескольких мечей сразу.

Но не могла злая Сила преградить мне дорогу, и шла я вперед.

И вдруг всё: наваждения, зов и давление ее – разом прекратилось. Но не было это ее поражением, только отступила она.

Завлекала меня повелительница здешних мест к центру спирали, собирала все свои силы, чтобы внезапно обрушить их на меня и победить. Воспользовалась я этой передышкой и пошла вперед быстрее.

Так пришла я в самый центр паутины, которую соткала… или же где поселилась та, что прокляла лорда ложбины Фроме. Там меня уже поджидали. Вереницей стояли мужчины, обратившись лицом к центру спирали. Двенадцать я насчитала, и последним стоял Элин!

Не было ни в одном из них искры жизни. Они были подобны статуям, настолько совершенным, что им требовалось только дыхание и тепло, чтобы стать людьми, но и того и другого им недоставало. Взглядами, как тяжкой цепью, прикованы они были к центру спирали, туда, где высилось подобие круглого трона, а на нем…

Сгустился туман, соткалась из него фигура женщины, нагой и прекрасной. Подбросила она вверх обеими руками дивные волосы, но не упали они книзу, не опутали обнаженное тело покрывалом, но хищными щупальцами заколыхались над головой. Серебрилось в лучах луны белое тело, серебрились и тонкие пряди, лишь глаза ее были темные, как две гнусные ямы, в которых таилась невыразимая мерзость.

Прекрасна была она, совершенна, а еще было в ней нечто, неотразимое для мужчины. Воплощением женственности была она, женской сущностью, обретшей плоть.

А потому не тянуло меня к ней… отталкивало. Ведь все, что заставляет женщин подозревать, ревновать, ненавидеть друг друга… все это тоже воплотилось в ней. И только тогда поняла она, что не мужчина я, невзирая на сходство. А поняв, обрушила на меня жар ненависти. Но готова я была и, подняв перед собой чашу и посох, отразила натиск. Ее волосы извивались, тянулись ко мне, словно пытаясь удавкой захлестнуть мое горло.

А потом она рассмеялась.

И было в этом смехе презрение. Словно королева увидела, что последняя служанка решила оспорить ее власть. Так уверена была она.

Подняла она руки к голове, вырвала прядь волос. В руках они разгорались все ярче, как раскаленный металл. Сплела из них веревку.

Но не стала я праздно ожидать ее удара. Слыхала я и о таких чарах. Так начинался приворотный заговор… бояться его не приходилось, но оборотная сторона любви – ненависть, а она – убивает.

А потому я запела, но не громко, почти про себя. И словами своими сковывала каждое движение серебряных этих пальцев, словно она плела, а я – расплетала.

Понимала я, кто она и кто я, знала, что не встречалась еще с подобною колдовскою Силой. Но смогла же я понять ее заклинания, а это хоть и немного, но все же склоняло чашу весов в мою сторону. Ведь боялась я битвы с адептом, но лишь знанием Мудрых противостояла она мне. Конечно, быть может, это только начало и последующие заклинания будут сложнее и сокрушат мои силы.

Петлю закончила она, но все не бросала, пристально глядя на меня провалами глаз. Заметила я при этом, что стал слабеть исходящий от нее аромат женственности.

Пропала красота, ослаб зов плоти, руки удлинились, груди присохли к ребрам, в обтянутый кожей череп превратилось прекрасное прежде лицо. И лишь волосы не изменились.

А губы презрительно усмехались. И тут она впервые ударила меня словами, но произносила она их или просто возникли они у меня в голове, я не знала.

– Смотри на меня, ведьма, смотри, увидишь себя. Такая ты для мужчин!

Неужели она хотела поймать меня на тщеславии?.. Или она совсем не знает женщин… и думает победить с помощью этого? Кто же примет всерьез этот булавочный укол?

Нет, слова ничего не значат. Важно видеть веревку!

– Ну, какой же мужчина заинтересуется тобой…

Искусительница замерла. Голова ее поднялась, глаза отворотились от меня, даже руки опустились, и волосяная веревка повисла. Она словно прислушивалась, но я не слышала ничего.

Снова изменился ее облик, вернувшаяся красота округлила тело, стала она вновь желанной гостьей в постели любого мужчины. Опять рассмеялась она:

– Ведьма, я недооценила тебя. Похоже, что уж один-то за тобой увязался. Но жалость какая, все придется отобрать у бедняги. Дивись, ведьма, на Силу…

Тряхнула она головой, и потеплело у меня на душе. Поняла я, как беспечна она: имя свое чуть-чуть не назвала! А назови она его – погибла бы бесповоротно. Давно не встречала она ничьего сопротивления и потому-то и стала безрассудной. Выходит, следует мне быть внимательной, использовать каждый ее промах.

– Обернись и посмотри, ведьма, – скомандовала она. – Посмотри, кто идет на мой зов, подобно всем этим глупцам.

Не было мне нужды поворачиваться к ней спиною. Раз Джервон пошел со мной, сам и должен он встретить судьбу. Не ему отвлечь меня от битвы с Серебряной женщиной. Я скорее услышала, чем увидела, как он скользнул рядом со мной. Не отводя глаз от Древней, боковым зрением заметила я его руку: в ней был меч, и острием был он обращен к той женщине.

Она ласково запела, но ложь была в нежной и женственной песне. А потом она простерла к нему руки, не выпустив, впрочем, волосяную веревку. И даже мне, женщине, были ясны ее чары – обладала она всем, чем только можно привлечь мужчину.

Джервон шагнул вперед.

Разве могла я упрекнуть его, тут бессилен был даже блиставший на его груди анх… Слишком уж могучей, неотразимой была ее женственность.

И эта безграничная власть неожиданно пробудила во мне гнев, словно Серебряная женщина грозила отобрать у меня все самое дорогое. Но Мудрой была я, а потому и тело, и чувства мои оставались покорными разуму.

Она что-то говорила, ворковала, манила Джервона поближе. Меч его дрогнул, острие опустилось к земле, свободной рукой он ухватился за талисман, потянул за цепочку, словно чтобы сорвать его и отбросить. Но, кроме покорности ее чарам, чувствовалось в нем и что-то еще.

Сильна была она. Но он противился ей! И не в последнем отчаянии, вдруг осознав грядущую гибель, как, должно быть, все остальные, стоящие рядом, нет! В глубине себя сознавая, что не ею хочет он обладать!

Как сумела я это понять, не знаю, может быть, потому, что и она почувствовала это. Протянула она к нему руки, изнемогая от страсти, словно его-то и ждала всю свою жизнь. А он более не рвал анх с груди, он вцепился в него, как в последнюю опору; будто якорь в бушующем море спасал его амулет.

И тут, как я и ожидала, веревка петлей взвилась в воздух, но не ко мне она летела – к Джервону, словно его упрямое сопротивление спутало все ее планы.

Я была наготове и кончиком посоха перехватила петлю. Удавом стиснула она чистую древесину посоха, точно был он человеческой плотью. Но тут же обнаружилась ошибка, и ослабла хватка, и скользнула петля вниз к моей руке.

Раскрутив посох, отбросила я распустившую кольца веревку обратно. Упала она рядом с камнем, на котором стояла Древняя, развернулась и змеей поползла к нам с Джервоном. Но Серебряная женщина уже плела новую петлю из своих локонов, быстро мелькали теперь ее пальцы, без высокомерной лени, как в прошлый раз.

Сил Джервона хватало теперь лишь на то, чтобы стоять; острием меча он опирался о камни, другая рука крепко сжимала анх. Не мог он иначе защититься от ее колдовства. И биться с нею мне опять предстоит одной. Но мое положение стало хуже, ведь часть сил придется уделить на защиту Джервона.

Защищать ли его? Поколебалась было решимость моя, но тут же рассердилась я на свою слабость. Не было у меня выбора. Коль суждено Джервону пасть от ее волхвований, пусть будет так, но и разум, и силы целиком должна я отдать последней схватке с Серебряной.

Сплела она новую веревку, но на сей раз не бросила, разжала руку, и медленно скользнула веревка на камни и следом за первой поползла к нам. Улыбалась Серебряная и принялась за третью веревку, а те две, словно змеи, ползли к нам.

Да, могли они одолеть нас, но воспротивилась я. Засунула чашу за пояс и выхватила меч, что выковал мой отец из слитков древнего металла.

Темным оказалось его лезвие, как беззвездная ночь, ни искорки света не отражалось от него. Никогда не бывал он таким прежде, случалось мне обнажать его и раньше, и всегда не отличался он от прочих мечей. Теперь же – словно из ночи его сковали.

Положила я его на плиты, оградилась лезвием от подползающих петель. И не знала, защитит он меня или нет. Одни тайные Силы можно отвратить металлом, а другие съедят даже сталь. Тайна окутывала происхождение меча, но доверилась я родителям, знали они ему цену.

Снова взяла я чашу и оградилась еще и посохом. Но теперь приходилось мне следить и за женщиной, и за веревками, теперь уже три их приближались, а она начинала плести четвертую.

Змеясь, подползала к лезвию первая, изогнулась, готовясь ударить, коброй откинулась назад, подняв один конец, словно голову… Но будто преграда была перед ней, не могла она ее перелезть, прикоснуться не могла. Полегчало у меня на сердце, значит и меч был защитой.

К моему удивлению, шевельнулся и Джервон, тяжело, рывками, едва одолевая вес своего тела, поднял он меч и рубанул по подобравшейся веревке. Попыталась она охватить меч, взобраться по нему, но, потеряв силу, отпала. Значит, и сталь ограждала.

Почти все безжизненные мужские фигуры вокруг нас были в броне, но мечи оставались в ножнах. Должно быть, они и сообразить не успели, что придется биться за жизнь, так сильны были ее чары.

Словно разъяренная пантера, зашипела Серебряная. Метнула в меня четвертую веревку, но посох мой зацепил петлю и отправил обратно. И в этот миг поняла я, что пора и мне переходить в атаку.

Взяла я посох, как копье на охоте, и метнула его прямо в грудь Серебряной. Охнула она и, словно щитом, заслонилась волосами. Глубоко вошел в них посох, пряди вокруг него таяли и исчезали. Но сумела она отразить силу жезла из рябины, упал он к подножию ее камня и переломился. И все же половину волос ее уничтожил.

Быстро подхватила я меч с каменной плиты, а Джервон с неимоверным усилием, словно свинцом налиты были руки и ноги его, неуклюжими взмахами рубил оставшиеся веревки. Но скованы были его движения, и могли они одолеть его, однако не было у меня времени помогать Джервону. Только о поединке должна была я думать, о битве, в которой могу и погибнуть. Перепрыгнув через последнюю ползущую веревку, побежала я к постаменту; не веревки вила теперь женщина, а рвала волосы горстями и кидала навстречу мне дымовой завесой.

Двумя взмахами меча рассеяла я этот полог и встала перед ней. Не была она более прекрасной, черепом вновь стала ее голова. Губы исчезли, обнажились страшные зубы, руки не к волосам протянулись – ко мне. И пока я смотрела на нее, выросли, страшными когтями стали пальцы, готовые рвать и терзать мое тело.

Вверх и вперед ударила я мечом, и словно в пустоту пришелся удар мой. А она была на своем месте, готовясь вцепиться мне в горло. Снова ударила я. И поняла я: она – иллюзия, а сущность ее в другом месте. И я должна найти ее, иначе проиграю битву.

Громко вскрикнул вдруг Джервон: две веревки разрубил он, но третья, обхватив его ногу, взбиралась все выше и выше.

Помочь ему я не могла… Где же Древняя?

Ясно, она укрывалась здесь, в центре спирали, не сомневалась я в этом. Иначе не такой силой обладала бы она в этом месте.

Та, что недавно была красавицей, не покидала камня; вытянув когтистые лапы, она наклонила голову. Немыслим был такой поворот для человеческой шеи, но она по-прежнему буравила меня глазами, которые не были похожи на глаза. Рот ее яростно скалился, с каждым мгновением теряла она человеческий облик; ярость, словно в зеркале, отражалась в ее теле.

Теперь я убедилась, что не может она сойти с камня, только колдует, стоя на нем. Значит, не упуская ее из виду, могла я поискать, где сокрыта она, и поразить ее насмерть или прогнать.

Мимо безмолвных фигур ее жертв двинулась я к колоннаде. Медленно, вдоль колонн, обходила я камень, не отрывая взгляда от Серебряной.

Она подняла руку к лицу – страшные когти на них растаяли, – плотно обхватила вновь появившимися пальцами нечто драгоценное. А потом поднесла руки ко рту и нежно подула на них, словно пытаясь согреть.

Что-то придумала она теперь, битва не кончилась, но еще не могла я понять, каким будет новый удар.

Обе руки подняла она перед собою, а на них нечто… Подобных существ не видала я прежде, только сразу поняла, что оно из Сил зла. Когтистые крылья летучей мыши были усеяны мерзкими пятнами, на маленькой голове рожки, острое рыло. Раскаленным углем реяла тварь над моей головой. И огненной искрой вдруг взлетела она, поднимаясь все выше и выше. Я ждала, что она ударит, но тварь куда-то исчезла. Я не знала, когда и с какой стороны она вернется. И все же ожидать больше не могла и потому решила продолжить поиски. Обходила я одну колонну за другой, а Серебряная все следила за мной, и зубы ее заострились клыками, а ухмылка сулила смерть.

Теперь, когда посох сломался, все надежды мои были на чашу. Ее Сила должна была почувствовать и источник той Силы, что воплощалась в женщину. Но не становился ярче серебряный ободок у края.

Так обошла я все столбы. Значит, очевидное – правильно и источник Силы под камнем, на котором стоит она. Но как поднять или опрокинуть его?..

Я оказалась за спиной Джервона. Ноги его теперь были опутаны не только третьей веревкой, но и волосами, которые Серебряная бросала в нас. До живота они еще не поднялись, его руки свободны. Лишь вдвоем можно опрокинуть камень… поняла я. Но сможет ли он, сумеет ли помочь?

Вдоль и вокруг тела Джервона провела я кончиком меча, и сгинули путы. Он обернулся. Бледный, лицо застыло, словно у тех, неподвижных, но глаза были живы.

– Ты должен помочь мне перевернуть камень.

Я слегка подтолкнула его мечом в спину.

Он поежился, сделал неуверенный шаг.

И все время должна была я помнить о крылатой алой твари, взметнувшейся в воздух. Выжидает ли она, чтобы напасть врасплох, или вестником помчалась куда-то звать помощь.

С огромным усилием Джервон делал уже второй шаг. Так медленно шел он, словно не живое – каменное тело повиновалось моим словам. Я вновь положила чашу за пояс, ухватила его за руку и кончик меча его воткнула в щель между плитами и постаментом.

Мимо лица Джервона промелькнула рука с уродливыми когтями, но уберег его анх – остался он невредим. В ту же щель воткнула я и собственный меч, крикнула, всеми силами души надеясь, что сумеет он выполнить мой приказ:

– Подымай!

Обеими руками ухватилась я за рукоятку. И в этот миг свалилась с небес алая тварь, в мои глаза метила она. Отдернула я голову, но милостью Сил, которым так долго служила, не выронила меча.

Огнем ожгла тварь мою щеку, взвизгнула рядом, шипя. Но все готова была я забыть ради камня, важен был только камень. И он шевельнулся!

Всю свою Силу собрала я и крикнула:

– Сильнее, Джервон!

И под напором наших мечей наклонился камень. А тварь металась над нашими головами, и Джервон вдруг, тоже охнув, отдернул голову. Но мы справились с камнем: на мгновение застыл он, потом рухнул вниз и откатился.

7

Светлое серебро

И следа не осталось от той, что грозила нам с камня. Но крылатая алая тварь яростно бросилась ко мне. Отшатнулась я, прикрыв глаза ладонью, но меч в руке удержала и ткнула им вниз, в то место, которое было под камнем. Раздался стон. Ненавистная тварь исчезла.

Я стояла над неглубокой ямой. В ней был металлический горшочек, но пронзила я его острием меча, словно был металл мягче глины. Что-то текло из него, и в текущем сплаве растворился сам горшочек, а потом вдруг исчезла и вся жижа, словно в землю впиталась.

Задрожали под ногами каменные плиты, стали трескаться и ломаться в щебень, сперва у ямы, а потом, как волнами, покатились, удаляясь все дальше от ямы, словно бы все века, незаметно пролетевшие над этим местом, вдруг нестерпимой тяжестью навалились на него, дробя камни.

Волна щебня докатилась до ног первого из мужчин. Он поежился, шевельнулся. И вдруг броня его покрылась ржавчиной, гулко грохнули об нее кости, и, смешавшись воедино, все разлетелось на мелкие кусочки и упало на вздыбившиеся камни.

Так было и с остальными. Волна времени поглощала стоящих, срывала с них видимость жизни и катилась все дальше.

– Мертвецы! – сказал Джервон.

Я обернулась к нему: он с живостью озирался вокруг, сковывавшая его тяжесть исчезла, вернулось сознание.

– Да, мертвы, и давно! А теперь мертва и эта ловушка.

Рядом вверх рукоятью стоял мой меч, горшок бесследно исчез, и теперь меч был воткнут острием в землю. Я ухватилась за рукоять и потянула – острия не было, от него осталась тонкая сосулька, будто меч погрузили в кислоту. Не меч, три четверти меча держала я в руке. Я вложила искалеченное оружие в ножны и удивилась мощи той Силы, что была заключена в горшке.

Элин! Я почти забыла, за кем пришла сюда! Резко отвернулась я от ямы и посмотрела туда, где позади всех пленников стоял мой брат. Он шевельнулся, неуверенно поднял руку ко лбу, попытался шагнуть и споткнулся о кости и доспехи одного из своих менее удачливых товарищей. Я рванулась к нему, готовая поддержать. Он моргал, оглядывался по сторонам, словно только что спал и видел сон, а проснувшись, обнаружил, что был тот сон явью.

– Элин! – Я ласково прикоснулась к его плечу, словно утешая проснувшегося с криком ребенка.

Он медленно обернулся ко мне.

– Элис? – спросил он, не веря своим глазам.

– Элис, – подтвердила я, взяла его за руку и вытащила из-за пояса чашу.

Черная пелена исчезла. Серебром сверкала чаша в лунном свете, как в ту ночь, когда была сотворена.

– Чаша из серебра дракона?

– Да, по ней увидела я, что ты в беде… а потом чаша привела меня сюда…

Тут он вновь оглянулся. Волна разрушения прошла еще дальше. Погасло призрачное свечение столбов, большинство их упало, развалилось на мелкие крошки. Улетела отсюда Сила, что удерживала все вместе.

– Где… где мы? – озадаченно хмурился Элин.

И подумалось мне: а помнит ли он, что с ним случилось?

– В сердце проклятия Ингаретов. Оно пало и на тебя…

– Ингаретов! – Хватило и одного слова. – Где Бруниссенда, жена моя?

– В надежной крепости ложбины Фроме.

Горько было мне слышать его слова, словно шагнул он куда-то… не шагнул – отпрянул… но рука моя пока держала его руку.

– Я не помню, – неуверенно пробормотал он.

– Это не важно. Теперь ты свободен.

– Теперь мы все свободны, госпожа! Но нужно ли нам задерживаться здесь?

Джервон стоял рядом со мной. Обнаженный меч был в его руке, он внимательно оглядывался по сторонам, словно повсюду были враги и за любым придорожным кустом мог таиться вооруженный воин.

– Сила покинула это место. – Я была уверена в этом.

– Но одна ли она здесь? Лучше – по коням и назад… Так будет спокойнее.

– Кто это? – спросил Элин.

Ошеломление, судя по краткости речей, еще не оставило его, и я с готовностью ответила:

– Это Джервон, маршал Хавердейла, отправившийся со мной выручать тебя. Его мечом мы добыли победу в этой битве с Силой проклятия.

– Благодарю вас, – отсутствующим голосом произнес Элин.

По всему было видно, что не оправился он еще от власти проклятия и не отдает себе отчета во всем происходящем; простить следовало краткость слов благодарности. Но жутковато стало мне.

– А далеко ли отсюда ложбина Фроме? – Тут голос Элина ожил.

– В дне езды, – ответил Джервон.

Не могла я больше вымолвить ни слова. Ведь вся Сила моя ушла на битву с Серебряной, а сейчас Элин был на свободе. Одолела меня вдруг усталость, разом навалилась на плечи, словно пришло ее время. Но крепкая, как стена крепости, рука обхватила меня за плечи.

– Поехали. – Элин повернулся, он уже был готов.

– Не сейчас, – приказом прозвучал голос Джервона. – Целый день госпожа, сестра ваша, ехала вчера сюда без отдыха, а потом тяжко билась всю ночь, чтобы дать вам свободу. Не по силам ей сейчас ехать!

Элин нетерпеливо оглянулся. С детства знакомое мне упрямство застыло на его лице.

– Тогда я… – начал он и замолк, а потом кивнул. – Хорошо.

Притворялся ли он, не знаю. Сморила меня усталость, и не разбирала я ничего. Не помню, как вышли мы из руин спирали. Ничего больше не помню, только мягкий мешок под головой, укутавший меня меховой плащ, подарок Омунда, да твердую руку и заботливый голос.

Разбудил меня соблазнительный запах жареного мяса. Сквозь полузакрытые веки увидела я перепляс язычков огня на сучьях, а над углями сбоку на прутьях жарились небольшие тушки лесных птиц, дичи изысканной и достойной пиршественного стола любого из лордов Вестдейла.

Скрестив ноги, Джервон, без шлема, в спускавшемся на плечи кольчужном подшлемнике, скептически поглядывал на жарившихся птичек. Где Элин? Я огляделась, но брата у костра не было. Я приподнялась на локте и выкрикнула его имя.

Джервон быстро встал и склонился ко мне.

– Элин? – опять крикнула я.

– Беспокоиться не о чем, жив и здоров, уехал с рассветом. Торопился к подданным и к жене.

Я еще не совсем проснулась, но чем-то обеспокоил меня его голос.

– Но ведь вокруг опасности, ты же сам говорил, что ездить в одиночку безрассудно, а втроем… – бормотала я.

– Он мужчина и воин. И он решил ехать. Разве должен был я остановить его силой? – тем же тоном спросил он.

– Не понимаю…

Мое беспокойство росло. Джервон резко встал, отвернулся к огню, так что я видела лишь его скулу, твердый подбородок, узкую полоску рта.

– И я тоже, – с жаром отозвался он. – Ту, что победила бы ради меня в такой битве, я бы никогда не покинул, а он все распинался о своей госпоже. Как же попал он к этой, Серебряной, если бы и впрямь думал о своей Бруниссенде столько, сколько говорит?

– Может быть, он забыл все, не помнит. – Я откинула плащ. – Иногда так бывает. И не было у него сил противостоять Серебряной, когда подпал он под заклятье. Вспомни, какова она была… Если бы не анх, ты тоже не устоял бы.

– Хорошо! – Возмущение еще не угасло в голосе Джервона. – Может, и правда на его месте любой мужчина поступил бы так же, но не этого ожидал я от вашего брата. И… – Он заколебался, явно не решаясь произнести, что хотел. – Госпожа, не ждите… Впрочем, быть может, я вижу обнаженные мечи там, где они в ножнах. Не хотите ли поесть?

Меня больше занимало, что́ он думал. Но что-то мешало спросить его об этом, да и голод одолевал. Я протянула руку к самодельному вертелу и принялась отрывать зажаренное мясо от косточек.

Так долго я проспала, что закончили мы завтрак уже к полудню. Джервон привел коня. Значит, Элин взял второго! Такое даже не могло прийти мне в голову, и поведение брата стало казаться мне все более странным.

Я не стала противиться, когда Джервон настоял, чтобы я села в седло. Но решила, что мы будем ехать по очереди, как подобает друзьям.

И все же в пути только об Элине думала я. И только о том, как он бросил нас. Должно быть, ум его был порабощен теперь одной лишь мыслью о молодой жене. И если Бруниссенда столько значила для него, только рядом с ней мог надеяться он вновь обрести безопасность. Нет, чем бы ни было вызвано это поспешное бегство, следствием колдовства оно было, а не отсутствием братских чувств и благодарности.

А потом я подумала об Элине-мальчике, вспоминая все то, что прежде принимала как должное, не колеблясь. И вдруг появилось предчувствие нового испытания. Почему и откуда возникло оно, я сказать не могла. Но ни одна искушенная в тайных науках Мудрая не станет пренебрегать предчувствием.

Никогда не интересовался Элин знаниями Мудрых. Всегда, теперь припоминала я, избегал даже разговоров о них. Хотя давала я обеты молчания, но о многом было позволено говорить, и полезными для него же могли оказаться эти познания. Но не любил он, когда я показывала при нем свое умение.

Странно, но он никогда не жалел, что вместе учились мы искусству фехтования. Скорее братом была я ему, и мне это нравилось. Но только начну я рассказывать, что нужно нам с Ауфрикой, – и он сразу же старался улизнуть. И все же при расставании согласился ворожить над чашей. Впервые в жизни, насколько я знала, участвовал он в колдовстве.

Мы знали судьбу нашей матери, знали, что просила она сына, знали и у кого просила. Знали, что рисковала она самой жизнью. Но сотворила чашу и выпросила сына. А в последний миг попросила еще и о дочери и с радостью заплатила за нее жизнью.

И не как обычные дети были мы зачаты, с магии начались обе наши жизни. Не ее ли страшился Элин?

Часто бывала я вместе с отцом и Элином, но проводила время и по-другому, и никогда отец мой не спрашивал о моих занятиях. Теперь, годы спустя, поняла я, что не хотел и он знать о другой стороне моей жизни. Словно… словно это было какое-то уродство.

Глубоко вздохнула я, понимая теперь по-новому отношения с отцом и братом. Неужели была я им неприятна и они стыдились меня, стыдились моей Силы?.. Они, отец мой и брат, смотрели на меня как на меченую… на урода?

– Нет! – громко сказала я.

– Что «нет», госпожа?

Удивленно посмотрела я на Джервона, шедшего у стремени, и задумалась. И хотела я спросить его, и боялась спрашивать. С трудом наконец решилась я на это, понимая, что ответ Джервона поведает мне и о причинах бегства Элина.

– Джервон, ты знаешь, кто я? – спросила я напрямик, только, быть может, дрогнул слегка мой голос – ведь все решал его ответ.

– Дева-воительница, что повелевает людьми, тайными Силами, – ответил он.

– Да, конечно, Мудрая. – Уж от него-то не лести ожидала я, привыкшая к схваткам с невидимым.

– Но ведь вы служите только добру… Что вас гнетет, госпожа?

– Иначе, друг мой, думают люди, и считают они, что служение наше – не добро, а если иногда передумают, то ненадолго. А я – Мудрая от рождения, без моего знания не жить мне, и никогда не будут ко мне относиться по-другому, всегда будут смотреть искоса.

– Элин тоже?

Умен был он, даже слишком. А может быть, по словам прочел он мои думы. Но коли уж так получилось, зачем же скрываться и дальше?

– Может быть… Не знаю.

Надеялась ли я, что он станет разубеждать меня? Если и да, то надеждам моим не суждено было сбыться. Подумав, он ответил:

– Что ж, если так, то многое становится понятным. И, попавшись в такие сети, меньше всего хотел он, чтобы кто-нибудь, даже сестра, своим видом напоминал об этом…

Я взяла в руки поводья.

– А разве ты, мечник, считаешь иначе?

Джервон прикоснулся к рукояти меча:

– Вот мое оружие, моя защита. Меч мой из стали, и я могу взять его, и другие мужчины увидят его в моей руке. Но есть и иное оружие, теперь я видел и его. Бояться ли мне вас, коситься ли в сторону, если ваше оружие не из металла и не видать его глазом? Все искусства войны в свою меру узнал я, знаю и кое-что о путях мира. Всему этому научился я, как и вы изучали свои науки. Может быть, не дано мне понять их, но и мои познания для вас будут непонятны. Что сравнивать разное: среди путей мира ваш путь – исцеление, а битвы с исчадьями – ваша война. И потому без страха и отвращения гляжу я на вас и на дела ваши.

Так ответил он на мои мрачные думы.

Но если Элин думал иначе, что же ждало меня впереди?

Конечно, могла я вернуться в ту безымянную долину, где оставались еще люди Уорка. Но кому я нужна там? Только Ауфрике. Да и та, отправляя меня в дорогу, знала я, надолго со мной распростилась. Не было в этом селении дел для двух Мудрых. Все, что могла, она и так сделала для меня. А теперь я выросла, Сила моя окрепла. Птенца-слетка не запихнуть назад в скорлупу.

Крепость Фроме? Но и там мне нечего делать. Не было для меня в Бруниссенде загадок, как стекло была она прозрачна перед моим взглядом. Еще со своей дамой могла бы она ужиться, но жить под одной крышей с Мудрой, да к тому же сестрой ее мужа, – тут будут не только косые взоры.

Но если нет мне пути ни назад в свою долину, ни в крепость брата, куда же направиться мне? Удивленно оглянулась я, показалось мне в этот момент, когда все стало ясным, что несет меня неизвестно куда и страна эта тоже не желает меня принимать.

– Может, повернем? – Джервон словно прочитал мои невеселые мысли.

– Куда же тогда? – В первый раз ожидала я решения воина, не зная сама, на что решиться.

– Я бы сказал, куда угодно, только не в крепость! – Твердым и четким было его решение. – Если вы хотите – заедем, убедимся, что Элин вернулся, погостим, но недолго.

Я согласилась – у меня оставалось время подумать о будущем.

– Что ж, в ложбину Фроме… Быстрее приедем – быстрее уедем!

Двигались мы по понятной причине не быстро. Около полудня встретились нам посланцы Элина. Хотя и с почтением обращались с нами они, но Элина не было среди них.

Вечером, после восхода луны, въехали мы в крепость. Меня провели в гостевую палату, где уже ждали служанки с дымящимся чаном теплой воды, чтобы смыла я дорожную усталость. Ждала и кровать, подобной которой мне не доводилось видеть. Но спалось мне в эту ночь хуже, чем вчера на голой земле, – так беспокоили меня невеселые думы.

Утром, когда я встала, служанки подали мне роскошное платье, какое приличествовало даме Вестдейла. Но я попросила свою кольчугу и дорожное одеяние. Смутились служанки, и я узнала, что приказала госпожа Бруниссенда уничтожить мою одежду, словно то были лохмотья.

Попросила я, и принесли мне другую одежду, новую, но мужскую. Брат ли послал ее, не знаю… Оделась я, сапоги натянула, надела кольчугу, пояс с ножнами, в которых покоился изуродованный меч, сокрушивший проклятие. Оставила в комнате плащ, вьючные мешки и походный ранец. А брат, мне сказали, все еще был со своей госпожой… И послала я известить их о моем приходе.

Второй раз попала я в роковую комнату. Охнула Бруниссенда, увидев меня, и схватила Элина за рукав. Не в броне был Элин, в шелковом одеянии. Хмурясь, смотрел он на меня, а потом нежно отвел ее руку и шагнул мне навстречу, мрачнея:

– Почему ты одета так, Элис? Неужели трудно понять, не по силам Бруниссенде видеть тебя такой.

– Такой? Но другой я никогда не была, брат мой. Или ты забыл?..

– Ничего я не забыл! – гневно крикнул он в ответ. И за гневом его скрывалось желание побыстрей отделаться от меня.

– Прошу у тебя, Элин, только коня. Я не собираюсь путешествовать пешком, а долг за тобой все-таки есть.

Облегчение появилось в его глазах.

– Куда ты поедешь, обратно в Уорк?

Я пожала плечами, но не ответила. Если он хочет верить в это, пусть верит. До сих пор не могла я постигнуть глубину пропасти, что внезапно возникла между нами.

– Мудра твоя сестра. – Бруниссенда подобралась поближе к нему. – Ведь мужчины в нашем замке еще боятся проклятия. Ты имела с ним дело. И они боятся тебя.

Элин шевельнулся:

– Она сделала это ради меня, госпожа моя, не забывай об этом.

Промолчала Бруниссенда. Только взглянула на меня, и стало мне ясно, что не будет дружбы между нами.

– Что ж, день уже, пора ехать. – Не хотела я больше глядеть на обломки былого родства.

Он дал мне лучшего коня из своей конюшни и лошадь, навьюченную всем необходимым. Хотя бы в этом постарался облегчить свою совесть. И все время не отрывали от меня глаз люди его, загадочным казалось им наше сходство.

Сев на коня, я глянула вниз. Не хотелось желать ему зла. Он живет по своей природе, я – по своей. Потому сделала я знак благословения, приносящий удачу. А он скривился в ответ, словно не желал благословения от меня.

Так уехала я из замка. Но у ворот присоединился ко мне всадник. Я спросила:

– Ну, узнал ты, где сейчас господин твой? И куда нам ехать к нему?

– Он умер, а люди его, те, кто жив еще, присягнули другим властителям. Нет у меня теперь господина.

– Так куда же теперь лежит твой путь, мечник?

– Пусть нет у меня господина, но есть госпожа! Один путь у нас теперь, Мудрая Женщина.

– Да будет так. По какой же дороге и куда проляжет наш путь?

– Кругом война, госпожа. У меня свой меч, а у вас свой. Поищем-ка Гончих, иначе зачем нам мечи?

Я рассмеялась. Замок Фроме был позади. Я теперь свободна. Впервые свободна… от опеки Ауфрики, от косых взоров завистливых жителей Уорка, от заклятья драконьей чаши – простой чашей будет она отныне, а не путеводной звездой, ведущей меня в опасность. А впрочем, война, колдовство… Я взглянула на Джервона.

Внимательно следил за дорогой мой воин. Не глядел он тогда на меня, охранял. Так, значит, иначе может сложиться моя судьба, стоит мне лишь пожелать.

Кузнец видений

Повесть

Словно из золота и серебра чеканят слова сказители. Старые песни… и новые… Только много ли правды в них? Кто знает? Но и в самой невероятной истории может крыться зернышко истины. Вот хотя бы сказание про кузнеца видений. Трудно живущему ныне отыскать это зерно – все равно что вычерпывать до дна чадящий котел поварешкой.

Кузнеца, что жил в селении Гхилл, звали Бросон, и большую тайну своего мастерства знал он, и малую. А значит, умел ковать железо и бронзу и с драгоценными металлами справлялся. Только редко приходилось ему изготовлять украшения.

Было у него два сына, Арнар и Коллард, пригожими были мальчики, и не только в Гхилле, что лежит у слияния рек в Итондейле, но даже в Симе и Болдре считали, что Бросон счастливчик. Дважды в год спускался он по реке к броду у Твая, отвозил туда свою работу: кованые петли и дверцы, засовы, мечи, а иногда даже ожерелья и броши из горного серебра.

Все это было еще до Великого Вторжения, и никто не нарушал мир в Высшем Холлаке, кроме разбойников, гнездившихся на высокогорьях. Поэтому мужчины верхних долин всегда нуждались в оружии. В Итондейле правил Вескис. Только редко видели его жители долины, ведь унаследовал он от матери земли на побережье, а потом женился там, и приданое жены еще увеличило его владения. Потому в своей здешней крепости он держал лишь горстку пожилых воинов, пару прачек, да и вообще почти все комнаты замка открывались только в Праздник середины зимы, а после пиршества закрывались вплоть до следующего года.

На третий год после второй женитьбы Вескиса (о чем всех в долине оповестил глашатай) жителей Гхилла потрясло событие более важное, чем радости их властителя.

С гор спустился купец; в его небольшом караване один из пони вез мешки с ломаным металлом, даже Бросон не знал его названия. Блеск грубых слитков заворожил кузнеца. Молотом и огнем испробовав небольшой кусок, он боялся теперь упустить хотя бы один слиток и торговался изо всех сил. Откуда этот металл – купец не говорил. Бросон решил, что только из алчности утаивает он это. Пони к тому же захромал, и с искренней или наигранной нерешительностью купец продал-таки металл, и оба мешка, набитые, пожалуй, плавленым ломом, а не самородками, оказались в сарае кузнеца.

Бросон не сразу приступил к работе. Сперва опытным взглядом пытался он изучить странный металл и прикидывал, к чему он пригоден. Наконец решил выковать меч. Ведь говорили, что лорд Вескис собирался наконец посетить самое западное из своих владений. А сделав своему господину подобный подарок, выказав мастерство, можно было надеяться и на ответные милости.

Расплавить металл Бросон доверил Колларду, у мальчика это уже хорошо получалось. Кузнец решил, что сыновья по очереди будут учиться работать с этим металлом, – ведь он был уверен, что торговец обязательно вернется в эти края с тугими вьюками.

Так сам дал он смерть телу своего сына, как когда-то дал ему жизнь.

Как это произошло, не понял и сам Бросон. Коллард не проявил никакого легкомыслия, он был обстоятельным и старательным юнцом, но в кузнице произошел взрыв, почти разнесший ее на куски.

У обоих были ожоги и раны, но Колларду пришлось хуже, чем отцу. Уж лучше бы он умер прямо тогда. Ведь после долгих месяцев мучений и отчаяния он выкарабкался в жизнь только наполовину и не был уже полноценным человеком.

Шарвана, Мудрая и целительница, сразу же после взрыва взяла изувеченного мальчика к себе. Но из дверей ее дома вышел уже не Коллард, стройный, пригожий мальчишка, гордость отца, нет – выползло существо, подобное тем, что вырезаны на камнях в развалинах обиталищ Древних (к счастью, немного осталось таких – искрошило их время).

И не только тело его согнулось, словно под тяжестью столетий, даже лицо исказилось в непристойную маску вроде тех, что ухмыляются в полночь меж ветвей заколдованного леса. У Шарваны было на все свое объяснение, но не могли же ее слова укрыть Колларда от взглядов сверстников, хотя они и отводили глаза, когда он ковылял мимо.

Взяла Шарвана гибкую кору и вырезала из нее маску, чтобы прикрыл он изувеченное лицо. С тех пор мальчик не снимал ее, но старался держаться подальше от людей.

Он не стал возвращаться в дом отца, а поселился в старой хижине в саду. И работал там по ночам, чтобы даже случайно не встретиться с бывшими приятелями. А в хижине устроился поуютнее, ведь взрыв не отнял у него ни умелых рук, ни изобретательной мысли.

Одно время ночами он работал в кузнице, пока Бросон не воспротивился этому, – соседи слышали перезвон молотов и не желали, чтобы этот стук напоминал им, кто так ловко орудует ими. Поэтому Коллард больше не приходил в кузницу.

Как проводил он свое время теперь, не ведал никто, а потому его почти позабыли. На другое лето брат его, Арнар, женился на Никале с мельницы, но Коллард так и не появился на свадьбе, даже вдали – ни во дворе, ни в саду – не промелькнул.

Только на третий год после несчастья люди вновь услышали про него, и то потому, что в кузницу заявился новый купец. Пока тот по мелочи торговался с Бросоном, Коллард стоял в густой тени у сарая. Но когда о цене поясных ножей договорились, сын кузнеца шагнул вперед и взял купца за руку. Молча показал он на столик чуть поодаль, где на платке рядами были расставлены фигурки. Необычные животные; люди, столь прекрасные и совершенные, что лишь героями древних сказаний могли они быть; словно бы бедный калека Коллард, согбенный до конца своих дней, всю тоску, все желание быть таким же, как все люди, вложил в них.

Некоторые были из дерева, но бо́льшая часть была из металла. С удивлением подметил Бросон странный блеск. Это был тот самый металл, который он выбросил тогда после несчастья, опасаясь даже прикоснуться к нему.

Опытный купец, понимая их истинную стоимость, тут же назначил цену. Но Коллард хриплым, скрипучим голосом продолжал торговаться и тогда, когда, по мнению Бросона, предложено взамен было достаточно.

Не успел купец отъехать подальше, Бросон обернулся к сыну. В этот раз он даже забыл про маску, лишь прорези глаз на ее гладкой поверхности напоминали, что под ней скрывается живой человек.

– Коллард, как ты сумел сотворить такое? Подобной работы я никогда не видел. Даже в лавках заморских купцов возле брода у Твая… До этого… раньше ты никогда не делал ничего подобного.

Перед безмолвной маской слова эти, казалось, не имели значения. Словно бы говорил он не с сыном, а с существом мерзким и странным, какие, по слухам, плясали в известные дни у заклятых камней, куда добродетельные люди не ходят.

– Я не знаю, – проскрежетал в ответ голос, лишь слегка похожий на человеческий. – Они возникают в моей голове… а потом я их делаю.

Коллард повернулся, чтобы уйти, но отец схватил его за рукав:

– Ты оставил свою выручку…

На столе лежали заморские монеты (их можно было обменять на добрый металл или товары), кусок пурпурной ткани и две резные рукоятки для ножей.

– Оставь их себе. – Коллард попытался вырваться, но резкое движение заставило его опереться на стол. – Зачем такому, как я, это добро. Платить за невесту мне не придется.

– Но почему же в таком случае ты так торговался с купцом? – вмешался наблюдавший за всем Арнар.

Его слегка задело, что его младший брат, к тому же в прошлом обещавший не больше его самого, вдруг изготовил такие ценные вещи.

– Не знаю. – Коллард снова повернулся, на сей раз лицом к брату. – Наверно, мне просто хотелось узнать им цену. Но теперь, отец, ты напомнил мне еще об одном долге.

Он взял со стола кусок ткани и маленькую золотую монету с приваренным ушком, чтобы ее можно было носить на шее.

– Мудрая сделала для меня все, что могла. – А потом добавил: – Что касается прочего, пусть это будет мой вклад в хозяйство, раз не могу я зарабатывать себе на пропитание в кузнице.

В сумерках принес он свои дары Шарване. Она молча глядела, как он раскладывал на столе ткань и доставал монетку. Маленький дом ее весь благоухал травами и отварами из них. С полки над головой мальчика поглядывала вниз сова с прибинтованным к щепке крылом; прочая прирученная мелкая живность попряталась с его приходом.

– Она готова… – Женщина подошла к шкафчику, достала из него другую маску. Она была еще более гибкой и удобной.

Коллард задумчиво потрогал ее.

– Хороший пергамент, выделанный, – пояснила она, – годен в любую погоду, думаю, тебе в ней будет удобнее. Примерь. Ты работал?

Из бокового кармана достал он свою новую вещь. Очень понравились утром фигурки купцу, но неизмеримо больше возжелал бы он эту. Крылатая женщина широко распростерла руки вверх, к небу, словно собиралась взлететь, устремившись к тому, что давно уж искало ее сердце. Словно кованый меч средь грубых поковок была бы она рядом с теми фигурками.

– И ты видел ее? – Шарвана протянула руку к фигурке, но не дотронулась до нее.

– Как и все остальное, – проскрипел Коллард. – Как всегда. Я вижу сон, потом просыпаюсь. И оказывается, могу сделать то, что видел во сне. Мудрая, если ты мне настоящий друг, дай что-нибудь из своих снадобий, чтобы я видел сны и не просыпался!

– Ты ведь знаешь, что на это нет у меня права. Иначе способность врачевать отнимется у меня, словно вода утечет меж пальцев. Но знаешь ли ты, что и зачем тебе снится?

– Знаю только, что вижу я не Долины, не нынешние Долины по крайней мере. Может ли человек видеть во сне давнее прошлое?

– Человеку снится обычно только свое прошлое. Но если дан ему такой Дар, может он во сне проникнуть и в минувшее, за пределы своих воспоминаний…

– Дар! – ухватился Коллард за слово, будто издевкой прозвучавшее в ее устах. – И это Дар!

Она перевела взгляд на крылатую фигуру:

– Коллард, разве сумел бы ты раньше делать такое?

– Может, и сумел бы. Но видеть перед собой только собственные руки… Все отдал бы я за прямую спину и лицо, что не испугает женщину.

– Ты никогда не разрешал мне заглянуть в твое будущее…

– Нет! И не разрешу! – крикнул он. – С моей-то рожей заглядывать в будущее? А что касается прочего – снов и фигурок, что привиделись мне… Тогда, в кузне, я имел дело не с обычным металлом. Должно быть, какие-то чары были на нем. Ведь торговец смолчал об этом, да так и не вернулся, спросить не у кого.

– И я так считаю, – сказала Шарвана. – Купец добыл его из Места Древних. И у них были войны когда-то, только бились они не мечами, не копьями и не стреляли из арбалетов, иным, неизмеримо более грозным было их оружие. Похоже, торговец проник в какую-то древнюю крепость и привез к нам остатки чего-то подобного.

– Ну и что? – спросил Коллард.

– А то… если человек любит что-то, какую-то вещь, бережет, носит ее с собой, что-то вроде собственной жизни в ней возникает и длится долго, не одно лето. И если остатки этих чувств, этой жизни попадут в открытую беззащитную душу…

– Понимаю. – Коллард забарабанил пальцами по чисто выструганному дощатому столу. – Значит, пока я был без сознания, я был открыт и чья-то память вошла в меня?

Шарвана утвердительно кивнула:

– Именно! Может быть, тебе снятся Долины, какими они были до прихода людей.

– И что же хорошего в этом?

– Не знаю. Но используй же это, Коллард, используй! Если ты отступишься от этого Дара, его отберут у тебя и мир станет беднее!

– Мир? – Он и не думал смеяться. – Хорошо, я могу делать их на продажу. И если я заработаю себе на хлеб, никто не будет мне нужен. Ведь и юнцу следует знать, что жизнь – скорбный путь и никто не ждет тебя у окна.

Шарвана молчала. Внезапно протянув руку, она поймала его ладонь, прежде чем сумел он ее отдернуть, и развернула к свету. Он хотел высвободиться – куда там… С силой молотобойца она пригвоздила его руку к столу, потом склонилась над ладонью, рассматривая знаки судьбы.

– Молчи, не говори ничего! – закричал он.

Сова шевельнулась, махнув здоровым крылом.

– Разве я что-нибудь говорила? – удивилась Мудрая. – Будь по-твоему, Коллард. Я ничего тебе не скажу.

И выпустила руку.

Он неловко потирал ладони, словно пытаясь стереть с них какую-то отметину, оставленную взглядом Мудрой.

– Мне надо идти. – Коллард схватил пергаментную маску. Он примерит ее только дома, где никто не увидит его лицо, пока он будет без маски.

– Иди с благословением этого дома, – по обычаю своего народа попрощалась Шарвана, и эти слова все же приподняли ему настроение.

Время шло. В хижину Колларда никто не захаживал, а он никого и не приглашал к себе, даже отца. Торговцы тоже не заходили в селение. Взамен пришли вести из-за пределов долины, из большого мира, казавшегося подчас людям Гхилла творением сказителей.

Повенчался лорд Вескис, и у второй жены его, кроме мужа, появилась еще дочь, хотя мало кто слышал о ней в то время. Но теперь говорили повсюду, до самых дальних селений.

Как-то раз в крепость въехали всадники, и в средней башне закипела работа. Оказалось, что Вескис посылает свою дочь, госпожу Гиацинду, в деревню, на воздух, так как плохо ей в городе.

– Плохо ей! – Шедший к колодцу Коллард невольно замер в полутьме. Пронзительный голос его невестки Никалы доносился из дома. – Дама Матильда мне все так сама и сказала, когда я помогала ей менять камышовую подстилку под коврами. Да молодой госпоже лучше-то никогда не было, оказывается, вся она скрюченная, и личико у ней, как у ребенка, а не у девушки на выданье. И никто не позарится на нее, если только наш господин не озолотит будущего зятя. А причиной всему, сказала дама Матильда, новая госпожа Гвеннан. Не хочет она, чтобы дочь его была с нею; все твердит, что не может вы́носить своему господину стройного сына, если ей в замке повсюду будет встречаться эта горбунья.

Коллард бесшумно поставил ведерко на землю и подошел чуть ближе. Впервые за столько лет шевельнулось в нем любопытство. Он ждал, что еще скажет Никала.

Она и впрямь заговорила вновь, хотя более в ее словах ничего существенного уже не было, а потом Бросон захотел подогретого эля, и она отправилась греметь горшками у очага. Оказавшись в своей хижине, Коллард не принялся, как обычно, за инструменты, но долго глядел на огонь в очаге. Сняв маску и отложив ее в сторону, слово за словом припомнил он все, что удалось ему подслушать.

Так, значит, госпожу Гиацинду отсылают из замка в захолустную крепость, с глаз долой? Конечно, он знал старое поверье: беременная не должна видеть уродов, это может повредить ребенку во чреве, а лорд Вескис так хочет сына. Но как отнеслась к такой ссылке сама госпожа Гиацинда? Расстроилась? Или, напротив, обрадовалась и надеется отыскать что-нибудь вроде его хижины, где можно жить вдали от тех, кто не считает ее похожей на человека?

Может быть, поэтому она и сама радуется отъезду в Гхилл? И не тяжелей ли уродство девушке, чем ему? Впервые не горькие думы, не видения царили в душе Колларда, а мысль о живом существе, что скоро будет дышать одним воздухом с ним.

Он поднялся и взял лампу. Подошел к стене и осветил стоящие на полке фигурки. Там подобралась уже порядочная компания – и звери, и люди. Коллард внимательно посмотрел на них, и что-то похожее на видение шевельнулось в его душе.

Он поочередно перебирал и разглядывал свои творения. Хотя, в сущности, и не смотрел на фигурки – он думал и в конце концов нашел подходящую.

Положив фигурку на стол, он достал инструменты. Статуэтка всем походила на лошадь, вставшую на дыбы, но не в битве, а от радости и свободы, если бы не рог, выступавший на лбу между ушами.

Перевернув ее, Коллард занялся основанием. Кончал работу он уже с петухами. Танцующий единорог стал печатью; выгравированную на основании букву «Г» окружала гирлянда виноградных листьев.

Коллард откинулся назад. Потребность, заставившая его работать, прошла. Зачем он сделал эту печать? Ему захотелось бросить фигурку в тигель и переплавить, так чтобы она не могла даже попасться ему на глаза. Этого он не сделал, а задвинул ее подальше, вознамерившись забыть о ее существовании.

Он не стал глядеть на въезд лорда Вескиса с дочерью в замок, хотя к воротам сбежался весь Гхилл. Потом он узнал, что госпожа Гиацинда прибыла в конном паланкине и была вся укутана в одеяла и плащи, оставлявшие открытыми только лицо. Она действительно оказалась невелика, с бледным и тонким личиком.

– Новых костей ей никто не сделает, – заключила Никала (а Коллард слушал под окном). – Я слыхала, что дама Матильда уже посылала за Шарваной. Госпожа-то заболела, а при ней только нянька. Пира в замке не будет.

Сожаление в ее голосе уловил Коллард, но не о заболевшей госпоже Гиацинде, а о том, что суета в замке скоро уляжется и не будет ни приездов, ни отъездов, разнообразивших жизнь обитателей деревни.

Коллард провел пальцами по маске. Надежды его таяли. Вообще-то, вскоре ему пора посетить Шарвану. Но к чему выдумывать себе какие-то предлоги, зачем эта жесткая сдержанность? Он ведь так хочет разузнать о госпоже Гиацинде, о том, как справляется она со своим телом, не телом – тюрьмой, такой же, как и его собственное. И с наступлением темноты он вышел из дома. Но в самый последний момент все-таки прихватил с собой печать, все еще не зная, как ему поступить.

В окне дома Шарваны горел огонек. Он постучал в дверь условленным стуком, предупреждая Мудрую о своем приходе, и, услышав ее ответ, скользнул внутрь. К его удивлению, она сидела на стуле у очага, не сняв плаща с откинутым капюшоном. Руки ее были сложены на коленях. Такой усталости на ее лице он еще не видал.

Коллард быстро подошел к ней, взял ее вялые руки в свои:

– Что случилось?

– Бедная малышка, Коллард, как жестоко… как жестоко…

– Госпожа Гиацинда?

– Как жестоко… – повторила Шарвана. – А она такая храбрая, терпеливая… говорила со мной ласково, даже когда мне по необходимости пришлось причинить боль ее бедному телу. Ее няня, ах, стара она и немногим может помочь своей молодой госпоже, несмотря на всю любовь. Они мчались сюда с такой скоростью, которая могла убить бедную девушку, а она не жаловалась. Ни слова не сказала она и против своей ссылки – так мне говорила няня с глазу на глаз, когда госпожа заснула после успокоительного питья. Но присылать ее сюда – это так жестоко…

Сидя на корточках, Коллард внимательно слушал. Наконец она выговорилась и выпила травяного чая, который он заварил. Радуясь его появлению, она даже не спросила, зачем он пришел. Наконец, чтобы отвлечь Шарвану от унылых мыслей, он извлек печать из поясной сумки и поставил ее у лампы.

Она была из того же удивительного металла, некогда его погубившего.

Затаив дыхание, Шарвана протянула к фигурке руку. А поглядев на основание, кивнула:

– Хорошая работа, Коллард. Я прослежу, чтобы она попала прямо к ней в руки…

– Нет! – Он и хотел бы забрать печать обратно, но руки ему не повиновались.

– Да! – твердо сказала Шарвана. – И если она захочет, Коллард, ты принесешь и все остальные! Если хоть на миг, на мгновение, пока с ветки вниз падает капля воды, ты заставишь ее забыться, это будет благодеянием. Принеси мне счастливые фигурки, которые могут развлечь или даже развеселить ее.

И Коллард перебрал всю свою коллекцию и удивился. Оказалось, что «счастливых»-то у него почти и не было. А потом принялся он за работу, и, странное дело, люди в его видениях были теперь прекрасными либо занятными.

Дважды посещал он Шарвану со своими дарами. Теперь он работал только со странным металлом, обнаружив несложный способ придавать ему нужную форму. На третий раз Мудрая пришла к нему сама. Это было настолько неожиданно, что он даже чуть испугался.

– Госпожа Гиацинда хочет видеть твое лицо, мастер, она хочет сама поблагодарить тебя.

– Мое лицо! – прервал ее Коллард, закрывая руками маску, словно стараясь еще и ими загородить изуродованные черты.

Гнев вспыхнул в глазах Шарваны.

– Ты, Коллард, не трус и никогда не был трусом! Неужели ты боишься бедной больной девочки, которая хочет лишь поблагодарить тебя? Она так волновалась, что не могла даже сказать «спасибо». Ты обрадовал ее, не надо портить этой радости. Она знает о тебе все, и потому тебе разрешено прийти ночью через старую калитку, а я буду сопровождать тебя. Ты посмеешь отказаться?

Он и хотел было, но не смог. Ведь на самом деле он так хотел увидеть госпожу Гиацинду! Должно быть, Шарвана что-то перепутала, подумал он. Слишком неожиданным и невероятным показалось ему такое предложение. И вдруг он услышал, что соглашается.

Так, следом за Шарваной, вошел Коллард в жилище госпожи Гиацинды, пытаясь распрямиться, насколько позволяло ему скрюченное туловище, надежно укрывшись за маску от всех взоров, но в первую очередь от ее глаз.

Как и говорили, она была очень мала и совсем терялась в громадном кресле среди подушек и меховых покрывал. Длинные волосы цвета темной меди были заплетены в косы с лентами и колокольчиками, лежавшие на сгорбленных плечах. Что же касается остального, вся она была только бледное узкое личико да две белые руки, что лежали на доске, положенной поперек кресла вместо стола. Там были выстроены его фигурки – люди и звери, которых он ей послал. Время от времени Гиацинда нежно прикасалась к ним кончиком пальца.

Позднее он никак не мог припомнить, как же они все-таки познакомились. Словно старые друзья после долгой разлуки, многих и многих бед, устремились они навстречу друг другу, радуясь теплу неожиданной встречи, на которую уж и надежда была потеряна. Она спросила его о работе, а он рассказал ей о своих видениях.

А потом она сказала такие слова, и он запомнил их.

– Благословен ты, Коллард Волшебные Пальцы, способностью воплощать свои видения в жизнь. И на мне теперь это благословение – ты позволил мне разделить его с тобой. А теперь назови их…

Он стал давать фигуркам какие-то имена. А она кивала и повторяла:

– Правильно! Точнее не придумаешь!

Словно сон это был, думал он, ковыляя обратно в деревню рядом с Шарваной. Она молчала, а он, раскачиваясь, шел вперед, заново переживая каждую минуту встречи.

А потом долго не мог заснуть, задремал лишь под утро, но вскочил спозаранку и принялся за работу. И провел за нею весь день. Теперь у него была твердая цель и неизвестно откуда взявшаяся уверенность, что времени на такую работу ему отпущено в обрез.

Мастерил он на этот раз не маленькие фигурки, а дворцовый зал, да не такой, как в скромном замке Гхилла, а блещущий великолепием чертог из крепости великого лорда. Стены сделал из ароматного дерева, а все остальное из того странного металла. Коллард использовал его всюду, где только мог.

Когда силы оставляли его, он спал, когда одолевал голод – ел. И забыл про время, не отсчитывал ни сколько ушло, ни сколько осталось…

Расставив мебель, он внимательно рассмотрел свою работу. На возвышении стояли два высоких кресла. Они были пусты, и это было неверно. Коллард устало потер ладонью лицо, и впервые грубая полоса шрама под рукой была ему безразлична. Чего-то не хватало… а он так устал. Думать не было сил.

Отвалившись от стола, он рухнул на постель и заснул так глубоко, что не видел никаких снов. Но, пробудившись, твердо знал, что́ следует делать. И снова какая-то сила подгоняла его, торопила, и жаль было ему отрываться от работы даже для еды.

С беспредельной тщательностью творил он эти фигурки. И не заметил за делом, сколько прошло времени. Ведь в его руках были теперь двое, что должны были воссесть на высокие кресла… Она – не скрюченная, не горбунья – стройная и прекрасная девушка, вольная идти, бежать, скакать на коне; и лицо ее было лицом Гиацинды, это признал бы каждый.

Мужчина… Коллард, всматриваясь, покрутил фигурку. Нет, нигде не видал он такого лица, только именно оно и должно было быть у этой фигурки. А когда поместил он обоих на кресла, новыми глазами огляделся вокруг.

Он поднялся, умылся, оделся в то лучшее, что у него оставалось, ведь уже столько лет одежда перестала доставлять ему удовольствие, лишь для прикрытия тела нуждался он в ней. Потом убрал инструменты, которые сам сделал когда-то. Собрал все фигурки, кошмарные и жуткие побросал в плавильный тигель.

Обернув игрушечный зал платком, Коллард поднял его и побрел к двери. Ноша была тяжела, следовало идти осторожнее. Когда он вышел наружу, оказалось, что в деревне сумятица, повсюду на улицах горели факелы, что бывало только по великим праздникам. Стены крепости тоже были озарены огнями.

В холод бросило Колларда, пока задами он ковылял к дому Шарваны. И когда постучал в ее дверь, весь обливался он потом, хотя ночь была морозной и колючий ветер обжигал прохожих.

Она не отозвалась на стук, и тогда Коллард решился на то, чего никогда раньше не делал: нащупал щеколду и вошел незваным. Странно пахло в комнате, две свечи на противоположных краях стола горели синим невиданным пламенем, а между двумя свечами были разложены вещи из обихода Мудрых: развернутый пергаментный свиток, придавленный двумя странными камнями, чаша с жидкостью, сверкавшей и испускавшей искры, пояс, скрещенный с исписанным рунами жезлом.

Шарвана, стоя, не сводила глаз с вошедшего. Он боялся, что она станет сердиться на незваного гостя. Она же, наоборот, словно дожидалась его и поманила к себе. Прежде он опасался всех этих тайн, но на этот раз пошел без боязни, понимая, что случилась беда и с каждым вздохом уходит возможность хоть что-то поправить.

Он не стал ставить свою ношу на стол, пока Шарвана, по-прежнему не говоря ни слова, жестом не велела ему сделать это. Она развязала ткань, и в синем свете свечей маленький зал… Коллард задохнулся. На мгновение-другое ему показалось, что через какое-то окно он издалека просто заглянул в парадный зал настоящего замка.

– Так вот каков, значит, ответ, – медленно проговорила Шарвана. Она наклонилась пониже, внимательно вглядываясь в игрушку, словно пытаясь убедиться, что именно эта вещь нужна ей для собственных целей. Потом она распрямилась, устремив взор на Колларда. – Многое произошло, разве ты ничего не слыхал?

– Что случилось? Я работал не разгибаясь. Неужели госпожа Гиацинда…

– Да. Лорд Вескис умер от лихорадки, и, похоже, его вдова обманулась в своих надеждах, из-за которых госпожу Гиацинду пришлось отправить сюда. Дочь – единственная наследница господина. Теперь она более не позабыта, и как раз теми, кто не желает ей добра. Госпожа Гвеннан послала за ней и собирается немедленно обвенчать бедную девушку со своим братом Хутхартом, чтобы они могли сохранить все богатства и земли. Брак, конечно, не настоящий… Сколько теперь проживет эта бедняжка, когда только богатства ее нужны этим людям, а не она сама?

Крепко сжал Коллард спинку стула, возле которого стоял. Словно град ударов обрушивала на него Шарвана, ранящих душу сильнее, чем любая известная ему боль.

– Ее… ее нельзя отпускать отсюда!

– Нельзя? Кто же сможет удержать ее здесь, преградить дорогу воинам господина, когда они повезут ее отсюда? Небольшой отсрочки она добилась: сказалась больной и не встает с постели. Я запугала придворных дам, посланных за нею: предсказала ей смерть в дороге. Они только того и боятся – вдруг она умрет до венчания. Теперь поговаривают, что господин Хутхарт сам едет сюда, чтобы обвенчаться с нею, если потребуется, и на смертном одре…

– Что?..

Шарвана продолжала, не обращая на него внимания:

– Этой ночью я призвала Силы, которые никогда еще не осмеливалась тревожить, только раз или два может обратиться к ним Мудрая за всю жизнь. Они дали мне совет, что с твоей помощью… если ты поможешь…

– Но как?

– Высоко в горах, неподалеку, есть святилище Древних. И Силу, что там обитала, можно призвать вновь, но, чтобы она что-то сделала, ей надо все объяснить. Ты сделал это… – Шарвана показала на игрушечный зал. – На троне сидит госпожа Гиацинда, какой она должна была быть, и фигурка ее сделана из известного Древним металла. Не придумаешь ничего лучше. Но нужно отнести все в святилище, да побыстрее.

И вновь Коллард укутал свой зал платком. Сомневался он, но видел, что Шарвана верит в истинность своих слов, а если она права… Впрочем, если и нет, что может он сделать? Перебить отряд воинов, выкрасть Гиацинду и силой с ней обвенчаться? Он-то, урод и калека, чудовище…

Лучше верить в то, что не обманывает Шарвана. Все знали Силу Древних. Ведь порой им было угодно ее применять, о подобных вещах говорили достаточно много. Шарвана подхватила сумку, сунула в нее две целые свечи и пакетик с травами.

– Поставишь, что принес, на середину камня, – сказала она, – зажжешь свечи по бокам, как здесь. По щепотке трав бросишь в пламя и трижды воззовешь к Таланну. А мне надо обратно в крепость, и по силам своим постараюсь я задержать отъезд госпожи. Однако торопись!

– Да. – Коллард уже шел к двери.

Бежать он не мог. Временами ему удавалось труси́ть хромая, когда неровности почвы не мешали ему. Наконец он добрался до скал. Не случайно дом Мудрой находился рядом со святилищем Древних.

Пересечь поле было не так уж сложно, однако на подъем потребовались не только все его силы, но и смекалка. Когда-то здесь проходила тропа, и в другую погоду дорога была бы полегче. Но особенно мешала ему темнота. Внезапно Коллард заметил, что из-под платка выбивается слабый свет, и поспешно отвернул кусок ткани, чтобы хоть как-нибудь разглядеть дорогу. Дважды он падал, и оба раза неудачно, до крови, но упрямо шел вперед, дорожа не своим изуродованным телом, а драгоценной ношей. Он так устал, что каждый шаг давался ему с трудом и болью. Но снова и снова всплывало в его памяти белое личико госпожи Гиацинды, и что-то в глазах ее заставляло его продолжать борьбу.

Так достиг он наконец святилища Древних. Перед ним оказалась расщелина в скале, выровненная людьми… как иначе называть тех, что собирались здесь прежде? А еще был здесь изглоданный ветром камень с фигурами. Коллард подумал, что они могут помочь ему понять смысл видений. Но теперь все внимание его приковал лежавший перед расщелиной камень. Имел он вид полумесяца, рожками обращенного к пришедшему. Поставил Коллард свое изделие на камень, снял с него перепачканный платок и встал между выступами.

Дрожащими руками расставил он свечи и с трудом зажег их. Бросил на каждую по щепотке трав. Так дрожала его рука, что приходилось ее поддерживать, когда выполнял он распоряжения Шарваны.

Взвился клуб ароматного дыма. Склонился Коллард над каменным полумесяцем и изо всех сил крикнул самым громким голосом, какой мог извлечь из своего изуродованного тела, но оказался он не громче кваканья болотной лягушки.

– Таланн, Таланн, Таланн!

Не знал Коллард, чего ему ждать. Страшна была Сила Древних, могли они даже испепелить его на этом самом месте. Но ничего не происходило, и он припал к камню, не только от чрезмерной усталости, но от глубокого отчаяния… Древние Силы – а может быть, слишком древние или давно ушедшие из этих мест?

И вдруг, наяву ли… в уме ли, словно эхом от обступивших его скал, прогремел глубокий голос:

– Что надобно тебе?

Коллард и не пытался отвечать словами, слишком ошеломил и потряс его страшный голос. Только мысленно попросил он за госпожу Гиацинду.

Распростертый на заледеневшей скале, глянул он перед собой на стоящий на камне игрушечный зал. Свет от него разгорался все ярче и ярче, словно сотни, тысячи ламп зажигались внутри. Ему казалось, что изнутри доносится шум голосов, мелодия лютни, веет теплом… ароматом… жизнью.

Жизнь для Гиацинды! Такой она и должна быть? Коллард молчал, зная, что все было бы именно так, если бы что-то не перепуталось в ином пространстве и времени.

Тепло… Свет… Вокруг него! Он не горбится на морозе, он сидит на высоком кресле… и сверху вниз смотрит на зал… Нет! И на мгновение словно представилось ему, что зал и все в нем – только видение!

Но за такое видение… Неуверенность его исчезла. Если это только видение – он будет сражаться за него, хранить его и продлевать… целую вечность! Это их видение: его и ее!

Коллард обернулся. Она смотрела на него и улыбалась… а в глазах бушевало счастье! Он протянул ей руку, и тонкими пальцами она прикоснулась к его ладони:

– Господин мой…

На мгновение он смутился: «Это сон…»

– Разве? – отвечал ее взгляд. – Если так, пусть он будет нашим, мы потребуем его и получим, пусть он вершится вовеки!

Он не все понимал, но слова ее отгоняли неуверенность. И он стал забывать, а она уже все позабыла.

…Лужица странного металла заструилась по алтарю, а потом закапала на землю, сразу впитавшую капли и укрывшую их навсегда от чьих-либо глаз…

В замке Шарвана и няня у задернутой пологом кровати задули две свечи, благодарно и скорбно поклонились друг другу…

Но в чертоге, который сработал Коллард, шел свадебный пир и мечта воплощалась!

Янтарь из Куэйта

Повесть

1

В маленьком саду за высокой стеной жужжали пчелы, торопливо собирая взя́ток, чтобы успеть до прихода Ледяного Дракона. Откинувшись на пятки, выпрямилась Исмей, тыльной стороной грязной руки отвела от глаз непослушную прядь. Собранный урожай лежал на дубленой шкуре. Травы придется еще сушить под крышей сарая в другом конце сада.

И когда она вновь нагнулась к земле, ловкими движениями подрезая и подхватывая стебли, то не услышала привычного позвякивания. Она еще не свыклась с этой потерей. Иногда она забывала, что ключей больше нет, и невольно тянулась рукой к поясу, вдруг испугавшись, что потеряла их, копаясь в саду.

Она и в самом деле потеряла ключи, весомый знак власти ключницы замка Аппсдейл, но не по небрежению покинули они ее пояс. Теперь ключи преспокойно побрякивали на другом поясе – хозяйкой всех кладовых стала Аннет. Разве можно было забыть об этом?.. Хорошо хоть в этом саду Исмей оставалась хозяйкой.

Пять лет носила она эти ключи. Сперва она боялась их тяжести, и пришлось научиться многому, что было тогда нужнее, чем знания трав, а следом пришла и гордость. Она, женщина, наладила жизнь в долине, и люди были довольны, пусть не было сытости и меч голода постоянно грозил им.

Наконец пришли вести, что окончилась война в Высшем Холлаке, пришельцев сбросили в море, а рассеявшиеся по стране шайки добивали, как стаи огрызавшихся волков. Мужчины вернулись домой… некоторые. Не было среди возвратившихся ни ее отца, ни брата Эвальда, давно пропали они. А вот Джирерд вернулся с поредевшими остатками дружины. Он привез Аннет, дочь Уриана из Лангсдейла, свою невесту и госпожу… Исмей языком слизнула соленый пот с верхней губы. Куда слаще был он, чем жизнь с Аннет.

Видно, звезды не благоприятствовали теперь Исмей. Из хозяйки стала она никем; кухонная девчонка и та значила больше – ведь у той были обязанности, а у нее теперь нет ничего, кроме этого сада. Да и то потому, что у Аннет семена не всходили. Пусть и горько жалела об этом Аннет, укоряла Исмей, но не шли к ней за врачеванием хворые люди. Не к своей госпоже и жене своего господина обращались они, а к его сестре, ведь руки ее исцеляли.

Руки руками, но как исцелить свое сердце, залечить пустоту в нем? Гордой была Исмей и упрямой, из тех, кто не сдается врагу. Ничего не сулило ей будущее, но судьбу свою изберет она сама. Легкая усмешка коснулась ее губ. Ха, Аннет решила отдать ее к сестрам в монастырь. Только аббатиса Гратульда оказалась достойной противницей для госпожи Аннет. Знала она, что из другого теста замешивают дочерей для монастыря. Сумела бы Исмей уйти от мира, но горящий в ее сердце огонь не смогли бы утихомирить ни молитвы, ни обряды.

Ох, как полыхал иногда этот огонь. Но даже служанка ее не догадывалась, что по ночам часами мерила Исмей шагами свою тесную комнату-клетку, не в силах найти выхода из тупика.

В другие времена, будь жив ее отец, стала бы она, по обычаю, женой лорда и хозяйкой его замка и, быть может, увидела бы своего мужа впервые только в день свадьбы. Это было бы справедливо и по закону. А у жены лорда были права, как у Аннет в этом замке, и никто не мог бы оспорить их.

Но не было у Исмей отца, некому было подыскать ей пару. И, что хуже всего, не было и приданого. Поглотила война все богатства долины. А Джирерд не выделит ей даже крохи из уцелевшего, и сестре его оставалось либо идти в монастырь, либо сносить дома ледяные попреки Аннет.

Заново вспыхнуло в сердце Исмей возмущение. Усилием воли подавила она горькое чувство, глубоко вдохнув ароматный воздух, заставив себя думать лишь о ближайшем. Внимательно оглядела стебельки трав, которые только что хотела разорвать на кусочки.

– Исмей, сестрица! – Кнутом полоснул притворно ласковый голос Аннет.

– Я здесь, – ответила она безразличным тоном.

– Новости… и какие хорошие новости, сестрица!

Исмей удивилась. Она обернулась, одернув подобранную серую юбку, прикрывая длинные ноги, такие нескладные по сравнению с Аннетиными.

Госпожа Аппсдейла стояла в калитке. Глубокой синевой осеннего неба отсвечивали на ней юбки, а на шее позвякивало серебряное ожерелье. Тем же цветом, что ожерелье, отливала уложенная на голове корона из кос.

Всем была она хороша, если бы не тонкие губы, сложившиеся в вечной улыбке, да колючие глаза.

– Новость? – хрипло переспросила Исмей.

Так было всегда. Словно околдовывала ее Аннет, от одного лишь присутствия ее становилась Исмей такой вот неуклюжей, нескладной.

– Да… Ярмарка, сестрица! Всё как прежде. Прискакал вестник из Финдейла.

Капелька ее радости передалась Исмей. Ярмарка! Смутно помнила она последнюю ярмарку в Финдейле. А в тумане лет все и вовсе окрасилось в золотые цвета. И хотя рассудок говорил, что это неправда, так хотелось обмануться!

– Ярмарка, едем все! – Аннет, словно девчонка, захлопала в ладоши, что обычно оказывало неотразимое воздействие на мужчин.

«Мы? Значит, речь шла и о ней?» В этом Исмей сомневалась.

– Мой господин говорит, что теперь уже безопасно и с охраной замка справится горстка воинов. Исмей… Такая возможность! Поторопись, сестра, надо порыться в сундуках, чтобы не посрамить нашего господина.

«Уж я-то и так знаю, что найду в своем сундуке», – безрадостно подумала Исмей. Только, похоже, ее и впрямь берут с собой. И вспыхнула она от радости, как утром, когда вошла в сад собирать урожай.

Никогда не была Аннет ей подругой, но ни в чем не смогла бы укорить ее Исмей в оставшиеся до отъезда дни. Уж одеваться-то Аннет умела и из нескольких кусков красивой ткани, что достались Исмей от матери, сшила ей два платья, понаряднее тех, что приходилось носить девушке прежде. И когда утром, перед отъездом, глянула Исмей в полированный металлический диск, служивший ей зеркалом, то решила, что и в самом деле неплохо выглядит.

Исмей никогда не была изящной, как Аннет, и не стремилась к этому. Лицо ее сужалось от скул к острому подбородку, а рот был слишком велик для такого лица. Нос… слишком уж высока была переносица. И глаза совсем обычные, разве что иногда казались они зелеными, а иногда карими. Волосы, правда, были густые, но не золотые и не черные как смоль, а просто каштановые, а кожа, и без того смуглая, еще и покрылась загаром от постоянной работы в саду: этим летом Исмей старалась бывать там побольше. Она была слишком рослой для женщины и прекрасно знала об этом. Но зато новое платье подчеркивало ее женственность. Странным золотистым цветом отливала ткань, словно… Исмей достала шкатулку, тоже наследство от матери, и вынула из нее небольшой амулет. И правда, одинаковый оттенок был у платья и у янтарного талисмана.

Маленькая фигурка, истертая от старости, обращала на себя внимание не тонкой резьбой, а необыкновенно теплым цветом. Найдя подходящую тесемку, Исмей продела ее в ушко янтарного амулета и завязала на шее. На всякий случай заправила талисман за шнуровку нижней рубахи. Платье было сшито с раздвоенной юбкой для верховой езды, но неискушенной Исмей оно казалось чуть ли не бальным.

В дороге она все время держалась настороже, но даже соседство Аннет не тревожило ее теперь. Джирерд со своим маршалом ехал впереди, прочие домочадцы тянулись следом. Верховые сдерживали коней, пешие торопились, зная, что ярмарка стряхнет с них усталость.

Выехали они из замка на рассвете, а к полудню добрались уже до низовьев своей долины и пообедали там, не разжигая огня. Вечером они достигли пределов Финдейла и разбили шатры рядом с отрядом лорда Марчпойнта, ехавшего со своей женой, дочерью и свитой. Много было вокруг суеты, новостей и слухов.

Исмей слушала и по преимуществу помалкивала. Но одна из услышанных новостей заставила ее призадуматься. Дочь лорда, госпожа Дайрини, застенчиво поведала свои надежды Исмей: оказалось, что она мечтает встретить на ярмарке будущего мужа.

– Госпожа мать моя, – выложила она окончательное доказательство, – перед войной отправилась на ярмарку в Ульмспорт… а тамошняя ярмарка куда более знаменита, чем здешняя, даже высочайшие из лордов приезжают туда. Там-то и приметил ее мой отец и, прежде чем уехать, переговорил тогда с будущим тестем. Все уладилось быстро, и в Праздник середины зимы они уже поженились.

– Желаю и тебе подобной удачи, – рассеянно ответила Исмей, занятая собственными думами. Так вот зачем Аннет и Джирерд взяли ее с собой. Но кто польстится на бесприданницу?

Найти себе пару! Половина лордов и их наследников пали в боях, и многим благородным девицам уже не найти мужей. Ну а если подвернется один из тех пришельцев, без щита, без рода и племени? В своей долине слыхали они о таких, кто, хотя не давала на это им права благородная кровь, захватывали опустевшие замки, объявляли себя властителями. И никто не дерзал оспорить их права. Только такой самозваный господин будет торговаться, выбирая жену. Конечно, ему нужно звонкое имя, но и приданое тоже. Но может быть, кому-то нужно только имя? Исмей оживилась. Что, если… произойдет неожиданное?

Она подумала об Аппсдейле, который был ее миром. Но теперь там хозяйка Аннет, и нечему удерживать ее в родном доме, даже если судьба предоставит такую возможность.

Ярмарка располагалась там же, где и раньше, близ высокой колонны из серого камня. Колонна сохранилась с прежних времен, когда люди Высшего Холлака еще не пришли в Финдейл. А прежние жители исчезли задолго до появления в этих местах народа Долин.

Но оставшиеся после них развалины обладали странной Силой, которая беспокоила жителей Долин. Боялись они высвободить то, что нелегко контролировать. Поэтому перед такими сооружениями трепетали и поклонялись им. И все прибывшие теперь в Финдейл главы родов собрались у колонны и, положив руки на серый камень, поклялись, что никто, никакая рознь, ни вражда не заставят их нарушить мир на ярмарке.

Лавки купцов широкой дугой окружали колонну. Поодаль, на поле, желтом от оставшейся стерни, разбили свои шатры и палатки гости. Туда-то и направились жители Аппсдейла, чтобы разместиться.

– Десять купцов с флагами, сестрица! – Раскрасневшаяся, сияющая Аннет хлопнула перчатками по руке. – Может быть, некоторые даже из Ульмса. Только подумай!

Действительно, давно в верхних долинах не видели купцов этой гильдии. Как и все остальные, Исмей тоже стремилась без промедления заглянуть в лавки; и пусть платить ей, собственно, было нечем, хотелось просто подивиться, полюбоваться товаром, потешить взгляд, чтобы было что вспомнить в однообразии грядущих будней. Никто и не ожидал застать на этой ярмарке купцов с флагами.

Аннет, Исмей и еще две дамы отправились по лавкам. Конечно, после долгой войны и без привоза из-за моря не слишком богат был выбор товаров, да и цены кусались.

У леди Марчпойнт был с собою серебряный диск, который собиралась она отдать за ткани. Он был предназначен, гордо шепнула Исмей госпожа Дайрини, для покупки отреза ей на венчальное платье. Тратить подобную сумму можно было лишь после долгого торга, внимательно рассмотрев товар.

Они перебрали несколько штук тяжелой шелковой ткани. Новой не было, на некоторых даже виднелись следы иглы. «Военная добыча, – подумала Исмей, – отбитая, должно быть, у неприятеля». Ей понравилась расцветка одной, но про себя она решила, что платье из такой ткани она бы носить не стала, – кто знает, что случилось с прежней владелицей.

Были там кружева, тоже ношеные. Были и подешевле, и подороже. Тонким было плетение, и цвета хороши. Узнала Исмей и некоторые краски, знакомые по собственным опытам. Захотелось ей этих кружев даже сильнее, чем тканей, над которыми все еще хлопотала леди Марчпойнт.

Жарко было в шатре, хотя стенки его были подняты. И Исмей пошла к выходу, чтобы не искушала ее больше эта недоступная роскошь.

Тогда-то и заприметила она Хилле, горделиво возглавлявшего караван всадников и вьючных лошадей; знатным лордом въезжал он на ярмарку. Хилле не был купцом, повозки с флагом в этой веренице не было, и к лавкам не стал он подъезжать, просто мановением руки указал своим людям разбить лагерь чуть в стороне от прочих.

Слуги его ростом были пониже жителей долины и в каких-то необычных одеяниях казались приземистыми и неуклюжими, хотя шатер сооружали ловко и быстро, ставили колья, разворачивали стены и крышу из шкур, чтобы расстелить их на каркасе. Несмотря на жару, все они носили капюшоны низко опущенными, лиц не было видно, и это смутило Исмей.

Зато господин их явно красовался на виду у всей ярмарки. Он не стал спешиваться и оставался на добром коне, не хуже, чем у властителя любой из долин. Положив одну руку на бедро, перебирая другой поводья, он следил за работой. И в седле был заметен его высокий рост, он больше походил не на купца – на воина, хотя в такое время человек, желающий сохранить и приумножить свое добро, поневоле должен уметь быть и тем и другим. Меча у него не было, только кинжал на поясе. К седлу была приторочена легкая боевая булава.

В отличие от свиты голова его не была покрыта, и дорожная шапка красовалась на луке седла. Под темными волосами белело лицо, странно бледным казалось оно для мужчины, привыкшего скитаться в любую погоду по дорогам. Он не был красив, но, раз только взглянув на это лицо, трудно было отвести от него взгляд. Оно притягивало к себе, невольно заставляя вновь и вновь пытаться разгадать сущность этого человека.

Лицо его было резко очерчено: прямой рот, словно не привыкший к выражению каких бы то ни было чувств; черные брови смыкались над переносицей. Цвета его глаз Исмей не разглядела, они были полузакрыты, – казалось, их обладатель дремал. Но Исмей не сомневалась, что он прекрасно видит все вокруг и обдумывает увиденное.

Что-то в нем намекало, что внешность – лишь личина, таящая под собой нечто совершенно иное. Исмей решила не фантазировать, но все же подумала, что немногие могли бы сказать, что по-настоящему знают этого человека. Ей вдруг показалось, что его стоило бы узнать поближе. Щеки ее загорелись, что-то шевельнулось в груди.

Она резко отвернулась, понимая, что и так слишком уж пристально разглядывала незнакомца. Поспешно подошла к остальным и уткнулась взглядом в штуку розового шелка, который наконец выбрала леди Марчпойнт, не усмотрев на ней ни единой нитки.

Поскольку неизвестный не открыл лавку, они не стали подходить к его шатру. Только после ужина они узнали, какой он привез товар и что зовут его Хилле.

– Он с севера, – объявил Джирерд. – С янтарем… Говорят, у него целое состояние. Но, похоже, он просчитался. Мне кажется, у всех собравшихся здесь не наберется монет и на два хороших ожерелья. Его зовут Хилле. Но свита его из странных людей… держатся в стороне, даже кувшина осеннего эля у Мамера не заказали.

Янтарь! Исмей прикоснулась к амулету под рубашкой. Конечно, этот купец Хилле сразу поймет, что почти ничего здесь у него не купят. А может быть, он просто остановился в этих местах по пути в порт, в Ульмс, заслышав о ярмарке. Янтарь… Она-то знала, откуда взялся ее собственный кусочек: из ущелья, где раньше тек ручеек. Полвека назад янтарь был источником богатства Аппсдейла. Но внезапный обвал завалил небольшую расщелину.

Она горестно улыбнулась. Если бы не это, не в янтаре ходила бы она – в золоте. И не пришлось бы ей теперь мечтать о куске старого, истыканного иглами шелка, прошедшего через руки грабителей, – были эти места собственностью ее матери. А когда умерла та, перешли к ней, Исмей. Ничего там не было теперь, только камни да несколько корявых деревьев, все уже и позабыли, что этот бесполезный клочок земли принадлежит лично ей.

– Янтарь… – повторила Аннет, и глаза ее вновь разгорелись, как недавно при виде шелков. – Господин мой, янтарь обладает целебной силой, он может исцелять. У дам из Грейфорда были ожерелья: если надевали его, благословясь, те, у кого болело горло, – оно даровало исцеление. И прекрасен янтарь, словно затвердевший мед, сладок он взгляду. Давайте глянем на товар этого Хилле!

Джирерд расхохотался:

– Дорогая моя госпожа, такой мед не для моего кошелька. Да если предложить ему всю нашу долину, и то не хватит даже на одно ожерелье.

Рука Исмей сжалась. Если Аннет обнаружит у нее амулет, наверняка захочет отобрать. Все она уже отобрала у Исмей. Но этот амулет был не для жадных рук хозяйки замка.

– Покупателей у него почти не будет, – размышляла Аннет, – но если он откроет лавку, то выложит и товары, а если покупателей не будет…

– Ты хочешь сказать, что он запросит поменьше. Может, ты и права, госпожа моя. Только не делай больших глаз и не вздыхай, надежды почти нет. Не то чтобы я хотел отказать тебе в этой прихоти, просто денег таких у нас нет.

И хотя сумерки уже спустились, они отправились к шатру Хилле, освещенному ярко пылавшими факелами, за которыми приглядывали двое слуг, по-прежнему в опущенных, скрывавших лица капюшонах.

Проходя мимо одного из них, Исмей попыталась приглядеться, но лица слуги не было видно. Только вдруг ужасом повеяло от него, как от чего-то мерзкого, и не внешне, по капризу природы, а по внутренней сути. И снова она попрекнула себя за разгулявшееся воображение и поспешила за прочими.

2

Разноцветным товаром красна была эта лавка… Не пестрые, богатые ткани – янтарь царил на столах… Исмей и подумать не могла, что можно увидеть столько янтаря сразу.

Не весь янтарь был медового цвета. Разные были оттенки, искусно усиленные цветной подложкой: и мутный, почти белый, и ярко-желтый, как масло, и красноватый, и голубоватый, и зеленоватый. Несметное это богатство лежало на столах не просто в виде камней, вокруг разложены были ожерелья, браслеты, наперстки для лучников, пояса, мечи и кинжалы, женские кольца, головные обручи – всюду янтарь! Из камней побольше были выделаны кубки и чаши, фигурки богов и демонов.

Перед всей этой роскошью властители Аппсдейла замерли, уподобясь деревенщине в тронном зале Великого лорда.

– Добро пожаловать, господин, госпожи.

Хилле поклонился в ответ на приветствия, не заискивая, как купец, а как равный. Он хлопнул в ладоши, тотчас двое слуг поставили стулья к среднему столу. А третий принес поднос с чашами и приветственным питьем.

Исмей заметила, что брат держался несколько скованно. Он ревниво относился к своему достоинству и требовал уважения от людей без щита. Но чашу он взял и выпил за здоровье Хилле, а женщины последовали его примеру.

Питье было не слишком сладким, но приятным. Исмей подолгу задерживала во рту каждый глоток, пытаясь понять, на каких травах оно настояно. Но, несмотря на все свои познания, не могла определить. Не выпуская чаши из рук, она с удовлетворением огляделась.

Выставленных здесь драгоценностей с избытком хватило бы, чтобы скупить все замки даже Великого лорда. Она удивилась легкомыслию или смелости этого человека, путешествующего с ними по суше в нынешние смутные времена. Легкомыслию ли? Она взглянула на Хилле. Не легкомыслие читалось на его лице – храбрость и уверенность, даже высокомерие.

– …Сокровища ваши, купец… – Она не расслышала начала слов Джирерда. – Для нас все это слишком дорого. Тяжкая рука врага слишком грубо прошлась по нам, не оставив почти ничего.

– Да, война жестока, – раздался в ответ глубокий бас Хилле. – Она не щадит людей, даже победителей. И глубоко страдает торговля во время войны. Годы миновали с тех пор, когда янтарь Куэйта в последний раз выставлялся на продажу. Поэтому, чтобы торговля росла и крепла, цены невысоки… даже на это… – Он взял в руки ожерелье с множеством подвесок.

Исмей услышала вздох Аннет. И в ней самой тоже пробуждалась алчность. Хотя… что-то мешало. Вновь положив руку на амулет Гунноры, она вдруг почувствовала отвращение ко всему в этом шатре. Уж не потому ли, что слишком много было навалено здесь драгоценностей и этим умалялась красота каждой вещи?

– Куэйт? – удивленно переспросил Джирерд.

– К северу отсюда, господин мой. Янтарь, как известно, находят кое-где на побережьях и вдоль ручьев. Невежды говорят, что это окаменевшие извержения драконов, но это не так. Янтарь – это просто затвердевшая за тысячелетия смола деревьев. В Куэйте когда-то деревья росли густо, и янтарь обнаружить просто – легче, чем в ином месте. Все, что вы видите, собиралось много лет. Негде было искать покупателей во время войны, иначе такого вы бы не увидели.

Хилле положил ожерелье и взял в руки широкую подвеску, форму которой Исмей не могла разглядеть.

– А вот талисман от удара молнии, старинная работа. Видите разницу? – Он поднес подвеску к браслету. – Чем старше янтарь, чем больше его носят на теле, тем гуще и богаче его цвет.

Хилле положил назад браслет, не выпуская из рук подвеску. Выражение лица его изменилось. Показалось Исмей, что зачем-то пытливо вглядывается он в лицо Джирерда, потом Аннет. Наконец его темные глаза, цвет которых она так и не смогла бы назвать, остановились на ее лице, словно пытаясь против ее воли узнать ответ на какой-то вопрос.

– Счастливое место ваш Куэйт, – сказал Джирерд, – куда счастливее Аппсдейла при моем деде.

– Так что было в Аппсдейле, господин мой? – с интересом спросил Хилле.

– В одной расщелине частенько находили янтарь, что скрашивало жизнь моих предков, – ответил Джирерд. – Потом случился обвал, да такой сильный, что раскопать его мы не сумели. Так и лежит у нас янтарь, рядом – да все равно что на дне моря.

– Печально, господин мой, – покачал головой Хилле.

Аннет поднялась со стула и переходила теперь от стола к столу. Время от времени она прикасалась пальцем то к ожерелью, то к тонкой работы обручу для волос в виде венка из цветов и листьев. Но Исмей оставалась на месте, следила за Хилле из-под прикрытых век и знала: он тоже не спускает с нее глаз. В голове ее звенело от этого неожиданного интереса. И все же он был просто купец.

Наконец они стали уходить, и, когда Исмей оказалась рядом с одним из этих слуг в капюшонах, у нее замерло сердце. Тот протянул руку к сгоревшему факелу, чтобы заменить его. Был теплый вечер, а между тем на нем были перчатки, что показалось ей странным, – ведь люди долины рукавицы носили только в самые холода. Но еще более удивило ее, что каждый палец, в том числе и большой, заканчивался длинным изогнутым когтем и вся рука напоминала скорее лапу хищника. Было ли это украшение? Сомнительно. Правда, жители долины суеверны и частенько носят всякие амулеты. Вот и на ее шее тоже ведь есть амулет. Может быть, звериные когти нашиты на перчатки для той же цели? Такое объяснение было все-таки приемлемо, и на душе Исмей полегчало.

Но забыть странный взгляд Хилле она не могла, спокойствие никак не возвращалось к ней. Тогда она постаралась припомнить его лицо и представить себе, какой может быть жизнь в этом Куэйте.

Аннет все трещала об ожерелье, Исмей не вслушивалась в ее слова. Но следующая фраза развеяла ее мечты словно дым:

– Но, господин мой, неужели во всем нашем замке не осталось ни одной янтарной вещицы, неужели ваш дед продал все?

– Все разошлось в худые годы, моя милая. Помню только, что у матери был когда-то амулет…

Рука Исмей легла на грудь, словно защищая камень. Все отобрала у нее Аннет, все пришлось отдать ей. Но только не талисман Гунноры… Он принадлежит ей, и его она будет защищать изо всех сил.

– Но неужели же этот завал нельзя раскопать? – настаивала Аннет.

– Увы, это так! Когда стало ясно, что войны не избежать, отцу потребовались деньги на покупку оружия. Он пригласил человека из железных рудников, что в южных горах, и дорого заплатил за его услуги. К сожалению, тот поклялся, что сдвинуть эту осыпь никому не под силу.

Исмей облегченно вздохнула. По крайней мере, Аннет не стала расспрашивать о судьбе амулета. Она простилась и отправилась спать на свой соломенный тюфяк.

Сон ее был тревожным. Засыпала она, лишь зажав рукой амулет Гунноры в руке. Исмей все время что-то снилось, но, просыпаясь, она не могла ничего припомнить, только чувство какой-то особой важности этих снов не оставляло ее.

Утром явились, захлебываясь от восторга, леди Марчпойнт и Дайрини – они тоже посетили шатер Хилле. Нашлись у них деньги и на янтарь. Увидев опущенные уголки губ Аннет, Джирерд срезал с перевязи меча серебряное кольцо.

– Купи что-нибудь, если он отдаст подешевле, – сказал он. – Желаю удачи, больше тебе дать я не могу!

Аннет быстренько поблагодарила мужа. Опыт научил ее знать пределы возможного в своих прихотях.

Так, против своей воли, Исмей вновь оказалась в шатре Хилле. Слуг в капюшонах поблизости не было. Внутри у входа восседала на стуле женщина странной наружности: круглая голова ее сидела прямо на жирном теле, словно бы у нее вовсе не было шеи. Как и слуги в капюшонах, облачена она была в одеяние серого цвета, но на ее платье были нашиты какие-то черно-белые символы. Пояс ее тоже был расшит черным и белым. Пухлые руки лежали на коленях ладонями вверх, словно она просила подаяние. Она не отрывала от них взгляда, словно держала свиток и что-то в нем читала. Из-под ленты, удерживающей на голове вуаль, выбивались грубые желтые пряди. Широкое лицо на верхней губе и пухлых щеках было покрыто волосами.

Если она и сторожила лавку, то делала это скверно, на приближавшихся даже не глядела, продолжая рассматривать пустые ладони. Только когда Исмей миновала ее, подняла она глаза.

– Удачи, прекрасные дамы! – пропела она звонким и чистым голосом, так не подходившим к грузному жабьему телу. – Не хотите ли узнать, что выколото булавками на Эсинорском камне или что старшие боги начертили на ваших ладонях?

Аннет нетерпеливо замотала головой. В другое время она бы не отказалась. Но теперь в ее руках было серебро, которое можно было тратить, и она торопилась покупать и торговаться! Исмей тоже не хотелось слушать предсказания. Никто не сомневался, что на свете есть провидцы. Но едва ли, решила она, эта уродливая карга относится к их числу.

– Ведь по тому, что носите на шее, госпожа… – Женщина вдруг поглядела прямо на нее.

Негромко говорила она, обращаясь лишь к Исмей. Та поневоле прислушалась. Из полумрака лавки вынырнул Хилле:

– Нинкве есть что сказать вам, госпожа. Она истинная провидица, ее ценят в Куэйте.

«Но здесь же не Куэйт, – подумала Исмей. – Провидица она или нет, я не желаю ее слушать». Но все же почему-то села на подставленный Хилле стул лицом к лицу с женщиной.

– Дайте мне свою руку, госпожа, чтобы я могла прочитать написанное на ней.

Исмей было повиновалась, но рука ее невольно отдернулась, почувствовав прикосновение жирных пальцев женщины. Та никак не отреагировала, только глаза ее притягивали к себе взгляд Исмей.

– В вас заключено больше, чем вы думаете, госпожа. И высокие помыслы, и деяния, непосильные для обычной женщины. Вы… Я не вижу. Что вы прикрываете рукой, покажите?

Мягкий голос обвинял и приказывал. И, подчиняясь ему, не успев даже подумать, Исмей за тесемку вытащила амулет Гунноры. За спиной Исмей послышался чей-то вздох.

– Янтарь, – снова запела пророчица. – Янтарь и будет всегда в ваших руках, госпожа. Он ваша судьба и удача. Следуйте же за ним, янтарь принесет вам счастье.

Исмей встала, вытряхнула из поясного кошелька монетку и бросила ее в подставленные ладони, задыхаясь от негодования, но все же пытаясь выговорить обычные слова благодарности за такое предсказание.

– Удачи вам, госпожа. – Подошедший ближе Хилле заслонил от нее женщину. – Та вещица на вас… очень старая…

Она почувствовала, что ему хотелось бы рассмотреть амулет поближе, но не хотела выпускать его из рук.

– Это талисман Гунноры. Его оставила мне мать.

– Для женщины такой амулет признак Власти. – Он кивнул. – Странно, я и сам удивлен, но в такой куче янтаря у меня нет ничего подобного. Однако позвольте мне кое-что показать вам, это очень редкая вещь…

Двумя пальцами он прикоснулся к ее рукаву. Мир вдруг словно бы съежился для нее, и остались в нем лишь они двое.

Хилле взял шкатулку из благоуханного дерева пинзаль и откинул крышку. Внутри столбиком солнечного света сиял цилиндрик из янтаря. А в нем, быть может, на протяжении веков переливались радугой крылья существа ослепительной красоты.

Присмотревшись, и в амулете Исмей можно было заметить семена неведомых трав – что другое подобало талисману богини урожая Гунноры, богини плодоносящих полей и женщин? Однако не облачко мелких зернышек было в этом куске янтаря, а создание, словно заточенное в камень.

Столь прекрасным было неизвестное существо, что Исмей не могла вымолвить ни слова. Хилле вложил янтарь в ее непроизвольно потянувшиеся к нему руки, она поворачивала его, стараясь рассмотреть со всех сторон. Исмей не знала даже, маленькая птица это или крупное насекомое… О подобных существах она и не слыхивала, – должно быть, они давно уже оставили этот мир.

– Что это?

Хилле покачал головой:

– Они жили когда-то в этих краях. В янтаре нередко находят чьи-то останки, но такого существа никто еще не находил.

– Сестрица, что это? – вмешалась Аннет. – Ах, какая прелесть! Но ведь носить это нельзя…

Хилле улыбнулся:

– Совершенно верно. Этот камень можно только повесить на стену.

– Возьмите. – Исмей протянула янтарь обратно. – Слишком уж большая ценность.

Но очень хотелось ей в ту минуту обладать этим сокровищем.

– Бесспорно, это большая ценность. Но на свете есть и другие драгоценности. Не желает ли госпожа обменять свой амулет на этот камень?

Цилиндрик стоял на его раскрытой ладони, искушал ее одним своим видом. Но мгновение слабости уже прошло.

– Нет, – ответила она равнодушно.

Хилле кивнул:

– И вы совершенно правы, госпожа. У таких амулетов, как ваш, свои достоинства.

– Что за амулет, сестрица? – придвинулась Аннет. – Откуда у тебя дорогой амулет?

– Это талисман Гунноры, что был собственностью матушки. – Исмей нерешительно разжала ладонь.

– Янтарь! Да еще Гунноры! Но ты же не замужняя женщина, нуждающаяся в покровительстве Гунноры!

Пригожее лицо Аннет на мгновение отразило ее сущность: никогда не была она подругой, хоть на вечер, хоть на день, – врагом Исмей была она.

– Амулет принадлежал матери, а теперь он мой! – Исмей засунула камень обратно за корсаж, а потом обратилась к Хилле: – Благодарю вас, господин купец, за любезность, с какой вы показали мне свое сокровище.

Он склонился в поклоне, словно перед любимой дочерью Великого лорда. Но она уже направлялась к выходу, не зная ни куда идти, ни что делать. Конечно, Аннет не замедлит обратиться к Джирерду, будет требовать, чтобы тот отобрал у нее единственное сокровище.

К удивлению Исмей, когда они вернулись в свой шатер, Аннет ни словом не обмолвилась об амулете и, не скрывая удовольствия, показывала всем браслет из желтого, словно коровье масло, янтаря. Яркую желтизну камня подчеркивала бронза застежки и шарнира. Ей удалось выменять браслет на один кусок серебра, значит она торговалась умело. Исмей надеялась, что «сестрица» наконец успокоится.

И все же за вечерней трапезой она была настороже. Джирерд восхищался браслетом, а Исмей все ждала, когда Аннет переведет разговор на амулет. К ее удивлению, брат восторги жены прервал сам и повернулся к Исмей, словно впервые увидел ее:

– Быть может, сегодня браслет не единственное наше приобретение в лавке Хилле, – начал он.

– Янтарная залежь! – вмешалась Аннет. – Неужели он знает, как вновь открыть ее?

– Похоже, что так.

– Ах, какой же счастливый сегодня день! Кто бы мог подумать, что на этой ярмарке нас поджидала такая удача.

– Может, и поджидала, а может, и нет. – Лицо Джирерда оставалось невозмутимым. – Дело в том, что залежь эта, если она чего-нибудь еще стоит, не принадлежит замку.

Лицо Аннет вытянулось.

– Как так? – возмутилась она.

– Она была выделена в качестве приданого Исмей.

– Но какой дурак… – взвизгнула Аннет.

Джирерд строго посмотрел на нее:

– Залежь принадлежала матери. Тогда была еще надежда, что до янтаря удастся докопаться, и отец хотел обеспечить жену в случае своей смерти. Ведь ее приданое он истратил на перестройку северной башни замка, чтобы защитить долину. Так что, когда мать умерла, все отошло к Исмей.

– Но ведь долина истощена войной, и богатства янтарных залежей так нужны!

– Верно. Однако есть способ, чтобы все были довольны. Я переговорил с этим Хилле. Он не простой купец, и не потому, что так богат, – он лорд Куэйта и по происхождению ровня нам. Почему-то ему приглянулась Исмей. Если он получит ее в жены, то можно попробовать уговорить его оставлять нам половину янтаря, когда он откроет залежь. Ну как, сестра? – обратился он к Исмей. – У тебя будет муж побогаче всех в нашей округе, замок, в котором ты станешь хозяйкой и будешь жить жизнью нормальной женщины. Возможность удивительная, и едва ли она повторится.

Она понимала, что это так. Но что же знала она о Хилле, кроме того, что он заинтересовал ее больше, чем кто-либо другой. Что было известно об этом северном замке? Куда отвезет он ее, если она согласится? Но с другой стороны, если она откажется, Аннет превратит ее жизнь в сущий ад, да и Джирерду это будет не по душе. Как ни прикидывай, подумала она, выбора-то у нее нет. Едва ли Куэйт окажется хуже замка Аппсдейл. Была даже надежда, что будет лучше. В конце концов, обычно в долине невесты и не знали женихов до свадьбы. Редкая девушка в свою брачную ночь отправлялась в постель хотя бы к знакомому мужчине.

– Если условия действительно будут таковыми, я согласна, – проговорила Исмей.

– Дорогая сестрица, – просияла Аннет, – какое счастье! Ты будешь куда обеспеченней, чем эта госпожа Марчпойнт, позволяющая себе такие траты ради своей коровы-дочери! Мы зададим такой свадебный пир, что прославится на все долины. Господин мой, – обратилась она к Джирерду, – разрешите же, чтобы ваша сестра отправилась к жениху, как подобает высокородной даме.

– Ну, сперва он еще должен посвататься, – сказал Джирерд, впрочем тоже не скрывая радости. – Ах, сестра, быть может, принесла ты счастье Аппсдейлу!

Но в душе Исмей оставались сомнения. Кто знает, не слишком ли поспешным было ее согласие? Однако пути к отступлению не было.

3

Все лампы в большом зале горели, потому что приближалась зима и тени были густыми. Джирерд не поскупился на свадебный пир своей сестры, о чем свидетельствовали не только лампы, но и угощение на столах.

Исмей радовалась, что обычай предписывает невесте сидеть, опустив глаза на общую с женихом тарелку. Хилле был любезен, все спрашивал, что ей нравится, и подкладывал еду, но она попробовала из вежливости лишь несколько кусочков.

На ярмарке она приняла его предложение, сегодня поклялась быть его женой, но теперь хотела лишь одного – бежать, бежать из этого зала и от этого мужчины. Почему решилась она на такое безрассудство? Неужели только затем, чтобы избавиться от мелочных придирок Аннет? Правда, Джирерд был весьма увлечен возможностью открытия янтарных залежей, и ее отказ возымел бы отнюдь не пустячные последствия.

Таков закон жизни. Женщина выходит замуж с выгодой для своего дома, своего рода. Если она находит счастье, значит ее благословила судьба. Лишь надеяться на это могла Исмей, хотя и не считала само собой разумеющимся. Замужеству не обязательно быть счастливым. Только над очагом и хозяйством по закону властвует хозяйка.

На свадьбу Хилле приехал с небольшой свитой и дружиной, слуг в капюшонах среди них не было. Их нанимали для охраны, пояснил он, ведь его народ не искушен в воинском деле. Утром, пока морозное дыхание Ледяного Дракона еще не обратило землю в камень, его люди возьмутся за раскопку завала.

Хилле рассчитывал не на кирки и лопаты. Под напором Джирерда он признался, что полагается на некий секрет, собственное открытие, – подробностей излагать не стал, но сказал, что уверен в успехе.

Исмей еще так и не глянула на него с той самой минуты, когда их руки соединили перед нишей духа дома. Муж хорошо смотрелся в этой золотистой, почти янтарного цвета, тунике; запястья, воротник и пояс на нем были украшены янтарем. Она чувствовала на себе тяжесть его подарков: пояса, ожерелья, обручи на распущенных волосах – в цветы и листья складывался разноцветный янтарь украшений.

Пир длился уже долго и близился к завершению. Будь на то ее воля, вернула бы она время на несколько часов назад… чтобы не настал тот миг, когда он встанет, возьмет ее за руку и гости поднимут чаши, а потом с лампами и свечами в руках проводят их до кровати в отведенную новобрачным палату.

Сердце ее билось толчками, рот пересох, ладони же взмокли… Ей хотелось вытереть их об юбку, но гордость препятствовала этому. В гордости была ее последняя опора.

Знак был дан, гости встали. На секунду перепуганной Исмей показалось, что дрожащие ноги не удержат ее, что не хватит сил даже пройти по залу, подняться по лестнице. Однако она одолела этот путь – и без его помощи. Он не должен заметить ее страх, даже догадаться о нем!

Он не должен заметить… только об этом могла она думать, когда оказалась рядом с большой, задернутой пологом кроватью. Запахи разбросанных по полу душистых трав мешались с дымом горящего в лампах масла, от гостей пахло вином и потом… Ей стало нехорошо. И так старалась она сохранить самообладание, что даже не слышала непристойных шуток.

Будь Хилле таким же, как гости, шуточки бы продолжались. Но в присутствии чужака гости не очень-то распускали языки, он внушал всем уважение и некоторую опаску. Поэтому их оставили в спальне одних, даже не отпустив всех привычных теперь, после войны, непристойностей. Когда все ушли, оставив в палате две большие свечи по обе стороны сундука в ногах кровати, Хилле подошел к двери и задвинул засов.

– Госпожа моя, – он повернулся к сундуку, на котором стояли кувшин с вином и блюдо с медовыми пирожками, – теперь я должен разделить с вами важный секрет.

Исмей заморгала. Нетерпеливым женихом его назвать было трудно, говорил он с ней так, словно торговался о приданом с Джирердом. Она успокоилась.

– Я говорил, что обладаю неким секретом, с помощью которого сумею расчистить завал. Но я не рассказывал, откуда мне известно и это, и многое другое. Да, я купец, да, я лорд Куэйта, можете не сомневаться. – Он словно бы спорил с ней. – Но есть у меня и другие занятия. Я астролог и алхимик и познания ищу на неизведанных путях. Я умею читать знаки звезд и земли. Именно поэтому и приходится мне отказываться от многого, что присуще обыкновенному человеку. Чтобы преуспеть в своих занятиях, не могу я быть мужем женщине. Понимаете?

Исмей согласно кивнула, но страх шевельнулся в сердце. Доводилось ей слышать о подобных магах.

– Хорошо, – отрывисто сказал он. – Я знал, что вы разумная женщина и сумеете принять все как есть. Я уверен – мы поладим. Только хочу, чтобы с этой минуты вы знали: есть в моей жизни такое, что должно быть только моим, и не следует вам спрашивать меня об этом или пытаться подсмотреть. Часть Куэйта останется за мной, и даже ступать в нее вы не должны. Иногда я буду уезжать по делам, а зачем и куда – вам не следует знать. А за это вы будете править моим домом. Я думаю, это понравится вам. А сейчас ложитесь в кровать. Этой ночью я должен изучать звезды, чтобы определить время, когда следует обратить мою силу против упрямых скал, заваливших ваше приданое.

Исмей устало откинулась на подушки, своей рукой Хилле задернул полог вокруг кровати. Теперь она не могла видеть его, но слышала, как он ходит по комнате, время от времени позвякивая металлом о металл или о камень. И чувствовала лишь облегчение без малейшей примеси любопытства.

Она подумала, что подобная жизнь подойдет ей. У него будут его секреты, а у нее – хозяйство. Она подумала о сундуке с семенами трав и кореньями, перевязанном и готовом к отъезду в Куэйт. Алхимиком назвался он… что ж, искусство перегонки и настаивания и ей не чуждо. Если в Куэйте нет хорошего сада, он там появится. Так, предаваясь мечтам, она заснула, нисколько не беспокоясь о том, что творилось за пологом.

* * *

В полдень следующего дня люди Хилле выкатили из лагеря повозку. Они не останавливались в замке, а сразу же разбили шатры в верхней части долины, поближе к завалу. Хилле велел жителям долины держаться подальше, ведь сила, которую он выпустит на свободу, может вырваться из-под контроля.

Джирерду, Аннет и Исмей он позволил подойти ближе, чем прочим, но все равно они стояли вдалеке от завала и могли видеть лишь фигурки людей в капюшонах, снующих между глыбами. Когда Хилле свистнул и все люди его разбежались кто куда, горящим факелом он прикоснулся к земле, а потом рванулся прочь большими прыжками.

В наступившем вслед за этим молчании было слышно лишь его тяжелое дыхание. А потом… что-то загрохотало, загромыхало, рвануло… в воздух взметнулись скалы, даже земля задрожала. Разбитые вдребезги обломки камней дождем посыпались туда, где только что находились люди Хилле. Аннет заткнула уши руками и взвизгнула. Исмей смотрела на хаос, оставленный взрывом. Крупные камни были раздроблены в мелкую щебенку, люди в капюшонах с ломами и носилками уже принимались за дело. Джирерд спросил у Хилле:

– Какой же демон сотворил такое, брат?

Хилле усмехнулся:

– Демоны не повинуются мне. Свои знания приобрел я долгими трудами. Но секрет – мой. Всякий, кто, не спросив меня, попытается овладеть им, – погибнет.

Джирерд качнул головой:

– Кто захочет связаться с подобным! По-твоему, выходит, это не демон… Все же, я полагаю, это не так. Впрочем, у каждого свои секреты.

– Согласен. Пока этот секрет работает на нас. Чьи руки, скажите мне, могли бы убрать эти скалы?

Хилле использовал свой секрет еще два раза. Когда были расчищены обломки от последнего взрыва, они увидели расселину, по которой когда-то протекал ручей. Люди в капюшонах торопливо убирали обломки скал. Хилле присоединился к ним и вернулся обратно с горстью синей глины.

– В ней-то и находят янтарь, – с торжеством сказал он. – Скоро мы будем вознаграждены за наши труды.

Люди в капюшонах продолжали копать. Хилле оставался в лагере и в замок более не возвращался. Исмей одна собиралась к отъезду в таинственный северный край. Хилле предупредил ее, что может потратить на янтарную залежь не более десяти дней, ведь приближалась зима, а ехать предстояло по диким местам.

Но добыча за дни и ночи непрестанной работы (люди Хилле работали с факелами и, похоже, не спали) оказалась невелика. Джирерд и прочие были разочарованы, Хилле же только пожимал плечами и говорил, что все зависит от звезд и удачи.

В конце концов Хилле предложил Джирерду, к тайному удивлению Исмей, весьма выгодную сделку.

За несколько извлеченных из глины кусков янтаря он отдал тому несколько собственных, куда более дорогих. Джирерд для вида запротестовал, но живенько согласился. И когда предводительствуемый Хилле отряд выезжал из Аппсдейла, весь найденный там янтарь уместился в седельные сумки коня самого Хилле.

Пообещав возвратиться с началом весны, люди из Куэйта повернули в дикие земли на севере. Этих краев никто не знал. Когда народ Долин появился в Высшем Холлаке, люди старались держаться у побережья, опасаясь удаляться вглубь страны. Медленно, поколениями двигались они на юг и на запад и почти никогда на север.

Слухи об удивительных краях, где еще живы прежние обитатели, всегда указывали на север и запад. Во время войны Великие лорды искали союзников, где только могли, и вблизи какой-то окраины обнаружили кочевых оборотней. Когда война кончилась, оборотни удалились на северо-запад. И кто же мог знать, что там, за ближайшим хребтом?

Но Исмей держалась не столь осторожно, ехала беззаботно, хотя и было от чего насторожиться. Еще бы, она так мечтала вырваться из постылого дома. И Исмей с интересом глядела по сторонам.

Два дня они ехали по возделанным землям. Первый раз заночевали они в Мойкрофте, разрушенном во время войны и покинутом из-за нехватки мужчин. Но на третий день вступили в неизвестные, по крайней мере народу Исмей, края. Впрочем, Хилле, похоже, прекрасно знал их. Исмей не видела никаких следов, кроме колеи от колес повозок, оставленных людьми Хилле.

Ветер насквозь пронизывал безотрадный простор; плотно закутавшись в плащ, напрасно искала она взглядом хоть что-нибудь, нарушающее однообразие неоглядной равнины. Такой простор потрясал воображение. На взгляд Исмей, они двигались теперь не на запад, а на север, делая крюк к морю. Ей хотелось бы разузнать о Куэйте и его окрестностях, есть ли у них соседи. Но Хилле редко бывал с нею, а в лагере он часто доставал исписанный свиток и читал, водя пальцем по строчкам, шевеля губами, но никогда не выговаривая слов. Окружавшую его стену отчужденности она пробить не могла.

Все более и более задавалась она теперь мыслью о том, как сложится жизнь ее с человеком, который даже не разговаривает с ней. И предупреждение, высказанное им в брачную ночь (тогда она с облегчением восприняла его), теперь оборачивалось другой стороной. У нее не было даже служанки, ведь Хилле отказался взять для этого женщину из Аппсдейла и сказал, что в Куэйте проблем с прислугой у нее не будет, а служанка из ее родных мест вечно тосковала бы по дому.

Предоставленная самой себе, Исмей много размышляла. Зачем Хилле женился на ней? Не ради же нескольких кусков необработанного янтаря… При своем богатстве он не нуждался в этих жалких крохах. Не могла она найти ответа, мучилась и гадала, а неизвестность порождает страх.

Не принадлежал Хилле и к тем, у кого нет щита и кто стремится породниться со знатной семьей. Что еще, кроме имени, могла предложить ему Исмей? Он сам дал ей понять, что не ради тела взял ее в жены.

Теперь тропа тянулась через лес. Резкий ветер не хлестал больше в лицо, но и лес нисколько не радовал глаз. Из-за повозки им приходилось петлять между древними высокими деревьями, могучие стволы их были покрыты наростами лишайников – зеленых, белых, ржаво-рыжих и просто красных, как кровь. Исмей они не нравились. Опавшие листья за столетия смешались в бурую массу, издававшую неприятный запах под копытами коней.

Целый день ехали они по лесу, лишь изредка останавливаясь, чтобы перекусить и отдохнуть, дать отдышаться лошадям. Хилле не торопил караван, он упорно и размеренно продвигался вперед. Тишина в лесу невольно заставляла насторожиться. Говорили теперь немного, и случалось, вымолвив слово, спутники ее невольно оглядывались по сторонам, словно опасаясь, что его услышит кто-то, затаившийся неподалеку.

Деревья стали редеть, дорога пошла вверх. Ночь они провели в горах. Следующие дни были однообразны настолько, что Исмей потеряла им счет.

Дорога в горах оказалась нелегкой. Тем не менее Хилле находил время по ночам удаляться из лагеря с металлической трубкой под мышкой; через нее он одним глазом смотрел на звезды. И велел поторапливаться, так как близится непогода.

Он не ошибся. Снежные хлопья начали падать еще до рассвета. Путники, не мешкая, поднялись и выступили в темноте. К радости путешественников, склон понижался, хотя Хилле все же подгонял их.

Из-за обилия поворотов Исмей уже и не представляла, куда они держат путь. Но еще задолго до полудня ветер донес к ним новый запах. Воин, которому назначено было сопровождать госпожу (сам Хилле ехал рядом с повозкой), сказал:

– Подуло с моря.

Они вступили в глубокую ложбину меж двух гребней, прямую, словно древняя дорога. Здесь ветра не было, только снег ложился потолще.

Вдруг дорога повернула, правый гребень крутым откосом ушел вниз, оставив путников на скале. Вокруг поблескивали кристаллы соли, внизу тяжело били о скалы волны. Возле дороги высились три громадных, высеченных из камня трона – несомненно, творение чьих-то рук, а не прихоть природы. Мягкие снежные подушки на сиденьях смягчали жесткую суровость удивительных кресел.

Тоже работа Древних, подумала Исмей. Конечно же, это была дорога.

Дорога вновь повернула, теперь уже от моря. Впереди скалой среди прочих утесов громоздилась крепость. Рядом с массивными стенами и башнями крепость лорда любой долины показалась бы крошечной.

Из снежной пелены появился Хилле. Рукоятью кнута он показал на гигантскую крепость:

– Вот и Куэйт, моя госпожа.

С внезапным испугом Исмей поняла, что домом ее отныне будет один из уцелевших оплотов Древних. И вопреки природе, верованиям, чувствам своего народа вынуждена она жить в чуждой ей обстановке. Но пути назад не было. Она постаралась скрыть свои чувства:

– Очень уж велика ваша крепость, господин мой.

– И не только размерами, госпожа моя. – Внимательно вглядывался он в ее лицо, столь же внимательно, как и при первой встрече, и было видно, что ее испуг доставил бы ему удовольствие. Да только Исмей не желала радовать его. Тогда он сказал: – Одна из тех старинных крепостей, что построили Древние. Время пощадило этот замок, не то что другие. В нем уютно, удобно жить, увидите сами. Ха… домой!

Усталые кони перешли на рысь. Через громадные мрачные ворота они въехали в огромный, окруженный стенами двор, по углам которого высились четыре башни.

Две из них были круглыми, а та, в которой были сделаны ворота, – квадратной. Ничего подобного странным острым граням четвертой башни Исмей не видывала.

В узких окнах кое-где светились огоньки, но навстречу им никто не вышел. Обеспокоенная и окоченевшая, Исмей спустилась с седла в протянутые руки Хилле и под его присмотром проковыляла к двери в подножии ближайшей круглой башни. Остальные разошлись по двору в разные стороны.

За дверью оказалось тепло, в очаге пылал огонь. К удивлению Исмей, пол был устлан не толстым слоем тростника и сухой травы, а меховыми коврами, сшитыми вместе, – темная шкура со светлой, так что получался причудливый узор.

Меховые дорожки разбегались по полу, главная из них вела к спасительному островку тепла у очага, где стояли два высоких кресла с цветными подушками и с пологами от сквозняков. Рядом стоял стол, уставленный блюдами и бутылями. Хилле подвел Исмей к очагу, она расстегнула плащ и, блаженно жмурясь, протянула руки к теплу.

Внезапный мелодичный звон заставил ее вздрогнуть. Она обернулась. Хилле дергал за язычок колокольчика, стоявшего в резной изогнутой подставке на столе. На винтовой лестнице, завивавшейся в центре башни, появилась фигура.

Исмей не видела, кто спускается и идет к очагу, а когда увидела, то прикусила губу, чтобы смолчать.

Это создание ростом по плечо Исмей оказалось той самой Нинкве, которая бормотала ей свои пророчества в шатре, где решилась ее судьба. Только теперь на пророчице было не причудливо расшитое платье, а меховая безрукавка поверх рубахи и ржаво-бурая юбка. Голову тесно облегала шапочка, застегнутая брошью под подбородком. Не на пророчицу, а на уличную побирушку походила она.

– Приветствую господина и госпожу, – прозвучал мягкий голос, так не вязавшийся с непристойной тушей. – Доброй удачей вы успели домой к началу первой метели.

Хилле кивнул, а потом обратился к Исмей:

– Нинкве будет прислуживать вам, госпожа. Она весьма предана мне.

Странно прозвучала в ее ушах последняя фраза, но она думала теперь лишь о том, что Хилле бросает ее с этой отвратительной жабой. Гордости в Исмей уже поубавилось, и она было потянулась к его руке, чтобы обратиться с просьбой, но вовремя остановилась. Он был уже у двери, когда она вновь обрела голос:

– Вы не отдохнете… поужи… здесь, господин мой?

Негодуя, сверкнул он глазами:

– У властителя Куэйта свое жилище, и никто не смеет беспокоить его там. Здесь вы будете в безопасности, о вас позаботятся, госпожа. – С этими словами он вышел.

Исмей неотрывно глядела на закрывающуюся дверь. Темные мысли одолевали ее. Зачем привез он ее сюда? Что же нужно ему от нее?

4

Стоя перед узкой прорезью окна, Исмей глядела на двор. По снегу причудливо разбегались тропки. В громадном шатре посреди двора ютилась горстка воинов. Был канун Праздника середины зимы. В этот день в замках всех долин готовятся к пиру. И в самом деле, почему не отпраздновать середину лютой зимы, самый короткий ее день? Ведь теперь дни потихоньку будут становиться все длиннее.

Но в Куэйте никто не готовился к пиру, не было гостей, их и не ждали. Нинкве и две служанки, столь же приземистые и отвратительные, как и она сама, изобразили полное непонимание, едва молодая хозяйка завела речь о празднике. Мужа Исмей почти не встречала. Теперь она знала, что почти не выходит он из своей остроугольной башни, и даже воины их надвратной башни не смеют входить туда. Впрочем, некоторые из людей в капюшонах все же имели доступ в жилище своего лорда.

Теперь, когда она припоминала свои надежды стать хозяйкой этого дома, ей хотелось не смеяться, а скорее плакать, если бы только позволила упрямая гордость, о наивной девчонке, что ехала навстречу свободе из Аппсдейла.

Свобода! Она жила в своей башне как пленница, а вот Нинкве, как поняла Исмей, и была здесь ключницей. Ума и осторожности у Исмей хватило, чтобы не торопиться изображать из себя хозяйку. Унизительных отказов в своих немногих распоряжениях она поэтому не встречала и не торопилась умножать их, ограничиваясь собственными скромными нуждами.

Тюрьма ее, по крайней мере, была обширной, не каким-нибудь там казематом. На первом этаже была комната, встретившая ее тогда, после дороги, теплым уютом. Выше располагалась комната, где она сейчас стояла, занимавшая всю башню, с двумя винтовыми лестницами в центре, закрученными в противоположных направлениях. Еще были две комнаты, холодные, без мебели и давно заброшенные. Кровать здесь, во второй комнате, закрывалась пологом; рисунки на нем от времени выцвели, и обычно девушка почти не различала их, разве что иногда колеблющийся свет лампы или очага вдруг вызывал на пологе к жизни какое-нибудь лицо или фигуру, пугавшую ее на какое-то мгновение.

Одна из них беспокоила ее чаще других. Вспомнив о ней, Исмей отвернулась от окна. Подошла к занавеске и расправила ее там, где было лицо. Сейчас под ее руками было лишь блеклое изображение, а ведь только недавно мельком ей показалось, что кто-то стоит за занавеской, терпеливо следя за нею.

С закрытыми глазами могла она представить себе это лицо, все-таки человеческое и уж получше отвратительных морд, что частенько виделись ей по ночам. Те были словно маски, человеческим лицом прикрывающие нечеловеческую сущность. Но это лицо было человеческим и чем-то привлекало ее. Может быть, и обманывала Исмей память, но чудились ей в этом лице отчаяние и просьба.

Конечно, это говорило лишь о том, как однообразна ее жизнь в этом замке, раз уж в старых вышивках грезилось ей что-то. Исмей подумала: «Кто и какой иглой вышивал эти узоры?» Она погладила ткань рукой, ощупывая неровности вышивки.

И вдруг под рукой оказалось что-то твердое, какой-то жесткий бугорок. Она внимательно ощупала его: на взгляд ничего не было заметно. Похоже, что-то было здесь зашито в ткань. Она принесла лампу и осторожно поднесла огонек к ткани.

Вот и фигура, которая так занимала ее. На шее ее было ожерелье, и бугорок был его частью. Внимательно все разглядев, Исмей поняла, что неизвестный предмет плотно обшит нитями. Язычком пояса Исмей осторожно прикоснулась к бугорку. Пришивали добросовестно, и ей предстояла теперь долгая работа. Но наконец она подрезала нити и вытащила концы; что-то твердое скользнуло из ткани ей в руку. Предмет был гладким на ощупь… Она поднесла его к лампе. Конечно янтарь! В руке ее была фигурка столь тонкой работы, что какое-то время она с трудом силилась разглядеть детали.

Змейка, свившаяся своими кольцами в тугой клубок. Маслянистой желтизной светились глаза ее на темном янтаре. Почти незаметные чешуйки на теле говорили о невероятном мастерстве резчика. Несмотря на врожденное отвращение ко всяким чешуйчатым тварям, Исмей не ощущала никакого отвращения, скорее наоборот.

И вдруг… Она вскрикнула и отбросила бы змейку подальше, но уже не могла этого сделать. Медленно поползли, сплетаясь и расплетаясь, кольца… Фигурка оживала.

С ужасом смотрела Исмей, как расправляется на руке змейка, а потом она свернулась на ее ладони кольцом, словно живая, подняла голову и поглядела на Исмей желтыми глазами, во рту что-то мелькало, должно быть язычок.

Так смотрели они друг на друга, Исмей и освобожденное ею существо, а потом змейка скользнула вверх по руке, и у Исмей не было сил шевельнуться. На ощупь она была теплой, не холодной, как положено змее. Исмей почувствовала тонкий приятный аромат. Так пахнут редкие сорта янтаря. Под рукав к запястью ползла змея. Вдруг теплое кольцо обхватило руку Исмей, она отвернула рукав. Теперь змейка стала браслетом, и снять ее она не могла, как ни пыталась. Оставалось только сломать ее или разрезать пополам.

Выпрямив перед собой руку, Исмей вернулась в кресло к огню. Но это же невероятно! Ведь янтарь был когда-то древесной смолой. В старых сказках говорилось, что янтарь – окаменелая слюна или испражнения дракона, но это же не так. В нем попадались мелкие существа, вроде насекомых. Она вспомнила то крылатое существо, что показывал ей Хилле. Но ведь сама-то смола не живая. Правда, кое-какие странности для любопытных за нею водились: потри – и, словно железки магнитом, янтарь потянет к себе пух, волосы и все такое. Его можно растолочь и огнем расплавить в масло.

Расплавить! Исмей вскочила, отставив подальше руку, чтобы ненароком не коснуться тела. Подбежала к сундучку, который с таким старанием упаковала дома в Аппсдейле. Тяжелую крышку пришлось поднимать обеими руками. Она принялась копаться в мешочках.

Наконец ей удалось найти мешочек со средством от колдовства. Устроившись вновь в кресле, она торопливо одной рукой и зубами развязывала его.

Приятным запахом повеяло изнутри. Среди всех трав лишь анжелика – трава солнца – была величайшей защитой от сил Тьмы, от зла, отравы и колдовства. Исмей вытянула руку, чтобы стал виден браслет. Взяв щепотку драгоценной травы, потерла ею коричнево-красноватую змейку.

Но кольцо оставалось жестким, словно браслетом была эта змейка от начала своих дней. Исмей еще раз потерла браслет, а потом достала амулет Гунноры. Ведь только Гуннора, защитница жизни, может оградить ее от сил Тьмы. И Исмей прикоснулась талисманом к змейке, повторяя заклинание:

Бьется сердце, кровь красна,

Ты, чей лист, трава и мы,

Ты, чье семя, чья весна,

Огради меня от Тьмы!

Словно обычный браслет, недвижимой оставалась змейка. Но Исмей же видела все своими глазами! Ползла змейка, не была она обыкновенным браслетом.

Разрезать, сломать! Исмей оглядывалась по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего и взглядом наткнулась на огонь. Янтарь же сразу расплавится! Пусть лучше на руке останутся ожоги, чем эта красноватая полоска.

Вдруг она поняла, что не смеет даже потянуться за головешкой. Напротив, усевшись поудобнее, она уставилась в желтые глаза змейки. Они притягивали ее… и росли, росли, пока не слились в единый круг света. Девушка словно заглянула в окно…

Пятна тени и света сложились в столы, уставленные странными бутылями, тиглями, кольцами проволоки, – зловеще пылала вблизи плавильная печь. Потом Исмей оказалась в другой комнате, с колоннами. То, что Исмей увидела в них, потрясло ее. Как и пестрая летунья в янтарном цилиндрике Хилле, были заточены в них существа, только были они гораздо больше.

Некоторые были настолько невероятны, что она задохнулась от ужаса. Но ее влекло дальше, в середину комнаты, где отдельно от прочих стояли две колонны. В одной, ближайшей, был заточен мужчина. Он чем-то напоминал Хилле, немногим отличались их лица, так, словно были они в родстве по крови, но не по духу. Этот, в столбе, был в меньшей степени Хилле из Куэйта, чем тот, с которым она познакомилась на ярмарке. Глядя на него, Исмей вновь почувствовала странное волнение, испытанное ею тогда. К тому же казалось, что эти неподвижные глаза ищут ее. Но Исмей больше не смотрела на мужчину в янтаре. Теперь ее тянуло к другой колонне, там стояла женщина.

Ее темные, подобранные кверху волосы покрывала золотая сетка, усеянная цветами из ярко-желтого янтаря. А на сетке был обруч из темного янтаря в форме змейки. На женщине было шелковое платье янтарного цвета, а на шее – ожерелье из орехов, заключенных в прозрачный янтарь. Они светились и вспыхивали, когда Исмей обращала на них взгляд.

Глаза женщины также были открыты. Лицо ее было бесстрастным, но глаза смотрели на Исмей так, словно не просила она – кричала, взывала о помощи!

У Исмей закружилась голова: видения возникали и исчезали прежде, чем она успевала что-то понять. Только ужас, опасность, только отчаянный крик о помощи сумела запомнить она и поняла, что не в силах отказать им, хотя чего хотели от нее эти двое, мужчина и женщина, постичь не могла. Комната с колоннами растаяла перед ее мысленным взором, возник двор Куэйтского замка, каким он был виден из ее окна, и глядела она на остроугольную башню Хилле, запретную для нее. Теперь она была уверена – этот зал с колоннами находится за ее странными стенами. А потом все пропало… и двор замка, и палата со столбами. Она моргала, ослепленная огнем очага.

– Госпожа, – нарушил тишину голос Нинкве.

Исмей поспешно прикрыла рукавом змейку, зажала амулет Гунноры в кулаке. Но запаха анжелики ничто не могло скрыть.

– Как ты думаешь, чем у меня пахнет, Нинкве? Я решила перебрать свои травы и проверить, все ли нужное есть у меня для напитка, что пьют в Праздник середины зимы.

Широкие ноздри Нинкве с шумом втягивали воздух.

– Господин Хилле желает говорить с вами, госпожа.

– Да будет на то его воля.

Когда Нинкве повернулась к ней спиной, Исмей поспешно накинула на шею тесьму с амулетом и спрятала его за пазухой. Потом положила в сундук пакет с анжеликой.

– Господин мой? – вопросительно подняла она голову к неслышно подошедшему Хилле. Но даже не слыша его шагов, она всегда чувствовала его приближение. Словно какой-то невидимой силой был он окружен. – Сегодня канун Праздника середины зимы, а к пиру даже не начинали готовиться.

Глупышкой, цепляющейся за воспоминания, должна была она выглядеть перед Хилле. Но говоря так, внимательно вглядывалась в его лицо. Насколько похож он на того, заточенного в столбе? Если память ей не изменяла, сходства стало теперь меньше, отличия усилились. Неужели внешность Хилле на ярмарке была лишь маской, отброшенной за ненадобностью в Куэйте?

– Канун Праздника середины зимы, – повторил он, словно сами слова были ему незнакомы. – Ах да… праздник вашего народа. Увы, извините меня, госпожа моя, но в этом году придется вам праздновать его в одиночку. Пришла весть, я должен срочно уехать и раньше завтрашнего утра не вернусь. – Он понюхал воздух. – Что это, госпожа моя? Никогда не чувствовал такого запаха.

Она показала на раскрытый сундук:

– Я умею выращивать травы и знаю, как пользоваться ими. А сейчас ищу траву с нужным привкусом и ароматом. Но… – Она положила мешочек обратно. – Едва ли мне следует продолжать поиски, раз пира не будет.

– Справедливый укор, госпожа моя, но занят был я все это время и позабыл о времени, о приближении праздника. Простите меня на сей раз, и впредь эта ошибка не повторится.

Чувствовала она, что это пустые слова, а на самом деле дутыми обещаниями решил он отделаться от нее, как от ребенка.

Проговорив еще несколько ничего не значащих любезностей, он вышел, а Исмей следила из окна, как садился на коней маленький отряд. Едва он отъехал, в ее комнате появилась Нинкве с бронзовой чашей. В ней было ожерелье с множеством подвесок. Зеленоватый янтарь соседствовал с голубым. Нетрудно было понять, что за такую диковину можно было купить весь Аппсдейл с замком и угодьями.

Исмей надела ожерелье, повертелась перед зеркалом, изобразила восторг, кликнула Нинкве и двух служанок, как раз появившихся с ужином, посмотреть, что за дивный подарок прислал ее повелитель. Она надеялась, что этой деланой радости достаточно для подозрительной Нинкве.

Исмей потуже защелкнула кольца на запястьях, чтобы служанка даже случайно не могла заметить змейку. Сев за еду, она наполнила чашу из рога и поднесла к губам, а потом покачала головой:

– Не могу сказать ничего плохого о ваших напитках, но если бы добавить сюда чуточку мяты, стало бы вкуснее. Ты никогда так не делала?

– В наших краях не растут многие южные травы, госпожа. Куэйт лежит на пути ледяных ветров, и многое у нас не растет. О мяте я слыхала, но пользоваться ею не доводилось.

– Тогда давай попробуем, и ты мне скажешь, права ли я. Сегодня канун праздника моего народа, Нинкве. И раз уж мой господин не может разделить его со мной, может быть, ты…

Женщина заколебалась. На мгновение между губами ее показался бледный кончик языка. А потом всегда внимательный взор ее опустился на стол.

– Но в этом кувшине едва хватает на одну чашу, моя госпожа, а второй вы никогда не брали, и служанка не принесла…

– Вели кому-нибудь из них принести еще один кувшин, Нинкве. Не лишай меня этого малого утешения в день праздника.

Нинкве неуверенно пошла к лестнице, словно бы и хотела отказаться, но не могла, не было причины. Исмей вновь поднесла чашу ко рту. Ничего подозрительного не почувствовала она в запахе напитка. Но словно кто-то из-за спины предупреждал ее… Что-то было в питье… Яд? Едва ли, но иные травы в умелых руках могли погрузить человека в глубокий сон, вызывать странные видения, а потом забытье.

Почему в голову ей пришла именно эта мысль, она объяснить не могла. Понимала только, что ее предупредили, а когда Нинкве ушла, Исмей, словно повинуясь чьему-то приказу, сделала странную вещь: расстегнула рукав и поднесла запястье к чаше.

Змейка на руке вдруг шевельнулась, но теперь Исмей не испугалась, ей вдруг стало радостно, как воину перед битвой.

Головка змейки свесилась в чашу и взболтала в ней жидкость, а потом она вновь обхватила руку кольцом и, ухватив зубами хвост, окаменела.

Нинкве поднималась по лестнице с подносом, на котором стояла чаша из рога. Когда она поставила ее на стол, Исмей отошла к сундуку. Мята мятой, но она прихватила щепоть и другой травы, с непринужденностью, о которой не могла бы прежде даже подумать.

Но в свою чашу бросила она только мяту, остальное отправилось в чашу Нинкве. Потом она взяла небольшую ложку и перемешала жидкость.

– По всем правилам, Нинкве, – улыбнулась Исмей, – нам, женщинам, следовало бы опустить на счастье в чашу ветку плюща, а потом кинуть ее в очаг, чтобы все зло сгорело вместе с ней. Господин мой должен был бы опустить ветку остролиста… плющ только для женщин. Веток у нас нет, так что удачи тебе.

Исмей выпила жидкость всю до дна, хоть ей и приходилось заставлять себя пить. Обезвредила змейка питье?.. Она не была уверена в этом. Но теперь она знала, что змейка защищает ее, ведь амулет Гунноры на нее не подействовал.

– Ну, как тебе мята? – Она допила свою чашу и отставила в сторону.

– Вкус приятный и освежающий. Должно быть, у вас на юге сильные травы. А теперь, если вы не возражаете, я дам указания служанкам. Господин так расстроился, что позабыл о пире… Но завтра мы постараемся…

– Это весьма любезно с твоей стороны и свидетельствует о расположении ко мне нашего господина. Да, можешь идти, Нинкве. Я сегодня лягу пораньше. Что-то спать хочется…

Была ли она права, правильно ли ведет себя, усыпить ли ее должен был напиток? Бесстрастное лицо Нинкве ничего не подсказало Исмей.

Когда та ушла, Исмей вновь расстегнула рукав и заглянула змейке в глаза. На сей раз они безмолвствовали.

– Я не знаю, что делать, – шепотом сказала она резной фигурке. – В Куэйте столько тайн и опасностей. У меня нет меча, но я не из покорных, и что бы ни было мне суждено, пусть все начнется прямо сейчас. Лучше глядеть в лицо опасности, чем трусить в ожидании ее прихода.

Она умолкла, и в наступившей тишине ей вдруг стало ясно, что́ делать. Исмей встала, сняла нарядное платье, отыскала юбку для верховой езды, в которой ей было свободнее, а сверху накинула серый плащ.

На лестнице она настороженно прислушалась, внизу было тихо, и она решилась. Исмей сумела высмотреть, что люди в капюшонах жили как раз между двумя башнями, и, если ей повезло, Нинкве и служанки уже разошлись по своим комнатам.

Тяжелую входную дверь пришлось открывать двумя руками. Остроугольная башня была совсем рядом, но перебежать через двор она не решилась. Окон было так много, и кто-нибудь мог случайно выглянуть во двор… Осторожно, вдоль стены, ометая сугробы плащом и юбкой, кралась Исмей к двери обители Хилле. И протянула к ней руку, ту, что со змейкой.

Замка не было. Дверь распахнулась легко, даже слишком.

5

Остроугольная комната была едва освещена. Исмей вздрогнула: перед ней возникла фигура в плаще. Исмей подняла вверх схваченную змейкой руку, фигура повторила ее жест. Перед ней было зеркало.

Только зеркала и две лампы в нишах высоко над полом, больше в зале не было ничего. Странные запахи клубились здесь, в ноздрях пощипывало. Иногда пахло чем-то приятным, но тут же накатывала кислая вонь, природы которой Исмей не знала.

Она медленно огляделась по сторонам. Теперь только она поняла, что странная остроугольная башня была построена в форме пятиконечной звезды. Она смутно помнила древние предания о такой звезде. Но ей нужно было идти дальше, в этой пустой темной комнате не было тех, кто ей нужен. Исмей заметила лестницу в одном из лучей и стала подниматься по ней. Каменные плиты были глубоко истерты за минувшие столетия. Впрочем, печать столетий была здесь на всем.

Теперь Исмей попала в комнату, где трудно было даже пройти из-за обилия всяких вещей. Столы в ней были завалены змеящимися металлическими трубками, ретортами, бутылями, флаконами, какие используются при перегонке травяных отваров. Многому здесь она не знала даже названия.

Она боялась случайно прикоснуться к чему-нибудь. Запахи сливались, смесь их таила в себе неясную угрозу. Исмей потерла пальцами браслет. Здесь было посветлее, по крайней мере она смогла в конце концов разглядеть лестницу. Осторожно пробиралась девушка по комнате, стараясь не задеть уставленные всякой всячиной столы, придерживая плащ, чтобы неловкими движениями не свалить что-нибудь на пол.

Так пришла она в привидевшуюся ей комнату. Здесь колонны образовывали большую звезду, внутри которой была другая, поменьше. У дальней стены стояли два стола. В вершинах лучей каждой звезды стояли высокие подсвечники, в них были свечи с кулак толщиной. Не привычным оранжево-красным огнем горели они, а синеватым – в этом свете собственное тело показалось Исмей неприятным и нездоровым.

Сама собой поднялась ее рука. Словно была привязана к запястью цепочка и кто-то потянул за нее, не предупредив Исмей. Между двумя колоннами внешней звезды она прошла к центру.

Перед нею предстали узники из видения: женщина и Хилле, который не был Хилле. Из глубин янтарных столбов взгляды их кричали, приказывали что-то делать. Пусть и была у них сила – ведь не сама же собой она пришла сюда, – не хватало ее, и не понимала Исмей, что́ надо делать. Одно было ей ясно: свободы они жаждали. Но разве живого человека можно заточить в колонну? Про подобное волшебство слыхала она только в легендах.

– Что же мне делать? – молила она их.

Прикоснулась к столбу, в котором была заточена женщина… Твердый! Разбить его? Разрезать? Янтарь мягок, его нетрудно резать. Может быть, попробовать расковырять столб ножом?

Достав из-за пояса нож, Исмей с размаху рубанула по колонне. Добрая сталь, зазвенев, отскочила, словно удар пришелся по камню. Она ушибла руку, а на поверхности столба не осталось и царапины.

Узников можно было выпустить на свободу, она не сомневалась, но освободить их могла только магия. Исмей отступила на шаг и, повернувшись, попыталась рассмотреть остальные колонны обеих звезд. Голубоватый свет придавал кошмарный вид очертаниям тел и голов. Но она заставила себя все-таки разглядеть всех, кто был заточен в колоннах.

Во внешних столбах были заточены не люди – странные, непонятные существа. Существа в колоннах малой звезды напоминали людей: все они были небольшого роста, приземистые и в туниках. Толстые, широкоплечие, длиннорукие, приземистые. Пальцы рук и ног заканчивались длинными изогнутыми когтями, более похожими на звериные или птичьи, чем на человеческие ногти, а лица… несомненно, они были в родстве с Нинкве!

Низкорослые, с когтями… Исмей вздрогнула, осознав это. Ей на память пришли люди Хилле в капюшонах и перчатках, державшиеся поодаль от народа Долин. Так вот, значит, какие они! Но по какой причине заточил их в колонны лорд замка? С облегчением вернулась она к безмолвным мужчине и женщине. Глаза их жгли ее, говорили что-то… Если бы она только могла понять!

И вдруг глаза обоих стали закрываться. Глубочайшая отрешенность появилась на лицах. Исмей непроизвольно отдернула руку, чтобы змейка оказалась на виду, и вновь заглянула в ее золотистые глаза.

Глаза увеличивались… увеличивались… наконец словно желтый шар возник перед ней, окруженный голубоватыми отблесками. На сей раз шар не показывал, он говорил, что-то шептал ей. Понимала девушка, как это важно, и пыталась уловить звуки, связать их в слова, но напрасно. Шепот смолк…

Она пошатнулась. Ноги и спина болели, голова раскалывалась. Не только усилия тела утомили девушку, но и непосильная духовная нагрузка. Исмей со вздохом уронила онемевшую руку.

Теперь глаза заточенной в столбах пары оставались открытыми, но потускнели. Не было в них больше яростной устремленности. Казалось, всё испробовали они, и всё тщетно.

Но оставить их Исмей не могла. Нож не помог, слова расслышать не удалось. Со смутной надеждой она вернулась назад, к столам, стоявшим у входа.

Не были они заставлены утварью, как внизу. Но на одном столе… То, что было на нем, вызвало в ней омерзение!

Там стояла чаша на янтарной ножке, потемневшей, потрескавшейся и мутной. Сама чаша была из чего-то серо-белого. Внутренность ее была покрыта пятнами. Рядом с чашей острием вверх стоял нож с рукоятью из того же бело-серого материала, а лезвие… Исмей отшатнулась… По нему струйками алой крови скользили, изменяясь, какие-то руны, слагаясь в слова запретного языка… То появлялись они, то исчезали и вновь струились по клинку.

Рядом лежала открытая книга. Пожелтевшие страницы ее были густо испещрены жирными черными буквами, подобных которым она никогда не видела. Каждая страница начиналась с заглавной буквы, но не веселые венки из цветов окружали эти буквы, как в старинных хрониках, а картинки, непристойные настолько, что краска залила ей лицо. Отвернулась она, но изгнать их из памяти не могла; торжествуя, насмехались над нею мерзкие рисунки. Рядом, на изогнутой стойке, поблескивал светлый колокольчик, а под ним лежал молоток. Был там еще подсвечник, но форма его опять заставила девушку покраснеть. Из него торчала какая-то гнусная свеча, начинавшаяся как единое целое, а потом разделявшаяся на пять свечей разной длины.

Черным облаком опутывало этот стол зло. Исмей казалось, что его видно, как черную тучу. С омерзением отступив назад, подошла она к другому столу. Там было иное: неровные куски янтаря, еще не совсем отмытые от глины. Показалось ей, что это те камни, которые видела она в руках брата в Аппсдейле у залежи. Их было очень немного. Что значили они рядом с колоссальным богатством колонн!

Эти мерзостные вещи… Исмей не сомневалась, что всё на столе – принадлежности черного мага… необработанный янтарь… Понятно было, чем занимался здесь Хилле, и с ним-то связана она клятвой!

О подобных ему рассказывали недоброе. Кое-кто из людей, бывало, имел дело с древними Силами. Значит, и Куэйт из тех страшных мест, где властвуют Древние.

В панике Исмей вытащила амулет Гунноры. Древние Силы несли с собой разрушение и смерть, но Гуннора – это и свет, и жизнь. Может ли талисман защитить ее здесь, в обители зла, Исмей не знала, но от прикосновения к доброму янтарю ей полегчало.

Куски янтаря на столе, рядом гнусное капище зла, пленники в колоннах. И еще… Что теперь станет с ней, когда Хилле вернется? Она встревожилась, и на то были основания.

В эту ночь, таких четыре в году, даровалась свобода неким Силам, а уж принесут они добро или зло – как распорядится судьба. Хилле отправился в путь в эту ночь. Что ищет он во мраке и холоде? Другую Силу, могущественнее тех, что вызывал он в этих стенах?

Исмей еще раз обернулась к двум звездчатым рядам колонн, к озарившим их синим цветом свечам. Здесь властвовали Силы иного мира. Так почему же она свободно прошла сквозь все препоны, которые, конечно же, расставил повсюду Хилле? В таких местах всегда бывали стражи, и лучше было не связываться с ними людям.

Быть может, это ловушка, в которую ее заманили? Надо проверить! Взяв в руку амулет Гунноры, Исмей поспешила на лестницу, оставив таинственную пару в заточении. На первый этаж она слетела по лестнице без задержки… И замерла в ужасе. Теперь в зеркале отражалось нечто другое, не двигалось оно и не пыталось ни схватить ее, ни преградить ей путь к дверям.

Ужасен был вид этой твари, но теперь она видела, что не живое это существо, а высокая фигура демона, вырезанная из янтаря. Откуда только взялась она здесь? Ведь еще недавно ее не было.

Проскользнув мимо страшной фигуры, Исмей бросилась к двери, изо всех сил толкнула ее. К счастью, дверь легко подалась, холодный ночной воздух был подобен спасению.

Вновь вдоль стен прокралась она к двери собственной башни. Задыхаясь, скользнула внутрь, высматривая Нинкве или служанок. Никого… Тусклый отблеск углей в очаге слабо освещал пустую комнату. Исмей взлетела по лестнице в свою спальню и бросилась к окну посмотреть на звездчатую башню. Сумел ли кто заметить ее следы? Едва ли, поземка уже замела все… Как вовремя началась метель!

Девушка села на постель и попыталась собраться с мыслями. Хилле говорил, что он астролог и алхимик. Комната в звездчатой башне с массой бутылей, труб и прочего свидетельствовала о занятиях алхимией. Эти познания были доступны людям, хотя в Долинах мало кто интересовался такими вещами.

Но иным занимался он в верхнем зале башни! Исмей яростно потерла глаза руками – все стоял перед ней первый столик: мерзкая книга и все остальное. Честными науками там и не пахло.

Прочие пленники в столбах казались безжизненными, она и не приглядывалась к ним. Но было ей ясно: женщину и мужчину сковали там грязным заклятьем. Следовало подумать… Если Хилле способен на подобное, на что остается ей надеяться?

Убежать сейчас из Куэйта она, пожалуй, сумела бы. Убежать – и умереть неподалеку в снегу, не имея припасов, не зная дороги… Разве могла она вернуться в Долины из Куэйта? Побег сулил смерть… Но то, что грозило ей в Куэйте, было хуже смерти. И все же шанс оставался, а значит, придется рискнуть.

Повесив плащ, Исмей разделась, уложила одежду в ящик, чтобы не заметила Нинкве. Заползла в постель и задернула полог, в темноте на секунду ощутив себя в безопасности. Змейка обнимала ее запястье, а на шее был амулет Гунноры.

Быть может, она заснула, потом она не могла этого вспомнить. И вдруг подскочила, словно заслышав чей-то зов. Тьмы как не бывало, полог светился, фигурки на нем ожили.

Исмей прежде полагала, что они вышиты лишь с лицевой стороны и видны только снаружи. Но теперь было видно все, словно полустертые контуры высветил холодный и четкий свет звезд. Разное было там, но виднее всего было лицо той женщины, заточенной в колонне!

К удивлению и испугу Исмей, вышитые на ткани губы шевельнулись, слабые звуки сложились в слова:

– Змейка… ключ… ключ…

Свет померк, лицо женщины исчезло… Исмей сидела на кровати на скомканных одеялах, и змейка на запястье была горяча, словно от внутреннего огня.

– Ключ… – громко повторила Исмей.

Но к чему? И где искать замок? Она отодвинула занавеску. Успеет ли она вернуться в звездчатую башню? Но за окном светало, близился рассвет, рассчитывать было не на что. Осмелиться снова вторгнуться в логово Хилле она могла только вечером.

Весь долгий день она изображала недомогание. Нинкве принесла праздничные кушанья и далеко не отходила. Исмей тщательно обдумывала план действий. Она не собиралась вновь подсыпать трав в чашу Нинкве, эту женщину нельзя было недооценивать. Она неминуемо заподозрила бы неладное. А может быть, предупредительная, как обычно, Нинкве просто следила за ней сегодня?

Планам Исмей не было суждено осуществиться: под вечер Хилле с людьми возвратился в замок. Она глядела на них из окна, пытаясь взять себя в руки и невозмутимой предстать перед этим слугой Тьмы.

К ее облегчению, спешившись, он не пошел к ней, а сразу же направился в звездчатую башню. Но минутное облегчение тут же уступило место страху, как только представилось ей, сколько явных для Хилле следов могла она оставить в башне. Достаточно вспомнить янтарную тварь перед зеркалом… Как она оказалась там? Значит, Исмей могли видеть?

Она прикоснулась к змейке. Это ключ! Но к чему? Словно невидимым мечом была змейка под ищущей его рукой Исмей.

Изо всех сил она пыталась успокоиться. Ей надо быть спокойной, все должно быть как обычно. Она спустилась в нижнюю палату, где Нинкве накрывала стол к ужину.

– Вернулся мой господин. – Исмей сама удивилась твердости своего голоса.

Нинкве подняла голову:

– Это так. Вы хотите пригласить его к своему столу, госпожа?

Исмей кивнула:

– Сегодня вечер праздничного пира. Если он не устал после путешествия, быть может, ему будет приятно провести вечер со мной. Пригласи его.

– Я сама схожу. Он захочет разделить ваш пир. – Что-то властное послышалось в голосе Нинкве, словно могла она приказывать своему господину.

Стоя у очага лицом к двери, Исмей собирала силы для встречи. Странным он был всегда и даже благоговение вызывал когда-то. А теперь… теперь, когда она знала, кто он, сумеет ли она встретить Хилле, ничем не выдав себя?

Долго, очень долго ходила Нинкве. Не сняв плаща, мягким и словно обвиняющим голосом она объявила:

– Госпожа моя, повелитель наш приготовил пир по вашему вкусу…

Она не договорила. Быстрым шагом вошел Хилле. На его плечах серебрился легкий снежок, в руках была накидка из шелковой ткани сочного янтарного цвета.

Он взмахнул перед Исмей плащом с янтарными застежками на горле и запястьях:

– Подарок для моей госпожи. – И, словно кнутом, хлестнул плащом по Исмей. – А, пир уже готов… что ж, будем веселиться по обычаю вашего народа.

Она не могла вырваться из его цепких рук, плащом, словно сетью, поймал он ее. Холодом пронзил ее страх, пересохло во рту. Зачем понадобилась она ему?.. Сейчас она узнает все, и нет пути к спасению!

Но пока он вел ее через двор, слова его были приветливы. Со стороны они и в самом деле могли показаться мужем и женой – закончилась разлука, счастливы они и могут наконец побыть вместе. Изо всех сил сдерживала Исмей страх, чтобы не отнял он те силы, что потребуются ей для отчаянной попытки спастись.

Они вошли в комнату с зеркалом, там было светлее, но резная фигура чудовища теперь стояла лицом к двери.

Хилле стиснул ее руку. Неужели она выдала себя, вздрогнув? Но перед этим демоном дрогнет каждый. Обхватив ее за плечи, Хилле вытянул вторую руку к чудовищу. Тварь шевельнулась, потянулась вперед, словно пошла к хозяйской руке, наконец пальцы его легли на иззубренный загривок. Но ведь это просто изваяние… не живое существо! Хилле негромко рассмеялся:

– Вы не испугались, госпожа моя? Разве я не предупреждал вас, что искушен в странных науках? Теперь вы видите, что и мои слуги тоже не вполне обыкновенные. Но пока я не дам ему свободу, пусть подождет и покараулит. Вперед!

Страх одолевал ее. Она могла ожидать от него только худшего из зол – в этом она не сомневалась. Но ведь была она из рода воинов, привыкших биться, защищать свою землю и не просить пощады у врага даже перед лицом смерти.

Под покровом плаща, которым Хилле окутал ее, нащупала она змейку. Ключ… к чему?

Но отбросила она пустые надежды, ведь Хилле вел ее все выше и выше, через мастерскую в зал с колоннами. Подойдя к двери, он произнес:

– Приветствую вас, госпожа моя, в сердце Куэйта. Тайно пытались вы разведать его секреты, а теперь узнаете всё. Только понравятся ли они вам?

Он втолкнул ее в зал, силой провел в центр и развернул лицом к тем двоим.

6

– Ты называешь себя госпожой Куэйта, Исмей из Долин. Посмотри-ка на истинную госпожу Куэйта, Яал Дальновидную. Впрочем, где сейчас ее замыслы, сказать трудно, ведь только мысли ее могут теперь перемещаться. Из числа Великих она, и вы, выскочки, не можете даже в мыслях равняться с нею. Когда твои дикари-предки еще ковыряли корешки, она давно уже правила здесь.

И он поглядел на Яал с ненавистью и уважением. Исмей никогда не видела его столь возбужденным.

– Яал… Таких, как она, вы, невежды, не можете даже представить себе. Так же как и Куэйт, каким он был и каким станет вновь… Теперь у меня хватит на это воли и умения. И ты помогла мне в этом, девка, и благодари за это жалкую силенку, перед которой ты преклоняешь голову. Иначе… иначе, словно блоху, раздавил бы я тебя и бросил в огонь. Ты принесла мне семя, из которого вырастет многое. Слышите это, госпожа моя Яал? Вы думали – конец моей Силе придет, если кончится янтарь? Но вы недооценивали меня и жадность этих варваров из Долин! У меня опять есть янтарь! И многими таинственными путями я сумею использовать его. Слышите это, Яал?

И он поднес руку к столбу, но не дотронулся до него.

Глаза Яал были широко открыты, но Исмей не могла ничего прочесть в них, словно исчезла из глаз женщины искра жизни. Хилле расслабил руку. Подобрав плащ, Исмей склонилась в глубоком поклоне перед узницей в колонне.

– Что ты делаешь, девка? – заорал Хилле.

– Разве не сказали вы, господин мой, что женщина эта и есть госпожа этого замка? – Исмей сама не понимала, почему говорит эти слова, словно подсказывал их кто-то другой. – Тогда мне следует быть с ней почтительной. А он… – Она кивнула в сторону другой колонны. – Если она госпожа, значит он – господин здесь?

С перекосившимся от злобы лицом Хилле ударил ее с такой силой, что она не сумела устоять на ногах. Удар отбросил ее на пол, к колонне; цепляясь за нее руками, Исмей стала подниматься.

В руке Хилле теперь поблескивала золотая веревка. Со словами, бессмысленными для Исмей, он бросил ее, словно аркан. Петля скользнула на пол, окружив Исмей кольцом. Лицо Хилле вновь стало спокойным. Он взял себя в руки:

– Ну а теперь, девка, я, пожалуй, получу удовольствие. Правда, это будет долгий процесс, теперь-то я позабочусь об этом.

Он вышел. Исмей была потрясена. Сверкающее кольцо вокруг нее, которое теперь она могла оглядеть, состояло из янтарных бусинок, нанизанных на цепочку. Зачем оно Хилле, непонятно.

Но Хилле вышел, а раз змейка – ключ, она сама укажет ей замок. Исмей сделала шаг вперед и поняла, что не в силах поднять ногу над янтарным кольцом. Как в клетке вдруг оказалась она.

На мгновение страх сковал ей уста, но потом вернулись к ней силы, и она заставила себя думать, а не чувствовать. Ясно было, что Великие Силы служили Хилле. Эти двое были его пленниками, врагами, а значит, союзниками для нее. Если бы только они могли помочь ей…

Змейка – это ключ. Но как применить его? Исмей поглядела на женщину, потом на мужчину. Теперь она была ближе к мужчине. Облизнув губы, она думала о ключах и замках…

Обычного замка нигде не было видно, но ведь и змейка не была обычным ключом. Замок… Неужели люди заперты в колонне?.. Она отвернула рукав, протянула руку и головкой змейки прикоснулась к янтарной колонне.

Кольцо огня вдруг охватило ее руку, она вскрикнула от боли, но не отвела ее.

Янтарная колонна начала изменяться. Там, где ее коснулась головка змейки, она помутнела, потемнела, зазмеились трещины, посыпались на пол куски янтаря, становясь под ногами пылью.

Дрожь пробежала по телу освободившегося узника. Она увидела, как задышал он в нахлынувшем воздухе, трясущиеся руки потянулись к лицу, словно хотел он убедиться, что не изменилось оно.

Он не глядел на нее, только вышел из колонны и стоял, лишь головой вертел из стороны в сторону, будто бы зрение постепенно возвращалось к нему.

Если ему нужно было оружие, времени на поиски не было отпущено.

Отрывистое шипение раздалось с лестницы. Исмей закричала. Там стояло чудовище из нижнего зала, поводя ужасной головой, как змея перед броском.

Мужчина спокойно стоял перед чудовищем, и Исмей подумала, что ему не устоять. Но он поднял руки и что-то начертил в воздухе указательными пальцами.

Вслед за движением рук загорелись линии, они скрещивались, сливались в решетку, изменялись. А потом он поднес слегка сжатые кулаки ко рту, словно трубу, и пробормотал что-то.

Слов Исмей не разобрала, слышалось только повторяющееся бормотание. Чудовище топталось на месте, бронированный хвост беспомощно хлестал из стороны в сторону, шипы на загривке стояли дыбом. А мужчина вновь и вновь повторил три ноты.

Тогда…

В воздухе полыхнула синяя молния, столь же отталкивающая, как и свет свечей. Чудовище, ободрившись, двинулось вперед, мотая головой, словно под градом ударов.

Но не поколебался мужчина. Громче стал его шепот. У стены палаты что-то мелькнуло… Там, за свечами, кто-то крался вдоль стены.

Даже не разглядев черт бледного лица, Исмей поняла: Хилле! И крался он не к освободившемуся пленнику, а…

Стол! Стол, на котором лежали принадлежности черного мага. Похоже было, что бывший пленник еще не заметил его.

Исмей хотела крикнуть, но голос ей не повиновался. Должно быть, виной тому было кольцо вокруг ног. Но если раз она уже воспользовалась змейкой, то неужели не получится снова?

Она протянула руку и, изогнувшись, попыталась дотянуться до окружавшего ее кольца. Вспышка адского синего огня ослепила ее. Девушка закричала, закрывая руками лицо от яростного блеска. Не жаром веяло снизу – свирепый свет бил в глаза.

Она почти ничего не видела. Слезы текли по щекам, словно плотная вуаль легла на глаза. Хилле она больше не могла разглядеть.

Поводя руками наугад, она нащупала гладкую поверхность второй колонны. Если змейка освободила мужчину, значит она способна освободить и Яал?.. Исмей прикоснулась браслетом к янтарной тюрьме.

На сей раз результата своих действий она не видела, только слышала треск и стук падающих обломков. Пыль запорошила ей руки и одежду. Кто-то шевельнулся рядом. Чьи-то руки подхватили ее, поддержали, прислонили к чему-то. А потом руки исчезли. Яал шла к столу, Исмей ковыляла следом. Постепенно зрение возвращалось к ней.

Полыхали синие молнии. Чудовище подошло уже к первому ряду колонн, оно раскачивалось из стороны в сторону, ядовитая слюна стекала из пасти. Рука Исмей сжала амулет Гунноры.

Яал подошла к столу, Хилле был уже там. Они стояли лицом друг к другу. Ненависть и злоба мерзко исказили его лицо, губы расплющились в зверином оскале, словно бы за ними таились такие же ядовитые клыки.

Молниеносно рука его сомкнулась на рукоятке ножа. Он полоснул острым лезвием по ладони, кровь хлынула было из раны в подставленную чашу. Но Яал повела пальцем, и рана тут же зарубцевалась. Лишь одна-две капли оказались в чаше.

– Не так, Хилле, – тихо сказала она, но голос этот заглушил и шипение чудовища, и удерживающее его на месте заклинание мужчины. – Даже с помощью своей крови не сможешь ты…

– Мне лучше знать, что я могу, а что нет! – крикнул он. – Я – Хилле, повелитель!

Яал покачала головой:

– По небрежности нашей стал ты повелителем. Кончилось твое время, Хилле! – Не поворачивая головы к Исмей, она протянула к ней правую руку. – Да грядет змей, – приказала она.

Словно бы понимая, что́ следует делать, Исмей подняла руку и почувствовала, что браслет ожил. Скользнув по руке, змейка взвилась в воздух, упала в подставленную ладонь Яал и вновь молниеносно обхватила ее руку браслетом. Хилле дернулся, чтобы перехватить его, но опоздал.

– Теперь… – Яал подняла руку; свернувшаяся в кольцо браслета змейка жила, голова ее качалась, глаза горели желтым огнем.

Афар, проснись!

Столла, явись!

Уорум, проснись!

Чашу пролей!

Корни развей!

Чары рассей!

Именем грозным…

Но если имя и было произнесено, оно потонуло в сотрясшем комнату страшном громе. Исмей съежилась и, крича, зажала уши руками.

Чаша на столе бешено закружилась, завертелась, заскакала. Хилле с криком рванулся, чтобы схватить ее. Нож вырвался из его руки и повис прямо перед его носом. Хилле попытался схватить его – нож ускользнул. Вновь и вновь пытался поймать его Хилле, и каждый раз нож, словно бы дразня его, отлетал все дальше. И тут Исмей поняла, что синие молнии погасли, а в заклинании мужчины слышится торжество!

В погоне за ножом Хилле отошел от стола к обломкам двух колонн. И тут только очнулся от овладевших им чар. В резком прыжке, согнувшись, словно мечник в смертельном поединке, обернулся он к ним.

– Нет! – протестующе крикнул он.

Словно бы отмахнувшись от болтавшихся над ним чаши и ножа, вытянув вперед руку, неслышно и мягко ступая, шел он вперед, и во взгляде его была столь непомерная злоба, что Исмей отшатнулась назад, за столы. В этот раз он не пытался овладеть своими орудиями зла. Руки его сомкнулись на кусках необработанного янтаря.

– Еще не все, – взвизгнул он.

Схватив янтарь, он рванулся к лестнице. Никто не попытался остановить его. Напротив, Яал направилась к мерзкому столу. Чаша как ни в чем не бывало оказалась на столе, и нож лежал рядом с нею.

Яал внимательно смотрела, выставив руку со змейкой; головка той раскачивалась из стороны в сторону. Яал словно бы вспоминала что-то бесконечно важное. А потом, как будто бы решив судьбу Хилле, она повернулась.

Шум в зале затихал. Исмей огляделась. Решетка, сотканная из лучей, таяла. Чудовище шипело и сопело уже на лестнице. Яал подошла к собрату по несчастью:

– Да будет ум его закрыт для меня. И конец может быть лишь один, мы знали его давно.

Он отвел руку от губ и кивнул:

– Он сделал выбор, и да будут они теперь вместе!

Но Яал с видимым смущением оглядывалась по сторонам.

– Есть ведь еще кое-что, – медленно сказала она. – Не так ли, Брок?

Он поднял голову, словно принюхиваясь, его ноздри жадно втянули воздух.

– Да, она! – Впервые он глянул на Исмей как на что-то реальное, живое.

Теперь и Яал смотрела на нее:

– Она не связана с ним, она носила змейку на руке. А это иная Сила. Чары Хилле – это смерть или жизнь во смерти. А она принадлежит жизни. Что за амулет держишь ты, девушка?

Язык не повиновался Исмей, и она в ответ лишь разжала ладонь, на которой лежал амулет Гунноры. Яал глянула на него и шепнула:

– Ох, как давно ничего подобного не видели стены Куэйта. Покровительство Ратонны… Да, Хилле не хватало только этого.

Речь вернулась к девушке:

– Почему же он просто не отобрал его у меня?

Яал покачала головой:

– Такой знак Власти можно только подарить. Если попытаться забрать его силой… вся власть амулета обратится против насильника. С Ратонной нельзя шутить.

– Но мне незнакомо это имя. Это же амулет Гунноры!

– Что есть имя? – спросила Яал. – Иначе называют одни и те же сущности разные народы. В старину не отворачивала она своего лика от нас и охотно помогала просившим… И если Хилле осмелился бы попытаться использовать ее…

Вмешался Брок:

– Ты знаешь Хилле, он или считает себя всесильным, или пытается перехитрить соперника. Сейчас он думает. Яал, мы не должны давать ему время на это!

– Звезды совершили полный оборот, змей готов к броску. Сомневаюсь, чтобы он сумел сегодня что-то придумать. И все же пробил его час.

Они пошли на лестницу, Исмей увязалась следом: ни за что не осталась бы она в этом дьявольском месте без спутников.

Чудовище зашипело, припав к полу, кровавые глаза его были обращены на идущих. Брок поднял руку, и в ней оказался меч, темный, как ночь, ни одной искорки не отражалось от него.

Лезвия не было, красно-бурый клинок словно был вырезан из дерева. Но, увидев его, чудовище дрогнуло. Шипя и отплевываясь, отступало оно. Так пришли они в мастерскую Хилле. Ядовитый и отвратительный дым клубился в воздухе.

В центре в облицованной камнем яме пылал огонь. Над очагом на перекладине висел гигантский котел, в который Хилле что-то швырял горстями с ближайшей скамьи. Он читал нараспев заклинания и не обращал внимания на вошедших.

– Что, у него в голове помутилось? – спросил Брок. – Ведь должен бы знать он, что теперь ничего у него не получится.

– Нет, получится…

Яал подняла руку. Желтые глаза змеи загорелись, стали расти, расти, слились в огненно-желтый шар, солнцем заблиставший в темной комнате. Чудовище жалобно забулькало, взвизгнуло… И бросилось вперед… но не в сторону лестницы, где стояли трое вошедших, а к своему господину. Пламенем полыхал амулет в ладони Исмей, зеленый огонь потек к яме, затопил ее, но пламя не погасло, языки огня взвились к потолку… Пламя стало зеленым.

Голос Хилле прервался, он взвизгнул, увидев рядом чудовище, попытался отбросить его, но, сцепившись в отчаянной схватке, оба пошатнулись и упали в бурлящий котел.

Сразу же огненный шар погас, зеленое пламя потухло. Жидкость в котле поднялась вдруг до самых краев и спокойно застыла, и под ней ничего не было видно.

* * *

Светало. Близился новый день. Исмей привалилась к стене звездчатой башни. И надышаться не могла холодным зимним воздухом после всей мерзкой вони и дьявольской злобы, царившей в башне черного мага. Чудом перенесла она эту ночь. На какое-то мгновение эта мысль вытеснила все остальное.

Потом ладонь Яал легла на ее руку, оба они стояли рядом с Исмей во дворе замка в предутренних сумерках.

– Как печально изменился Куэйт, – сказала Яал. – Таким он никогда не был и не мог быть раньше!

– Он может вновь измениться, – отрывисто сказал Брок. – Сгинул червь, поедавший его сердцевину. Теперь у нас есть будущее.

«Что же теперь станет со мной? – подумала Исмей. – Я не госпожа Куэйта и никогда не была ею. Возвращаться опять в Аппсдейл к новым, еще большим унижениям?»

– Я была женой Хилле, – медленно проговорила она. – И явилась сюда по своей воле, хоть и не знала, какой Хилле на самом деле, но не противилась я судьбе, приведшей меня сюда.

– Чтобы спасти и нас, и себя, – глянул на нее Брок. Сходство его лица с Хилле чем-то глубоко тронуло ее, но чем – она не понимала. Нет… он не был похож на Хилле. Именно таким-то и казался Хилле неопытной девчонке. – И ты не была его женой, – продолжал он, – нет у тебя ничего общего с ним. Если бы это было не так, не смогла бы ты носить змея и встать в эту ночь рядом с нами.

– Не жена Хилле ты, а дочь Ратонны! – словно бы одернула ее Яал. – Причудливы бесчисленные нити судьбы. Мы, люди Куэйта, – Древняя раса, и знания дают нам такие силы, что невежественный люд считает нас полубогами. Но мы во многом остались людьми. Потому-то изредка встречаются среди нас и такие, как Хилле. Увы, одной мы с ним крови. Хилле хотел повелевать Силами, с которыми не следует и соприкасаться.

– Не только этого хотел он, – вступил в разговор Брок. – Он хотел и…

– Меня? Быть может, но более, чем меня, хотел он того, что надеялся узнать от меня, и тогда, давно, был он силен, очень силен, пусть и не думали мы, что…

– …как подколодная тварь, затаился он? – перебила ее Исмей.

– Почти. Долгим было ожидание наше, дочь Ратонны, пока не пришла сюда ты. Ты говоришь, что не владычица ты в Куэйте, но это не так! Хилле хотел получить от тебя истинный янтарь, на который мог нарастить свой, поддельный, дьявольский! Ведь любая ложь растет из зернышка истины. Он хотел использовать тебя, но не сумел. Радуйся и гордись, дочь Ратонны!

– И добро пожаловать в Куэйт, – добавил Брок, – на этот раз истинно добро пожаловать, не сомневайся!

И более не сомневалась в этом Исмей ни тогда, ни потом. Хоть и удивлялась иногда, осталась ли в ней хоть частичка той Исмей из Аппсдейла – в ней, преображенной волей судьбы. Так ли важно было это?.. Ведь тепла в Куэйте теперь хватало и на нее.

Только никогда более не входила она в заброшенную башню, где в глыбе грубого янтаря человек и чудовище сплелись в бесконечном объятии, как в ту страшную ночь.

Рогатый венец[3]

Роман

1

Дождь лил с угрюмой настойчивостью. Мокрый дорожный плащ давил на плечи. Страх и безысходность так же тяжело давили на сердце и разум.

Те, что были неграмотны и наивны и никогда не покидали пастбища и поля, которые обрабатывали и где с незапамятных времен трудились их предки, шептались о Плакальщице Глом. Они вглядывались в серое небо, словно с минуты на минуту ожидали увидеть ее переполненные слезами глаза, ощутить ее печаль, тяжело нависшую над ними, как проклятие.

Даже более грамотные и просвещенные тревожились от одной лишь мысли о проклятии, за которым последовало наше изгнание.

Быть может, правы были мудрецы-барды, благодаря которым мы, проходя через Ворота двор за двором, род за родом, оставляли не только родину, но частично и память о ней? Теперь мы задавали себе один вопрос: зачем нам понадобилась эта насквозь промокшая от дождя мрачная страна? С продвижением на север вопрос этот терял остроту. Мы знали одно: бегство наше было вынужденно, но необходимо. Братья по Мечу скакали впереди, готовые поднять тревогу в случае опасности. Замыкали шествие они же. С Братьями были Лаудат и Аус – их пение отворило Ворота в новый мир, а закрыли они их за собой, выбив дробь на шаманских барабанах, чтобы не было ходу назад. А может, у них была и другая цель: не допустить погони?

Проводники, скакавшие в авангарде, встретили нас по другую сторону Ворот. Они пробыли здесь уже полный лунный месяц, выясняя, что́ может подстерегать нас в незнакомой стране. Отчет их был странен. Они рассказывали о высоких горах и долинах, населенных некогда людьми. Во всяком случае, наши разведчики обнаружили заброшенные земли, на которых когда-то была жизнь, сходная с нашей. Об этом говорили сохранившиеся реликвии.

Нельзя было сказать, что здесь совсем безопасно. Встречались места, которых мы должны были тщательно избегать: здесь были враждебные нам Силы. Однако полно было и земли, пригодной для пашни. На склонах гор росла трава, годная для выпаса овец и другого скота. Было где разгуляться и лошадям… в данный момент они тащили тяжело нагруженные телеги.

Каждый род двигался своей компанией, с тщательно упакованными пожитками. Старики и дети ехали либо в повозках, либо на самых смирных лошадях. Мечники и вассалы скакали рядом, зорко вглядываясь в окрестности, готовые в любой момент защитить своих слабых собратьев.

Продвигались мы медленно: нельзя было утомлять стадо. К тому же, думаю, на нас давила чужая атмосфера. Здесь и там виднелись странные постройки, а солнце не спешило обрадовать ни теплом, ни светом.

Господина моего звали Гарн. Мы уступали большинству кланов как в богатстве, так и в силе вассалов. Пересчитать нашу маленькую отару овец было проще простого. Да еще один бык и пять коров. Пожитки, которые мы везли с собой из старого мира, заполнили лишь три повозки, а в них помещались еще и женщины с одним, а то и с двумя малышами, державшимися спереди и сзади за пояс матери.

Я считался лордом племени, хотя и не был наследником. Я приходился двоюродным братом Гарну по отцовской линии, так как был поздним ребенком брата его отца. У меня, однако же, был родовой щит и четверо мечников в подчинении. По нашим понятиям, это был очень маленький эскорт. Всерьез ко мне, ввиду моей молодости, никто не относился. Приглядываясь к холмам, нет ли там чего подозрительного, я держался правой стороны дороги. За мной на некотором расстоянии ехали мои люди.

Мы спорили (вернее, спорили лорды, пройдя через Ворота), правильно ли выбран маршрут. Братья по Мечу подтвердили, что путь наш проходит через покинутую землю и следов других людей здесь не осталось.

Когда-то это была настоящая дорога – она шла прямо; сквозь заросли кустов и траву видны были ее следы. Повозкам нашим, разумеется, легче было ехать по ней, нежели по неосвоенной местности.

Не только дождь мешал разглядеть новые земли. По обеим сторонам дороги, над вершинами холмов, висел туман. Местами туман этот имел странную окраску. Вместо обычного сероватого оттенка он отсвечивал голубым либо зловеще темнел, и от этого почему-то становилось тревожно.

Один всадник из Братьев пришпорил лошадь и, оторвавшись от арьергарда, проскакал вперед мимо меня. Я посмотрел вслед, не скрывая зависти. Братья по Мечу были особыми людьми. Произнеся Клятву Меча, они утрачивали связи с кланом.

Братья пользовались непререкаемым авторитетом: всем было известно их умение обращаться с мечом, луком и дротиком. От рода они ничего не требовали – пешие члены братства обеспечивали их всем необходимым, так как они разводили рогатый скот и овец.

Стать одним из Братьев было мечтой всех юношей клана. Но эта мечта для большинства оказывалась несбыточной. Количество Братьев оставалось неизменным, замена происходила только в случае смерти одного из них.

Я все еще смотрел в сторону умчавшегося всадника, когда ко мне приблизился Гарн. За ним следовали два мечника, присматривавшие за порядком. Гарн был человеком почти таким же суровым, как эта земля и плачущее небо над нами, не слишком разговорчивым, но с глазом, наметанным на обнаружение недостатков и выявление причин. Молчание Гарна считалось лучшей похвалой. Руки мои невольно натянули поводья, когда его орлиный профиль обратился в сторону нашего маленького отряда. Я думал, что он выскажет критические замечания в мой адрес или проверит, как его сын Эверад справляется с отрядом, едущим в арьергарде. Но тут лошадь его поравнялась с моей, а эскорт немного отстал. Теперь мы ехали стремя в стремя.

Вряд ли он будет говорить со мной о плохой погоде, делиться впечатлениями от местности или вспоминать прошлое. Я ждал и испуганно перебирал в уме, в чем мог оплошать и вызвать тем самым его гнев. Он медленно переводил взгляд с одного края дороги на другой, хотя, как мне казалось, не старался при этом разглядеть всадников из клана Рараста, ехавших впереди.

– Корм для скота здесь хороший.

Я страшно удивился, хотя и знал, что лорд Гарн разбирается в земле и знает, как ее с пользой обработать. Я знал всех, кто меня окружал. Я знал, что они любят и чего терпеть не могут, знал их достоинства и недостатки, отношение друг к другу. Я понимал собственную роль в родовом клане, хорошо владел оружием. Я знал все, не понимал лишь, зачем мы пришли в другой мир и какой опасности тем самым избежали.

– Вечером в лагере будет совет, – продолжил Гарн. – Там будет решаться вопрос, где мы все поселимся. Братья по Мечу все хорошо осмотрели. Земли здесь много. Может повезти даже тем, кому в прошлом приходилось несладко.

Непонятно, с чего он вдруг со мной разоткровенничался? Если бы моя лошадь заговорила со мной, я удивился бы не больше. Я даже не сразу вник в смысл сказанного. Большая земля – свободная для расселения. Сюда явилось около сотни кланов, бо́льшая часть из них далеко превосходила нас числом, богатством и количеством скота. Даже для такого маленького клана, как наш, имелась неплохая возможность приобрести земельные богатства.

Гарн продолжал:

– Представители родов будут тянуть жребий. Был уговор – либо земли на побережье, либо остальные. Сивен, Урик, Фаркон, Дауан уже высказались за побережье. Остальным нужно сделать выбор. Я думаю, – он помолчал, – я поговорю об этом с тобой, Хьюлином и Эверадом, да еще и со Стигом, когда мы в полдень сделаем остановку.

Моего согласия он, вероятно, не расслышал, ибо тут же развернул лошадь и поехал к Эвераду. Я все еще пребывал в удивлении. Гарн все решал сам, никаких советов он не принимал, даже от своего наследника. Вдвойне странно, что на этот раз он хотел советоваться со Стигом, под чьим началом были сельскохозяйственные рабочие. Ведь Стиг даже не был членом рода.

Что было у него на уме? Зачем упомянул земли на побережье? В прошлом мы никогда там не селились. Менять жизненный уклад было не в наших привычках. Все же сейчас мы пришли в новый мир… Может, это повод покончить со многовековыми традициями и начать новую жизнь?

Я постарался припомнить, далеко ли отсюда до побережья. Братья по Мечу исследовали лишь небольшую его часть. Они видели остроконечные скалы и рифы, круто уходившие в море. Морским народом нас никак нельзя было назвать, хотя те четыре клана, которые упомянул Гарн, были рыбаками, во всяком случае когда-то были.

Мелкий утренний дождик стал затихать. Ближе к полудню пробилось бледное, водянистое солнце. Земля под ним стала потихоньку сбрасывать угрюмую тень, делавшую ее в наших глазах такой неприветливой. Мы сделали привал прямо на дороге. Кланы протянулись вдоль нее, как бусины на порвавшейся нитке.

Из передних повозок принесли бережно хранимые маленькие медники, положили в них угля – ровно столько, сколько необходимо было для нагрева травяного напитка, укрепляющего силы путника. На обед был пирог, испеченный в дорогу. Я поспешил: нельзя заставлять Гарна ждать.

Он сидел чуть поодаль на табуретке. Знаком пригласил нас сесть на толстую длинную циновку, размотанную и уложенную подле его ног. Возле Эверада и Стига я увидел Хьюлина, старшего из охраны Гарна. Лицо его было почти таким же мрачным, как и у хозяина.

– Есть такой вариант, – начал Гарн, как только мы уселись. – Я разговаривал с Куэйном. Он дальше всех проехал по побережью.

Гарн вынул из поясной сумки кусок кожи, свернутый в тонкую трубку. Расстелил ее перед нами. Мы сдвинули головы и увидели несколько темных линий.

Одна линия – жирная и черная – изгибалась то внутрь, то наружу. С одной стороны от нее отходили три линии потоньше, тоже неровные. Два изгиба большой линии были отмечены жирными черными крестами. Гарн указал на них в первую очередь:

– Это береговая линия – такая, какой ее видел Куэйн. Вот здесь и здесь бухты. Эту землю уже возьмут те, кто согласен только на побережье. – Его палец двинулся дальше по нарисованной береговой линии, пока не остановился на маленьком углублении. – Здесь устье реки. Она небольшая, но вода в ней хорошая. Протекает по широкой долине. По реке хорошо передвигаться, по ней можно сплавлять шерсть на рынок.

Шерсть! Я представил себе нашу жалкую отару. Какой там рынок?! Все, что можно было с них состричь, уже давно обращено в пряжу, связано и надето на наших людей. За последние три-четыре года едва удавалось справить новую куртку или юбку.

Эверад осмелился задать вопрос, который у всех нас был на уме:

– Это тот участок, мой господин, который вы бы предпочли, если его не заберут другие?

– Да, – коротко ответил Гарн. – Есть и еще кое-что. – Он замолчал, и никто не отважился спросить, что он имеет в виду.

Я не спускал глаз с линий, изображенных на коже, и старался представить себе то, что за ними стояло, – землю и море, реку, просторные долины, ждущие землепашцев, луга, где мы будем пасти наши маленькие стада. Но воображение было бессильно: я видел только линии, и ничего больше.

Гарн не просил у нас ни советов, ни комментариев. Да я и не ждал от него ничего подобного. Он позвал нас только для того, чтобы мы знали его волю и были готовы к его решению, если жеребьевка пройдет удачно.

Река на рисунке текла на север, за бухтами, которые уже выбрали себе рыбацкие племена. Я не представлял, сколько времени продлится наше путешествие на север и сколько дней придется идти пешком. Мы везли с собой драгоценные мешки с зерном, занимавшие половину повозки. Была весна, пора сеяться, если только мы рассчитываем в этом году снять урожай.

Никто не знает, холодные ли здесь зимы, скоро ли наступят морозы, сколько времени длится летний сезон. Слишком долгое путешествие может обернуться голодной зимой. Все же выбор был за Гарном, ведь ни один лорд, если только он в силах помочь, не желает обречь своих людей на жалкое существование.

Совет был устроен посередине обоза, возле богатого клана Фаркона. Вокруг разожженного костра расселись лорды. Уэйвент, вот уже десять лет являвшийся капитаном Братьев по Мечу, и Лаудат с Аусом сидели в центре. Барды плотно запахнули теплые серые плащи. Вероятно, сырой, прохладный воздух беспокоил их больше, чем прочих. Оба выглядели худыми и утомленными, лица были серыми. Должно быть, открытие и закрытие Ворот довело их до такого состояния. Они, однако, готовы были к новым свершениям. Разговор начал Уэйвент.

Он снова рассказал о земле. Сказал, что она неровная. Много гор, между ними равнины, некоторые широкие и зеленые, другие узкие и каменистые. Упомянул и реки, изображенные на карте Гарна, рассказал о двух хорошо очерченных и открытых бухтах.

Не успел он закончить, как вмешался лорд Фаркон:

– Вы, капитан, мало сказали о местах, из которых ушли прежние люди, и о самих людях. Не осталось ли здесь кого, а если да, то не возьмутся ли они за мечи, чтобы защитить свои земли, как сделал бы любой из нас, окажись мы на их месте?

Лорды начали перешептываться. Я заметил, как напряглась спина Ауса. Похоже, он хотел встать и что-то ответить, но передумал, и Уэйвент продолжил.

– Да, когда-то эта земля была хорошо укреплена, – с готовностью признал капитан. – Но те, кто защищал ее, ушли. Мы обнаружили вещи, которые им когда-то принадлежали. Здесь есть места совершенно спокойные и безопасные. Но есть и другие. Не хочу вас обманывать, господа, здесь есть и рассадники зла. Их вы сразу узнаете: от них исходит смрад. Ну а что касается построек и руин, то никакая опасность вас там не подстерегает. Наши Братья объездили все земли вдоль и поперек и, кроме зверей, никого не обнаружили. Здесь нет ни одного землевладельца. Земля пуста. А почему, мы не знаем.

Лорд Ролфин покачал головой. Три рубина в его шлеме вспыхнули красными огоньками.

– Вы не знаете, отчего народ ушел, – повторил он. – Так ведь и мы можем столкнуться здесь с неизвестным, невидимым врагом.

Лорды опять зашевелились и зашептались. На этот раз Аус поднялся, откинул капюшон плаща. Все посмотрели на его седовласую голову и худое, морщинистое лицо.

– Земля пуста, – сказал он спокойно. – За то время, что мы здесь, не обнаружено ни одного врага. Сегодня перед началом собрания мы с Лаудатом пропели слова предупреждения и зажгли факелы от Огня. Горел он хорошо, пение наше не отразилось на нем в плохую сторону. Следы старой Силы имеются, хотя природа ее нам пока неясна. Огонь тем не менее не горит там, где замышляется война и приближается зло.

Лорд Ролфин хмыкнул. Он, как всем было известно, видел опасность в каждом новом месте, хотя у него и не нашлось сейчас контраргументов. Совершенно справедливо, что вечный, неумирающий Огонь не стал бы гореть, если бы нас окружало зло. Несколько человек вздохнули с облегчением, услышав заявление Ауса.

Уэйвент нагнулся и взял в руки бронзовое ведерко, которое поставил перед ним Лаудат.

– Здесь, господа, – голос его прозвучал официально, будто он произносил ритуальные слова, – находится ваш жребий. В свете Вечного Огня предводители родов равны между собой. Так было в прошлом, так будет и здесь. Пусть каждый вытащит свой жребий, ибо завтра в полдень мы дойдем до первой долины, и один из вас, кто вытащит этот жребий, закончит путешествие и обретет новый дом.

Удерживая ведерко на уровне глаз лордов, он пронес его справа налево, останавливаясь перед каждым. Тот запускал внутрь руку и шевелил пальцами, выбирая бумажную полоску, определявшую судьбу клана. Правда, все знали, что уже на следующий день могут произойти изменения, если договаривающиеся стороны согласятся на обмен.

Аус шел вслед за Уэйвентом с посеребренным ведерком размером поменьше. Он подносил его тем лордам, которые пропустили свою очередь и не стали тащить жребий в первый раз. Гарн тоже отказался тащить жребий из ведерка Уэйвента, отчего соседи посмотрели на него с удивлением. Когда же к нему приблизился Аус, он с готовностью запустил руку в его ведерко, хотя никаких эмоций на его лице прочесть было нельзя.

Никто из лордов не стал смотреть сразу, что ему выпало. Все дожидались, когда жеребьевка закончится. В ведерке Уэйвента оставалось еще несколько бумажных полосок, а Аус уже опрокинул свое вверх дном и сел на свое место.

Только когда к костру вернулся Уэйвент, лорды дрожащими руками развернули бумажки и узнали свой жребий. На бумажных полосках излагались подробные сведения о новом месте жительства, доставшемся клану. Над этим потрудились барды и Братья по Мечу, хотя еще дома, до прохода через Ворота, всем будущим новоселам были выданы четкие указания.

Мы с нетерпением ждали, что выпало Гарну, но он не торопился обнародовать жребий, как это сделали другие лорды. Шум голосов усилился, многие уже договаривались об обмене. Одни были заинтересованы в пастбищах, другие – в пахотных землях. Мы крепились изо всех сил, пока наконец Гарн не сказал:

– Огонь благоволил нам. У нас земля в устье реки.

Это действительно была удача, которая выпадает человеку раз в жизни. Невероятная вещь – вытащить жребий с той самой землей, которую наметил заранее, как будто фортуне (отличающейся обычно независимым нравом) помог на этот раз могущественный союзник.

Я видел, как один из Братьев приблизился к костру. Это был Куэйн, именно он впервые рассказал нашему лорду об этой земле. Он подошел к Гарну и спросил:

– Как дела, господин?

Гарн встал, зажав бумажную полоску между ладонями. Он взглянул на Куэйна пронзительным, почти осуждающим взглядом, каким обычно осаживал и подчинял себе любого человека. На Куэйна, однако, это не произвело впечатления. Ведь от Гарна он не зависел и с родом его связан не был. Он непринужденно смотрел на собеседника, словно обсуждал с ним приятную погоду.

Куэйн был одних лет с Уэйвентом и Гарном, хотя в волосах его не было седины, а тело было по-юношески худощаво. Движения отличались грацией человека, искусного в обращении с оружием.

– Порядок, – коротко ответил Гарн. – Туда еще долго добираться. – Он продолжал смотреть на Куэйна, словно ожидая услышать от него нечто важное.

Куэйн промолчал, и Гарн уставился на языки пламени. Мысли этого человека угадать никто не мог. Правда, в тот момент я засомневался, действительно ли он так уж доволен результатом жеребьевки, как старался нас всех уверить. В глубине души у меня шевелилось сомнение, был ли это подарок слепой фортуны… хотя ни Уэйвент, ни Аус ни за что не стали бы подыгрывать даже самому Великому лорду, не говоря уж о Гарне, который не отличался ни богатством, ни знатностью рода.

– Лучше будет, – сказал Куэйн, – если все, кто идет к побережью, шли вместе. Есть еще одна дорога. Она ведет на восток, а потом – на север, но она более древняя, по ней труднее проехать. А если поедете вместе, вам же будет легче. Мало ли что может случиться в дороге. Вы сможете помочь друг другу.

Гарн кивнул и засунул жребий в поясную сумку. Затем выкрикнул четыре имени, произнося каждое из них как вопросительное предложение:

– Сивен, Урик, Фаркон и Дауан?

– А еще Милос и Тагнес, – добавил Куэйн.

Гарн уставился на него, а рука моя бессознательно крепко сжала рукоятку меча. Возможно, мы и стерли старые воспоминания, проехав через Ворота, но, видно, не все. У Тагнеса не было ни одного друга из рода Гарна. Между родами существовала старинная вражда, когда-то даже кровная. В настоящее время мы друг с другом не разговаривали.

Гарн произнес лишь одно слово:

– Где?

Куэйн пожал плечами:

– Я не спросил. Ваши земли лежат на самом севере. Это последняя долина из тех, что мы проехали. Ну а он, стало быть, поселится южнее.

– Ладно.

– Мы тронемся на рассвете, – продолжил Куэйн. – Я поведу Братьев к морю.

Гарн кивнул и, не попрощавшись, повернулся к нам, затем, ничего нам не сказав, прошел к своему лагерю, располагавшемуся неподалеку от места жеребьевки.

Хотя я и устал к вечеру – больше оттого, что приходилось приноравливать ход лошади к медленному продвижению повозок, – но, завернувшись в плащ и приспособив седло вместо подушки, уснул не сразу. До меня доносились негромкие лагерные шумы. Жалобно плакал ребенок в женской половине лагеря, – должно быть, это был занемогший внук Стига. Я слышал, как наше стадо жует густую траву, уже довольно высокую для весны. Кто-то всхрапывал во сне. Гарн спал один, под маленьким тентом. С того места, где я лежал, мне было видно вспыхнувшую искру, а затем слабый огонек свечи. Возможно, кто-то еще раз изучал бумагу, доставшуюся ему по жребию.

Сначала я подумал, что фортуна оказалась к нам излишне добра, но, когда узнал о Тагнесе, решил, что все складывается как всегда. Если уж судьба назначила нам такое соседство, нужно научиться жить в условиях неустойчивого перемирия. Мы пришли на незнакомую землю, с которой бежали люди Древней расы по причине, нам неизвестной. Барды и разведчики утверждали, что врагов здесь нет, однако все возраставшее чувство одиночества и заброшенности меня не покидало. Приходилось зависеть от соседей, хотя жили они на расстоянии, на преодоление которого надо было потратить целый день. Настало время всем мужчинам Холлака сплотиться, позабыв о старых распрях и вражде.

Правда, сейчас это был уже не Холлак – тот остался позади, навсегда утраченный. Наши люди уже начали называть новую землю Высшим Холлаком, потому что местность здесь гористая.

Сон так и не приходил, хотя свеча погасла. Я поднял голову и стал вглядываться в ночное небо, отыскивая известные мне звезды. Мне вдруг стало холодно, даже мурашки забегали по голове. Дело в том, что я не увидел на небе ни одного созвездия, известного мне с детства. Где Орион, Телец, Большая Медведица? Их не было и в помине.

Дождь уже несколько часов как прекратился, облаков не было. На небе было полно созвездий, но все они были незнакомые! Куда же вытолкнули нас Ворота? На первый взгляд земля, на которой мы оказались, была совершенно обыкновенной. Такая же почва, трава, кустарники и деревья, что были известны нам с рождения. Только звезды были другие. Мы оказались на земле, которая должна была нас поддержать, но очень далеко от места, где родились.

Дрожа, я лежал под незнакомыми звездами. Только сейчас я понял, что мы изгои и надеяться нам не на кого, только на самих себя. Нам нужна сила, необходимо бороться с собственной слабостью. Что-то нам сулит будущее? Я думал о море, о жребии Гарна, и в душе моей поднималось волнение и желание изведать новое. В то же время другая часть моей души хотела защититься от неизведанного и от будущих опасностей. В конце концов я запутался в собственных ощущениях и провалился в сон.

2

Позади остались просторные долины, они принадлежали теперь людям Фаркона, Сивена, Урика, Дауана. Справа шумно накатывали на берег морские волны. Нас становилось все меньше и меньше. Утешало лишь то, что на доставшейся нам земле и вправду никого не было, хотя то и дело мы натыкались на полуразвалившиеся строения, оставшиеся от тех, кто жил здесь до нас. Временами мы двигались по старинной дороге, что значительно облегчало путь. Куэйн и трое Братьев ехали впереди, указывая места, которые по их совету мы старались обойти как потенциально опасные.

Мы осторожно объезжали башни, участки мостовой, окруженные колоннами, нагромождения камней. Я не мог понять, как древним строителям удавалось поставить один на другой огромные камни и зачем вообще им понадобилось тратить на это такие неимоверные усилия.

Самые большие и плодородные равнины, выходившие к морю, остались позади. Двадцать дней мы ползли на север. Два раза нам пришлось отходить от побережья и искать брод, благо что здешние реки отличались спокойным течением, во всяком случае в это время года. На такие поиски мы затрачивали по целому дню.

На двадцать четвертый день мы распрощались с людьми из рода лорда Милоса. Они повернули на запад и вошли в свою долину, следуя за Братом-проводником. На прощание мы обещали друг другу встречаться по праздничным дням. Все же мне кажется, что в душе у каждого – не важно, шел ли он дальше или оставался на выделенной земле, – росли тревога и чувство одиночества, ощущение того, что еще одна связь с прошлым разорвана и об этом еще не раз придется пожалеть.

За время длинного похода мы сблизились, хотя бы оттого, что оказались вместе на чужой земле. Со стороны казалось, что у нас и у рода Тагнеса не осталось ни малейшей враждебности в отношениях друг с другом. Все дружно старались облегчить повозки, переходя реки вброд, помогали перенести на седлах овец и при этом не смотрели, кто к какому роду принадлежит. И хотя по вечерам устраивались на ночлег каждый своим лагерем, ходили друг к другу в гости.

В это время я и заприметил тоненькую, как тростинка, девушку. Она ехала верхом на лохматом, крепко стоявшем на ногах пони. Он без капризов нес на спине и ее, и два тяжеленных мешка. Когда к нему приближался чужой, он выкатывал глаза и скалил желтые зубы. Несмотря на кажущуюся хрупкость, девушка была не намного слабее любого парня. Она проворно и независимо выполняла самую тяжелую работу. Однако в манерах ее не было и следа угрюмой покорности крестьянки и уж тем более заносчивости, свойственной дочерям лордов.

На третий день путешествия я заметил, как сильно она отличается от других женщин: тем постоянно требовалась помощь. Ехала она рядом с небольшой повозкой, по размеру чуть больше телеги, в которой крестьянин возит на рынок свой урожай. Тащили ее два таких же лохматых пони. Их серая шерсть гармонировала с цветом повозки. Люди у нас обожают раскрашивать телеги в яркие цвета. Эта же обошлась без украшений и поэтому выделялась на общем фоне.

Под кожаным балдахином повозки сидела женщина и погоняла лошадок. Одета она была в юбку и куртку, выдержанные в тех же серых тонах. С первого взгляда я узнал в ней Мудрую.

Путешественницы держались особняком, они не принадлежали ни к одному роду. Я заметил, как Аус подъехал к повозке и стал о чем-то говорить с возницей, девушка при этом отстала. Тот факт, что бард удостоил своим вниманием женщину, означал, что она, несмотря на скромный и незаметный облик, пользуется авторитетом среди людей, обладающих Внутренним Знанием.

Я предполагал, что они поедут с кем-нибудь из Великих лордов, так как у них больше людей и Мудрая сможет полностью отдаться своему ремеслу – лечению больных и отваживанию злых духов. Однако нас становилось все меньше, а эти двое продолжали свой путь.

Всем известно, что нельзя задавать вопросы Мудрой и интересоваться ее планами. Мудрые не ходят к Вечному Огню, однако люди не возражают. Их талант – Дар свыше, они свободны в своих действиях. Могут приходить и уходить; помогая всем, они не отвечают на расспросы. Воины и роженицы боготворят их и готовы отдать им все, что угодно.

Но если тебе очень уж захочется что-то узнать, ты всегда сможешь это сделать. Я выяснил, что девушку зовут Гафия, что она найденыш и что Мудрая взяла ее на воспитание. Гафия была у нее одновременно и служанкой, и ученицей. Вот так случилось, что она пошла по особому пути и не стала ни крестьянкой, ни прислугой в доме лорда.

Хорошенькой назвать ее было нельзя. Она была очень худа, чересчур смугла; черты лица слишком резки. Но было в ней что-то такое, что останавливало на себе взгляд мужчины, во всяком случае мой взгляд. Возможно, независимость, проявлявшаяся в походке, в манере ездить верхом. Я ловил себя на том, что старался представить, как в праздник будет выглядеть ее тонкая фигурка в длинном платье, а не в коротком жакете и таких же, как у меня, бриджах. В этой одежде я видел ее каждый день. А если она распустит длинную косу, туго обвитую вокруг головы, то в распущенные волосы можно вплести серебряную цепочку или маленькие колокольчики, как у дочери Гарна – Айны… Представить себе Айну переправляющейся вброд с брыкающейся овцой, которую она удерживает, вцепившись ей в шерсть одной рукой, а другой, понукая, охаживает пони?.. Нет, такую картину вообразить я никак не мог.

Когда Мудрая не поехала вслед за Милосом, я еще больше удивился. Никак не предполагал, что она пойдет с Тагнесом. Они ведь ни разу не разбивали палатку рядом с его людьми, да и костер разжигали поодаль. Это, правда, соответствовало традиции: Мудрым не положено селиться рядом с обычными людьми. Они подыскивают уединенное место, где выращивают лечебные травы и исполняют ритуалы, большей частью секретные. Непосвященные наблюдать за этим права не имеют.

По песчаному берегу трудно было тянуть повозки, так что мы ползли еще медленнее. Ночью разбили лагерь прямо на берегу, спиной к скале. Море казалось нам странным, и мы поглядывали на него с опаской. Зато дети носились по берегу в поисках красивых ракушек да, задрав головы, смотрели на птиц, с визгом бросавшихся в волны за добычей.

Поставили палатки, и я поспешил к морю. Волна гналась за волной, разбивалась о берег и умирала на песке. Хотелось глубоко дышать и до отказа наполнить легкие воздухом, насыщенным запахом водорослей. Я смотрел на темнеющую воду и удивлялся храбрости людей, отважившихся наперекор стихии строить здесь хрупкие, как раковины, деревянные дома, отражавшие гнев волн.

Между скалами что-то блеснуло, и я пошел посмотреть. Высокие камни здесь и там образовывали мелкие водоемы. В этих лужицах водились странные создания, которых я никогда раньше не видел. Они заинтересовали меня. Присев на корточки, я наблюдал, как они выныривают из воды, а потом прячутся под камнями. Все они были охотниками, и каждый добывал себе пищу по-своему.

От созерцания маленьких хищников меня вдруг отвлек всплеск. Я повернулся и увидел Гафию. Босиком, в бриджах, закатанных выше колен, она, напрягаясь изо всех сил, шла по воде, таща за собой длинное красное, похожее на виноградную лозу растение с огромными листьями, с которых стекала вода. Казалось, что этот «морской виноград» был поставлен на якорь, ибо, как Гафия ни старалась, он почти не поддавался.

Не медля ни секунды, я стянул ботинки и, даже не закатав бриджи, прыгнул в воду и ухватился за скользкий стебель чуть ниже ее руки. Она оглянулась через плечо, выцветшие на солнце брови слегка нахмурились. Затем милостиво кивнула, и мы стали тянуть вместе.

Несмотря на объединенные усилия, упрямое растение не сдавалось. Дернув еще раза два, я убрал руку и вынул меч. Она опять кивнула и требовательно протянула руку. Тут я, сам не знаю как, отдал ей свое оружие. Пока я крепко держал растение, она поднесла лезвие и двумя взмахами отрезала лозу. Затем она взяла растение одной рукой, а другой – протянула меч, рукояткой ко мне.

– Благодарю тебя, Элрон из дома Гарна.

Голос у нее был низкий, чуть хриплый. Видимо, оттого, что долгое время не говорила. Мне показалось странным, что ей известно мое имя, так как никто из нашего рода не разговаривал во время путешествия с ее госпожой. Да я и не был ничем знаменит.

– Что ты будешь с этим делать?

Я пошел к берегу и, хотя она не просила меня о помощи – но и не отказалась от нее, – помог дотащить растение.

– Эти листья, если их высушить и измельчить, – сказала она в манере землепашца, обсуждающего вспашку целины, – послужат хорошим удобрением. Кроме того, они обладают и другими полезными свойствами, о которых знает Забина. Это очень хорошая находка, сделанная к тому же в лучший вегетационный период.

Я осмотрел скользкое растение, которое мы отряхнули от воды. На его длинные листья-усики налип песок. Я подумал, что разные диковины, должно быть, лучше, чем кажутся.

Она ушла, не сказав больше ни слова, волоча за собой растение. Прежде чем обуться, я стряхнул с ног песок. Протянулись длинные вечерние тени, и я пошел в лагерь обедать. Что-то принесет нам следующий день, думал я, и сколько нам еще идти до земли, выбранной Гарном.

Я держал перед собой миску с раскрошенным хлебом и несколькими кусочками тушенки, приготовленной из сушеного мяса. Не успел я поднести ложку ко рту, как застыл в недоумении: к нашему костру подошли двое. Куэйн, сидевший рядом с Гарном, сложив ноги по-турецки, помахал им рукой. Гарн холодно смотрел на прибывших поверх кромки рога, из которого пил.

Хотя за последние дни я видел лорда Тагнеса неоднократно, впервые он был так близко, что, протянув руку, я мог дотронуться до ножен его меча.

Перед нами стоял невысокий человек с могучими плечами. Любимым оружием его был боевой топор. Постоянные тренировки придали его мускулам большую силу. На лошади он выглядел внушительно. Когда же он шел пешком, переступая мелкими шагами, фигура его выглядела слишком грузной.

Как и на всех нас, на нем была кольчуга, надетая поверх куртки. Ветер шевелил его густые каштановые с рыжеватым отливом волосы. У него к тому же, в отличие от всех нас, была густая борода, чем он, похоже, гордился. Зато нос его в молодости пострадал в бою: носовая перегородка была сломана и сплющена, отчего дыхание его было неровным и он постоянно пыхтел.

Рядом с Гарном он выглядел не как знатный лорд, воспетый бардами, а как грубый наемник, нанятый с целью тайного грабежа.

За спиной отца, освещенный пламенем костра, появился его сын и наследник. Ростом он был выше отца и намного худее. При ходьбе волочил ноги, руки при этом безвольно свисали вдоль туловища. Тот, кто знал его или слышал о нем, конечно же, понимал, что он вовсе не такой ротозей и дурачок, каким кажется. Известно было и его умение обращаться с арбалетом. Но он был молчаливой тенью своего отца, и у него не было друзей-одногодков. Если с ним кто-то заговаривал, он обычно смотрел на собеседника круглыми глазами и отвечал медленно и односложно.

Лорд Тагнес сразу перешел к делу. Точно так он бросался на врага с боевым топором. Заговорил он, однако, с Куэйном, игнорируя Гарна. Даже плечо вперед выставил, желая отгородиться от старого недруга.

– Когда мы наконец выберемся из этого чертовой каши? – проворчал он, поддавая ногой рыхлый песок, так что песчинки разлетались во все стороны. Этим действием он старался пояснить свои слова. – Мои лошади уже все жилы себе вытянули, а других у меня нет. Ты обещал нам землю, мечник. Где она?

Внешне Куэйн остался невозмутим. Он встал и, заложив руки за пояс, хладнокровно глядел в глаза Тагнесу.

– Если Огонь будет благосклонен к нам, господин Тагнес, завтра на закате мы будем от вашей земли на расстоянии полета стрелы.

Тагнес грозно фыркнул сломанным носом. Я заметил, как пальцы его сжали ручку топора. Глаза из-под густых бровей требовательно смотрели на Брата по Мечу.

– У нас должна быть хорошая земля. – Он опять топнул сапогом по песку. – Эта дрянь лезет в рот человеку, даже когда он ест, а когда пьет – попадает в глотку. С нас довольно! Что ж, пусть будет так, как ты сказал, мечник!

Последние слова прозвучали почти как угроза. Он сопровождал их подкидыванием песка. Форг, его сын и наследник, топтался позади, как разведчик на вражеской земле. Вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Я был молод, и Гарн обращал на меня мало внимания. Все же я способен был понимать выражение глаз человека, даже если лицо его при этом оставалось бесстрастным. Встретившись взглядом с Форгом, я даже перестал жевать. Сначала я просто удивился. Потом, мгновение спустя, понадеялся, что ничем не выдал своего удивления. Ибо с какой стати сын и наследник Тагнеса, с которым мои интересы никогда не пересекались, вдруг обнаружил смертельную ненависть, которую он, оказывается, испытывает ко мне? Личным врагом его я никак не мог быть – за исключением того обстоятельства, что принадлежал к роду Гарна, – но при этом я не мог отделаться от ощущения, что Форг испытывает ко мне нечто большее, чем обыкновенную клановую вражду. Взгляд его меня встревожил.

Ночь выдалась лунная, прохладная и красивая. Свет луны помогал спрятать звезды, которых, по моему мнению, быть не должно. Существуют поверья, что луна играет большую роль в жизни людей: оставляет в их умах и душах свой отпечаток, подобно тому как солнце окрашивает кожу загаром. Но луна действует не на мужчин, а на женщин, в особенности на тех из них, кто обладает познаниями в области магии.

В эту ночь я отдыхал, немного удалившись от повозок. Мне предстояло идти в караул, и я ждал своей очереди. Вдруг в лунном свете я увидел Мудрую. Она торопливо шла по берегу. За ней, отставая на два шага, спешила Гафия. Она, как ребенка или как бесценное сокровище, которое необходимо оберегать даже от лунного света, прижимала к груди какой-то узел.

Шли они в северном направлении, и я знал, что охрана лагеря не имела права говорить с ними и даже дать им понять, что их заметили. Ибо было очевидно, что Мудрая совершает какой-то обряд. Однако же, кроме них, стараясь держаться в тени, двигался кто-то еще. Фигура эта в данный момент поравнялась с участком, где скалы заканчивались и начиналось открытое пространство.

Хотя я и не был таким профессионалом, как Брат по Мечу, но и мне приходилось охотиться и выслеживать зверя. Я знал способы борьбы: надо ошеломить противника внезапным и быстрым нападением. Такая атака предпочтительнее, нежели долгая, изнурительная борьба. Вскарабкавшись на скалу, я занял удобную позицию, чтобы следить за человеком.

Мне казалось, прошло много времени, пока я сидел в своем укрытии, а он – в своем. Затем он покинул свой пост, так как женщины ушли и под луной лишь неспокойно плескалась морская вода. Лица я не видел, но по походке тотчас узнал его. Зачем Форгу понадобилось следить за Мудрой и ее служанкой? Нарушать традицию? Если об этом узнают, он понесет заслуженное наказание. Накажут его не мужчины, а женщины из его собственного дома. Ибо ни один мужчина не имеет право вмешиваться в дела женщин. И месть будет немедленная и изощренная.

Он пошел к своему лагерю, и я не стал его преследовать. Я все думал, зачем он нарушил традицию. Вряд ли он положил глаз на Гафию – быть этого не может. Хотя…

Я покачал головой, отмахиваясь от собственных диких мыслей, и задремал, пока меня не разбудили. Мне предстояло идти в караул в последнюю смену. До рассвета оставалось немного времени, скоро я увижу восход солнца. Восход был странный. Над морем, до самого горизонта, висели плотные облака, похожие на остров. На острове этом были остроконечные горы и равнины, выглядевшие настолько реально, что, клянусь, готов был взять лодку и отправиться на новорожденную землю. Такое скопление облаков я увидел впервые. Вдруг позади меня послышалось тихое звяканье. Я быстро оглянулся и увидел Куэйна. Он стоял, заложив, как всегда, руки за пояс, глядя, как и я, на море.

Он заговорил, и я сунул меч в ножны.

– Можно подумать, что это земля…

– Я ведь раньше не видел моря, – сказал я. – Может быть, здесь это на рассвете обычное явление?

Он покачал головой:

– Нет, это больше напоминает настоящий пейзаж, увиденный издалека. Смотри! – Он взмахнул рукой.

В голосе его послышалось нетерпение, и я посмотрел в указанном им направлении. На призрачном острове, на фоне пламенеющего неба, возле горы, я увидел крепость с двумя башнями, одна из которых была чуть ниже другой. Я готов был поклясться, что крепость существует на самом деле, так четко и ясно все это выглядело. Хотя облака под первыми лучами солнца стали светлее, очертания крепости оставались такими же четкими.

Она стояла, такая громоздкая, заметная, и вдруг пропала! Она не растаяла в воздухе вместе с медленно плывущими облаками, но пропала в мгновение ока, сгинула в небытие, как будто сильно дунули на горящую свечу. Но очертания ее так врезались в память, что я мог прямо здесь, на морском песке, нарисовать палкой ее силуэт.

Я взглянул на Куэйна, будучи уверен, что это был не обман зрения, но что-то странное, возможно одно из тех чудес, о которых нас предупреждали перед переселением на эту землю. К тому же у меня было ощущение, переходящее в уверенность, что крепость, которую я только что видел, где-то и в самом деле существует. Мне страшно захотелось проверить это. Частично я изложил свою мысль:

– Крепость… она была настоящая…

Куэйн бросил на меня взгляд, который напомнил мне Гарна. Тот смотрел на меня так, когда я совершал какую-то оплошность.

– Что ты видел? – спросил он почти шепотом.

Я едва его расслышал в шуме набегавших на берег волн.

– Крепость с двумя башнями. Но как же она могла оказаться на облаках?

– Облака могут принимать самые причудливые формы, – ответил он.

Я застыдился, как ребенок. Все же Куэйн продолжал смотреть на облачный остров. На том месте, где стояла крепость, темного пятна уже не было. К этому времени наш лагерь начал просыпаться. Брат по Мечу отвернулся от моря и испытующе посмотрел на меня, будто ему хотелось проникнуть в мои мысли.

– Это странная земля. – Он опять говорил очень тихо, словно делился секретом. – Много здесь такого, чего мы понять не можем. Разумный человек не будет и пытаться. Но… – Он помолчал, а потом продолжил: – Некоторым людям любопытство на пользу. Что-то подталкивает нас узнать как можно больше. Только здесь у нас нет проводников, и глупец может запросто погибнуть. Так что будь осторожен, юный Элрон. Думаю, ты из тех, кто носит в себе Бремя…

– Бремя? – непонимающе переспросил я.

– Мудрецы и те, кто считает их мудрецами, называют это Даром. Все дело в том, с какой стороны на это посмотреть. И учится ли такой человек тому, чему ему нужно научиться. Мой тебе совет – будь осторожен на этой земле. Она вдвойне опасна для тех, кто обладает двойным зрением.

Он круто повернулся и пошел прочь, как только произнес последнее слово-предупреждение. От чего он хотел меня предостеречь, я так и не понял. Не понял я и то, что он говорил о Даре и о Бремени. Ведь я был лишь мелкой сошкой в свите своего лорда, а род его был очень бедным и слабым. Единственное, что у меня было, – это одежда, в которую я был одет, меч да кольчуга да еще шлем, доставшийся мне от отца. Был у меня еще и тонкий пакет с имуществом, лежавший в одной из повозок. Там была старинная книга баллад, написанных рунами (мне удалось их разобрать, хотя в наше время никто так не пишет), туника, связанная из хорошей шерсти (я надевал ее по праздникам), нательное белье, нож с красивой рукояткой, украшенной драгоценными камнями (он достался мне от матери). Нельзя же было назвать все это Бременем…

Когда в это утро мы продолжили путь, я все еще думал о загадочной крепости. Интересно все же, видел ли ее Куэйн? Когда он попросил меня рассказать о том, что я видел, он не подтвердил мой рассказ. Но ведь он первый привлек мое внимание к облакам. У Братьев по Мечу были свои потаенные знания. Они обследовали эту землю, прежде чем мы прошли через Ворота. Возможно, они узнали нечто такое, что решили не разглашать, а может, они поделились этим только со старейшинами.

Я медленно ехал на коне, приноравливаясь к скорости движения повозок, а мысли мои бились над разрешением двух загадок. Первая: зачем Форгу понадобилось выслеживать Мудрую и ее служанку, как будто он был шпионом во вражеском лагере. Вторая: то, что я видел на облаках. Душа моя отметала все разумные рассуждения. Мне казалось, что земля, по которой мы сейчас ехали, совершенно отличалась от всего того, что я знал прежде, и поэтому в ней могли происходить необъяснимые вещи.

Куэйн был прав. Мы наконец пришли к углублению в скалах, откуда начиналась долина. Это место не могло быть портом, потому что горловина долины была слишком узкой, зато дальше она расширялась и за ней простирались земли, сплошь покрытые блестящей весенней травой. Такую красоту не мог охаять даже лорд Тагнес. Здесь его люди свернули, и один из Братьев поехал с ними в качестве проводника.

Мы наскоро попрощались, потому что особой дружбы между нами не было. Нас объединяло лишь то, что какое-то время мы были попутчиками, отправившимися в дорогу из одного и того же места. Я слышал разговор наших землепашцев о том, что на первый взгляд земли Тагнеса очень хороши для посевов. Они надеялись, что и наши почвы будут не хуже. Однако в этот момент меня больше волновало то, что Мудрая повернула свою повозку вслед за людьми Тагнеса. Жаль, что она предпочла ехать с ними, а не выбрала нас.

Мы медленно продолжили путь. На ночь мы опять разбили палатки на берегу, правда в этот раз луна пряталась в облаках. На вахту я заступил в то же время, что и накануне, но уже не увидел облачного острова. Вместо этого с моря подул ветер и стал обдавать нас солеными брызгами, хотя наш лагерь был разбит за линией прилива. На следующее утро нас опять поливал дождь. Тащить повозки было тяжелее прежнего. Часто приходилось спешиваться и подставлять плечо, чтобы стронуть с места повозку.

Мы были совершенно вымотаны, когда, обойдя еще одну скалу, обнаружили бухту, бывшую намного меньше остальных. Бухта эта ощетинилась рифами, острыми уступами обрываясь в море. К морякам она была негостеприимна. В нее, однако, впадала река, и подсказки Гарна мне не понадобилось, чтобы понять: мы пришли к месту назначения.

Животные сделали последнее усилие, мы подняли овец и повели скот вдоль берега реки. Небольшой его участок окружали скалы, на которых гнездились морские птицы. Скалы были белыми от вековых отложений.

Эти крылатые сердито кружили над нами. Их резкие крики усиливало эхо, отражавшееся от каменных стен. Мы наконец-то миновали этот участок и вышли на землю, казавшуюся такой же прекрасной, как и земля лорда Тагнеса. Наши животные сразу же набросились на молодую траву. А мы стали отдыхать, радуясь тому, что наконец-то обрели свою землю, которая отныне будет принадлежать нам и нашим детям.

3

Я преодолел крутой подъем. Сквозь тонкий слой почвы проступали каменные кости земли. В скальных карманах, где скопилось немного земли, росла грубая трава да кусты, сильно потрепанные ветром. Только вскарабкавшись на вершину скалы и ощутив порыв ветра, бросил я взгляд на долину Гарна.

Леса с высоты похожи были на клочковатый зеленый ковер (весна промелькнула быстро, и листья увеличились вдвое). Среди деревьев видны были просеки: деревья упали под ударами топоров, с них обрубили ветки и подтащили стволы к месту, выбранному Гарном для временного жилья.

На этих работах были заняты четыре тягловые лошади. Шесть остальных трудились в поле. Им приходилось нелегко. Надо было снять толстый слой дерна и подготовить землю к севу. Всем без исключения приходилось постоянно трудиться – как землепашцам, так и отпрыскам лорда. У меня в этот день был выходной, так как настала моя очередь нести охрану. Несмотря на то что земля казалась необитаемой, Гарн не исключал, что нас могут подстерегать опасности. В добавление к тем, кто патрулировал высоты, Гарн назначил охотников. Все, что они добывали, шло в общий котел.

Куэйн и двое Братьев по Мечу оставались с нами еще десять дней, а потом уехали. Отправились на запад – путешествие в неизвестность. Я караулил на скале, охраняя равнину, а Братья патрулировали все западные рубежи и вообще все вновь заселенные долины. В число обязанностей Братьев входил поиск мест обитания, покинутых людьми Древней расы, с отметкой их на карте.

Одно из таких мест находилось в нашей долине. По словам Куэйна, оно не было таким уж значительным в сравнении с другими реликвиями. Все же каждый охранник должен был обращать на такое место особое внимание. Этим я и собирался сейчас заняться.

Я отправился на дежурство в полном вооружении: взял с собой меч, арбалет и надел кольчугу, словно в любую минуту ожидал нападения, хотя в глубине души считал, что мы пришли в необитаемую страну. Перепрыгнул с одной скалы на другую и пошел вдоль южной границы наших новых владений. Народу у нас было так мало, что одновременно Гарн мог послать в караул лишь двоих бойцов. По возвращении надо было представить ему подробный отчет о дежурстве.

Животные здесь водились. Они ничем не отличались от тех, за которыми я охотился всю жизнь… разве что цветом или размером. Необычайно быстроногие олени, пасшиеся до нашего прихода в долине, покинули ее и отныне появлялись здесь крайне редко. Наверху, в горах, обитали существа размером с новорожденного жеребенка, правда более тяжелые. У них были острые когти и клыки и соответствующий этим атрибутам нрав. Охотиться за ними было утомительно, зато радовал отменный вкус.

Птиц было много, некоторые, с ярким оперением, разноцветными молниями проносились по воздуху. Были и другие, черные и непривлекательные. Облепив деревья, они резкими криками выражали протест хозяйничавшим в лесу дровосекам. Потом взмывали в воздух и, тяжело хлопая крыльями, летели в западном направлении, торопясь сообщить кому-то об уроне, нанесенном их вотчине. Я и сейчас видел, как они кружат над лесом и улетают прочь, проносясь над самым гребнем горы.

Я внимательно наблюдал за всем, что меня окружало. Накануне Роф отчитался о том, что обнаружил странные следы, глубоко отпечатавшиеся на земле в складке скалы. Казалось, тот, кто оставил эти следы, подошел к самому краю горного хребта и оттуда, возможно, подглядывал за нами. Следы эти, однако, не были похожи на человечьи. Они были широкие, с ладонь. Скорее всего, это было местное животное, быть может, хищник, готовый поохотиться за нами.

Перед тем как начать восхождение, я снял тяжелые ботинки и надел мягкую, почти бесформенную обувь, в какой ходят охотники. Мои ноги ощущали сквозь нее поверхность скалы, как если бы я шел босиком. Поступь стала абсолютно бесшумной. Легкий ветерок доносил временами слабый запах цветущих деревьев и кустарников.

То, что такие деревья здесь есть, я обнаружил очень скоро. В западной части горного хребта я заметил пропасть. Осторожно подобравшись к краю, заглянул вниз и увидел то самое место, которое когда-то покинули люди Древней расы. В центре сохранилась мощеная площадка, вокруг которой на одинаковом расстоянии друг от друга росли деревья. Деревья эти невысокие, чуть выше моего роста, но старые. Свидетельством тому были дуплистые стволы и кривые ветки.

Деревья стояли в полном цвету. Цветы – бело-розовые, большие, почти плоские, край каждого лепестка окружен темно-красной каймой. Много опавших лепестков лежало на каменной площадке. Поверхность ее была чистой, не обросшей мхом. В центре – символическое изображение луны из голубоватого камня, отливающего металлическим блеском под лучами солнца. В каждом углу площадки установлена невысокая, в мой рост, колонна. На вершине каждой колонны – по одному резному украшению: круг, полукруг, четверть круга и черный диск, отличающийся по цвету от остальных символов – синих и блестящих.

С момента обнаружения этого места мы часто о нем говорили. Айна, посетившая его тайком вместе с братом, заявила, что оно имеет отношение к магии луны, а резные символы обозначают четыре лунные фазы. Она была чрезвычайно взволнована и несколько раз заговаривала о том, что ей хочется пойти туда в полнолуние, чтобы проверить сконцентрированную там Силу. Я не поверил, что она одна отважится на такое приключение. Да и ни один мужчина ей в этом не поможет. Побоится, что тяжелая рука Гарна быстро и неминуемо покарает преступника.

Он строго-настрого запретил кому бы то ни было даже пытаться приблизиться к таинственному месту. Во время дежурства мы видели площадку по меньшей мере дважды, но осквернить ее не посмели. Что было весьма благоразумно.

Но молодости благоразумие свойственно не всегда. Мне хотелось спуститься и проверить, из какого материала сделаны эти символы, не поддавшиеся воздействию погоды и течению времени. К тому же никакой угрозы оттуда не исходило. Стоя наверху и глядя на лепестки, тихо падавшие на камни, я испытывал умиротворение и какое-то неясное желание. Я и сам не мог разобраться в своих чувствах. Потом я встряхнулся, будто кто-то грубо разбудил меня и призвал к исполнению обязанностей. Я продолжил обход территории, а меня сопровождал запах цветения: непознанное не хотело выпускать меня из своих объятий.

Я всегда считал, что не склонен к мечтам и фантазиям. В доме Гарна такого фантазера мигом бы перевоспитали. Моему лорду все, связанное с чувствами, казалось подозрительным. Теперь, пройдя через Ворота, я испытывал беспокойство. Меня обуревало желание исходить эту землю вдоль и поперек без всяких запретов. Вот если бы я был вольным Братом по Мечу, который может познать как добро, так и зло… Спал я плохо и старался подавить плохое настроение и неясные желания. Старался, соблюдая железную дисциплину, внести свой вклад в общую работу. Дежурство по охране территории было мне не в тягость. Напротив, я шел на него с легким сердцем и даже с удовольствием, которое старался не показывать окружающим.

Обход территории длился весь длинный летний день – от рассвета до заката, – и засиживаться было нельзя. Поэтому я быстро зашагал по уже знакомой мне дороге.

К югу горный хребет был очень широк, темно-серые и мрачные скалы лишены всякой растительности. За этим хребтом начинались владения Тагнеса, но никто из нас туда не ходил. К западу скалы были еще выше, а каменные обломки такие острые, что ходить там приходилось с величайшей осторожностью. Через реку переправы не было, так что обычно патрулировали двое – один шел на север, а другой на юг. Встреча происходила обычно возле реки. Мы махали друг другу, стоя по разные стороны ущелья.

В этой раз Хьюлин немного опередил меня. Он стоял, прислонившись спиной к скале. Мы, как всегда, поприветствовали друг друга. Я заметил, что сегодня ему повезло: у ног его лежали охотничьи трофеи, очищенные и подготовленные к обжариванию над костром. Жестом я поздравил его, но он не ответил. Человек он был хмурый. Затем он забрал свою добычу и ушел. Я же съел прихваченный с собой завтрак и запил тепловатой водой из фляжки.

Стая черных птиц прилетела в коридор, пробитый рекой сквозь скалы. Летели они так низко, что я мог их хорошенько разглядеть. У них были блестящие красные глаза, а над крепкими черными клювами выступала оголенная красная плоть, что придавало им нездоровый вид. Надо ли говорить, что это их совсем не украшало. Две из них отделились от стаи и закружили прямо над моей головой. Их пронзительные хриплые крики нарушили умиротворенное состояние, которое я доселе испытывал.

Одна спланировала на меня без предупреждения. Когда я поспешно поднял руку, когти ее буквально вспороли кожаный рукав куртки. Я выхватил меч и вскочил на ноги. Теперь уже обе птицы летали надо мной. До сих пор я еще не видел, чтобы птицы нападали на человека.

Красные глаза их сверкали, из разверстых клювов вырывались резкие крики. Одна из них снова напала на меня. Я взмахнул мечом, целясь в комок из перьев, но птица легко увернулась. Другая тем временем пошла в атаку. Впервые я почувствовал беспокойство. Защищался я крайне неловко. Куда мне было деваться от этих клювов и когтей? Если только найти какое-нибудь укрытие… Я быстро оглянулся по сторонам в поисках камня, к которому можно было бы прислониться, даже если придется согнуться ради этого.

Крылатые фурии загнали-таки меня в угол. Несмотря на то что родня их уже давно скрылась, они, похоже, собирались рассчитаться со мной как с представителем всего человеческого рода.

Скала защищала мою голову и плечи. Если сейчас они набросятся на меня, им понадобится низко спуститься, и тогда я встречу любую атаку выверенным ударом клинка. Я ждал. Но противник, казалось, был наделен мыслительными способностями и вел себя осторожно, не желая давать мне преимущество. Они продолжали осаду.

Злоба во мне нарастала с каждым мгновением. То, что эта парочка издевалась над человеком (так мне казалось в этот момент), распаляло мой гнев. К тому же я боялся, что их громкие крики услышит стая и они вернутся, чтобы всем вместе напасть на меня. В голове не укладывалось, что птицы могут атаковать человека, к тому же вооруженного. Теперь я убеждался, что такое вполне возможно.

Я стал обдумывать план действий. На плече у меня висел арбалет, но на птиц с ним никто не охотился, и я не думал, что в данном случае это оружие можно применить. Как же вырваться из окружения? Ведь они, судя по всему, отступать не собирались. Быть может, они хотели задержать меня здесь, пока не поступит подкрепление? Так бывало на псовой охоте у богатых лордов, когда собаки удерживали слишком большого или слишком опасного зверя до тех пор, пока к ним не приходило подкрепление.

Они еще долго кружили над моим укрытием, как вдруг совершенно неожиданно взмыли в воздух, издавая крики, непохожие на их прежний воинственный клич. Похоже, их самих кто-то атаковал, хотя я и не понял, откуда им угрожали.

Я выжидал еще довольно долго, хотя птицы, недовольно каркая, и в самом деле удалились вдогонку улетевшей стае. Несмотря на это, выйдя из укрытия, я все еще сжимал в руке меч, подозревая, что улетели они неспроста: сюда, вероятно, кто-то пришел.

Через мгновение я увидел ее.

Гафия, служанка Мудрой, стояла на другой, более высокой скале, и мне нужно было задрать голову, чтобы посмотреть на нее. Она, подняв руки, чертила в воздухе пальцами какие-то замысловатые узоры. Я заметил также, что губы ее шевелились, но не расслышал ни слова.

Итак, я видел ее, а позади нее…

Я издал громкий предупреждающий крик и навел арбалет на цель. Тут мой палец как будто примерз к курку, а сам я окаменел. Я увидел, как ее правая рука сделала взмах в моем направлении, и с ужасом осознал, что девушка использовала против меня какую-то Силу, природы которой я не понимал, но тем не менее оказался ее пленником.

Все же… за ней… Ее надо предупредить!

Я закричал, и, возможно, мой страх вместе с нараставшей злостью (оттого что она взяла надо мной верх) заставил мой крик усилиться. Эхо гулко отразилось от каменных стен.

За спиной Гафии показалась мохнатая клыкастая голова огромного кота. Поднявшись на задние лапы, он вонзил в землю возле ног девушки свои длинные когти. При этом уставился желтыми глазами прямо на меня. Оскаленные клыки его верхней челюсти казались такими же длинными и острыми, как столовый нож, но куда более опасными.

Гафия повернула голову и посмотрела на зверя. В этот момент я не увидел движения ее глаз, видел только поворот головы. Взгляды девушки и зверя встретились. Они смотрели друг на друга не отрываясь. Затем животное опустилось на землю и встало между нами, опять глядя на меня, но челюсти его при этом сомкнулись. Тут я уже более не сомневался в том, что Гафия каким-то образом (вроде того, что она только что проделала с птицами) обрела власть и над этим грозным зверем.

Она сделала знак рукой, и я смог пошевелиться. Оружие опустил, показывая, что угроза от меня больше не исходит. Все же сама странность происшествия удерживала меня на месте, как будто я все еще не отошел от колдовства. Кот отличался дикой красотой. Я вынужден был это признать. Серебристо-серая шерсть его отливала более темным цветом на спине и задних ногах. Такого зверя мне еще видеть не доводилось.

– Он… он ручной…

Я произнес эти слова, сам не зная, то ли это вопрос, то ли утверждение. Ведь зверь этот пришел не с ней. Он жил здесь, в долине. Как же ей удалось покорить его за считаные минуты?

– Нет, он не ручной. – Она покачала головой. – Ведь это означало бы, что воля его сломана человеком. А для его племени это оскорбление. Он понял, что я не хочу ему зла, что я – искатель. Возможно, в давние времена предки его встречали других искателей и они были друзьями. Земля эта очень богата… – Она слегка развела руки, будто хотела забрать то, что было желанием всей ее жизни. В ее глазах я прочел волнение и страстную мечту, радость, дикую и свободную. – Если мы будем вести себя осторожно, нам за это трижды воздастся. Только… – Теперь глаза ее сверкнули яростно, как у кота. – Кажется, мужчины употребляют свои силы и волю совсем не там, где это необходимо.

– А что ты сделала с птицами?

Я не хотел вступать с нею в спор. К тому же до сих пор не мог простить ей того, что она не видела греха в подчинении меня своей воле, хотя на словах и была противницей усмирения животных. Я видел, как быстро она отразила атаку. Я так легко отступать был не намерен.

– Я… Нет, этого говорить нельзя, Элрон из дома Гарна. Скажем так: те, кто живет в мире со всеми живыми существами и не пытается обуздать их, обратить в своих рабов и слуг, получает в ответ уважение, которым может при необходимости воспользоваться.

– Но птицы-то уж никак не слуги! – возразил я.

– Нам они точно не слуги. Я думаю, они слуги древнему злу. Возможно, когда-то они были надсмотрщиками. В долине Тагнеса тоже есть стая таких птиц. Забина хочет докопаться, куда они летают и почему следят за нами.

Раньше все это показалось бы мне бредом. Разве можно выучить птиц шпионить, да так, чтобы они еще и сообщали об увиденном? Ладно, допустим, так оно и есть. Кому же они тогда приносят сведения? Надо ли об этом предупредить Гарна? Я представил себе, как бы он при этом на меня посмотрел.

– Если твоя Мудрая все выяснит, – спросил я, – она расскажет об этом?

– Если это пойдет всем на пользу, конечно, – кивнула Гафия. – Мы давно наблюдаем за ними, но до сих пор они еще ни разу не пытались атаковать человека. Чем ты их так разозлил?

Я почувствовал раздражение, оттого что она немедленно приняла меня за виновника инцидента.

– Ничем. Просто стоял и смотрел на стаю, летящую на запад. Обычно они сидят целыми днями в лесу и шпионят за нами, а потом кричат и улетают.

– То же самое они делают и в долине Тагнеса. Возможно, теперь они решили испытать свои силы. Я бы на твоем месте предупредила людей, чтобы они поостереглись. Они вполне могут замучить до смерти не только овец, но и коров. Глаз выколоть человеку… Посмотри-ка, что они тебе сделали.

Она указала на руку, которой я защищал себя от первой атаки. Кожа была порвана.

Не успел я ответить, как она легко спрыгнула вниз со скалы. Задремавший было кот поднялся. Голова его достигала уровня ее плеча. Она запустила руку в его густую шерсть.

– Ты одна пойдешь? Тебе может повстречаться кто-нибудь пострашнее птиц…

Я знал даже в тот момент, когда произносил это, что слова мои звучали не так твердо, как я надеялся. Мое слабое предупреждение она наверняка встретит с той же усмешкой, что и Гарн, когда я расскажу ему историю о птицах.

– Я в поисках того, что обладает Силой, ибо мы в ней нуждаемся, – ответила она уклончиво. – Забина провела ритуал, но наткнулась на препятствия. Тут надо быть осторожным, лучше не будить то, что следует оставить в покое. Эта земля – во многих отношениях ловушка. Мы пришли сюда, потому что у нас не было выбора, но действовать здесь следует как на фронте между двумя армиями, каждая из которых – наш враг.

Сам того не желая, я взволновался. Мы не помнили, что заставило нас пройти через Ворота (должно быть, это был страх – какое-то несчастье, которое не оставляло нам другого выбора). Теперь же, несмотря на уверения Братьев по Мечу, я понял, что на земле этой могут быть, по ее выражению, ловушки, на которые даже воины и разведчики не успели наткнуться.

Ну раз уж мы оказались здесь, обратного пути для нас не было. Мы должны принять действительность такой, какая она есть, а если надо, то и с оружием. А может, нам помогут советы и заклинания Мудрой и ее служанки?

Она шла вперед, и так как путь ее совпадал с моим служебным маршрутом, я спешил позади. Кот, ступая мягкими лапами, возглавлял процессию. Он то и дело останавливался и обнюхивал скалы, хотя я не мог понять причины такого интереса.

– В вашей долине есть поселения людей Древней расы?

Она шла, отвернувшись от меня, и смотрела то вперед, то направо. Иногда останавливалась. Ноздри ее расширялись, как у кота, словно то, что она искала, ей нужно было сначала обонять.

– Нет, и потом, это не наша долина, – ответила она резко. Я решил, что ей не понравилось мое любопытство, желание узнать от нее и о ней больше чем нужно. – Мы не относимся к роду лорда Тагнеса, да и к любому другому. – Она нахмурилась. – Мы пошли с ними, потому что возникла такая необходимость. Останемся ли мы с ними, – она пожала плечами, – покажет будущее. А…

Она стремглав бросилась вперед, обегая громоздящиеся камни, и помчалась по открытым пространствам со скоростью серого оленя, которого наш приход вынудил покинуть долину. Впереди нее несся серебристый кот, перепрыгивающий препятствия, которые ей приходилось обегать. Я торопливо бежал сзади, так как мне не терпелось выяснить, что послало ее вперед. Но я безнадежно отстал, не в силах сравниться с ней в скорости. К тому же мне мешало оружие и кольчуга.

Потом я догадался, в каком направлении она двигалась. Она бежала к Лунному святилищу. Помня наказ Гарна, я прибавил скорости. Никто не должен входить туда, предупредил он. Мы не имели права исследовать то, что было сделано давно ушедшими. У меня, однако, была слишком слабая надежда удержать Гафию.

Я дважды окликнул ее. Казалось, и она, и кот совершенно оглохли – никто из них не повернул головы и не сбросил скорость. Когда я подошел к краю потаенного места, девушка стояла между двумя деревьями возле площадки. Руки ее были крепко прижаты к груди, глаза устремлены на площадку, будто она представляла собой великое чудо, предназначенное только ей одной.

За ней припал к земле кот. Глаза его на этот раз не жмурились, напротив, они были внимательны, будто ожидали чего-то.

Гафия сделала шаг вперед.

– Нет! – Я возвысил голос и попытался спрыгнуть, чтобы удержать ее.

Я ринулся вниз, но вместо этого завалился назад, как мешок, арбалет мой отлетел в сторону, а я дергал ногами, как жук, перевернувшийся на спину.

Встав на колени, я протянул вперед руку. Кулак мой будто в стену уткнулся. Передо мной встал невидимый барьер, преодолеть который было невозможно. Кончиками пальцев я ощупывал его и, поднимаясь все выше, встал на ноги. Обе руки мои упирались во что-то, и это «что-то» мешало мне выйти, а Гафии, наоборот, помогло пройти, куда ей было надо.

Посмотрев вниз, я увидел, что она стоит на краю площадки. Справа от нее на колонне находился черный диск, слева – один из блестящих синих. Губы ее опять что-то беззвучно шептали, глаза уставились на что-то.

Она медленно опустилась на колени, голова выдвинулась вперед, как будто она отдавала почести Великому господину. Лепестки летали по-прежнему, несколько упало ей на голову.

Руки ее задвигались, она осторожно собрала с каменной площадки несколько лепестков и зажала в правой ладони. Голова поднялась, и я увидел ее лицо. Глаза были закрыты, она будто прислушивалась к каким-то словам, которые необходимо было запомнить и передать другому.

Еще раз поклонившись, она прижала к сердцу ладонь с лепестками. Затем поднялась с земли и тут же отвернулась, словно считала, что выполнила задание. И в тот же момент барьер, в который упирались мои руки, исчез.

Прыгать вниз, как намеревался ранее, я уже не стал. Такой поступок нельзя было бы назвать невежливостью, это стало бы оскорблением. Я тряхнул головой, стараясь избавиться от таких фантазий. Но в душе я знал, что никакие это не фантазии, – все, что я думал, было правдой. Я не осмелился прыгнуть в Лунное святилище, хотя от него не исходило угрозы, оттого что место это не для меня. Спрыгнув вниз, я нарушил бы красоту, ценность которой выходила за пределы моего воображения.

Я хотел подождать Гафию, но уже издалека увидел, что она движется в южном направлении. Ей, следовательно, не хотелось идти рядом со мной. Кот шел за ней, а я стоял и смотрел на нее, не зная, что сказать или сделать.

Потом серебристое тело грациозно взлетело, и кот покинул ее, направляясь на юго-запад. Ему нужна была другая долина. Гафия ушла, не попрощавшись и даже ни разу не оглянувшись на меня.

Ясно было, что она идет к своей госпоже. Я продолжил свое дежурство и задумался, надо ли мне в своем отчете сообщать обо всем, что случилось за день. Ранее мне и в голову не приходило скрывать что-то от Гарна. В этот раз у меня было чувство, что то, чему я сегодня был свидетель, касалось не только меня, да и Гарну знать об этом было ни к чему. Потому что он мог даже приказать разрушить Лунное святилище (да, такая мысль пришла мне в голову). Он не признавал – как мне было теперь хорошо известно – ничего такого, что нельзя было бы преодолеть физической силой. К тому же он разозлится, если узнает, что Гафия обнаружила здесь источник магической Силы. Та невидимая стена, которая удерживала меня, была реальностью, а не выдумкой.

Птицы… вот о ком я ему расскажу. Тем более что, как предостерегла Гафия, они могут напасть на нас и на наших животных. Следовательно, нам необходимо принять меры предосторожности и быть готовыми встретить их во всеоружии.

По дороге домой я мысленно составил план своего отчета. В то же время мне страстно хотелось узнать, что было в Лунном святилище, кому воздавала почести Гафия и что еще можно обнаружить в этой стране: добро ли, зло ли – каждый мог выбирать по своему усмотрению.

4

Хотя я был первым, кто испытал на себе враждебность птиц, но отнюдь не последним. Мы углублялись в лес все дальше, деревьев валили все больше. Деревья нужны были для постройки длинного барака, под крышей которого наш маленький род должен пережить хотя бы одну зиму. На лесоповал слетелось огромное количество птиц. Вдруг дети, пасшие нашу крошечную отару, подняли крик. Мы сбежались с топорами и молотили направо и налево, защищая шестерых новорожденных ягнят от смертоносных клювов. Ведь от этих животных во многом зависело наше будущее.

В конце концов Гарну пришлось отозвать нескольких лесорубов и вручить им луки со стрелами для защиты скота. Птицы проявляли невиданную ловкость, увертываясь от лучших наших стрелков. Страсти накалялись. Все ощущали холодное недовольство Гарна. То, что раньше казалось нам незначительным, переросло в постоянную угрозу.

Когда мы проредили деревья, срубив самые могучие, то выяснили, что́ могло стать причиной птичьих атак. Однажды утром гигантское дерево упало под топорами, увлекая за собой массу ползучих растений, сплющивая густой кустарник, и тут мы увидели, что Лунное святилище, оказывается, не единственная реликвия, оставленная людьми Древней расы в нашей долине.

Здесь тоже стояли колонны. Они не пострадали при падении дерева. Непонятно, что их спасло, похоже, какая-то Сила заслонила их. Колонн, высотою в человеческий рост, поставленных так близко друг к другу, что между ними с трудом можно было просунуть руку, было семь.

Они были выточены из камня грязно-желтого цвета. Смотреть на них было почему-то неприятно. Несмотря на обвивавшие их ползучие растения, на ветер и дождь, поверхность колонн ничуть не пострадала. Казалось, они были сделаны из грязи, которой придали потом форму. В средней части колонны был вырезан символ, для каждой колонны – свой.

Когда эта реликвия оказалась полностью открытой, птицы подняли такой крик, кружа над рабочими, что даже Гарн не выдержал и отдал приказ оставить срубленное с таким трудом дерево там, куда оно упало, и не трогать его до поры до времени.

К счастью, птицы недолго мучили нас своими криками и низкими полетами. Потеряв к нам всякий интерес, они собрались в стаю, полетели на запад… и не вернулись. Мы обрели свободу. Через три дня Гарн приказал увезти дерево с помощью лошадей. Ему даже и предупреждать нас не понадобилось, чтобы мы не ходили мимо колонн. В той стороне лес мы больше не рубили. Реликвия эта внушала нам отвращение.

Мы завершили трудную вспашку целины, посеяли заботливо сохраненное зерно. Всё же мы, потомственные крестьяне, не успокоились до тех пор, пока не появились первые всходы на незнакомой почве. Теперь, если только нас не подстерегут новые невзгоды, известные тем, кто обрабатывает землю, мы сможем рассчитывать на урожай, каким бы маленьким он ни был.

Некоторые женщины под началом Фастафсы – бывшей няньки леди Айны, а теперь экономки Гарна – собирали дикорастущие плоды. Созревали ягоды, росли травы, и некоторые из них женщины сочли пригодными в пищу. Пусть и были над нашими головами незнакомые звезды, но сама страна во многих отношениях не отличалась от той, из которой мы пришли.

Мы возвели стены нового жилища – не из камня, а из бревен – и постарались обработать их как можно лучше. Первый наш кров представлял собой одно длинное здание, разделенное перегородками. В каждом таком помещении жила семья клана. Посередине здания устроили просторную столовую с высокими и низкими столами. В торцах здания установили по большому камину, а третий очаг поставили в столовой. Камины были сложены по распоряжению Стига из специально выбранных камней, взятых со дна реки: вода там довела их до гладкости. Когда установили крышу и крепко-накрепко присоединили ее к трем длинным центральным балкам, опиравшимся на колонны, отпраздновали новоселье. Младший сын Стига забрался на крышу и прицепил к коньку пучок травы, собранной женщинами, – на счастье.

Для скота у нас были подготовлены навесы. Мы пока не знали, какой здесь бывает зима. После того как здание было построено, наши охотники ежедневно приносили домой добычу. Мы обжаривали мясо над специально устроенными кострами. Ловили и рыбу. Нам удалось засолить несколько бочек.

В это напряженное время мы не виделись ни с кем из других кланов. Я немного надеялся на то, что к нам вернутся Братья по Мечу. Однако никто не явился. Люди Тагнеса тоже не спешили нас проведать. Все же каждый раз, когда мне выпадало дежурство в горах – Гарн по-прежнему заставлял нас патрулировать окрестности, – я задерживался возле Лунного святилища, чтобы по какому-нибудь признаку определить, была ли здесь Гафия.

Весеннее цветение давно прошло, и деревья, окружавшие площадку, казались мне странными. Зелень их была темнее обычного и очень, очень блестящая. Растения же, обвившие стволы, при ярком солнечном свете были ярко-синего цвета, как и символы, что оставили жившие когда-то здесь люди.

Дважды я заставал там Айну. Она заглядывала в Святилище, будто искала что-то. Оба раза она пугалась, заметив меня. В первый раз она просила никому не рассказывать, что я встретил ее в этом месте. С моей стороны это было попустительством, но все же я исполнил ее просьбу, и вовсе не потому, что испытывал нежные чувства к дочери Гарна, тем более что мы находились в близком родстве и отношения у нас были как у сестры с братом.

Все же меня беспокоили ее тайные посещения Святилища. Во-первых, потому, что Айна никогда не отличалась авантюрными наклонностями. Она от природы была застенчивой и скромной девушкой, и интересы у нее всегда были чисто женские. Айна прекрасно шила и была почти такой же умелой кулинаркой и хозяйкой, как сама Фастафса.

Мне было известно, что Гарн обещал выдать ее за второго сына лорда Фаркона. Прекрасная партия, от которой клан Гарна, несомненно, выиграет. Правда, время для Огня и Чаши пока не наступило. У нас не принято было жениться по любви, браки заключались в целях укрепления рода. А семейные отношения впоследствии определяла судьба.

Крестьяне в этом отношении были свободнее, хотя и там, бывало, ломались судьбы, если лорд ради выгоды клана женил молодых вопреки их желанию. Раз или два на помолвке крестьян я замечал, как Айна внимательно вглядывалась в улыбающееся лицо невесты. Думала ли она при этом, что и ей в свое время придется совершить далекое путешествие, после которого она, быть может, никогда больше не увидит долину своего отца?

Такие темы мы не обсуждали: это было бы против обычая, однако я верил, что хорошенькое личико Айны, добрый нрав и хозяйственные наклонности встретят одобрение в любом доме, куда бы ни забросила ее судьба. Я несколько раз видел ее жениха, сына лорда Фаркона. Это был высокий молодой человек приятной наружности. И брат, и отец любили его, что в нашей среде случается довольно редко. В общем, я считал, что в конце концов у Айны все будет хорошо.

Отчего она вдруг нарушила наши традиции и стала тайком приходить в это место, я не знал. Она мне не говорила, хотя я и спрашивал. Ответила лишь, что должна была это делать. При этом чуть не плакала. Я не стал настаивать, только предупредил ее об опасности и попытался взять с нее обещание больше туда не ходить.

И она обещала. Так искренне, что я ей верил. А после находил ее там, возле площадки, словно стояла она на пороге комнаты, в которую хотела войти, только не могла набраться смелости. В следующий раз я сказал, что больше ее обещаниям не верю и расскажу обо всем Фастафсе. За ней будут следить и не дадут незаметно уйти из долины. В тот день она долго и жалобно плакала, будто ее лишили сокровища, замены которому не найти. Она подчинилась, но с такой тоской, что я почувствовал себя жестокосердным тираном, хотя, напротив, единственным желанием моим было – защитить ее.

По окончании строительства появились первые признаки приближения осени. Все от мала до велика работали на уборке. Зерновые на целинной земле удались на славу. Стиг сиял. Урожай выдался лучше, чем он смел надеяться. Он повторял это снова и снова и уже строил планы на будущее. В следующем году он намеревался распахивать новые земли.

Хьюлин во время охотничьей экспедиции на запад наткнулся на третью стоянку людей, живших до нас. Он пошел вдоль притока реки и обнаружил еще одну долину. Там росли фруктовые деревья, увешанные плодами, которыми еще не успели полакомиться птицы и дикие звери. В том, что это были культурные деревья, сомневаться не приходилось, так как они были высажены в определенном порядке. Там, где дерево погибало и падало на землю, оставался лишь объеденный червями пень.

Мы отправились туда за урожаем. Мы – это Фастафса с женщинами, Эверад, я и трое человек из охраны. Айна с нами не пошла, сказав, что неважно себя чувствует. Фастафса уложила ее в постель.

На путешествие пришлось потратить два дня. Дорога вдоль зажатой между скалами реки была нелегкой. Весной, когда прибудет вода, путь туда будет полностью закрыт. Я понял это, когда увидел на скалах отметины, оставшиеся от весенних паводков.

Придя на место, мы добросовестно принялись за работу. Охрана бдительно несла свою службу, остальные таскали и опрокидывали корзины. Эверад и я ненадолго отлучились, чтобы взглянуть на вторую долину. Мы решили, что она сулит нам отличные перспективы. Надо будет уговорить Гарна, чтобы он расширил наши владения.

Кроме фруктового сада, других следов жизнедеятельности людей Древней расы мы не обнаружили, что нас порадовало. Мрачных птиц здесь тоже не видели. На рассвете третьего дня тронулись в обратный путь. Двое мужчин с мечами и арбалетами всегда были на страже. В глубине души мы испытывали постоянную тревогу, как бы приятно и невинно ни выглядели окрестности. Ощущение, что мы находимся на границе с вражеской территорией, никогда нас не покидало. Я спрашивал себя: отчего это? Ведь кроме птиц, которые к тому же давно улетели, нам никто больше не угрожал. И все же каждую минуту мы ожидали неожиданного нападения.

Дома нас поджидала беда. Не зря мучило нас смутное предчувствие недоброго. Нас встретил Хьюлин в полном вооружении, на коне. При виде его мы, мужчины, выдвинулись вперед, а женщины боязливо спрятались за наши спины. Все разом замолчали, хотя за минуту до этого слышались смех и пение.

Главнокомандующий кланом натянул поводья, колючие глаза его быстро осмотрели нас, будто он проверял, кто отсутствует.

– Госпожа Айна, – сказал он, остановившись перед Эверадом, – не была с вами?

– Нет, но она плохо себя чувствовала. Она сказала… Фастафса… – Эверад посмотрел на экономку.

Та выступила вперед. Глаза расширились, румяное обычно лицо побледнело.

– Госпожа Айна – что с ней такое? – Она отодвинула локтем Эверада и обратилась к Хьюлину с выражением яростного недоумения. – Она была дома, я дала ей снотворное, прежде чем уйти. Оставила с ней Трудас, чтобы она сидела рядом и присматривала за ней. Что вы с ней сделали?

– Она ушла. Сказала служанке, что чувствует себя лучше, попросила приготовить в дорогу еды и сказала, что они обе пойдут за вами вдогонку. Когда Трудас вернулась, Айны уже не было.

В этот момент меня охватило чувство раскаяния и вины. Я понял, куда ушла Айна. Но если она исчезла сразу после того, как мы ушли, то ее, стало быть, не было уже целые сутки! Я вынужден был исполнить свой долг: рассказать о том, что было мне известно, и понести ответственность за последствия.

Стоя перед Гарном, я понимал, что жизнь моя в его руках, и в то же время сознавал, что это пустяк в сравнении с тем, что может произойти с Айной. Что будет, окажись она сейчас рядом с котом, которого Гафия выбрала себе в попутчики?! Но то была Гафия! Айна ее Даром не обладала. Я рассказал все – и о Лунном святилище, и о том, что Айна тайком его посещала.

Я увидел, как поднимается кулак Гарна, облаченный в боевую, утяжеленную металлом перчатку. Удар послал меня, покорно стоявшего, на землю. Я ощутил во рту вкус крови. Рука его схватилась за меч. Он уже вытащил его наполовину из ножен, в то время как я лежал, не делая попытки защитить себя. Он был сейчас вправе перерезать мне горло. Ведь я нарушил клятву, данную лорду, порвал кровную связь. Всем, кто окружал нас сейчас, было это абсолютно ясно. Самый главный закон – это преданность своему лорду. Нарушить его означало стать человеком без роду без племени.

Отвернувшись, словно я недостоин быть убитым, он прорычал приказания своим подданным. Они тут же отошли от меня. Я перестал для них существовать. Так это было заведено.

Я приподнялся на локтях. От удара голова шла кругом. Но что значил этот удар по сравнению с моим предательством?! Жизнь потеряла смысл. Я знал, что ни один человек теперь меня не признает.

Поднявшись на ноги, я увидел, что все стали подниматься в гору, к Лунному святилищу. Почему-то я был уверен, что Айну они там не найдут. Хотя я и был теперь проклят и выкинут из клана, мне необходимо было кое-что сделать.

В глазах Гарна и всего нашего рода ничто не могло вернуть меня к жизни. Все же я был жив, хотя лучше бы лорд сжалился и убил меня. Ведь по выражению его лица я понял, что поначалу он готов был сделать это. Я не мог обратить время вспять, но, похоже, существовал лишь один способ помочь Айне.

Признавшись Гарну в том, что Айна тайком посещала Лунное святилище, я ни слова не сказал о Гафии, так как был преисполнен вины за собственное безответственное поведение. Если бы я смог сейчас встретиться с Мудрой и ее служанкой (им было известно о Святилище куда больше, чем нам, в этом я был убежден), у меня появилась бы слабая надежда разыскать кузину.

Лишившись рода и племени, я потерял право на все, даже на меч, который все еще висел у меня на поясе. Гарн не забрал меч, и я решил его сохранить. Возможно, он мне еще понадобится – не для того, чтобы заслужить прощение, а для того, чтобы вызволить Айну.

Я двинулся пешком к морю, планируя на следующий день прийти в долину Тагнеса и отыскать Мудрую. Свой шлем с обозначением рода я оставил лежать там, куда он свалился от удара Гарна. Там же остался и арбалет. С обнаженной головой, пустыми руками, шатаясь, так как в голове звенело, а в глазах двоилось, я отправился вниз по течению.

Ночь я провел на берегу. К морю буквально подполз, обмыл разбитое лицо водой, отчего оно загорелось огнем. Один глаз заплыл и закрылся, а боль в голове не давала удерживать мысли, кроме единственной: мне необходимо разыскать Мудрую или ее служанку. Они знают нечто о Лунном святилище и о Силе, которая в нем заключена.

Если Гарн не найдет следов дочери, на меня объявят облаву. Сам не зная почему, я был уверен, что в горах они следов беглянки не обнаружат. Разумеется, ненависть и жажда мщения возрастут у Гарна многократно. Любой человек из нашего рода, который меня подстрелит, заслужит его благодарность. Я должен быть осторожен, если хочу остаться в живых и помочь Айне. В голове моей тем временем была полная неразбериха. Я то и дело впадал в забытье и обнаруживал, что лежу на песке или бессмысленно ползу. Когда волны, выплескиваясь на берег, окатывали лицо, я ненадолго приходил в себя.

Прошла ночь, а за ней и день. Напрягая остатки сил, я отвоевывал каждый шаг пути. Наконец я добрался до места, откуда шла дорога в сторону владений Тагнеса. Там я прислонился к скале и попробовал собраться с мыслями. Идти в долину открыто означало накликать беду. Хотя Тагнес и не был другом Гарна – вернее, оттого, что он был его недругом, – ему доставит удовольствие выдать меня тем, кто за мной охотится. Как приятно будет Тагнесу рассказать всем, что близкий родственник, соплеменник, предал лорда Гарна. Ему выгодно сдать меня как заложника и посрамить тем самым тех, чье имя я когда-то носил.

Значит, мне нужно напрячь раскалывающиеся мозги, чтобы не попасться на глаза людям Тагнеса и суметь тайком пробраться к дому Мудрой. Сказать по правде, я не был уверен в том, что она мне поможет. Надеялся только на то, что она не зависела ни от одного клана и, следовательно, не была обязана исполнять его законы. Кроме того, она была целительницей, возможно, она сжалится надо мной и подскажет, в каком направлении должен я идти, чтобы разыскать дочь Гарна и послужить ей верой и правдой.

Сам не знаю, как удалось мне добраться до долины. Видимо, меня вел инстинкт. Смутно припоминаю, что шел мимо полей, мимо видневшихся вдали бревенчатых домов, точнее, трех таких домов, стоявших кучно, хотя, быть может, зрение выкидывало со мной шутки. Кажется, часть дня я пролежал, укрывшись за скалами, а черная птица, спланировав вниз, пыталась выклевать мне глаза, так что я очнулся от боли. Впрочем, очень может быть, что это был сон. Было уже за полночь, когда я проснулся от невыносимой жажды, кожа моя была так горяча на ощупь, будто меня обернули горящей тканью.

Я подобрался к краю скалы. Горы здесь были выше, чем на земле Гарна. Помнилось, Гафия проходила где-то здесь. Я надеялся, что в этих местах меня не заметят караульные Тагнеса и мне удастся найти дорогу к дому Мудрой. Вспоминая, как во время похода она разбивала палатку в стороне от людей, я уверен был, что и сейчас она живет где-то поодаль.

Пробираясь в темноте, я падал и вставал бессчетное количество раз. Лихорадка наконец взяла надо мной верх, я споткнулся и полетел вниз с такой силой, что показалось, будто я проваливаюсь в черную бездну. И это был уже не сон, а что-то более глубокое и менее приятное для тела и души.

Случилось так, что те, кого я искал, сами нашли меня. Временами я с трудом приходил в себя и видел над головой шатер из шестов, связанных сверху сухой лозой. Чудилось, будто лежу я на сжатой полосе с торчащей из земли соломой. Свешивавшиеся пучки сухих стеблей и листьев казались перевернутым вверх дном садом, убитым осенью.

Голова все еще болела, но жар, сжигавший меня, прошел. При попытке поднять руку я испытывал такую слабость, что меня охватывал страх. Затем силился повернуть голову. В виске начинало яростно пульсировать, но я уже способен был видеть, правда только одним глазом. Я увидел, что лежу на кровати, в хижине, совершенно не похожей на крепкий дом Гарна. В хибарке не было ничего, кроме табуреток да небольшого очага, сложенного из камней с застывшей на них глиной. Камни были использованы также в качестве основания для полок. На этих импровизированных дощатых полках лежали пучки сухой травы и стояло много глиняных горшков и деревянных ящичков.

Помещение наполнял запах разнообразных трав. Одни пахли пряно и приятно, другие же – странно и резко. На огне стоял металлический горшок на трех ножках. В нем что-то булькало, и запах оттуда разносился уже другой. От него голова моя заболела еще сильнее, а желудок дал знать, что давно уже пуст.

Откуда-то послышался шорох. Мне удалось слегка повернуть голову, и в полутемной комнате (свет лишь слегка проникал через две очень узкие щели в стенах и из-под дверей) я увидел Мудрую. Она взглянула на меня и, подойдя, притронулась ко лбу. Голова отозвалась резкой болью. Должно быть, я вздрогнул, хоть и старался не подать вида, что столь легкое прикосновение причиняет мне нестерпимое страдание.

– Лихорадки больше нет. – В тихом голосе мне почудились резкие интонации Гарна. – Это хорошо. Ну а теперь…

Она подошла к очагу, зачерпнула из горшка поварешкой темную жидкость, налила в грубую глиняную чашку, добавила немного воды из ведерка и две-три щепотки сухой травы из большого набора глиняных горшков.

Во время похода она была одета в приличную одежду, которую обычно носят женщины любого клана. Сейчас же на ней была рубашка, не доходящая до колен, и бриджи. На ногах такая же мягкая охотничья обувь, в какой я ходил на дежурство.

Она снова подошла ко мне. Подложив руку под голову, подняла меня с легкостью, которую трудно было ожидать от женщины, и поднесла кружку с горячим содержимым к моим губам.

– Пей! – приказала она, и я послушно, как ребенок, подчинился.

Жидкость была горькой, но я выпил ее, стараясь не подать вида, что она мне не по нраву, так как понимал, что она обладает оздоровительным воздействием. Осушив кружку, я схватил женщину за край рукава и выложил правду, зная, что сделать это необходимо, пока в голове моей не помутилось. Ведь если не признаюсь, это будет еще бо́льшим предательством.

– Меня изгнали из рода…

Собственный голос удивил меня, так как слова, легко сложившиеся в мозгу, я произнес с трудом, с остановками, будто язык и губы вдруг стали страшно тяжелыми.

Она опустила меня на кровать.

– Ты болен, – ответила она, как будто это обстоятельство могло извинить любое преступление, как бы ни было оно тяжело. – Тебе нужен отдых.

Я сделал попытку заговорить, чтобы она поняла меня, но она прижала пальцы к моим губам, отчего мою распухшую и разбитую плоть пронзила резкая боль. Потом она перестала обращать на меня внимание и стала расхаживать по комнате, словно пересчитывала пучки и коробки, то снимая их с полки, то ставя на место. Вероятно, здесь соблюдался определенный порядок.

Наверное, напиток ее обладал снотворным действием, потому что я почувствовал, что глаза мои слипаются, и я провалился в здоровый сон, без сновидений.

Проснувшись, я увидел Гафию, стоявшую возле очага. Горшок по-прежнему кипел на огне. Она помешивала в нем ложкой с длинным черенком, чтобы не стоять слишком близко. Это было важно, потому что жидкость выплескивалась и брызги падали в огонь, который каждый раз вспыхивал в ответ. Должно быть, она услышала, как я пошевелился, потому что посмотрела на меня, вынула ложку и положила на полку. Затем подошла ко мне и принесла еще одну чашку.

В этот раз я сам приподнялся на локте, не желая ее помощи, и увидел, что в чашке была чистая вода. Я выпил ее до капли. Никогда еще вода не казалась мне такой вкусной. Потом я постарался объяснить ей то, чего госпожа ее, по всей видимости, не поняла:

– Меня отлучили от рода… – Я не спускал с нее глаз. Я чувствовал жгучий стыд, но понимал, что обязан сказать об этом, несмотря на то что болен. – Лорду Тагнесу будет выгодно отправить меня назад, к Гарну. И он сможет обвинить твою госпожу в том, что она меня не выдала…

Девушка, нахмурясь, прервала меня:

– Забина не имеет отношения к роду лорда Тагнеса. И что он будет делать, ей неинтересно. Ты ранен, нуждаешься в помощи. Она же может помочь и, следовательно, должна помочь. Никто не имеет права в это вмешиваться.

Я чувствовал, что она не понимает. По нашим понятиям, тот, кого отлучили, проклят, и те, что оказывают ему помощь, навлекают на себя неприятности. Отныне со мной не должен разговаривать ни один человек. Я превратился в живой труп. Никто не должен общаться с человеком без роду без племени.

– Это все из-за леди Айны… – Я пришел к ним не затем, чтобы они меня вылечили. Не это меня мучило. – Она ходила в твое Лунное святилище. Я видел ее там несколько раз, но не сообщил об этом лорду Гарну. А теперь она пропала, быть может, попала под влияние злых Сил.

– Мы знаем, – кивнула она.

– Ты знаешь? – Я попытался сесть, и мне это даже удалось, хотя голова была такой тяжелой, как будто на нее был надет шлем, весивший в два раза больше обычного. – Ты ее видела? – Мысль о том, что, возможно, Айна встретилась с Гафией и та защитила ее… Хотя с какой стати она будет это делать?

– Ты говорил об этом в бреду. – Так она погасила возникшую было во мне надежду. – Кроме того, лорд Гарн приезжал сюда в поисках дочери. Выяснив, что здесь о ней ничего не знают, они поехали на запад.

– На запад… – повторил я, как эхо. В ту незнакомую страну, в которую даже Братья по Мечу не советовали ехать… Что там делать Айне?

– Возможно, ее туда призвали, – сказала Гафия, будто прочитав мои мысли. – Она отправилась к Святилищу в полнолуние, а у нее не было никакой защиты.

– Призвали… но кто и куда? – не отставал я.

– Тебе об этом знать не положено. Это решать Забине. Сейчас наполни желудок и постарайся набраться сил. Тебе предстоит дорога.

Она пошла к другой полке и принесла мне кусок свежеиспеченного хлеба и чашку с яблочным повидлом. Я принял еду дрожащими руками. Мне было немного больно, когда я ел. Она же вышла из дома, и мне больше некому было задавать вопросы, кроме как самому себе. А ответов на них у меня не было.

5

Я старался побороть слабость, набраться сил, чтобы уйти из этого дома. Хотя Забина и была Мудрой, у нее могли быть из-за меня неприятности. Лорд Тагнес вполне мог поступиться традициями, когда ему это было выгодно. Правда, все то, что было мне о нем известно, я узнавал из третьих уст. Но ведь в каждом слухе всегда есть частица правды.

Моя туго забинтованная голова все еще болела, зато видел я уже обоими глазами. Несмотря на приступы головокружения, я надел бриджи, сунул ноги в мягкие охотничьи сапоги и начал укладывать нижнее белье (оно было выстирано и аккуратно сложено). Вошла Мудрая.

Она встала передо мной и нахмурилась:

– Куда ты собрался?

Я надел через голову рубашку и весь напрягся от боли, охватившей голову, даже при таком легком соприкосновении с бинтами.

– Госпожа, – сказал я почтительно, – мне необходимо как можно быстрее покинуть ваш дом. Ведь я отлучен от рода…

Она жестом заставила меня замолчать и сама задала вопрос:

– А тебе известно, отчего возникла вражда у Тагнеса с Гарном?

– Да это не у них. – Ее вопрос застал меня врасплох. – Это старинная вражда между домами.

– Да. И в самом деле старинная… И зачем только глупые мужчины цепляются за старое? – В голосе ее слышалось раздражение. Она сделала резкое движение рукой, словно отмела то, что считала глупостью. – Это началось еще до рождения отца Гарна – из-за похищения невесты.

Я сидел очень тихо, стараясь не делать лишних движений. Хотя в голове моей до сих пор шумело, все же голова соображала, и я понял, что́ она имеет в виду.

– Сын Тагнеса?

То, что исчезновение Айны могло иметь простое объяснение, до сих пор не приходило мне в голову. Мне было легче принять то, что кузина пропала в результате происков старых врагов, а не из-за того, что ее похитили загадочные обитатели заброшенного Святилища. Но если это и так, то тем больше я виноват! Ведь для того, чтобы совершить похищение, Форгу надо было долго шпионить, сидеть в засаде в ожидании Айны, следить за всеми ее передвижениями. А я, караульщик, даже и не подозревал, что за нами установлено наблюдение. Как же я был глуп. Меня интересовала лишь необычайность этих мест. Я забыл и думать о старой вражде.

Я все больше верил в ее версию событий. И даже почувствовал прилив сил. Быть может, я и не рассчитывал на победу в сражении с неизвестными Силами (хотя и не отказался бы от такой попытки), но уж Форга-то я готов был одолеть. Дайте мне только меч!

Теперь же я сказал с убежденностью, какой у меня не было еще минуту назад:

– Ваша служанка говорила о магической Силе Лунного святилища. Вы же намекаете на Форга и старинную вражду. Кто из вас прав?

Она нахмурилась еще больше и даже закусила нижнюю губу, видимо удерживаясь от лишнего или необдуманного слова. Затем сказала:

– Форг несколько раз ходил на охоту. Он поднимался в горы, но, видно, удача от него отвернулась, потому что два дня из трех он возвращается с пустыми руками. Он к тому же ни с кем не помолвлен. Нет никого, кто принял бы Форга ради него самого. Я уже сделала ему предупреждение, когда заметила, что он слишком часто поглядывает на Гафию. До женщин он сам не свой. Семья его пользуется скандальной репутацией. Да уже два или три поколения сменилось, а никто не может сказать об их роде доброе слово. Да тут еще и Кампур…

– Кампур? – Я с готовностью мог подтвердить все, что она сказала, последнее же слово было мне абсолютно непонятно.

Она пожала плечами:

– Ну, не важно. Дело прошлое. Во всяком случае, странно, что лорд Тагнес так цепляется за старое!

Она внимательно посмотрела мне в глаза, как бы стараясь внушить, что все сказанное мне следует забыть, что она случайно проговорилась, о чем жалеет. Действительно ли жалеет? Почему-то мне казалось, что Забине такие оговорки несвойственны. Возможно, она назвала это имя, чтобы испытать меня, хотя я и не понимал зачем.

– Ну а Форг? – Для меня сейчас важнее было думать о настоящем, а не копаться в прошлом, – Где он сейчас? Дома?

Она покачала головой:

– Он ушел из дома вчера на рассвете и до сих пор не вернулся. До этого он тоже отсутствовал целый день.

Следовательно, у него была хорошая возможность – либо встретиться с Айной и суметь завоевать ее расположение, либо, выяснив ее распорядок дня, засесть в засаде, а затем, похитив, спрятать где-нибудь в укромном месте. А таких мест здесь полным-полно. В это верилось куда больше, чем в то, что дочь Гарна была украдена таинственными Силами.

Форг же был человеком из плоти и крови, и, несмотря на охотничью хитрость, которой он мог обладать, я верил, что смогу ему противостоять. О его боевых способностях мне ничего не было известно. Видел его раза три во время нашего похода на север. Он был всего лишь человек. И с помощью мозгов один человек всегда может победить другого.

То, что он сделал, было не ново. Такие похищения часто переходили в семейную вражду. Задолго до моего рождения девочек и мальчиков просватывали в самом нежном возрасте. И человека, решившегося нарушить традицию, отлучали от рода.

Может, Форг надеялся, что на новой земле, где девушек было мало (к тому же сын Фаркона находился в отъезде), ему удастся совершить похищение безнаказанно? Мне о нем было известно очень мало, но я считал, что это вполне вероятно. Людям лорда Фаркона потребуется много дней, чтобы добраться сюда на лошадях. У Гарна же слишком мало людей, и никто из них не бывал в западных землях. Лорд Тагнес может сделать вид, что вместе с ними разыскивает сына, а сам будет тянуть время, с тем чтобы Форг осуществил свое намерение. Дело в том, что, если Форг переспит с Айной, она будет его по праву, хотя род ее в глазах лорда Фаркона будет проклят и он сможет в качестве отступного за невесту потребовать с них любую цену, какую только пожелает.

Я представил себе два, а то и три рода в смертельной схватке, и все из-за меня. Ведь это я попустительствовал Айне, когда она ходила к Лунному святилищу. Если бы я не был так слеп и заметил происки врага, этого никогда бы не случилось. Тысячу раз прав был Гарн, что наказал меня.

Мне ничего не оставалось, как только искать Форга. Ему наверняка еще не известно, что я отлучен от рода. Так что, если я его вызову, он обязан ответить. Я смогу… я должен убить его, чтобы смыть кровью оскорбление, нанесенное нашему… нет, дому Гарна.

– Лорд Тагнес знал?

Я заправил рубашку в бриджи. Взял подбитую ватой куртку. Она защитит плечи от давления тяжелой кольчуги.

Забина пожала плечами:

– Ведь ты отлучен от рода…

– Форг этого не знает, – ответил я, приучая себя к собственному позору. – Во всяком случае, я постараюсь поскорее встретиться с ним…

Мудрая улыбнулась, но улыбка эта была неприятной. Я был ей очень обязан – она лечила мои раны, вернула мне здоровье, хотя до сих пор я был еще очень слаб. И все же я не верил, что она ухаживала за мной, оттого что прониклась ко мне симпатией. Все дело было в ее профессии, устав которой она свято соблюдала. Чем скорее я уйду из ее дома, тем ей будет спокойнее.

– Тебе нужно сменить повязку…

Она повернулась к полкам, взяла горшочек с мазью и коробку с порошком. Все это она поставила на широкую нижнюю полку, смешала мазь с порошком, размяла пальцами и наложила толстым слоем на полотно.

– Тебе повезло, – сказала она, подойдя ко мне с повязкой, от которой исходил чистый и свежий запах трав. – Хотя череп и треснул – видно, у Гарна кулак очень тяжелый, – внутренних повреждений нет. А то бы ты сейчас здесь не сидел.

– Лорд здесь ни при чем – я ударился при падении. А вот это точно его отметина.

Я осторожно дотронулся пальцем до распухшей щеки. Я вспомнил, что оставил шлем на земле Гарна. Хорошо еще, что он не отобрал у меня меч. А он имел на это право. Вероятно, он так разгневался, что забыл об этом.

Она ничего не ответила, размотала старый бинт и наложила новый. Затем, без предупреждения, крепко взяла меня за подбородок и заглянула в глаза:

– В глазах не двоится?

– Сейчас нет.

– Тогда ладно. Но предупреждаю, ты еще не поправился. Можешь умереть раньше, чем совершишь задуманное.

– Госпожа, я сейчас здесь, потому что не сделал того, что должно. Если я выслежу Форга, то верну лорду Гарну хотя бы частицу долга. Всему виной моя глупость.

– Глупость! – нетерпеливо повторила она. – Неси тогда на себе груз ненужной вины. Каждый человек идет дорогой, которая ему предназначена. А на этой дороге бывает много поворотов. Он думает, что сам управляет жизнью. Он не знает, что до того, как ему приступить к работе на ткацком станке, нити уже проложены и рисунок ткани определен.

Я поднялся на ноги:

– Госпожа, примите мою благодарность за все, что вы для меня сделали. Долг за мной, если только такому, как я, без рода и племени, дозволено будет признать этот долг. Но прежде я должен вернуть лорду Гарну часть того, чего моя глупость его лишила. Я уже не принадлежу к его дому, но могу ему еще послужить.

– Что ж, ступай своей дорогой. Но предупреждаю: не иди на поводу своих желаний.

Я потянулся за кольчугой, а она отвернулась от меня. Я долго и неуклюже возился с кольчугой, поклявшись, что не попрошу ее помощи. Видно было, что она покончила со мной счеты, как ранее это сделал Гарн. Она сняла с нижней полки чашку – не деревянную и не глиняную, а из серебра, начищенную и блестящую. Взяла ее обеими руками и внимательно осмотрела. Затем опять взглянула на меня. Похоже, она собиралась принять какое-то важное решение. Видимо что-то решив, поставила чашку на место.

Потом она взяла дорожную сумку на длинном ремне и стала складывать туда вещи. Она положила туда остатки мази, несколько коробочек с травами. Я в это время вешал на пояс меч, чуть выдвинув из ножен клинок, чтобы как можно быстрее выхватить его в нужный момент.

В дополнение к коробочкам она положила в сумку пирогов. Сушеного мяса класть не стала, и я вспомнил, что Мудрые мяса в пищу не употребляют. Потом положила сушеные фрукты, а сверху – бутылку для воды. Я ее сразу узнал: это была моя бутылка, я брал ее с собой в дорогу.

– Наполни эту бутылку водой из ручья. Вода там хорошая – освященная луной.

И сумку, и бутылку она бросила к моим ногам. Я почувствовал себя очень одиноким. Казалось, что проклятие Гарна доставало меня и здесь. Несмотря на всю ее заботу, видно было, что ей хотелось поскорее меня выпроводить. Винить ее в этом я не мог.

Я был уже на ногах и постарался побороть слабость, которая накатывала на меня. Я не мог уйти, не показав, насколько я сознаю свой долг перед ней. У меня был единственный способ доказать это. Я вынул меч из ножен и протянул его ей, рукояткой вперед. Хотя и ожидал, что она с презрением отбросит то, что я ей предлагал. Ведь я теперь был изгой, который не имел права даже заговаривать с такими, как она.

Забина посмотрела на клинок, а потом оценивающим взглядом – на меня. До меча она не дотронулась.

– Мы не дотрагиваемся до стали и клинка, – сказала она. – И присягу я не принимаю. Но то, что ты имеешь в виду, Элрон, я принимаю. Возможно, со временем мне твои услуги понадобятся.

Я отправил меч в ножны, ощутив на миг еще бо́льшую душевную тяжесть. Потом мне стало легче, я выпрямился и постарался избавиться от мрачных мыслей. Мудрая ведь не лорд, не вождь клана, но она сказала то, что думала. По крайней мере для нее я не был таким уж отщепенцем, живым трупом. Взяв сумку, я еще раз поблагодарил ее, хотя особую благодарность к ней я испытал за ее последние слова.

– Там ты найдешь все для ухода за ранами. – Она указала на сумку. – На крышках коробок написано, как этим пользоваться. Не снимай с головы повязки, пока не пройдет боль. И ступай с благословением…

Забина сделала жест. Этот жест не означал Вечный Огонь, которому поклонялись барды. Однако было ясно, что этот символ для нее был свят. Я опять склонил голову в знак благодарности.

Мне хотелось напоследок попрощаться и с Гафией, поблагодарить ее за участие, за уход. Но ее не было, и я знал, что меня отпускали на все четыре стороны. Не было причины здесь задерживаться.

Судя по солнцу, было уже за полдень, когда я вышел из грубо сколоченного жилища колдуньи. На востоке виднелись поля и деревянные строения рода Тагнеса. Дом колдуньи стоял возле скалы, и я подумал, что отсюда, вероятно, недалеко до Лунного святилища, которое по глупости облюбовала Айна.

Конечно же, лучше всего было начинать поиски оттуда. Люди Гарна, скорее всего, прочесали вершину горного хребта. Мелькнуло ли у них подозрение, что, как намекнула Мудрая, не было в этом случае никаких сверхъестественных сил? Скорее всего, ее похитили люди из рода Тагнеса.

Если это так, на верхней дороге должны стоять часовые, готовые схватить любого, выходящего из этой долины. Они будут рады загнать меня в ловушку.

Я налил в бутылку воды из горного ручья, бурно стекавшего с высоты и образовавшего пруд возле хижины. Затем двинулся к подножию горы. Заметно было, что отсюда частенько совершали восхождения. Скорее всего, следы оставила Гафия. Мне было хорошо известно, какое значение она придавала Святилищу. Встав у подножия, я оглянулся назад и посмотрел на долину.

С западной стороны я увидел пасущуюся отару овец. В поле работали люди. Всадников не приметил, и вообще обстановка была мирная. Надо ли понимать это так, что у лорда Тагнеса нет подозрений в отношении сына? А может, все это лишь прикрытие, рассчитанное на обман того, кто подглядывает? Ответить можно было и так и этак: ведь я почти не знал лорда Тагнеса. Мне нужно идти и быть готовым к тому, что в любую минуту, как только меня заметят, тотчас наведут арбалет или наставят клинок меча.

С одной стороны, поиски лучше начать в сумерки, чтобы из долины никто не заметил. С другой – свет необходим: ведь мне надо обнаружить следы, оставленные Форгом. В голове моей сложилось твердое убеждение, что всему виной старые враги лорда Гарна, так как эта версия исчезновения Айны казалась более логичной.

Я двинулся вверх по тропинке, будучи уверен, что начать поиск нужно с Лунного святилища. Отчего Айну так притягивало это место? Из-за своей необычности? Или она здесь тайком встречалась с Форгом?

Такое предположение представило мне кузину совсем в ином свете, нежели я знал ее до сих пор. Тихая, послушная, поглощенная домашними делами, бесцветная, робкая девушка, беспрекословно подчиняющаяся устоявшимся традициям… Такой ли она была на самом деле? Или все эти достоинства были лишь маской, которую она с готовностью сбросила, как только обрела новую свободу на новой земле? Оглядываясь назад, я обнаружил, что, по сути, мало знаю Айну. Если бы дерево вдруг открыло рот-дупло и заговорило, меня удивило бы это не больше. Она составляла часть фона моей жизни. Маленькими детьми мы играли вместе. После же, согласно законам рода, жизнь ее текла уже в совсем другом измерении. Поэтому в воспоминаниях она представлялась мне бесцветной незнакомкой.

Что значило для нее быть просватанной за незнакомого человека? Ведь ее мнением даже не поинтересовались. Таков обычай, но до сего дня я над этим не задумывался. Для Айны же такое решение могло иметь совсем другое значение. Быть может, она страшилась замужества. Сыграл ли Форг на чувстве неприязни к суженому? Поэтому она и презрела наши законы? В мыслях я смотрел сейчас на Айну другими глазами, будто она сбросила прежнюю личину.

На вершину горного хребта я вскарабкался с трудом. Из-за слабости мне пришлось несколько раз отдохнуть. Я осматривался по сторонам в поисках каких-нибудь следов.

Единственные следы, что мне повстречались, могли быть оставлены лишь большим котом, сопровождавшим Гафию. Я пробирался перебежками от одного укрытия к другому, используя краткие передышки для того, чтобы прислушаться. Правда, кроме птичьего пения, я так ничего и не услышал. Если кто-то и сидел наверху в засаде, то он хранил молчание.

С этой стороны было удобнее добраться до Лунного святилища. Здесь было много больших скал, служивших укрытием. Уж не специально ли они оставлены здесь для защиты?

Наконец я добрался до последней скалы, откуда открылся вид на деревья, окружавшие Святилище. Деревья были уже густо покрыты листвой и почти скрывали колонны и площадку. С ближайшего дерева ветки были безжалостно обломаны, будто кто-то прокладывал дорогу. Но таких сломанных и отброшенных веток было немного. Похоже, тот, кто хотел пробраться к Святилищу, утратил это желание и, быть может, набирался сейчас храбрости, чтобы все-таки осуществить свое намерение.

Довольно долго я прислушивался и выжидал, даже поднимал голову и принюхивался к ветерку, дувшему со стороны владений лорда Гарна – с севера на юг. Ничего подозрительного я не обнаружил. Если кто-то и сидел в засаде, то он очень хорошо замаскировался.

Вдруг я напрягся. Между деревом с обломанными нижними ветками и другим, стоявшим рядом, мелькнула легкая фигура. Это был огромный кот, вставший, как часовой. Он поворачивал голову и вдруг замер, взглянув в мою сторону. Увидел ли он меня благодаря присущему этому животному острому зрению, почувствовал ли, сказать не берусь. Только был уверен: он знает, что я здесь.

Однако появление кота стало для меня одновременно и признаком того, что людей Гарна, сидящих в засаде, здесь нет. Зверь никогда так смело не вышел бы на открытое пространство, если бы здесь притаились сразу несколько человек. Я поднялся в полный рост и пошел прочь от скалы, за которой прятался. Если кот здесь, то, может, и Гафия где-то рядом? А если зверь в одиночестве, позволит ли он мне приблизиться, чтобы я мог отыскать следы Форга и его пленницы, а может, соблазненной им спутницы?

Первая моя догадка оказалась верной. Служанка Забины с такой же кошачьей грацией вышла из тени деревьев. На Гафии была та же одежда, что и в нашем походе: кожаный тяжелый жакет, предназначенный для долгого путешествия, на гладко причесанной голове вязаная шапочка серо-коричневого, как и все ее одеяние, цвета. Отойдя от деревьев, она тоже посмотрела в мою сторону. По всему было видно, что она ничуть не удивилась, словно ожидала меня здесь увидеть и даже испытывала нетерпение, оттого что я так замешкался.

Как и у меня, через плечо у нее была подвешена туго набитая сумка, даже больше моей, и бутылка с водой. Правда, оружия у нее не было. За поясом в футляре висел нож, но использовать его можно было лишь в хозяйственных целях да во время еды.

Она невозмутимо посмотрела на меня, но не поздоровалась, видимо посчитав, что в этом нет необходимости. Кот сморщил верхнюю губу в беззвучном предупреждении.

– Итак, ты пришел…

Слова ее мне показались слегка загадочными. Она что же, думала, что я не приду? В глазах рода я никогда уже себя не оправдаю, но для самоуважения я должен найти след, который приведет меня к Айне.

– Если есть какой-то след, он должен начинаться отсюда, – коротко ответил я. – Именно здесь я видел ее. Тут, вероятно, и он ее встретил или где-нибудь поблизости. Иного пути для них…

– Он – они?.. – повторила она, резко прервав меня. На лице ее было написано изумление.

– Форг, – ответил я нетерпеливо. – Он сыграет в старую игру – добудет жену и нанесет бесчестье вражескому дому.

– При чем тут Форг? – спросила она и, не поворачивая головы, указала на спрятанное за деревьями Святилище.

– Должно быть, он здесь повстречал Айну, обманул ее или изнасиловал. Ее легко можно было напугать.

Я не вполне был в этом уверен, но, ради чести дома Гарна, надеялся, что это правда: моя кузина была похищена насильно.

Гафия сделала вперед два шага. Она посмотрела на меня с тем же выражением лица, что и Мудрая, стараясь прочитать мои мысли.

– С чего ты решил, что это Форг? – спросила она.

– Твоя хозяйка так сказала…

– Разве? Ты уверен?

В голосе ее послышались еще более резкие нотки. Говорила она быстро и настойчиво, и я постарался вспомнить, что именно сказала мне Забина. Действительно ли она сказала, что это сделал Форг? Я попытался восстановить сказанное ею слово за словом. Нет, этого она не говорила – она лишь задала один или два вопроса, вспомнила о давних событиях, а остальное я домыслил.

Гафия, должно быть, по выражению моего лица прочла тот вывод, к которому я пришел, и кивнула.

– Забина этого не говорила, – заявила она уверенно. – Ты ее неправильно понял.

– К такому заключению привело меня то, что она сказала.

– Она не отвечает за мысли человека, который хочет подыскать себе легкого врага.

– До разговора с ней врага я не искал! – горячо возразил я. – Когда я сказал, что пойду по его следу, она не стала меня переубеждать.

– Да с какой стати она будет это делать? Какое ей дело до твоих взаимоотношений с другими людьми? Твои неприятности – результат твоей же глупости, не вини в них других…

Разозлившись, я шагнул вперед. Мне пришло в голову, что обе женщины смеются надо мной. Ну да, они вылечили мое тело. Но это их ремесло. Я прекрасно понимал, что я им безразличен. Взять хотя бы Забину. Она отправила меня по следу, который никуда не ведет, а эта девчонка проявляет ко мне открытую враждебность. Все же отчего она не согласилась с предположением своей госпожи, а опровергла его? Она могла отправить меня под фальшивым предлогом на запад, где я наверняка бы пропал.

– Где леди Айна?

Я подумал, что теперь уже нет времени на ошибки. Передо мной стояла одна задача – исправить собственную глупость и спасти кузину, кто бы ее ни похитил. Либо это человек во плоти, либо нечто похуже – злая Сила, оставшаяся с прежних времен.

– Я не знаю.

Я ей поверил. Она и в самом деле может не знать, где Айна, но наверняка догадывается о том, что могло с ней случиться. В этом-то я был убежден.

Я уже готов был вытрясти из нее правду, настолько распалил меня гнев. Как?! Со мной играют, мне сознательно ничего не говорят! Однако в этот момент кот заворчал и обнажил клыки, и я опомнился.

– Ее призвали, – медленно сказала Гафия. – Я заметила, что она сюда ходила не из праздного любопытства, как казалось тебе. В ней взыграли женские инстинкты. Она достигла возраста, когда Великая госпожа призывает девушек стать женщинами. Даже такая девчонка, как твоя Айна, которая всю жизнь подчинялась законам, написанным мужчинами, не смогла устоять перед женской магией. Поэтому ее и тянула сюда Сила луны. Оттого что она не обладала Силой, которая есть у нас, она и пострадала.

– Понятия не имею, что ты имеешь в виду. Она пошла к Святилищу. Ну так и что же там произошло? Не могла же она раствориться в воздухе, обратиться в камень. Кто ее мог оттуда унести, кроме Форга?

Гафия, к моему удивлению, рассмеялась:

– Ты, как и все вы, мужчины, закрыл в мозг двери, да еще и засовы на них навесил. Значит, Айна исчезла, а ты пойдешь ее искать. Ну-ну, давай, если у тебя хватит смелости. В этой земле полно чудес. Попробуй разгадай их. Может, ты и найдешь кончик от веревочки, а может, и нет. Ты только попытайся.

Она подтянула на плече ремень от сумки и пошла прочь, а за ней, мягко ступая лапами, двинулся кот. Шла она на запад, с уверенностью человека, который точно знает, что делает.

6

Я смотрел ей вслед, понимая, что больше того, что она уже сказала, узнать не удастся. Похоже, она и в самом деле не верила, что это Форг похитил Айну. Частично она убедила меня в своей правоте. Я отправился к Святилищу и уже приблизился к узкому проему между деревьями, окружавшими площадку, как вдруг обнаружил, что войти туда не могу.

Казалось, передо мной вдруг выросла стена. Невидимые барьеры, защита, которую я не в силах преодолеть. Хотя очень старался. Да, изо всех сил старался уничтожить то, что стояло между мной и площадкой.

Такого я понять не мог, так как ни разу в жизни с этим не сталкивался. Кланы наши приносили клятву Вечному Огню, воздавали ему почести на праздниках. Мы слушали бардов, рассказывавших нам о нашей истории. Они пели о героях, одержавших победы или геройски павших в бою. Но никто еще из наших людей, насколько мне было известно, не сталкивался с невидимой Силой. С такой Силой, возможно, целый клан Всадников не смог бы справиться и был бы легко побежден.

В этот момент я ощущал не страх, а лишь гнев и злобу. Гнев из-за собственного бессилия и невежества; злобу к Забине и ее служанке. Я был уверен, что им известно куда больше, чем они сказали, – если они вообще говорили что-нибудь, кроме намеков, вводящих в заблуждение.

Что ж, выходит, я не могу подойти поближе? Айны, скорее всего, здесь нет. И в дом Гарна она не вернулась. Но где-то должна же она быть. Я посмотрел в ту сторону, куда ушла Гафия со своим зверем. А может, Айна сговорилась с этой задавакой, любительницей нехоженых троп? Правда, непонятно, с какой целью. Я припомнил туго набитую сумку девушки. Наверное, она несет продукты тому, кто скрывается. Такое поведение кузины мне было непонятно, но кто там разберет, что у этих девчонок на уме? Возможно, ей Забина в свое время заговорила зубы.

Мудрые… Я порылся в памяти. Что мне о них известно? Прежде всего, они знахарки, и, кроме того, у них (если верить слухам) имеются какие-то магические способности. Эти способности они обязаны использовать только во благо. Ни один человек не имеет права поднять на них руку. Они же вольны идти, куда им вздумается. Могут даже подыскать, воспитать и обучить наследницу. Девушку, которую выбрала Мудрая, тут же отлучают от рода, не важно, к какому дому она ранее принадлежала. Зачем тогда Забине понадобилась Айна, если у нее уже есть Гафия? К тому же такие наследницы обычно отбираются в детском возрасте, а не когда они уже девицы на выданье.

Я был убежден, что Гафия знает явно больше того, что мне рассказала. И если уж мне суждено будет отыскать дочь Гарна, то сделать я это смогу только с ее помощью. Я пошел в том же направлении, что и она, приглядываясь к следам, оставленным котом.

Отчетливых следов не было. Но временами я все же находил свежий след. Казалось, его оставили специально, чтобы ввести меня в заблуждение. Затем я набрел на такой отчетливый след, что усомнился: не может быть, чтобы та, кого я преследовал, дала себя так обнаружить. На маленьком колючем кусте я заметил обрывок тонкой ткани. Вуалью из такой ткани Айна обычно защищала себя от прямых солнечных лучей.

Сначала следы кота, а теперь еще и это! Они принимают меня за круглого дурака! Все же я шел по следу, так как не верил в то, что Мудрая и ее служанка войдут в сговор с сыном Тагнеса.

Я сделал еще одно открытие: на этой узкой тропинке имелись ступени, как на лестнице. Они были старые и изношенные, сама тропинка очень узкая, но тем не менее было видно, что ступеньки выдолблены в скале специально. Слишком уж они были правильными, чтобы принять их за создание природы.

В некоторых местах на ступенях лежала земля. На земле заметны были следы, оставленные ботинками, и перекрывали их лапы кота.

Должно быть, Гафия шла быстро: впереди ее было не видно. Я ускорил шаг, уверенный в том, что, если нагоню ее, узнаю достаточно для того, чтобы быстро найти Айну.

Грубая лестница вскоре закончилась. В узком каменном коридоре на обеих стенах было вырезано по символу. Один из них – пара загнутых кверху рогов, а другой – загадочный орнамент из линий. Это мог быть иероглиф или слово на языке, давно уже мертвом.

Ступив на последнюю ступеньку, я бессознательно провел пальцами по рогам и тут же отпрянул. Мой крик подхватило эхо. Ощущение, будто я выхватил из середины костра пылающий уголь.

Осмотрел пальцы, ожидая увидеть пузыри – столь сильной была боль, – и поспешил прочь от серой, безобидной на вид скалы.

И тут я увидел Гафию, так как растительности здесь не было. Гафия ушла далеко вперед. Сразу за лестницей тропа сужалась, ее обступали с обеих сторон скалы, и было темно.

– Гафия! – крикнул я, хотя и понимал, что она, скорее всего, не услышит.

Так и случилось. Она не оглянулась и не снизила скорость. Кот, шедший за ней, тоже не обратил на меня внимания. Я упорно шел следом. Боль в руке прошла, а желание услышать от нее прямой ответ усиливалось.

Девушка шла вперед все так же быстро. Я же, хоть и прибавил скорость, никак не мог нагнать ее. Это меня озадачило и прибавило злости. Расстояние между нами не сокращалось, хотя она не бежала, а мой шаг уже переходил на рысь.

Впереди было посветлее. Быть может, этот горный коридор скоро закончится. Куда мы выйдем? В дальний конец земли Тагнеса или в долину Гарна? В любом случае меня ждут проблемы. Я не только не должен упустить из виду Гафию, но и не прозевать поисковый отряд.

Гафия и ее кот вышли на открытое место. Теперь я уже бежал, опасаясь, что они могут исчезнуть окончательно и я их не найду.

Когда и я вышел на открытое место, то увидел, что это не долина Гарна. Травы здесь не было. На земле вообще не было никакой растительности. Лишь скалистое основание, на котором стояли высокие камни. Камни мрачные, тяжелые, необработанные. Они стояли, образуя круг. Внутри этого круга располагался другой, из камней чуть пониже, а за ним – третий. Камни эти не были похожи на колонны Лунного святилища. В то же время стало ясно, что, как и высеченная в горах лестница, камни эти установлены здесь с какой-то целью. Что это за цель, гадать я не стал. Вряд ли их поставили для защиты. Ведь между камнями оставалось место, в которое свободно мог пройти человек.

Я шагнул вперед. И в тот же миг откуда-то из скал, справа от меня, выскочила серебристая фигура и сшибла меня с ног. В следующий миг я лежал на спине, а тяжелые передние лапы кота стояли на моей груди, плотно прижимая меня к земле. Длинные когти находились в опасной близости от горла. Я, пытаясь освободиться, старался нащупать рукоять меча или вытащить поясной нож, но зверь не давал никаких шансов на это. В горло мне он, однако, не вцепился.

Откуда-то послышался призыв, быть может слово, которое я не понял. Кот оскалился в молчаливом предупреждении. Затем убрал с меня лапы, но не ушел. Он уселся рядом, готовый при необходимости опять свалить меня на землю.

Теперь я мог положить руку на рукоять меча и уже вытаскивал клинок, но тут из-за скалы, где до этого скрывался кот, послышался голос Гафии:

– По-твоему, я Форг, что ты охотишься за мной? – В голосе ее звучала ирония. – Не думаешь ли ты, что я скрываю твою леди Айну, чтобы нанести ей бесчестье?

– Да, – ответил я без обиняков, а потом добавил: – Ну, может, не ради бесчестья, а по какой-то другой причине.

Должно быть, в присутствии мохнатого защитника она чувствовала себя в безопасности, потому что засмеялась. А когда, подбоченясь, она встала передо мной, бешенство мое перешло в холодную злость и, как это со мной и раньше бывало, я почувствовал себя очень уверенно, зная, что должен делать.

– Подними свой меч! – приказала она. В углах ее большого тонкогубого рта играла насмешливая улыбка. – И радуйся, что тебя вовремя остановили. – Она вскинула подбородок в направлении первого круга камней.

– А что там опасного?

Тут я вспомнил о символе на стене, обжегшем мне пальцы, и злость моя потихоньку пошла на убыль. Кто его знает, какие опасности могут подстерегать человека на этой земле?

– Скоро узнаешь…

Я решил, что она пытается уйти от ответа, и поднялся на ноги. Кот, не мигая, наблюдал за мной. Встав перед ней, я почувствовал себя лучше.

– Это, – отрывисто сказала она, – ловушка. Иди сюда и убедись.

Она схватила меня за рукав куртки и потянула за собой к северной стороне поляны. Обзор там был лучше. В центре концентрических кругов лежал распростертый человек, лицом вниз. Он не шевелился. Я хотел было пойти к нему, но Гафия крепко держала меня за рукав, а кот встал между мной и камнями первого круга и зарычал.

– Он мертв, – сказала она бесстрастно. – Это Джамиль из рода Тагнеса. Он преследовал меня – как, впрочем, и Форг, – потому что ему нужна была женщина и он считал меня легкой добычей. Как только он вошел в эти круги, обратно ему хода не было. По-моему, он сначала сошел с ума, потому что все бегал и бегал по кругу, пока не упал и не умер.

В такую историю мне было трудно поверить. Ни один человек не осмеливался преследовать ту, что обладала магическими знаниями. Но ведь и Забина намекнула, что наследник Тагнеса волочился за Гафией. Гафия, видимо, заметила мое недоверие, потому что добавила:

– Ты, вероятно, не знаешь лорда Тагнеса и образ его жизни. Среди его людей встречаются не только клятвопреступники, но кое-кто и похуже. Они… – Она покачала головой. – Не знаю, да и Забина не знает, умно ли поступили барды, что позволили Воротам скрыть так много нашего прошлого. Мне кажется, что вместе с нами на эту землю пришло и наше собственное зло, которое распустится здесь пышным цветом. Если это так, Джамиль узнал, что существуют Силы, которым даже он не смог противостоять.

У меня не было сомнения: она говорила то, что думала. То, что пытался совершить лежавший здесь мертвец, было чудовищным преступлением, которое ни один здравомыслящий человек не посмел бы задумать. Что касается Ворот, я тоже сомневался, была ли новая жизнь, из которой ушли определенные воспоминания, такой уж разумной. Услышав рассказ Гафии, я засомневался в этом еще больше.

– Что его убило?

– Сила, – ответила она мрачно. – Это место обладает Силой, которую мы не понимаем. Груу может ходить по этим местам. – Она потрепала уши кота. – Я видела и других животных, спокойно здесь передвигающихся. Но ради собственной жизни, вернее, ради души, которая важнее тела, я бы туда не пошла. Разве ты этого не чувствуешь?

Мне необходимо было оправдаться за фиаско, которое я потерпел в поединке с Груу. Я подошел поближе к камням и вытянул вперед руку. Хотелось выяснить, есть ли и здесь невидимая стена. Стены не оказалось, зато я ощутил кожный зуд. Но это было еще не все. У меня возникло вдруг чувство опасности, отчего нестерпимо захотелось прыгнуть в круг, который в этот момент казался единственной защитой от грозной, преследующей меня тени.

Увидев, что я готов прыгнуть в круг, Гафия опять ухватила меня за рукав. Кот ткнул в колени, отчего я споткнулся и упал на спину. Во мне смешались гнев и безудержный страх. Меня так и тянуло спрятаться в круг, а эти двое мешали мне. Я боролся с ними, стараясь освободиться, спрятаться в безопасном месте…

– Туда нельзя – только не туда!

Сумела ли она прочитать мои мысли, или у нее были свои способы понять, что движет мной? Через минуту я был вдали от камней. Свободен от их влияния, но все еще сильно потрясен случившимся.

– Айна!

Я похолодел, представив, что могло бы случиться, приди она сюда. Сначала мне показалось, что в центре чудовищной ловушки только одно тело, но, приглядевшись, увидел, что Джамиль был не один. Там лежали кости, грязно-белые в сумеречном свете дня. Не знаю, сколько несчастных сюда попало, однако свидетельств тому было более чем достаточно.

– Ее здесь не было. – Гафия отпустила мой рукав. – Я же тебе сказала, ее увлекли другие Силы…

Я показал пальцем на сумку:

– Это ты ее спрятала, принесла еду. От кого она прячется? От Форга? Или ты хочешь, чтобы она стала такой, как ты?

– Как я? И ты задаешь мне такой вопрос? Ты что же, думаешь, что по статусу я ниже какой-нибудь клановой узколобой барышни? Той, что не терпится на ярмарку невест, чтобы ее, как овцу, продали тому, кто больше заплатит? – выпалила она. – Думаю, в твоей пухленькой леди тлеет искорка таланта, о котором она до недавнего времени и понятия не имела, потому что всю жизнь прожила папенькиной дочкой. А когда наткнулась на магическое место, эта искорка в ней и пробудилась от спячки. Мне и в голову не приходило похищать Айну, прятать, да еще и еду ей носить. Да, она пропала, но где она теперь, не знаю, хотя и попытаюсь найти. Потому что ей досталось то, на что у нее нет никакого права. – В голосе ее послышалась горькая обида. – Я… я знаю, как надо и ткать, и соединять, и связывать. Когда в Святилище вернулась жизнь, меня поблизости не оказалось. Она захватила то, что предназначалось мне! – Теперь в ее голосе звучал гнев, такой же холодный, как у меня. – Она похитила у меня право первородства, а что она будет с ним делать, будучи тем, что она есть, гадать не собираюсь. Я не освобождать твою маленькую леди иду сейчас. Хочу лишь уменьшить вред, который она причинила своим любопытством!

– Куда?

– Куда? – повторила она, вздернув подбородок. – Туда… – Она махнула рукой в западном направлении. – Я иду на поиски не тем путем, каким пошел бы ты. Мой проводник здесь. – Она указала на лоб. – И здесь. – Она указала на грудь. – Может, у меня и нет Силы, на которую надеюсь. Все же попытаюсь. Нужно пытаться.

– Значит, ты полагаешь, – сказал я в раздумье, – что Айна случайно попала в колдовское место. Ее похитили, а ты сможешь ее найти. После того, что я здесь увидел, – я показал на каменную ловушку, – как же я теперь смогу сказать что-нибудь определенное об этой стране? Но если есть хоть какой-то шанс найти Айну, будь моим проводником. Я пойду за тобой.

Она нахмурилась.

– Это право женщины, – сказала она. – Сомневаюсь, что ты можешь пойти туда, куда я поведу.

Я покачал головой:

– Какое тут может быть различие в правах? Я знаю одно: на меня возложен долг чести – идти туда, где я смогу помочь Айне. Думаю, что и твоя Мудрая понимала это так же, как я. Возможно, – продолжил я, – она хотела меня запутать, намекнув на Форга, но она дала мне это, – я показал на свою сумку, – и отговаривать меня не стала.

Гафия делано улыбнулась. Эта усмешка бесила меня с каждым разом все больше.

– Забина понимает одно: ни к чему спорить, если ум закрыт. Она, видно, поняла, что твой к тому же и запечатан.

– Как, вероятно, и твой?

Она нахмурилась еще сильнее:

– Ты больно догадливый. – Она отвернулась. – Если тебе, отлученному от рода, так уж хочется попасть в переделку, которая тебе и не снилась, что ж, пойдем. Скоро ночь, так что лучше, от греха подальше, найти место для ночлега.

Она пошла вперед не оглядываясь, осторожно обходя круги. Земля здесь была каменистая, некоторые валуны подходили так близко к ловушке, что чуть не касались ее. Мы с осторожностью перелезали через камни (я шел за Гафией след в след), чтобы не попасть в зону магического воздействия.

Кот, слава богу, шел впереди. Я ему не слишком доверял, несмотря на то что он верно служил моей попутчице. Пройдя мимо зловещих кругов, мы вышли на гористое место. Кот сидел, дожидаясь нас, под нависающим уступом. Вокруг лишь скалы да валуны в хаотическом беспорядке. Зелени почти не было.

Разжечь костер было нечем. Да и не хотелось мне в этой глуши привлекать к себе внимание… кого? Людей Гарна или кого-то более страшного, страшнее, чем лорд в минуты ярости? Солнце не торопилось садиться, как бы давая нам поблажку. Я постарался мысленно отметить все подступы к убежищу, которое подыскал нам Груу. Кот исчез. Скорее всего, отправился на охоту. Мы с Гафией немного поели, приберегая еду на будущее, и выпили по глотку воды. Воды поблизости не было видно, если только скудные зеленые клочки, видневшиеся вдали, не намекали на ручей или хотя бы дождевую лужицу.

Мы не разговаривали, хотя у меня и были вопросы. Выражение лица ее было подчеркнуто отстраненным. Она давала мне понять, что мысли ее далеко, поэтому я и не нарушал молчания.

Я продолжал изучать окрестности, стараясь наметить самый легкий маршрут среди ощетинившихся скал. Такой безотрадной и даже угрожающей местности я еще не встречал. Трудно поверить, что здесь была когда-то жизнь. Может, эта концентрическая ловушка специально была построена против иноземного захватчика в качестве первого смертельного сюрприза?

– Это не земля Гарна, – сказал я главным образом для того, чтобы услышать собственный голос, так как ее продолжительное молчание с каждой минутой выстраивало между нами все более высокий барьер. Если уж нам суждено идти вместе, следует выработать способ общения, чтобы мы могли совместно противостоять грядущим опасностям как попутчики, а не как враги, стоящие по разные стороны баррикады.

– Но и не земля Тагнеса, – удивила меня своим ответом Гафия. – Этой землей правит другой. Нет, не спрашивай меня кто. Я и сама не знаю. Знаю только, что мы здесь незваные гости и должны вести себя очень осторожно.

Можно ли считать ее слова косвенным согласием на партнерство? Во всяком случае, в голосе ее не было нетерпения, а на лбу – нахмуренной складки. Солнечные знамена в небе быстро бледнели. Тени соскочили с гор и протянули к нам руки, готовясь схватить все, что зазевается и попадет в их безжалостные объятия.

– Это про́клятая земля, а мы дураки, что пришли сюда! – вырвалось у меня.

– Про́клятая, благословенная и все такое прочее. Нам все же предначертано было попасть сюда, иначе бы Ворота не открылись. Поэтому есть причина и повод, чтобы выяснить, зачем это было нужно.

– Ворота… – в раздумье сказал я. – Да, я знаю, барды своей песней открыли их для нас. И стерли из нашей памяти причину, по которой мы пришли сюда. Зачем это было сделано, если… – Мои мысли приняли совершенно другое направление. – Если не для того, чтобы мы направили наши усилия на борьбу с будущими врагами, а не цеплялись за прошлое. Все же не понимаю, зачем мы пришли…

Она убрала больше половины пирога в сумку и закрыла ее на застежку.

– Спроси об этом бардов, но не рассчитывай на ответ. Может, земля эта скорее благословенная, чем про́клятая…

Она замолчала, потому что послышалось пение. Я затаил дыхание. Рассказывают, если барды захотят, то могут своим пением вынуть из человека душу, оставив лишь пустую оболочку. До сих пор я считал это сказками людей, желающих произвести впечатление. Такого пения, как здесь, в этой горной местности, я не слышал никогда в жизни, даже когда старший бард Аус пел на летнем празднике.

Но сейчас пел не мужчина. Это был хор женских голосов. Голоса вздымались высоко, подобно птичьему пению. Пели позади нас!

Совершенно очарованный, я выскочил из нашего убежища, вглядываясь в дорожку, утопавшую в густой тени. Гафия стояла возле меня так близко, что плечо ее касалось моего.

Это был хвалебный гимн, нет, это звучала песня для влюбленных. Это было празднование победы, приглашение в дом победителей. Это было…

Я видел их сейчас. Да, это были женщины. Лица их были частично спрятаны под длинными волосами. А волосы развевал ветер, которого я почему-то не ощущал. Не знаю, была ли на их стройных телах одежда, а если была, то такая же тонкая и легкая, как их длинные локоны, летящие по ветру. Серебряные волосы, серебряные и тела. Они были далеко от меня, и все же я видел их яркие, яркие, как огонь, глаза, ибо были они цвета пламени, неподвижного пламени, несмотря на то что волосы находились в постоянном движении.

Они шли рука в руке, и все же между ними было расстояние. Они образовывали круг. И позади них был круг, и впереди. Три круга! Я тихонько вскрикнул.

Там, где стояли каменные столбы ловушки, там и водили хороводы наши певуньи. Видел ли я сейчас столбы, или сумерки скрывали их от меня? Серебряные тела, летящие волосы… они излучали собственный свет, слабый и бледный…

Они кружились и пели. Мир и счастье, любовь, осуществленное желание, вечная жизнь, но жизнь совсем иного рода – чудесная. Нужно было всего лишь приблизиться к ним, и все это будет дано. Песнь становилась все слаще, тише, очаровательнее. Я двигался к ним против желания, бессознательно. Но я должен был идти…

Опять я был отброшен на скалу, в этот раз я прокатился по ней и упал, ударившись чрезвычайно болезненно. На меня навалилось второе тело, мы сцепились, переплелись руками и ногами, пока большой и тяжелый мохнатый зверь не припечатал нас обоих к земле.

Я почувствовал дыхание кота, услышал его рычание, такое тихое, что скорее это была вибрация, нежели настоящий звук. Пение взметнулось еще выше, но наши старания сбросить Груу оказались тщетными.

Затем я услышал голос Гафии, перекрывавший это вынимающее душу пение. Лицо ее было рядом с моим, дыхание согревало щеку. Она сказала:

– Пальцы… в уши… заткни…

Я почувствовал, что она ворочается, и догадался, что она делает то, что говорит: засовывает пальцы в уши, чтобы заглушить пение. В полуобморочном состоянии, так как голова моя начала сильно болеть после второй атаки, я тоже запечатал свои уши.

Груу, однако, не шелохнулся, да и Гафия не пыталась освободиться. Она лежала поверх меня, а зверь придавил нас обоих к земле. Я чувствовал запах трав, чистый и свежий, который, вероятно, исходил от ее волос, слегка растрепавшихся во время падения, так что прядь их лежала возле моего носа.

Догадавшись, что это была вторая часть каменной ловушки, еще более опасная, чем первая, я изо всех сил старался заглушить звук, сосредоточиться на дальнейших планах. Как, например, мы сможем выбраться отсюда и сколько еще испытаний предстоит нам в этой незнакомой стране?

Пение теперь было едва слышно. Постепенно оно затихло совсем. Возможно, мы задремали, потому что очнулся я, только когда на нас полился холодный свет луны.

Груу наконец отпустил нас. Я чувствовал, что весь покрыт синяками и царапинами после того, как меня расплющили на камне. С трудом удалось встать на колени. Гафия поднялась раньше меня. Она посмотрела на луну, и я увидел, как руки ее задвигались. По всей видимости, она совершала какой-то ритуал.

Луна была очень яркой. Камни вокруг нас либо серебрились, либо были абсолютно черными, в зависимости от тени. Я вынул пальцы из ушей. Ночь спокойна, слышен был лишь шепот девушки, произносящей слова, понимать которые мне не следовало. Я слегка отодвинулся от нее и стал смотреть на каменные круги. Казалось, они очень далеко от нас, не то что певицы, которые были намного ближе. С какой целью были поставлены здесь эти камни? Теперь я знать этого не хотел. Вечерних певиц уже не было, только луна висела над нами. Груу прижался к Гафии и замурлыкал, перекрывая ее шепот.

7

– Ну что, опять твои ловушки? – допытывался я, тщетно пытаясь взять себя в руки.

– Это вовсе не мои ловушки. – Несмотря на легкомысленный тон, я уловил волнение на ее освещенном луной лице. – Да, это были сирены… они хотели… заманить… – Она широко развела руки. – Какие еще здесь есть чудеса? Кто околдовал эту землю? Что они знают, кроме тех обычных знаний, которые мы всегда считали такими великими?!

Она задавала эти вопросы не мне, а ночи. Казалось, она подошла к роскошному пиршественному столу и никак не могла определить, с чего начать, какое аппетитное блюдо попробовать в первую очередь. Возможно, оттого, что сама она обладала знаниями, выходящими за рамки обычных представлений, для нее открывались двери в новый мир. Что до меня, то я испытывал противоположные чувства. В то же время не могу отрицать, что к тревоге и опасениям у меня примешивалось и любопытство.

Ночью мы не слышали больше ничего. Гафия поставила Груу на страже, уверяя, что кот-великан обнаружит опасность намного быстрее любого часового. Мне пришлось признать, что мгновенная реакция кота спасла меня однажды, а может, и дважды (это уже нас обоих) от смертельных ловушек. Так что спал я без сновидений и проснулся, когда солнце было уже высоко.

Гафия сидела поблизости, скрестив ноги, повернувшись спиной к солнцу, а заодно и к долине, где трудились бывшие мои соплеменники. Она внимательно изучала раскинувшуюся впереди морену. В позе ее заметно было нетерпение охотника, готовящегося пойти по свежему следу.

Под лучами солнца земля казалась еще более голой, чем лунной ночью. Поверхность маленьких выемок в скалах была гладкой на ощупь. Я почувствовал облегчение, убедившись, что скалы, торчавшие из земли, были естественного происхождения. За долгие годы песок, переносимый ветром, обточил их до гладкости.

Эта заброшенная земля была пуста. Непонятно, зачем Гафии понадобилось идти сюда. Или я был прав в первоначальном предположении, что она сама спрятала Айну и привела ее в эту дыру? Подозрений своих я, однако, предпочел не высказывать и не стал возражать против ее планов, пусть даже ей просто хотелось запутать меня. Душа моя упрямо твердила, что Гафия отправилась в непознанное, преследуя собственные цели, а не для того, чтобы найти Айну. А я тут был и вовсе ни при чем.

Интересно, проезжали ли Братья по Мечу этой дорогой? Если проезжали, то они явно были очень осторожны, раз не угодили в каменную ловушку.

– В какую сторону мы отправимся? – Из осторожности я постарался задать этот вопрос совершенно бесстрастно.

Груу опять не было видно. С каким бы предубеждением я ни относился к зверю (все-таки непривычно находиться в одной компании с диким животным, которое к тому же демонстративно накоротке с попутчицей), он гарантировал нам защиту, которая могла понадобиться в любой момент.

– На запад, – ответила она. Даже головы не повернула, говорила абсолютно отстраненно, словно мыслями была далеко отсюда.

Завтрак опять прошел в молчании. Затем мы поднялись и двинулись вперед, по этой труднопроходимой земле. В полдень, судя по солнцу, мы дошли до зеленого участка среди камней, где и в самом деле оказался источник. Вот радость! Ведь два других, которые мы миновали, были сухими. Здесь же вода, журча, текла по короткому руслу, а потом, дойдя до скалы, ныряла под нее и исчезала.

Были здесь и два дерева среднего размера, и несколько кустов. Оттуда вылетели птицы, а из-под ног стремглав выскочили какие-то пушистые зверьки, такие быстрые, что разглядеть их было невозможно. Их, по всей видимости, привлекали кусты. Ветки сгибались под тяжестью ягод. Таких крупных я еще не видел. Мясистые, темно-красного цвета, некоторые переспели и лопнули, другие уже свалились на землю и сгнили.

Гафия сорвала одну ягоду, приподняла ногтем кожицу, понюхала, потом осторожно лизнула кончиком языка. Спустя мгновение она сунула всю ее в рот и с жадностью стала жевать. Доверяя ее познаниям в ботанике, я тут же последовал ее примеру. После нашего путешествия по пересеченной местности с раскаленными от солнца камнями ничто не казалось таким вкусным. Ягоды эти были одновременно и пищей, и питьем. Мы наелись до отвала. Затем набрали еще ягод, уложили их в листья, которые Гафия сорвала с дерева, растущего возле ручья, и соединили их колючими веточками. Я взял наши бутылки, вылил остатки воды, сполоснул и наполнил доверху.

В это утро ничего оставшегося от аборигенов нам больше не встретилось. Чем дальше уходили мы от каменной ловушки, тем более заброшенной казалась земля. Я поднялся на скалу, нависавшую над ручьем, и, заслонив глаза ладонью от солнечных лучей, приглядывался, какую тропинку выбрать, где легче пройти.

Линия горизонта отчетливо выделялась на безоблачном небе. Там, вдали, скорее всего, были горы. Беспокойство мое нарастало. Я думал, что Айна не могла попасть в эти края без посторонней помощи и без запаса еды. Наверное, я был прав, когда думал, что ее похитил Форг. Трудностей Айна не знала никогда. Даже во время нашего похода она ни часу не шла пешком. Повозка, в которой она ехала, была предназначена для нее одной и устроена с наибольшим комфортом. Мягкостью нрава Гарн не отличался никогда, но дочь свою ценил. Если уж не за родство, так за то, что будущее ее замужество принесет благоденствие роду… Так что ради нее он ни перед чем не остановится.

Решив, что Айна не могла одолеть этот путь одна, я собрался поговорить с Гафией напрямую и, соскочив со скалы, продрался через кусты к ручью, где она в этот момент мыла руки.

Она, не взглянув на меня, заговорила первая, приведя меня в изумление:

– Ты опять возвращаешься к мыслям о Форге. Думаешь, я не знаю и не интересуюсь тем, что случилось с твоей барышней. Это не так! – Она подняла голову и яростно уставилась на меня. Такой взгляд я видел у ястреба, озирающего территорию перед броском на намеченную жертву. – Я знаю: Святилище обладает Силой и в назначенное время открывает дверь. Зачем, думаешь ты, я его разыскивала? Это я должна была там оказаться! Твоя барышня собрала урожай, предназначавшийся мне! Ведь она дура и не понимает, что́ ей открылось. Но добра ей это не принесет, нет!

– А я знаю, что одна она сюда прийти не могла. – Я постарался спустить ее пыл на тормозах. – Она не из тех, кто может ходить так далеко. Должно быть, я не заметил след или…

– Или ты думаешь, что я сознательно завела тебя не в то место? Зачем? Ведь у нее есть то, что по праву принадлежит мне. Я должна это иметь! Если ты заберешь ее, я буду только рада. Я тебе говорю, что она по глупости влезла не в свое дело. Нам еще предстоит найти след, которого, скорее всего, на земле никогда и не было!

Гафия поднялась и стряхнула с рук воду, а потом провела мокрыми ладонями по лицу.

– За всю дорогу мы не встретили лошадиного следа… – Я упрямо продолжал развивать свою мысль.

– Здесь могли проходить такие лошади, которые тебе и не снились, – выпалила она. – А может, это были и не лошади, а что-то другое. Не думаю, что дверь, в которую она вошла, вывела ее на землю, что впереди нас, но источник наверняка впереди.

Ответить мне на это было нечего. Я опять принял ее слова на веру, и мы пошли. Груу не было видно. Если кот сопровождал нас, то он либо исследовал дорогу впереди, либо шел сзади, поэтому мы его не видели. Прямые лучи солнца падали на скалы и, отражаясь, поливали нас осенним огнем.

Тропинка привела нас в узкую долину. Ручьев здесь не было, но временами каменные стены нависали над дорожкой, как арки. Воздух здесь был прохладнее, ветер обдувал лица, словно стремился облегчить дорогу. Тропинка в долине была свободна от каменных обломков, идти по ней было легко. Я присматривался, не была ли долина делом рук человека, но никаких следов не обнаружил.

Гафия шла впереди так уверенно, как будто заранее знала маршрут и надо было спешить. Я шел медленнее, не только приглядываясь к каменным сводам над головой, но и прислушиваясь, не раздастся ли еще какой-нибудь звук, кроме звука наших шагов.

Возможно, из-за этой настороженности я и почувствовал то, на что, скорее всего, не обратил бы внимания, если бы был в своей долине или ехал вместе со всеми в походе. То, что я ощутил, не было ни звуком, ни зрелищем. Это было нечто внутри меня, быть может, какая-то неоформленная мысль. Трудно описать внутреннее состояние, которое не имеет физического воплощения.

Если бы я шел сейчас по солнцу, то решил бы, что мне напекло голову. Я слышал рассказы о миражах, которые видят в пустынях путешественники. Частенько они из-за этого сбиваются с пути. Но сейчас жары не было. Чем дальше мы шли и чем больше сдвигались над нашей головой горы, давая нам тень, тем чаще порывы ветра охлаждали наши лица.

Все же может ли человек мысленно рисовать себе картины? Не те сцены, что сохранились в его памяти. Не те, что родились в воображении, вызванные рассказами, слышанными так часто, что они становятся почти реальностью… Не знаю… Только перед моим мысленным взором стали мелькать какие-то маленькие картины, не имевшие ничего общего ни с воспоминаниями, ни с мечтами.

Дважды я закрывал глаза и так, с закрытыми глазами, делал три или четыре шага. При этом знал, что иду я не по скалистой пустынной местности. Нет, я целеустремленно иду по хорошо знакомому мне пути, потому что должен выполнить какую-то трудную задачу, иначе придет зло. Не поднимались и каменные стены с обеих сторон. Краем глаза я видел (или мне так казалось) ярко раскрашенные здания, среди которых двигались люди, хотя я различал их лишь мельком. Открыв глаза, я увидел, что по-прежнему иду по горной расщелине, хотя и та, другая картина частично оставалась со мной.

Происходило ли и у Гафии такое же странное наложение одной картины на другую, я не знал. Да мне и не хотелось спрашивать. До меня к тому же доносились и звуки. Не сладкоголосое ночное пение… Это был скорее шепот. Казалось, я слышу отдаленные крики, приказы, призывы к действию, но не как громкие восклицания, а как шепот.

Такое состояние продолжалось еще долгое время. Вдруг неожиданно все прекратилось, горный коридор закончился, и мы вышли в просторную зеленую долину. Волшебству здесь места не было.

Неподалеку паслись животные. Одно из них подняло голову, и рога сверкнули, как начищенное серебро. Олени здесь были крупнее, чем те, что встречались нам до сих пор на побережье. Шкура светлее, серебристо-серая, с темными пятнами на передних ногах.

Олень издал трубный звук и молниеносно скрылся, за ним ринулось все стадо. Но, видимо, они были не так проворны, потому что высокая трава раздвинулась и из нее выскочил лохматый охотник. Не кто иной, как Груу. Одним ударом он свалил на землю молодого оленя, рога которого были не такими роскошными, как у вожака.

Когда мы подошли к коту, он жадно лизал кровь. Подняв голову, кот взглянул на нас и зарычал.

Мяса было много, и мне не терпелось разделать его, разжечь костер и зажарить. Это будет куда вкуснее, чем наши путевые пироги. Однако я не спешил заявлять свои права на животное, которое стало добычей Груу.

Я медлил, Гафия же действовала быстро. Она подошла, и кот позволил ей приблизиться. Склонилась над животным и, легонько дотронувшись до головы между серебряными рогами, сказала:

– Да будет славен великий вождь стада. Благодарим за то, что нам позволено есть. Мы берем лишь то, что дают нам по своей воле.

Груу поднял голову и издал рев, словно он присоединился к ее словам. Она повернулась и подала знак. Мы разделили с Груу его добычу, отрезав столько, сколько могли съесть в этот вечер. Остальное отдали коту. Поблизости мы собрали ветки, и я не побоялся развести костер. Я чувствовал, что в эту ночь опасность нам не угрожает.

Гафия открыла второе отделение свой сумки и вынула перевязанный бечевкой маленький мешочек. С величайшей осторожностью отсыпала часть содержимого в ладонь. Затем, размахнувшись, кинула порошок в середину костра. Вспыхнуло пламя, взметнулось облако ярко-синего дыма. Сильно запахло какой-то травой. Чем именно, не знаю, потому что в травах не разбираюсь.

Потом она снова завязала мешочек, наклонилась вперед и мелкими волнообразными движениями руки стала направлять ароматный дым сначала в одну сторону, затем в другую. Дым, следуя указаниям, послушно отправлялся сначала на север, потом на юг, восток и, наконец, на запад. Когда мы с ней собирали валежник для костра, она часто останавливалась возле кустов и деревьев, пока наконец не отрезала от одного куста ветку длиной с меч. Оголив ветку, она несколько раз поводила ею взад и вперед в дымном облаке.

Проделав эту операцию, поднялась и стала ходить вокруг костра, делая веткой отметки в почве. Начертила круг и вписала в него звезду. В каждую вершину звезды капнула одну-две капли крови убитого оленя и бросила щепотку травы из своих запасов. Потом вернулась и села возле костра, установив прут в вертикальном положении, как шест родового знамени, разве что полотнище на нем не колыхалось.

Вопросов ей я счел лучшим не задавать. За время совместного путешествия усвоил, что она в этом случае снисходила до меня, всем своим видом показывая, что обладает знаниями, которых мне никогда не постичь. Просто догадался, что она совершает некий ритуал, благодаря которому мы себя обезопасим. Что было странно: мне казалось, в этой зеленой долине нам ничто не угрожает. Я решил, что она лишний раз хочет показать мне, как я слеп: спокойно хожу среди расставленных ловушек.

Надвигалась ночь. Я смотрел, как солнце опускается за горы. Их острые вершины четко выделялись на безоблачном небе.

Так как Гафия молчала, я тоже не говорил ни слова, хотя и вскрикнул, когда к нам откуда ни возьмись прыгнул Груу, заняв место возле костра.

Я заранее нарезал и остругал палочки, на которые нанизал куски мяса и пристроил их жариться над костром. Сок капал на пламя. У меня текли слюнки от запаха жареного мяса, и я нетерпеливо ждал, когда оно равномерно со всех сторон обжарится и можно будет приступить к еде. В голове моей бродили неясные воспоминания об охоте, в которой я участвовал еще до нашего переселения.

Наконец я подал своей спутнице палочку со скворчащим мясом, взял другую и немного помахал ею в воздухе, чтобы остудить. Гафия же сидела, держа в руках свою порцию с таким видом, будто вовсе не интересовалась едой.

Сначала я подумал, что она любуется отдаленными горами, а потом заметил, что взгляд ее сосредоточен в точке, находящейся поблизости. Я же, кроме оленей, на которых охотился Груу, не видел в этой долине никого. Даже ни одна птица по вечернему небу не пролетала. Так что я ни о чем Гафию не спросил, а занялся едой с тем удовольствием, какое испытываешь после многих дней воздержания. Груу раскинулся с другой стороны костра, глаза его почти закрылись, хотя время от времени он лизал лапу. Если что-то и двигалось в ночи, интереса он не проявлял.

Как только солнце исчезло, на небо набежали темные облака и накатила темнота. Возможно, подумал я, будет буря. Не лучше ли нам поискать укрытие? Хотя бы под деревьями, где собирали валежник. Я уже готов был предложить это Гафии, как вдруг увидел, что тело ее напряглось. В тот же момент Груу вскинул голову, широко раскрыв глаза, повернулся на запад и уставился в темноту.

В этот раз не было ни пения, ни мелькания серебряных теней. Тот, кто явился, шел легкими стопами, если у него вообще были ноги. У Груу шерсть на спине встала дыбом. Он уже не лежал, привольно раскинувшись. Напротив, подобрал под себя лапы, как бы готовясь к прыжку. Губы его сморщились, но рычания почти не было слышно.

Не знаю, что́ видели мои спутники, но я видел какие-то обрывки колеблющихся теней. Некоторые отрывались от земли. Казалось, они прыгают и приземляются снова, не в силах удержаться в воздухе. В сумерках они выглядели как темные точки. Было ясно, что привлек их сюда наш костер. Никогда еще я не чувствовал себя таким беспомощным и безоружным.

По правде говоря, меч я вытащил, хотя какая от него здесь может быть польза? Как бороться с этими бесформенными существами, которые, казалось, были порождением этой заросшей травой почвы? Движение мое на этот раз заставило Гафию заговорить:

– Прекрасно. Холодное оружие иногда является средством защиты, даже если им невозможно воспользоваться. Я не знаю, что это такое. Знаю лишь, что это не порождение Света…

По тому, как она произнесла слово «Свет», стало ясно, что говорит она не о зрении, а о чувстве, о правде, противостоящей лжи.

Гафия протянула руку и взялась за прут, воткнутый в землю, но не стала пока его выдергивать. Она выжидала, как ждал и я, сжимая рукоятку меча. Стало очень темно. В этой темноте я не мог разглядеть ничего движущегося. Только каким-то странным образом, новым для меня и пугающим, я почувствовал, что в наш круг со звездой что-то старается прорваться, но это ему не удается.

То, что пыталось атаковать нас, испытывало чувство сродни голоду, подкрепляемое уверенностью в своих силах. Так, вероятно, чувствовал себя Груу во время охоты. Встретив сопротивление, оно испытало нетерпение, затем удивление, которое перешло в гнев из-за того, что кто-то пытался противостоять ему. Я знал, что оно здесь, я мог повернуть голову в любой момент, чтобы посмотреть на него или на них. И все же я не имел представления о том, как выглядит наш противник и насколько он силен.

Я вздрогнул, когда с другой стороны костра мелькнула на мгновение рука – а может, клешня? – сморщенная, желтоватая плоть, плотно обтягивающая кость. Мелькнула и скрылась. Я ощутил инстинктивный страх, так как сам вид ее, в отличие от вчерашних серебряных певиц, говорил о зле, которое к тому же совсем рядом.

Гафия одним легким движением вытянула прут из земли. Кончиком прута она коснулась вершины звезды, там, куда она брызгала кровью и сыпала сушеную траву. В то же время она тоном приказа говорила что-то. Обращалась она не ко мне и произносила слова, которых я не понимал.

В том месте, куда она ткнула прутом, образовалось какое-то движение. Мне казалось, земля начала вращаться, из нее полетели вверх пыльные фонтаны. Гафия стала петь, все громче и быстрее, земля тоже вращалась быстрее, а пыль в фонтанах становилась все гуще.

Затем в вершине звезды возникла фигура, напоминавшая скорчившегося человека. Во всяком случае, у нее были две руки, две ноги и туловище с нахлобученным на него круглым шаром. Так ребенок мог бы слепить из глины голову. Когда фигура выпрямилась, Гафия резко хлопнула своим прутом по земле и издала громкое односложное восклицание.

Существо мелкими шагами двинулось вперед на своих неуклюжих, безобразных ногах. Оно, однако, способно было держаться прямо и двигаться со скоростью, которой я от него не ожидал.

– Быстрей! – Гафия впервые взглянула на меня. – Твой нож – холодное оружие, преградить путь. – Рукой она указала место, куда должен опуститься нож.

Я расчехлил нож. Все еще удерживая другую руку на рукоятке меча, я кинул нож – коротким лезвием вперед, как будто играл в ножички. Он попал точно в цель и стоял, покачиваясь, в том самом месте, которое только что покинула зловещая фигура.

Гафия сидела, прислушиваясь, я – тоже. Даже дыхание затаил, чтобы лучше слышать. Ничто не нарушало тишину, даже птицы не пели. Но я чувствовал: то, что пыталось прорвать нашу оборону, если и ушло, то ненадолго.

Гафия не успокоилась, я тоже был в напряжении. А кот зевнул и заморгал. Но если кот и чувствовал удовлетворение, то моя спутница – нет.

– Пока еще нет… – Она сама не до конца верила в успех своего колдовства.

– То, что ты сделала, – я чувствовал, что не могу больше удержаться от вопросов, которые мучили меня, – выгнало их отсюда?

Она кивнула:

– Временно это может стать для них добычей, но ненадолго. Послушай!

Возможно, именно этого она и ждала. В тишине ночи гулким эхом, как будто мы находились не на открытой местности, а в глубокой пещере, прокатился крик, полный такой злобы, что я тут же вскочил на ноги, с оголенным мечом в руке, готовый немедленно вступить в бой, хотя и не видел противника.

– Ради собственной жизни не выходи из круга, – сказала девушка. – Он вернется. Один раз его одурачили, значит в следующий раз он будет намного опаснее.

– А что это такое? – спросил я.

– Это не то, что можно поразить мечом, хотя сталь и является его проклятием. Меч здесь можно использовать только как защиту, а не как нападение. Не думаю, что теперь его можно одурачить и послать на бесполезную охоту. А как это называется, не знаю. Я даже и не знала, что оно существует. Я приняла меры предосторожности просто потому, что мы находимся в незнакомой стране и пролили кровь. Кровь – это жизнь, она привлекает к себе Темные Силы.

– Ты ее использовала для того, чтобы спрятать нас.

– Как я и сказала, кровь – это жизнь. С ее помощью можно защититься. Но Темные Силы не ходят днем, они оживают в темноте. Вот…

Она подняла прут. Эти существа, крадучись, вернулись. Они двигались взад-вперед. Мы их не видели, лишь ощущали их присутствие. Дважды клешнеобразные руки появлялись возле вершины звезды – там, где стоял мой кинжал, – и сразу же отдергивались. Они не могли пройти. В душе у меня закипал гнев, но эту эмоцию охлаждал темный и безобразный голод, исходящий от невидимого противника. Он изливался на нас как грозное предупреждение, напоминание о том, что может с нами произойти, если они войдут в круг.

Груу поднялся, откинул назад голову и издал такой рык, что в голове у меня зазвенело. Сначала я подумал, что это эхо того крика, что я слышал раньше, пока он не повторился. Я и раньше слышал подобные звуки, но никогда еще они не были так полнозвучны, а мелодия так выдержанна. Так звучит горн старшего егеря, подающего сигнал-предупреждение на меже, отделяющей поле его господина от земли соседа.

Издали в темноте ночи раздался еще один сигнал. В нем слышалась готовность к бою.

8

В третий раз прозвучал призывный звук. К нему присоединился другой – что-то среднее между лаем и визгом, было ясно, что его издало животное. Груу тут же откликнулся. Он стукнул по земле сначала одной когтистой лапой, потом другой, как будто его связали и он хотел вырваться. Ему хотелось освободиться и броситься в темноте в бой. Гафия шагнула к нему и положила руку на голову. Он поднял на нее глаза и высунул язык, обнажив зубы в страшной улыбке.

Рог больше не звучал. В темноте я увидел вспышку, раздался треск, словно кто-то оседлал молнию, превратив ее в оружие. Так как было очень темно, а молния моментально пропала, я не успел разглядеть ничего вокруг. Молния ударяла еще и еще, а шум, похожий на шум охоты, приближался.

Я не мог видеть, но мог ощущать. То, что осаждало нас, находилось совсем рядом с кругом, сжимало плотным кольцом. Натравливало на нас своих «охотничьих собак», запускало в небо языки пламени. Так продолжалось, пока Гафия не взяла в руку свой прут. Она подняла его и стала чертить им в воздухе какие-то фигуры.

Появились символы. Они изгибались вверх и вниз, отливая зеленым и голубым, как морские волны. Знаки выскакивали, как птицы, выпущенные на свободу, собирались в линии и повисали в воздухе.

Мы не слышали грозного рычания, но ощущали страшную ненависть, готовую испепелить нас. Потом это ощущение пропало, словно дверь вдруг открылась и закрылась. То, что хотело поглотить нас, моментально исчезло.

В ночи послышался шум, как будто компания разделилась надвое. Одна часть отправилась на север, другая – на юг. Затем наступила тишина. Ощущение пустоты, лишь шелест травы под порывами ветра, и ничего больше. Груу улегся и положил голову на лапу. Гафия свернулась возле него калачиком, не выпуская из руки прут. Я расположился с другой стороны костра. Девушка уткнулась головой в плечо кота и закрыла глаза, словно ей (нам) больше нечего было опасаться. А я все сидел, заново переживая ночные события. Мне показалось, когда я покинул долину Гарна… нет, раньше, когда увидел Лунное святилище, жизнь начала меняться. Я был уже не тот, что прежде. Не тот Элрон – вассал, знающий лишь свои узко очерченные обязанности, заботящийся о поддержании хороших взаимоотношений с соплеменниками.

Удар, который нанес мне лорд Гарн, стал знаком отречения меня от рода. Сейчас этот акт казался мне малозначительным эпизодом. Я не просто пришел в страну, о которой никто из нас ничего не знал. Внутренний голос сказал мне: «Я без роду без племени, но я не ничтожество. Я встретился с опасностью и не спасовал».

Но победителем все же был не я. Нужно смотреть фактам в лицо. Талант Гафии спас нас обоих. Признать это не очень-то приятно, но следует быть честным перед самим собой.

Возможно, дискомфорт мой вызван был тем, что до сих пор я имел дело с барышнями клана, образ жизни которых, как я инстинктивно чувствовал, Гафия презирала. Она была совершенно не похожа на них. Это я понял с самого начала, как только ее увидел. Никто не мог ей сказать: «Эта битва не для тебя. Дай мне защитить тебя». Я испытывал стыд, оттого что не хотел отдать ей должное и признать, что в нашем путешествии именно она взвалила на себя весь груз ответственности.

Желание Гафии пойти на запад, намек насчет Айны, присвоившей то, что по праву принадлежало ей, магическая Сила Лунного святилища – все это я теперь принимал. В этой стране нужно было верить всему безоглядно, даже если этого никогда раньше не случалось ни в твоей жизни, ни в песнях бардов.

Я гадал, что за охотник двигался в ночи, желая помочь нам. Откликнулся ли он на призыв Гафии? Или он охотился за нечистью, осаждавшей наш лагерь? Я чувствовал, что это был не мужчина. Почему я вообще употребил это местоимение – «он»? Наверное, оттого, что охота и битва всегда были прерогативой мужчин. Он или это…

Такие мысли блуждали в моей голове, пока я сидел возле костра. Топливо уже заканчивалось, и пламя потихоньку оседало. Спать я не мог, потому что мысли беспокоили меня, и я поигрывал рукояткой меча. Меч связывал меня с теми, кто был когда-то уверен в себе, пока новая земля с ее тайнами не призвала к себе наш народ. Не знаю, сколько прошло времени. Тяжелые облака по-прежнему закрывали небо, но ни дождя, ни ветра не было. На небе даже не было ни одной странной звезды. Мы сидели возле маленького костра в центре круга. За кругом стояла непроглядная тьма, отделяя нас от мира плотным занавесом.

Я услышал тихий звук и посмотрел на девушку и кота. Груу выжидающе глядел на меня. Затем он моргнул и посмотрел в темноту. Я догадался: зверь подает мне знак, что отныне он заступает на вахту, а мне можно отдохнуть.

Я растянулся на земле. Меч лежал рядом наизготове, моя ладонь – на рукоятке. Под голову я вместо подушки сунул пучки травы. Бинты на голове казались тесными, и кожа зудела. Я уснул, несмотря на неудобства.

Проснулся, как будто меня позвали. Не понял почему. Гафия спала в том же положении – голова ее лежала на Груу, как на подушке. Зверь нес караульную службу. Костер погас, но свет больше был не нужен: занимался рассвет. Я тут же сел, оглядываясь по сторонам.

В нескольких шагах от меня лежала темная бесформенная масса – сырые, слипшиеся друг с другом комки земли. Я осторожно пошевелил ее носком ботинка, и куски развалились. Должно быть, это было то земляное чудище, которое Гафия вызвала ночью, чтобы одурачить наступающую на нас нечисть. Ничего, кроме земли. Я не мог понять, как ей удалось придать ему не только форму, но и видимость жизни. Что она сказала? Кровь – это жизнь. Открывая осеннюю охоту, мы обычно вывешивали часть туши животного, чтобы вытекла кровь, и не притрагивались к ней. Древний ритуал жертвоприношения, значение которого мы уже позабыли.

Я присел возле земляной кучи в поисках следов на почве. Было несколько углублений, которые я измерил ладонью, стараясь представить, от чего мог остаться такой след. Вспомнилось, как не то клешня, не то сморщенная рука пыталась достать нас ночью, пройдя через барьер. Все-таки следы больше напоминали клешню с пятью пальцами.

У этого существа, похоже, были две ноги. Да и рост приличный. Я пришел к такому выводу не только потому, что следы были большими, но они к тому же оставили глубокие вмятины в земле. Осмотрев поверхность, я обнаружил, что следов было предостаточно. Принадлежали они одному существу или нескольким, сказать было трудно. Во всяком случае, наш маленький лагерь был окружен со всех сторон.

Я стал обследовать территорию в поисках следов, оставленных охотником и его стаей. Следов не обнаружил, хотя вокруг было много участков голой земли.

Я был настолько озадачен, что стал отходить все дальше от лагеря, исследуя почву. Вдруг наткнулся на нечто в высшей степени неаппетитное. Несмотря на ранний час, мухи, жужжа, облепили кусок мяса. Я наклонился, чтобы рассмотреть поближе, и увидел часть искромсанной когтистой клешни, похожей на ту, что видел при свете костра. На ней остались только два длинных пальца. Заканчивались они когтями, такими же острыми, как мой нож. Остатки покрывавшей клешню морщинистой кожи были желтого цвета. Мне так не понравилось это зрелище, что я вырвал с корнем пучок травы и набросил его поверх клешни. Похоже, что нашему охотнику улыбнулась удача.

– Элрон!

Гафия помахала мне рукой, и я, довольный, что не надо больше работать следопытом, пошел к ней. О своей находке я докладывать не стал. Она к тому времени приступила к еде. В меню входило и холодное мясо, оставшееся с вечера. Гафия указала на мою сумку, призывая последовать ее примеру. Разговорчивостью, как всегда, она не отличалась. Я не знал, с какого вопроса начать. Мне очень не хотелось лишний раз демонстрировать ей свое невежество. Я считал: если у нее есть информация, ценная для нас обоих, она обязательно поделится ею без моих постоянных расспросов.

Поэтому я жевал, с раздражением ожидая, когда она заговорит. Съестные запасы, которые Забина дала мне в дорогу, быстро истощались. Я надеялся, что пасущиеся стада будут обеспечивать нас пищей, хотя, скорее всего, нам следует здесь задержаться, чтобы закоптить мясо впрок. Здесь неподалеку должна быть вода, а это важнее, чем мясо. Возможно, Гафия тоже сейчас задумалась над практическими вопросами.

Она подняла голову и посмотрела на густую траву. Оттуда высунулась пушистая голова – Груу. Он облизывался. На шее его болталась длинная зеленая травинка. Похоже, в это утро он разнообразил свое меню. Девушка и кот обменялись взглядами, значения которых я не понял. Груу потрусил прочь в северном направлении. Гафия, прихватив сумку, взяла также и свой волшебный прут.

– Вода там, в той стороне… – Она впервые сегодня нарушила молчание.

Мы отправились. Процессию возглавлял кот, за ним шла Гафия, а следом – я. Трава здесь доходила до пояса, почти скрывая Груу. Мы ориентировались по колебанию травы. Над головой летали птицы. Я исподтишка поглядывал на них. Не могла ли эта когтистая лапа принадлежать пернатым? Я был уверен, что атаковавшая нас нечисть спускалась к нам сверху. Я вспомнил о неприятных черных птицах из долины Гарна и подумал, что они вполне могли гнездиться в этих краях.

Эти птицы были обыкновенные, коричневатого цвета. Они неотвязно кружили над пасущимися животными. Возможно, они питались насекомыми, которых стадо невольно сгоняло с травы. То, как Груу неожиданно взял след, указывало, что он вышел на тропу, ведущую к водопою. Эта дорожка, протоптанная стадом, была неровной, но зато на ней нас не хлестала трава, острые края которой вполне могли поранить кожу. Вскоре мы вышли к крутому спуску. Внизу тек широкий ручей. Течение, судя по пузырькам, было довольно сильным. Скорее всего, ручей брал начало в горах, которые мы видели на западном горизонте.

Мы осторожно спустились. Я оставил Гафию вместе с Груу возле зарослей кустарника, а сам пошел вниз по течению к выдававшимся в воду скалам. Там я быстро разделся и стал плескать воду на тело. Бинт на голове сразу намок. Я стащил его, осторожно касаясь щек и лба, хотя и был уверен, что опухоль спала и рана затягивается. Я прополоскал бинт, отжал и аккуратно скрутил, уверенный, что в этих краях он мне еще понадобится.

Гафия по моем возвращении нахмурилась и потребовала показать ей рану. Внимательно осмотрев ее, она признала, что рана закрылась и я могу ходить без повязки. Ее внешность тоже претерпела изменения. Волосы, перевязанные кожаным ремешком, длинным мокрым хвостом спускались вдоль спины, хотя и было заметно, что она приложила немалые усилия, для того чтобы отжать их и высушить.

Неплохо было бы и дальше идти по берегу, однако вода в ручье поднялась слишком высоко, вынудив нас забраться наверх, на поросшую травой равнину. Но шли мы параллельно руслу.

Груу, приведя нас к воде и напившись до полного удовлетворения, пропал куда-то. Теперь я был уверен, что у моей спутницы имеется способ общаться с котом даже на расстоянии, так что она всегда может призвать его в случае необходимости.

Солнце не сумело рассеять облака, закрывавшие от нас ночью луну и звезды. Вдали паслось стадо оленей. На водопой они, возможно, ходили в определенное время, так как ни одно животное не приблизилось к ручью за все время, что мы шли по этой казавшейся необитаемой земле. Однако я уже выучился быть настороже.

Я заметил, что Гафия не расставалась со своим прутом, который она держала в левой руке. Как я с мечом. Хотя, казалось бы, ну что это такое? Обыкновенная ветка, срезанная с куста. Она по-прежнему молчала, и это угнетало меня так же, как и затянутое облаками небо. Я нарушил данное самому себе обещание не общаться с ней и спросил:

– Те, что нападали на нас в лагере… Те, что охотились… Ты когда-нибудь слышала о них?

Она резко мотнула головой:

– Не знаю. Знаю лишь, что это Темные Силы. Против них нужно употребить все известные средства для борьбы со злом. Что касается охотника… – Она замолчала. И молчала так долго, что я думал, продолжения не последует. – Возможно, и он порождение зла, но он был врагом тем, кто нападал на нас. Его природа мне неизвестна. Мы имеем дело со Светом и Тьмой, но в этой стране, возможно, есть и те, кто не является ни тем ни другим. Я знаю еще так мало!

В голосе ее послышалась тоска. Не знаю, предназначались ли ее слова мне, или они вырвались помимо ее воли.

– Дар у меня есть, – продолжала она, – иначе меня с самого детства не взяла бы к себе Мудрая. Таких детей можно распознать еще в колыбели. Я чувствую, что могу сделать больше того, чему меня может научить Забина. Я училась у нее ремеслу, как, вероятно, и ты в детстве учился обращению с мечом, на первых порах деревянным. Она называла меня нетерпеливой, дурой, предвидела, что в будущем меня ожидают несчастья, так как я все время хотела знать больше. Но в тот момент, когда я прошла через Ворота, мне показалось, что я вернулась домой. Это был дом, о котором я раньше ничего не знала, не знала, что он существует. Вот он – передо мной, со всеми чудесами, к которым я, овладев ремеслом Забины, лишь слегка прикоснулась, о которых могла раньше только мечтать! Это… – Гафия широко раскинула руки, лицо ее выражало дикое нетерпение и гордость, – это место, о котором я мечтала, хотя даже и не подозревала о его существовании. Когда я впервые приблизилась к Лунному святилищу, я пошла по этой дорожке так, будто ходила по ней всю жизнь. Святилище приветствовало меня, как дочь. Поэтому… – и взгляд ее, и голос выражали ярость, – разве ты не понимаешь теперь, что твоя барышня ограбила меня? Она, не имеющая ни капли таланта… Если даже у нее и есть талант, то его угробило воспитание… Она присвоила урожай, который я намеревалась собрать! Ну и будет ли ей от этого польза?!

– Ты постоянно говоришь загадками, – ответил я таким же резким тоном. – Что случилось с леди Айной?

Она глянула на меня через плечо. Все это время она нетерпеливо шла впереди. Вокруг ее загорелого лица распушились высохшие волосы, отчего она выглядела менее суровой и неприступной.

– Перед ней открылась своего рода дверь. – В голосе Гафии слышалось напряжение. – Да нет, не в другой мир. Это не Ворота, через которые все мы прошли. Скорее всего, перед ней открылась дорога к другому Святилищу… на западе. Святилищ здесь осталось мало, да и то они по большей части истощились. То, что в них когда-то содержалось, иссохло. К Лунному святилищу я пришла, обладая знанием. Знание это являлось ключом, да замо́к был старый, не отпирался долгое время, может несколько столетий. Я исполнила ритуал… вызвала Луну… я… – Она прижала правую руку к груди. – Я сделала это! А в ночь, когда должен был прийти ответ, я задержалась. И тут явилась твоя барышня. Явилась туда, куда, казалось бы, ей и нос сунуть страшно. И в результате она выиграла, а я проиграла.

Я подумал о леди Айне, пойманной в ловушку (она наверняка восприняла это место как ловушку), находящейся вдали от родных, под воздействием колдовских чар. Хотя как можно было ее туда перенести, этого понять я не мог. Да от страха она вполне могла сойти с ума. Я повернулся к Гафии.

– Ведь тебе было известно, что она ходит к Святилищу. Отчего ты ее не предупредила? – накинулся я на нее с обвинениями.

– Предупредить? Да я сто раз ее предупреждала. Только бывают случаи, когда никакие предупреждения не действуют. Айна – женщина, девушка. Значит, она, как и все остальные женщины клана, дочь Луны. Магия Луны воздействует на всех женщин, хотя большинство это отрицают. Или, чувствуя это, не понимают, что нужно действовать в союзе с ней, не противостоять. Дома Айна так была связана всеми этими «не делай того», «не ходи туда», что, увидев Святилище, не могла устоять и тотчас откликнулась на призыв. Вы могли ее связать, запереть на замок… бесполезно. Процесс пошел. С первого же посещения Святилище взяло над ней власть.

Я посмотрел на широкую долину. Горные вершины прятались за облаками, иногда раздвигавшимися. Тогда на горизонте появлялось темное пятно и тут же снова скрывалось.

– Ты считаешь, что можешь найти ее. – Это был не вопрос, я был заранее уверен в ответе.

– Да. Ведь все случилось из-за моего колдовства. Вот, посмотри…

Она повернулась лицом к северу. На вытянутой ладони лежал прут. Она неотрывно смотрела на него. Я перевел взгляд с нее на прут и увидел…

Этот самый обыкновенный прут, лежавший на неподвижной ладони, с которым никаких фокусов она проделать не могла, вдруг начал двигаться. Сначала он повернулся на север, потом на юг, потом медленно и неуклонно кончик его указал на таинственные горные вершины на западе, где и застыл.

– Ты видишь! – воскликнула она. – То, что я вызвала, зовет меня за собой. Я наконец обрету себя. Стану по-настоящему цельной.

Я уже видел ее в действии. Сомнений не было: она верит в то, о чем говорит. В этой стране приходилось ничему не удивляться. Не удивительно было и то, что я иду за девушкой, верящей в высокую магию и желающей приобщиться к ней.

* * *

Ничего магического в долине мы больше не встретили. Видели только стада оленей, державшихся на расстоянии. Переход занял двое суток. По ночам мы расчищали площадку, а Гафия рисовала круг со звездой. В темноте нас больше никто не навещал. Во вторую ночь туч не было и луна светила ярко. Гафия стояла под ее серебряным светом и пела, хотя я не понимал ни слова. Невидимая стена между нами становилась все выше. Я для нее был лишь спутником, с которым она делила тяготы пути.

На третий день утром мы подошли к подножию гор. Гафия теперь шла медленно, с остановками, следуя указаниям лозы. Та уверенно вела нас в труднопроходимую местность, почти лишенную растительности. Повсюду лежали серые камни, некоторые из них – с вкраплениями тускло-красного и бледно-желтого цвета. Хотя река, вдоль которой мы шли, осталась позади, в горах мы обнаружили родники. Вернее, их нашел Груу. Он охотился, и у всех нас была пища. Казалось, целую вечность мы бредем по этой голой земле, на которой, правда, обитали животные.

Потом мы вышли в долину, где росли трава и темные деревья, низкорослые, причудливой формы. Вид их мне не понравился. Когда мы устроились на ночь, Гафия была так возбуждена, что не могла сидеть спокойно. Она все вскакивала и оглядывала долину, бормоча что-то, водила пальцами по лозе, словно напоминая себе о том, что предстоит совершить в дальнейшем. Груу тоже был неспокоен: расхаживал вокруг костра и поглядывал в том же направлении, что и девушка. Казалось, он искал источник беспокойства.

– Почувствуй это!

Гафия тряхнула головой. С тех пор как мы удалились от реки, она не заплетала волосы в тугие косички. Я обратил внимание на странную особенность: завитки возле ее лица поднимались сами по себе, хотя воздух был совершенно неподвижен. Да и более длинные пряди волос тоже зашевелились, словно тело ее налилось Силой, которая таким образом себя проявляла.

Она вытянула вперед лозу, и, клянусь Вечным Огнем, я увидел, как на конце ее на мгновение заплясала звезда, сотканная из света.

– Здесь, я здесь! – закричала она, будто стояла перед Воротами, в которые имела полное право войти, и никто не мог ей в этом праве отказать.

Затем…

Гафия побежала. Я был так поражен, что стоял некоторое время неподвижно. Затем подхватил обе наши сумки и устремился за ней. Груу скакал впереди, как серебряная молния, по тропинке, извивавшейся среди деревьев, за которыми Гафии уже не было видно. Было темно, и хотя мне казалось, что я бежал по ее следам, выяснилось, что я ошибся. Низкие ветки деревьев заставляли меня пригибаться и подлезать под ними (очевидно, что для тех двоих они не являлись помехой). Я ударился о ствол, которого не заметил за мгновение до этого. Я был оглушен, а моя старая рана на голове дала о себе знать резкой болью.

Ветки цеплялись за меня, ставили подножки, наносили тяжелые удары, пока я, страшась потерять Гафию и не найти ее больше, не вытащил меч и не стал прокладывать им себе дорогу.

Шум от сокрушаемых мною веток заглушал остальные звуки. Сказать по правде, я просто боялся остановиться и прислушаться. Я боялся окончательно от нее отстать.

Деревья эти служили приютом для разных живых существ. Они давали о себе знать свистом и криками, так как я нарушал их покой. Дважды что-то взлетало, ударяя меня крыльями по лицу, один раз кто-то царапнул по щеке – не то клювом, не то когтем. Одной рукой я старался защитить лицо, а другой в это время расчищал себе путь. Изношенная рубашка прилипла к телу, по лицу стекал пот. Под деревьями было душно, я хватал ртом воздух и все же шел.

Это было сражение. Чудилось, деревья знают, кто я такой, и намерены не допустить вторжения. Казалось, я слышу слабые крики, доносившиеся с отдаленного поля боя. Жара и затраченные усилия довели меня почти до полного изнеможения. Все же я не сдавался. Что-то заставляло идти вперед, пока я, взобравшись на крутой холм, чуть не потерял равновесие, зацепившись за ветку, покрытую шипами.

9

Я добрался до гребня холма, начисто лишенного растительности, и посмотрел на открывшуюся панораму. Ни Гафии, ни Груу – лишь голые скалы. Горная гряда неподалеку поднималась еще выше. Прислушался: не идут ли, расчищая себе дорогу сквозь заросли, девушка и кот. Быть может, я опередил их? Однако все было тихо. А вдруг их похитили или они вошли в какие-нибудь Ворота, которым я перестал доверять?

Я медленно продвигался вперед. Свет ущербной луны давал возможность разглядеть землю, где я пытался отыскать следы, оставленные девушкой или котом. Каменистая почва, однако, оставляла мало надежд на это.

Приблизившись к подножию скалы, я заметил то, чего издали не было видно. В поверхности скалы имелся ряд углублений, достаточно больших, чтобы, опираясь на них, забраться наверх. Все же не верилось, что Гафия пошла этой дорогой: не могла же она настолько опередить меня в скорости, чтобы я не увидел ее, выйдя из леса. Наверняка увидел бы, как она карабкается вверх!

Как охотник, потерявший след, я начал обдумывать дальнейшие действия. Если она все еще в лесу, идти туда смысла не имело. Я понял, что мне ее не найти, и решил лезть наверх.

Затянув на плечах ремни обеих сумок и удостоверившись в том, что зачехленные нож и меч находятся при мне, я начал подъем. Дело это оказалось не столь простым, так как ступеньки в скале предназначались для более высокого человека. Каждый раз мне приходилось подтягиваться, чтобы ухватиться за очередное углубление в скале. Как же удалось одолеть этот подъем Гафии?

Я упрямо лез вверх, проверяя предварительно надежность каждой ступеньки. Пальцы мои при этом погружались в густую пыль, и это служило лишним доказательством того, что Гафии здесь не было. Все же я решил добраться до вершины, чтобы как следует осмотреться.

Тяжело дыша, я вскарабкался на выступ. Вершины я пока не достиг, но, похоже, площадка, на которой я стоял, была делом рук человека. Я посмотрел наверх. Для этого пришлось откинуть голову назад. То, что я увидел, было исполнено мастерства. В то же время мастерство это, кто бы им ни обладал, источало зло.

В скале была выточена ниша, а в ней – фигура, стоявшая на задних ногах. Фигура эта имела черты, сходные с птичьими и с человеческими. Было очевидно, что это особа женского пола. Она была обнажена, если не считать одеянием широкий, богато украшенный воротник.

Стройные ноги фигуры широко расставлены, кисти рук выставлены вперед. На голове – гребень из перьев. На лице два глаза. Глаза эти, очень большие и раскосые, инкрустированы красными камнями, возможно драгоценными. В тусклом свете раннего утра они светились, словно внутри их горел огонь.

Руки, протянутые вперед, заканчивались когтистыми клешнями. Глядя на них, я припомнил кусок разодранной плоти, который закопал в лесу. Правда, руки статуи были не такими тощими.

Неизвестный скульптор придал лицу выражение, которое вкупе с когтями производило угрожающее впечатление. Бо́льшую часть лица составлял клюв, слегка приоткрытый, готовый растерзать. С тонких плеч фигуры спускались крылья, на четверть приоткрытые.

Под аркой ног темнело отверстие, по всей видимости вход в пещеру. Оттуда доносился отвратительный запах. Скорее всего, там было логово какого-то неопрятного животного. Я не мог оторвать взгляда от красных глаз скульптуры. Неприятное чувство, будто за мной наблюдают, с каждой минутой усиливалось. Быть не может, чтобы Гафия вошла в эту пещеру. Это тебе не Лунное святилище с ощущением покоя и чистоты. Нет, это место представляло угрозу, не меньшую, чем серебряные певицы да ползучие твари, нападавшие на нас во время первой ночевки.

Я медленно поднялся и с усилием оторвал взгляд от красных глаз. В эту дверь я не войду. Здесь наверняка должен быть другой путь.

Я обнаружил, что мне не хочется поворачиваться спиной к каменной фигуре. Скульптор так искусно придал ей выражение затаенного ожидания, что, казалось, она стоит здесь по собственной воле. В поисках другой тропы я попятился как рак, задом наперед, стараясь при этом не упускать из виду злобную полуптицу-полуженщину.

Каменных лестниц, способствующих побегу, мне больше не встретилось. С северной стороны площадки я, однако, заметил трещину в скале. Быть может, там я найду убежище?

Не успел я дойти до намеченного места, как в пещере под ногами каменной фигуры что-то зашевелилось. Я быстро повернулся спиной к стене, с мечом наготове. Раздался шум, а затем – громкий крик.

В полутьме я увидел, как из пещеры выползла сгорбленная, бесформенная фигура. Через мгновение она выпрямилась и встала, опираясь на когтистые лапы. Фигура эта, в отличие от скульптуры, была мужского пола и значительно ниже ростом. Очень тощая, но с такими же когтями и клювом.

Голова на сгорбленных плечах повернулась (плечи, по сравнению со статуей, казались деформированными). Глаза такие же красные и горящие. В них светилась лютая злоба.

Крылья он не стал раскрывать полностью. Должно быть, пользовался их оконечностями, чтобы удерживать устойчивое положение.

Взмахивая крыльями, выпустив когти, он дико завизжал и бросился в атаку. Я был наготове с мечом. Встречалось ли раньше это существо с бойцом, готовым дать ему отпор, не знаю. Только он оказался открыт моим контрударам, будто совершенно не ожидал сопротивления.

Лезвие меча нанесло ему точный удар – в участок между началом крыла и горлом. В то же время его когти разодрали лямки моих сумок и прошлись по кольчуге.

Голова откинулась на другое плечо, а из раны взметнулись высокие фонтаны темной жидкости. Несколько капель упали мне на руку, отчего кожа загорелась огнем. Чудовище свалилось на спину, размахивая передними конечностями. Крылья на этот раз полностью развернулись, захлопали, и, оторвавшись от площадки, он взлетел в воздух. Поначалу я решил, что удар мой оказался смертельным, но дуэль отнюдь не кончилась.

Голова свалилась на грудь, соединенная с телом лишь узкой полоской плоти и хрящей. Чудище, не обращая внимания на кровь, бьющую фонтаном, ринулось на меня. Вероятно, мне надо было исполосовать его на куски, чтобы прервать атаку.

Я ударил еще, метя на этот раз в передние когтистые лапы. И вновь удар был точен: клешня оторвалась и упала на камень. Приготовившись отразить третью атаку чудовища, я краем глаза заметил, что отрезанная клешня вдруг зажила своей жизнью. Она поползла ко мне, пальцы ее были похожи на лапы отвратительного насекомого.

Монстр тянулся ко мне своим обрубком, словно хотел разорвать отсутствующими когтями. Кровь из его запястья хлынула на мою руку, сжимавшую меч. Почудилось, будто пламя не только облизало мою плоть, но и нырнуло вглубь. Превозмогая пожиравший меня огненный поток, я усилием воли заставил себя держать меч.

Возможно, чудовище, не собиравшееся умирать, почувствовало мои мучения, так как стало вертеть изуродованной конечностью, разбрызгивая темную кровь. Капли обожгли мне щеку, несколько попало на незащищенное горло. Больше всего я испугался за глаза, когда кровь брызнула на скулу.

Несмотря на обожженные пальцы, я продолжал наступать. Атакуя, присел, и следующий поток крови уже излился на защищенную кольчугой спину. Ударив снизу вверх в живот чудища, я отскочил назад, и кровь его потекла вниз. На незащищенных местах моя кожа вспыхивала огнем.

Убить его не было никакой возможности. Удар, распоровший его тело от ребер до паха, только добавил крови. Не верилось, что из этого тощего тела может ее столько вылиться. Он, казалось, был полым. Этакий сосуд для крови. Теперь он все чаще опирался на крылья. Я же чуть не потерял равновесие и едва не упал, поскользнувшись в кровавой луже. В ярости я ударил мечом по живой конечности, из-за которой я чуть не пострадал, и отбросил ее в сторону. Чудище все шло на меня, хотя голова его болталась на груди и оно не могло уже меня видеть.

Монстр оказался справа от меня, и я ударил его по крылу. Сталь исправно сделала свое дело.

Враг отлетел в сторону, хлопая обрубком крыла. Другое крыло с большой силой разрубало воздух. Такое одностороннее усилие отбросило его к другой стороне скалы, и он упал. Я подбежал и ударил по второму крылу, а потом вонзил меч между лопатками.

Минутой позже, задыхаясь, я в ужасе наблюдал, как обрубок поднялся и опять пошел на меня. Из него излился еще один поток ядовитой крови. Я отошел подальше от смертельной лужи.

Я решил, что чудищу пришел конец. Но все же, кто знает, единственный ли он обитатель пещеры, охраняемой статуей? Чем быстрее я уберусь отсюда, тем лучше… Хотя взбираться на скалу, когда тебя атакуют эти крылатые монстры, рискованно. Одна надежда, что успею оказаться наверху до атаки.

Меч я повесил на запястье на шнурке, чтобы не испачкать кожу кровью. Руки торопливо обтер о бриджи. Обрызганная щека невыносимо горела.

Быстро схватив сумки за разодранные лямки, я привязал их к поясу и бросился к расщелине. Судьба на этот раз мне благоволила, ибо расщелина оказалась достаточно широкой, и я втиснул в нее свое тело, не оставив крылатым монстрам никаких шансов для новой атаки. Раненное мной чудовище по-прежнему было живо, хлопало крыльями и не оставляло намерения на меня накинуться.

Зрелище это влило в меня свежие силы. Я позабыл о боли в руке и стал карабкаться наверх, нащупывая неровности в камне. Желание спастись, найти убежище более надежное, нежели щель в скале, придало мне и сил, и скорости для покорения вершины.

Наверху поджидал еще один подарок судьбы. На плато росли деревья. Спотыкаясь, я побежал к ним, будучи уверен, что крылатые твари, даже если их будет несколько, не достанут меня под крышей из веток и листьев.

С такой же страстью, с какой старался выбраться из нижнего леса, я ворвался теперь в верхний лес, надеясь найти укрытие. Присев на корточки между двумя деревьями, я сорвал полные пригоршни листьев и постарался как следует очистить лезвие меча. Затем открыл сумку и вынул целебные мази, которые упаковала для меня Забина. Задыхаясь, стер липкую грязь сначала с руки, а потом со щеки и подбородка.

Постепенно боль утихла. Я надеялся, что яд не окажется для меня губительным. Однако особой уверенности не испытывал, потому что почувствовал озноб, не имевший ничего общего с погодой. Потом у меня началась неудержимая рвота и последовавшее за ней головокружение. Удержать себя в вертикальном положении я не мог и был вынужден прислониться к дереву.

Мозг мой, возможно, тоже был отравлен. Я проваливался в забытье, во время которого видел расщелину, отрезанную конечность, истекавшую кровью, метавшуюся в поисках своего хозяина. Потом на некоторое время выходил из забытья и смутно осознавал, где нахожусь. Однако не вполне был уверен, потому что оглядывался вокруг, опасаясь увидеть ползущую конечность, и прислушивался, не слышно ли характерного скрежета, возвещающего о ее приближении.

В таком состоянии я, должно быть, пребывал довольно долго, потому что, когда очнулся от последнего сна (в котором рука на меня нападала, а я был слишком слаб, чтобы вытащить меч), солнечные пятна, как заплаты, лежали повсюду на земле. Лес здесь был не слишком густым, так что сюда проникал долгожданный солнечный свет. От жажды у меня пересохло в горле, и я трясущейся рукой достал бутылку с водой и сделал несколько глотков.

От засохших пятен крови, покрывавших кольчугу сверху донизу, исходила невыносимая вонь, вызывавшая у меня рвотный рефлекс. При попытке подняться на ноги я вынужден был прислониться к дереву. Коричневая полоса, опоясывающая ладонь с тыльной стороны, болезненно трескалась, когда я шевелил пальцами. Я понятия не имел, куда идти. Знал одно: нужно найти воду, чтобы выстирать одежду и обработать раны.

Где в этой пустыне найти родник или ручей, я тоже не знал. Если только судьба улыбнется мне на этот раз…

Вокруг меня кружился и жужжал рой насекомых. Их, разумеется, привлекал запах, исходивший от моей одежды. Пошатываясь, я переходил от одного дерева к другому, задерживаясь на минуту возле каждого, чтобы набраться сил для следующего броска. Выйдя на опушку, я заморгал, щурясь под яркими лучами солнца. Я почему-то был уверен, что чудище, с которым я сражался, и существа, ему подобные, ведут ночной образ жизни. Следовательно, мне нужно максимально использовать дневное время, чтобы уйти как можно дальше от места их обитания.

Хотя по плану мне надо было на запад, я до сих пор шел на север, так как не хотел выходить из тени деревьев. Теперь же, стоя возле последнего дерева, я высматривал новую тропу, которая не лишила бы меня остатков энергии. Трава росла здесь неровными островками, пробиваясь между камнями. Передо мной был пологий холм, и я решил, что одолеть его мне будет не слишком трудно.

Удалившись от деревьев на порядочное расстояние, я заметил, что тропа, по которой иду, вымощена каменными блоками, уложенными с таким искусством, что в швах между ними не видно земли. По этой довольно узкой тропе повозкам было не проехать, зато всадники могли, и довольно свободно. Что ж, мне опять повезло. Шел я медленно, то и дело останавливаясь, чтобы побороть внушавшие мне страх приступы головокружения, которые накатывали без предупреждения.

Эта мощеная тропинка (дорогой ее назвать было нельзя) шла на север. С обеих сторон ее окружали холмы, становившиеся по мере продвижения все выше и выше.

Тень, падавшая от них, успокоила головную боль, но в горле по-прежнему полыхал пожар. Несмотря на жаркое солнце, на меня волнами накатывал озноб, временами такой сильный, что я останавливался возле ближайшей скалы, чтобы прийти в себя.

Тропинка между скалами становилась шире, хотя только центральная часть ее была вымощена. По обе стороны от центра простиралось свободное пространство. Не для того ли, чтобы в случае камнепада дорога оставалась в безопасности? Подумав об этом, я внимательно посмотрел по сторонам. Из щелей в скалах за мной вполне могли наблюдать крылатые твари. Это подозрение прибавило мне сил. Я решил, пока светло, пройти как можно дальше.

О Гафии и Груу я больше не вспоминал. Я сейчас сам был в опасности, и мне нужно было сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас.

Дорога вела вверх, но подъем был таким легким, что позволял не снижать скорость. Прохладный, чистый ветерок отгонял от меня зловоние, от которого пока избавиться не удалось. Я вышел к перевалу и посмотрел вниз, за первый бастион западных высот.

Спуск выглядел более неровным, чем подъем. Но была и нечаянная радость: люди, проложившие дорогу, устроили на вершине каменный бассейн, в который изливался поток воды. Спотыкаясь, я бросился к нему, опустился на колени и подставил израненные руки под ледяную струю.

Устоять против соблазна было невозможно. На всякий случай положив поблизости меч, я снял кольчугу и нижнюю рубашку, насыпал на них пригоршни мокрого песка со дна бассейна и как следует отчистил их от скопившихся наслоений. Потом плеснул воды в лицо и смыл следы битвы. Раны на лице и шее саднили. Я смазал их целебной мазью. Коричневая полоска на руке отшелушилась и превратилась в широкий красный шрам. Когда я шевелил пальцами, кожа натягивалась.

Избавившись от ядовитых пятен, я смог наконец поесть. Потом сполоснул бутылку и наполнил водой. Сидя возле бассейна, я пил и внимательно оглядывал окрестности.

Земля внизу раскинулась лоскутным одеялом. Желтые и белые заплаты были, скорее всего, пустыней: никакой зелени, глазу не на чем отдохнуть. Я увидел светлую ленту дороги, спускавшуюся с горы. Она, очевидно, была пробита в склоне. Страшно представить, сколько труда в нее вложено! Я знал, как трудно было проложить обычную земляную дорогу между двумя долинами. По дороге на север лорды обсуждали план строительства такой дороги, но потом отказались от него. Столько рабочей силы не мог привлечь даже самый большой из наших кланов. А здесь дорога была пробита в скале. И блоки были уложены с точностью, какой не смог бы похвастаться самый лучший наш мастер. Сколько же ушло на это времени? Отчего правителю так важно было проложить эту дорогу? Откуда он собрал столько людей?

Дорога заканчивалась зеленой заплаткой… лесной массив. Отсюда я видел лишь вершины деревьев – зеленые колеблющиеся волны. Так как подзорной трубы у меня не было, то я и не мог сказать, имела ли дорога продолжение по другую сторону леса. Сидя у бассейна, я размышлял, стоит ли продолжать путь или лучше остаться и заночевать. А вдруг я еще недалеко ушел от опасной пещеры и крылатые люди смогут отыскать меня? Но сумею ли я одолеть такое большое расстояние до деревьев? А что, если в этом лесу меня подстерегают новые опасности?

Под конец мысль о возможной атаке со стороны крылатых монстров подстегнула меня. Отдых возле ручья, пища и вода придали сил. Хорошо бы сегодня ночью была луна, хоть и ущербная, как накануне. Я посмотрел на линию горизонта, есть ли облака. Облаков не было. Наверняка я смогу заночевать на опушке нижнего леса.

Приободрившись, оттого что выбрал самое разумное решение, я пустился в путь. Я задумался о Братьях по Мечу. Интересно, бывали ли они в этих краях, встретилось ли им крылатое чудовище или серебряные певицы… Или ночной охотник? Если они и видели эти чудеса, то ни словом не обмолвились. А может, они узнали о чудесах уже после того, как проводили нас до места? Когда-то я завидовал им из-за того, что они могут исследовать новые земли, встречаться с неизведанным. Действительность же оказалась совсем не той, какой представала в моих грезах.

Дорога была не слишком крутой и поэтому удобной для пешего передвижения. Я шел по ней с хорошей скоростью. Она уводила меня на юг, так как огибала скалу, на которую я накануне карабкался. Скалы были такими, как везде, – серыми, с красными и желтыми прожилками. Мощеная же тропинка, по которой я шел, выложена была совершенно другим камнем. Его, по-видимому, привезли сюда из других мест. Он был серовато-белесого цвета и сильно отличался от более темной скалы.

Я прошел уже третью часть пути, начиная от ущелья, когда заметил, что блоки, по которым шел, уже другие, не гладкие. На каждом блоке был вырезан символ. Одни символы были густого черного цвета. Они вызвали у меня неприятное воспоминание о крови крылатого чудовища в лунном свете; другие – тускло-красные. Эти напомнили мне уже мою кровь. Именно так она бы и выглядела, если бы пролилась на камень.

Очертания символов были весьма затейливы. В подробностях разглядеть их было трудно. Взгляд падал на какую-то деталь орнамента и тут же перескакивал на другую, метался из стороны в сторону. Я решительно отвел от них глаза, не желая заблудиться в этих хитросплетениях.

Достаточно было того, что цвет казался мне неприятным, а я не хотел тягостных напоминаний. Но не на всех камнях были начертаны символы. Часто встречались длинные секции камней, лишенных таких украшений. Именно на таких камнях я останавливался, чтобы отдохнуть и посмотреть на вершины деревьев, до которых по-прежнему было еще очень далеко.

Чистого ветра, который дул на меня в ущелье, здесь не было. Один или два раза до меня доносился ветер, дувший сверху. По-видимому, я шел по пустыне, потому что ветер этот был горячим и сухим. Я решил избегать пустынных районов, когда поверну на запад.

Когда поверну на запад… Ни Гафии, ни проводника… Впервые после сражения с чудовищем я задумался о том, что ждет меня впереди. Если Гафии и было что-то известно о судьбе Айны, то мне она ничего не открыла. Болтаться без толку по этой дикой земле, отыскивая след, которого, может, и не существует вовсе, – величайшая глупость.

Но что еще мне остается? У меня был единственный намек – запад. На запад я и должен идти. Какая еще судьба уготована человеку без рода и племени? Я миновал еще один участок с камнями-символами и почти побежал. Наконец я спустился к дороге, ведущей к лесу. Здесь мной овладели сомнения: стоит ли идти в лес в ночное время?

10

Место для ночлега я подготовил со всей тщательностью. Сначала вкопал в землю толстые сучья, потом нарвал веток с листьями и со всех сторон накрыл ими сучья. Получилось подобие крыши, скрывавшей меня от возможного нападения крылатых тварей. Могут ли эти чудища, подобно другим хищникам, находить добычу по запаху, было мне неизвестно. На всякий случай решил не разжигать ночью костра, дабы не привлекать праздношатающихся.

Вспомнив слова Гафии о том, что холодное оружие служит хорошей защитой от Темных Сил, я вынул нож и воткнул его в землю перед шалашом. Меч тоже был наготове. Сумку Гафии я отложил в сторону. Порылся в своей, изучая оставшиеся съестные припасы. Придется выдерживать режим строгой экономии.

Опять заболела голова, да и раны, хотя мазь и подействовала, тоже помогали не спать. Я смотрел и слушал.

Лес не был безмолвен. Тишину нарушали тихие шорохи: шелест падающих листьев, колыхание веток, птичий щебет. Казалось, жизнь в лесу просыпалась по ночам и немедленно принималась за дело. Сверху донесся зловещий крик какой-то ночной птицы, и рука моя сжала рукоятку меча. Если это и был крылатый монстр, то интереса он (или она) ко мне не проявил.

Мысли мои постоянно крутились вокруг событий, происшедших до побега Гафии в неизвестность. Скорее всего, я не заметил, по какой тропинке она убежала. Оставалось признать, что лишь при счастливом стечении обстоятельств я смогу напасть на ее след.

Несмотря на усилия не спать, я задремал, потом, вздрогнув, проснулся и опять погрузился в сон. В перерывах между дремотой я вслушивался и всматривался в темноту.

Что же мне делать утром? При первой встрече с крылатым существом мне крупно повезло. Вторая встреча явно нежелательна. Может, в поисках следов Гафии лучше пойти вдоль горных хребтов? Возможно, здесь проезжали Братья по Мечу. Они ведь ездили на запад. Душевному состоянию моему был нанесен сильнейший удар. С тех пор как лорд Гарн изгнал меня из рода, я почувствовал, что значит, когда ты остался совершенно один. В эти ночные часы я решил, что хуже такой судьбы для человека ничего быть не может. Надежда разыскать леди Айну (вынужден сознаться) сильно поблекла с тех пор, как пропала Гафия.

Все же решил: пока жив, буду продолжать поиски. Впрочем, ничего другого мне не оставалось.

Ночь тянулась бесконечно, прерванный сон – считаные минуты. К шалашу моему никто не приближался, словно я был невидим для тех, кто крался или охотился в темноте. Пришел рассвет. Я очень экономно поел, затем починил лямки обеих сумок и, забросив их себе на спину, отправился в дорогу. Проводниками мне по-прежнему служили каменные блоки, которыми была вымощена дорога.

Они привели меня в лес. Ветви деревьев смыкались между собой, образуя потолок, через который почти не проникали лучи солнца. На блоках не было загадочных символов. Они не обросли мхом. Они были такими светлыми, что, казалось, сами излучали свет.

Дорога не шла прямо. Она время от времени изгибалась то вправо, то влево, как бы уступая место высоким могучим деревьям. Кора деревьев была гладкая, красновато-коричневая. Внизу веток было мало, кроны располагались высоко.

Я прошел приличное расстояние, прежде чем заметил, что у этих деревьев имелись и другие отличительные черты. Когда я проходил мимо, их листья (зеленые и свежие, как ранней весной) начинали шелестеть, хотя было безветрие. Когда я обратил внимание на этот феномен в третий раз, то остановился и посмотрел наверх. Нет, я не ошибся. Их листья прямо над моей головой приходили все в большее возбуждение, соприкасались друг с другом, будто обсуждая мое присутствие.

Уж не вчерашний ли яд подействовал на мой рассудок? Я скорее готов был поверить в это, чем в то, что листья обладают органами чувств.

Страха я не чувствовал, лишь тупое удивление. Стоял не двигаясь. Хотя упади на меня одна из этих мощных веток – и мне придет неминуемый конец. Листья тем временем шелестели все сильнее. Я все больше склонялся к тому, что шелест был речью, язык был непонятным мне.

Шелест звучал теперь нетерпеливо: меня заметили и ожидали внятного ответа. Я настолько поверил в собственную фантазию, что громко спросил:

– Чего вы от меня хотите?

Листья развернулись на черенках и зашелестели, как будто на дерево налетела буря. Даже могучие ветви взметнулись. Словно впавший в отчаяние человек замахал руками, желая привлечь внимание равнодушного лентяя.

Листья замерцали, и у меня появилось странное ощущение, что это и не листья вовсе, а зеленые огоньки, вспыхнувшие разом на тысяче свечей. Листья вроде бы зеленые, но отливают и голубым, и желтым, и темно-фиолетовым. Я стоял под огромной паутиной с вытканным на ней диковинным орнаментом. Она висела надо мной, как прекрасный ковер в богатом замке.

Свет лился вниз, а может, и падал, как падает лист за листом с приходом зимы. Я не мог оторвать взгляда от кружившихся вокруг меня листьев (вернее, от светового орнамента, который они создавали).

Я был уже не в лесу. Но где я находился, было мне неизвестно. Знал лишь, что ни я, ни кто-либо из моих соплеменников в таких местах не бывали. Яркий цветной вихрь окружал меня все плотнее. Испытывал я даже не страх, а нечто вроде благоговейного ужаса, потому что видел то, что таким, как я, видеть непозволительно. Затем паутина раздвинулась, как занавес.

С одной стороны, мне было не по себе, как бывает человеку при виде чего-то совершенно непонятного. С другой стороны, хотелось узнать, чего от меня хотят. Я чувствовал, что меня приглашают куда-то.

* * *

Она была стройной и высокой, эта женщина, явившаяся среди листвы. Одета во что-то мерцающее и зеленое. Я разглядел, что одеяние это состояло из множества листочков, находившихся в постоянном движении. Они стекали с нее и обвивали ее тело. Моему взору на мгновение представали то ее стройные ноги, то маленькая грудь, то плечо. Потом листва сгущалась, и она оказывалась закрытой – от шеи до пят.

Волосы ее были распущены, но и они не лежали спокойно на ее плечах. Нет, они, как облако, плыли вокруг головы, то свиваясь, то распускаясь. Волосы тоже были зелеными, но более светлого оттенка, в них проглядывали пряди рыжевато-каштанового цвета. Кожа ее тоже была красновато-коричневой и гладкой в сравнении с одеждой.

На лице выделялись огромные ярко-зеленые глаза. Самые богатые наши лорды превыше всего ценят драгоценные камни такого цвета. Такими же блестящими были ногти на руках, которыми она постаралась утихомирить непокорные волосы.

Она обладала такой красотой, хотя и странной, в существование которой я никак не мог поверить. Даже в беспокойных юношеских снах такая красота никогда меня не посещала. Все же я не мог дотянуться до нее, потому что между нами не было моста, по которому я мог бы к ней перейти. Я лишь смотрел на нее как на чудо, как на волшебный цветок.

Эти огромные глаза заглянули в мои, и у меня не было защиты от такого колдовства, да я и не хотел защищаться. Я почувствовал прикосновение ее разума, куда более интимное, нежели прикосновение руки или тела.

«Кто ты, тот, кто путешествует по старому пути Алафиана?»

Речи не было, одна лишь мысль. Я тоже не произнес ни слова в ответ. Вопрос ее оживил мою память, и я вспомнил все в подробностях, которые, мне казалось, я давно забыл, все, что случилось со мной с того момента, как я пришел в долину Гарна.

Все то, что я вспомнил, произошло без участия моей воли. Мне бы и хотелось о чем-то позабыть, но избежать этого я не смог. Я помнил все. И она обо всем узнала.

«Значит…»

Я почувствовал, что мозг мой стал сухим, как отжатая губка. Хотя ничуть не пожалел, что она использовала меня таким образом. У меня даже мелькнула смутная мысль, что она имела полное право так со мной поступить. Ведь я вторгся в ее земли, покой которых очень долго не нарушался. А я грубо прервал эту безмятежность.

«Это не твое место, получеловек. Но поиски твои продолжатся. И…»

Мысль ее на мгновение прервалась, оставив меня странно пустым. Я ощущал свое одиночество больше прежнего.

«Ты будешь делать то, к чему тебя влечет. Твоя забота – не наше дело. Я в это вмешиваться не буду. Ищи, и, возможно, ты найдешь больше, чем ожидаешь. Все возможно, если зерно правильно посеяно. Иди с миром, хотя его ты не обретешь. Его нет в тебе».

Опять мысль ее прервалась. Мне хотелось умолять ее не оставлять меня. Но между нами опять появилось подвижное облако света и задвигалось, образуя затейливый орнамент, затем разлетелось на искорки, ослепившие меня, как мне показалось, на довольно долгое время.

Опять я стоял под деревом на старинной дороге. Ни один листок не шелестел над головой. Дерево выглядело так, словно из него вынули жизнь, наполнявшую его лишь минуту назад. Возле моих ног лежал единственный листок совершенной формы, ярко-зеленый, как изумруд, как глаза дамы. По краю бежала тонкая красновато-коричневая полоска, одного цвета с корой дерева или цветом кожи ее прекрасного тела.

Быть может, это была галлюцинация, вызванная слабостью? Нет, этому я не верил. Я наклонился и поднял листок. Это был не лист с дерева. Во всяком случае, таких листьев я никогда еще не видел и в руках не держал. Он был тяжелее и плотнее на ощупь, чем обычные листья. Этот лист не вял, не распадался в пыль, как те, что растут в обыкновенных лесах. Вырезан он был из драгоценного камня, который мне и моим соплеменникам был незнаком.

Я распустил тесемки, стягивающие мою сумку, и осторожно положил туда лист. С какой целью мне его дали (я был уверен, что это подарок), я пока не знал, но понимал, что это драгоценность, которую необходимо сохранить.

Какое-то время я не мог сдвинуться с места. Я все с тоской смотрел на дерево, пока не убедился, что женщина не вернется. Сначала меня посетили страх и отвращение при встрече с крылатыми чудищами; здесь же я встретил красоту, испытал благоговение и желание продлить прекрасное мгновение. В этой колдовской земле человека бросает то в страх, то в благоговейный трепет. Среднего пути нет.

Я продолжил путь по дороге, вьющейся вокруг волшебных деревьев, но листья больше не окликали меня. Я хотел уйти подальше от этих деревьев, потому что вид их напоминал мне о невосполнимой потере. Боль, которую я испытывал при взгляде на них, была не физической, а душевной.

Я не останавливался, чтобы поесть, хотя и чувствовал голод. Продолжал упрямо идти вперед, пока наконец не вышел из леса на открытое пространство. Там я сошел с мощеной дороги, потому что она шла на север, а мне, как я полагал, надо было на запад. Неподалеку к небу вздымался еще один горный хребет. Земля, раскинувшаяся передо мной, заросла кустарником и невысокими деревьями. За этой растительностью было нечто такое, что привлекло мое внимание.

Замок – здесь?

Толстые каменные стены, башня… Здание было настолько похоже на те, которые даже Ворота не смогли стереть из памяти, что я готов был поверить тому, что вернулся на родину. Правда, кроме родового знамени, развевавшегося на башне, никаких признаков жизни заметно не было.

В очередной раз я задал себе вопрос: зачем бардам понадобилось открыть нам Ворота в этот мир? Жили ли здесь когда-нибудь люди, такие как я? Почему они бежали отсюда? Отчего из нашей памяти стерты воспоминания об этих событиях? Здание, на которое я сейчас смотрел, могло принадлежать какому-нибудь богатому лорду. Гарну уж точно было с ним не сравниться. Оно было построено не нами, но в нем жили когда-то люди, столь на нас похожие, что, может статься, мы были родственниками.

Оттого что замок казался таким знакомым, я поспешил к нему, продираясь сквозь кусты. Когда-то здесь были поля. Каменные стены, окружавшие их, обвалились, местами рассыпавшись в щебень. Через крупные камни, выступавшие из травы, мне порой приходилось перелезать. Я видел участки остановившихся в росте зерновых, золотившихся под солнцем, готовых к жатве.

Я сорвал несколько колосьев, растер в ладонях, пожевал, как делал это на полях, знакомых с детства. Ощутил знакомый вкус. Как близки были друг другу миры, разделенные Воротами! Во всяком случае, несобранный урожай доказывал, что семена, которые наши люди привезли с собой, будут расти здесь, давая надежды на будущее. Если только чужая жизнь не воспротивится непрошеным пришельцам, у которых на эту землю нет никаких прав.

Я шел к зданию и жевал горсточку зерна. Чем ближе подходил, тем более знакомым оно мне казалось. По всей видимости, те, кто его построил, думали прежде всего об обороне: стены толстые, окна узкие, расположены высоко над землей.

Массивные ворота, однако, были не только распахнуты, но и висели, скособочившись, на одной петле. Стало ясно, что замок давно необитаем. Камень, из которого он был построен, явно не местного происхождения. Цвет его был розовый, в отличие от мрачных серых с прожилками здешних скал. К тому же под лучами закатного солнца он поблескивал, будто в него были вставлены куски полированного серебра. Это придавало ему нездешнюю красоту, вступавшую в противоречие с простотой архитектуры.

Над покривившейся дверью имелась панель, сверкавшая еще ярче. На ней, как это принято и у нашей знати, был выбит герб рода. Здесь же, резко выделяясь на фоне камня, был выкован кот, серебристый кот, очень похожий на Груу. Кот никак не отреагировал на мое появление. Сидел, как и прежде, прямо, подвернув под себя хвост, кончик которого лежал на передних лапах.

Зеленые глаза (блестящие, как у лесной волшебницы) были выточены с таким совершенством, что казались живыми. Чудилось, что кот видел всех проходивших через ворота. Сам не зная почему, я, подняв в приветствии правую руку, по-военному отсалютовал этому неподвижному часовому, столько лет исполнявшему свой долг.

Пройдя мимо кота, я оказался во внутреннем дворе. Здесь увидел всю конструкцию, увенчанную башней. Такое здание спокойно вместит не только большой зал для всех защитников замка, но и личные апартаменты лорда, оружейную, специальные кладовые. Внутри двора вдоль стен располагались здания поменьше. Там помещались конюшни, склады, жилье земледельцев, слуг, дворни и т. д.

Сказать, что время нанесло постройкам непоправимый урон (кроме свалившейся двери), было нельзя. Судя по первому впечатлению, любой наш клан разместился бы здесь с большим комфортом, чем мог бы позволить себе не только в настоящее время, но еще и долгие годы спустя. При том условии, конечно, что здесь на них не нападут крылатые чудовища и серебряные певицы.

Страха я не испытывал. Возможно, оттого, что здание напоминало родной дом, я уже не ощущал тревоги, не отпускавшей меня с тех пор, как я последовал за Гафией в колдовскую страну. Входная дверь была распахнута настежь. Возле порога лежал вал земли и опавших листьев – явное доказательство того, что прошел по меньшей мере год, как здесь никто не появлялся.

На гладком каменном полукружье арочного входа четко выделялась руническая надпись. Что это? Предупреждение? Приветствие? Имя клана? Я мог только гадать.

Я вошел в большой зал. Оставшаяся здесь мебель тоже были каменная. В зале имелось возвышение. На нем стояли четыре кресла, выточенные из гладкого зеленого камня. На высоких спинках вырезан сложный узор, деталей которого издали я не разглядел. Стол – из того же камня. Он стоял у края возвышения и уступом спускался вниз. Вторая его столешница была сделана из того же камня, что и стены.

Зал окутывали тени, так как окна были маленькие и располагались высоко. Все же мне удалось разглядеть возле столов массивный очаг с почерневшей от дыма трубой. В таком очаге вполне могла уместиться массивная ветка одного из тех гигантских деревьев, что я видел недавно в лесу. Каминную доску с обеих сторон украшали сидящие коты, ростом выше меня. На доске тоже были вырезаны рунические письмена, ярко блестевшие, несмотря на полумрак.

Любопытство и вместе с тем странное ощущение того, что я уже видел это раньше, заставили меня продолжить осмотр помещений. За зелеными креслами я увидел лестницу, которая привела меня на второй этаж. В комнатах второго этажа мебели не было, зато было два камина. Там я тоже увидел рунические письмена. Возможно, ранее на стенах была драпировка. Теперь же ничего не осталось. Ковров на полу тоже не было. Лишь пыль, на которой мои ботинки оставили следы, быть может первые за несколько лет.

Я обнаружил кухню с каменными столами. Она размещалась в крыле, соединявшемся коридором с главной частью здания. Здесь была предусмотрена остроумная система подачи воды по длинному желобу. У наших людей ничего подобного еще не было. Я попробовал воду. Она оказалась чистой и приятной на вкус, и я напился от души. Затем, вернувшись в зал, решил, что останусь здесь на ночь.

С наступлением темноты меня ожидало еще одно чудо. Я уже заметил, что руны над камином в полутемном помещении казались на удивление яркими. Теперь, когда стало намного темнее, они стали еще ярче. Когда я рассмотрел их поближе, что было не так просто, потому что панель располагалась над моей головой, я заметил, что, кроме рунических знаков, здесь были вырезаны еще и маленькие сцены, которые, как и руны, становились ярче с наступлением темноты.

Я разглядел сцены охоты. Правда, нельзя было утверждать, что изображенные там охотники – мужчины. Скорее это были коты, крадущиеся, прыгающие, набрасывающиеся на добычу. Да еще какую добычу! Я тут же узнал крылатого монстра, с которым боролся на уступе скалы. А это был еще не самый страшный враг из представленных на рисунках. Один только взгляд, брошенный на чудищ, являлся достаточным предупреждением для всякого желающего приключений в этой стране. Одна только надежда, что за это время они исчезли как вид.

Там была змея (то есть на первый взгляд змея, пока я не разглядел получше) с рогатой и клыкастой головой. Голова была насажена на тело змеи, плавно переходящее в мужской торс, а потом, начиная с того места, где у человека должны быть ноги, существо это опять становилось змеей. Вместо рук у него были ласты. Этими ластами он тянулся к коту, вызывая его на бой. Он вел себя как искушенный боец.

Другая сцена изображала кота, гордо откинувшего назад голову. Рот его был открыт. Казалось, я снова слышу рев, который издал в лесу Груу. Под могучей лапой кота я увидел существо, состоявшее, казалось, из массы жестких волос. Оно протягивало похожую на корень когтистую лапу, желая, очевидно, вцепиться в противника.

Я тут же поверил, что сцены эти изображали битвы, действительно имевшие место в прошлом. Осознал собственное безрассудство – ведь я отправился в страну, которая наверняка до сих пор наводнена такими чудовищами. И тут же подумал о Гафии и о леди Айне. Хотя чем я мог сейчас им помочь? Ведь я до сих пор не напал на их след.

Топлива здесь не было, значит мне нечем было разжечь огонь в огромном камине. Я сел на его камень, чтобы немного подкрепиться. При этом я подумал, что на следующий день у меня должна быть удачная охота, так как на это пшеничное поле наверняка придут животные. По крайней мере, у меня есть вода, и я напился от души.

Поев, я опять обошел зал. Он к тому времени весь наполнился тенями. Я то и дело отходил от особо затененного уголка, как сделал бы, если передо мной оказалась бы группа беседующих людей, собравшихся в ожидании лорда, который возвестит о начале вечерней трапезы. Дом мне очень нравился. Я не возражал бы, если бы он стал моим, а я был бы лордом, происходящим из старинного и знатного рода. Увы! Я был безродным, безымянным. Жизнь моя будет так же пуста, как этот зал сейчас, а клан, который мне хотелось бы возглавить, лишь тень, которой не суждено стать реальностью.

Все же я смело поднялся на возвышение и подошел к четырем креслам, стоявшим в середине. Резьба на спинках кресел не была посвящена ужасным эпизодам охоты. Я увидел переплетение плодоносных фруктовых веток и длинных стеблей пшеницы с тяжелыми колосьями. Каждый орнамент обрамляли цветы. Тут мои мысли опять переключились на лесную фею. Что за народ она представляла? А может, это была душа дерева, которая выясняла, что я собой представляю?

Тут я самоуверенно подошел к четвертому креслу и уселся в него, обнаружив, что кресла рассчитаны на таких, как я, с физической точки зрения. Хотя камень был твердым, сидеть на нем было удобно. Я поставил локти на стол и уперся подбородком в ладони. Тут я увидел, что на поверхности стола тоже есть символы. Они поблескивали, и я мог рассмотреть их. Я опустил на стол правую руку, на которой все еще краснела полоска – метка, оставленная крылатым монстром. Указательным пальцем я стал обводить ближайший ко мне символ. Палец скользил мягко и быстро по изгибам и острым углам. Сам не знаю, зачем я обвел символ три раза…

Три раза…

Линии стали ярче. Возможно, я таким образом очистил их от скопившейся пыли. Я видел перед собой и другие символы. Все они размещались против зеленых кресел. Ни один из них не был таким ярким, как тот, что я обвел.

Вдруг откуда-то донесся звук, кажется из воздуха. Он был похож на звучание горна. Вроде бы одновременно раздался стук барабана. А может, это было слитное звучание многих голосов? Я только знал, что раньше я ничего подобного не слышал. Я снял руки со стола, положил их на резные подлокотники кресла и устремил взгляд в зал, желая выявить источник звука. В зале стало очень темно.

Звук прозвучал трижды. После этого мне показалось, что я услышал эхо, а может, и ответ откуда-то издалека. Темнота сгустилась. Я не видел даже панелей над камином, хотя ранее они были весьма заметны.

Мне почудилось, будто все здание, в которое я так бесцеремонно проник, стало меняться. Хотя я был сейчас ослеплен, вокруг совершались странные вещи. Я так крепко ухватился за подлокотники, что острые края резьбы ранили мне руки. Темнота была абсолютной. Я падал, а может, летел, а может, меня тащили куда-то… в другое место, а может, в другое время… откуда нельзя было сбежать.

11

Вероятно, темнота явилась результатом колдовства, и я не спал, хотя лучше бы это был сон. Я по-прежнему сидел в кресле за столом в том же огромном зале, но сейчас в нем было полно людей. Когда я пытался рассмотреть хоть кого-то из них, они каким-то образом уклонялись от прямого взгляда. Поэтому все, что я видел, представляло собой неясные очертания фигур, приглушенный цвет одежд. Лиц не удалось разглядеть ни разу. Хотя многие выглядели так же, как я, в зале были и люди необычные. Они держались непринужденно; некоторые были красивы, другие производили комичное впечатление.

Судя по всему, они собрались на пиршество. Это я скорее почувствовал, чем понял из разговоров. Они разговаривали, но я слышал лишь гул голосов, доносившийся издалека. Он был похож на рокот морских волн, разбивавшихся о берег.

Я наклонился вперед, стараясь сосредоточить внимание хотя бы на одном лице, рассмотреть его черты, но передо мной по-прежнему висела какая-то дымка. Затем я повернул голову направо, желая узнать, сидит ли кто-нибудь рядом со мной. Да, кресло было занято. В нем сидела женщина в платье цвета зрелой пшеницы. Но лицо ее и фигура представали передо мной как пятно. В кресле слева сидел мужчина. Больше я ничего не мог разглядеть.

Сжимая подлокотники, я все ждал, что они либо заметят мое присутствие, либо колдовство рассеется, либо все окружающее проявится и обретет четкость очертаний. Однако ничего не происходило. Эти неясные фигуры двигались, садились, ели, поднимали бокалы, пили и разговаривали. Все они оставались в своем мире, доступа в который у меня не было. Я мог только наблюдать.

Четкими оставались лишь рунические письмена на столе. Они находились в моем мире, прямо передо мной, и взгляд мой, по мере того как смятение усиливалось, все чаще к ним обращался. С большим усилием я оторвал руки от подлокотников и коснулся этих символов. Если они явились причиной произошедших изменений, то, может, они опять вернут все на место.

Усилием воли я выпрямил указательный палец и поднес к надписи. Началось все с того, что я обвел письмена руну за руной. Три раза. А что, если я проделаю это снова? Сжав зубы, я принялся за дело. Надпись была холодной на ощупь, словно я погрузил палец в горный ручей. Так… так и так…

Сосредоточившись, я проделал это три раза. Слух мой вдруг открылся, и я услышал голоса. Они больше не доносились издалека, а были громкими и ясными. Хотя языка я не понимал.

Я посмотрел по сторонам. Зал и все те, кто в нем находился, вышли из тени, стали реальностью. Тут были мужчины и женщины, празднично одетые. Такой роскошной одежды я никогда еще не видел, даже у самых богатых наших лордов. На них не было расписанных гербами камзолов, таких, какие приберегали для праздников у нас. Одежда на них была из мягкого, облегающего тело материала, радужная, как луговые цветы. Я видел пояса, украшенные самоцветами, широкие воротники, расшитые драгоценными камнями, на руках блистали кольца.

Волосы их были темными; у дам – высокие прически, заколотые драгоценными булавками. У некоторых женщин на голове сияла диадема. Казалось, в качестве украшения они сняли звезды с ночного неба. Мужчины тоже носили на голове обручи с единственным драгоценным камнем. Обручи эти были из золота, серебра и неизвестного мне металла красного цвета.

Рядом с возвышением я заметил женщину, напомнившую мне мою лесную волшебницу. Увидел я и мужчину с оголенным торсом. На груди его скрещивались два ремня, украшенные драгоценными камнями. На плечах эти ремни расширялись. Кожа покрыта шерстью, на лице мягкий пушок, а изо лба росли вверх и закручивались назад красные рога. Такого же цвета были его глаза. В отдалении я заметил еще такие же рога. Я уже стал приглядываться к тому, кто мог оказаться опасным чудовищем, как вдруг до меня кто-то дотронулся. Чья-то рука легла на мою.

– Верно, весеннее вино подействовало на вас, господин? У вас такой вид, словно вы никогда здесь раньше не веселились.

Говорила она тихо, но среди громких голосов я ее отлично слышал. Я медленно повернул голову и увидел соседку справа, говорившую на моем родном языке.

И кожа, и волосы ее были темными. Даже в сравнении с моей загорелой кожей ее кожа была темнее. Я был уверен, что ни ветер, ни солнце не были тому причиной. По-видимому, она была высокого роста, потому что я поднимал глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. Глаза были карими, цвета темного янтаря, высоко у нас ценимого. Брови черные и прямые. В ней чувствовалась властность человека, привыкшего повелевать. Одежда, которую я смутно видел до того, как завеса рассеялась, оказалась плащом. Она откинула его назад, взяв меня за руку. Под плащом оказалось платье цвета спелой пшеницы. Оно облегало ее пышную грудь и тонкую талию. Дополняли наряд длинные бусы из перемежающегося черного и золотого янтаря. В центре бус была подвеска, тоже из янтаря, сделанная в виде пшеничного снопа, перевязанного виноградной лозой.

На голове ее была корона из кос. Вместо диадемы или драгоценной булавки, как у других дам, лоб ее украшал янтарь той же формы, что и подвеска, только крупнее. Вставлен он был в обруч из красного золота.

Красота ее привела меня в восхищение. Она вызвала во мне такой отклик, которому здесь было не время и не место. Она была… трудно подобрать слова… как поле, готовое для жатвы (плоть моя заволновалась).

Она улыбнулась, и улыбка ее была столь обещающей, что только усилием воли я заставил себя оставаться на месте. Рука ее по-прежнему лежала на моей руке. Я сжал зубы, чтобы не поддаться порыву и не привлечь ее к себе.

Глаза ее выразили удивление. Больше чем удивление – узнавание. Уверен, в этот момент она поняла, что я не из их компании, что я посторонний, сумевший каким-то образом очутиться среди них.

Теперь я не смог двинуться, захоти даже осуществить желание, мучившее меня. Янтарные глаза не отпускали меня. Другой рукой она взялась за подвеску на своей груди. Я ждал, что она разгневается, назовет меня самозванцем, врагом, вором.

Этого не произошло. Она смотрела на меня изучающим взглядом. Пальцы ее сжали мое запястье. Ни за что в жизни я не стал бы освобождать свою руку. До сих пор ни одна женщина не приобретала надо мной такой власти.

Она заговорила. Речь ее прозвучала как приказ, которого я не смел ослушаться.

– Пейте!

Слева от меня стоял кубок. Так как она все еще держала мою правую руку, я повиновался ей, взяв кубок в левую. Кубок, что казалось странным в этом роскошном месте, был вырезан из цельного куска темного дерева. На нем было выполнено рельефное изображение мужской головы или существа, похожего на мужчину. Веселье отражалось в раскосых глазах и изогнутых губах. Кудрявую голову украшал обруч в виде оленьих рогов. Кубок был налит до самых краев. Когда я поднес его ко рту, напиток зашипел и забулькал. Все же ослушаться я не посмел и выпил.

Жидкость не была горячей, как я боялся. Наоборот, она была довольно холодной. Когда же она прошла по моему горлу, внутри стало тепло. Более того, кровь загорелась, и охватившее меня желание усилилось.

Даже когда пил, я не спускал глаз со своей соседки и видел, как она улыбается – тихо и томно. Потом тихонько рассмеялась. Ее правая рука поглаживала подвеску, висевшую в ложбинке ее груди, которая казалась мне все более спелой и твердой…

– За нашу встречу! – заговорила она опять. – В вас есть Сила, иначе вы никогда не оказались бы среди нас.

Она придвинулась ближе. От ее тела, а может, от одежды, не знаю, исходил аромат, от которого голова моя пошла кругом. Я вдруг почувствовал, что не могу ни поставить на стол кубок, ни освободить руку. Я был ее пленником.

– Жаль, – продолжала она, – что мы разминулись во времени, поэтому вы не сможете осуществить свое желание. Но пусть оно пребудет с вами, странник. Вы осуществите его в положенное время и в положенном месте с той, кто будет этого достойна.

Она поцеловала меня в губы. Огонь побежал по моим жилам. Это было не то тепло, которое разлилось во мне от выпитого вина. В этот момент я знал: ни одна женщина не станет для меня тем, чем могла бы стать эта.

– Это не так, – прошептала она, слегка отодвинувшись от меня. – Не так. Придет твое время, и она появится. Это обещаю тебе я, Гуннора. Она придет, и ты узнаешь ее не раньше положенного времени. Ты сейчас выпил из кубка, который принадлежит Охотнику. Ищи, и обрящешь.

Взяв мою руку, она стала обводить руны моими пальцами. Делала она это в обратном порядке. Три раза подряд. Она опять превратилась в пятно, но рука ее все еще сжимала мою руку. Затем еще три раза. После этого стало темно. Прошел ли я через время? Или через пространство?

Я по-прежнему сидел за столом. В зале холодно и тихо. Ночь темна. В руке моей что-то зажато. При рассеянном свете, исходившем от рунических знаков, я увидел, что держу в руке кубок. Кубок Охотника. В теле моем все еще не утихло желание, которое теперь не могло быть удовлетворено.

– Гуннора?

Я произнес ее имя вслух. Даже эхо не прозвучало в ответ. Нетерпеливо отставив кубок, положил голову на руки; щека моя касалась рунической надписи. Я знал: чудо не повторится.

В замке я оставался еще три дня. Спал перед очагом. Садился в кресло, вспоминая самые мелкие подробности путешествия в прошлое. У меня никогда еще не было женщины, хотя я неоднократно слышал рассказы на эту тему от тех, кто имел такой опыт. По нашим законам в юности связь с женщиной запрещалась. Вероятно, по этой причине семьи наши были маленькие. Лорды устраивали браки по своему выбору и исходили из интересов клана.

Теперь меня беспокоили другие сны. Зная, что они не исполнятся, я решил направить свои мысли в другое русло. Охотился. Удалось поймать в ловушку несколько животных, кормившихся на пшеничном поле. Собрал урожай колосьев. Зерно кое-как размял между камнями, просеял, обратил в муку и насыпал в коробку, в которую Забина положила мне в дорогу хлеб. Закоптил мясо. Когда все было готово, двинулся в путь. Я знал, что должен уйти отсюда, хотя и тянуло задержаться и повторить трюк с рунами.

Ничего мне так не хотелось, как снова попасть на пир, на этот раз навсегда. В то же время я понимал, что даже с помощью колдовства мне не удастся путешествие во времени. Последние дни я почти не думал о том, что мне надо искать Айну и Гафию. Казалось, что обе они остались в далеком прошлом, да и сам я совсем не тот человек, каким был.

На четвертое утро я поднялся, словно по приказу Янтарной госпожи, и решил, что мне пора идти. Довольно мечтать о несбыточном. В слова ее о том, что я утолю свои желания с ныне живущей, не слишком-то верилось. Потому что только она занимала все мои мысли.

Рассвело, и скрепя сердце я покинул замок. Путь мой лежал на запад. Удалившись от заброшенного замка на приличное расстояние, я внезапно почувствовал перемену в своем настроении. Должно быть, там у меня была лихорадка, а теперь я полностью излечился от хандры. Меня опять обуяла жажда жизни, желание найти ключ к разгадке исчезновения дочери Гарна, разыскать Гафию.

Снова простиралась передо мной пустынная земля. Не было ни следов, оставленных людьми Древней расы, ни дороги. В качестве ориентира я выбрал вершину горного хребта, напоминавшую лезвие меча, устремленного в небо. Туда и направился, соблюдая все меры предосторожности. Я с недоверием смотрел на каждый стоящий торчком камень, на каждый куст: за ними могла подстерегать засада. Но видел только птиц высоко в небе, а под ногами – землю, не знавшую, что такое дорога. Эти места можно было назвать безжизненными, если не принимать во внимание то, что росло из земли и размахивало крыльями в воздухе.

На следующий день я подошел к подножию вершины, которую выбрал ориентиром. Еда, приготовленная загодя, у меня была при себе. Кроме того, в пути повстречались заросли ягодного кустарника. Спелые ягоды стали для меня одновременно и едой, и питьем. Сумку Гафии я пока не открывал, но нес с собой, надеясь на встречу. Моя же сумка сильно полегчала.

Близился закат. На горы наплывала мгла, словно медленно опускаемый занавес. Горные вершины скрывались из виду одна за другой. Я решил устроить ночлег.

Оглядевшись по сторонам в поисках укрытия, я заметил углубление среди скал. Там я надеялся защитить себя со спины и быть готовым в случае нападения. Ночи в этой стране были временем испытаний, я встречал их с тоской. Хотя последние трое суток ночные охотники меня не беспокоили, все же и в этот раз я спал урывками. Тело истосковалось по спокойной полноценной ночи, во время которой не нужно исполнять обязанности часового.

Несмотря на то что валежника вокруг было много, костер разжигать я не стал, не желая привлекать внимания. Я полулежал, прислонившись спиной к скале, и смотрел на сгущавшиеся тени. Как только спадала напряженность, перед мысленным взором каждый раз возникала сцена пиршества в заброшенном замке. Почему они ушли, те, кто собрался там, за столом? Что за напасть на них свалилась? Зачем они оставили этот прекрасный замок, которому суждено теперь стать руиной? Уж не чума ли им угрожала? Что их заставило обратиться в бегство?

Я вздрогнул и затаил дыхание.

Я не ослышался? Нет, этот крик мне не почудился. Я опустился на колени, стараясь вырвать ответ на загадку, заданную быстро надвигающейся ночью. Кто просил о помощи и где он… оно… они… могут находиться?

Опять эта мольба. Откуда-то позади меня… с гор, окутанных туманом! Но кто? Я поднялся на ноги, напряженно глядя наверх, на отвесную скалу. В ночи мелькнул слабый огонек, бесформенное пятнышко в тумане. Костер? Да нет, у пламени костра не такой цвет. А если это ловушка с наживкой? Слишком свежи были мои воспоминания о серебряных певицах и их пении в каменных кругах.

В третий раз послышался отчаянный, бессловесный призыв. Осторожность убеждала меня оставаться на месте. Но я не мог игнорировать призыв, заткнув уши. Все существо мое было потрясено. Мне казалось, это кричит кто-то из людей, которых я знаю. Гафия? Айна? Это могла быть и та и другая, а может, обе?

Отбросив мысли о собственной безопасности, я начал карабкаться вверх. Ветер дул в лицо, мне приходилось преодолевать его сопротивление. Вместе с ветром до меня доносился запах – не отвратительный запах зла и не мускусная сладость, которую я связывал с Гуннорой, Лунным святилищем и его цветущими деревьями. Этому запаху я не мог дать определения.

Я прекрасно сознавал, что делаю глупость: пускаться в ночные приключения мне не следовало, но иначе поступить я не мог. Я двигался осторожно, присматриваясь и прислушиваясь. Внимательно смотрел, прежде чем поставить ногу, пережидал каждый шаг и слушал, не раздастся ли новый крик о помощи.

Свет я видел, однако больше ничего не происходило. Лишь с каждым шагом возрастало желание действовать незамедлительно.

На горе, к счастью, росли кусты, за которые я хватался, так как склон становился все круче. Я подтягивался и лез все выше и дальше. Тяжелое облако тумана облепило тело и выступило каплями на лице. Свет в центре туманного занавеса не гас.

Каждые несколько шагов я останавливался. Я ничего не видел, зато напрягал слух. Туман был холодный, словно стояла поздняя осень. Он даже, может быть, приглушал звук, потому что я ничего не слышал.

Свет оставался постоянным – не слабел и не набирал силу. Как маяк… Маяк, который подает сигналы… Кому? Мне? Может, я попаду в ловушку, предназначенную для другого? Но в стороне я остаться не могу, даже если сигнала больше не будет.

Вдруг…

Возле самых моих ног возникла фигура, легкая, как этот призрачный туман. Она увеличилась в размере, и я не мог не узнать тихое рычание. Горный кот – Груу?

Я остановился. Рука схватилась за рукоятку меча. Этот хищник был таким же огромным, как Груу. И если это один из ночных охотников, то и сталь в руке, и боевое мастерство окажутся бессильными против его атаки.

Он прорычал еще раз, повернулся, и туман тут же поглотил его. Груу! Ну конечно это был Груу, иначе мне было бы несдобровать. Значит, здесь Гафия!

Оставшийся до вершины путь я одолел одним махом. Мне хотелось громко окликнуть ее по имени, но я боялся, что она попала в беду и я своим криком только наврежу ей. Быть может, ее взяли в плен или хотят захватить. Серебристый кот поджидал меня возле горевшего огня.

Свет исходил и распространялся от предмета, стоявшего на выступе голой скалы. Что это был за предмет, я не понял. В этот момент мне было не до того. Я увидел безвольно лежавшую фигуру. Кот уселся возле нее и грубым языком стал лизать ее щеку.

Это была Гафия. Кто-то жестоко обошелся с ней. Ее крепкая дорожная одежда была изорвана в клочья. Руки с глубокими красными царапинами обнажены до плеч. Бриджи тоже были превращены в ленты, связанные друг с другом узлами.

Волосы превратились в спутанный дикий клубок с засевшими в нем сухими листьями и мелким сором. Лицо страшно исхудало, кисти рук, в синяках и царапинах, похожи были на клешни крылатого монстра, с которым я дрался.

Встав возле нее на колени, я пощупал пульс. Она лежала в такой безвольной позе, что я подумал, не слышал ли я там, внизу, ее предсмертный крик. Быть может, она уже умерла и я опоздал. Груу слегка отодвинулся и подпустил меня к ней, но его зеленые глаза внимательно следили за мной, словно он критически оценивал мои действия и готов был в любой момент исправить ошибку.

Да, она была жива, но сердце ее билось слабо, и, возможно, она была на краю гибели. Мне нужны были мои припасы. Я взял бутылку с водой и брызнул ей в лицо. Потом, поддерживая голову, поднес к ее губам маленькую жестяную кружку и постарался накапать воды ей в рот. Вспомнив инструкции Забины, я накрошил сушеных листьев, которые та дала мне в дорогу, и, налив в кружку воды, энергично потряс ее. От смеси поднялся свежий, острый аромат. Я снова приподнял девушку и, удерживая голову, влил в рот травяной эликсир, потом еще раз. Глаза ее открылись, и она посмотрела на меня.

Узнавания в ее глазах не было. Взгляд ее уходил в другие миры, за меня, сквозь меня. Все же мне удалось вылить в нее всю настойку. Потом я взял горстку грубо смолотого зерна, налил воды и сделал подобие комковатой каши. Маленькой ложкой я стал засовывать кашу ей в рот. Она жевала и глотала. Все же она не видела меня и, похоже, не понимала, что кто-то ухаживает за ней.

Впервые я открыл ее сумку. В коробке обнаружил целебную мазь. Подтащив ее поближе к свету, осторожными движениями наложил мазь на самые страшные царапины, глубоко располосовавшие ее руки и ноги.

Груу по-прежнему не сводил с меня глаз. Прежде чем я закончил, он поднялся и посмотрел в ночь, подняв голову. Он то ли услышал, то ли почувствовал какую-то опасность и беспокойно начал ходить взад-вперед, оставаясь между нами и туманным занавесом.

Затем он издал громкий рык. Не успел я сделать движение, как он прыгнул и исчез в тумане. Я слышал звуки, извещавшие о битве: рычание, хриплые вопли, которые, что было совершенно ясно, издавал противник Груу.

Я стоял возле Гафии, сжимая в руке меч. Некоторое время спустя из тумана вышел Груу. На груди его были темные брызги, кровь капала с его больших клыков. Он невозмутимо уселся возле огня и начал счищать со шкуры следы битвы, слизывая их и с отвращением сплевывая. Я вынул бинт, который носил с собой, и смочил в воде.

Подойдя к коту, я постарался смыть самые большие пятна с его груди. Они глубоко впитались в мех. Он терпел, пока я совершал эту процедуру. Я не был удивлен тем, что он испытывал брезгливость при попытке очистить себя. Я отскреб то, что было не кровью, а какой-то более густой отвратительной жидкостью, издававшей такой запах, что я задерживал дыхание, пока чистил кота.

Гафия еще не совсем пришла в себя. Во всяком случае, она все еще меня не замечала. Мне, однако, удалось запихать в нее еще немного каши, ложку за ложкой. Я разглядел, что царапины ее, хотя и глубокие, и красные, и воспаленные, не были на самом деле ранами. Как она сумела продержаться без всяких припасов и что это за свет горел на скале, оставалось загадкой. Я начал догадываться, что она потеряла сознание от истощения и усталости. Но зов, на который я откликнулся, был вызван, как мне показалось, не тем, что, ослабев, она просила о помощи, а чем-то другим.

Имея при себе такого часового, как Груу, я чувствовал себя более уверенно с тех пор, как ушел из замка. Кот лежал теперь возле костра, лизал лапы и обдумывал, по всей видимости, собственные дела. Но теперь я знал: ему можно доверять.

Я устроил девушку как можно удобнее. Сумку я подложил ей под голову вместо подушки и укрыл своей дорожной одеждой, которую до сих пор использовал в качестве валика для плеча. Когда я потряс бутылку с водой возле уха, то понял, что вода на исходе и утром мне нужно поискать горный ручей. Возможно, в этом мне поможет Груу.

Улегшись на расстоянии вытянутой руки от Гафии, я позволил усталости взять над собою верх. Свет горел так же ярко, но не слепил глаза.

Я почувствовал, что нахожусь в самом центре источника Света. Мне без слов был задан вопрос: «Откуда ты пришел и что собираешься делать?» В ответ в мозгу моем вдруг возник символ – тот, что был тогда на моей Янтарной госпоже. Сноп, перевитый плодоносящей виноградной лозой.

Мой невидимый оппонент был явно удивлен. Мне не хотелось спорить с ним. У меня не было чувства вражды к тому, кто так безапелляционно спрашивал, по какому праву я оказался там. Меня удивила возникшая у меня способность выстраивать в мозгу подробные картины. Подвеска вдруг изменилась и превратилась в настоящий сноп пшеницы, его обвивала настоящая виноградная лоза. Мне казалось, я могу протянуть руку и отщипнуть с лозы ягоду за ягодой. Хотя я и не мог ее видеть, но чувствовал, что за мной в этот момент стояла миледи из замка. Мне очень хотелось проверить, так ли это, но головы мне было не повернуть.

Та Сила, которая заключалась в огне, сдалась. Нетерпеливое раздражение, желание поставить меня на место, осудить пошли на убыль. На смену им пришел вопрос, смешанный с изумлением. Удивление вызвано было не мной, но появлением той, что пришла мне на помощь.

Я почувствовал, как сошлись две Силы вокруг меня, через меня. Задавались вопросы, следовали ответы. Я же не понимал ничего. За исключением того, что путь мне был открыт, хотя Сила, задававшая мне вопросы, все еще была недовольна. Потом мне наконец был дарован сон, которого так желало мое измученное тело.

12

Я вынырнул из глубокого сна. Тело одеревенело, словно я проспал несколько лет. Посмотрел на безоблачное небо. То, что меня разбудило, продолжалось.

Четко и ясно произносимые слова, затем пауза, как бы в ожидании ответа. Снова странные слова, нараспев. Ритм речи тот же, что у бардов, когда они читали нам историю клана или выдержки из законов. Но сейчас я не понимал ни слова.

Я повернул голову. Гафия уже не лежала там, где я оставил ее накануне, а сидела на солнце, скрестив ноги. Это она произносила непонятные слова, обращаясь неизвестно к кому. Даже Груу не было рядом.

Должно быть, так на нее подействовала лихорадка. Это была первая мысль, что пришла мне в голову. Я порывисто сел. Она же в мою сторону даже не взглянула. Действительно у нее лихорадка или она угодила в очередную ловушку?

Перед нею был путеводный огонь, что горел накануне. Мне захотелось оттащить ее подальше, если только это будет в моих силах. Я увидел, что на выступе, в щелке между двумя скалами, была установлена ее лоза, вернее, часть лозы, которую в начале путешествия она изготовила из ветки.

Треть этой лозы сгорела. Пока я смотрел на нее, еще один маленький кусочек обломился и упал. Превратился в горстку золы, которую тут же подхватил и унес несильный порыв ветра. Другого топлива не было, ничего, кроме обгоревшего прута.

Гафия все сидела и произносила слова, время от времени ожидая ответа, которого я не слышал, и опять продолжала говорить. Иногда во время паузы кивала, будто соглашаясь с ответом. Один или два раза сосредоточенно хмурилась, словно желая лучше понять предостережение или совет. Действия ее выглядели вполне разумно. Я готов был поверить в то, что со мной что-то не так, что я оглох. Да к тому же я и не видел ее собеседника.

Мне хотелось дотронуться до нее, но рука не повиновалась. Я находился под сильным впечатлением, что все происходящее не иллюзия. А если даже иллюзия, то моя, а не ее. Наконец она вздохнула и приподняла голову. Я понял, что сначала она смотрела на сидящего собеседника, а теперь он встал. Она подняла руку, словно прощаясь, а глаза ее устремились вслед невидимке.

В этот момент я снова обрел способность двигаться. Тихонько взял ее за руку, и она вздрогнула в непритворном испуге. Посмотрела на меня. Глаза были осмысленными. Она меня узнала.

– Гафия, – сказал я.

Она нахмурилась и гневно отдернула руку.

– Как ты посмел шпионить! – воскликнула она.

От ее нетерпеливого жеста сумка моя покачнулась. Застежка, ослабевшая в ходе битвы с крылатым чудищем, раскрылась, и из сумки выскочила и покатилась по земле чаша человека в Рогатом венце – та, что я взял с собой из заброшенного замка. Из кубка, в свою очередь, выпал драгоценный лист лесной волшебницы.

Гафия взглянула на остановившийся возле ее ботинка кубок с изображением головы в Рогатом венце. Глаза ее изумленно расширились. Она смотрела на голову так, словно та была живая. Потом отодвинулась подальше, не сводя глаз с кубка. Я в это время подобрал лист. Кончиком языка Гафия облизала нижнюю губу. Гнева на ее лице больше не было. На его место пришел испуг. Почти шепотом она спросила:

– Где ты все это нашел?

– Это подарки, – ответил я неторопливо. – Кубок дала мне знатная леди. Она сказала мне кое-что о моем будущем.

Гафия по-прежнему смотрела на кубок. Даже под загаром было видно, как побледнело ее лицо.

– Как ее звали – эту дарительницу кубка?

Этот вопрос прозвучал еще тише. Беспокойство ее было очевидно. Она быстро повернулась и, схватив то, что осталось от лозы, держала ее так, как держит меч окруженный врагами воин.

– Ее имя – Гуннора, – ответил я.

Я испытал некоторое удовлетворение, заметив ее смятение. До этого момента она духовно была от меня далека, хотя физически – на расстоянии вытянутой руки.

Она опять облизала губы. С кубка ее взгляд обратился на меня. Она о чем-то задумалась. До сих пор ей до меня дела не было. Кажется, в ее глазах я стал приобретать некоторую ценность.

– Назови мне ее символ.

В этот раз она не шептала. Она сказала это требовательно, будто имела право получить незамедлительный ответ.

– Сноп пшеницы, обвитый гроздьями винограда.

Из моей памяти никогда не изгладится ни одна подробность, связанная с женщиной, сидевшей возле меня в другом времени и даже, возможно, в другом и чужом мире.

Гафия кивнула:

– Правильно, но… – Она покачала головой, как будто теряясь в догадках. Потом посмотрела мне прямо в глаза. В них она пыталась найти ответ, потому что испытывала недоверие. – Почему она дала это тебе? И где ты нашел ее? Ведь там нет Святилища… – Она прижала к груди лозу, этот изготовленный ею укороченный символ как щит против неизведанного и опасного.

– Я нашел ее не в Святилище, – ответил я, подобрав кубок и лист и вкладывая их снова один в другой. – Я набрел на старинный заброшенный замок. С помощью магии мне удалось принять участие в пиршестве с теми, кто когда-то владел этими землями. Среди пирующих была Янтарная госпожа. Она одна поняла, кто я такой, и подарила мне это.

– Но она не сказала тебе… – Глаза Гафии сузились. Ее благоговение и настороженность быстро исчезли. Если несколькими минутами ранее я что-то для нее значил, то теперь начал быстро падать в ее глазах. – Нет, судя по всему, она не сказала… Все же у тебя теперь есть кубок, и это важно само по себе, хотя ты и не знаешь, как им пользоваться.

Меня покоробил быстрый переход к ее прежней самоуверенной манере обращения со мной.

– Она дала мне еще одну вещь, – сказал я, – которой я воспользуюсь в свое время…

Гафия перевела взгляд на сумку, в которую я в этот момент укладывал кубок. Наступила моя очередь покачать головой.

– Нет, это не лист, хотя лист я тоже получил от женщины, обладающей властью. У тебя свои секреты, у меня – свои. – Я не собирался рассказывать ей о поцелуе и о том, что Янтарная госпожа сказала мне по этому поводу. Эта девчонка-колдунья была не в моем вкусе. О своих снах я не собирался ей рассказывать. Вместо этого я решил задать ей свои вопросы: – Что тебе удалось узнать об Айне и о Лунном святилище? С кем ты сейчас разговаривала?

Гафия слегка повела плечами.

– Что я ищу… – начала она, но я тут же ее прервал:

– Что мы ищем. Я найду дочь милорда, если в колдовской стране это возможно. Что сказал тебе твой невидимый друг относительно нашего дальнейшего маршрута?

Уверен, ей хотелось повернуться и уйти. Однако теперь она не могла обращаться со мной по-прежнему. Я мог и не знать, что за Сила заключена в кубке, но один лишь факт, что я его владелец, заставил ее неохотно признать меня своим попутчиком, бросить которого она не могла.

– Туда, за горы…

Я неторопливо осмотрел горы, пройдясь по ним взглядом с юга до севера.

– Не слишком ли широко для поиска, – прокомментировал я. – Не мешало бы сузить!

Повисла длинная пауза. Она нахмурилась. Мне показалось, она хотела найти своему пруту новое применение, приложив его к моей физиономии. Такая вспышка гнева говорила, что задуманный мной удар попал в цель. В то же время я удивился тому, что угадываю все ее чувства с такой легкостью. До сих пор способности понимать людей я за собой не замечал.

Я снял с плеча ее сумку, которую носил так долго, и протянул ей:

– Твоя. Там все в полной сохранности. Лямку я починил.

Гафия взяла сумку, держа ее так, словно видела впервые. На сумке был длинный кривой разрез – след от когтей крылатого монстра.

– Это сделало летающее чудовище. – Я постарался сказать это небрежным тоном.

– Летающие чудовища – уорки! Ты дрался с уорком!

– Ну да. Хотя не знаю, можно ли вообще их убить. Во всяком случае, для того, чтобы убить, нужно здорово повозиться. – Я вспомнил отрезанную руку, которая ползла ко мне, будто она могла жить сама по себе. – Похоже, с тех пор, как мы расстались, ты многое узнала об этой стране. Во всяком случае, знаешь, что как называется. А что еще?

Она сделала непроницаемое лицо:

– Достаточно.

Достаточно? Ладно, не буду больше ее пытать. Вместо этого я спросил:

– Куда мы направимся, когда пройдем горы? Опять на запад?

Гафия тихонько свистнула, и Груу встал между нами. Видимо, она хотела, чтобы только он ее сопровождал. Вид у нее был мрачный. Если бы дело было только во мне, я тут же повернулся бы и ушел. Но она была моим проводником к Айне. Для меня было делом чести сделать все для спасения той, что была одной крови со мной. Тем более что отчасти из-за моей небрежности дочь Гарна попала в беду.

Мы молча шли в гору, Груу – впереди. Вероятно, огромный кот знал, по какой тропе следует подниматься, хотя я не видел следов, которые указывали бы на то, что здесь вообще кто-то бывал раньше. Туман окончательно рассеялся. Я смотрел сверху вниз и видел всю землю, даже тот ее край, где стоял заброшенный замок. Интересно, проходила ли там Гафия и, если да, каковы ее впечатления. Но спрашивать ее об этом не стал. Она опять воздвигла между нами барьер, и разрушать его я не собирался.

Хотя склон был крутым, мы не утомились так, как это случилось со мной в день битвы с уорком. Я то и дело поглядывал на небо. Как бы не подстерег нас здесь какой-нибудь враг! День был ясный, и в небе не видно было никакого движения.

Мы не стали взбираться на высокую остроконечную вершину. Груу повел нас обходным путем, через расщелину, местами такую узкую, что приходилось буквально протискиваться сквозь нее. В полдень (судя по солнцу) мы вышли на другую площадку, откуда опять осмотрели окрестности.

За нами осталась пустынная дикая земля. Перед нами простиралась ярко-зеленая долина. Далеко впереди виднелись башни, узкие белые ленты дорог. Гафия посмотрела вниз, а потом сказала через плечо:

– Это охраняемая земля…

Я понял, что́ она имеет в виду. Тем самым она заявляла, что теперь только она может продолжить путь. Ладно, придет время – разберемся. Хотя, глядя на эту красивую землю, я предположил, что если Айна нашла здесь приют, то, может быть, здесь ей не так и плохо.

Спутница повернулась ко мне:

– Ты что, не понял? – Эти слова она почти прошипела. Такой предупреждающий звук мог издать Груу, чтобы напугать того, кто осмелился бы ему противостоять. – Ты не подготовлен. Есть барьеры, которые ты никогда не преодолеешь!

– А перед тобой они немедленно падут?

Лозой, с которой всю дорогу не расставалась, она ударила по ладони левой руки. Жест ее был полон нетерпения и раздражения. Затем, видимо решив что-то, она добавила:

– Ты не можешь понять. Понимание приходит с годами. Должно пройти много лет, прежде чем перед человеком откроются двери, ведущие к высшему знанию. Меня учили с раннего детства. К тому же в моем роду Дар передавался из поколения в поколение. Я женщина, и Дар этот передается только тем, кто может стоять под луной и петь во славу Великой госпожи! А ты… у тебя нет ничего!

Я подумал о Гунноре, Янтарной госпоже, и о кубке, контуры которого проступали через сумку, и о драгоценном листе. Не может быть, чтобы только женщине были открыты тайны этой земли.

– Ты думаешь о стали… о мече… – продолжила Гафия так быстро, что одни слова наскакивали на другие. – У этой земли есть такое оружие, о котором ты и помыслить не можешь. Повторяю: тебе здесь не место! И помочь я тебе ничем не могу. Сила, которой я обладаю, нужна мне самой для того, чтобы осуществить задуманное. Твоя барышня забрала то, что принадлежит мне, на что я имею право с самого рождения. И я намерена это вернуть!

Глаза ее сверкали, как у неприрученного ястреба. Лозу она сжимала так крепко, что даже костяшки пальцев побелели.

– В свое время нужны и мечи, так же как и другие виды оружия. Я ведь не сказал, что не верю в твои способности или в то, что это колдовская земля. Я и сам имел контакт с потусторонними силами. – Я показал на выпуклость в своей сумке.

Она засмеялась. В голосе ее была слышна издевка.

– Да, это кубок человека в Рогатом венце, но тебе ведь неизвестна его загадка. Согласно старинной традиции тот, кто носит Рогатый венец, обладает силой лишь в течение года, а потом его кровь и плоть становятся удобрением, жертвоприношением госпоже…

– Гунноре? – спросил я. Я ей не поверил.

Гафия уставилась на меня:

– Ты… ты…

Казалось, слова в горле кипели и душили ее, так что она не могла говорить. Затем она повернулась и побежала вниз с такой бешеной скоростью, что я понесся за ней изо всех сил, опасаясь, что она упадет и разобьется. Груу проскочил мимо меня и, обогнав ее, остановился. Вскоре и я был рядом.

– Так что, – спросил я, – пойдем вместе?

Я знал, что она хотела убежать от меня, но кот не двигался, а ей было его не обойти.

– Что ж, пеняй потом на себя! – выпалила она.

Опять мы замолчали, пока я наконец не заговорил первым. Я решил, что наша словесная война нам обоим не на пользу.

– Возможно, тебе здесь окажут радушный прием. Ты ведь разговаривала сегодня утром с одним из своих ангелов-хранителей? А мне нужно найти Айну. Это мой долг. Я приложу для этого все силы. Очень может быть, что меч – это не ответ, не знаю. Но я ведь всего лишь воин…

Зачем я сказал это? Хотя я и в самом деле был рожден только для того, чтобы быть воином. Сейчас я вдруг почувствовал, что у меня появилась новая потребность. Что было сказано о посеянном зерне, которое взойдет? Бардом я не был, это ясно. Отчего же во мне вдруг пробудилось страстное желание идти вперед и раскрыть секреты зеленой земли, раскинувшейся вдали? Не одно только желание найти Айну подстегивало меня. Я жаждал узнать, что впереди, я хотел узнать о людях, которых видел в заброшенном замке.

– Но ведь ты мужчина! – Она бросила это как обвинение.

Это правда. Мудрые не вступали в брак. Они оставались девственницами, дабы не утратить свой Дар. В глубине души они испытывали презрение ко всем мужчинам. Вот и сейчас я услышал это в тоне ее голоса.

Я рассмеялся:

– Так оно и есть! – Опять я вспомнил поцелуй Янтарной госпожи. Неужто эта тощая, черная от загара девчонка вообразила, что я испытываю к ней вожделение? Если бы она увидала Гуннору, то поняла бы, как она заблуждается. – Из-за того что я мужчина, ты смотришь на меня сверху вниз? Ты говоришь о человеке в Рогатом венце и о жертвоприношении. Отчего же я никогда об этом ничего не слышал? Когда-то это было, но ведь с тех пор прошло немереное количество лет. А в роду…

– Род! – вспылила она. – Мы не принадлежим ни к какому роду. Да, многое забыто. Я даже и не подозревала, как много, пока мы не прошли через Ворота. Я почувствовала себя как узник, выпущенный на свободу. Начала учиться, но пока я лишь на первой тропе – на той, по которой ты никогда не пойдешь. Возвращайся, безродный, ты не можешь и надеяться…

– Мы еще увидим, могу я надеяться или нет, – так же резко возразил я.

Последнее оскорбление она наносила мне намеренно, желая поглубже меня уязвить. И это помогло мне вспомнить о чувстве собственного достоинства. Больше, чем когда-либо, я захотел продолжить начатое, иначе опозорю себя в собственных глазах.

Мне хотелось узнать, что за невидимку встретила она в горах. Но раз уж Гафия не захотела рассказать мне, то заставить ее не удастся. Присмотревшись, я увидел, что она уже немного остыла. Потом она взглянула на свою лозу, вернее, на то, что от нее осталось.

– Почему ты не оставишь меня в покое? – спросила она тихо. – Настаиваешь на своем, шпионишь… Лишь одно твое присутствие может привести к провалу. Я могла бы повернуть ее на тебя… – Конец лозы слегка качнулся в мою сторону. – Только если я употреблю свою Силу таким образом, она рикошетом попадет в меня. Отправить тебя обратно я не могу. Я могу только просить, чтобы ты ушел. Я плохо говорила о твоей леди Айне, но знай: когда найду ее, сделаю все, что в моих силах, чтобы выпутать ее из этой передряги, в которую она угодила по собственной глупости, и вернуть домой. Я могу это сделать. Ты же не можешь…

– Потому что я – никто? – спросил я. – Я еще удивлю тебя. Так что, пойдем?

Она пожала плечами и начала спускаться, в этот раз с разумной скоростью, тем более что дорога была неровной. С этой стороны горы склон был намного круче. Встречались места, где нужно было помогать друг другу, подавать руку и поддерживать.

Мы не говорили, но руки наши встречались довольно часто. Наконец мы вышли на более легкие участки. Здесь росли такие же деревья, какие я видел в лесу зеленой волшебницы. Кустов не было, только мох. На незатененных местах росли цветы, большей частью белые с розовой или желто-зеленой каймой, такой безупречной формы, что казалось, их выточили из драгоценных камней.

Солнечные полянки источали аромат. Гафия старалась огибать их и шла по краешку, чтобы не мять цветы. Я следовал ее примеру.

Я заметил, что она совершала эти маневры поспешно и старалась не рассматривать цветы. Когда я немного отстал, она повернулась и сделала мне знак рукой. Указывая на цветы, она сказала:

– Они нам опасны. Их аромат усыпляет путника. У него начинаются нездоровые сновидения.

Откуда ей было это известно, я не понимал. Ведь таких цветов я раньше не видел. Но Забина многое знала о растениях, возможно, и Гафия у нее научилась. Может определить, какие растения опасны, пусть даже она их раньше и не видела.

Груу бежал далеко впереди нас, с тех пор как мы вышли на последний спуск. В полдень мы не сделали обеденного перерыва. Я знал, что в моей сумке еда почти иссякла. Почувствовав голод, я стал оглядываться в поисках дичи или съедобных растений, но ничего не заметил.

Мы наконец вышли из высокого леса и цветочных полян и вошли в лес более для меня привычный. Такие деревья я видел с самого детства. Пройдя совсем немного, мы увидели свежий след, оставленный оленем.

Гафия все не останавливалась. Я же утешал себя мыслью, что, когда мы сделаем привал, у нас уже появится свежее мясо, которое мы поджарим на костре. Заметив, что она идет так быстро, как только это возможно в лесу, я стал испытывать нетерпение и прервал молчание.

– У меня есть кое-какая еда, – сказал я. – Может, нам пора поесть?

По-видимому, она так ушла в свои мысли, что слова мои стали для нее полной неожиданностью. Она остановилась, и рука ее потянулась к застежке на сумке. Она оглянулась по сторонам. Рядом лежал замшелый ствол дерева, который она выбрала в качестве сиденья. Я опустился рядом и вынул мешочек с зерном, на три четверти пустой, и маленькую порцию копченого мяса.

Она расстегнула застежку своей сумки, вынула горсть сушеных фруктов и два очень старых, засохших пирога. Чем она питалась в те дни, которые мы провели врозь? Охотился ли для нее Груу, встречались ли ей по дороге ягодные кусты?

– Нет, не надо. – Она покачала головой, когда я предложил ей мяса. – На этой земле я не ем мяса. И тебе не советую. Лучше его закопать. – Она посмотрела на мясо с отвращением. – Хотя оно старое и сухое, запах может привлечь хищников.

Я обдумал ее слова. Вероятно, она знала гораздо больше меня об этой земле. Может быть, ей что-то рассказал невидимка. Наверное, благоразумнее будет послушаться ее совета.

Вздохнув, я вырыл в мягкой земле ямку, положил туда мясо и зарыл его. Потом я съел кусок пирога и немного сушеных фруктов, которые она мне предложила, а муку грубого помола отложил на будущее. Здесь было спокойно, ничто не предвещало опасности. Я слышал тихие звуки. Должно быть, их издавала окружавшая нас местная фауна.

Вдруг на одно из деревьев опустилось создание с длинным хвостом-плюмажем, которым оно работало как балансиром. У него была длинная узкая голова и очень живые глаза, которые оно устремило на нас. Создание тонко пискнуло. Видно было, что оно нас не боится.

Гафия издала тихий щебечущий звук. Создание прыгнуло чуть выше и оттуда уставилось на нее. По тому количеству зубов, которое оно продемонстрировало, я понял, что охотиться оно не боялось и охота шла весьма удачно, так как тело его было упитанное, а мех – мягкий и блестящий.

Оно опять пискнуло. Мне почему-то показалось, что оно по-своему ответило моей спутнице. Затем оно спустилось вниз на землю и бесстрашно подбежало к Гафии. Она протянула ему сухофрукт. Передняя лапка, которую оно протянуло, больше напоминала руку. Животное действовало ею так же ловко, как человек.

Оно пожевало и проглотило угощение. Затем село на корточки и, замахав хвостом из стороны в сторону, издало целую серию тонких писков. Совершенно очевидно, что оно говорило что-то на своем языке. Уровень его умственного развития сразу вырос в моих глазах.

Гафия в ответ пощебетала и потом опечаленно покачала головой. Видно, то, что сообщило животное, понять ей было не дано. Выходит, она не все знала об этой земле. В заключительном писке животного прозвучала тревожная нотка. Затем оно исчезло в ветвях дерева.

Лес стал спокойным, слишком спокойным. Гафия положила оставшуюся еду в сумку и застегнула ее. Затем наклонилась вперед и внимательно прислушалась. Я не слышал ничего. Мертвая тишина, но в самой тишине чувствовалось предупреждение. Сейчас мне хотелось бы увидеть серебристую голову Груу среди кустов. Я очень доверял способности кота чуять приближение врага. Я был уверен, что по лесу сейчас идет какая-то враждебная Сила.

Я поднялся на ноги как можно спокойнее, затем напрягся. Я услышал громкий крик. Такой крик я слышал раньше. Это было карканье тех отвратительных птиц, которые нападали на нас в долине Гарна. Они не могли проникнуть сюда, под густые кроны деревьев, и все же я был уверен: они знали, где мы находимся. Они не ринулись в атаку, они выжидали, как собаки, которых пустил по следу охотник. Нас обнаружили. Мы должны были стать добычей какой-то Силы, а птицы были у этой Силы в подчинении.

13

Гафия, с высоко поднятой головой, стояла рядом со мной. Ноздри ее раздувались, словно она, как и Груу, чуяла опасность. Я же ничего не ощущал. Я прислушивался к крику птиц. Потом стал смотреть в пространство между деревьями. Груу не было видно. Хотел бы я, чтобы он был сейчас с нами!

Как же нам защитить себя? Я повернулся к своей спутнице, надеясь получить от нее прямой ответ:

– Отчего они кричат? Я их знаю. Видел их раньше. Они ужасно злые.

Она встретила мой вопрошающий взгляд. Видно было, что она сильно взволнована.

– Это Крылья Орда. – Голос ее был едва слышен в оглушающем птичьем крике.

– А этот Орд? – не отступал я.

Гафия покачала головой:

– Он, думаю, один из Великих, из Древних… я… – Она посмотрела на лозу, которую не выпускала из рук, а потом опять взглянула на меня. – Я могу сделать кое-что для своей безопасности, но смогу ли помочь тебе… Дай сюда этот кубок!

Приказание прозвучало так резко, что я, не раздумывая, тут же послушался. На меня глянуло лицо человека в Рогатом венце. Свет, проникавший сквозь листву, создавал иллюзию движения. И мне на мгновение показалось, что серебряные глаза ожили и посмотрели на меня оценивающим взглядом.

– Нам нужно вино…

Она огляделась, как будто из воздуха к ней должен был явиться бочонок с вином в ответ на ее просьбу. Потом она покопалась в своей сумке и вытащила несколько сушеных фруктов. Я узнал сушеный виноград, черный и твердый.

– Клади их в кубок! – Она протянула руку, и я взял несколько сушеных ягодок (как я заметил, их было семь) и бросил в кубок. – Теперь воду, нет, вода должна быть налита из твоей фляжки!

Я плеснул на черные ягодки примерно три ложки воды, желая приберечь остальную воду. Кто знает, когда еще нам встретится источник.

Какое-то неясное чувство всколыхнулось во мне. Я держал кубок обеими руками на уровне подбородка. Потом я стал раскачивать его вперед и назад, чтобы вода как следует омыла виноград. Жалкое подобие вина. Хотя сильное желание в таких случаях может возместить недостачу.

– Смотри на него! – В голосе Гафии слышалось напряжение. – Думай о нем! Думай о вине, о тосте в честь Охотника. Его пиршественная чаша дана тебе. Возможно, теперь у тебя преимущество. Думай о вине, о его вкусе, произнеси тост в честь него. Делай это, и побыстрей!

Я смотрел на голову, украшенную Рогатым венцом. В ней было что-то нечеловеческое, но и человеческих черт тоже было немало. Это давало мне надежду на то, что ее магия в соединении с магией кубка могут помочь нам. Хотя раньше я никогда не пробовал силой мысли управлять зрительными образами, теперь я верил, что это возможно, хотя и не учился магии.

Серебряное лицо смотрело на меня. Его странность, такая заметная поначалу, стала потихоньку исчезать. В этом кубке была Сила. Это было изображение Великого лорда. Он поступал с людьми по справедливости и защищал их от зла. Любой человек из его рода мог чувствовать себя в безопасности.

Я приподнял кубок, закрыл глаза и постарался представить себе, что содержимое сосуда – не вода и кусочки сушеного винограда. Я представил себе вкус напитка, что был в кубке во время пира. Того вина, что левой рукой подала мне Гуннора. Поднеся кубок к губам, я выпил.

И клянусь всем, что свято… То, что я выпил, было действительно вино, ароматное, нежное. Такого вина я не пил у нас ни на одном празднике. Мысленно я сообщил о своей готовности служить ему… Я, без роду и племени, отвергнутый людьми одной со мной крови.

Самые главные наши клановые клятвы – это клятва Кровью, Мечом и Огнем. Хотя последний обычно упоминают лишь барды да несколько адептов. Я поклялся скорее вином, которое пил. Оно сблизило меня с тем жившим когда-то лордом, на лицо которого я смотрел. Я перевернул кубок вверх дном, как это принято у нас, когда мы чествуем кого-то. Из него капнула (это так, я клянусь) не вода, а вино, светлое, как солнце, желтое и чистое. Капли эти упали на лесную почву и исчезли. Я откинул голову и прокричал слова, которых я не знал, но которые сами собой пришли мне на ум:

– Ха, Курноус, Ха, Хай, Уэнтур!

Крик мой эхом прокатился между деревьями, повторяясь снова и снова. Вокруг нас посыпались листья под порывом ветра. Мы стояли невредимые, в то время как ветки срывались и летели вокруг нас. Листья вихрем поднимались и разлетались по сторонам.

Я вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил. В этот момент я был самым сильным человеком на свете. Меня переполняло то, чему я не мог дать определения, но ощутил я себя более живым, чем когда-либо. Я мог бы своим мечом отразить атаку целого клана, смеясь и уверенно побеждая. Да я бы голыми руками управился с котом, таким как Груу!

Сквозь шум ветра мы слышали хриплые крики птиц. Они орали, призывая кого-то на помощь. Но помощь не пришла. Я видел, как ветер кидал ветви деревьев, которые ложились вокруг, защищая нас. А потом вниз посыпались комки потрепанных перьев, безвольные тела изодранных птиц. Некоторые еще слабо бились, падая на землю. Красные глаза их остекленели, но одна или две все еще смотрели на нас, и их бешеная ненависть была очевидна.

Ветер крутился. Сначала он как бы образовал широко раскинутую сеть, а потом смотал ее в клубок. Затем все исчезло. Остались лишь разодранные листья да мертвые тела птиц.

Экзальтация моя ушла вместе с ветром. Я глубоко вдохнул и еще раз взглянул на Рогатого охотника. Лицо на кубке не подавало никаких признаков жизни. Более того, оно выглядело старым и усталым, как будто Сила ушла от него. Я бережно держал кубок. То, что я вызвал с его помощью, опустошило меня. Теперь мне захотелось убрать кубок подальше, обдумать, что я сделал и почему оказался способен сделать это.

Убрав кубок в сумку, я взглянул на Гафию. Она сидела поодаль, прислонясь спиной к дереву. Глаза ее были широко открыты. Она поставила между нами свою лозу. Наверное, ей хотелось обезопасить себя от ударов, которые я мог ей нанести.

– Он пришел… – Она говорила тихо, потрясенно. – Он явился по твоему зову. Но ведь ты мужчина, мужчина из клана, из рода Гарна, как же ты смог это сделать?

– Я не знаю, я даже не знаю, что я сделал. Но ведь ты этого ожидала. Ты же сама мне сказала…

Она покачала головой:

– Я лишь надеялась, потому что ты владелец кубка. Ты сделал то, на что даже бард не смог бы решиться, – ты позвал Его, Того, Кто Охотится, и был услышан! Я должна это обдумать! Теперь нам пора идти, иначе тот, кто наслал на нас Темные Силы, опять нас разыщет.

Она пустилась бежать по тем участкам, которые не слишком пострадали от бурелома, перепрыгивая через поваленные стволы. Я последовал за ней, подхватив сумки. Вскоре мы вышли на открытое пространство.

Я думал, что часть злых птиц пережила смертоносный вихрь и теперь шпионит за нами. Но ничего не увидел, кроме крылатой твари (трудно определить, что это было – птица или что-то похуже), валявшейся на некотором расстоянии от леса. Успокоившись, оттого что нам не нужно действовать немедленно, я схватил Гафию за руку и силой удержал ее. Пришло наконец время ответить на мои вопросы.

– Кто это – Он, Кто Охотится? Темные Силы? Орд? Скажи мне то, что ты знаешь!

Гафия старалась вывернуться из моих рук. Она была сильной, сильнее, чем, по моим понятиям, может быть женщина. Все же я держал ее, и, когда она стала приподнимать свою лозу, я быстрым движением выбил ее из ее руки. Я слишком хорошо знал, что она может сделать. Никогда еще я так грубо не обращался с женщиной, и мне самому не нравилось это наше противоборство. Однако мне осточертело быть слепым котенком. А у нее были знания, которые могли спасти нас обоих от новых неожиданных опасностей.

Гафия злобно смотрела на меня, хотя и прекратила сопротивление. Я видел, как шевелятся ее губы, хотя слов понять не мог. Я притянул ее к себе и зажал ей рот ладонью, так как опасался, что она наложит на меня заклятье.

– Ты заговоришь! – сказал я ей в ухо, не давая шевельнуться. – Слишком долго я шел у тебя на поводу. Ты сама втянула меня в свои колдовские дела. Поэтому я жду ответа!

Она была как стальной клинок в моих руках, хотя не пыталась больше высвободиться. Я понятия не имел, как заставить ее отвечать.

– Ведь ты же не глупа, – настаивал я. – Пускаться в такую даль в незнакомой, полной опасностей стране, не зная, как себя защитить, – полная бессмыслица. Мне твои секреты не нужны. Ты же знаешь, что я воин. Я не пойду вслепую туда, где у меня не будет возможности защититься. Понимаешь?

Я думал, что она по-прежнему будет упрямиться. В таком случае я не знал, что мне делать, не могу же я без конца ее удерживать. И тут мне пришла в голову одна мысль. Я заговорил с ней, и голос мой прозвучал требовательно:

– Именем Гунноры, прошу тебя! – Я знал, что кубок в этот раз не поможет: не заставит ее заговорить.

Гафия много говорила о мудрости женщин и о том, что мужчины не имеют права вторгаться в область, доступную лишь женщинам. Гуннора же, на мой взгляд, представляла сразу всех женщин, тем более что в свое время она пользовалась огромным влиянием.

Я убедился, что поступил правильно, так как Гафия сделала последнюю попытку вырваться на свободу. Я был во всеоружии и не оставил ей никаких шансов. Только повторил:

– Именем Гунноры, прошу тебя!

Тело ее вдруг стало совершенно безвольным, голова уткнулась в мою руку, которой я зажимал ей рот. Я отпустил ее и сделал шаг назад, не спуская, однако, взгляда с лозы. Она крепко сжимала ее, опустив обгоревший конец вниз. На меня она не смотрела даже сейчас. Голос ее прозвучал холодно и жестко:

– Ты по-прежнему суешься не в свое дело. Когда-нибудь ты зайдешь слишком далеко. Тогда ты узнаешь, что бывает с теми, кто призывает Силы, о которых понятия не имеет. Ты просто дурак!

– Лучше уж я буду живым дураком, чем мертвым. Думаю, ты знаешь вполне достаточно для того, чтобы нам обоим остаться невредимыми. Ты знаешь, куда мы идем…

– Куда я иду! – поправила меня Гафия.

Она все еще отворачивала от меня лицо. Похоже, ей было стыдно, оттого что я удерживал ее. Это роняло ее в собственных глазах. Я старался не выражать сочувствия. Я с самого начала проявлял в отношениях с ней справедливость, в отличие от нее, и был честен.

– Куда мы оба идем, – спокойно поправил я. – К тому же у тебя есть проводник-невидимка. Я видел, как ты с ним говорила. Она… или оно… сейчас здесь?

– Это тайны, о которых не говорят с посторонними, – отрезала она.

– Я уже вовсю причастен к этим тайнам. Я разговаривал с Гуннорой. Я вызывал Охотника. Разве он не ответил мне?

Она упорно не смотрела на меня. Глаза ее метались из стороны в сторону, как у загнанного в угол животного, который ищет спасительную нору.

– Я дала клятву. Ты не знаешь, о чем спрашиваешь…

На меня опять снизошло озарение.

– Вызови своего невидимку. Спроси, должен ли я оставаться слепым среди зрячих. Я требую это именем Гунноры!

Лоза дрогнула.

– Она… почему ты говоришь о ней? Ее голоса не слышит мужчина!

– Этот мужчина услышит. За пиршественным столом я сидел слева от нее. И разговаривала она со мной куда любезнее, чем ты можешь представить. Кубок – это ее подарок…

– Я не могу сказать…

– Тогда вызови того, кто может, – настаивал я. – Твоего невидимку.

Теперь она смотрела на меня. В глазах ее пылало пламя – не то гнева, не то ненависти.

– Что ж, ты за все ответишь! – Она со злостью воткнула лозу в землю возле своих ног, отступила на два шага и уселась, скрестив ноги, рядом с обгорелым прутом.

Я в этот момент схватился за сумку, в которую положил кубок, и мысленно представил себе Янтарную госпожу, полную жизни, такую же зрелую и плодоносную, как и символ, который она носила.

Меня охватил холод, хотя минуту назад солнце грело мою обнаженную голову. Мне показалось, что с обгорелой ветки, столь дорогой для моей спутницы, на меня дышит Ледяной Дракон. Холод становился все нестерпимее, словно Дракон вознамерился изгнать меня. Но я не отступал и думал о Гунноре и кубке. Я порылся в сумке и достал драгоценный лист. Возможно, когда-то это был настоящий, живой лист. Теперь же он станет для меня талисманом.

Гафия заговорила нараспев на непонятном языке. Должно быть, она читала одно из заклинаний бардов. Холод нарастал. Мне казалось, я погружен в лед с головы до ног, только под рукой, лежавшей на сумке и сжимавшей драгоценный лист, было тепло. Это тепло поднималось кверху и боролось с холодом, который, вероятно, мог быть смертельным. Может, Гафия преднамеренно причиняла мне вред? Возможно, Сила, говорившая с ней, имела свои способы защиты от посторонних.

Голоса, отвечавшего ей, я не слышал. Гафия перестала петь и обратилась напрямую к источнику холода. Опять я постарался вообразить себе Гуннору. Вдруг лицо ее стало меркнуть, несмотря на все мои усилия. Вместо ее янтарно-золотой красоты появилось другое лицо. Это была женщина помоложе. Я никогда раньше ее не видел. Волосы ее были гладко зачесаны назад и перевязаны лентой с молодым месяцем в серебряной оправе. Лицо ее выражало суровую непреклонность, в отличие от Гунноры, которая готова была прощать человеческие слабости. Глаза этой незнакомки были серыми, как зимний сад, и тепла в них было не больше. Волосы черные, как зимнее ночное небо, а платье на стройной фигуре белое, как свет от горящей лозы.

Доброты в ней не было и в помине. Чувства полностью заморожены. Все же в гордой посадке головы, в выражении лица мне чудилось что-то знакомое. Я видел ее сущность, и у меня не было сомнения, что ее последователи, как и Гафия, просили у нее лишь чистого знания, которое позволило бы им еще больше отгородиться от остальных людей.

Мне некуда было деваться от ее испытующего взгляда. Я ощущал нечто вроде нетерпеливого презрения – не ко мне как к человеку, а как к одному из представителей мужского пола. Мужчины для нее просто не существовали.

– Гуннора! – Не знаю, прокричал ли я это имя или только мысленно произнес.

Спокойствие было нарушено. Она не нахмурилась, не сделала шага назад, но каким-то шестым чувством я ощутил, что она встревожена. Возможно, в параллельном мире тоже существовала вражда: Сила боролась с Силой. Здесь, на земле, я был на стороне одной Силы, Гафия – на стороне другой.

Мне не показалось. Изменения начались. Белое платье стало приобретать другой оттенок. Тело девушки соблазнительно округлилось. Луна в диадеме из ущербной стала полной. Неуловимое сходство, которое я заметил, проявилось с полной силой: это тоже была Гуннора. Но в другом обличье. Девушка, женщина – одно и то же лицо, но с разными характерами.

Холод, чуть не заморозивший меня до смерти, стал сменяться теплом. Я почувствовал запахи лета, спелых фруктов, пыльный аромат зерна, готового к жатве. Две природы. Та, что жила в Гафии, призывала одну Силу. Та, что дремала во мне, призвала другую.

Всего лишь на мгновение явилась ко мне моя Янтарная госпожа. Затем исчезла. Хотя она и ушла, я почувствовал, что признан ею, что теперь передо мной открыты двери во многие земли, а не только в ту, по которой мы шли сейчас. Мне нужно только сильно пожелать, и желание мое постепенно исполнится.

– Гуннора! – воскликнул я, когда она исчезла.

Мне так хотелось еще раз услышать ее звучный голос. Губы мои горели, как тогда, после подаренного ею поцелуя.

– Диана! – Мое восклицание подхватило эхо.

Гафия протянула руки в пространство, словно желала схватить и удержать нечто неосязаемое. Я знал, что мы сейчас не одни. Сила, которую вызвала она, ответила не только ей, но и мне.

В голосе ее прозвучала нота отчаяния, как будто она призывала близкого человека, навеки ее покидавшего. Затем руки ее упали на колени, голова опустилась.

Я не подошел к ней. Я знал, что в этот момент ей будет очень неприятно мое прикосновение. Но я заговорил:

– Это была Гуннора, девушка… жена…

– Это была Диана. Она никогда не знала мужчины! Она была… – Гафия подняла голову. Слезы в ее глазах изумили меня. Если бы одно из деревьев сейчас зарыдало, я удивился бы не больше. – Она – богиня Луны. Тогда… тогда… – Опять в глазах ее сверкнула ярость ястреба. Она подняла голову и взглянула на меня. – Гуннора тоже для женщин, но для женщин, что потеряли девственность и подчинились мужчине.

– Подчинились? – переспросил я. – У моей Янтарной госпожи не было желания подчинения. Я так не думаю… Если только женщина сама этого захочет. Она – от урожая. Она из тех, кто создает новую жизнь. Она – тепло, а твоя Диана – холод…

Гафия медленно покачала головой:

– Гуннора и в самом деле ответила на твой призыв. Не знаю, почему она благоволит мужчинам. Ее загадки не для тебя. Но кажется, как это ни странно, что она выбрала тебя по какой-то причине. Только… идем мы к святилищу Дианы, а это совсем другое дело.

Я заметил, что ее «я» превратилось в «мы». Однако счел благоразумным не заострять на этом внимание. Поднялась она медленно, как будто проведенный ритуал сильно утомил ее. Она вынула лозу из земли и положила на ладонь вытянутой руки.

Хотя ладонь совершенно не двигалась, лоза повернулась и указала в левую от нее сторону, на зеленую долину. Гафия кивнула:

– У нас есть проводник. Пойдем.

Я был уверен в том, что земля обитаема. Но желания встретить кого-то, пока мы не знаем, чего ожидать, у меня не было. Черные птицы явились достаточным предупреждением, побуждавшим нас соблюдать осторожность, держаться подальше от того, чего мы не понимаем, до тех пор, пока не выяснится окончательно, добро это или зло.

Прежние обитатели этой земли весьма отличались друг от друга. Мне вспоминалось пиршество в заброшенном замке. Я заметил там несколько особей, которых нельзя было назвать людьми. С тех пор, должно быть, прошло много времени. Я вырос среди людей, раздираемых клановой враждой. Вполне возможно, что и среди здешних жителей могли быть подобные распри.

– Ты говорила о птицах Орда. – Разрушив воздвигнутый Гафией барьер молчания, я хотел воспользоваться благоприятной возможностью и узнать как можно больше. – Кто же в таком случае Орд?

– Не знаю. Знаю лишь, что он Черный мастер, один из Великих Древних, а эти отвратительные создания охотятся за той добычей, какую пожелает их хозяин.

– А тот крылатый монстр, с которым я сражался в горах?

Я рассказал ей еще немного о битве и о странной скульптуре, охранявшей вход в отвратительное логово чудовища.

– Да, это тоже Сила зла, но произошла она из другого древнего источника. Здесь когда-то была война. Те, что выбрали Тьму, изменились. Те, что не сделали никакого выбора, изменились по-другому. Они не выбрали ни зла, ни добра и заняли нейтральную позицию. Их нельзя вызвать на ссору.

– Ты много узнала, – прокомментировал я.

– Неужели ты до сих пор не понимаешь? – возмутилась она. – Я родилась с сознанием, что у меня есть способности, Дар, который я не могу использовать, потому что потеряла ключ, который может дать ему раскрыться. Я пришла сюда, и здесь был ключ! Забина хотела, чтобы я двигалась к своей цели медленно, ползла бы, как младенец, которому пока не удается встать на ноги. Ну да, я молода. Но годы идут. Я не могу без конца ждать и довольствоваться крохами знаний, если мне известно, что тому, кто ищет, уготовано роскошное пиршество! Лунное святилище – вот где был ключ. С его помощью я могла бы летать там, где сейчас я спотыкаюсь на каждом шагу. Не успела я воспользоваться ключом, откуда ни возьмись – твоя барышня. Думаю, она узнает или уже узнала, что это значит – украсть чужие надежды!

У нее дергались губы, и я подумал, что ей очень хочется наслать проклятие на Айну.

– Я знаю, что Гуннора – другая фаза твоей богини Луны, хотя и предстает она в виде солнечного тепла. Кто тот Охотник, что пришел на мой зов?

– Его имя говорит само за себя. Женщина закладывает семя, питает его, следит за его ростом; когда оно созреет, она убирает урожай. Мужчина же торопится, охотится за добычей, держит меч наготове, срезает то, что еще растет. Тот, что в Рогатом венце, охотится… и убивает…

– Значит, он олицетворяет зло?

По выражению ее лица я понял, что она с этим согласна. Однако она неохотно ответила:

– В мире все должно быть уравновешено. Есть Свет и Тьма, луна и солнце, жизнь и смерть. По большей части ни одна из этих противоположностей не лучше и не больше другой. Мать сеет, отец снимает урожай, она дает жизнь, он – смерть. Она собирает урожай того, что выросло из земли. В его власти все бегающие четвероногие, все летающие двукрылые. Вращается вечное колесо жизни. Все свершается в определенный час. И так происходит до тех пор, пока не появляется некто достаточно сильный, бросает вызов установленному порядку вещей и несет в мир чистое зло. В этом и заключается истинная природа зла – это власть, сила, разрушающая плавное течение жизни.

– Значит, Охотник – это противоположность твоей Диане-Гунноре. Все же и ему нашлось место.

Выходит, она считает смерть главным занятием человека в Рогатом венце. Мне это не понравилось. Несмотря на то что смерть – составляющая часть жизни. Обычно люди моего клана смотрят на смерть с содроганием. Только если жизнь обойдется с ними очень жестоко, они приветствуют ее, как друга. Выходит, я призвал смерть к нам в помощь. От этой мысли мне стало неуютно. Мне даже захотелось выбросить этот злосчастный кубок, а может, даже и лист и никогда больше не иметь с ними дела. С другой стороны, этот кубок – подарок Гунноры. А Гуннора – это сама жизнь… Зачем же ей дарить мне то, что является олицетворением смерти? А лесная волшебница с драгоценным листом? Ведь в ней тоже билась жизнь, хотя и странная. Я не мог поверить, что этот лист был символом конца… Если только в обоих подарках не было злого умысла.

Признаться Гафии в мучивших меня сомнениях я никак не мог. Меня воспитали как воина. Я не должен горевать из-за того, что призвал смерть на помощь. В этот момент я решил прожить только один день. Я должен встретить неизбежное, не дрогнув. Не может быть, чтобы Гуннора дала мне этот кубок как предупреждение. Она говорила о моем будущем, и я верю ее предсказанию.

Гафия не могла прочесть мои мысли. Она вдруг нахмурилась. Не оттого, что обвиняла меня. Она, скорее всего, задумалась над разрешением трудной задачи.

– Охотник в Рогатом венце не антипод Дианы, – говорила она медленно, морщинка между бровями стала заметнее. Казалось, она говорила против воли. – Он почтен Девушкой и Матерью. Он, в свою очередь, брат и друг и даже сын Древней…

– А эта Древняя?

– Мудрая женщина, она заканчивает жизнь, а Девушка начинает ее. Темную Луну мы видеть не можем. Да, Охотник в Рогатом венце обладает равными с ними правами. У него своя функция. И…

Она хотела сказать что-то еще, но в этот момент в воздухе мелькнула серебряная молния. Один прыжок – и Груу снова был рядом с нами. За котом мелькнуло что-то еще. Мне показалось, что это черная молния, если только можно представить себе молнию такого цвета. В воздухе раздался свист, как от удара хлыста.

Удар хлыста! Это и в самом деле был хлыст! Прямо на нас галопом неслись три всадника. Один из них, откинувшись назад, сжимал обеими руками хлыст и неистово им стегал. Лошадь его, с разверстой клыкастой пастью, летела вперед. Ноги ее двигались с такой скоростью, какой, по моим понятиям, ни одно живое существо достичь не может. И верно, всадники скакали на конях, которых в обычном мире не бывает. Похоже, лошади использовали только задние ноги, при этом передние, более короткие и тонкие, болтались в воздухе.

Я заметил, как черный хлыст свернулся в кольцо, готовый на нас обрушиться. Груу уже в который раз появился, когда мы находились в безвыходном положении. Он встал рядом с Гафией и, обнажив белые острые клыки, зарычал. Я выхватил меч и заслонил собой девушку, понимая, что в лес убежать мы не успеем. И в самом деле – посланник смерти. Я вызвал Охотника и должен был теперь расплатиться за это: играть в игру, правила которой были мне неизвестны.

14

Нападавшие не делали попытки приблизиться к нам вплотную. На своих чудовищных лошадях они нас окружили, заперли. Я поворачивался, глядя вокруг себя. Груу старался встать так, чтобы загородить нас обоих. Он рычал и яростно бил хвостом. Ящероподобные лошади, шипя, высунули раздвоенные языки, как бы желая проткнуть нас. Странно, что это трио не растоптало нас сразу.

На заклятие времени уже не оставалось. К тому же я подозревал, что угрожающая нам опасность могла быть вызвана как раз тем, что я вызвал в лесу Силу, на что не имел права.

Всадники остановились. Лиц их я разглядеть не мог, так как на головах у них были капюшоны. Мои соплеменники одевались так зимой. Нападавшие же так надвинули капюшоны, что лица рассмотреть было невозможно. Временами я видел лишь бледнокожие острые подбородки. Тот всадник, что щелкал хлыстом, встал напротив нас, другие – слева и справа.

Говорят, что лучшая защита – это нападение. В этот момент я понимал, что такая тактика здесь не поможет. Отчего же они не поразили нас своими хлыстами-молниями?

Гафия отмела мою попытку защитить ее и встала рядом, плечом к плечу. Меча у нее не было, всего лишь обгорелая лоза. Мы ждали, слышно было лишь рычание Груу да шипение лошадей.

Я вспомнил, что, по словам моей спутницы, сама по себе сталь является угрозой для некоторых Темных Сил. Уж не боятся ли они моего меча? И не потому, что я умею ловко с ним обращаться, а просто потому, что он сделан из металла? Если это так, то, может, лучше атаковать их…

Вдруг откуда-то сверху раздался громоподобный голос. Это было так неожиданно, что я ненадолго забыл о налетчиках и посмотрел вверх, разыскивая источник звука.

И ничего не увидел.

Да нет! Это не так! Воздух колебался. Так колеблется вода в пруду от брошенного в него камешка. Если бы звуки можно было увидеть… А эти звуки увидеть было можно! От них оставались следы, похожие на тончайшие струйки дыма. Они не исчезали. Они кружили над нашими головами, заключая нас в круг, так же как это сделали всадники. Мы вдруг задвигались, повинуясь этому почти невидимому воздушному кольцу.

Я изо всех сил пытался противиться принуждению, заставлявшему меня двигаться вперед. Даже пытался пустить в дело меч. Тело же отказывалось подчиняться. Я был пленником собственного тела. С Груу и Гафией происходило то же самое. Они шли, как деревянные куклы, которых дергают за невидимые веревочки.

Тот, что стоял напротив нас, повернул лошадь, и мы безвольно последовали за ним. Два других всадника ехали по бокам. Несмотря на яркое солнце над головой и красивую зеленую землю, раскинувшуюся впереди, мы шли, заключенные в кокон, источавший зло.

Мы перешли дорогу. Возглавлявший процессию всадник ехал вдоль убранных полей. При этом слабый круг над нашими головами двигался вместе с нами.

– Что ты о них знаешь?

Я не представлял, хорошо ли знает Гафия эту землю, но любое, пусть небольшое сведение могло бы нам чем-то помочь! Пока я был бессилен перед колдовством, но ведь мог быть и счастливый случай, шанс…

– Они от Тьмы, – прозвучал лаконичный ответ. – Их хозяин обладает огромной Силой. Это его голос мы слышали. Кроме того, что они наши враги, мне ничего не известно.

Она прижала к груди лозу, по всей видимости стараясь защитить ее. Меч я не зачехлил. На всякий случай надо быть во всеоружии.

Итак, нас взяли в плен. Какое-то время мы шли по красивой зеленой земле, а затем вошли в другую страну. Растительность была здесь еще роскошнее, но впечатление от нее оставалось неприятное. Цветы напоминали алчные ярко-красные рты, готовые жадно присосаться к тому, кто проходил мимо. Другие же, бледные, с уродливыми желто-зелеными тычинками, ловили отчаянно сопротивлявшихся насекомых. От этих цветов пахло склепом. Стволы деревьев изогнуты, с наростами, похожими на маски ужаса или, вернее, на головы мужчин и женщин, умерших в агонии. Листьев мало, а зелень покрыта нездоровым пепельно-серым налетом.

Земля здесь тоже была темно-серая. С каждым шагом поднимался волной запах плесени и разложения. Грибы росли колониями и были похожи на разложившуюся плоть кого-то давно умершего, но не преданного земле.

Здесь кто-то жил. Мы слышали шелест в густой траве. То и дело ловили взгляд чьих-то глаз и замечали мелькнувшие в зелени низкорослые, бесформенные создания. Похоже, их изуродовали каким-то колдовским способом, изменив обычный облик. Что это? Животные?.. А может, что-то похуже!

На этой зараженной земле был лес. Деревья в нем переплелись так, что, по моему мнению, ни одно живое существо не могло бы туда протиснуться. Однако посередине над темными деревьями возвышалась башня. На безоблачном небе силуэт ее выделялся как насилие над природой. Туда-то нас и вели за собой захватчики.

Всадник приблизился к деревьям, и лес отступил. Возможно, это был дым или просто иллюзия. Однако уверен: тем, кто не обладает властью, лес этот показался бы совершенно реальным.

Короче, всадник проехал без остановки, и мы трое проследовали за ним. Ноги по-прежнему не подчинялись нашей воле. Мы вошли в темное зловонное место. Я огляделся по сторонам. На ветвях деревьев росли колючки величиной с мой поясной нож, в других местах серые цветы с красными жилками на лепестках, похожими на человеческие вены, медленно роняли желтые капли, скорее всего ядовитые. Странное место с устрашающей атмосферой зла. Я заставил себя побороть страх. Все вокруг было построено на том, чтобы его внушить: и зрелище, и запах, и звук. Колдовские Силы пустили в ход весь свой арсенал. Но внутри я оставался самим собой. Пусть тело меня не слушается, зато мой мозг…

Зачем мне понадобилось тогда об этом подумать, не знаю. Ведь мысль оставалась тем единственным, что я мог противопоставить захватчикам.

Мы подошли к башне. Других зданий я не увидел. Настоящей крепости не было. Одна лишь Черная башня. Дверь открыта настежь. Никакого барьера, никакого запрета на вход, а сам вход – как черная зияющая пасть.

Всадник, ехавший впереди, остановился перед входом, поднял хлыст-молнию и отсалютовал им в знак приветствия. Он молчал, и даже шипение лошадей прекратилось. В темном провале башни было абсолютно тихо, жарко, невыносимо жарко, а воздух являл смесь разнообразных отвратительных запахов. Ни один вдох не приносил облегчения. Легкие жаждали воздуха.

Всадник, получив приказ, которого мы не услышали, направил лошадь в сторону. Он не спешился, и я видел, как он повернул укрытую капюшоном голову, когда нечто управлявшее нами подтолкнуло нас вперед, в ожидающую открытую дверь.

Тьма схватила нас в крепкие объятия. Я бывал ранее в неосвещенных комнатах в темные штормовые ночи, но с таким полным и абсолютным отсутствием света ничто не могло сравниться.

Я пытался приказать своей руке, чтобы она дотянулась до Гафии или притронулась к коту. Но ни одна команда не доходила до мускулов. Казалось, будто обе руки крепко привязаны к туловищу. К тому же темнота подействовала на меня так, что, слыша собственные неполноценные вдохи, я почувствовал, как меня охватывает паника.

Мы (по крайней мере, я) больше не двигались. Ни капли дневного света сюда не проникало. Я даже не мог понять, где мы в данный момент находимся. Странное ощущение, будто пройдя через дверь, я вошел не в зал, а в другой мир, что вокруг меня не было стен, лишь огромное невидимое пространство.

Сколько времени я так простоял? Я никогда этого не узнаю, ибо в этом месте не существовало измерения времени. Оно было подвешено. Было только здесь и сейчас да разрушительная темнота, медленно, с садистским удовольствием давящая на меня, превращающая искру моей жизни в ничто, уподобляющая меня насекомому, попавшему в липкую смолу фруктового дерева, запертому в ней и навеки там запечатанному.

Люди боятся темноты. Это чувство у нас врожденное. Но с младенчества мы понимаем, что с этим страхом необходимо бороться, иначе превратимся в ничто. Из наших кланов никто в такую передрягу не попадал. И я с радостью и изумлением обнаружил, что могу от этого страха дистанцироваться, могу заставить себя о нем не думать и в этот момент, и в следующий, считая при этом время по вдохам и выдохам. Если я могу это сделать в этот миг, значит я могу сделать это и в следующий, и еще раз, и…

Воздух над головой немного изменился, влажное горячее зловоние перестало мучить наши ноздри. Вместо этого вплыла струя тяжелого мускусного запаха, со сладкой ноткой начинающегося разложения.

Это изменение сопровождало слабое, очень слабое разжижение абсолютной темноты. Появилось грязно-серое пятно. Медленно увеличиваясь в размере, оно повисло напротив наших голов. В кромешной темноте это бледное пятно горело болезненным светом.

Сначала это был маленький круг, потом пятно превратилось в овал. Овал рос сверху вниз. Серый цвет стал болезненно-белым с легким оттенком желтого, как цветы, которые мы видели в лесу. Потом пятно стало напоминать поверхность зеркала, хотя мы в этом зеркале не отражались. Когда рост пятна прекратился, образовалась вторая дверь. Однако сила, управлявшая нами, не стала нас к ней подталкивать. Наоборот, стало приближаться то, что находилось с другой стороны двери.

Сначала на овале появилась тень, затем, сгустившись, она превратилась в фигуру, похожую на человека. Однако в ней заметно было искажение формы. Потом сразу явилось все остальное. В мгновение ока изображение стало ясным и четким.

Я увидел женщину с бледной кожей и темными волосами. Волосы были распущены и спускались почти до колен. Тело ее было таким же соблазнительным, как тело Гунноры, и она осознанно выставляла его напоказ. Плоть моя отреагировала так же, как и при встрече с Гуннорой.

Только…

Не играет ли опять со мной мое воображение? Когда я подумал о Гунноре, сравнив ее с появившейся женщиной, прекрасное тело на мгновение изменилось. В желто-зеленых глазах, похожих на глаза Груу, вспыхнула красная искра. На мгновение в них мелькнула злоба.

Все же я бессознательно сделал шаг вперед. Во мне вспыхнуло желание. До этого момента я и не подозревал, что могу спокойно передвигаться. Я вложил меч в ножны. Мне нужно было освободить руки. Я хотел…

Рука моя задела сумку с бугром от кубка. Фигура, ожидавшая меня, манившая к себе, немного поблекла. Кубок…

Должно быть, она поняла мое замешательство. Она протянула ко мне руки, и меня охватила похоть. Я готов был пройти несколько шагов, разделявшие нас. Протянул руки, собираясь дотронуться до гладкой шелковистой кожи, ласкать, обладать… В ней было все, что мужчина хочет получить от женщины. И она ждала меня! Она была…

Что-то мелькнуло передо мной. Груу одним прыжком взмыл в воздух. Я закричал, бросился за котом. Фигура в светлом овале поблекла. Я выхватил оружие, собираясь сделать все, чтобы спасти ее от зверя. Рука моя опять задела сумку. Задела… нет, она так и прилипла к коже над бугром, над кубком, пристала к ней, несмотря на мои отчаянные усилия освободить ее. Но в тот же момент я увидел, что кот напал не на длинноволосую женщину, как я опасался. Он сцепился с другим котом, таким же как он. Я услышал, как он заревел и навалился на пришельца. Женщины там не было. Были лишь два кота.

Затем Груу и другой кот исчезли. Передо мной опять стояла женщина. Она опять старалась соблазнить меня. Только в облике ее что-то изменилось. Изображение старалось принять прежний вид, но очертания его постоянно менялись. Я наконец понял, что это всего лишь иллюзия. Никакой женщины там не было. Какая-то Сила использовала колдовство, чтобы заманить добычу.

Я прижал руку к сумке. Если от нее исходила какая-то Сила, сейчас она была нужна мне как никогда! Рогатый венец! Гуннора! Я цеплялся за обрывочные воспоминания, стараясь создать из них щит.

Поверхность овала взволновалась, и там опять появилась темноволосая женщина. Возможно, она (или оно) сначала не знала, как слабо я защищен. Соблазн был все еще велик, плоть тянула меня вперед, похотливый огонь разгорался все сильнее. Я боролся с собой и с иллюзией, меня охватил невообразимый страх.

Я встал на колени и пополз, как животное, я и стал им больше чем наполовину и полз к той, что полностью материализовалась там, в светлом овале. Только на самом деле там не было никакой женщины. Уверен, если бы тело мое одержало надо мной победу, я умер бы самой ужасной смертью.

Рогатый венец! Курноус… Курноус!.. У меня не было вина, чтобы призвать его. У меня не осталось ничего, лишь часть меня самого да память. Призвать мысленно Гуннору? Нет! Я поспешно отказался от этой мысли. Гуннора сама была частью этой магии. Думать о ней означало опять открыть дверь. Охотник – убийца…

Фигура в светлом овале изменилась. Там уже не было соблазнительной женщины. На этом месте стоял мужчина, высокий, с Рогатым венцом. У него было спокойное, гордое лицо Великого, горячо любимого лорда. Он поднял руку, приветствуя меня. Меня, человека без рода и племени. Я больше не один. Стоит лишь прикоснуться к этой руке – и я уже не вассал, а Брат по Мечу! Это не Гарн. Там человек, во всем его превосходящий. Любой сочтет за счастье пойти за таким лордом, чтобы освободить землю от лежавшей на ней тени, любой будет служить ему верой и правдой! Это тот, кого я осмелился вызвать в лесу, сейчас он сам пришел ко мне…

Не отрывая от него глаз, я возился с застежкой сумки. Я хотел вынуть кубок, доказать, что я связан с ним торжественным обещанием! Ведь он спас меня от Темных Сил!

Я открыл сумку. Прикоснулся к кубку, указательный палец скользнул внутрь чаши.

Человек в овале заколебался. Нет! Только не уходи! Я докажу… я…

Он опять заколебался. И я увидел ее… Ту, что призывала меня. Тянулась ко мне руками…

Не было больше мужчины, воина в Рогатом венце. Там была не та, что чуть не затащила меня в сети. Нет, на этот раз это была девушка, стройная, тонкая, тело ее слегка было прикрыто туникой цвета серебристой луны. Туника застегивалась на плече и спадала до середины бедер. На голове девушки было украшение в виде молодого месяца. Затем она пропала. Опять появился мужчина.

Я вынул кубок и неуклюже поднес его к своему лицу. Что за древняя мудрость пришла мне на помощь и подсказала, что я должен делать? В кубке ничего не было, но в нос ударил чистый свежий запах – запах листьев какого-то дерева, согретого утренним солнцем, пряный запах трав под ногами.

Как будто с глаз спала пелена, и я прозрел!

В овале что-то забулькало, поверхность его очистилась, и я увидел Груу, лежавшего неподвижно на боку. В темных тенях мелькали красные вспышки. Гафия шла к овалу, вытянув вперед руки. Она уже прошла мимо меня. Очевидно, та Сила, которая на какое-то время лишила нас возможности двигаться, устроила передышку. Крепко прижимая к себе одной рукой кубок, я бросился вперед и, выставив другую руку, загородил ей дорогу. В этот момент она была уже совсем рядом с изображением свернувшегося в клубок кота.

Лицо ее выражало волнение, глаза устремлены на овал. Сначала она просто оттолкнула стоявшую на ее пути преграду, не зная даже, что ей помешало пройти. Одной рукой мне трудно было с ней справиться. Я просунул пальцы ей за пояс и шагнул назад, увлекая таким образом ее за собой.

Она покачнулась и упала, и я вместе с ней. Тело мое навалилось на нее. Она яростно старалась вырваться. Думаю, она даже не знала, кто я такой. Я был просто барьером между ней и тем, к чему она рвалась. Она пустила в ход кулаки, зубы и ногти. Мне пришлось применить силу, чтобы прижать ее к полу. Я понимал, что кубок – единственное мое спасение. Пока я держал его и вдыхал странный запах, исходивший из него, голова оставалась свежей и иллюзии были нестрашны.

Я держался и надеялся, что кубок поможет и ей. Я чувствовал себя более или менее безопасно, пока находился к овалу спиной. Я приблизил кубок к ее лицу. Она мотала головой из стороны в сторону и, обнажив зубы, пыталась вцепиться зубами в мою руку, совсем как Груу в пылу борьбы.

Мы все еще дрались, когда…

Я все сильнее удерживал Гафию, все крепче прижимал к себе кубок, но мы уже больше не лежали в темноте на полу. Нас охватил страшный холод, – казалось, ни одно живое существо не может выдержать его в течение хотя бы одной минуты. Потом стало опять светло. Взвилось красное пламя. Сначала нас чуть не убил холод. Теперь жар грозил спалить наши тела.

Гафия лежала тихо, закрыв глаза. Но я чувствовал, как быстро поднимается и опускается ее грудь, ловя воздух. Я поднялся на колени и огляделся по сторонам. Жар был настолько сильным, что каждый вдох, казалось, готов был обуглить легкие. Скала под нами раскалилась докрасна. Я поспешил стащить с нее Гафию и прислонил ее к себе, чтобы она не сгорела. Пахло палеными волосами. Я повернул голову и увидел Груу, неподвижно лежавшего рядом.

Нас окружала стена желто-красного пламени. Ветер, которого мы не ощущали, то и дело раздувал пламя, и длинные языки огня тянулись к нам. В яркой стене пламени не было просветов, и я не мог разглядеть, что за ней находится. Возможно, наше неповиновение настолько разозлило Силу, обитавшую в башне, что она бросила нас в эту тюрьму, дабы быстрее закончить дело, обратив нас в груду горелых костей.

– Диана! – Гафия открыла глаза. Они все еще смотрели куда-то позади меня. Она наверняка искала видение, которое заманивало ее в башне. Она нахмурилась, когда к ней вернулась способность к нормальному восприятию действительности. Она посмотрела на меня с таким гневом, словно с удовольствием швырнула бы меня в огненное море. – Диана… Диана была здесь! Она наконец-то позвала меня!

Гафия подняла обе руки и оттолкнула меня так резко, что я оказался слишком близко к огню, пришлось отпрыгнуть и вскочить на ноги. Кубок я сжимал изо всех сил.

– Все это было иллюзией, – возразил я.

Гафия утверждала, что знает так много о колдовстве, почему же она сама не видела, как заманивали Груу, как я дважды столкнулся с тем, что должно было увлечь меня во Тьму?

– И что же ты видел?

Стоя перед ней, я сказал с необыкновенным жаром:

– Груу пошел к другому коту. Сначала я увидел женщину, – я не собирался вдаваться в подробности, – а потом мужчину в Рогатом венце. А ты… ты видела свою богиню… Лунную дочь?

Я думаю, что сначала Гафия не хотела меня слушать, что она все еще была так ошеломлена иллюзией, что чувствовала только гнев и использовала его, чтобы заглушить мой голос. Она подняла руку, сжала ее в кулак, как будто собираясь ударить меня, а затем, сделав шаг, зацепилась сапогом за обмякшее тело Груу и упала прямо на кота.

– Груу! – громко закричала она.

Приподнявшись, она обхватила голову кота руками и посмотрела в его полузакрытые глаза. Я подумал, не умер ли он, не высосала ли его жизнь какая-то приманка, которую та тварь приготовила для него.

– Груу! – Она гладила его по голове, затем посмотрела на меня. – Он… нет! – Она зарылась пальцами в мех на шее кота. – Он не умер! Ты… – Прижимая голову кота к груди, она снова взглянула на меня. – Ты видел Груу – что с ним случилось?

То, что она не видела, как кот прыгнул в эту ловушку, не должно было меня удивить. Я уже понял, что для каждого из нас было создано самое подходящее искушение. Груу несомненно потянуло к кошке, самке его вида. И меня сначала манила соблазнительная женщина, потом нечто более тонкое – Великий лорд.

– Его заманили видением другой кошки, самки!

Гафия покачала головой, словно до сих пор еще не очнулась от сна:

– Я нашла Святилище, я была… – Она замолчала, руки ее продолжали гладить голову кота. – Ты ее не видел. Ты видел других… – Гафия посмотрела на пламя, которое тянулось языками к моей спине.

– Это тот, кто насылает иллюзии.

Она содрогнулась, и страх охладил ее, несмотря на окружавшее нас пламя.

– Он от Тьмы! Но почему?.. И Груу… – Она посмотрела на его голову, смирно прижавшуюся к ней. – Как мы сюда попали? – спросила она после долгого молчания. Голос ее был теперь спокоен. Похоже, она приняла то, что случилось, и была готова встретить неизбежное.

Я рассказал ей все о кубке и о запахе, разрушившем являвшиеся мне иллюзии; о том, как я не пустил ее в светлый овал, после чего мы перенеслись в новое место. Она слушала. По всей видимости, она не только поняла все, что я рассказал ей, но и, применив свои знания, составила собственное представление о случившемся.

– Все трое, – медленно произнесла она. – Всеми троими управляли в одно и то же время. Заклинание, которое наслали на нас вассалы, подействовало. Они управляли нашими телами. На нас одновременно воздействовала воля троих всадников. Но в башне этот контроль уже не работал. Там на нас влияли поодиночке. Бедный Груу, хотя он и мудрый зверь, но понятия не имеет об иллюзиях, поэтому он первый и попался в ловушку. А ты… у тебя была защита, о которой они не подозревали.

– А ты не видела, что они показывали мне? – спросил я осторожно.

Отчего она молчала и не вмешивалась, пока меня соблазняли видения? А может, в то же самое время ей являлась Диана?

– Я видела Святилище – Лунное святилище. Свет падал на алтарь. Я ждала, потому что знала, что она придет. Ведь это было место, которое я искала. Нет, я не видела то, что было уготовано тебе. Но в этом овале не могло находиться одновременно несколько изображений, для каждого из нас. Когда им не удалось завлечь тебя, появилась Диана, которую я ждала. Сила твоего кубка разрушила их планы. Ты освободился и смог освободить меня… Но, – она мельком взглянула на огненную стену, – куда они нас сейчас отправили?

– Туда, где еще хуже, – ответил я. – Не знаю. Если есть возможность выбраться отсюда, надо действовать, прежде чем изжаримся окончательно.

Гафия приложилась щекой к голове кота.

– У меня нет больше лозы, – сказала она. – Мои знания здесь не помогут. Мы находимся в самом центре Тьмы, и надежды на то, что мы доберемся до Света, нет никакой. Ведь между двумя мирами нет сообщения. Они встречаются на границе и борются друг с другом. Только мы от этой границы очень далеко, и лунная магия не придет мне на помощь.

Я не мог поверить в то, что она готова покориться судьбе. Я был твердо уверен в том, что она не сдастся ни при каких обстоятельствах, какими безвыходными они ни казались бы. То, что нам частично все-таки удалось одержать победу над Темными Силами, внушало мне оптимизм.

Гафия в это время расстегивала застежку своей сумки. Она вынула пакет с сушеными листьями. Отобрав семь листочков, она положила их в рот и тщательно разжевала.

– Что?.. – хотел я спросить.

Она покачала головой и показала на свой рот, давая понять, что не может говорить. Затем она опять дотронулась до головы Груу, и я понял, что она занята лечением кота.

15

Гафия вынула изо рта комок пережеванных листьев, осторожно приложила его к векам кота и размазала. Потом притронулась кончиками пальцев к его макушке. На пламя, полыхавшее вокруг, она не обращала никакого внимания. Жар, однако, становился сильнее. Как я ни пытался, ничего сквозь огненную занавесь разглядеть не удалось.

Испокон веков огонь служит человеку и в то же самое время является его проклятием. Я почувствовал, что пламя в любой момент может сомкнуться и поглотить нас. Гафия положила голову кота себе на колени. Глаза ее были закрыты. Она, по всей видимости, старалась вернуть жизненную силу, которую враг из башни пытался из нас выкачать.

Груу пошевелил лапой и издал звук, похожий на мяуканье растерянного котенка. При этом обнажились грозные клыки. Гафия погладила его между ушами, провела рукой по челюсти:

– Все хорошо. Он просыпается.

– Зачем? – усмехнулся я, показав на пламя. – Зачем надо его будить?

Во рту пересохло. Страшно хотелось сделать большой глоток из бутылки, прицепленной к поясу, но воды слишком мало. Ее нужно беречь. Мокрые от пота волосы пристали к голове, по спине стекали струйки, одежда облепила тело.

– Иллюзия, – задумчиво сказала Гафия, поглаживая кота. – Похоже, оружие этой Силы – иллюзия. И…

Она посмотрела на огненную стену. Не было необходимости облекать в слова то, что пришло ей на ум.

– Да, может, и это иллюзия, – подтвердил я. – Она такая плотная… Не знаю, удастся ли нам ее разрушить…

– Как наверху, так и внизу… – произнесла она. Я не понял, что она хочет этим сказать. – Иллюзия, – продолжила она, – это воспроизведение мысли, взятой из мозга врага или жертвы. Она основана либо на том, чего человек больше всего боится, либо на том, чего ему больше всего хочется.

– Ты хочешь сказать, что мы сами раздуваем огонь?

– Пока мы верим, что он существует, наша вера его питает, – подтвердила Гафия.

– А если ты не права? Если мы и в самом деле свалились в пекло?

– То, что можно призвать, можно и отозвать. Разве ты в этом еще не убедился?

По ее щеке стекала струйка пота. Груу поднял голову с ее коленей, открыл глаза. Куски засохшей травяной пасты лопнули и отвалились. Кот посмотрел ей в лицо и не то промурлыкал, не то прорычал.

Да, действительно, я был свидетелем разрушения иллюзий, которые казались поначалу абсолютно правдоподобными. Но здесь что-то другое. Стоит мне протянуть руку к пламени, она сгорит до кости.

Гафия опять закрыла глаза, и кот казался вполне спокойным, он вроде даже задремал. В алом зареве я увидел, что губы девушки беззвучно шевелятся.

Ох уж этот обмен мыслями! Неудивительно, что мои соплеменники побаивались Мудрых, хотя жизнь их во многом зависела от того, насколько успешно Мудрые познавали магический мир. Ну а мне в эту минуту хотелось одного – увидеть врага и сразиться с ним в честной и открытой борьбе.

Я даже не был уверен, в каком мире мы сейчас заперты. Нас, конечно же, перенесли через пространство каким-то неизвестным способом. Даже если с помощью колдовства Гафии нам удастся одолеть пламя… что тогда? Мы все равно останемся не в нашем мире, а может, и не в нашем времени.

Она открыла глаза и посмотрела мне прямо в глаза:

– Ты сопротивляешься! Ты не веришь! Ох! – Она ударила кулаком по горячей скале. – Если бы рядом был человек, способный выполнить задачу!

Ее возбуждение передалось коту. Впервые за это время он поднял голову и зарычал на меня.

Я почувствовал себя оскорбленным. Она была мне кое-чем обязана. Разве я не задержал ее, когда она рвалась к фальшивой Диане? Я еще раз взял кубок и поднес к лицу, надеясь, что оттуда польется чистый прохладный воздух, который уже сослужил мне службу. Однако сейчас ничего не произошло. Гафия поглядела на кубок, и глаза ее сузились, выражение лица изменилось. Она, должно быть, смотрела на какой-то предмет, которому нашла лучшее применение.

– Если бы только ты знал больше…

– Научи меня в таком случае!

Языки пламени подбирались все ближе.

Гафия отвела волосы, прилипшие ко лбу.

– То, чего я хочу, невозможно. Нельзя спрессовать знания, полученные за многие годы учебы, в несколько слов – здесь и сейчас!

Она дернулась, когда огненный язык едва не лизнул ей руку. В глазах ее мелькнул страх.

– У нас, возможно, не осталось времени и для нескольких слов, – мрачно заметил я.

– Говорят, те, кто обладает Силой, – торопливо заговорила она, – способны переносить предметы из одного существования в другое. Они смотрят на предмет и видят его внутреннюю сущность. Дело в том, что каждая вещь, рожденная или сделанная, была когда-то лишь мыслью, поэтому частично она и остается мыслью. Эта мысль, которую мы видим облеченной в форму, существует в другом месте, в другом обличье. Мудрая может отыскать такую мысль, очистить предмет от формы, вернуть его к первоначальному виду. Вот этому нас учат…

– Ты видела, как это происходит?

Гафия медленно покачала головой:

– Для этого нужно знать много о сути предмета и воспользоваться этим.

– Но ведь ты хотела, чтобы я знал больше, – настаивал я, – ты можешь помочь. Что мне нужно знать?

Она опять медленно покачала головой:

– Мы не знаем сути той Силы, которая нас здесь заперла. И…

– Это огонь. – Я указал на пламя, подбирающееся к нам. Я был уверен, что оно совсем приблизилось. – Огонь рождается от топлива – дерева, некоторых жидкостей, которые быстро горят, если их поджигает искра. В чем тогда внутренняя суть огня, чем он питается?

В том огне, который окружал нас, я не видел ни дерева, ни масла, которое мы использовали для ламп.

– Чем он питается… – повторила в раздумье Гафия. Вдруг ее худое лицо выразило волнение. – Да, возможно, то, что питает этот огонь, находится в другом месте.

Эта мысль не показалась мне полезной, но она, кажется, вдохнула в нее новые силы.

– Ладно. – Она поднялась и протянула ко мне руку. – Кубок… У тебя есть вода, которую можно в него налить?

– Очень мало.

– Не важно. Сама я этого сделать не могу, ведь кубок принадлежит тебе. Только ты можешь пробудить его Силу. Наливай в него воду и держи крепко. Потом возьми меня за руку. Возможно, и Груу нам поможет, раз с него спало заклятие. Давай делай это. Быть может, это наш единственный шанс? Моей Силы тут недостаточно.

Я пустил струйку воды. Она едва смочила дно кубка. Сжав его в руке, до ломоты в пальцах, я сел на корточки и левой рукой взял за руку Гафию.

– Теперь закрой глаза. Представь огонь, он горит… горят дрова… как у нас в замке. А вот вода, ручей, вода поднимается, поднимается. Смотри! Ты должен видеть это!

В словах ее была настойчивость, Сила. Но когда я закрыл глаза, мозг взбунтовался, я не мог вообразить себе этой картины. Я пытался, но передо мной возникало нечто бледное, которое тут же исчезало.

Где-то послышался голос, но очень далеко, я напрягал слух, чтобы расслышать его. Нет, был лишь огонь, а не голос, ничего, кроме огня, горевшего в лесу.

Вдруг я почувствовал, что воля моя крепнет. Я и не подозревал, что обладаю такой волей. Как будто сила воды и сила огня изменили свою сущность и вся энергия, которой они обладали, влилась в меня. Неясная, ускользающая картина огня проявилась, не исчезала. Я видел скалы и углубление, в которое стекала вода из ручья. Огонь и вода – старинные враги!

Ничего больше, только огонь, только резервуар с водой. Все остальное потеряло значение, я старался сохранить эту картину четкой и ясной. Огонь и вода!

Я чувствовал, как вливается в меня Сила, придающая остроту зрению. Я не только видел огонь и поток воды. Я уже мог управлять этим потоком, поднимать уровень воды в бассейне все выше и выше. Теперь это был уже колодец, очень глубокий. Вода, наполнявшая его, перелилась через край и потекла к огню!

Огонь, ярко вспыхнув, исчез. Я постарался восстановить в мыслях картину. Она была там! Опять была. Теперь я сосредоточился на огне. Нет, вода… выше… выше… и вниз. Я видел, как она поднимается, подобно морской волне, перехлестывает через край колодца и тяжело, с шумом падает. Опять картина заколебалась, и опять влилась в меня новая Сила, и опять я удерживал картину перед собой.

Вода полилась вниз, залила дрова, накрыла их. Пламя зашипело, разбежалось по сторонам, туда, где еще было топливо, вода хлынула и туда. Картина моя опять заколебалась, как будто огонь, на который я смотрел, понял, что Сила его убывает. Только я опять восстановил картину, и вода лилась неудержимым потоком. Пламя исчезло. Я отпустил поток. Он пропал. Но в последний момент мне показалось, что в нем, как в зеркале, отразилась голова с Рогатым венцом. Было ли это? Не знаю, не уверен. Я открыл глаза. На моем кубке сияло изображение головы. Вокруг же – темнота, огненная стена исчезла.

Я мигнул раз и другой. Единственный источник света – мерцание головы на кубке, да и тот быстро угасал. Если бы не твердый камень подо мной, мне показалось бы, что нас вышвырнуло из самой жизни. Так же как и в башне, здесь была такая густая темнота, что чудилось, она нас поглотила. Я услышал вздох в темноте и понял, что это Гафия.

– Оно… оно сработало! – Я еле-еле нашел слова. – Огонь ушел. Но мы еще не вернулись… или это все еще башня?

Самому мне в это почему-то не верилось. Здесь я ощущал себя по-другому. Огонь уже больше не занимал мои мысли, но я понимал, что это был лишь первый шаг, что мы на пороге новых испытаний. Из густой темноты раздался голос Гафии. Слова ее лишь подтвердили мои опасения.

– Мы все еще заперты, – сказала она. – Это не наше время и не наше место… и…

Что она еще хотела сказать, я уже никогда не узнаю, потому что в этот момент темнота изменилась. Нет, светлого овала не было. Нас как будто всосало, потянуло куда-то с такой скоростью, что казалось, вместе с дыханием наружу вырываются легкие. Я задыхался и ловил ртом воздух. Изо всех сил держал за руку Гафию. Больше всего на свете я боялся потерять ее. Тогда каждому из нас будет уготована своя судьба.

Тело стало невесомым, хрупким, как лист на ветру. Я даже глаза закрыл, потому что давление темноты, через которую нас несло, было для них болезненно. Я боялся ослепнуть. То, что несло нас, казалось, набиралось сил. Чудилось: нас засовывают в клубок веревок и обматывают ими вдоль и поперек все крепче и плотнее.

Затем движение прекратилось. Мы повисли в темноте, я открыл глаза и ничего не увидел. В этом была какая-то непонятная цель. Я удивлялся тому, что стал способен чувствовать непонятное. Меня и в самом деле не обучали. Гафия была права. Тогда что же пробудило во мне эти способности?

Мы беспомощно повисли. С действительностью меня связывала лишь рука Гафии. Хотелось задать ей вопрос, но черная тьма, давившая на грудь и горло, не давала вымолвить ни слова.

Я чувствовал себя на краю гибели и даже хотел смерти как избавления от мучений. Слабое свечение лица на кубке исчезло, возможно, в результате сумасшедшего падения. Будь что будет, но я крепко держал и кубок, и руку Гафии.

Толчок – и мы опять понеслись куда-то. Опять я ощутил жуткий холод, опять нас пронесло через какой-то немыслимый барьер. Потом появился свет – слабый, мутный, тем не менее с непривычки я заморгал. Свет шел снизу, потом он стал разрастаться, становиться ярче, нас несло к нему под воздействием чьей-то воли. Чьей воли? И зачем?

Затем последовал удар такой силы, что меня оторвало от Гафии и унесло в сторону под другим углом. Я смотрел вниз с высоты птичьего полета и ощущал себя птицей.

Внизу я увидел круглую каменную площадку, отливающую ярким серебром, так как ее освещала луна. В центре ее было белое пятно, такое яркое, что если бы я мог, то прикрыл бы глаза рукой. Но тело опять отказывалось мне подчиняться. На камне кто-то лежал. Женщина. Длинные волосы ее были распущены. На ней не было одежды, и сначала я подумал, что она мертва, потому что она не шевелилась.

По углам площадки стояли четыре колонны, каждую из них венчал лунный знак, такой же как и в Святилище нашей долины. Возле каждой колонны колебались какие-то призрачные фигуры, очень похожие на человеческие. При моем приближении фигуры эти материализовались.

Это были мужчины. Все, как и женщина, обнажены. Каждый сжимал в руках палку. Они беспрерывно переминались с ноги на ногу, будто маршировали или пританцовывали, оставаясь на месте. Я ощутил царившее здесь возбуждение.

Из тени вышла еще одна фигура. Темное тело, как клякса, выделялось на фоне полированного серебра, созданного лунным светом. Кубок в моих руках ожил, потеплел, стал горячим. Он словно злился, наливался гневом.

Я должен был стать инструментом, орудием в руках Тьмы, чтобы подделать заклинание, исказить Свет. И я не в силах был противостоять им.

Эта черная фигура, вихляя и покачиваясь в танце, пошла от одной мужской фигуры к другой, останавливаясь на мгновение перед каждой, высоко вздымала тощие, как у скелета, руки, совершая, по-видимому, какое-то заклинание. При этом каждая фигура у столба становилась все более и более реальной, словно в нее вливались свежие могучие силы. Женщина на алтаре то ли глубоко спала, то ли была зачарована и, по всей видимости, не имела понятия о том, что́ происходит.

Я спустился уже так низко, что мог видеть лица всех находившихся на площадке, кроме темной фигуры, двигавшейся по кругу и раздававшей энергию. Я эту энергию ощущал. Она струилась возле меня быстрым потоком.

Если танцующие мужчины и заметили меня, то виду не подали. Я опустился на землю, ступил на площадку, на серебристые блоки возле алтаря, посмотрел вниз и увидел – Айну!

Это была уже не та девушка, что ехала в повозке Гарна. Она непонятным образом изменилась. Губы ее, темные на фоне бледного лица, были не красными, а черными в лунном свете. Они слегка улыбались. Ей что-то снилось. И во сне она была очень счастлива. Та робкая девушка, которую я знал, никогда не испытывала такого чувства. Она шарахалась от людей, возможно, из страха перед отцом, беспрекословно ему подчиняясь, не смела поднять ни на кого глаз.

Айна – жертвоприношение. Я знал это без подсказки. То, что происходило, совершалось по воле зла – Тьмы, такой же черной, как и место, из которого меня вырвали.

Я стоял с кубком в ладонях, ощущая, как он с каждым мгновением нагревается. В его металлическом сердце, должно быть, полыхало пламя: пальцы мои обжигало. Он защищался от того, что здесь происходило. Серебряное лицо засветилось, из глаз брызнули серебряные пучки света – белые, как луна над головой, но в чем-то другие.

Танцующая фигура, все еще бесформенная в многочисленных черных, как ночь, одеяниях, отошла от последнего мужчины и направилась ко мне, покачиваясь и подпрыгивая. Тень, падавшая от капюшона, мешала мне разглядеть ее лицо. Однако я знал, что ей о моем прибытии известно и что она заодно с той Силой, которая меня сюда направила.

Опять поднялись руки, широкие рукава упали почти до плеч и обнажили кожу да кости – древнюю кожу, древние кости. Скрюченные пальцы тоже говорили о невероятном возрасте. Эти узловатые, искривленные пальцы потянулись через спящую девушку за кубком. Я яростно вцепился в него, понимая, что только в моих руках талисман в безопасности.

Я старался укрепить свою волю, но направить ее не против той Силы, что доставила меня сюда, – я понимал, что против нее у меня нет ни малейшего шанса, – все усилия мои были направлены на то, чтобы кубок оставался по-прежнему у меня.

Когти впились мне в руку, и я резко высвободился. Должно быть, мои враги не ожидали сопротивления и были удивлены. Может, и кубок, который я продолжал держать, влил в меня Силу, о которой я и сам не подозревал.

Черная фигура сделала вторую попытку схватить кубок. Ее капюшон при этом свалился с головы… Это была женщина, вернее, пародия на женщину. Она была очень стара и безобразна. Изборожденное глубокими морщинами лицо отражало ненависть и пороки. Грязные седые волосы пучками торчали на почти лысом черепе. Когда она открыла рот, чтобы плюнуть на меня и послать проклятие, я увидел в ее рту один или два желтых зуба, больше похожих на клыки Груу, чем на человеческие зубы.

Она была злой и очень сильной. Желание добиться своего придало ей больше сил, чем можно было бы подумать, глядя на ее костлявое тело. Когда первая попытка провалилась, она обошла алтарь со спящей Айной и подошла прямо ко мне. В горящих мрачной злобой глазах видны были хитрость и безумие. Она намеревалась разодрать мне лицо своими скрюченными пальцами.

Бороться с Силой, пославшей меня сюда, все равно что пробираться сквозь огромную массу песка. Она сумела запрыгнуть на меня, но кубок я не выронил. Я старался смягчить ее атаку, отодвинуть старуху плечом, загородиться от нее руками.

Она стала выкрикивать незнакомые слова, в углах рта запузырилась пена. К своему изумлению, я увидел эти слова. Они были дымными и красными, вертелись над моей головой и снижались. А вдруг они обожгут меня, как настоящее пламя?

Я вскинул голову и крикнул:

– Ха! Курноус, во имя Рогатого венца!

Она словно наткнулась с размаху на стену: отшатнулась и отступила на один шаг, а затем и на два, стараясь удержаться на ногах. Губы ее шевелились, слюна стекала по подбородку. Задвигала руками, рисуя какие-то знаки. В воздухе поплыли черно-красные знаки Тьмы.

Кубок нагрелся так, что я едва мог его держать, но все же поднес ко рту, словно собирался выпить то, что было в него налито. Глаза Охотника испускали блестящие пучки света, похожие на пики, готовые поразить врага.

Лучи эти дотянулись до старухи, встретили сопротивление и разлетелись по сторонам, осветили алтарный камень и спящую девушку. Лучи перемешались с лунным светом и стали интенсивнее, ярче.

Старая карга с живостью, несвойственной ее возрасту, бросилась назад, спасаясь от потока света, и завопила. Звук ее голоса отозвался в моей голове такой болью, которую, мне казалось, я не выдержу.

Все же я терпел. Давление на меня закончилось, и я мог бы отбросить в сторону кубок с мучившим меня огнем и бежать отсюда, прекратив сопротивление. Но в душе знал, что этого не сделаю. Что за битва шла в эти минуты, я мог лишь догадываться. Но я крепко держал кубок, а свет заливал все вокруг.

Карга отступала все дальше и дальше. Теперь она стояла на самом краю площадки. Похоже, она решила стоять до последнего. Сейчас уродина собирала силы. Хотя меня долго держали в каком-то непонятном плену, военного мастерства я все-таки не утратил. Я уловил короткий миг, когда старуха на меня не смотрела, и бросился к девушке.

Теперь была моя очередь атаковать. Мгновение – и я был между старухой и девушкой. Краем глаза посмотрел на ближайшего из мужчин: не бросятся ли эти четверо на помощь колдунье? Они были совершенно обнажены, и при них, сколько я мог видеть, не было оружия, только палки. Хотя кто знает, у них может быть оружие, о котором у меня нет ни малейшего представления.

Двое, как я заметил, не отреагировали. Они все так же стояли возле колонн, переминаясь с ноги на ногу. Они не смотрели ни на меня, ни на старуху. Они смотрели только на алтарь, хотя не уверен, видели они Айну или нет.

Меня осветил луч света. Я повернул кубок. Не только глаза человека в Рогатом венце испускали свет. Светился весь кубок. Лучи света образовали занавес, отделявший меня от старухи, и пошли гулять по всей площадке. Сначала они добрались до босых ног ближайшего мужчины. Он вдруг очнулся, дернулся и посмотрел на луч, дошедший до его щиколоток.

Красивое лицо его вдруг болезненно исказилось. Должно быть, его прекрасное тело попало в огненную печь, съежилось, уменьшилось в размере. Он закричал в агонии, как бессловесное животное. Палка его, вспыхнувшая от огня, превратилась в серебряное пламя. Он отшвырнул ее.

На этом месте уже не стоял высокий мужчина. Возле подножия колонны скорчилось волосатое искривленное существо с лягушачьим ртом, смесь рептилии и млекопитающего. Он старался вырваться из окружившего его со всех сторон потока света.

Я посмотрел на другого мужчину. С ним тоже поработали. Теперь это была птица. Такую птицу я еще не встречал, хотя у нее и было сходство с черными тварями из долины Гарна. Быть может, это была их гигантская разновидность.

Старуха отошла еще на шаг, отступила от залитой лунным светом площадки. Свет от кубка остановился на краю камня, не дойдя до нее. Она нагнулась, пытаясь перепрыгнуть луч света. Ей хотелось добраться до меня. Хотя я и оглушил ее на какое-то мгновение, она была еще далеко не побеждена. Она собиралась доиграть игру, которую затеяла.

Губы ее двигались, как тогда, когда она обращала ко мне свои огненные проклятия. Только в этот раз слов не было видно. Вместо этого она хлопнула в ладоши, и звук, который раздался, был оглушителен, как удар грома.

Она исчезла!

Я попятился к алтарю. Два существа возле колонн не могли сдвинуться с места, как ни старались. Я обернулся и посмотрел на двух других. В их сторону тоже шло излучение. Но оно их не достигло и не заперло в плен. Хотя они вроде бы и не заметили надвигавшейся опасности, но вдруг оба пропали, как и старуха.

Прислонившись к алтарному камню, я попытался осмотреть прилегающую к площадке территорию. Я был абсолютно уверен, что нахожусь уже не на той земле, на которой была Черная башня. Это была моя земля… хотя… какая ее часть, гадать не стал. Но это, разумеется, было не Лунное святилище на земле Гарна. В то время как Гафия и Груу… где они теперь? Остались ли они возле Черной башни? Если так, то как их вызволить оттуда?

Сзади послышался вздох. Я обернулся. Глаза Айны были открыты, она просыпалась. На губах ее все играла прежняя улыбка, глаза смотрели томно, словно она очнулась от сна, который порядочным девушкам смотреть не рекомендуется.

16

– Айна!

Нужно как можно быстрее убраться отсюда – вот первое, что пришло мне на ум. Кубок остыл, света от него больше не излучалось. Лицо Охотника потускнело.

Девушка на алтарном камне привстала. Движения ее были замедленными, как у человека, не вполне очнувшегося от глубокого сна. Она пока не понимала, где находится.

Руки ее скользнули по телу и в благоговении замерли на животе, как будто внутри было величайшее сокровище. Не поднимая глаз, она тихонько запела. Эта песня перенесла меня через годы и расстояние. Мои первые детские воспоминания: нянька Айны, баюкающая воспитанницу… колыбельная.

– Свершилось… – Она все еще не видела меня. Взор ее был обращен внутрь себя. Иногда она рассеянно смотрела по сторонам, но видела будущее более прекрасное, нежели лунный свет, одевший ее стройное тело. – Свершилось! Бог пришел ко мне, и я исполню его волю. Ребенок превзойдет любого лорда… Он станет самым великим человеком на земле, самым великим… – Она опять запела колыбельную.

Уж не рехнулась ли она? Я осторожно поставил кубок на землю, снял с плеча скатанную в валик и подложенную под лямку ткань. Распустив валик, я укрыл ее плечи. Она неподвижно сидела на алтарном камне и нежно улыбалась. Руки ее защищали новую жизнь, которая, как она полагала, зародилась в ее теле.

– Сын, сын… Со временем он станет во главе Великих Сил, возьмет власть в свои руки и распорядится ею по своему усмотрению. Мне выпала великая честь…

– Айна!

Я произнес ее имя как можно резче, стараясь обратить на себя ее внимание и вернуть к действительности. Она вздрогнула и повернулась ко мне. Глаза расширились, и я понял, что иллюзия, пришедшая к ней во сне, стала разрушаться.

– Элрон! – Ну наконец-то узнала. Руки ее схватились за ткань, и она быстро обернула ее вокруг тела. – Но…

Она смотрела по сторонам, видимо желая узнать, кто еще находится рядом. Потом она увидела монстров (все еще корчившихся, хотя и слабо, под воздействием кубка) и завизжала пронзительно и тонко:

– Элрон! Кто это? – Счастливое выражение ее лица сменилось гримасой страха и отвращения. – Здесь… – Ноздри ее раздулись, голова слегка приподнялась. – Здесь зло! Мне нельзя с ним соприкасаться. Я ношу в себе бога – сына Силы!

Она спустилась с алтаря, дабы отойти подальше от чудовищ, издававших гнусавые крики, выражавшие не мольбу, а скорее бессильный гнев. Я всматривался в темноту за пределами Лунного святилища. Хотя карги не было видно, я вовсе не был уверен, что она так легко смирилась с поражением. Нужно быть начеку.

– Элрон! – Айна, плотно обернувшись тканью, придерживала ее одной рукой, а другой вцепилась в меня. – Уведи меня отсюда!

– Обязательно. Но сначала я должен убедиться, что нам ничто не угрожает.

Держа перед собой кубок, как меч, – в этих местах он, наверное, был лучшей защитой, чем сталь, – я тихо отступал от алтаря, стараясь не терять из виду не только корчившихся монстров, но и двух других стражей, чтобы они не помешали нашему бегству.

Я ощущал легкость и пустоту. Значит ли это, что я завоевал свободу, пусть временную, – свободу от колдовства? На это я мог лишь надеяться.

Айна так же крепко держалась за меня, подгонять ее было не надо. До края площадки дошли без помех. Я сделал шаг назад и осторожно выглянул в окружавшую нас ночь.

Выйдя из Лунного святилища, я минуту-другую моргал, прежде чем разглядел, что находится за его пределами: там, где луна светила не столь ярко. Святилище это превосходило размерами то, что было на земле Гарна, но деревьев рядом не было. Вокруг – мостовая, но не серебристая. От площадки, как колесные спицы, расходились радиусами низкие каменные строения.

Я почти ждал, что сейчас вокруг площадки соберутся зрители, желающие присутствовать на церемонии, которую так неожиданно оборвало мое появление. Но ничто не шевельнулось. Место было совершенно глухое, давно всеми покинутое. Жизнь сохранилась только в Святилище.

Айна вдруг попятилась, стала вырывать руку. Пришла моя очередь ее удерживать.

– Рейдхан! – позвала она. – Рейдхан? Где она? Почему она ушла?

– Замолчи!

Мне не понравилось, как молчаливые здания отозвались эхом на ее крик. Я не слишком был уверен в том, что мы здесь одни.

– Отпусти меня! Рейдхан!

У меня не было другого способа заставить ее замолчать, кроме как засунуть ей в рот конец накидки. Кубок приходилось постоянно держать в руке. Я стал доверять ему больше, чем оружию. Боялся, что, если выпущу Айну, она тут же убежит. А гоняться за ней ночью по этим темным пустым зданиям у меня не было ни малейшего желания.

– Она ушла, – ответил я, как мог. Если так звали каргу, которую мне удалось прогнать с помощью кубка из Святилища, то я сказал чистую правду. – Послушай! – Я слегка встряхнул ее, чтобы привлечь ее внимание. – Ты ведь видела этих чудовищ возле колонн? Так вот, такие, как они, могут быть совсем рядом. Мы должны молчать, чтобы не привлечь их криком.

Последовал раздраженный ответ:

– Я тебя не понимаю. И вообще, что ты тут делаешь? Рейдхан сказала, что бог возьмет меня, что Сила его должна возродиться из моего тела. Для этого меня и призвало Лунное святилище, а не для чего-то другого. И это правда! Бог пришел и взял меня…

Я должен был решать, и быстро.

– Ты спала. Они, должно быть, дали тебе снотворного, и ты спала! Не было никакого бога, да и Лунное святилище ему не принадлежит…

Я мог лишь надеяться, что говорю правду. Что там случилось до того, как меня принесло сюда, я не имел понятия, но верил, что дело не зашло еще так далеко. Какая роль отводилась этим монстрам, временно принявшим человеческий образ? Для какой ужасной цели призвала их Тьма? Что должны были они сделать с девушкой?

– Отпусти меня! – Она как змея извивалась в моих руках. – Ты не знаешь всей правды. Рейдхан сказала мне…

К счастью, она была не такой сильной, как Гафия. Я мог удержать ее даже одной рукой.

– Если Рейдхан – это тот черный мешок с костями, – ответил я, – то она ушла. И надеюсь, далеко! Нам не мешает сделать то же самое…

Она стала отчаянно вырываться. Я вынужден был засунуть кубок за пояс, чтобы освободить руки. Мне удалось развернуть ее (хотя она плевалась и кричала) и повести с собой, уповая лишь на то, что ее крики не привлекут к нам врагов.

Хотя ведущая вверх дорога была вымощена, окаймляли ее одноэтажные маленькие здания с открытыми настежь дверями, окон не было совсем. Мы прошли тринадцать таких домов и оказались на открытом пространстве.

Айна наконец-то замолчала, хотя и плакала, рыдания сотрясали ее тело. Она похудела с тех пор, как я видел ее в последний раз. И ноги волочила уже не потому, что хотела остаться: она ослабела и устала. Потом споткнулась и упала на меня, уткнувшись головой мне в плечо.

Возможно, с ее стороны это была уловка. Непременно нужно уйти из этого зловещего места. Я схватил ее в охапку и пошел вверх по дороге, стараясь идти как можно быстрее. Мы дошли до края долины, где я был вынужден сделать остановку. Выпустив Айну из рук, я прислонил ее к себе и оглянулся на это странное место.

Лунное святилище по-прежнему ярко сияло. Но я уже не видел тех двоих, скорчившихся возле колонн. Движения огней в городе я тоже не приметил. Приземистые темные и тяжелые здания и дорога между ними выглядели по-прежнему заброшенными. Никто и ничто не двигалось.

Громкие всхлипывания Айны сменились вздохами. Она обвисла в моих объятиях, словно силы и воля совершенно ее покинули. Я шел медленно и тащил ее на себе.

Белая лента дороги, петляя, уходила вдаль. Луна освещала нам дорогу. Глаза мои уже отдохнули от яркого света на лунной площадке, приспособились к более мягкому освещению, и я увидел, что нас окружает пышная растительность. Мы проходили мимо перелесков, встретились даже одна-две рощи. Были и кустарники, отбрасывавшие тень. Я смотрел на них со все возраставшим беспокойством. Воображение мое рисовало картины, которые я не хотел бы увидеть наяву. Хотя за дорогой могли наблюдать, я решил, что по ней идти безопаснее, нежели по полям.

– Ты можешь идти? – спросил я свою подопечную.

Ну разве не безумие нести ее и в случае опасности не быть готовым дать отпор противнику? К тому же у меня не было ни малейшего желания находиться так близко к Святилищу.

– Ты не имел никакого права! – Она ударила меня, и при этом покрывало ее наполовину свалилось. Она задохнулась, неуклюже подхватила его и завернулась в ткань. – Вот придет Рейдхан… Она не позволит тебе меня забрать.

– Ты можешь идти? – Я проигнорировал ее предупреждение, потому что такая перспектива меня сильно беспокоила.

– Да, – угрюмо призналась она.

Но если Айна рассчитывала, что я отпущу ее и она улизнет, то сильно ошибалась. Я положил руку ей на плечо и легонько подталкивал вперед.

Какое-то время мы шли молча. Так как мне стало легче, я уже обращал больше внимания на поля, тянувшиеся по обеим сторонам дороги. В случае чего я готов был отразить нападение. Я ничего не заметил, лишь ветер шелестел листвой.

– Зачем ты пришел?

Такой вопрос меня слегка удивил. Я думал о ней как о грузе, который, хочешь не хочешь, приходилось нести, а не как о живом человеке.

Зачем я пришел? В эти края я никогда не стремился. И с непознанным я связался только потому, что должен был отдать долг лорду Гарну и ответить за собственное разгильдяйство. То, что я нашел Айну, не было моей заслугой. Не понимал я и того, зачем Темные Силы, о которых я и знать не знал, отправили меня сюда.

– Я человек без роду и племени, – ответил я. – Лорд наказал меня совершенно справедливо. Если бы я предупредил его, что ты искала Святилище, тебя бы сейчас здесь не было.

Довольно долго она молчала, а когда заговорила, голос ее звучал очень тихо:

– Стало быть, ты как вассал явился сюда, чтобы отмыть свою честь.

Речь ее не была похожа на речь Айны, которую я до сих пор знал. Она была быстрая, резкая, с лукавой насмешкой.

– Я больше не вассал. К тому же, как тебе известно, у безродного чести нет. Я был неосторожен, а этого уже не исправить.

– Ты хочешь вернуть меня домой, к тем, кто, кроме своей работы, ничего не знает, к тем, у кого нет Власти, кто даже не подозревает, какие они все ничтожества!

Голос ее становился все громче, все пронзительнее.

– Я не рабыня, которой можно помыкать, у которой нет ни ума, ни воли. Я… – Она замолчала, и я, захваченный ее протестом, не удержался от вопроса:

– Так кто же ты, госпожа Айна?

Она, к моему удивлению, рассмеялась, и в этом смехе снова прозвучала насмешливая, издевательская нотка.

– Подожди, и ты узнаешь, безродный. Тебе в такие дела вмешиваться не положено. Я… девственница… ношу в себе ребенка! Ребенка, обладающего Властью, и такой Властью, которая сделает его властелином мира. Я избранница! Ты меня отсюда удалить не сможешь. Попробуй, и сам увидишь! Отныне я часть Великих Сил!

Я вспомнил каргу с ее злобными проклятиями, двух чудовищ у колонн Святилища. Сомнений не было: все они связаны – пусть и не напрямую, но общим настроем – с Силой из Черной башни. Мысль о том, что Айна попала в их сети, была для меня невыносима. Ее околдовали, не могла же она в здравом уме выбрать Тьму.

Я замедлил шаги и вынул из-за пояса кубок. Затем повернул его так, чтобы ей было видно лицо человека в Рогатом венце. В лунном свете оно четко проступало, словно холодный металл чувствовал, что я хочу сделать, и помогал мне в этом.

– Ты знаешь его, Айна?

– Да, это Курноус, Охотник. Но какое ты имеешь к нему отношение, Элрон? – (Я почувствовал удивление, сменившее насмешку.) – Он ведь страж, защитник Лунной госпожи. Ведь это она призвала меня, по ее воле я стала тем, что…

То, что она говорила, я понимал лишь частично. Но конечно же, она говорила не о Диане, не о Гунноре, не о Рогатом лорде. Кто-то извратил ритуал, чтобы заманить мою спутницу. Насколько сильно она запуталась в их сетях? Мне необходимо выяснить это в целях безопасности нас обоих.

– Диана призвала тебя?

– Диана? – Она повторила это имя с недоумением, будто слышала его впервые. – Кто это – Диана? Меня призвала Рейдхан, она же Старшая, правительница лунной тени, Мудрая. Это она оживит Великого лорда. Для этого она и призвала меня, чтобы создать тело, в которое он вселится.

– А Гуннора? – продолжил я расспросы. – Она тоже что-то говорила?

– Диана, Гуннора! – В ее голосе опять послышались капризные нотки. – Эти имена мне ни о чем не говорят. Где ты их слышал, безродный? И самое главное, откуда у тебя кубок Охотника?

– Это подарок. Послушай, Айна, тебя используют Темные Силы. Диана, Гуннора – это настоящие Лунные леди. Это их право присвоила Рейдхан. Когда ты увидела чудовищ на площадке, разве ты не поняла, что имеешь дело с Тьмой?

– У тебя мозги набекрень! – Голос ее перешел в визг. – Это ты от Тьмы, а не я! Повторяю, я была призвана, я была избрана. Эту ночь я спала в объятиях Великого лорда. Я его возлюбленная, его избранный сосуд…

Она почти что вырвалась и, развернувшись, расцарапала мне лицо, к чему я был совершенно не готов. В руках у меня удержались лишь складки ее одежды. Я рванулся вперед, ухватил ее за руки и держал так близко к себе, что заметил выражение страха и ненависти на ее лице.

– Спорить с тобой я не собираюсь. – Я знал, что сейчас ее не урезонить. Гафия, Груу… В этот момент я готов был отдать свой меч, лишь бы они были рядом. Мысль о том, что они до сих пор находятся во владениях Тьмы, страшно угнетала меня. – Мы с тобой одни в этом колдовском мире, и нам нужно держаться друг дружки, иначе оба погибнем.

Руки ее, собиравшиеся оттолкнуть меня, безвольно опустились. Она посмотрела справа налево, и я заметил, что на нее упала тень Охотника в Рогатом венце.

– Я была в безопасности, я и сейчас в безопасности. Рейдхан найдет меня!

Прозвучало это, однако, не так уверенно, как ей бы этого хотелось. Она, похоже, больше не намерена была драться со мной, да и мне вовсе не хотелось вступать с ней в борьбу здесь, на дороге, откуда рукой подать до Лунного (или как там его) святилища, которое облюбовали злые Силы. Мы двинулись вперед, рука моя, как и прежде, на ее плече. Больше она со мной не боролась.

Нужно было найти какое-то убежище. Все вокруг выглядело сонным и невинным, но силы мои убывали. Если я найду место для привала, могу ли быть уверенным, что Айна не убежит, пока я сплю? Может, следует пойти на крайние меры и связать ей руки и ноги? Судя по тому, чему я был свидетелем в Святилище, такая мера предосторожности не будет излишней.

Дорога впереди делала крутой поворот. Рядом возвышались холмы, неприятно напомнившие мне о могильных курганах. Такие курганы клан возводит в честь лорда, обеспечившего безопасность людям в годину бедствий. Если это и в самом деле мемориалы, то таких лордов у них действительно было много.

Ветер, постоянно шептавшийся с травой и листьями деревьев, изменил направление. Теперь он задул справа от меня. Я определил это направление как западное. Ветер принес с собой запах, который я воспринимал как освежающий. Такой запах источал кубок – острый, свежий и чистый. Инстинктивно я повернулся в ту сторону, отыскивая возможную связь с лордом в Рогатом венце (я находился под таким впечатлением от всего со мной случившегося, что даже запах служил в какой-то степени проводником).

Слабый след вел от дороги, петляя между курганами, на запад. Не пойти ли нам этим путем? Мы остановились, и я посмотрел на уходящую вдаль дорогу. Курганы бросали на нее темные тени.

Айна опять оказала сопротивление.

– Куда ты идешь? – требовательно спросила она.

Мне казалось, что в ней сейчас два человека. Временами я видел в ней прежнюю дочь Гарна, послушную и робкую, но чаще она была другой: враждебной ко мне, необузданной, жаждущей уйти от меня в какую-то другую жизнь.

Я был прав: запах, за которым я шел, ощущался намного сильнее между неясно выступавшими холмами. На мгновение сняв руку с плеча Айны, я вынул кубок и повернул его так, чтобы человек в Рогатом венце смотрел по направлению тропы.

Я так привык получать ответы на вопросы, ставившие меня в тупик, что ничуть не удивился, когда увидел, что глаза его загорелись. Слабые лучи указали направление – это был обширный мемориал в честь давно исчезнувших лордов, быть может, целых армий, бившихся здесь когда-то и похороненных в земле, которую они защищали.

Я услышал, как вздохнула Айна, которая, однако, не стала возражать против того, что я свернул с гладкой дороги и вывел ее на неровную утоптанную тропу. К таким тропам я, впрочем, был больше приучен.

Над нами мелькнула тень. Я посмотрел на небо. Это был крылатый монстр – уорк. С таким я когда-то боролся и знал, что убить его нельзя. Он пронесся над нами, не обратив внимания на землю. Я не смог его разглядеть во всех подробностях, но зловещая тень его указывала на то, что это не простая птица. Летел он прямо, но над курганом вдруг резко свернул и, быстро хлопая крыльями, полетел в северном направлении. Должно быть, наткнулся на препятствие, невидимое для нас. Увидев это, я приободрился, хотя и не был уверен в том, что не ошибся в своих предположениях. Когда он отлетел подальше, я повел Айну с удвоенной скоростью, хотя она и жаловалась, что камни ранят ей ноги, и повторяла, что нам не стоит торопиться.

Было очевидно, что петлявшую между могильниками тропу проложили уже после возведения курганов. Некоторые курганы были увенчаны большими каменными плитами, из-под которых струилось слабое голубоватое свечение, которое, впрочем, не слишком помогало разглядеть дорогу.

Я надеялся, что вскоре мы найдем убежище. Очень хотелось пить и есть. Я не знал, как чувствует себя Айна, но она стала спотыкаться, и мне пришлось напрягать все силы, чтобы донести ее.

Мы наконец подошли к подножию самого высокого кургана. На нем тоже лежала темная каменная плита. С четырех углов плиты шло голубое сияние, словно там стояли погребальные свечи. Посмотрев наверх, я не обнаружил другого места, где было бы безопаснее.

С этого места можно было хорошо рассмотреть землю. Тот, кто лежал здесь, умер уже давно, но от него все еще веяло надежностью. Он внушал чувство защищенности. В свое время люди смело могли на него положиться.

Айна возражала против моего предложения устроить здесь привал. Она говорила, что беспокойные души мертвых не терпят посягательства на место их последнего упокоения. Но кубок качнулся в моей руке, когда она попыталась вырваться, и два пучка света не только повернулись по направлению к кургану, но и стали ярче. Тогда она смирилась, запахнула свою накидку и, не сказав больше ни слова, стала карабкаться вверх.

Вершина кургана была выровнена в форме квадрата. В середине его лежала каменная плита наподобие низкого алтаря. Когда я подошел, курганные свечи нагнулись, как пламя на ветру, и обратились к кубку.

Айна вскрикнула, упала на колени и спрятала лицо в ладонях, спутанные волосы окутали ее, как вторая накидка. Я стоял и прислушивался. Я услышал звуки в ночи. То был звон меча, ударявшегося о меч, бряцание лезвия, столкнувшегося со щитом, крики, очень отдаленные и слабые, то радостные, то отчаянные. Затем раздался звук горна – горна Охотника, не того рожка, каким наш обычный лорд подает сигнал к бою. Я чувствовал, как меня охватывает волнение. Усталость, голод, жажда – все было позабыто. В одной руке я держал кубок, в другой – меч, сам не зная почему. Ведь я не готовился встретить врага. Нет, врагов здесь давно уже не было, осталось лишь ощущение победы, чистое и постоянное, как огни, горевшие на вершине. Я поскорее отсалютовал мечом в честь лорда-победителя, после чего коснулся губами рукоятки.

Чему или кому я воздал почести, я и сам не знал. Только знал, что это было вполне уместно. Вокруг меня голубоватый свет описывал круги, а кубок ярко сиял.

Затем все кончилось. Возможно, все унес ветер, вместе с запахом вина из кубка Рогатого лорда. Я ощутил чувство потери и жгучее желание разыскать тех, чьи крики я только что слышал, того, кто трубил в горн. Мне казалось, что меня все бросили.

Я медленно зачехлил свой меч. Голубой свет погребальных свечей ослаб, виден был лишь слабый след. Айна подняла голову и уставилась на меня. Глаза ее расширились, на лице был написан страх.

– Кто ты? – спросила она.

Я ответил ей правду:

– Я Элрон, безродный, хотя… – И замолчал.

Горечь изгнанника за время путешествия улетучилась. Я смотрел на того Элрона, и он казался мне очень молодым и пустоголовым. Хотя с тех пор я узнал не намного больше, все же теперь я понимал собственное невежество, а это уже был шаг вперед.

Айна отвела волосы от лица и, когда я уселся рядом, подала мне мою бутылку с водой и немного еды, остававшейся в сумке. Сама она ела жадно, не обращая внимания на то, что еда была затхлой, а вода несвежей. Мы ели, а луна и погребальные свечи дарили нам тусклый свет. Каждый думал о своем. Мои мысли опять обратились к Гафии и Груу.

После еды я опять взял кубок и, установив его на уровень груди, посмотрел внутрь, как в окно или как в зеркало. Я сосредоточился на мыслях о девушке, которая была со мной в Черной башне. Я старался мысленно представить ее, как делал это с водой и огнем в том, другом мире.

Очень трудно было представить ее лицо. Какой-то миг она была здесь, а потом изображение потускнело, и она пропала. Я бросил это занятие. Со мной была Айна. Гафия выбрала свой путь добровольно. Я не имел на нее никаких прав, так же как и она на меня.

«Нет! Это не так! – кричала другая половина моей души. – Ты не успокоишься, пока не узнаешь, что она снова в этом мире. Не успокоишься, да, и в этом вся правда».

17

– Элрон!

Голос Айны звучал как-то странно. Она стояла на коленях и смотрела вниз, на курганы с их едва заметным погребальным светом.

Луна склонилась к горизонту, и свет ее поблек. Айна указывала на запад. Через мгновение и я их увидел. Между курганами мелькали какие-то фигуры. Заметить их можно было, когда они перебежками двигались от одной тени к другой. Я напрягся: их, пожалуй, было не меньше, чем в войске лорда. И они нас явно окружали.

Разглядеть их было почти невозможно. Поэтому я не мог сказать с уверенностью, кто они такие. Это могла быть и стая больших хищных животных, и люди, а может, и другие опасные существа, которых напустила на нас Тьма.

– Вижу, – ответил я шепотом.

Хотя ближайшая тень была далеко от нашего кургана, я не хотел привлекать их внимание. Могло статься, что они обладают куда более острым слухом, чем мы можем представить.

Айна пододвинулась ко мне ближе. Она стояла на коленях возле большого камня. Плечо ее упиралось в мое бедро. В этом тусклом свете она казалась старше. Лицо ее было бледным и усталым. За последние часы она утратила свой невинный девичий облик.

– Ну что, видишь теперь… – Глаза ее злорадно блеснули. – Они пришли за мной. Я… – Руки ее легли на живот, защищая, укрывая то, что, как она заявила, она в себе носила. – Я вынашиваю будущего лорда, и они знают это! Беги, безродный, спасайся, пока не поздно! Даже моя защита не сможет спасти тебя от их мести!

По всему видно, она верила, что настал час триумфа для Сил, с которыми она так безрассудно себя связала. У меня и в мыслях не было бежать. К тому же я не был уверен в том, что в ночи крадутся приспешники Тьмы.

Кубок задвигался в моих руках. Готов поклясться: я держал его крепко и случайно сдвинуться он не мог. Он отклонился назад, и внутренность его была не видна. Кубок опять был повернут лицом вверх. Глаза – смотрели! Они неотрывно смотрели мне в глаза, хотя я считал опасным отвлекаться от тех, кто пробирался сейчас между курганами.

Я сознавал, что за последнее время сильно изменился. Я больше не был зеленым, невежественным юнцом, опозорившим себя и изгнанным из клана. Нет, я уже становился…

Нет! Я пытался отрицать это вслух, хотел укрыться от взгляда этих глаз. Ведь это всего лишь металл. Просто их так искусно сделали, что они казались живыми. Глаза металлические, они не могут читать чужие мысли.

В меня вливалась Сила. Но не только она, а что-то еще – чья-то личность, желающая, оттеснив меня, занять там место. Но я ведь не тот сосуд, в котором она нуждалась. Я выставил барьер. То, что оставалось во мне от Элрона, сопротивлялось, готовое скорее умереть, нежели уступить незнакомцу.

Воля, старавшаяся войти в меня, обнаружила, что не может осуществить этого в полной мере, но сделала все, что могла. Я ощутил, что во мне есть непонятная мне Сила, желающая, чтобы я служил ее целям. А может, наоборот, она хотела служить мне? Этой мысли я не поверил. Скорее всего, это коварная вторая атака, предпринятая захватчиком.

Айна одним быстрым, гибким движением поднялась на ноги и отошла от меня. Прежде чем я успел пошевельнуться, она воздела руки и, повернувшись лицом к крадущимся теням, закричала:

– Эй, рожденные Луной, носители Света, я здесь!

Я засунул за пояс ставший опасным кубок и двинулся за ней. В этот раз я не щадил ее. Я грубо схватил ее чуть ниже горла и подтащил к себе. Она же стала похожа на существо из клана Груу. Она кусалась, рычала, старалась вцепиться в меня ногтями. Это дикое побоище закончилось, однако, моей победой. Накидка ее свалилась во время драки и попала нам под ноги. Я споткнулся о камень и упал назад, увлекая ее за собой. Тело ее было мокрым от пота. Я, однако, не выпускал ее, и она не могла выбраться из моих жестких объятий. Мне казалось, что я удерживаю сумасшедшую, ибо моя пленница была уже не Айна, которую я когда-то знал.

Подул ветер и нагнал тучи, так что свет шел только от погребальных свечей. Айна дважды пыталась звать на помощь, и оба раза я успевал схватить ее за горло.

Я, должно быть, довел ее до почти бесчувственного состояния, потому что под конец она совсем обмякла. Тогда я чуть ослабил хватку, чтобы проверить, не пытается ли она провести меня. Она не двигалась, и я встал на ноги, поднимая ее за собой. От ее разгоряченного тела исходил странный опьяняющий аромат, словно кожа ее была умащена маслом. Она тяжело дышала, ловила ртом воздух.

В этот момент, кроме тяжких вздохов, я услышал кое-что еще. Вдалеке послышалось пение горна. Я слышал его, когда нас с Гафией пытались погубить Темные Силы. Тогда я впервые прибег к помощи кубка. Горн звучал чисто и красиво.

Тучи обрушили на нас холодный дождь. Я резким движением поставил Айну на ноги, наклонился и одной рукой набросил на нее покрывало.

– Прикройся! – хрипло скомандовал я.

Мягкая и ароматная плоть в моих руках пробудила во мне соблазн, который, как оружие, пытались обратить против меня в Черной башне. Стоит мне утолить здесь свой мужской голод, и враги тотчас одержат победу.

Звук горна раздавался все ближе. Я попытался измерить расстояние, отделявшее нас от призрачного войска. Все, что можно было отсюда увидеть, – это голубые огни курганов, да и то не все сейчас горели. Сила, что влилась в меня в те минуты, когда я смотрел на кубок, оставила попытки стать мной, однако несколько меня просветила. Собравшиеся внизу не осмелятся забраться на Хар-Рестс. На счастье или на горе, я сделал выбор, когда кубок оказался в моих руках. У Силы, с которой я безотчетно связал себя, были свои табу. Мы находились на земле, которая сама себя защищала.

Айна опять стала всхлипывать, больше от злости, чем по какой-либо другой причине. Она закуталась в покрывало и, отвернувшись от меня, скорчилась возле камня. Напряженно, с ожиданием она вглядывалась в темноту. Горн прозвучал в третий раз, звук опять шел издалека. Дождь яростно молотил нас.

Дочь Гарна погрузилась в угрюмое молчание. Я не мог разглядеть, что происходит в темноте между курганами, но почувствовал, что угроза уже частично отступила. Возможно, и она это поняла. Несмотря на тучи и дождь, небо становилось светлее. Наступало утро. Свечи становились все бледнее и наконец погасли. Я заметил на камне возле нашего привала глубоко вырезанные надписи – руны. Это были не те руны, которыми пользовались мы. С восточной стороны надгробной плиты – должно быть, чуть выше сердца того, кто был здесь похоронен, – было вырезано очертание кубка. По форме он был похож на подарок Гунноры с одним лишь исключением: на нем не было головы. Однако повыше кубка было сделано еще одно изображение: рога – это была корона какого-то древнего лорда.

– Дартиф Двойной Меч…

Я поднял руку ладонью вверх, словно приветствовал того, за кем отправился в сражение, хотя мы почти не знали друг друга.

– Ты называешь имя. – Закутанная в накидку Айна взглянула на меня мрачно и язвительно.

– Я называю имя. Я приветствую Великого лорда, – ответил я, зная, что и имя, и приветствие пришли от того, кто вошел в меня. – Это был Фарсфел. – Я посмотрел на курганы. – Когда Темные Силы, преследуя Архона, пришли сюда с севера и зазвучал военный горн, здесь произошла последняя битва. Они убивали… они погибали… их мир кончился. Это сражение не принесло победы, лишь воспоминания о лучших временах…

Родившихся у меня слов я сам не понимал, пока не произнес их. Я склонил голову в глубокой печали, какой никогда еще не испытывал. Грусть, подобная той, какую пробуждает в нас искусный бард, когда поет о великих подвигах и великих поражениях, свершавшихся в прошлом, отчего кажется, что в иные времена люди были и сильнее, и лучше тех, кто живет сейчас. Он рассказывает нам о героях, на которых мы должны равняться, ставит перед нами цели, к которым нужно стремиться.

Ибо люди должны иметь таких героев, пусть они и видят возле себя людей несовершенных и жалких. Ведь если они поверят, что на земле когда-то было величие, многим захочется, чтобы все повторилось. Вот почему мы слушаем бардов и некоторые из нас тайно проливают слезы, а некоторые гневаются оттого, что жизнь сейчас не та, что прежде. Но память о прошлом вливает силу в наши руки, держащие мечи, готовит к сражению в случае опасности. Вот в чем заключается талант барда. Он связывает нас с прошлым, дает надежду. Я бардом не был, но, глядя на изображение Рогатого венца, сознавал, что я неизмеримо ниже того, кто лежал тут. Однако я не был совершенно подавлен им, ведь я был другим человеком и носил в себе семена того маленького таланта, который принадлежал только мне.

Утро мрачно нависло над нами тяжелыми облаками, но мы видели Фарсфел. Возле курганов никого не было. То, что пробиралось к нам под покровом ночи, исчезло. Я подал Айне руку и помог ей подняться.

Куда теперь нам надо было идти, я и сам не знал. Горн звучал на западе, и чутье подсказывало мне двигаться в том направлении, хотя следовало бы вернуть Айну на восток, в долины.

– Куда ты идешь? – требовательно спросила она, отказываясь идти.

– На запад…

Она посмотрела за мое плечо, оглядывая землю вокруг Фарсфела. В основном это было открытое пространство, хотя встречались и рощи.

– Ты бросил перед дорогой камешки на счастье? – спросила она.

– Я не слышал, чтобы имя мое выкрикнули в утренней битве, – напомнил я ей о другой народной примете. – Так что не думаю, что умру сегодня. А пока человек жив, все возможно.

– То, что ты удерживаешь меня, ни к чему хорошему не приведет. Меня ведь ждут, меня и моего ребенка. Отпусти меня. Я больше Гарну не дочь. Я стану матерью самому великому человеку на свете.

Я лишь пожал плечами. Было ясно, что колдунья обманула ее, внушив какую-то иллюзию. Может статься, она и в самом деле уже не девственница. Я знал только, что судьбы наши на какое-то время переплелись и я обязан защитить ее от Темных Сил, что непременно и сделаю.

Когда мы спустились с места упокоения Дартифа, я обнаружил глубокие следы вдоль всей тропы, по которой мы поднялись на курган. Это были следы и копыт, и огромных лап, и похожие на человечьи, у которых, однако, имелись длинные когти, некоторые следы оставила обутая нога. Все они были очень глубокими и, казалось, служили предупреждением или угрозой, оскорбительной в своей неприкрытости.

Мы дошли до ручья, где остановились, наполнили бутылку водой и немного поели. Запасы мои подходили к концу. В этот день непременно надо было поохотиться, иначе нас замучит голод.

Фарсфел раскинулся между двумя горными хребтами. Я подумал, что, прежде чем попасть в Черную башню, я переходил через восточный хребет. На запад меня звала лишь интуиция.

Ливень кончился, и теперь лишь слегка моросило. Одежда прилипала к телу, зато не лупило по непокрытой голове. Хотя попадавшиеся нам рощи гостеприимно предлагали укрыться под развесистыми кронами, я предпочитал оставаться на открытом пространстве. Горький опыт приучил меня не доверять таким рощам.

Когда я пристроил к плечу бутылку с водой и поднялся на ноги, Айна не проявила особого желания тронуться в путь. Мокрые волосы длинными плетями спускались по ее плечам и спине. Она была похожа на привидение из старой сказки. Я и был бы рад предложить ей что-нибудь из одежды, но из травы да кустарника платье не сошьешь.

– Какая глупость! – Она с размаху сдвинула крепко сжатые кулаки. – Отпусти меня! Ты ничего этим не добьешься. Я только возненавижу тебя еще сильнее…

– Я тебя больше не держу, – ответил я.

Я так устал с ней бороться, что с радостью повернулся бы и ушел, однако сделать этого не имел права.

– Ты меня держишь морально! – Она возвысила голос.

Она медленно поднялась и пошла, с трудом переставляя ноги. На белом лице ее застыла гримаса человека, которого тащат против воли.

Не успели мы отойти от ручья, как ее согнутые плечи выпрямились, голова приподнялась и обратилась на север. Я буквально почувствовал, как в нее вливается энергия. Сбросив на землю накидку, будто одежда для нее ничего не значит, Айна бросилась бежать, стройные ноги ее мелькали, как у лошади, перешедшей в галоп.

Я остановился лишь для того, чтобы подхватить накидку, и помчался вслед. Не знаю, какова была ее цель, только она придала ей энергию, превышающую мою. К тому же на мне были кольчуга и тяжелый меч. Однако из виду я ее не упускал и потихоньку сокращал расстояние между нами. К счастью, она бежала по открытой местности, а не углублялась в рощи, иначе я наверняка потерял бы ее. Похоже, она совсем обо мне позабыла. Возможно, она попала в очередную ловушку, которая и увлекла ее.

Дорога пошла вверх. Айна бежала легко, перепрыгивая препятствия, добежала до вершины скалы и двинулась дальше. Когда я тоже достиг вершины, то остановился, так как увидел, что́ ожидало нас чуть ниже.

Это была та самая карга в черной одежде, которая произносила заклятия в Лунном святилище. Она была не одна. Слева от нее стояло пернатое чудище, на этот раз женского пола. Она была намного выше ведьмы. Лениво взмахивая крыльями, она стояла, упираясь когтистыми лапами в землю. Справа от ведьмы стояла еще одна фигура. При виде ее я сбавил скорость.

Это был получеловек-полузверь, причем смешано в нем было самое худшее от обоих. Нижняя часть туловища покрыта густой шерстью. Ноги с копытами, как у быка. Огромный детородный орган – тоже как у быка. Похоже, он пользовался им в некоторых случаях как оружием.

В верхней части туловища шерсти было поменьше, на груди, плечах и верхней части рук она была погуще. Сами руки чрезвычайно длинны, огромные ладони болтались где-то внизу. Но больше всего меня удивили его голова и в особенности лицо.

Я заметил сходство, ужасное и страшное сходство с лицом на моем кубке. В то время как лицо на кубке дышало благородством, лицо полузверя выражало подлость. Как будто одно существо разрубили надвое: все хорошее поместили в одну сторону, а все плохое – в другую. Этот человек-животное являлся полной противоположностью Рогатого лорда. Короны на его густой кудрявой шевелюре не было.

Он откинул голову назад и не то заревел, как животное, не то торжествующе захохотал. Колдунья подняла руки и задвигала пальцами, как ткачиха челноком. Крылатая женщина осклабилась, продемонстрировав желтые клыки.

Айна, не заметив никакой угрозы, радостно бежала навстречу к этой троице, но вдруг запнулась о камень, лежавший в траве. Я был далеко и дотянуться до нее не мог. Воспользовавшись случаем, я кинул в ее сторону сырое покрывало, свернутое в клубок.

Покрывало развернулось в воздухе, и я увидел, что задуманное удалось лучше, чем я ожидал. Покрывало шлепнулось ей на голову и обмоталось вокруг. Она сделала лишь один шаг, а затем, ослепленная и испуганная, упала, растянувшись на земле. До ожидавшей ее троицы было еще довольно далеко. Я подбежал к ней, пока она боролось с покрывалом.

Смех получеловека замер. Колдунья завопила, и каждое слово ее будто разрывало небо над нашими головами. Насколько я понял, она призывала какие-то Силы.

Полузверь стоял, ухмыляясь. Огромные кулаки покоились на волосатых бедрах. Весь вид его говорил об уверенности быка, победителя во многих сражениях. В глазах горел красный огонь. Казалось, мир он видит другим способом, а огненные отверстия нужны ему для каких-то иных целей.

Крылатая женщина раскачивалась взад-вперед, приподнимаясь так, что земли касались лишь пальцы ног, крылья ее двигались все с большей амплитудой. Чувствуя, что она готова спланировать прямо на меня, я выхватил меч.

Увидев обнаженный клинок, получеловек расхохотался. Левой рукой я обхватил Айну и держал ее так крепко, как мог. Если она пойдет к ним, если попадет в руки к ведьме, то неминуемо погибнет. Даже если я призову Силу, ей ничто уже не поможет. Все, что есть в ней хорошего, чистого и человечного, погибнет, а тому, что останется, лучше умереть. Смерть для нее сейчас будет лучшим подарком, какой я могу ей дать. Лучше уж полоснуть сейчас мечом ей по горлу…

– Ну давай, дурачок, делай это! – (Я увидел, как полыхнуло пламя в глазницах получеловека.) – Отдай нам ее в крови. Такая она нам еще больше по душе!

Значит, их власть может простираться и за порогом чистой и скоропостижной смерти. Меня это неприятно поразило. Я продолжал смотреть на него против воли. Он был так похож на Рогатого охотника и в то же время темен и порочен. Такая смесь свойственна человеческой натуре – смесь хорошего и плохого. Возможно, то, что было во мне хорошего, было удалено накануне изображением на кубке. Во мне взыграли низкие чувства.

– Ты сейчас правильно мыслишь, дурак. Ты мой, стоит мне только этого пожелать. – Он сделал непристойный жест.

Во мне вспыхнул огонь. На меня нахлынула такая же волна похоти, какую мне довелось испытать в Черной башне. Сдернуть покрывало и взять эту девушку!.. Я так сжал рукоять меча, что руку пронзила сильная боль. Это меня спасло. Мне удалось отвести взгляд от получеловека.

Тут меня что-то потянуло. Карга с помощью колдовства свила сеть и окутала ею нас обоих. В результате, если бы мне повезло, я просто бы погиб, Айну бы ждала худшая участь.

Затем зашевелилась та Сила, которая влилась в меня среди курганов. Я мог либо принять ее, либо отвергнуть. Я должен был сделать выбор и в случае согласия принять ее целиком. Но я человек. И как человек я пошел своим путем. Я не мог позволить никакой Силе – хорошей или плохой – сделать меня ее орудием. Разве я не защищал в себе все то, чем я был?

Время, мне нужно было время! Но времени не оставалось. Я поднял голову и посмотрел в затянутое облаками небо. Казалось, мы стояли в темнице замка. Даже земля вокруг нас стала серой, будто и она отрицала зеленую поросль, означавшую для меня жизнь.

Я облизал губы. Еще одно мгновение… еще миг… Я держался за того Элрона, которого знал, Элрона, которым я был. Затем я воскликнул:

– Эй, Курноус!

Мне почудилось, будто меня схватила и перекрутила могучая рука. Кровь моя потекла в другом направлении. Поменялись местами кости. Меня подхватило и бросало из стороны в сторону, словно я попал в эпицентр чудовищной бури. Все же я не упал. Голову пронзила острая боль. Я почему-то подумал о месте с множеством дверей, долгое время запертых или припертых изнутри или снаружи. Все то, что было спрятано за этими дверями, вдруг освободилось и выскочило наружу.

Чем был я? Не знаю. Я видел и слышал вещи, для которых ни один человек из моего окружения не знал определений. Боль, охватившая меня, пошла на убыль. Сколько времени это продолжалось? Моей измученной душе показалось, что прошли дни, многие дни.

Я обнаружил, что стою на том же месте. Айна, скорчившись рядом, смотрит на меня изумленными глазами. Из ее безвольно открытого рта течет струйка слюны. Троица стоит напротив. Однако крылатая женщина больше не ухмыляется, а получеловек не смеется. Напротив, он оскалил клыки, и огонь полыхает не только из глаз, а из всего его тела. Кажется, вот-вот трава под ним загорится, однако она не загорается.

В это время та, кого Айна называла Рейдхан, стоит с поднятыми руками, но пальцы ее прекратили челночное движение, безвольно опустились, словно вся Сила ушла из них. Что эти трое увидели во мне, не знаю. Только сердце мое согрелось. Я думал, что, защищаясь, я все потеряю. Наоборот, оказалось, все вернулось ко мне. Теперь мне нужно торопиться. Еще будет время разобраться, что я приобрел.

Я еще раз взглянул в нахмуренное небо и позвал:

– Эй, Курноус!

Те таланты, которые влились в меня, отозвались в моем голосе, прокатившемся по земле.

В ответ мне раздалась песня горна. В этой песне звучала радость победы, словно враг был не только обнаружен, но и приперт к стене. Я чувствовал себя мечом охотника.

Затем…

Он пришел из ниоткуда. Нет, не из ниоткуда, а из другого измерения, в котором со временем окажусь и я. Он был высок, как Гарн, но кольчуга его была соткана из движущегося света, который окрашивал его тело в зеленый, коричневый, голубой цвета. Я оказался прав: хотя голова на кубке была лишь слабым изображением того, чем был лорд в Рогатом венце, все же черты его не слишком отличались от черт получеловека. Это были Свет и Тьма. И я вдруг вспомнил то, что однажды сказала Гафия:

«Как наверху, так и внизу. Каждая Сила должна иметь светлую и темную сторону. Они сбалансированы. Когда же баланс нарушается и одна сторона становится сильнее, тогда судьба берет все в свои руки. Колебание Сил может стоить крови, но со временем баланс опять установится».

Троица не уступала. Напротив, они начали увеличиваться в размерах, уплотняться, желая даже сейчас, перед Рогатым охотником, обрести утерянное равновесие.

Воздух снова заколебался.

Третье пришествие. Еще одно крылатое существо. От ее блеска слепли глаза. Я не мог смотреть на нее прямо. Ветер вздымал ее крылья. От нее исходил чистый запах маленьких весенних цветов наряду с запахом пожелтевшей листвы.

Один взгляд на нее вызвал во мне непреодолимое желание. Она встала перед каргой в своем янтарно-золотом наряде, как гордая повелительница. И все же в сморщенной, иссохшей Рейдхан я заметил остатки той же соблазнительности, которой когда-то обладала и моя Янтарная госпожа.

– Как наверху, так и внизу, – повторил я тихо.

Возле меня послышалось движение. Айна поднялась, она вытянула вперед руку, словно искала опору. Я взял ее руку в свои. Она была холодной. И дрожала, как у человека, внезапно застигнутого выпавшим снегом.

18

Они стояли друг против друга – Свет и Тьма. Хотя мы с Айной были лишь сторонними наблюдателями, я по наитию понял, что это далеко не первое их единоборство. С незапамятных времен на этой земле удерживалось неустойчивое равновесие, при котором судьба благоволила то Свету, то Тьме. Я знал, что мои соплеменники, придя сюда, снова могут нарушить это равновесие, и начнется война, о какой они и не помышляли.

Гуннора… Я всегда буду предан ей: ведь душа моя пробудилась к жизни частично благодаря ей. Частично… Другая часть моей души отдана была Курноусу, лорду с Рогатым венцом. Я поклялся служить ему по собственной воле и об этом выборе не пожалел. В нем слились качества, которыми я восхищался в открывшем Ворота барде Аусе и Братьях по Мечу. В этот момент я задумался: действительно ли путешествие на север было нашим выбором, или же нас призвали в этот мир с тем, чтобы равновесие бессмертных весов было восстановлено.

В чем проявлялись таланты конфликтующих сторон? Действительно ли они нуждались в других людях, не имевших с ними общих корней, не обладавших знаниями? Выбрали ли они специально время и место для восстановления равновесия? Земля эта была заброшена. Людей Древней расы осталось слишком мало. И что же, теперь они боролись друг с другом за обладание нами, пришедшими сюда людьми?

Пока мысли эти бродили в моей голове, противники заговорили. Я обхватил рукой Айну: она почти упала на меня. Ослабевшие ноги ее не держали. Должно быть, обитавшие здесь Темные Силы высосали из нее жизненные соки. Костлявые руки Рейдхан висели вдоль туловища, спрятавшись в черных рукавах одеяния. Крылатая женщина гримасничала и плевалась. Слюна ее отлетала к ногам сияющей фигуры, стоявшей напротив нее. Сияние это ослепляло простого смертного.

– И опять настал час…

Услышал я эти слова или воспринял их на уровне мышления? Курноус сделал шаг вперед и обратился к получеловеку:

– Ты меня вызвал, Кунтиф, и я здесь. Ворота твои откроются не скоро!

Противник его прорычал в ответ:

– Но ты, носитель рогов, не слишком ли много их открыл? Теперь ты и других втягиваешь в свою игру. А ведь это запрещено! – Он указал на меня. – Оттого что кровь стала жидкой, герои поумирали, ты призываешь всякую мелочь и стараешься создать новых вассалов. А это – нарушение клятвы…

– Нарушение клятвы? Уж не хочешь ли ты сам его использовать? А может, твоя напарница? Кто с помощью кубка пытался его совратить? Мы в Арвоне не допустим рождения ребенка-дьявола!

Тут вмешалась Гуннора, обратившаяся потом к ведьме:

– А твоя, Рейдхан, ловушка захлопнулась. Жертва выскочила из сети, которую ты для нее сплела. Она до сих пор девственница, несмотря на все твои заклинания. И сосудом для зла она никогда не станет.

Сияющая женщина-птица издавала веселые трели, от которых сделалось радостно на сердце. Та же, что была на нее пародией, сгорбила плечи и заскребла концами крыльев в высокой траве.

– Да, Ворота открылись, – спокойно промолвил лорд с Рогатым венцом. – Когда настает время для перегруппировки сил, мы призываем всех, кто этого пожелает. Они могут стать новым началом. Мы долго были одни на заброшенной земле. Не всей землей можно воспользоваться, но всегда есть плодородная почва, ждущая доброго семени. Им нужно предоставить выбор, и этот выбор должен быть добровольным. Это право всех живущих на земле.

– Эта девушка выбрала! – Рейдхан указала костлявым пальцем на Айну.

Я прижал дочь Гарна к себе покрепче. Она не пойдет к этой страшной троице!

– Этот выбор был несвободный, неосознанный, – возразила Гуннора. – Ты думаешь, мне неизвестно, как ты заманила ее в ловушку? Сама по себе искра в ней не загорится. Без чужого вмешательства она выбор не сделает. Посмотри. Разве это не так? – Она слегка повернулась к нам обоим и протянула руку.

Во мне вспыхнуло тотчас такое сильное желание, что я даже покачнулся. Айна же вскрикнула, как от сильного удара, обмякла и уткнулась лицом в мое плечо. Она, должно быть, отворачивалась от зрелища, на которое не в силах была смотреть.

– Ты собиралась использовать ее без ее на то согласия! – В глазах Гунноры заметна была жалость. – Ты собиралась совершить тайное спаривание с твоими злыми Силами!

Она опять посмотрела на каргу:

– Нас трое, и этого не изменить. Но мы – ты, я и Диана – связаны клятвой: хранить веру, иначе наступит расплата.

– Однажды, – снова заговорил Курноус, – произошла битва между Светом и Тьмой, и мы потерпели поражение, несмотря на великие подвиги. По всей земле прокатились мор и разрушения. Мы почти погибли. Но свобода выбора должна оставаться.

– Я занимаю свое место, у меня власть, ты не можешь отрицать меня! – прорычал получеловек.

– Да я и не отрицаю! Свобода выбора. Те, кого ты привлечешь в честной борьбе, будут твоими вассалами. Только те из них, кто откликнется на твой зов. Эти двое уже сделали выбор…

– Она еще не сделала! Ты сама это сказала! – завопила Рейдхан, обращаясь к Гунноре.

– По-своему она сделала. Она не из тех, к кому мы всегда можем обращаться. Такие, как она, не открывают для нас свой разум. Колдовство запрещено. Те же, кто приходит к нам, хотят этого больше самой жизни. Позови ее к себе без всяких твоих заклинаний! – приказала Гуннора.

В глазах ведьмы запылало бешенство. Руки ее вздернулись, рукава упали, но ритуальных жестов не последовало. Видимо, ей пришлось признать справедливость слов Янтарной госпожи.

– Видишь? – Голос Гунноры странно зазвенел. В нем я почувствовал оттенок жалости. Неужели она сочувствовала этой кривой, испитой старухе? – Что сделано, того не переделать. Ну!

Во всем облике ее была Сила, теплый золотой свет окружал ее фигуру. Частица этого света выскочила, как точно направленная стрела. Карга, споткнувшись, сделала шаг назад. Рот на ее злобном лице скривился, словно она хотела в ответ плюнуть ядом. Затем плечи ее опустились. На глазах она постарела еще на много лет, хотя за минуту до того мне трудно было это представить. Руки ее дернулись. Я видел, как она тщетно старается побороть другую Силу.

Она произнесла четыре слова. Они прокатились, как раскаты грома. Земля и небо содрогнулись, будто два мира столкнулись друг с другом. Затем мы снова оказались в едином времени и месте.

В руках у меня никого не было! Айна исчезла. Я закричал, и Гуннора тотчас взглянула на меня:

– Не бойся за нее, она вернулась домой и забудет обо всем, что с ней случилось. И ребенка-дьявола она не родит, а все потому, что ты выстоял. Радуйся!

– Ты не победил! – зарычал получеловек. В голосе его послышалось обещание крови и ужасной смерти. – Это еще не конец…

Курноус покачал своей коронованной головой:

– Никто из нас не победит. Ты будешь вечно стараться навязать свою волю, но тебе все время будет кто-то противостоять, и равновесие сохранится.

– Не навсегда!

Получеловек взмахнул рукой в яростном жесте отречения… Он исчез!

Колдунья, ядовито усмехнувшись, продемонстрировала несколько желтых зубов.

– Не навсегда! – повторила она, в свою очередь.

Черные рукава обмотались вокруг ее тела, как от сильного порыва ветра, хотя я этого ветра не ощущал, да и трава у ее ног не шелохнулась. Обернувшись в черноту, она взметнулась, как сухой лист, и унеслась в ничто.

За ней и крылатая женщина, издав хриплый крик, оторвалась от земли и взмыла высоко в воздух. Затем она стремительно промчалась по небу, за ней полетела и сияющая женщина-птица.

Двое других внимательно посмотрели на меня. Так как во мне оставалось еще немало от прежнего юного, зеленого Элрона, то я спросил:

– Значит, Тьма будет продолжать свое черное дело? Как же в таком случае сложится судьба людей?

– Света на земле без Тьмы не бывает. Ведь если не будет темноты, как же можно будет тогда судить о свете? Кто тогда его пожелает? – ответил Курноус вопросом на вопрос. – Как мы уже говорили, земля эта почти пустая. На этой земле среди тех, кто пришел вместе с тобой, родятся люди, открытые для нас, Света и Тьмы. Выбор будет за ними. Другие же будут пребывать в незнании. Это будет другой вид людей – не искатели…

Я вспомнил о Силе, обитавшей в Черной башне, и подумал, что добро легко обратится в свою противоположность, если его обманут и введут в соблазн, без вмешательства тех, кто сможет помочь.

– Не без вмешательства…

Я уже понял, что нам не требуется слов. Это тот лорд, которого я выбрал, и с этого часа и до конца я буду ему верен. Все же могут настать минуты беспокойства, когда мне покажется, что добро могло бы вмешаться, но почему-то не сделало этого.

– Сила… она должна быть уравновешена, – продолжил Курноус. – Разве тебе не понятно, что, кто бы ни забрал слишком много власти – будь то Свет или Тьма, – тот перевешивает чашу весов, а от этого на земле возникает хаос? Этот урок мы усвоили давно, хотя смириться с ним было трудно. Земля эта когда-то была великой и могучей, но потом равновесие было нарушено. Пройдет очень много времени, пока все здесь будет восстановлено. Тем, кто будет занят этим строительством, много раз покажется, что труд этот им не по силам. Но они будут стараться, ибо в твоих людях заложено доброе зерно. Они достигнут цели, невзирая на все сомнения.

В какой-то степени я сознавал справедливость его рассуждений. Но нетерпение тем не менее оставалось.

– Госпожа Айна в самом деле в безопасности?

– Она проснется в том самом месте, из которого ее забрали, – сказала Гуннора.

Она в чем-то изменилась. То необычайное впечатление, которое она производила на меня, потускнело. Я смотрел на нее и чувствовал себя при этом довольным и счастливым, но безумное влечение больше не мучило меня. Я заметил, что она улыбнулась.

– Не сейчас… Ты еще ощутишь голод, но в нужное время и с той, кто разделит его.

– А что же Гафия и Груу?

Лицо Курноуса было серьезно. Он смотрел на меня, как бы прикидывая, можно ли его вассала отпускать на битву, можно ли на него положиться, готов ли он к бою.

– Кубок – твой. Все остальное зависит только от тебя. Свободный выбор для вас обоих. Что ты выберешь – испытание с неизвестным для тебя результатом? Или ты решишь не делать ничего, а там – будь что будет?

Я не понял, что он имеет в виду. Но я высказал самое сильное свое желание:

– Гафия, Груу… Они могут нуждаться во мне. Я пойду к ним.

– Очень хорошо, ты сделал выбор. Иди же, и пусть сердце подскажет тебе, что делать!

Меня не унес прочь вихрь, и крыльев за спиной тоже не выросло. Вместо этого наступила полная темнота, и мне почудилось, будто я снова в Черной башне. Затем пришел свет – лунный свет.

Передо мной предстало Лунное святилище. Не то, что в долине, и не то, где Рейдхан совершала колдовские заклинания. На меня лился чистый яркий свет. Должно быть, это была другая чаша бессмертных весов, в противоположность той, где Айну ожидала духовная смерть.

Та, что я искал, стояла перед алтарным камнем. Тело ее отливало серебром, потому что она сбросила одежду и, купаясь в лунном свете, вбирала в себя живую энергию. В воздухе над алтарем возвышался столб яркого света, скрывавшего фигуру, которую едва можно было разглядеть.

Воздев руки и закрыв глаза, Гафия молилась перед алтарем. В лице ее было благоговение. Пальцы мои схватились за пряжки и застежки. Сначала я снял с себя все военные атрибуты, а затем и все остальное. Меня одевал лишь лунный свет, в руках был кубок. В мозгу мелькнуло воспоминание, и я взял с собой лист лесной волшебницы.

Подойдя к Святилищу, я почувствовал, что яркий свет передо мной сгустился. Я ощутил протест, сопротивление, как физическое, так и духовное. Из светлого облака между двумя колоннами вышла серебристая фигура Груу. Губы его сморщились в беззвучном предупреждении.

Глаза его, блеск которых не уступал драгоценным камням, обратились на кубок, а потом заглянули в мои. Я обнаружил, что во мне пробудилась способность к передаче мыслей. Я разговаривал с ним, убеждая кота, который был больше чем кот, – в том, что отныне и навсегда он займет подобающее место в моей жизни.

«Это мое право и ее выбор».

Груу посторонился, и я вошел в Лунное святилище.

Какая энергия! Она ударяла по мне. Я чувствовал ее холодное прикосновение к коже. Тело покалывало, как иголками. Мне хотелось броситься вперед, но я шел медленно, шаг за шагом. Кубок я держал рядом с сердцем, в другой руке зажал теплый лист.

Гафия медленно повернулась, словно ей был подан предупреждающий знак, нарушивший безмятежное волшебство царившей здесь атмосферы. Глаза ее расширились. Жестом она отстранила меня.

Но я знал, что надо делать. Ведь я уже сделал выбор. Теперь очередь была за ней. Я положил лист в кубок. Он лежал там всего лишь несколько мгновений, а потом растаял. В кубке что-то закружилось, поднялось и наполнило чашу до краев. Щедрая природа отпраздновала и благословила этот час.

Как рыцарь во время торжественной церемонии перед прекрасной дамой, так я опустился перед Гафией на одно колено. Мне показалось, что на мою голову что-то легонько надавило. Вероятно, Свет, хотя я готов был принять венец, который я, правда, не заказывал.

Гафия указала на меня пальцем:

– Уйди!

Она произнесла это властно, но в то же время заметен был оттенок страха. Давление на меня усилилось. Если она не уступит, меня изгонят отсюда и мы оба утратим цельность.

– Диана!

Когда я не подчинился, Гафия опять повернулась к алтарю, к светлой колонне, висящей над ним.

Я видел, но неясно… Не думаю, чтобы какой-то мужчина увидел ее, но в светлом столбе угадывалась тень стройной девушки. Смутно различимое лицо имело неуловимое сходство с лицом Гафии – скрытное, гордое, преданное данным ею клятвам, отрицающее полноту жизни.

– Диана! – снова воскликнула Гафия.

Лицо стало холоднее, с оттенком враждебности. Приобретенные знания подсказали мне, что Диана способна убить мужчину, соблазнившего девушку или тем более совершившего над ней насилие.

Я позвал на помощь, но мне не ответили. В этой борьбе я должен победить сам.

– Диана! – В голосе Гафии послышался вопрос.

Из кубка спиралью поднялось облачко цвета золотого платья Гунноры. Потом оно стало янтарным, и пьянящий аромат заполнил пространство между нами.

– Диана…

Гафия уже не звала, она бормотала. Слегка отвернувшись от серебристой фигуры, она взглянула на меня. Я заговорил, и это были слова ритуала, такого древнего, что люди из нашего клана, пожалуй, его и не вспомнят.

– Поле ждет зерна, Сила женщины открывает поле для зерна. Вот пришел тот, кому дано право пробуждать, за пробуждением последует жатва – пища для тела, ума и духа.

Гафия нерешительно шагнула ко мне – один шаг, другой… Лицо ее выражало борьбу. Я ждал, сжимая в руке кубок. Выбор… выбор был за ней. Я не буду настаивать. Она сама должна прийти ко мне, по своей воле.

Долгое мгновение она стояла так близко, что я мог протянуть руку и дотронуться до ее мягкой плоти. Только этого делать было нельзя. Да, энергия переходила от мужчины к девушке, от только что состоявшейся женщины – назад, к мужчине. Когда это произойдет, целое будет больше, чем составляющие его части. Все же выбор должна была сделать Гафия.

– Диана…

Чуть слышный шепот. Вокруг нас пульсировал серебристый свет – то горячий, то холодный, как та борьба, что шла в душе Гафии.

Она заглянула в мои глаза. Ничего не произошло. Не знаю, что она хотела увидеть или могла ли она и в самом деле найти то, что искала. Руки ее, висевшие вдоль туловища, медленно поднялись, и… Отшвырнет ли она кубок? Или сделает другой выбор?

Пальцы ее над моими обхватили чашу. Затем она вынула ее из моих рук. Когда она взяла ее, я склонился еще ниже и коснулся ее белых ступней. Старинные слова сами слетели с языка:

– Те, кто ищет, найдут, и богатым будет это сокровище. В девушке скрывается королева, и во имя Госпожи я приветствую ее, и я приветствую тебя.

Я поднял руки и положил их на ее стройные бедра.

– Девушка ждет жатвы. Во имя Госпожи я приветствую тебя.

Поднявшись на ноги, я прикоснулся к ее маленькой твердой груди.

– В девушке скрывается другой, кто приходит, когда настанет время. Во имя Госпожи я приветствую тебя.

Гафия держала кубок между нашими губами. В глазах ее было удивленное ожидание.

Я отпил из кубка, а потом выпила она. Чаша была пуста, и она отбросила ее в сторону. Кубок не упал на площадку, он пронесся по воздуху и встал на алтарь. Серебряный столб, сгущаясь, менял цвет и стал ярко-золотым. Я обнял Гафию, и наш поцелуй – как и обещала Гуннора – решил мою судьбу и сломал последний барьер.

Золотой свет, тепло… Мы забыли обо всем. Остались жрица и Госпожа, мужчина и лорд в Рогатом венце. От их союза придет сила и много свершений. Я держал в своих объятиях ту, которая никогда уже не пойдет вслед за Дианой, и ощутил тяжесть на своей голове – корону. Я был вассалом – теперь, с этой минуты, я стал лордом.

Без роду, без племени… и коронован!

Примечания

1

Перевод Е. Клиповой.

2

Перевод Ю. Соколова.

3

Перевод Н. Омельянович.

Content

Андрэ Нортон
Колдовской мир. Год Единорога

Год Единорога Роман

1 Ветер перемен

2 Невесты: двенадцать и одна

3 Глотка ястреба

4 Дары Единорога

5 Испытание магией

6 Испытание мечом

7 Ночные кошмары и дневные сны

8 Могущество Стаи

9 Гончие смерти

10 Никакой тени!

11 Ужас, бегущий по скалам

12 Страна призраков

13 Зверь становится человеком

14 Дорога теней

15 Херрел бросает вызов

16 Мир кошмаров и пепла

17 Кто ты, Гиллан?

18 Последние Ворота

Сказания Колдовского Мира

Драконья чаша Повесть

1 Незнакомцы издалека

2 Тайна чаши

3 Потускневшее серебро

4 Ложбина Фроме

5 Проклятие Дома Ингаретов

6 Каменное поле

7 Светлое серебро

Кузнец видений Повесть

Янтарь из Куэйта Повесть

1

2

3

4

5

6

Рогатый венец Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания